(перевод Harley Quin)
Несколько лет назад я отправился в книжный тур, который привёл меня в Брин-Мор на Главной линии, за пределами Филадельфии. Я приехал рано, и до моего выступления оставалось свободное время, поэтому я направил арендованную машину на запад, в небольшой городок Девон. По крайней мере, в середине 1960-х, когда я жил там мальчишкой с семьёй, это был небольшой городок.
Держась ближе к железнодорожной линии, я без труда нашёл Хайленд-авеню. Здесь, в доме, жила моя семья — в районе среднего класса, недалеко от путей. Наш дом был двухэтажным белым колониальным особняком, который мой отец, строитель, спроектировал и построил сам.
Я остановил машину перед домом номер 321 по Хайленд, но не вышел. Я просто сидел за рулём и некоторое время смотрел на дом. Кое-что изменилось, но многое осталось прежним. Мой взгляд привлекло верхнее окно, за которым находилась спальня, которую я делил с одним из братьев.
Именно в этой комнате по ночам я лежал на верхней койке и смотрел в окно. Я видел огни сквозь деревья через дорогу и слышал грохот товарных поездов, которые время от времени с пыхтением проезжали мимо. Я также мог опустить взгляд вниз, на передний двор, и сквозь ночные тени различить вход в тоннель, что находился внизу. Тоннель, который часто вторгался в мои сны в детстве. Тоннель, в котором, как я считаю, родился Гарри Босх.
Дом стоял на участке с уклоном, а это значило, что, когда я навещал друзей, живших позади нас, мне нужно было выйти через заднюю дверь и подняться по крутому склону, чтобы попасть к ним во двор. Если же я выходил через парадную дверь на улицу, газон спускался в овраг, который вёл к выложенному кирпичом дренажному тоннелю, проходившему под Хайленд-авеню и уходившему в лес напротив. Тоннель был старым, полным грязи, упавших кирпичей и строительного мусора. Сквозь свод пробились корявые корни и свешивались вниз, словно руки, готовые схватить тебя. Паутина серебристыми узорами цеплялась за эти корни, ловя скудный свет, просачивавшийся сверху. Тоннель пах сыростью, как затопленный подвал.
В нашем районе существовал неписаный обряд посвящения: каждый мальчишка должен был пройти через этот тоннель. Один, ни за кого не держась, не поворачивая назад и не струсив. Те, кто не был на это способен, подвергались изгнанию из компании и неизбежным словесным оскорблениям. Тоннель был горнилом, которое отделяло мальчиков от мужчин. И никому не хотелось быть трусом.
Ты знал, кто прошёл через тоннель, а кто нет. Никакого списка в районе не велось, в котором отмечали бы имена. Об этом даже не говорили. Это была просто одна из тех вещей, которые ты знал, будучи мальчишкой в том районе. Ты знал, кто носит невидимый знак храбрости, который вскоре откроет дверь во взрослую жизнь, а кто струсил.
Все детские воспоминания в какой-то мере преувеличены. Говорили, что если ты был там внизу, когда сверху проезжал мусоровоз, то корни колыхались, а тоннель сотрясался, словно при землетрясении. Также говорили, что если крикнуть из середины тоннеля, то твой голос идеально отражается эхом в обе стороны. Я не могу точно сказать о размерах тоннеля. Но, честно говоря, я предполагаю, что тоннель был не более полутора метров в высоту и около двенадцати метров от входа до выхода. Но для десятилетнего ребёнка это не имело значения. Какими бы ни были размеры, они были размерами страха.
Когда время моего прохождения приближалось, я много думал о тоннеле. Было лето, и я знал, что до конца сезона, до начала школы, я должен доказать себя. Я должен пройти через этот тоннель. По ночам, на верхней койке, я видел его там, внизу, ожидающим меня.
Тем летом начались сны. Точнее, кошмары. Тревожные и мрачные, где я всегда был один. Сцена всегда была одна и та же: я вхожу в тоннель, готовый к испытанию, но через несколько шагов кирпичные стены внезапно начинают сжиматься. Затем, прямо передо мной, из грязи вырывается наружу гигантский язык и яростно хлещет меня.
И тогда я просыпался, осознавая, что шагнул прямо в пасть огромного поджидающего зверя.
Мне не нужно было идти к психоаналитику тогда или сейчас, чтобы понять, почему возник этот сон и что он означал. Тем летом он часто нарушал мой сон, а затем исчез, как только я совершил свой поход через тоннель. Как ни странно, я не помню самого прохождения. Я не могу подтвердить наличие паутины. Но я точно знаю, что я прошёл и, пройдя, стал одним из тех, кто дразнил тех, кто ещё не выдержал испытания.
Несколько лет спустя моя семья переехала с Хайленд-авеню в пригороде Филадельфии на 26-ю авеню в Форт-Лодердейл, штат Флорида, поскольку мой отец гонялся за серией предложений о работе на солнце. Фоном той жизни была война во Вьетнаме. Я учился в старшей школе и был неважным учеником, поэтому я следил за Вьетнамом, потому что думал, что это может стать моей судьбой. Помню, как директор по громкоговорителю в классе призвал к минуте молчания и молитвы в память о бывшем ученике, убитом там. Уильям Феннел. Я его не знал, но много лет спустя я нашёл его имя на стене мемориала в Вашингтоне, округ Колумбия. Я запомнил это имя.
Одним летом я помню, как мой отец рассказывал о человеке, с которым он работал в агентстве недвижимости. Он сказал, что этот человек носит бороду, чтобы скрыть шрамы на лице от ран, полученных, когда он был солдатом во Вьетнаме. Он рассказал моему отцу, что был тем, кого называли «тоннельной крысой». Его работой было спускаться в подземные лабиринты, где прятался и ждал враг.
Этот человек отказался рассказывать моему отцу все подробности, но моё подростковое воображение дорисовало историю, и, возможно, оно было более сильным, чем правда. Мне казалось, что нет более страшного или опасного боевого задания, чем быть «тоннельной крысой». И тем летом, спустя столько лет, сон вернулся ко мне. Я снова видел во сне, что нахожусь в пасти подземного монстра.
Вскоре после школы я понял, что хочу стать писателем. Я любил читать детективы, и именно их я хотел писать. Я поступил на факультет журналистики в колледже и надеялся, что работа в газете научит меня мастерству письма, а также откроет мне доступ в мир, о котором я хотел писать: в полицейский департамент. Несколько лет после колледжа я жил и работал во Флориде и пытался параллельно написать пару детективных романов. Они не получились. Это были истории о людях, которые специализировались на поиске беглецов, но которые сами бежали от чего-то в своей жизни. Разумеется, я узнавал больше о писательстве и структуре детективного романа, переходя от черновика к черновику, но рукописи так и не выбрались из нижнего ящика моего стола. Я остаюсь единственным, кто их когда-либо читал.
В тридцать лет я знал, что во мне есть силы предпринять ещё одну попытку написать роман. Но я поставил себе ультиматум: если не получится и его не опубликуют, я откажусь от своих амбиций и полностью посвящу себя карьере журналиста. Готовясь к последнему рывку к своей цели, я решил встряхнуть свою жизнь. Я разослал резюме в Калифорнию, за 3000 миль, в страну моих литературных кумиров — Рэймонда Чандлера, Росса Макдональда и Джозефа Уомбо. Я был убеждён, что должен начать этот роман и провести эту часть своего пути именно в Лос-Анджелесе.
В день собеседования на должность полицейского репортёра в Los Angeles Times редактор протянул мне раздел «Метро» и указал на статью, напечатанную вверху страницы. Он дал мне 15 минут, чтобы прочитать её и рассказать, как бы я продолжил разрабатывать эту тему. Это был тест. Он хотел проверить, насколько хорошо и быстро я умею мыслить.
Статья была о дерзком ограблении банка. Грабители ловко использовали лабиринтную систему городских ливневых тоннелей, чтобы передвигаться под центром города и подобраться к зданию банка. Затем они просверлили стену городского тоннеля и прорыли свой собственный ход к месту прямо под банковским сейфом. Они поднялись, проникли внутрь и провели ночь в хранилище, вскрывая ячейки и упаковывая содержимое. Затем они скрылись.
Что бы я ни сказал редактору, это, видимо, произвело на него впечатление. Я получил работу и приехал в Лос-Анджелес. Вскоре после того, как я начал работать в полицейской хронике, мне разрешили присутствовать на брифинге детективной группы по этому нераскрытому делу о тоннеле. Следователи показали фотографии, на которых был запечатлён маршрут грабителей по тоннелям. Это был тёмный и таинственный мир, жутко напоминавший тот загадочный тоннель, который мне снился в детстве.
Мой план заключался в том, чтобы потратить год или два на знакомство с Лос-Анджелесом, прежде чем решиться писать об этом огромном, расползающемся во все стороны и интригующем месте, по которому ступали и которое так хорошо знали мои герои. Но в ту ночь, после брифинга в полиции, я зашёл в запасную спальню квартиры, которую делил с женой у шоссе 101, и начал писать. Меня осенило: я напишу о детективе, которому постоянно снится тоннель, у которого есть опыт работы в таких тоннелях и чьё прошлое влияет на его настоящее. Теперь нити моей жизни начали сплетаться воедино, и я почувствовал, что наконец-то нашёл истинную основу для персонажа и истории, которые смогут пройти весь путь, быть опубликованными и жить в воображении читателей.
Я назвал его Пирс. Я где-то читал, что Рэймонд Чандлер описывал вымышленного детектива как человека, который должен быть готов и способен пронзить (pierce) все завесы и слои общества. Мой детектив должен был стать таким человеком, поэтому я назвал его Пирс.
Я писал, оставив окно открытым, и хотел включить музыку, которая заглушала бы шум близлежащей автострады. Я вырос на рок-н-ролле, но как писатель я обнаружил, что музыка со словами может по-своему мешать творческому процессу. Я собирался писать о детективе, который одинок в этом мире, поэтому я тяготел к музыке, вызывающей во мне чувство одиночества. Джаз. Точнее, звук джазового саксофона. Я начал с основ — Джон Колтрейн, Сонни Роллинз, Уэйн Шортер — а затем расширил свой кругозор. Попутно я прочитал в журнале Time статью о музыканте Фрэнке Моргане, протеже Чарли Паркера, который смог преодолеть героиновую зависимость и тюремное заключение, чтобы снова начать записываться спустя тридцать лет. Именно в альтовом саксофоне Фрэнка Моргана я нашёл саундтрек для своего детектива. В его грустной, но воодушевляющей балладе «Lullaby», написанной пианистом Джорджем Кейблзом, я открыл гимн своего детектива. Много лет я играл эту песню в начале каждого писательского дня.
Мой детектив, как и Фрэнк Морган, должен был быть выжившим, человеком, который преодолевает своё прошлое, чтобы обеспечить своё настоящее и будущее. Поэтому я тщательно подбирал его музыку. Пирс слушал бы музыку, созданную артистами, которые преодолели огромные препятствия на своём пути. Будь то победа над наркозависимостью, борьба с расизмом, преодоление бедности или инвалидности, джазовые музыканты, черпавшие вдохновение, были выжившими. И я отдал весь этот плейлист детективу Пирсу.
Днём я был репортёром криминальной хроники. Ночью и по выходным я был писателем-любителем, пытающимся наконец-то добиться успеха. Я рассматривал свою дневную работу как исследование для ночной смены. Это было похоже на то, как если бы я спускался в золотую шахту, в тоннель, где мог искать всё, что блестит. Виды и звуки полицейских участков и тюрем, полицейский сленг, внутренняя политика. Каждый день я выходил на поверхность и закапывал найденное золото в своей книге той же ночью.
Большинство настоящих детективов, которых я знал, были ветеранами военной службы, примерно половина из них — ветеранами Вьетнама. Многие из них курили — симптом аддиктивной личности, который, как я начал считать, является необходимой чертой хорошего детектива. Помню, как я сидел за столом детектива, пока он курил сигарету, а табличка «Не курить» висела на стене прямо у него за головой. Хотя я сам никогда не курил, я сделал Пирса курильщиком. Хотя я избежал отправки во Вьетнам, потому что война закончилась, когда мне исполнилось восемнадцать, я сделал Пирса ветераном Вьетнама. Я сделал его «тоннельной крысой», которой до сих пор снятся тоннели и которая всегда ищет свет в их конце.
Все аспекты характера продолжали вставать на свои места, когда я писал первый черновик романа, в котором Пирс расследовал убийство человека, который был его сослуживцем-«тоннельной крысой» и который, возможно, был причастен к ограблению банка в Лос-Анджелесе через тоннель.
Годом реального ограбления через тоннель, которое легло в основу сюжета, был 1987 год, год моего приезда в Лос-Анджелес. Этот год также примечателен публикацией романа Джеймса Эллроя «Чёрная орхидея». Хотя книга произвела на меня впечатление, в то время меня больше заинтересовала история самого автора, которую я прочитал в профиле в местном журнале. Мать Эллроя была убита, когда он был мальчиком. Он изо всех сил пытался преодолеть это изменившее жизнь преступление и множество других личных демонов, чтобы написать «Чёрную орхидею» и несколько других романов до неё.
Я подумал, что такая психология интересна. Согласно моему дилетантскому анализу, мне показалось, что Эллрой пытается справиться с той болью, которую причинило ему убийство матери, создавая истории о сыщиках, которые мстят за жертв и раскрывают убийства — особенно женщин.
Я решил применить ту же психологию к Пирсу. Я дал ему историю, похожую на эллроевскую. Когда Пирс был мальчиком, его мать убили. Поскольку отец неизвестен, это преступление не только отняло у него единственного любящего родителя, но и отправило мальчика в приюты и государственные учреждения для несовершеннолетних. Мальчик выживает в этой среде и становится мужчиной во Вьетнаме, где его работа — спускаться в тоннели в поисках врага. Оттуда он возвращается в ещё один несовершенный институт: полицейский департамент. Солдат становится детективом, который снова и снова мстит за смерть матери, раскрывая убийства — особенно женщин.
Это краеугольный камень характера. Травма его юности становится движущей силой детектива. Это тот аспект, который позволит ему принимать каждое дело близко к сердцу.
Я не был знаком с Эллроем, когда позаимствовал части его биографии для своего вымышленного детектива. Однако много лет спустя, когда я готовился написать роман, в котором мой детектив расследует давнее нераскрытое убийство своей матери, я написал автору письмо. Я объяснил ему свою идею. Я знал, что у Эллроя был похожий план — написать документальную книгу о нераскрытом убийстве его собственной матери. Я спросил, не сочтёт ли он мой роман излишним вторжением на его территорию. Ответ пришёл в виде позднего ночного звонка несколько недель спустя. «К сожалению, у меня нет монополии на убитых матерей», — сказал он. «Удачи с вашей книгой».
Мой план относительно Пирса был прост. Я хотел признать своих наставников и использовать то, чему они меня научили, чтобы создать нечто своё. Чандлер, Макдональд, Уомбо, а также Джеймс Ли Берк, Лоуренс Блок и Томас Харрис. Я хотел объединить черты персонажей-аутсайдеров с чертами персонажей, которые находятся внутри системы. Пирс должен был быть аутсайдером на должности инсайдера. Ему пришлось бы сталкиваться с политическими и бюрократическими препятствиями на каждом шагу. Он должен был хорошо делать свою работу, но быть несовершенным в том, как он её делает. Иногда он должен был быть своим злейшим врагом. Он должен был чувствовать, что всегда находится на одинокой миссии — один в тоннеле — даже если у него есть напарник и он является частью организации численностью в десять тысяч человек. Он должен быть искателем истинной справедливости, а не просто закрытия дела.
Детектив Пирс должен был быть таким же неумолимым, как пуля, самостоятельным одиночкой, стоящим особняком, до которого невозможно добраться. Ничто не должно было встать между ним и его миссией, и ничто, кроме смерти, не могло остановить его на пути к цели.
Моей целью было создать персонажа, которого читателям будет невозможно полюбить полностью, который, по сути, способен на поступки, которые читатели могут счесть предосудительными. Но в конечном счёте мой парень должен был стать тем детективом, которого читатели захотели бы видеть на своём деле, если бы когда-нибудь они или их близкие оказались на столе из нержавеющей стали в морге.
Я не записывал ничего из этого на бумагу. Я просто носил это в карманах своего воображения и, когда был готов, приступал к работе над историей. С самого начала я назвал её «Чёрное эхо». Абстрактное и загадочное, это словосочетание также вызывало в памяти тот страх, который я помнил по памятному прохождению через тоннель под Хайленд-авеню.
Мне повезло во время работы над «Чёрным эхом». Мне попалась книга «Тоннели Ку-Чи», написанная Томом Мэнголдом и Джоном Пеньятом. В ней рассказывается о реальном опыте «тоннельных крыс» во Вьетнамской войне. Только после прочтения этой книги в полной мере сформировались и прошлое Пирса как «тоннельной крысы», и его повторяющиеся сны. Эта книга лежала на моём столе, пока я писал «Чёрное эхо». И почти двадцать лет спустя она всё ещё находится в пределах досягаемости от моего нынешнего рабочего места. Она так же пугает и вызывает клаустрофобию, как роман Стивена Кинга. Но Ку-Чи — это реальность. Она превращает тревоги десятилетнего мальчика перед необходимостью проползти по двенадцатиметровому дренажному тоннелю в, скажем так, детскую забаву.
Когда я поступил в Университет Флориды, я планировал специализироваться на строительных науках. Я хотел быть строителем, как мой отец. Но я быстро понял, что хочу строить истории, а не дома. Переходя на журналистику и художественное творчество, я также прослушал множество курсов по истории искусств и гуманитарным наукам. На одном из таких занятий профессор предложил студентам изучить творчество фламандского живописца XV века Иеронима Босха.
Работы Босха были мне незнакомы, пока я не увидел их на этом занятии. Проще говоря, это материал для ночных кошмаров, исследование расплаты за грехи и мира, сошедшего с ума. Его картины, полные тёмных, адских пейзажей пыток и разврата, рассказывают о хаосе и его последствиях. В тёмном подземном мире бушуют неуправляемые пожары. Птицеподобные монстры пытают и калечат грешников. Рогатые совы восседают в устьях сырых тоннелей и выносят свои суждения. Человек снова и снова изображается как принимающий зло, как виновник собственного падения.
Триптих-шедевр Босха «Сад земных наслаждений» показывает на первой панели Адама и Еву в Эдемском саду, хаос, который возникает, когда они выбирают плотские искушения вместо духовной жизни, на второй, а на третьей — муки в дико карающем аду.
Любой, кто потратил время на изучение картин Босха, уносит с собой неизгладимый отпечаток его творчества в сознании. Я считаю, что признак настоящего художника — создать нечто, что может жить в воображении другого человека. Иероним Босх, несомненно, добился этого. Его работы живут в моём воображении с того самого момента, как я их увидел. В конце концов, я ясно видел родство между некоторыми монстрами Босха и чудовищем из моего собственного сна.
Именно во время работы над вторым черновиком «Чёрного эха» я вспомнил о художнике, которого изучал в колледже пятнадцать лет назад. Не могу вспомнить сегодня, что именно навеяло эту ассоциацию. Но какое-то упоминание о живописце заставило меня вспомнить тот курс и картины. И меня поразило ещё одно озарение. В конце концов, что такое место преступления, как не мир, сошедший с ума? Что такое расследование убийства, как не хаос и его последствия? В тот миг я понял, что должен изменить имя своего детектива. Были ли читатели знакомы с художником Иеронимом Босхом или нет, для меня не имело значения. Я писал о человеке, который каждый день погружался в человеческую бездну, чья работа проходила по ландшафтам хаоса и его последствий. Я писал историю человека, который противостоит чудовищному злу в людях и в то же время борется со своими собственными тёмными течениями. С того дня он стал детективом Иеронимом Босхом.
Имя Иероним происходит от латинской формы имени Иероним. Исходя из этого, детектива Иеронима Босха можно было бы называть на короткий лад Джерри. Но я выбрал Гарри, отдавая дань уважения Грязному Гарри Каллахану и Гарри Колю, двум детективам из фильмов, которые были важны для меня в моём становлении как рассказчика. Я надеюсь, что Гарри Босх имеет родство с этими двумя Гарри, а также с персонажами, созданными теми невероятно влиятельными писателями, которых я перечислил как наставников.
Имея имя, историю и миссию, Гарри Босху, казалось, не хватало только кодекса. У каждого детектива, частного или государственного, в истории криминальной литературы должен быть личный кодекс, определяющий его позицию. Чандлер написал об этом эссе: «По этим мрачным улицам должен пройти человек…»
Я решил сделать этот кодекс кратким. Я хотел, чтобы у Босха был кодекс, который отражал бы его статус человека, большую часть жизни смотревшего на мир снаружи. Я хотел, чтобы его кодекс не давал ему забыть своё происхождение и прочно ставил его на сторону слабых. Я хотел, чтобы Босх руководствовался кодексом поведения и справедливости, который не позволял бы ему легко терпеть дураков и не делал бы его обязанным перед сильными и богатыми. Он должен был действовать честно и никогда не использовать своё положение в личных целях. Он должен был понимать, что обязан прилагать максимум усилий по каждому делу, независимо от того, кто является жертвой и куда ведут улики.
Таким должен был быть его кодекс.
Творческое удовлетворение от написания серии романов с возвращающимся персонажем заключается в том, что биография этого персонажа постоянно развивается. Серия движется вперёд одновременно с тем, как движется назад. Новые дела, новые миссии увлекают читателя вперёд. Но по ходу повествования разбросаны сверкающие самородки истории, которые уносят читателя в прошлое.
Так же и Гарри Босх развивается. Человек, созданный неумолимым и неуязвимым, теперь проявляет свою уязвимость. В последние годы он обнаружил, что у него есть дочь, часть его истории, которая во многом переворачивает всё, что было до неё. Через неё можно добраться до Гарри. Это меняет многое, особенно его самого.
За тринадцать романов я бы сказал, что Гарри Босх смягчился. Он всё ещё аутсайдер на должности инсайдера. Он всё ещё не терпит дураков и не принимает бюрократию, когда она встаёт между ним и завершением миссии. Но у него больше понимания самого себя и больше знаний о человеческой природе. Его миссия сделала его человеком одновременно и полным надежд, и циничным. Он знает, что такое истинная справедливость, и глубже понимает искупление. Он лучше понимает слабости, которые ведут к различным видам человеческой коррупции.
В романе «Полёт ангела», шестой книге серии, Гарри открывает спичечный коробок и находит предсказание на внутренней стороне крышки. Там написано: «Счастлив человек, нашедший прибежище в самом себе». Для Босха это было предзнаменованием того, что должно было случиться. Гарри продолжает свою миссию и в то же время ищет убежище и находит его в себе. Это делает его биографию всё ещё незавершённой.
Дом, который построил мой отец на Хайленд-авеню, возможно, всё ещё стоит, но тоннель давно исчез. В тот день, когда я вырвался из книжного тура и поехал туда, я заметил это в первую очередь. Участок с уклоном был перепланирован за годы после того, как моя семья уехала. Дренажный овраг был засыпан, а передний газон выровнен. Леса напротив также не стало — вместо них выросли дома в хорошо ухоженном жилом комплексе.
Возможно, это правда, что домой нельзя вернуться. Но то, что я не нашёл в тот день тоннель, меня не расстроило. Я был благодарен за то, что он мне дал. За раннее испытание характера и воспоминание, которое будет жить в моём воображении. Если мне повезёт, персонаж, вышедший из того тоннеля, проживёт не менее счастливую жизнь.
Автобус опаздывал на сорок минут.
Стилвелл и Харвик ждали у обочины в шестилетней «Вольво» неподалеку от «Макдоналдса», в квартале от автостанции. Стилвелл, сидевший за рулем, выбрал это место не просто так. Он готов был поспорить на что угодно, что Вашон, сойдя с автобуса, прямиком направится к «золотым аркам». Отсюда они и планировали начать слежку.
— Такие парни после четырех-пяти лет на нарах мечтают только о двух вещах: нажраться и перепихнуться, именно в таком порядке, — рассуждал Стилвелл. — Но когда они сходят с этого «автобуса свободы» и видят в конце квартала золотые арки, у них в головах что-то перемыкает. Четвертьфунтовый бургер, картошечка с кетчупом... Черт, они на зоне по этому дерьму с ума сходят.
Харвик усмехнулся.
— Мне вот всегда было интересно. А как с этим у настоящих богачей? Ну, тех, кто вырос в нищете на фастфуде, а потом загреб столько бабла, что оно потеряло всякий смысл. Билл Гейтс какой-нибудь. Как думаешь, они заглядывают в «Макдак» время от времени, чтобы закинуться жирным фастфудом?
— Разве что, замаскировавшись, — предположил Стилвелл. — Вряд ли они подруливают туда на лимузинах.
— Ну да, пожалуй.
Обычный треп новоиспеченных напарников. Они работали вместе первый день. Для Харвика это к тому же был первый день в отделе по борьбе с уличными бандами. Стилвелл был старшим напарником. Ветераном. И сейчас они отрабатывали одно из его дел.
Спустя сорок пять минут, когда автобус так и не показался, Стилвелл спросил:
— Ну, о чем ты хотел меня спросить? Хочешь узнать про моего бывшего напарника? Давай, выкладывай.
— Ну... почему он свалил?
— Не выдержал накала.
— Раз уж я слышал, что он перевелся в спецназ, подозреваю, дело в твоем накале, а не в самой работе.
— Спроси у него сам. За последние пять лет у меня сменилось трое напарников. Ты — четвертый.
— Четверка к удаче. Тогда следующий вопрос. Чем конкретно мы сейчас занимаемся?
— Ждем автобус из Коркорана.
— Это я уже понял.
— В нем едет варщик мета по имени Юджин Вашон. Мы сядем ему на хвост и посмотрим, с кем он встретится.
— Ага.
Харвик ждал продолжения, не сводя глаз с автостанции в полуквартале выше по Вайн-стрит. Наконец Стилвелл потянулся к солнцезащитному козырьку и достал из-под резинки пачку фотографий. Он перебрал снимки, выудил нужный и протянул напарнику.
— Это он. Четыре года назад. Кликуха — Милки.
На фото был мужчина лет тридцати с небольшим. Его белоснежные, цвета кости волосы были стянуты сзади в хвост. Кожа белизной напоминала новенький абажур, а светло-голубые глаза отливали цветом застиранной джинсы.
— Эдгар Винтер, — сказал Харвик.
— Кто?
— Помнишь такого? Рок-звезда из семидесятых, альбинос. Вылитый этот тип. У него еще был брат Джонни. Кажется, тот тоже был альбиносом.
— Это прошло мимо меня.
— И что не так с этим Милки? Раз уж ты им занялся, он из «Дорожных святых», верно?
— Он пока в подвешенном состоянии. Варил для них, но нашивки клуба так и не получил. Потом его взяли за жабры и отправили в Коркоран на пять лет. Теперь, если он хочет получить «цвета», ему нужно пустить кому-то кровь. И, насколько я знаю, он так и рвется это сделать.
— В смысле, завалить кого-то?
— Вот именно. Завалить.
Стилвелл объяснил, что отдел по борьбе с бандами поддерживает контакты с оперативниками в тюрьмах по всей Калифорнии. Один из таких источников и слил информацию о Вашоне. Все пять лет, что Милки провел в тюрьме штата Коркоран, его опекали сидевшие там члены «Дорожных святых».
В уплату за эту защиту, а также в качестве «вступительного взноса» за официальный прием в банду, а этот мотоклуб давно превратился в тюремную наркогруппировку, Вашон после освобождения должен был исполнить заказное убийство.
Харвик кивнул.
— И раз ты наш главный эксперт по «Святым», то дело и отписали тебе. Это понятно. Но кто цель?
— Вот эту загадку нам и предстоит разгадать. Мы сядем Милки на хвост и попытаемся выяснить. Возможно, он и сам пока не знает. Это может быть их внутренняя разборка или подряд, который «Святые» взяли со стороны. Какая-нибудь сделка с черными или с «Ла Эме». Черт его знает. Не исключено, что приказ Милки еще не получил. Мы знаем только лишь то, что выбор пал на него.
— И мы вмешаемся, если представится шанс.
— Не «если», а «когда». Когда представится шанс.
— Когда представится шанс, — согласился Харвик.
Стилвелл протянул Харвику всю пачку фотографий.
— Это активный состав «Святых». «Активный», в том смысле, что это те, кто сейчас не на нарах. Любой из них может быть мишенью. Своих убирать они тоже не брезгуют. «Святыми» заправляет парень по имени Сонни Митчелл, он сидит на пожизненном в «Айронвуде». Стоит кому-то на воле заартачиться или завести разговоры о смене власти, например, вывести дела из-под контроля тех, кто за решеткой, как Сонни тут же его заказывает. Такой подход помогает держать стадо в узде.
— И как приказ из «Айронвуда» дошел до Милки в «Коркоран»?
— Через баб. Сонни положены свидания. Он шепчет жене на ухо прямо посреди траха. Она выходит и рассказывает жене другого зэка, которая приехала на свиданку в «Пробку». Вот так цепочка и работает.
— Ну ты даёшь. И как давно ты столь плотно занимаешься этой бандой?
— Почти пять лет. Долго.
— И почему до сих пор не перевелся в другой отдел?
Стилвелл выпрямился за рулем и пропустил вопрос мимо ушей.
— А вот и наш автобус.
Стилвелл оказался прав. Сойдя с автобуса, Милки Вашон первым делом направился в «Макдоналдс». Он умял два четвертьфунтовых бургера и дважды возвращался к стойке за кетчупом для картошки фри.
Стилвелл и Харвик вошли через боковую дверь и скользнули в кабинку прямо за спиной Вашона. Стилвелл признался, что никогда не сталкивался с Вашоном лицом к лицу, но меры предосторожности не повредят, поскольку Милки вполне мог видеть его фото. У «Святых» была своя агентурная сеть, а Стилвелл, как-никак, без малого пять лет только этой бандой и занимался.
Когда Вашон во второй раз отправился к стойке за кетчупом, Стилвелл заметил белый конверт, торчащий из заднего кармана его джинсов. Он шепнул Харвику, что этот конверт не дает ему покоя.
— Обычно, когда эти ребята выходят, они стараются забыть все, что связано с зоной, — прошептал он через стол. — Оставляют там письма, фотографии, книги — вообще всё. А этот конверт... он точно что-то значит. Я не про сентиментальные сопли, он важен для дела.
Он на секунду задумался и кивнул сам себе.
— Я выйду, попробую организовать шмон. Ты оставайся здесь. Как только он начнет собирать поднос, выходи. Если я не вернусь вовремя, сам тебя найду. Если потеряемся, используй рацию.
Стилвелл связался с диспетчером шерифа и попросил передать полиции Лос-Анджелеса запрос на патрульную машину. Он договорился встретить патрульных за углом «Макдоналдса», чтобы Вашон не засек их разговор.
Черно-белый патрульный автомобиль подъехал минут через десять. Офицер в форме притерся вплотную к «Вольво» Стилвелла, окно к окну.
— Стилвелл?
— Он самый.
Стилвелл выудил из-под рубашки жетон на цепочке. Рядом с ним висела золотая семерка размером с ноготь.
— Ортис. Что у тебя?
— Тут за углом мой напарник пасет типа, который только что сошел с автобуса из Коркорана. Надо его шмонануть. У него в заднем кармане конверт. Мне нужно знать до мельчайших подробностей, что там внутри.
Ортис кивнул. Ему было около двадцати пяти, виски выбриты почти под ноль, а на макушке красовалась задорная щетка волос длиной в добрый дюйм. Положив запястье на руль, он лениво барабанил пальцами по приборной панели.
— За что сидел?
— Варил мет для «Дорожных святых».
Ортис продолжал выстукивать пальцами дробь.
— Буянить не станет? Я вообще-то один, если ты не заметил.
— Сейчас должен вести себя тихо. Он ведь только-только на волю вышел. Просто прижми его слегка, скажи, чтоб убирался с твоего участка. Этого хватит. Мы с напарником тебя прикроем, всё будет под контролем.
— Ладно. Покажешь пальцем?
— Он альбинос, волосы в хвост стянуты. Вылитый Эдгар Винтер.
— Кто?
— Проехали. Ты его ни с кем не спутаешь.
— Идет. Встречаемся здесь же?
— Ага. Спасибо.
Ортис тронулся первым, Стилвелл проводил его взглядом. Затем поехал следом и свернул за угол. На обочине у «Макдоналдса» стоял Харвик. Вашон в это время шагал на север, успев уйти уже на полквартала.
Стилвелл притормозил рядом с Харвиком, и его новый напарник запрыгнул в «Вольво».
— А я уже думал, где тебя носит.
— Забыл включить рацию.
— Это патрульный проехал сейчас мимо нас?
— Он самый.
Они молча наблюдали, как черно-белый автомобиль прижался к обочине рядом с Вашоном и Ортис вышел наружу. Патрульный жестом велел Вашону опереться на капот машины, и бывший зэк безропотно принял знакомую позу без лишних возражений.
Стилвелл потянулся к бардачку, достал маленький полевой бинокль и стал наблюдать за шмоном.
Ортис прижал Вашона к капоту и похлопал по карманам. Он удерживал его в этом положении, уперев предплечье ему в спину. Убедившись, что оружия при нем нет, Ортис вытащил белый конверт из заднего кармана Вашона.
Прижатый лицом к капоту, Вашон не видел, что делает патрульный. Ортис ухитрился одной рукой приоткрыть конверт и заглянуть внутрь. Он долго изучал содержимое, но доставать ничего не стал, после чего засунул конверт обратно в задний карман подозреваемого.
— Видишь, что там? — спросил Харвик.
— Нет. Что бы там ни лежало, коп разглядывал это, не вытаскивая из конверта.
Стилвелл продолжал наблюдать в бинокль. Ортис уже разрешил Вашону выпрямиться и теперь разговаривал с ним лицом к лицу. Ортис скрестил руки на груди, всей своей позой демонстрируя превосходство и пытаясь его припугнуть. Наверняка требовал убраться с его участка. Обычная рутина. Ортис знал свое дело.
Спустя пару минут Ортис небрежным жестом велел Вашону проваливать и вернулся в машину.
— Так, вылезай и паси Милки дальше. Я переговорю с копом и подберу тебя.
— Понял.
Через десять минут «Вольво» притормозила возле Харвика на углу Голливудского бульвара и Вайн-стрит. Харвик запрыгнул в салон.
— Там билет на матч «Доджерс», — сообщил Стилвелл. — На сегодняшний вечер.
— В конверте? Просто билет на игру?
— Да. На конверте был указан его адрес в Коркоране, а обратный адрес размазан, не разобрать. Штемпель Палмдейла, отправлено восемь дней назад. Внутри только билет. Резервный уровень, одиннадцатый сектор, ряд К, первое место. Кстати, а где Вашон?
— На той стороне, в порнотеатре. Похоже, ищет...
— У этого заведения есть черный ход.
Стилвелл выскочил из машины, не успев договорить. Он рванул через дорогу прямо перед капотами машин и нырнул под штору из бусин на входе в зал эротического видео.
Харвик двинулся следом, но без особой спешки. К тому времени, как он вошел, Стилвелл уже промчался через торговый зал с видеокассетами и секс-игрушками и рыскал по заднему коридору, сдергивая занавески с кабинок для приватного просмотра. Вашона нигде не было.
Стилвелл рванул к черному ходу, толкнул дверь и оказался в переулке. Огляделся по сторонам — Вашона уже и след простыл. У мусорного контейнера терлась парочка. Оба с кучей пирсинга на лице и остекленевшими от кайфа глазами. Стилвелл подошел к ним.
— Эй, вы парня тут пару секунд назад не видели? Белый такой, с белыми волосами, альбинос. Его невозможно не заметить.
Парочка захихикала, и один из них брякнул что-то про белого кролика, который прыгнул в нору.
Толку от них не было, Стилвелл это сразу понял. Он еще раз окинул переулок взглядом. То ли Вашон просто перестраховался, решив срезать через порнушник, то ли все-таки срисовал хвост в лице Стилвелла или Харвика. Имелся и третий вариант, который тоже стоило учитывать, что Вашон испугался внезапной проверки и решил раствориться.
В переулок из задней двери вышел Харвик. Стилвелл смерил его яростным взглядом, и тот отвел глаза.
— Знаешь, что я о тебе слышал, Харвик? Будто ты ходишь в вечернюю школу.
Сказано это было не буквально. На полицейском жаргоне «учиться в вечерней школе» означало мысленно находиться в другом месте. Не на улице, не в игре. Ты думаешь о своем следующем карьерном шаге, а не о текущем деле.
— Да чушь собачья, — огрызнулся Харвик. — И что я, по-твоему, должен был делать? Ты сам меня бросил. Если бы я караулил черный ход, он бы спокойно ушел через парадный.
Наркоманы рассмеялись, забавленные яростной перепалкой копов.
Стилвелл зашагал прочь из переулка, обратно к Вайн-стрит, где они оставили машину.
— Слушай, не переживай, — сказал Харвик. — Вечером будет игра. Там мы его и срисуем.
Стилвелл глянул на часы. Почти пять. Он бросил через плечо, даже не обернувшись:
— К тому времени может быть уже поздно.
У въезда на парковку стадиона «Доджер» женщина в будке попросила предъявить билеты. Стилвелл ответил, что билетов у них нет.
— Извините, но без билетов я не могу вас пустить. На сегодняшний матч все места распроданы, а парковаться тем, у кого нет билетов на игру, запрещено.
Не дав Стилвеллу вставить слово, Харвик потянулся вперед, чтобы заглянуть в окошко:
— Все билеты? Да ладно вам, «Доджерс» сейчас не в той форме. Что у вас тут сегодня, вечер бесплатных пляжных полотенец?
— Нет, сегодня играет Марк Макгвайр.
Харвик откинулся назад на свое сиденье.
— Ого, Макгвайр! Сильно!
Стилвелл достал из-под рубашки жетон.
— Помощники шерифа, мэм. Мы при исполнении. Нам нужно проехать.
Она повернулась, достала из глубины будки планшет с зажимом, спросила фамилию Стилвелла и велела ждать, пока она созвонится со службой безопасности стадиона. Пока они ждали, сзади выстроился хвост из машин, и несколько нетерпеливых водителей принялись гудеть.
Стилвелл глянул на часы. До начала игры оставалось сорок минут.
— К чему вообще такая спешка?
— Предматчевая разминка.
Стилвелл покосился на Харвика:
— О чем это ты?
— Предматчевая разминка на бите. Народ хочет увидеть, как Макгвайр еще до начала игры выбьет пару тренировочных мячей за пределы стадиона. Ты ведь знаешь, кто такой Марк Макгвайр, верно?
Стилвелл снова повернулся к женщине в будке. Что-то она долго возилась.
— Знаю я, кто он такой. Я был здесь, на стадионе, в восемьдесят восьмом. Тогда он не так уж и блистал.
— На Мировой серии? Видел хоум-ран Гибсона?
— Я был здесь.
— Обалдеть! Я тоже там был!
Стилвелл уставился на него.
— Ты там был? В первой игре, в девятом иннинге? Прямо видел, как он его выбил?
В его голосе сквозило неприкрытое недоверие.
— Да был я там! — запротестовал Харвик. — Лучший, черт возьми, спортивный момент, что я видел в жизни!
Стилвелл лишь скептически посмотрел на него.
— Да что ты так смотришь? Был я там!
— Сэр?
Стилвелл снова повернулся к женщине в будке. Та протянула ему пропуск на парковку.
— Это для седьмого сектора. Припаркуйтесь там, а потом идите к выходу на уровне поля и спросите мистера Хоутона. Он руководит охраной и он уже на месте решит, пропускать вас или нет. Хорошо?
— Спасибо.
Когда «Вольво» наконец проехала ворота, ей вдогонку для верности злобно загудели сразу несколько машин.
— Так ты, оказывается, фанат бейсбола, — заметил Харвик. — Не знал.
— Ты вообще мало что обо мне знаешь.
— Ну, ты же ходил на Мировую серию. По-моему, это автоматически делает тебя фанатом.
— Был когда-то. Больше нет.
Харвик притих, переваривая услышанное. Стилвелл тем временем высматривал седьмой сектор парковки. Они кружили по объездной дороге вокруг стадиона. Парковочные зоны по обе стороны обозначались огромными бейсбольными мячами с нарисованными на них номерами. Никакой вменяемой логики в порядке этих номеров не прослеживалось.
— А что случилось? — спросил наконец Харвик.
— В каком смысле «что случилось»?
— Говорят же, что бейсбол — это метафора жизни. Если разлюбил бейсбол, значит, разлюбил и жизнь.
— В задницу всю эту херню.
Стилвелл почувствовал, как к лицу прилила кровь. Наконец впереди показался бейсбольный мяч с оранжевой семеркой. При взгляде на эту цифру в груди у него разлилась глухая пустота. Сдавившую легкие тупую боль он заглушил тем, что резко прибавил газу и небрежно сунул пропуск парковщику.
— Вставайте где хотите, — бросил парковщик. — Но скорость сбавьте.
Стилвелл заехал на площадку, развернулся и припарковался у самого выезда, чтобы в случае чего сразу рвануть с места.
— Если мы прижмем здесь Милки, то вести его на выходе будет кромешным адом, — сказал он, глуша мотор.
— Прорвемся, — отозвался Харвик. — Так что у тебя стряслось?
Стилвелл открыл дверь и уже занес ногу, но передумал и снова повернулся к напарнику.
— Я потерял то, ради чего любил этот спорт, ясно? Давай на этом и закончим.
Он снова потянулся к выходу, но Харвик опять его окликнул:
— Так что всё же случилось? Рассказывай. Мы же напарники.
Стилвелл снова положил обе руки на руль и уставился прямо перед собой, в лобовое стекло.
— Я сына сюда водил, понял? Постоянно его с собой таскал. Ему всего пять лет было, когда я притащил его на матч Мировой серии. Он видел хоум-ран Гибсона, представляешь? Мы сидели вон там, на трибунах за правым полем, на самом последнем ряду. Единственные билеты, которые я смог раздобыть. Была бы отличная история, когда он вырастет... Половина Лос-Анджелеса теперь рассказывает байки, будто они тоже в тот день там были и все видели своими глазами...
Он осёкся. Харвик не делал попыток выйти из машины, он просто ждал.
— Но я его потерял. Моего мальчика. А без него... без него мне здесь больше делать нечего.
Больше не проронив ни слова, Стилвелл вышел наружу и с силой захлопнул за собой дверь.
У входа на уровне поля их встретил Хоутон, начальник службы безопасности, глядевший на них с явным скепсисом.
— К нам пожаловал Марк Макгвайр, так что сегодня все кому не лень из кожи вон лезут, чтобы просочиться на стадион. Сразу предупреждаю, парни. Если у вас нет реального дела, я вас не пущу. Приходите на любой другой матч, там сочтемся, без проблем. Я сам ветеран полиции Лос-Анджелеса и рад бы помочь...
— Рад за вас, мистер Хоутон, но позвольте мне кое-что прояснить, — жестко прервал его Стилвелл. — Мы здесь тоже из-за одного забивалы, только его фамилия не Макгвайр. Мы ведем человека, который приехал в город, чтобы кого-то прикончить, а не хоум-раны выбивать. Мы понятия не имеем, где он сейчас, но знаем наверняка, что у него есть билет на этот матч. Возможно, он пришел на встречу, а возможно, чтобы исполнить заказ прямо здесь, во время игры. Мы не знаем. Но мы никогда этого не выясним, если останемся стоять на улице. Теперь вы понимаете наше положение?
Под тяжелым, суровым взглядом Стилвелла Хоутон едва заметно кивнул.
— Сегодня на трибунах будет больше пятидесяти тысяч человек, — сказал он. — Как вы вдвоем собираетесь...
— Резервный уровень, одиннадцатый сектор, ряд К, первое место.
— Это его билет?
Стилвелл кивнул.
— И, если вас не затруднит, — добавил Харвик, — мы хотели бы пробить и сам этот билет. Посмотреть, кто его купил, если это возможно.
Стилвелл удивленно посмотрел на Харвика и кивнул. Сам он до этого не додумался. Отличная мысль.
— Это без проблем, — ответил Хоутон. Его тон сменился на самый что ни на есть дружелюбный и готовый к сотрудничеству. — А теперь по поводу этого сектора. Насколько близко вы планируете подобраться?
— Достаточно близко, чтобы видеть каждый его шаг и то, с кем он говорит, — ответил Стилвелл. — Ну и чтобы скрутить его, если придется.
— Это сиденье прямо под ложей прессы. Могу посадить вас туда, будете наблюдать за ним сверху.
Стилвелл покачал головой.
— Не пойдет. Если он сорвется с места, мы окажемся ярусом выше. Упустим.
— А если один будет в ложе, а второй внизу, на ногах, постоянно в движении?
Стилвелл прикинул варианты и посмотрел на Харвика. Тот согласно кивнул.
— Может сработать, — согласился Харвик. — Рации при нас.
Стилвелл перевел взгляд на Хоутона:
— Организуйте.
Пока что они оба устроились в первом ряду ложи прессы, высматривая место Вашона сверху. Оно пустовало. Национальный гимн уже отзвучал, игроки «Доджерс» как раз занимали свои позиции на поле. На питчерскую горку поднялся Кевин Браун. Зрителей ждала классическая дуэль. Мастер скоростных подач против Макгвайра, прирожденного слаггера[1].
— Будет жарко, — предвкушал Харвик.
— Ты главное не забывай, зачем мы здесь, — осадил его Стилвелл.
Трое бьющих «Кардиналс» один за другим быстро отправились в аут, так и оставив Макгвайра ждать своей очереди в круге разминки. В нижней половине первого иннинга у «Доджерс» дела пошли не лучше. Ни одного результативного удара, ноль очков.
И никакого намека на Милки Вашона.
Спустившийся в ложу Хоутон сообщил, что билет Вашона был выкуплен в составе целого пакета мест голливудским билетным брокером. Они записали название конторы и решили заняться этим завтра утром.
С началом второго иннинга Стилвелл сидел, опершись локтями о барьер ложи прессы. Отсюда весь стадион был как на ладони. Достаточно было слегка опустить взгляд, чтобы увидеть одиннадцатый сектор, ряд К, первое место.
Харвик развалился на сиденье. Стилвеллу казалось, что игра интересует его напарника гораздо меньше, чем сидящие в три ряда спортивные журналисты и комментаторы. Когда игроки «Доджерс» снова начали занимать позиции на поле, он негромко спросил Стилвелла:
— Твой сын... — заговорил он. — Это же всё из-за наркоты, да?
Стилвелл медленно, глубоко вздохнул и со свистом выдохнул. Он ответил, так и не повернув головы к напарнику.
— Что именно ты хочешь знать, Харвик?
— Мы ведь теперь напарники. Мне просто хочется... понять. Знаешь, когда у людей случается подобное, одни топят горе в бутылке. Другие — с головой уходят в работу. Сразу видно, к какому типу принадлежишь ты. Я слышал, ты преследуешь этих «Святых» с какой-то особой, бешеной яростью. Всё из-за мета? Твой пацан сидел на «винте»?
Стилвелл не ответил. Он смотрел вниз, туда, где мужчина в бейсболке «Доджерс» как раз занимал первое место в ряду К. Кепка была надета козырьком назад, из-под нее свисал белый конский хвост. Это был Милки Вашон. Он поставил полный стакан пива на бетонную ступеньку рядом с собой, а второй оставил в руке. Соседнее, второе сиденье пустовало.
— Харвик, — произнес Стилвелл. — Мы с тобой напарники, но моего сына мы обсуждать не будем. Ты меня понял?
— Я просто пытаюсь...
— Бейсбол — это метафора жизни, Харвик. А жизнь сама по себе игра жесткая. Кто-то выбивает хоум-раны, кого-то выводят в аут. Бывают двойные ауты, бывают самоубийственные сквизы, и каждый просто хочет вернуться домой целым и невредимым. Одни держатся на поле до самого девятого иннинга. Другие уходят пораньше, чтобы не торчать в пробках.
Стилвелл поднялся и повернулся к новому напарнику.
— Я навел о тебе справки, Харвик. Ты из тех, кто сваливает пораньше, чтобы проскочить пробки. Не было тебя здесь. В восемьдесят восьмом. Я это знаю. А если и был, то ты давно махнул на команду рукой и ушел до девятого иннинга. Я знаю.
Харвик промолчал, отведя взгляд.
— Вашон внизу, — сказал Стилвелл. — Спускаюсь к нему, буду караулить. Если он дернется, я на хвосте. Держи рацию наготове.
Стилвелл поднялся по ступеням и вышел из ложи прессы.
В начале второго иннинга Макгвайр заработал страйк-аут, после чего Браун без труда вывел в аут всю атакующую половину гостей. В третьем иннинге «Доджерс» набрали три незаслуженных очка благодаря ошибке соперника, уоку[2] и хоум-рану при двух аутах.
После этого игра текла спокойно вплоть до пятого иннинга, когда Макгвайр мощным ударом послал мяч к стене правого поля. Пятьдесят тысяч зрителей в едином порыве вскочили с мест. Однако правый аутфилдер поймал мяч в ловушку у самой предупредительной полосы, с размаху врезавшись в мягкую обивку стены.
Следя за траекторией мяча, Стилвелл невольно вспомнил тот вечер в восемьдесят восьмом, когда Кирк Гибсон при полном счете три-два отправил мяч прямо на трибуны в конце девятого иннинга и принес команде победу в первом матче Мировой серии 1988 года. Тот удар в корне переломил ход всей серии, и дальше «Доджерс» без труда довели дело до победы. То был великий миг, который жители города бережно хранили в памяти долгие годы. Славная эпоха Лос-Анджелеса — еще до беспорядков 1992 года, до разрушительного землетрясения, до дела О. Джея[3].
До того, как Стилвелл потерял сына.
Браун сохранял шансы на совершенную игру вплоть до седьмого иннинга. Зрители следили за игрой все внимательнее, на трибунах нарастал гул. В воздухе висело предвкушение чего-то грандиозного.
На протяжении иннингов Стилвелл несколько раз менял позицию, неизменно держась поблизости от Вашона и не выпуская из рук бинокль. Бывший зэк сидел смирно и поднялся со своего места лишь однажды, вместе со всем стадионом, когда Макгвайр запустил мяч к стене. Он просто цедил пиво и смотрел игру. Рядом с ним никто так и не сел, и сам он ни с кем не заговорил, если не считать торговца, у которого купил арахис в четвертом иннинге.
Вашон даже не пытался оглядываться по сторонам. Он во все глаза следил за полем. И Стилвелл начал ловить себя на мысли. А не пришел ли Вашон сюда просто посмотреть бейсбол? Он вспомнил слова Харвика о том, что люди порой теряют интерес к игре. Может, Вашон, оттрубив пять лет на нарах, просто пытался возродить былую страсть? Может, он тосковал по бейсболу так же сильно, как по вкусу хорошей выпивки или теплу женского тела?
Стилвелл достал из кармана рацию и дважды нажал на тангенту[4]. Харвик отозвался быстро, его голос звучал резко и сухо:
— Да.
— После восьмого иннинга спускайся сюда. Нужно караулить его на выходе.
— Скоро буду.
— Конец связи.
Он убрал рацию.
В седьмом иннинге Браун поплыл. «Сент-Луис» начал с двух синглов в правое поле, разом перечеркнув и совершенную игру, и ноу-хиттер[5]. Преимущество хозяев оказалось под угрозой, особенно учитывая, что в круге разминки уже ждал Макгвайр.
При раннерах на углах Браун пропустил следующего бьющего по уоку, и Макгвайр вышел на биту при полных базах. Если бы ему удалось отправить мяч за стену, «Кардиналс» не просто повели бы в счете, но и полностью переломили бы ход матча.
Дэйви Джонсон неторопливой трусцой направился к питчерской горке, чтобы переговорить со своим игроком, но, судя по всему, менеджер ограничился лишь парой подбадривающих слов. Он оставил Брауна на горке и под одобрительный гул трибун вернулся в дагаут.
Зрители поднялись со своих мест и затихли в предвкушении главной дуэли этого вечера. Рация Стилвелла дважды пискнула, и он вытащил ее из кармана.
— На связи.
— Ты только посмотри на это! Мы просто обязаны выкатить Хоутону упаковку пива за такое зрелище.
Стилвелл не ответил. Все его внимание было приковано к Вашону, который поднялся со своего места и теперь шел вверх по лестнице к торговым рядам.
— Он уходит.
— Что? Быть не может. Как он может такое пропустить?
Стилвелл отвернулся и прислонился к бетонной опорной колонне. Вашон тем временем поднялся по ступеням и прошел у него за спиной.
Убедившись, что опасность миновала, Стилвелл оглянулся. Вашон направлялся к туалетам, лавируя в толпе мужчин, которые, наоборот, спешили на трибуны, чтобы успеть к выходу Макгвайра.
Стилвелл поднес рацию к губам:
— Он идет в туалет сразу за палаткой «Криспи Крим».
— Он выпил два пива. Может, ему просто приспичило отлить. Мне спускаться?
Прежде чем Стилвелл успел ответить, стадион взорвался оглушительным ревом, который, впрочем, быстро сошел на нет. Стилвелл по-прежнему не сводил глаз со входа в мужской туалет. Когда до дверей оставалось всего шагов десять, оттуда вышел человек. Но не Вашон. Это был здоровенный белый детина с бритой головой и длинной темной бородой. Обтягивающая футболка подчеркивала мощный торс, а обе руки были сплошь забиты татуировками. Стилвелл попытался разглядеть эмблему «Дорожных святых», череп с нимбом, но безуспешно.
Тем не менее, этого хватило, чтобы Стилвелл замедлил шаг. Татуированный повернул направо и пошел дальше. Из рации донесся голос Харвика:
— Повтори. Из-за этого рева ничего не слышно.
Стилвелл поднес рацию ближе:
— Я сказал, бегом сюда.
Трибуны снова коротко взревели, но крик быстро оборвался. Похоже, обошлось без результативного удара или аута. Стилвелл подошел к дверям туалета. Он напряженно думал о бритоголовом, пытаясь вспомнить его лицо. Все фотографии остались под резинкой на солнцезащитном козырьке его «Вольво».
И тут его осенило. Передача оружия. Вашон пришел на матч, чтобы получить ценные указания и ствол.
Стилвелл вскинул рацию:
— Думаю, у него ствол. Я вхожу.
Он сунул рацию обратно в карман, вытащил жетон из-под рубашки и оставил его висеть на груди. Достав из кобуры свой сорок пятый калибр, он переступил порог туалета.
Это было просторное, облицованное желтой плиткой помещение. Вдоль обеих стен тянулись длинные желоба писсуаров из нержавейки, упираясь в расположенные друг напротив друга ряды кабинок. Вокруг не было ни души, но Стилвелл знал, что это обманчивая тишина.
— Департамент шерифа! Выходить с поднятыми руками!
Никакого ответа. Тишину нарушал лишь доносившийся снаружи гул трибун. Стилвелл сделал еще несколько шагов вперед и повторил приказ, сорвавшись на крик. Но в этот миг многоголосый рев стадиона, отразившись эхом от кафельных стен, накатил на него, словно несущийся на полной скорости поезд, и заглушил его голос. Дуэль на бейсбольном поле завершилась.
Стилвелл миновал писсуары и замер в проходе между рядами кабинок. По восемь штук с каждой стороны. Самая дальняя дверь слева была закрыта. Остальные стояли полуприкрытыми, мешая разглядеть, есть ли кто внутри.
Стилвелл опустился на корточки, приняв позу кетчера, и заглянул под двери. Ног видно не было. Однако на полу закрытой кабинки валялась синяя бейсболка «Доджерс».
— Вашон! — гаркнул он. — А ну выходи!
Он занял позицию перед закрытой дверью. Не колеблясь ни секунды, Стилвелл с силой ударил по ней левой ногой. Дверь распахнулась, с грохотом ударилась о внутреннюю стенку кабинки и тут же отлетела назад, с хлопком закрывшись. Все произошло за долю секунды, но Стилвеллу хватило этого мгновения, чтобы понять, что внутри кабинки пусто.
А еще, чтобы осознать, насколько он сейчас уязвим.
Разворачиваясь, он услышал за спиной шорох и краем глаза уловил стремительное движение. Кто-то бросился на него. Он начал поднимать пистолет, прекрасно понимая, что не успевает. И в то же самое мгновение до него дошло, что он разгадал главную тайну. Он понял, кто был мишенью Вашона.
Удар ножом в шею слева Стилвелл воспринял как глухой толчок кулаком. Чья-то рука тут же вцепилась в его воротник сзади и рванула назад, и в то же мгновение лезвие скользнуло вперед, вспарывая горло.
Стилвелл выронил пистолет, руки инстинктивно взлетели к разорванной шее. Сзади на ухо ему шепнули:
— Привет от Сонни Митчелла.
Его потащили назад и швырнули на стену рядом с последней кабинкой. Он развернулся спиной к кафелю и медленно сполз по желтой плитке, провожая глазами фигуру уходящего к выходу Милки Вашона.
Оказавшись на полу, он почувствовал под бедром пистолет. Зажимая левой рукой рану, из которой хлестала кровь, правой он нащупал оружие и вскинул его. Он выстрелил четыре раза подряд. Пули легли кучно в верхнюю часть спины Вашона и отбросили его прямо на переполненную бумажными полотенцами урну. Вашон рухнул навзничь. Его небесно-голубые глаза безжизненно уставились в потолок, а сбитая им урна покачивалась рядом из стороны в сторону.
Стилвелл уронил руку на плитку и выпустил пистолет. Он посмотрел на свою грудь. Кровь была повсюду. Она сочилась сквозь пальцы и ручьями стекала по предплечью. Легкие стремительно заполнялись, дышать становилось нечем.
Он знал, что это конец.
Превозмогая боль, он накренился набок, чтобы дотянуться рукой до заднего кармана брюк, и достал бумажник.
Очередной рев стадиона, казалось, сотряс кафельные стены. В ту же секунду в туалет влетел Харвик. Увидев два тела в разных концах помещения, он бросился к Стилвеллу.
— Господи... Господи Иисусе.
Он склонился над Стилвеллом, быстро осмотрел его, затем выхватил рацию и начал кричать в нее. Осознав, что частота закрытая, он лихорадочно крутанул переключатель на открытый канал и вызвался сообщить о ранении офицера. Стилвелл слушал этот крик будто со стороны. Он понимал, что шансов нет, и опустил взгляд на карточку-иконку, которую сжимал в руках.
— Держись, напарник! — кричал Харвик. — Слышишь, не смей отключаться! Они уже едут, сейчас будут!
Позади послышался шум. Харвик оглянулся. В дверях стояли двое мужчин.
— Вон отсюда! Пошли вон, вашу мать! Никого не пускать!
Он снова повернулся к Стилвеллу:
— Послушай, брат, прости меня. Я все просрал. Прости меня, черт побери! Пожалуйста, не умирай. Держись, друг, очень тебя прошу, держись.
Слова лились из него безудержным, отчаянным потоком, точь-в-точь как кровь из раны на шее Стилвелла. Без остановки. В полном безумии.
— Ты был прав, старик. Ты был абсолютно прав насчет меня. Я... я и правда соврал про тот матч. Я ушел раньше. Прости меня за это вранье, умоляю. Ты должен жить. Не бросай меня, пожалуйста!
Глаза Стилвелла начали закрываться. Ему вспомнился тот вечер, далекий-далекий. Словно из другой жизни. Он умер под всхлипы и лепет стоявшего перед ним на коленях нового напарника.
Харвик замолчал лишь тогда, когда понял, что Стилвелла больше нет. Он вгляделся в лицо напарника. Черты его разгладились, дыша умиротворением. Казалось, сейчас Стилвелл выглядел счастливее, чем когда-либо за весь этот бесконечный день.
Он заметил валявшийся на полу открытый бумажник, а затем увидел зажатую в ладони Стилвелла карточку. Он осторожно высвободил ее из онемевших пальцев и присмотрелся. Это была бейсбольная карточка. Не настоящая, а сувенирная, сделанная на заказ. На снимке был изображен мальчик лет одиннадцати-двенадцати в форме «Доджерс», с битой на плече и семеркой на груди. Под фотографией красовалась надпись: «Стиви Стилвелл, правый аутфилдер».
Позади снова зашумели. Оглянувшись, Харвик увидел вбегающих медиков. Он послушно отошел в сторону, хотя понимал, что спасать уже некого.
Пока парамедики тщетно пытались нащупать пульс у его погибшего напарника, Харвик отступил на пару шагов и рукавом рубашки вытер слезы. Затем он поднял с пола бейсбольную карточку и бережно спрятал ее в один из потайных кармашков своего кожаного портмоне с жетоном. Отныне он будет носить ее с собой всегда.
За последние два года ломбард «Три короля» на Голливудском бульваре грабили трижды. Почерк взломщика во всех случаях был одинаковым, поэтому в полиции Лос-Анджелеса подозревали, что орудует один и тот же человек. Однако вор действовал крайне осторожно. Он ни разу не оставил ни отпечатков пальцев, ни единой зацепки, которая помогла бы установить его личность. Раскрыть эти преступления так и не удалось, а похищенное имущество кануло в лету. Николаю Сервану, владельцу заведения и иммигранту из России, оставалось лишь разводить руками и недоумевать по поводу эффективности правосудия в приютившей его стране.
В канун Рождества Серван, как обычно, отпер заднюю дверь ломбарда, вошел внутрь и обнаружил, что его обобрали в четвертый раз. Но на сей раз взломщик все еще оставался внутри. Именно это обстоятельство в конечном итоге и привело детектива Гарри Босха и его напарника Джерри Эдгара к порогу «Трех королей».
В начале одиннадцатого утра они подъехали к месту на неприметном седане без опознавательных знаков — Босх взял его в гараже Голливудского отдела. Они знали, что внутри их уже ждут детектив из отдела по борьбе с кражами Юджин Брэкстон, а также сам Николай Серван. И, разумеется, труп.
— Глянь-ка, Гарри, здание выглядит как рождественский подарок, — заметил Эдгар, когда Босх заглушил мотор. — Только и ждет, когда мы его развернем.
И Эдгар не кривил душой. Фасад крошечного одноэтажного ломбарда был выкрашен в кричаще-красный цвет. Натянутая патрульными желтая оградительная лента и впрямь напоминала подарочный бант. Босх не удостоил замечание напарника ответом. Он молча выбрался наружу и захлопнул дверцу.
Босх ненадолго задержался на тротуаре, разглядывая фасад. Ломбард ютился между порносалоном и конторой по аренде почтовых ящиков. Защитная стальная решетка была раздвинута — по всей видимости, это сделал сам Серван утром, перед тем как вызвать полицию. Босх поднял глаза на вывеску над витриной. Традиционный символ ломбардов в виде трех шаров, расположенных треугольником, здесь был доработан: каждый шар венчала королевская корона.
— Миленько, — подал голос Эдгар, тоже разглядывая вывеску.
— Весьма, — отозвался Босх. — Займемся делом.
— За меня не переживай, Гарри. Задерживать не стану. Все-таки сочельник на дворе. Охота покончить со всем побыстрее и хоть раз прийти домой пораньше.
Босх вошел внутрь и двинулся вглубь зала. Лавируя между велосипедами, клюшками для гольфа, антиквариатом и музыкальными инструментами, он приблизился к прилавку, у которого его ждали Брэкстон и Серван.
Брэкстон, расследовавший три предыдущих ограбления «Трех королей», прибыл на место первым. Все потому, что его визитка была приклеена скотчем прямо к телефонному аппарату Сервана. Когда хозяин пришел утром на работу и обнаружил за ювелирным прилавком безжизненное тело вора, он не стал звонить в службу спасения. Он набрал Брэкстона.
— Счастливого Рождества, Брэкс, — поздоровался Босх. — Что тут у нас?
— С наступающим, Гарри, — ухмыльнулся Брэкстон. — Одним ворюгой на свете стало меньше. И поэтому для меня этот праздник уже удался.
Босх кивнул и перевел взгляд на Сервана. Тот сидел на высоком табурете по ту сторону прилавка. Мужчина лет пятидесяти, с редеющими темными волосами. Под заплывшей жирком фигурой угадывался былой атлет. Никаких видимых татуировок на теле не наблюдалось.
— Это Николай Серван, — представил его Брэкстон. — Владелец заведения.
Босх протянул руку через прилавок. Русский поднялся со стула и крепко пожал ее.
— Мистер Серван, я детектив Босх. А это детектив Эдгар.
— Ник. Зовите меня просто Ник, пожалуйста.
Говорил он с сильным акцентом. Босх предположил, что тот перебрался в Штаты всего несколько лет назад. Эдгар тоже потянулся через прилавок и обменялся с ним рукопожатием.
Обойдя Брэкстона, Босх протиснулся в узкий проход за стеклянным ювелирным прилавком. На полу лежал труп. Белый мужчина, одетый во все черное с головы до ног. Выбивалась лишь правая рука — на ней, в отличие от левой, не было перчатки.
Босх опустился рядом на корточки и принялся изучать покойника, ничего не трогая. На голову мертвеца была натянута вязаная лыжная маска с прорезями для глаз и рта. Босх отметил про себя, что глаза покойного были широко распахнуты, а губы судорожно раздвинуты, обнажая намертво сжатые зубы. Он заговорил, не поднимая головы:
— Когда будут судмедэксперт и криминалисты?
— Уже едут, — ответил Брэкстон. — Это все, что могу сказать. Хотя на дорогах сегодня свободно.
Судмедэксперты и эксперты-криминалисты добирались из центра, в то время как Босху с Эдгаром от их участка ехать было всего кварталов восемь.
— Знаешь этого парня, Брэкс?
— Лица толком не разглядеть, чтобы сказать наверняка.
Босх промолчал. Он ждал. Он прекрасно знал, что Брэкстон наверняка уже заглянул под лыжную маску, хоть это и нарушало протокол осмотра места происшествия.
— Хотя, пожалуй, он смахивает на одного типа, которого я замел лет пять назад. Его Монти Келман зовут, — сказал Брэкстон.
Босх кивнул.
— Местный, я так понимаю?
— В основном да. Хотя, поговаривали, он брался и за выездные дела. Входил в банду, которая работала по наводкам парня по имени Лео Фрилинг. Тот промышлял в Долине. Но Лео грохнули несколько лет назад. Думаю, с тех пор Монти сам планирует свои дела.
— Работает в одиночку?
— Это смотря что за дело.
Босх достал из кармана пару латексных перчаток, надул их, как шарики, чтобы легче натягивались, и надел на руки. Он поудобнее устроился на корточках и слегка приподнял тело сбоку, пытаясь разглядеть раны и пропавшую перчатку. Ничего обнаружить не удалось, а переворачивать труп полностью до того, как отработает фотограф и судмедэксперты осмотрят место происшествия, он не хотел.
— И от чего же он умер?
Вопрос был риторическим, но Босх поднял глаза на Сервана как раз в тот момент, когда его задал. Похоже, это застало владельца ломбарда врасплох, словно его в чем-то обвинили. Серван развел руками и покачал головой.
— Я не знаю, — сказал он. — Пришел, открыл замок, а он уже тут готовый лежит.
Босх кивнул и осмотрелся вокруг прилавка. Он заметил, что Эдгар куда-то отошел, и повернулся к Брэкстону.
— Брэкс, отведи-ка мистера Сервана в одну из патрульных машин, чтобы мы могли спокойно здесь поработать.
Пока Брэкстон выводил Сервана на улицу, Босх вернулся к трупу и продолжил осмотр. Он приподнял обнаженную руку и внимательно изучил ее, пытаясь понять, почему на ней нет перчатки. На подушечке большого пальца он заметил след — буро-желтую полосу. Точно такое же пятно темнело и на указательном пальце. Двумя руками он свел большой и указательный пальцы мертвеца вместе, совместив отметины. Похоже, в момент их появления в руке, именно в правой, было зажато что-то вроде ручки или другого тонкого предмета.
Босх осторожно опустил руку на пол и переместился к ногам покойного. Он снял правый кроссовок, черный, кожаный, на резиновой подошве, и стащил черный носок. На подушечке стопы обнаружилось круглое пятно ожога. Бурое в центре и желтеющее к краям.
— Ну что там у тебя, Гарри?
Босх поднял глаза. Это вернулся Брэкстон.
— Пока не уверен. Перчатку не видел? У него одной не хватает.
— Она здесь.
Подал голос Эдгар. Он стоял у другой витрины на противоположной стороне зала. Босх поднялся и подошел. Эдгар присел на корточки и указал пальцем под витрину.
— Под витриной лежит черная кожаная перчатка. Не знаю, его ли она, но это определенно перчатка.
Босх опустился на четвереньки, заглянул под витрину, протянул руку и достал находку.
— Похоже, она, — сказал он.
— «Коль перчатка не подходит, обвиняемый уходит», — изрек Эдгар.
Босх уставился на него.
— Джонни Кокран, — пояснил Эдгар. — Ну, история с перчатками О. Джея.
— Точно.
Босх поднялся на ноги. В колене что-то громко хрустнуло. Он заглянул в витрину. Внутри были две полки с подсветкой. На полках лежали дорогие вещицы, не относящиеся к ювелирным украшениям: старинные монеты, крошечные нефритовые скульптуры, золотые и серебряные табакерки, портсигары и прочие изящные безделушки, инкрустированные драгоценными камнями. Настоящий эксклюзив. Босх заметил, что большинство монет были российскими.
Босх отошел от витрины и окинул взглядом лавку. За исключением этих двух витрин, остальное пространство было забито откровенным хламом — пожитками доведенных до крайней нужды людей, готовых расстаться с чем угодно ради наличных.
— Брэкс, — позвал Босх. — Где точка проникновения?
Брэкстон жестом позвал их за собой и повел вглубь помещения. Босх и Эдгар двинулись следом. Они вышли в заднюю комнату, служившую одновременно офисом и складом. На полу валялся строительный мусор и куски бетона. Все трое подняли головы. В потолке зияла грубо прорубленная дыра фута два шириной, сквозь которую виднелось синее небо.
— Кровля тут мягкая, — заметил Брэкстон. — Прорубить такую — раз плюнуть. Полчаса делов, не больше.
— Но шуму от этого прилично, — вставил Эдгар. — Кто-нибудь знает, когда закрывается этот порнушник по соседству?
— Помнится, я проверял это во время прошлых налетов, — ответил Брэкстон. — Закрываются в четыре утра, открываются в восемь. Окно в четыре часа.
— В прошлые три раза они тоже через крышу лезли? — спросил Босх.
Брэкстон покачал головой.
— Первые два раза взломали заднюю дверь, а потом уже полезли через крышу. Так что это второй раз сверху.
— Думаешь, все прошлые разы это тоже был Монти?
— Даже не сомневаюсь. Эти ребята всегда так делают. Грабят одно и то же место по кругу. Когда заднюю дверь вскрыли во второй раз, мистер Серван принял меры. Укрепил ее стальным листом. Вот воришке и пришлось лезть на крышу.
— Но почему именно этот ломбард и столько раз? — спросил Эдгар.
— Сюда ведь ходит куча иммигрантов. Русские, корейцы, да кто угодно. Они несут в залог то, что привезли с родины. Нефрит, золото, монеты. Все мелкое и дорогое. Домушники обожают такое дерьмо, уж поверь. В той витрине, под которой ты нашел перчатку, как раз все это и лежит. Парень шел именно за этим добром. Не пойму только, какого черта он в итоге забыл за ювелирным прилавком.
— И сколько он поднял за прошлые три захода? — спросил Босх.
— В среднем тысяч по сорок-пятьдесят за раз, — ответил Брэкстон. — Для обычного ломбарда это куш приличный. Вот его и пасли.
В заднюю комнату заглянул патрульный и сообщил детективам, что прибыли люди из судебно-медицинской службы.
Детективы еще немного пошушукались, обсуждая первые впечатления и теорию Босха о том, что произошло с грабителем, а также наметили план действий. Решили, что Эдгар останется на месте и при необходимости поможет судмедэкспертам и криминалистам. Босх и Брэкстон займутся Серваном и уведомлением родственников погибшего.
Как только криминалист откатал пальцы с голой руки налетчика, Босх и Брэкстон вместе с Николаем Серваном отправились в Голливудский отдел.
Босх отсканировал отпечатки и отправил их по сети в дактилоскопическую лабораторию на Паркер-центр. Затем он провел официальный допрос Сервана под запись. Хотя владелец ломбарда не сообщил ничего нового к тому, что уже рассказал на месте, Босху было важно официально зафиксировать его показания на пленке.
К моменту окончания допроса пришел ответ от эксперта по отпечаткам Тома Раша. База данных выдала совпадение. Погибшим оказался тридцатидевятилетний ранее судимый Монтгомери Джордж Келман. Он находился на УДО за кражу со взломом.
Босху пришлось сделать три звонка, чтобы разыскать инспектора, курировавшего Келмана, и узнать его текущий адрес и место работы. Ему сообщили, что Келман работал посудомойщиком в утреннюю смену в ресторане на Хиллвью. Инспектор по УДО уже получал этим утром звонок от владельца заведения. Тот сообщил, что Келман не вышел на работу и не предупредил о болезни, как того требовали правила надзора. Инспектор, похоже, даже обрадовался, узнав, что ему теперь не придется возиться с кучей бумаг для оформления нарушения условий досрочного освобождения.
— Счастливого Рождества! — бросил он Босху перед тем, как повесить трубку.
Созвонившись с Эдгаром и узнав, что эксперты все еще работают с телом и осматривают место преступления, Босх сообщил напарнику, что личность погибшего установлена — это Келман, и что они с Брэкстоном выезжают по адресу его регистрации. Николая Сервана он решил пока оставить в допросной отдела.
Монти Келман жил в многоквартирном доме на Лос-Фелис, неподалеку от Гриффит-парка. На стук Босха дверь открыла молодая женщина в шортах и трикотажной водолазке с длинным рукавом. Худая до изнеможения, типичный торчок. Услышав скорбную весть о Монти, она тут же рухнула на диван, свернувшись калачиком.
Пока Брэкстон пытался одновременно утешить ее и выудить хоть какую-то информацию, Босх бегло осмотрел двухкомнатную квартиру. Как он и ожидал, ничто не выдавало в хозяине домушника. Эта квартира служила лишь ширмой, местом, куда приходил с проверками инспектор и где Келман создавал видимость законопослушной жизни. Босх прекрасно знал, что любой действующий вор, находящийся под надзором, обязательно держит тайное убежище для хранения инструментов и украденных вещей.
В спальне стоял письменный стол, в котором Келман хранил чековую книжку и личные документы. Босх пролистал чековую книжку, но не заметил ничего подозрительного. Он перерыл все остальные ящики, но так и не нашел никаких зацепок, которые вывели бы на «убежище» Келмана. Впрочем, Босха это не особо заботило. Так, мелкий висяк, который должен был волновать скорее Брэкстона, как сыщика из отдела краж, нежели его самого.
Уже собираясь уходить из спальни, он заметил в углу у двери стоявший на подставке саксофон. По размеру Босх определил, что это альт. Он подошел и взял его в руки. Инструмент выглядел старым, но ухоженным. Начищенная до блеска латунь, в раструб была аккуратно затолкнута полировочная салфетка. Босх никогда не играл на саксофоне и даже не пытался, но именно его звучание было единственной музыкой, способной по-настоящему зажечь огонь у него внутри.
Он держал инструмент с тем благоговением, которое редко проявлял к людям или вещам. На мгновение ему даже захотелось поднести мундштук к губам и попытаться извлечь хоть один звук. Но вместо этого он просто обхватил его так, как делали бесчисленные музыканты — от Арта Пеппера до Уэйна Шортера, за которыми он любил наблюдать.
— Гарри, у тебя там есть что-нибудь? — окликнул его Брэкстон из другой комнаты.
Прихватив саксофон вместе с подставкой, Босх вышел в гостиную. Женщина уже сидела на диване, крепко обхватив себя руками. По ее щекам текли слезы. Босх не знал, о ком она плачет — о погибшем любовнике или о потерянном источнике кайфа.
Он приподнял саксофон:
— Это чей?
Она с трудом сглотнула, прежде чем ответить:
— Монти. Был.
— Он играл?
— Пытался. Любил джаз. Все время твердил, что хочет брать уроки. Но так и не собрался.
Новая волна слез хлынула по ее щекам.
— Наверняка краденый, — бросил Брэкстон, не обращая на нее внимания и обращаясь к Босху. — Вернемся в отдел, пробью его по базе. У них марка и серийный номер выбиты прямо внутри раструба.
Он ткнул пальцем в жерло инструмента:
— Вот там. Не удивлюсь, если его утащили из лавки Сервана во время одного из прошлых взломов.
Босх вытащил фетровую салфетку из раструба и заглянул внутрь. На изгибе латуни виднелась гравировка, но разобрать слова не удалось. Он подошел к окну и повернул инструмент так, чтобы солнечный свет залил жерло. Наклонившись пониже, он покрутил саксофон и прочитал:
Босх перечитал надпись еще раз, а потом в третий. В висках внезапно запульсировало так, словно к ним прижали раскаленные монеты. Память мгновенно унесла его в прошлое. Музыкант под навесом на палубе корабля. Солдаты, столпившиеся вплотную. Впереди — калеки на инвалидных колясках, парни без рук и ног. И этот мужчина с саксофоном, изгибающийся, ныряющий то вверх, то вниз, то в сторону, словно боксер Шугар Рэй Робинсон, выходящий из угла ринга. Музыка лилась, невероятно красивая, летящая, зажигающая огонь у него внутри. Этот звук был прекраснее всего, что он когда-либо слышал в жизни. Чертов свет в конце всех его гребаных тоннелей.
— Господи, Гарри, что там написано?
Босх посмотрел на Брэкстона, воспоминание неохотно отступило во тьму.
— Что?
— У тебя такой вид, будто ты там призрака увидел. Что там написано?
— Чикаго. Его сделали в Чикаго.
— «Калюмет»?
— Откуда ты знаешь?
— Я детектив по кражам. Это моя работа — знать такие вещи. «Калюмет» — одна из крупнейших контор. Давно на рынке. Может, нам удастся его отследить.
Босх кивнул.
— Ты тут закончил? — спросил он. — Поехали.
На обратном пути в отдел Босх уступил руль Брэкстону, чтобы спокойно рассмотреть саксофон.
— Сколько может стоить такая штука? — спросил он, когда они проехали уже половину пути.
— Смотря как оценивать. Новый потянет на тысячи. Скупщик в ломбарде даст за него от силы пару сотен.
— Ты когда-нибудь слышал о Квентине МакКинзи?
Брэкстон покачал головой:
— Вроде нет.
— Его звали Шугар Рэй МакКей. Потому что, когда он играл на саксе, он уклонялся и покачивался совсем как боксер Шугар Рэй Робинсон. Он был чертовски хорош. В основном работал сессионным музыкантом, но выпустил и несколько собственных пластинок. «Идеальная точка» — никогда не слышал эту вещь?
— Извини, друг, джаз — вообще не мое. Слишком банально, понимаешь? Детективы и джаз — заезженный штамп. Я лично кантри слушаю.
Босх почувствовал укол разочарования. Ему хотелось рассказать о том дне на палубе корабля, но человеку, далекому от джаза, объяснить это было невозможно.
— А при чем тут он? — спросил Брэкстон.
Босх приподнял саксофон.
— Это его инструмент. Внутри выгравировано: «Изготовлено на заказ для Квентина МакКинзи». Это и есть Шугар Рэй МакКей.
— Ты видел, как он играет?
Босх кивнул:
— Один раз. В шестьдесят девятом.
Брэкстон присвистнул:
— Давно же это было. Как думаешь, он еще жив?
— Без понятия. Пластинок он больше не записывает. Последний диск, который он выпустил, назывался «
Босх посмотрел на инструмент.
— Да и как записываться без инструмента, верно?
В кармане Босха пискнул мобильник. Звонил Эдгар.
— Гарри, ты где?
— Возвращаемся в отдел. Только что осмотрели квартиру Келмана.
— Есть что?
— Ничего особенного. Наркоша и саксофон. А у тебя?
— Во-первых, тут нестыковки с посмертным окоченением. Тело переносили.
— А что коронер говорит о причине смерти?
— Пока склоняется к твоей версии. Удар током. Ожоги на руке и ноге — это точки входа и выхода разряда.
— Источник нашли?
— Я все осмотрел. Пусто.
Босх задумался. Посмертное окоченение — это процесс оседания крови в мертвом теле. Она образует багровую линию под действием силы тяжести. Если тело переносят после того, как кровь уже осела, появляется новая линия. Обыватели об этой особенности не догадываются, но для любого детектива из убойного отдела это явная улика.
— Ты осмотрел витрину, под которой лежала перчатка?
— Да, осмотрел. Никаких источников тока, которые могли бы это объяснить. В той витрине есть внутренняя подсветка, но проводка там полностью исправна.
Брэкстон свернул на парковку за участком и занял место, зарезервированное для машин детективов.
— Опись личных вещей уже сделали? — спросил Босх.
— Да, ничего при нем нет. Карманы пустые. Ни документов, ни чего-либо еще.
— Ладно, мы приехали. Я подумаю над этим и перезвоню.
— Давай, Гарри. Я просто хочу сегодня уйти домой вовремя, а все это дерьмо мне очень не нравится.
— Знаю, знаю.
Босх отключил вызов и вышел из машины, прижимая к себе саксофон.
— Что там у него? — спросил Брэкстон.
— Да ничего особенного, — отозвался Босх через крышу машины. — Похоже, действительно удар током.
— Как ты и говорил.
— Когда зайдем, сможешь поднять отчеты по прошлым трем взломам в «Трех королях»?
— Сделаю. А с Серваном что?
— Я к нему загляну, но пусть пока помаринуется.
Они вошли в здание и спустились в детективное бюро, где разошлись в разные стороны. Брэкстон направился в отдел по борьбе с кражами за отчетами, а Босх — по заднему коридору к допросным. Серван сидел в третьей допросной. Когда Босх открыл дверь, тот взволнованно мерил шагами тесное помещение.
— Мистер Серван, вы как? Еще недолго осталось.
— Да, хорошо, хорошо. Нашли?
Он указал на саксофон. Босх кивнул:
— Это из вашей лавки?
Серван оглядел инструмент и закивал еще усерднее:
— Думаю, да, это он.
— Хорошо, мы это точно выясним. Нам нужно еще кое-что проверить, а потом мы к вам вернемся. Хотите кофе или, может, в туалет?
Серван отказался и от того, и от другого, и Босх оставил его в комнате. Вернувшись к столу убойного отдела, он принялся искать Квентина МакКинзи. Он пробил его по базам дорожного департамента, спискам избирателей и криминальным сводкам. Компьютер выдал данные об арестах за наркотики в Лос-Анджелесе в семидесятых и восьмидесятых годах, но ни адреса, ни каких-либо зацепок, указывающих на его нынешнее местонахождение, там не было.
Подошедший Брэкстон бросил ему на стол три тонкие папки. Босх попросил его взять распечатанное фото Монти Келмана и показать Сервану — вдруг тот вспомнит, заходил ли Келман когда-нибудь в ломбард в качестве клиента.
Когда Брэкстон ушел, Босх принялся изучать отчеты о взломах, начав с самого первого налета на «Три короля». Он быстро пролистывал страницы, пока не дошел до описи похищенного имущества. Никакого саксофона в списке не значилось. Он бегло просмотрел перечень вещей и убедился, что все они были мелкими ценностями, украденными из подсвеченной витрины.
Он вернулся к сводке, составленной Брэкстоном. В ней сообщалось, что неизвестный или неизвестные проникли в заведение, взломав заднюю дверь, а затем обчистили витрину с самыми дорогими товарами. Брэкстон отметил, что витрина запиралась на ключ, и замок либо оставили открытым, либо вор искусно вскрыл его отмычкой.
Он перешел к следующему отчету и обнаружил в списке похищенного имущества саксофон. Он был описан как альт-саксофон, но никаких других опознавательных знаков или имени человека, сдавшего его в залог, указано не было. Ознакомившись со сводкой, он понял, что она в точности повторяет первую. Взломщик или взломщики проникли через заднюю дверь, вскрыли витрину и забрали все самые ценные вещи. Саксофон, судя по всему, прихватили просто под руку, и теперь Босх понимал почему. Монти Келман всегда мечтал научиться играть на этом инструменте.
Третий отчет ничем не отличался, за исключением способа проникновения. На этот раз, поскольку заднюю дверь укрепили, взломщик или взломщики прорубили мягкую кровлю и спустились внутрь. Замок витрины снова вскрыли отмычкой, а полки обчистили уже в третий раз.
Убытки от трех ограблений составляли в среднем по сорок тысяч долларов за раз. У Сервана была страховка, хотя Босх подозревал, что страховые взносы после каждого случая только росли. Большинство украденных вещей предназначалось для продажи. Их прежние владельцы просрочили выкуп, и товары перешли в собственность Сервана.
Брэкстон вышел из заднего коридора и подошел к столу убойного отдела.
— Да, он его узнал, — сказал Брэкстон. — Говорит, тот заходил в лавку пару дней назад. Рассматривал монеты в витрине.
— А до этого он его когда-нибудь видел?
— Вроде бы да, но полной уверенности нет.
— В лавке еще кто-нибудь работает, кроме него?
— Нет, он сам себе хозяин. Шесть дней в неделю, с девяти до шести. Обычная история трудолюбивого иммигранта.
Босх откинулся на спинку стула и задумчиво погладил большим пальцем ус. Он молчал. Через пару минут Брэкстону надоело ждать.
— Гарри, что еще тебе от меня нужно?
Босх даже не поднял головы.
— Слушай, вернись туда и спроси его о витрине.
— О витрине? О прилавке, что ли?
— Да, спроси, уверен ли он, что каждый раз запирал ее. Во время всех прошлых ограблений.
Босх чувствовал, что Брэкстон все еще стоит у стола.
— Что?
— Я тебе что, мальчик на побегушках?
— Нет, Брэкс, просто тебе он доверяет. Иди и спроси.
Босх ждал, поглаживая усы и размышляя. Брэкстон вернулся быстро.
— Говорит, запирает наглухо. Она у него закрыта, даже когда ломбард открыт для клиентов. Отпирает только для того, чтобы положить что-то или достать. И сразу же закрывает обратно, без исключений. Ключ всегда держит при себе, дубликатов нет.
— Значит, наш клиент работал отмычками.
— Похоже на то.
Босх кивнул.
— Да, еще кое-что, Брэкс. Насчет саксофона. Он ведь обязан вести учет залогов?
— Ведет, конечно, и нам тоже копии присылает. В отдел учета залогов. Они сверяют списки принятого с заявлениями о кражах. Ну, ищут совпадения.
Босх потянулся и поднял саксофон со стола.
— И как мне узнать, кто заложил именно этот?
Брэкстон удивленно приподнял брови.
— А это-то тут при чем?
— Насколько я знаю, ни при чем. Но я хочу это выяснить.
— Это несложно. Парни из отдела учета хранят все квитанции в коробках из-под обуви, по каждой лавке отдельно. Достаточно перерыть коробку «Трех королей». Если они не выбросили старые записи, квитанция должна быть там.
— Как лучше это сделать, чтобы ты им набрал или мне самому позвонить?
— Радости это у них не вызовет в любом случае, но давай я попробую.
— Спасибо, друг.
Босх посмотрел на часы. Время близилось к полудню.
— И скажи им, что ответ нужен сегодня.
— Передам, но сомневаюсь, что они пообещают сделать это быстро. Сегодня сочельник, Гарри. Все хотят свалить пораньше.
— Просто скажи, что это важно.
— Для тебя или для дела?
Босх не ответил, и в конце концов Брэкстон вернулся к своему столу, чтобы сделать звонок. Босх снова перечитал все три отчета о кражах. Закончив, он поднялся и пошел по заднему коридору к допросным. Вместо третьей комнаты, где сидел Серван, он зашел в четвертую и посмотрел на владельца ломбарда сквозь одностороннее зеркало. Тот сидел за столом, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. То ли спал, то ли медитировал. А может, и то, и другое.
Он вышел из комнаты и вернулся к столу убойного отдела. Он сел и снова взял в руки саксофон. Ему нравилось держать его, чувствовать его вес в руках. Мысль о том, что этот инструмент способен рождать звуки, в которых эхом отдаются вся грусть и надежда человечества, заставила его задуматься. Он вновь вспомнил тот день на корабле. Шугар Рэй покачивается и уклоняется в такт «Идеальной точки» и еще парочке мелодий. В тот день Босх навсегда влюбился в этот звук. Ему казалось, что он исходит из самой глубины его собственной души. После того дня он стал другим человеком.
Он стряхнул воспоминания, подошел к полке над картотечными шкафами, снял одно из руководств по криминалистике и открыл предметный указатель. Найдя нужный раздел, он перелистнул на нужную страницу. Он сидел и читал руководство, когда зазвонил мобильник. Босх вытащил его из кармана. Это был Эдгар.
— Гарри, они тут уже заканчивают. Мне возвращаться?
— Пока нет.
— А что мы тогда делаем?
— При теле ничего не нашли, верно? Ни инструментов, ни отмычек?
— Да, я же говорил тебе.
— Я тут перечитал отчеты по трем прошлым делам. Эту витрину грабили каждый раз. Ее вскрывали отмычкой. Серван утверждает, что она всегда была заперта.
— Ну, здесь никаких отмычек нет, Гарри. Думаю, тот, кто перетаскивал труп, их и забрал.
— Это был Серван.
Эдгар помолчал, а потом произнес:
— Ну-ка, Гарри, объясни подробнее.
Босх на секунду задумался.
— Его грабили трижды за два года. И каждый раз обчищали витрину с дорогими вещами, вскрывая ее отмычками. Но работать отмычкой в перчатках чертовски неудобно. Серван наверняка сообразил, что вор снимет перчатку именно для этого. Стальная отмычка входит в стальную скважину замка.
— И если он пустил по замку сто десять вольт, у парня могло просто остановиться сердце.
— Не обязательно. Я тут как раз читаю руководство. Сто десять вольт могут остановить сердце, но все зависит от силы тока. Тут есть целая формула, завязанная на сопротивлении тела. Ну, влажная кожа, сухая кожа и все такое.
— А этот парень только что снял перчатку. Руки у него наверняка были влажные от пота.
— Вот именно. Сопротивление было минимальным. И если Серван ухитрился подвести провод со ста десятью вольтами прямо к замку, то от первого же удара тока мышцы судорожно сократились, и вор просто не смог выпустить отмычку из рук. Ток прошел через тело, ударил по сердцу, и началась фибрилляция желудочков.
— Фибрилляция желудочков — это естественная смерть, Гарри.
— Только не тогда, когда ты сам ее провоцируешь ста десятью вольтами.
— Тогда это уже не просто убийство. Это умышленное убийство из засады.
— Пусть окружной прокурор решает. Наше дело — собрать факты.
— Кстати, а как ты догадался снять с него носок и поискать ожог на выходе?
— Из-за ожогов на пальцах. Увидел их и решил проверить догадку.
— Что ж, партнер, ты попал в яблочко.
— Просто повезло. Теперь тебе нужно заглянуть под эту витрину и выяснить, как он подвел туда проводку. Эксперты из Отдела научных расследований еще не уехали?
— Еще пакуют вещи.
— Вели им забрать витрину как вещдок.
— Всю витрину целиком? Да она же футов десять в длину!
— Пусть забирают. И ты поезжай вместе с ними. В этой витрине вся разгадка. И скажи им, чтобы везли аккуратнее.
— Придется вызывать грузовик технической службы.
— Неважно. Звони прямо сейчас. Сделай это.
Босх отключил телефон и поднялся из-за стола. Он прошел по коридору мимо дежурной части к раздевалкам. В автомате он купил две пачки крекеров с арахисовой пастой. Открыв одну, он сжевал все печенья на обратном пути в детективное бюро. Вторую пачку он убрал в карман куртки на потом. По дороге он ненадолго остановился у питьевого фонтанчика, чтобы сделать пару глотков.
Брэкстон ждал его у стола убойного отдела, держа в руке лист бумаги.
— Тебе повезло, — сказал он подошедшему Босху. — Парень заложил этот саксофон два года назад, но залоговый билет у них сохранился.
Он протянул Босху лист — ксерокопию залогового билета. Там были указаны имя, адрес и телефоны клиента. Человека, сдавшего саксофон Квентина МакКинзи, звали Дональд Тид. Жил он в Долине. Николай Серван выписал ему за инструмент двести долларов.
Босх сел и обратил внимание, что Тид оставил рабочий номер с телефонным кодом 323 и голливудским префиксом. Это вполне объясняло, почему человек из Долины обратился в ломбард в Голливуде. Он снял трубку и набрал рабочий номер Тида. На том конце сразу же ответила женщина:
— «Прекрасный возраст».
— Простите? — переспросил Босх.
— Дом престарелых «Прекрасный возраст». Чем могу помочь?
— Да, скажите, Дональд Тид у вас проживает?
— Проживает? Нет. У нас работает Дональд Тид. Вы его имеете в виду?
— Думаю, да. Он на месте?
— Сегодня он на смене, но где конкретно — не знаю. Он у нас разнорабочий, постоянно на ногах. А кто его спрашивает? Вы что-то предлагаете?
Босх почувствовал, как кусочки мозаики складываются воедино. И решил рискнуть.
— Я его друг. Скажите, а еще один мой знакомый у вас живет? Его зовут Квентин МакКинзи.
— Да, мистер МакКинзи — это наш постоялец. А в чем, собственно, дело?
— Я перезвоню.
Босх положил трубку и перевел взгляд на саксофон.
Николай Серван открыл глаза, едва Босх переступил порог. Босх положил принесенный лист бумаги на стол и сел напротив Сервана. Он уперся локтями в столешницу и сложил руки на груди, почти зеркально повторив позу хозяина ломбарда.
— Мы столкнулись с трудностями, мистер Серван.
— С трудностями?
— С проблемами. Точнее, сразу с несколькими. И сейчас я хочу дать вам возможность на этот раз сказать мне правду.
— Я не понимаю. Я сказал вам правду. Я говорил правду.
— Думаю, вы кое о чем умолчали, мистер Серван.
Серван сцепил пальцы в замок и покачал головой:
— Нет, я всё рассказал.
— Я должен зачитать вам ваши права, мистер Серван. Слушайте внимательно.
Босх зачитал Сервану его права по бланку, лежавшему на столе. Затем развернул лист к нему и попросил расписаться. Протянул ручку. Серван помедлил, словно заново перечитывая форму отказа от прав. Затем взял ручку и поставил подпись. Босх задал первый вопрос в ту самую секунду, когда кончик пера оторвался от бумаги:
— Итак, куда вы девали отмычки взломщика, мистер Серван?
Серван плотно сжал губы, долго молчал, а затем покачал головой:
— Я не понимаю.
— Прекрасно вы все понимаете, мистер Серван. Где отмычки?
Серван лишь молча смотрел на него.
— Хорошо, — сказал Босх. — Тогда зайдем с другой стороны. Расскажите, как вы подвели ток к витрине.
Серван низко опустил голову.
— Мне нужен адвокат, — тихо произнес он. — Пожалуйста, теперь только через адвоката.
Босх припарковался у дома престарелых «Прекрасный возраст» и вышел из машины, прихватив саксофон и подставку. Из открытого окна доносилась рождественская мелодия — Элвис Пресли пел «Грустное Рождество».
Он подумал о Николае Серване, которому предстояло провести сочельник и само Рождество в камере предварительного заключения в Паркер-центре. Скорее всего, это был первый и последний раз, когда тот оказался за решеткой.
Окружная прокуратура примет решение, предъявлять ему обвинение или отпустить, но уже только после праздников. И Босх догадывался, что его, скорее всего, отпустят. Доказать вину владельца ломбарда в суде было делом крайне непростым. Серван ушел в отказ и потребовал адвоката. Многочасовые обыски в его доме, машине, самом ломбарде и в мусорных баках в переулке не принесли результатов. Ни отмычек Монти Келмана, ни улик, объясняющих, как именно витрина была подключена к сети, найти не удалось. Даже саму причину смерти в суде доказать будет тяжело. Да, у Келмана остановилось сердце. Вероятнее всего, разряд тока вызвал фибрилляцию желудочков, но на процессе адвокат запросто и вполне успешно сможет доказать, что следы ожогов на руке и ноге погибшего не дают однозначного ответа и вообще могут не иметь отношения к причине смерти.
Но все эти препятствия бледнели перед главной трудностью. Жертвой был вор, погибший на месте преступления. Причем грабил он обвиняемого регулярно. Станут ли присяжные переживать из-за того, что Николай Серван устроил для него смертельную ловушку? Маловероятно. Именно это прокурор прямо и заявил Босху с Эдгаром.
Босх планировал вернуться в ломбард на следующее утро. В его личном табеле о рангах важны были все или никто. И взломщики не были исключением. Он будет искать до тех пор, пока не найдет отмычки или провод, с помощью которого Серван убил Монти Келмана.
Подойдя к дверям приюта, он отметил, что ничего «прекрасного» в этом заведении нет. Обычное последнее пристанище для стариков и тех, кто не рассчитывал дожить до таких лет. Как тот же Квентин МакКинзи. Немногие джазмены и наркоманы дотягивают до финиша. Наверное, он и сам не думал, что протянет так долго. Судя по компьютерной базе данных, ему стукнуло семьдесят два года.
Босх вошел внутрь и приблизился к стойке администратора. Пахло здесь так же, как во всех дешевых домах престарелых, где ему доводилось бывать: мочой, тленом, рухнувшими надеждами и разбитыми мечтами. Он спросил, как пройти к Квентину МакКинзи. Женщина за стойкой подозрительно уставилась на саксофон под мышкой у Босха.
— Вы записывались? — спросила она. — Посещения в вечернее время разрешены только по предварительной записи.
— Это чтобы вы успели навести тут марафет, пока дети не приехали навестить престарелого папашу?
— Прошу прощения?
— Мне запись не нужна. Где мистер МакКинзи?
Он поднял жетон, поднеся его почти к самому ее лицу. Она долго разглядывала его, гораздо дольше, чем требовалось, чтобы прочитать надпись, после чего откашлялась.
— Сто седьмая комната. По коридору с левой стороны. Только он, наверное, уже спит.
Босх кивнул в знак благодарности и пошел по коридору.
Дверь в сто седьмую была приоткрыта. В комнате горел свет, доносились звуки работающего телевизора. Босх тихонько постучал, но никто не отозвался. Он медленно толкнул дверь и заглянул внутрь. Возле кровати в кресле сидел старик. На противоположной стене под самым потолком бормотал телевизор. Глаза старика были закрыты. Изможденный, высохший, он занимал едва ли половину кресла. Темная кожа казалась серой, словно припорошенной пеплом. Но, несмотря на исхудавшее лицо и обвисшую под подбородком кожу, Босх сразу его узнал. Это был Шугар Рэй МакКей.
Он вошел и бесшумно обогнул кровать. Старик даже не шелохнулся. Босх постоял немного, раздумывая, как быть. Будить его он не решился. Поставив подставку на пол в углу, он бережно опустил на нее саксофон. Выпрямился, еще раз взглянул на спящего музыканта и молча кивнул ему. Своего рода жест почтения, оставшийся незамеченным. Направляясь к выходу, он потянулся и выключил телевизор.
У самой двери его нагнал хриплый голос:
— Эй!
Босх обернулся. Шугар Рэй проснулся и смотрел на него слезящимися глазами.
— Зачем ящик выключил?
— Простите, я думал, вы спите.
Он вернулся в комнату и потянулся к кнопке, чтобы снова включить телевизор.
— Ты кто такой, сынок? Ты здесь не работаешь.
Босх повернулся к нему лицом.
— Меня зовут Гарри. Гарри Босх. Я пришел...
Тут взгляд Шугар Рэя упал на саксофон, стоявший в углу.
— Это моя дудка.
Босх поднял саксофон и протянул ему.
— Я нашел его. Увидел внутри ваше имя и решил вернуть.
Старик прижал инструмент к себе так бережно, словно это был новорожденный младенец. Он медленно поворачивал его в руках, высматривая царапины, а может, просто любуясь им. Так смотрят на дорогого человека после долгой разлуки. У Босха перехватило дыхание, когда джазмен поднес саксофон к губам, облизнул мундштук и зажал его зубами. Грудь старика высоко вздымалась, пока он глубоко вбирал в себя воздух.
Но стоило его пальцам забегать по клапанам, силясь выдать рифф, как воздух со свистом пошел мимо — губы уже не могли плотно обхватить мундштук. Шугар Рэй зажмурился и попробовал снова. Но инструмент издал лишь тот же сиплый звук. Старик был слишком слаб и стар. Легкие его подвели. Он больше не мог играть.
— Все в порядке, — мягко сказал Босх. — Вам не обязательно играть. Я просто подумал, что этот саксофон должен быть у вас, вот и все.
Шугар Рэй бережно прижал инструмент к коленям, словно защищая его от всего мира. Он поднял глаза на Босха.
— Откуда он у тебя, Гарри Босх?
— Забрал у парня, который украл его из ломбарда.
Шугар Рэй кивнул, будто эта история была ему слишком хорошо знакома.
— Его у вас украли? — спросил Босх.
— Нет. Я сам его заложил. Один здешний парень помог мне, чтобы я мог раздобыть денег на телик. Терпеть не могу торчать в общей гостиной со всеми этими бедолагами. Они там все как ходячие самоубийцы. Так что мне нужен был свой собственный ящик.
Он покачал головой. Его взгляд скользнул влево и вверх, на телевизор, висевший на стене за плечом Босха.
— Подумать только, променять любовь всей своей жизни на вот это.
Босх взглянул на экран. Там крутили рекламу. Санта-Клаус потягивал холодное пиво после долгой ночи, проведенной за развозом подарков и праздничного настроения. Он снова посмотрел на Шугар Рэя. Босх и сам не знал, радоваться ему теперь или грустить. Он вернул инструмент музыканту, который больше никогда не сможет на нем сыграть.
Но пока эти сомнения терзали его душу, Шугар Рэй еще крепче прижал саксофон к груди. Он обнимал его так, словно ничего другого в целом свете у него не осталось. Он поднял глаза на Босха, и Гарри понял: он все сделал правильно.
— Счастливого Рождества, Шугар Рэй.
Шугар Рэй кивнул и опустил голову. Босх понял, что пора оставить старика наедине с его мыслями. Он потянулся и ободряюще сжал его плечо.
— Зачем? — спросил Шугар Рэй.
— Что «зачем»?
— Зачем ты это сделал для меня? Возомнил себя Санта-Клаусом, что ли?
Босх улыбнулся и присел на корточки у кресла, заглядывая снизу вверх в глаза старика.
— Наверное, чтобы вернуть долг.
Старик молча смотрел на него, ожидая продолжения.
— В декабре шестьдесят девятого я лежал на госпитальном судне в Южно-Китайском море.
Босх коснулся левого бока, чуть выше бедра.
— За четыре дня до этого меня зацепило бамбуковой ловушкой в тоннеле. Вы, наверное, этого не помните, но...
— «Санкчуари». У побережья Дананга. Конечно, я помню. Ты был одним из тех парней в синих больничных халатах, да?
Шугар Рэй улыбнулся. Босх кивнул и продолжил:
— Помню, как объявили, что концерт отменяется. Море штормило, а туман стоял такой, что хоть топор вешай. Тяжелые «Хьюи» со всем оборудованием не могли сесть. Мы все ждали на палубе. Видели, как вертолеты выныривают из тумана, разворачиваются и улетают обратно.
Шугар Рэй поднял палец:
— А знаешь, это ведь старик Боб Хоуп велел нашему пилоту развернуть этого сукиного сына и во что бы то ни стало посадить его на корабль.
Босх кивнул. Он тоже слышал, что это была идея Хоупа. Один вертолет действительно развернулся и пошел на посадку на «Санкчуари». Маленький вертолет. Тот самый, в котором летели главные звезды.
— Я помню, там были Боб Хоуп, Конни Стивенс, вы и еще та красавица, темнокожая девчонка из телешоу.
— Тереза Грейвз. Из шоу «Хохмы».
— Да у вас просто потрясающая память.
— То, что я старый, еще не значит, что у меня память отшибло. Человек, который ходил по Луне, тоже ведь прилетел.
Босх улыбнулся. Шугар Рэй восстанавливал в памяти детали, которые сам Гарри уже успел позабыть.
— Точно, Нил Армстронг. Но остальные музыканты, весь оркестр «Плейбоя», летели на другом вертолете, и они повернули назад на Дананг. С нами остались только вы со своей дудкой. И вы сыграли для нас. Соло.
Босх посмотрел на инструмент в серых, сухих руках старика. Тот день на борту «Санкчуари» он помнил так же отчетливо, как и любой другой поворотный миг своей жизни.
— Вы сыграли «Идеальную точку», а потом — «Доброе старое время».
— И «Теннессийский вальс» я тоже сыграл. По просьбе паренька из первого ряда. Он потерял обе ноги и очень просил этот вальс.
Босх мрачно кивнул.
— Боб Хоуп травил свои шуточки, а Конни Стивенс спела «Обещания, обещания». Акапелла. Меньше чем через час все закончилось, и вертолет улетел. Черт, я не могу это толком объяснить, но это было невероятно важно. Словно в этом безумном, перевернутом с ног на голову мире пусть на миг, но воцарился порядок. Мне ведь было всего девятнадцать, я и сам не понимал, какого дьявола я там делаю и за что воюю. С тех пор я переслушал кучу саксофонистов, но никто из них не играл лучше вас.
Босх кивнул и поднялся на ноги. В колене снова громко хрустнуло. Он подумал, что и сам, если повезет, рано или поздно окажется в подобном заведении.
— Просто хотелось сказать вам об этом. Вот и все.
— Значит, ты там по тоннелям лазил? Слыхал я про них.
Босх кивнул.
— Ты бы им сейчас пригодился, чтобы этого бен Ладена выкурить.
Он ткнул пальцем в сторону телевизора, будто террорист прятался прямо там.
Босх покачал головой:
— Нет, сейчас совсем другая игра. В наше время тебе давали фонарик и сорок пятый калибр, желали удачи и совали в нору. А теперь у них датчики звука и движения, тепловизоры, инфракрасные камеры... Все совсем иначе.
— Может и так. Но охотник всегда остается охотником.
Босх помолчал, разглядывая старика.
— Берегите себя, Шугар Рэй.
Он направился к выходу, но Шугар Рэй снова его окликнул:
— Эй, Санта-Клаус.
Босх обернулся.
— Сдается мне, ты совсем один на этом свете, — заметил Шугар Рэй. — Я прав?
Босх без колебаний кивнул:
— Почти всегда.
— Какие планы на рождественский обед?
Босх помедлил и покачал головой:
— Никаких планов.
— Тогда приходи завтра к трем. У нас тут праздничный ужин, мне можно пригласить одного гостя. Я тебя запишу.
Босх заколебался. Предыдущие праздники он так часто проводил в полном одиночестве, что теперь ему казалось, будто уже поздно что-то менять, да и общество посторонних людей могло оказаться невыносимым.
— Не боись, — улыбнулся Шугар Рэй. — Пока у тебя есть зубы, твою индейку в блендере измельчать не станут.
Босх усмехнулся.
— Хорошо, Шугар Рэй, я приду.
— Ну, тогда до завтра.
Босх пошел по пожелтевшему коридору и вышел в ночную прохладу. Пока он шагал к машине, откуда-то из открытого окна все еще доносилась рождественская музыка. Это была медленная, тягучая инструментальная пьеса с солирующим саксофоном. Он остановился, вслушиваясь, и не сразу узнал мелодию «Я буду дома к Рождеству». Так он и стоял на дорожке, слушая, пока песня не смолкла.
Работу он ненавидел, зато обожал ночные поездки домой. Улицы в это время всегда пустовали и часто поблескивали от дождя. От асфальта, словно шлейф заговора, поднимался легкий пар. Все было прямо как в старых черно-белых фильмах, которые его отец так любил смотреть по телеку. Казалось, город только теперь, после полуночи, наконец-то начинал остывать.
Проезжая вдоль пляжа с опущенными стеклами, он то и дело встречал полуночных гуляк. Девчонки постарше него самого, но все равно еще совсем девчонки, брели домой или спешили пропустить еще один стаканчик в баре перед закрытием. Кое-кто голосовал, прося подвезти. Иногда он останавливался и подбирал попутчиц. В темноте будоражащее чувство близости с незнакомкой, пахнущей пивом и маслом для загара, перевешивало страх перед опасностью или неловкостью. Они вечно удивлялись тому, какой он молодой. Да и выглядел он совсем пацаном. Некоторые даже смеялись, принимая его за тринадцатилетку, который решил покататься на угнанной тачке.
Накатавшись по набережной, он поворачивал в глубь суши, переезжал разводной мост и брал курс на дом. Туда, где ждали душ и постель, а если старик еще не спал и был трезв, то, может, и разговор по душам.
В одну из таких ночей, когда он съезжал с разводного моста по дороге домой, ему и встретился бегущий человек. Парень отпахал двойную смену и еле держался на ногах. В эту ночь подбирать попутчиков он не планировал. Он быстро прокатился вдоль пляжа и теперь ехал на запад по бульвару Санрайз. До дома было рукой подать. Он только-только миновал мост, но наткнулся на красный свет у закрытой заправки.
Он затормозил на пустынном перекрестке и стал послушно ждать зеленого. Парень отлично понимал, что никто и слова не скажет, если он проскочит на красный, но все равно ждал. Отец всегда учил его, что правила созданы для того, чтобы их соблюдать, и неважно, видит тебя кто-то или нет.
И именно тогда он его увидел. Бегущего человека. Крупного мужчину с густой бородой и длинными волосами. Тот наискосок пересек темную парковку позади заправки, вынырнул прямо из темноты и устремился к мосту. Нет, это был не любитель пробежек. Он точно бежал не ради спорта или здоровья — парень сразу это понял. Мужчина был полностью одет. Расстегнутая фланелевая рубашка в клетку поверх футболки, джинсы, рабочие ботинки. Нет, он не просто бежал. Он либо куда-то спешил, либо спасался бегством.
Парень вгляделся в темноту, откуда пришел этот человек. Он уставился на парковку за бензоколонкой, но там ничего не шевелилось. Различить что-либо во мраке ночи было невозможно. Дальше по улице едва светилась вывеска круглосуточного магазинчика «Квик-Март», но больше вокруг не было ни души.
Светофор переключился на зеленый. Парень уже готов был выбросить этот эпизод из головы, мало ли, вдруг мужик просто торопился к закрытию в какой-нибудь пляжный бар, но все же обернулся, чтобы бросить на бегущего последний взгляд. И тут же заметил, что верхней рубашки на том уже нет. Он стянул ее прямо на бегу. И как раз в этот момент парень увидел, как беглец притормозил — ровно на долю секунды, чтобы запихнуть красную фланелевку в живую изгородь, тянувшуюся вдоль тротуара перед въездом на мост. А затем бросился дальше.
Светофор все еще горел зеленым. Но парень так и сидел в своем потрепанном «Фольксвагене», прокручивая в голове увиденное. Нужно было решать. Бросить сцепление, нажать на газ и покатить домой, либо развернуться и все проверить. С чего вдруг этому бегуну прятать рубашку в кусты?
Парень стоял на пороге взросления. Не внешне. Физически он рос медленно, оставался щуплым и тщедушным, и патрульные регулярно останавливали его, решив, что за рулем малолетка. Но внутри, в мыслях о будущем, о своих возможностях, в том, как он заглядывался на девчонок, гулявших по набережной по ночам. Внутри — там, где это действительно важно. В ушах постоянно звенел голос отца, вечно распекавшего его за промахи: «Тебе пора становиться мужчиной».
Загорелся желтый. Будто у него иссякло время и не оставалось выбора, парень резко нажал на газ и с визгом шин развернул своего «жука». Он поехал обратно к мосту. Беглеца уже не было видно. Тот успел перемахнуть через мост и спуститься к пляжу. Парень прижался к обочине возле изгороди. Оставив двигатель работать, он выбрался из машины, подошел к кустам и сразу же обратил внимание на примятые ветки. Он засунул руку в самую гущу листвы, царапая кожу о сучья, чтобы нащупать рубашку.
Вытягивая руку обратно, он ощутил тяжесть чего-то твердого, завернутого в ткань. Он медленно развернул ее и замер. В руке лежал вороненый револьвер, отливавший сталью и блестевший точно мокрый асфальт. По телу пробежала сладкая дрожь возбуждения, зародившаяся где-то внизу живота.
Настоящее оружие. Парень никогда прежде не держал в руках пистолет, даже вблизи его не видел. У отца на этот счет было жесткое правило. Никакого оружия дома. Он перехватил револьвер поудобнее, примериваясь к весу. Металл показался ему теплым. Он поднес дульный срез к носу и втянул воздух. В ноздри ударил резкий, горьковатый запах. Неужели пороховая гарь? А теплым он был потому, что из него только что стреляли?
Он поспешно завернул револьвер обратно в рубашку и побежал к машине. Запихнул сверток в бардачок, захлопнул крышку, тронулся с места и снова поехал через мост. Ему хватило минуты, чтобы нагнать беглеца.
Он проводил его взглядом. Мужчина притормозил перед самым пляжем и свернул направо, на улочку позади огромного белого отеля. Парень проехал мимо, свернул на прибрежное шоссе, а на следующем перекрестке снова повернул направо. Так он очутился на той же улице, что и беглец, но кварталом ниже. Парень выжал сцепление и сбросил ход. Бегущий теперь шел обычным шагом. Наконец он остановился и неторопливо вошел в двери бара под вывеской «Пират». Об этом заведении парень знал только снаружи. Местечко было жутковатое. У входа вечно выстраивалась кавалькада байков. Он знал, что публика оттуда обычно выходит злая и агрессивная.
Парень прибавку газу и поехал дальше. Он выбрался обратно на бульвар Санрайз и снова взял курс на запад, к мосту и дому.
Но едва он поднялся на мост, как в глаза ударила россыпь огней. Синие, красные, желтые — полицейские мигалки были, казалось, повсюду. Мощный луч прожектора с кружащего вертолета шарил по парковке за бензоколонкой. Светофор на перекрестке снова горел красным. Парень плавно затормозил и посмотрел на живую изгородь. Отсюда все еще можно было разглядеть просвет в аккуратно подстриженной стене кустарника. Он понял, что ему опять нужно делать выбор.
Сбоку притерлась машина. Патрульная. Стоило парню повернуться, как яркий луч фонаря ударил ему прямо по глазам, ослепив. Из-за стены света донесся голос:
— Эй, пацан, тебе вообще по возрасту положено за рулем сидеть?
— Мне шестнадцать, — ответил он. — Права есть.
— Куда едешь?
— Домой с работы.
— Сверни на заправку, как зеленый загорится.
— Ладно.
Он отвернулся, но перед глазами все еще плыли слепые пятна. Парень попытался сфокусировать взгляд на светофоре. Когда зрение наконец вернулось, на нем уже горел зеленый. Он тронулся с места и повернул налево, на территорию закрытой заправочной станции. Патрульный автомобиль покатил следом.
Патрульных было двое. Они вылезли из машины одновременно, и один снова навел луч фонаря парню прямо в лицо.
— Да ладно, ты издеваешься, — услышал он голос одного из них.
Он отлично понял, что они имеют в виду его комплекцию. Едва метр шестьдесят роста и кожа да кости. Весу в нем было от силы фунтов сто. Под этим безжалостным, залитым светом прожектора досмотром лицо парня вспыхнуло пунцовым румянцем.
— У меня есть права, — повторил он.
— Ну так показывай, — велел тот, кто держал фонарь.
Парень расстегнул карман и выудил тонкий бумажник. Достал права и протянул копу, с досадой заметив, что рука предательски дрожит. Тот взял карточку и, к счастью, опустил фонарик, чтобы вчитаться в текст. Он перевернул пластик, прощупывая пальцами края, видимо проверяя, не фальшивые ли они. Другие останавливавшие его копы всегда делали то же самое.
— Откуда едешь? — спросил второй патрульный.
— С работы. Я посудомойщик в «Баия-Мар». Это банкетный зал.
— Припозднился ты сегодня.
— Да, у нас было два банкета.
— Жаркая смена. Машина твоя?
— Моя.
И тут до него дошло, что документы на машину лежат в бардачке. Прямо рядом с револьвером.
— А кого все ищут? — спросил он, пытаясь отвлечь их внимание.
— Не что, а кого, — поправил коп. — Ищем одну гниду. Вооруженный налет.
Парень снова подумал про револьвер в бардачке. Сердце испуганно екнуло. Он ведь лапал ствол. Оставил отпечатки. Об отпечатках пальцев он прекрасно знал по фильмам и сериалам — они с отцом каждое воскресенье вместе смотрели «Коджака».
— А известно, как он выглядит? — спросил парень.
— А что, видел кого-то?
Луч фонаря снова резко взметнулся вверх, ослепляя его.
— Видел, парень? Ну-ка, что ты заметил?
Парень чуть было не брякнул: «Не что, а кого». Но вовремя сообразил, что шутку копы не оценят. Оба патрульных заметно подобрались, они явно были взвинчены до предела. Он снова вспомнил про спрятанный ствол, про то, какой он был теплый, и осознал, в какие неприятности может вляпаться. Парень мысленно обозвал себя последними словами за то, что подобрал его. Какая же глупость!
— Эй, парень, ты завис, что ли?
— Да, я просто задумался. Я видел бегущего мужчину. Там, внизу, у самого пляжа.
— Бегущего? И как он выглядел?
— Я еще удивился тому, что он был в обычной одежде, но при этом бежал сломя голову.
— Опиши его.
— Он был крупный. Такой...
— В смысле, по сравнению с тобой?
— Да нет, вообще. Высокий, с бородой и длинными волосами.
— Белый, черный, латинос?
— Белый.
— Ладно, что еще? Во что одет был?
Одежда. Парень заколебался. Как его описывать, в красной рубашке или уже без нее? Он рассудил, что если случилось ограбление, жертва наверняка видела его именно в красном.
— На нем были синие джинсы и белая футболка. А сверху — красная фланелевка, ну, знаете, такая, в крупную клетку.
— Если она была на нем, как ты футболку разглядел?
— Рубашка была нараспашку, не застегнута. Вот футболку и было видно.
Патрульный без фонаря шагнул в сторону и заговорил в рацию, закрепленную на плече его куртки. Парень слушал, как тот передает ориентировку, и про себя удивлялся. Неужели у них самих до сих пор не было описания преступника?
— А ты неплохо его описал, парень, — сказал тот, что был с фонариком. — И чем ты там занимался, раз так хорошо его разглядел?
Парень пожал плечами:
— Да так, ничем. Просто увидел, как он бежит. Показалось странным. Одет с иголочки и куда то посреди ночи бежит. И куда он зашел, я тоже приметил. В бар «Пират».
— Мендес, слышал?
— Едем, — отозвался его напарник.
— Ладно, парень, садись в машину.
Парня усадили на заднее сиденье, и патрульная машина рванула к мосту. Коп на пассажирском сиденье передал по рации их координаты и запросил подкрепление. Уже через минуту они стояли у «Пирата». Еще через полминуты подоспел второй экипаж. Третья машина тоже не заставила себя долго ждать. По рации ее направили к запасному выходу с тыльной стороны бара.
Сидевший за рулем первой машины Мендес обернулся к парню:
— Сиди пока здесь. Мы зайдем внутрь и поищем этого типа. Всех, кто покажется подозрительным, мы будем выводить на улицу. А ты наблюдай через стекло. Увидишь нашего бегуна — просто кивни. Договорились?
— Просто кивнуть, если увижу?
— Именно. А теперь сиди тихо и не высовывайся.
Полицейские вылезли из машины и обогнули вереницу мотоциклов. На тротуаре они встретились с двумя патрульными из машины подкрепления. Парень видел, как они перекинулись парой слов, после чего один толкнул дверь бара, и они вошли внутрь. Замыкающий коп, как заметил парень, держал дубинку наготове, прижав ее к бедру.
Ожидание растянулось, казалось, на целую вечность, хотя прошло от силы несколько минут. Когда дверь бара снова распахнулась, оттуда вышел не коп, а посетитель, мужчина в белой футболке и жилетке из черной кожи. Он быстро подошел к одному из мотоциклов, аккуратно выкатил его на проезжую часть прямо между двумя патрульными машинами, оседлал, завел и умчался. Он даже не заметил следившего за ним парня, а тот невольно задумался над вопросом. Бедолага ускользнул из бара тайком или копы сами его отпустили?
Пока он размышлял об этом, дверь бара снова отворилась, и двое патрульных из подкрепления вывели на улицу двоих мужчин. Оба были бородатые и длинноволосые, но ни один из них не походил на того бегуна. Следом вышли оставшиеся двое копов, ведя еще двоих. И вот тут парень сразу его узнал. Попался.
Копы приказали всей четверке встать лицом к стене бара и упереться в нее руками. Те повиновались неохотно, с той привычной покорностью людей, для которых подобные обыски были делом обыденным.
Мендес держался чуть поодаль, пока остальные патрульные обыскивали стоящих у стены на предмет оружия. Он обернулся и посмотрел на парня в машине. Тот кивнул, и Мендес ответил тем же. Затем коп незаметно указал пальцем на крайнего слева, и парень качнул головой: нет. Они повторяли это до тех пор, пока палец Мендеса не остановился на третьем по счету мужчине, и вот тогда парень кивнул.
Но стоило ему кивнуть, как третий мужчина повернул голову и посмотрел прямо на парня. Понял он или нет, что его опознали, было уже неважно. Парень промерз до мозга костей от этого взгляда. Мужчина процедил сквозь зубы пару слов, но за закрытыми стеклами автомобиля ничего не было слышно. Их глаза встретились, и они смотрели друг на друга, пока Мендес не рявкнул на задержанного, заставив того снова уткнуться в стену. Затем Мендес зашел сзади, заломил ему руки и защелкнул наручники за спиной. Мужчина даже не сопротивлялся. Все с той же обыденной покорностью, будто проходил через это уже не в первый раз. Словно ожидал этого.
Патрульные отпустили остальных троих обратно в бар. Мендес подтолкнул бегуна к копам из подкрепления, и те повели его к своей машине. И только когда его принялись заталкивать на заднее сиденье, мужчина впервые попытался оказать сопротивление. Не для того, чтобы сбежать. Он просто упрямо задирал голову. Снова уставившись на парня, он повторил те же слова, на этот раз утрированно шевеля губами. Должно быть, сообразил, что за стеклом его не слышно. Наконец он обмяк, позволив нагнуть ему голову и впихнуть в салон. Машина резко рванула с места, и парень провожал глазами вспыхнувшие синие проблесковые маячки, пока она не скрылась из виду.
Мендес постоял на улице, долго докладывая о чем-то по рации, после чего вместе с напарником вернулся в машину, где сидел парень. Сев за руль, он обернулся к парню, прежде чем завести двигатель:
— Взяли голубчика. Отличная работа, малый.
— А что он сказал?
— Да ничего он не сказал, да нам это и не нужно. Твоего опознания за глаза хватит, чтобы его закрыть. Детективы уже едут сюда, будут шмонать эту забегаловку в поисках ствола. Найдут — и подонку крышка. Ты молодец.
— А как же ограбление? Жертва. Нужно ведь, чтобы пострадавший подтвердил, что это он его ограбил.
— Вообще-то, пострадавших двое. Но от них мы уже вряд ли показаний дождемся.
— Они боятся?
— Нет, обоих подстрелили. Во время налета. Один наповал, а второй, по последним сводкам, тоже не жилец.
У парня перехватило дыхание. И дело было не только в словах Мендеса, хотя они, конечно, в корне меняли дело. Просто до него вдруг дошло, что именно беззвучно прокричал беглец перед тем, как его впихнули в машину.
— Он сказал: «Ты покойник». Когда посмотрел на меня. Он ведь это сказал: «Ты покойник», правда?
— Да брось ты, пустой треп. Пытался взять тебя на пушку, да только поздно спохватился. Его теперь закроют на такой срок, что ты состариться успеешь. Не достанет он тебя.
— А его дружки? Он из банды байкеров или вроде того?
— Да вряд ли. У него даже байка своего нет. Как думаешь, почему он пешком драпал, когда ты его заприметил?
Мендес отвернулся и завел двигатель.
— Погнали в даунтаун, к детективам.
Он включил передачу, и машина резко тронулась с места. Мендес потянулся и хлопнул напарника по плечу:
— Сделали дело, Макхью! Арест за нами.
Макхью ничего не ответил.
— А как же моя машина? — спросил парень.
— А что с ней? — отозвался Мендес. — Стоит в надежном месте. Закончишь с детективами и кто-нибудь подбросит тебя обратно.
— Мне нужно отцу позвонить.
— В участке наберешь. Первым же делом.
Через пятнадцать минут парень уже сидел у стола в детективном бюро. Мендес протянул ему трубку и велел сначала набрать девятку, чтобы выйти на внешнюю линию. Он добавил, что парень может сказать отцу, чтобы тот сразу приезжал в отдел, если хочет.
Парень набрал домашний номер, но даже после десятого гудка отец не снял трубку. Он сбросил вызов. Было странно, что никто не отвечает. Отец ничего не говорил о том, что собирается куда-то уходить. Если бы ему понадобились сигареты или пиво, он наверняка сходил бы за ними раньше. Парень набрал номер во второй раз, но длинные гудки снова раздавались впустую. Он положил трубку.
— Что, не отвечает старик? — спросил Мендес.
— Не берет.
— Ладно, ведущий детектив по этому делу хочет с тобой побеседовать. Мы пока проводим тебя в допросную, а он зайдет, как только освободится. А нам надо закончить с бумагами и возвращаться на маршрут.
Он пошел вслед за Мендесом и Макхью в тесную комнатку, где стояли стол и два стула. Там также было зеркальное окно и парень сразу догадался, что за ним скрывается наблюдательный пункт. Он видел такое в «Коджаке».
Его оставили одного. Час тянулся невыносимо медленно, и все это время парень напряженно думал о словах бегуна перед тем, как того запихнули в патрульную машину. Наконец дверь открылась, и вошел мужчина в гражданском костюме. У него были огненно-рыжие волосы и угрюмая улыбка. Представившись Соннтагом, он протянул руку. Парень назвал свое имя, пожимая ее, и детектив на мгновение замер, прежде чем продолжить рукопожатие. Затем он выдвинул стул и сел напротив парня.
— Где ты живешь, парень?
Он назвал адрес и заметил, как лицо детектива сделалось еще мрачнее.
— Что? Что-то случилось?
— Мне нужно сначала задать тебе несколько вопросов. Кто живет там с тобой? Мама, отец?
— Только отец.
— Где твоя мама?
— Не знаю. Она ушла очень давно. Но при чем здесь вообще это? Я просто увидел бегущего человека. Какая разница, где моя мать?
— Ни при чем. Я просто задаю вопросы. Расскажи мне о человеке, которого ты видел бегущим.
Парень повторил историю, которую уже рассказывал первым двум копам. Никаких новых деталей он добавлять не стал, рассудив, что в разговоре с Соннтагом чем меньше скажешь, тем лучше. Детектив не перебивал вопросами, пока он не закончил.
— И ты уверен, что задержанный это именно тот самый человек, которого ты видел на бегу?
— Не знаю. Наверное.
— Наверное?
— Ну, я ведь толком его не разглядел, только мельком из машины.
— С этим мы сейчас разберемся. Так, ты сказал, что этот бегущий человек двигался со стороны разводного моста, верно?
— Да.
— Ты видел его на самом мосту?
Парень растерялся. Единственная ложь уже повлекла за собой лавину новых. Теперь, чтобы не выдать себя, приходилось врать дальше. Как же ему хотелось сейчас поговорить с отцом!
— Одно из двух. Либо ты видел его на мосту, либо нет, — отрезал Соннтаг.
— Не видел. Можно мне еще раз позвонить? Я хочу набрать отца.
Соннтаг помолчал, пристально глядя на него.
— Не сейчас. Сначала зафиксируем твои показания. Значит, на мосту ты его не видел, но уверен, что он бежал оттуда.
— Да.
— Мы никак не можем найти оружие. Мог он выбросить его в реку, когда перебегал мост?
— Да, наверное. Все может быть.
— Ты видел, как он это сделал?
— Нет же. Я же сказал, я не видел его на мосту.
Парень понимал, что Соннтаг пытается его подловить или заставить подтвердить то, чего он на самом деле не видел. Он сидел как вкопанный. Он знал, что сейчас самое время во всем признаться. Рассказать про пистолет и попытаться все объяснить. Но он не мог себя заставить.
— Я хочу поговорить с отцом.
Соннтаг понимающе кивнул, словно собирался тут же выполнить его просьбу. Но заговорил он совсем о другом:
— Твоего отца зовут Эдисон Чеймберс, верно?
— Да, все верно, — ответил парень, и в его голосе прозвучали тревожные нотки. — Он здесь?
— Нет, боюсь, что нет. Мне безумно тяжело говорить тебе это, парень, но я обязан. Похоже, твой отец оказался среди тех, в кого стрелял этот подонок.
Парень в оцепенении приоткрыл рот. Ему показалось, будто стены комнаты и яркий свет ламп со свистом обрушились на него. Голос Соннтага доносился как сквозь вату:
— Эдисон Чеймберс. Мы установили его личность по документам в бумажнике. Он зашел в магазин и пошел в самый конец, к холодильникам, за пивом. Наклонился, чтобы достать упаковку с нижней полки, и нападавший, по всей видимости, его не заметил. Он вошел и направился к кассе. Сначала, наверное, выстрелил в продавщицу. И как раз в этот момент твой отец поднялся. Тут-то нападавший его и заметил...
Договаривать Соннтагу не пришлось. Парень подался вперед и закрыл лицо руками. Сквозь подступившую темноту он услышал вопрос детектива. Есть ли у него здесь другие родственники?
— Тетя и дядя, — выдавил он.
— Нужно будет связаться с ними, когда мы закончим.
— Я хочу домой.
— Мы передадим тебя тете с дядей, а там уже вы втроем решите, как быть.
Парень молчал. Он не знал, о чем думать и что говорить. В голове внезапно вспыхнул образ пистолета, лежащего в бардачке. Ему во что бы то ни стало нужно было вернуться к машине.
— Мы готовим опознание, — произнес Соннтаг.
Парень выпрямился. По его щекам катились слезы.
— В каком смысле?
— Мы выстроим подозреваемого в шеренгу с другими мужчинами, а ты попробуешь его указать. Не бойся, он тебя не увидит. Ты будешь стоять за зеркальным стеклом.
«Да он меня уже видел», — подумал парень, но вслух ничего не сказал. Лишь молча кивнул. В его голове уже зрел план. Он заставил себя сосредоточиться на нем, чтобы заглушить мысли об отце.
— Ну что, готов? — спросил Соннтаг.
— Наверное.
— Вот и ладно. Сделаем это, а потом сразу наберем твоих тетю с дядей. Пойдем, сделаем это ради твоего отца.
Парень поднялся и вышел вслед за Соннтагом. Его привели в темную комнату с окном, выходящим в ярко освещенное помещение. Дальняя стена там была идеально белой, если не считать черточек ростомера в футах и дюймах, по которым можно было определить рост. Спустя пару минут туда ввели шестерых мужчин. Их выстроили в шеренгу лицом к окну.
— Они меня не видят? — спросил он.
— Нет, — ответил Соннтаг. — Это одностороннее стекло.
Парень всмотрелся в лица. Бородатых среди них было всего двое. И одним из них был тот самый беглец. Ошибки быть не могло. Он смотрел прямо на убийцу своего отца. Мысли с шумом проносились в его голове, напоминая грохот прибоя. В коленях разлилась слабость, но сердце билось ровно и твердо. Одинокая слеза скатилась по его мягкой, еще не знавшей бритвы щеке. Он смахнул ее, и шум волн в его ушах сменился голосом отца. «Пора становиться мужчиной.»
— Ну что? — шепнул Соннтаг, наклонившись к самому его уху. — Который из них?
Парень не отвечал. Он лихорадочно просчитывал свой план.
— Укажи на него, сынок, — мягко настаивал детектив.
Парень покачал головой.
— Нет, — медленно произнес он. — У вас его нет. Его здесь нет.
Он физически почувствовал, как напрягся детектив.
— Что значит «нет»?
— То и значит: человека, которого я видел, среди них нет.
— Парень, очнись. Речь идет о твоем отце.
— Я знаю. Я хочу, чтобы поймали настоящего убийцу, а его здесь нет.
Соннтаг снова склонился к нему и зашептал:
— Да не бойся ты его. Он ничего тебе не сделает. Просто укажи на него.
— Я не боюсь. Его просто здесь нет.
— Но ведь один из этих людей тот самый, на кого ты указал возле бара!
— Там было темно, а я сидел в патрульной машине. Увидел бороду и подумал...
— Что подумал?
— Подумал, что это он, но я ошибся. Вы взяли не того.
Соннтаг шумно и злобно выдохнул. Заговорил он уже в полный голос:
— Вот что я тебе скажу, малый. Кроме тебя, у нас ничего нет. Ни оружия, ни свидетелей, ни камер в магазине. Но у парня, которого ты якобы опознал по ошибке, есть одна деталь и это положительный результат порохового теста на руках. Мы точно знаем, что он стрелял в последние несколько часов. Но если у нас не будет твоего опознания или мы не найдем ствол и не свяжем его с ним, то знаешь, что произойдет? Он выйдет отсюда чистеньким, будто ничего и не было. И в «Пирате» его уже ждет налитое пиво. Так что сделай милость, посмотри еще раз и укажи на него.
Парень покачал головой:
— Не могу. Его там нет.
— Что ж, парень, тогда надеюсь, тебе хватит духу смотреть в глаза призраку своего отца. Пошли.
Соннтаг бесцеремонно хлопнул парня по плечу и подтолкнул к выходу.
Через двадцать минут парень уже сидел на скамье в вестибюле. Дядя был в пути. Соннтаг предупредил, что у него есть двадцать четыре часа, чтобы изменить свое решение насчет опознания. Именно столько они могли держать беглеца под стражей. Потом придется либо предъявлять обвинение, либо отпускать. Парня это вполне устраивало. Двадцати четырех часов ему должно было хватить с лихвой на все, что он задумал.
Дядя встретил его без особой радости. Соннтаг уже успел сообщить ему, что парень отказался опознавать беглеца.
— Тебе он был отцом, но мне-то он был братом, — недовольно выговаривал дядя. — Если это был он, надо было так и сказать.
— Я бы так и сделал, но они поймали не того. Им просто нужно было кого-то закрыть, и неважно кого.
— Детектив по телефону уверял меня, что они взяли кого надо. И что это ты загубил всё дело.
— Он ошибается. Вы можете отвезти меня к моей машине?
— Ты должен поехать ко мне. Полицейские сказали, что тебе...
— Я приеду к вам, но не могу оставить машину на заправке на всю ночь. К тому же мне нужно заехать домой за вещами. Так что высадите меня у моей машины, а я подъеду позже.
— Только не задерживайся.
— Уже и так поздно.
Дорогу они коротали почти в полном молчании. Путь лежал мимо магазинчика «Квик-Март», где произошла стрельба. На парковке все еще стояли патрульные машины и белый фургон. Все вокруг было оцеплено желтой лентой.
— Это там?.. — тихо спросил дядя.
— Да.
Парень отвернулся. Через несколько минут они свернули к закрытой заправке, и фары дядиной машины высветили «Фольксваген» парня.
— На месте, — пробормотал дядя.
— Да. Спасибо, что подвезли.
— Скоро будешь?
— Да.
— Послушай, Бобби, мне очень жаль. Насчет твоего отца. Моего брата. Сам понимаешь. Он ведь не особо ласков с тобой был, я знаю. Но чтобы вот так... Этого не должно было случиться, понимаешь?
— Да, я знаю.
Он попрощался и закрыл дверцу. Когда дядя уехал, парень осмотрелся. Улицы были темными и пустыми. Полиция убралась. Он посмотрел в сторону моста и живой изгороди, тянувшейся вдоль тротуара. Никаких копов, только темнота.
Он еще раз обдумал свой замысел. План был хорош, он должен был сработать. Парень подошел к машине и открыл пассажирскую дверь. Нажал на кнопку бардачка. Крышка откинулась, явив его глазам красную клетчатую рубашку, сверток с пистолетом лежал на месте. Он вытащил его и прижал к груди. Свободной рукой парень полез глубже в бардачок и достал швейцарский армейский нож. Он держал его там на всякий пожарный или на случай, если понадобится подкрутить регулировочный винт подачи топлива в карбюраторе.
Парень захлопнул дверцу и пешком направился к мосту. На тротуар он выходить не стал — крался в густой тени вдоль живой изгороди.
• • •
Три дня спустя парень наткнулся на эту заметку на второй полосе городского раздела. Заметка была крошечной, но ему было плевать на ее место и значимость в газете. Его волновала сама суть.
Парень отложил газету. Все остальное он и так знал. Свернув лист, он убрал его в сторону и вернулся к сборам, продолжил укладывать одежду и вещи в коробки. Он не знал, поместится ли весь его скарб в «жука», но твердо решил попытаться. А потом он просто сядет за руль и поедет. Не к дяде с тетей. Просто поедет куда глаза глядят.
Бережно укладывая фотографии в коробку, он вспомнил слова Соннтага о призраке отца. Парень усмехнулся. Теперь он знал, что единственный призрак, о котором ему стоит беспокоиться, — это призрак Эдварда Тоуга.
По дороге на север кондиционер в машине сдох сразу за Бейкерсфилдом. Стоял сентябрь, и пока я пробирался через центральную часть штата, жара стояла невыносимая. Очень скоро рубашка начала липнуть к виниловому сиденью. Я сорвал галстук и расстегнул воротник. И зачем я вообще его нацепил? Смена моя давно закончилась, да и ехал я не туда, где требуют галстук.
Я пытался не думать о пекле и сосредоточиться на том, как сладить с Сегеном. Но это было все равно что бороться с жарой. Я понимал, что сладить с ним не получится. Каким-то образом всегда выходило наоборот. Это он вертел мной как хотел. Так или иначе, в этой поездке все должно было решиться.
Я повернул запястье на руле и посмотрел на дату на своих часах «Таймекс». Ровно десять лет прошло с того дня, как я впервые встретил Сегена. С того дня, как я заглянул в холодные зеленые глаза убийцы и понял, что смотрю прямо в бездну.
• • •
Дело началось на Малхолланд-Драйв, извилистой, змеящейся дороге, что тянется по хребту гор Санта-Моника. Компания старшеклассников съехала на обочину, чтобы попить пива и полюбоваться окутанным смогом Городом Грез. Один из них и заметил труп. Тело девушки лежало в горных зарослях среди пивных банок и пустых бутылок из-под текилы, выброшенных прошлыми гуляками. Она была полностью обнажена, ее руки и ноги были раскинуты в стороны — жуткое, гротескное зрелище, в котором смешались похоть и смерть.
Вызов поступил мне и моему напарнику Фрэнки Шихэну. В то время мы служили в Отделе по расследованию ограблений и убийств полиции Лос-Анджелеса.
Место преступления оказалось крайне опасным. Тело застряло на крутом склоне, уклон которого был больше шестидесяти градусов. Стоило только раз оступиться и полетишь кубарем до самого подножия, рискуя приземлиться в чье-нибудь джакузи или прямо на бетонную террасу. Облачившись в рабочие комбинезоны и кожаную страховочную упряжь, мы спускались к телу на тросах, которые удерживали пожарные из пятьдесят восьмого батальона.
Место преступления было чистым. Ни одежды, ни документов, ни вещественных доказательств, никаких зацепок. Только мертвая девушка. Нам не удалось найти даже волокон, которые могли бы пригодиться следствию. Для убийства это было крайне необычно.
Я внимательно осмотрел погибшую. На вид ей было лет пятнадцать, не больше. Мексиканка или смешанного происхождения, с каштановыми волосами, карими глазами и смуглой кожей. Было очевидно, что при жизни она была неописуемо хороша собой. В смерти же на нее невозможно было смотреть без боли. Ее задушили. На шее отчетливо проступали следы от больших пальцев убийцы, а лопнувшие сосуды легли вокруг глаз зловещими румянами смерти. Трупное окоченение уже прошло, тело обмякло, а значит, со времени гибели минуло больше суток.
Мы предположили, что тело сбросили накануне ночью, под покровом темноты. Получалось, что до этого труп пролежал где-то еще двенадцать часов, а то и дольше. И это другое место и было настоящим местом преступления. Именно его нам и предстояло найти.
• • •
Когда я свернул с побережья вглубь суши, к заливу, воздух наконец-то принес долгожданную прохладу. Я обогнул залив с восточной стороны до Окленда, а затем переехал по мосту в Сан-Франциско. Перед тем как пересечь Золотые Ворота, я остановился перекусить гамбургером в баре-гриле «Бальбоа». По делам службы я бываю в Сан-Франциско раза два-три в год. И всегда обедаю в «Бальбоа». На этот раз я устроился у барной стойки, изредка поглядывая на экран телевизора, где транслировали матч «Джайентс» в Чикаго. Наши проигрывали.
Но по большей части мои мысли были заняты тем старым делом, которое я упрямо прокручивал в голове. Сейчас оно уже закрыто, и Сеген больше ни одной живой душе не причинит вреда. Разве что себе. Себя он и сделает своей последней жертвой. И все же это дело не давало мне покоя. Убийцу поймали, судили и признали виновным, теперь он ждал смертной казни. Но один вопрос, оставшийся без ответа, по-прежнему свербил мне душу. Именно он и заставил меня в свой выходной отправиться по дороге в Сан-Квентин.
• • •
В газетах его окрестили делом «Маленькой потерянной девочки» просто потому, что мы не знали ее имени. Отпечатки пальцев убитой не совпали ни с одной записью в компьютерных базах данных. Девочка не подходила ни под одно описание в заявлениях о пропаже людей ни в округе Лос-Анджелес, ни в федеральных базах. Портрет погибшей, показанный в теленовостях и напечатанный в газетах, не принес ни одного звонка от близких или знакомых. Рисунки, разосланные по факсу в пять сотен полицейских управлений по всему юго-западу и в судебную полицию Мексики, остались без ответа. Тело оставалось неопознанным, за ним никто не приходил. Оно так и лежало в холодильной камере морга, пока мы с Шихэном вели свое расследование.
Приходилось туго. Обычно расследование раскручивается от личности жертвы. Кем она была, где жила. Это ось, стержень, вокруг которого все вращается. Все исходит из этого центра. У нас же не было ни оси, ни настоящего места преступления. Пустота. Мы стремительно двигались наощупь в никуда.
Все изменилось благодаря Терезе Корасон. Она была помощником судмедэксперта, которой поручили вести дело, официально проходившее как «неопознанное тело № 90–91». Готовя тело к вскрытию, она наткнулась на зацепку, которая вывела нас сначала на МакКалеба, а затем и на Сегена.
Корасон обнаружила, что перед тем, как сбросить тело на склоне, убийца тщательно вымыл его каким-то мощным промышленным чистящим средством. Так он пытался уничтожить микрочастицы и следы. Однако сама эта попытка стала одновременно и уликой, и зацепкой. Тип чистящего средства мог помочь выйти на личность убийцы или связать его с преступлением.
Но настоящий прорыв в деле произошел благодаря другому открытию Корасон. Фотографируя тело, она заметила вдавленный след на коже в районе левого бедра сзади. Характер посмертного окоченения указывал на то, что кровь осела в левой половине тела, а значит, в промежутке между остановкой сердца и сбросом на склоне Малхолланд-Драйв тело лежало на левом боку. Все указывало на то, что пока кровь оседала, тело лежало на каком-то предмете, который и оставил отпечаток на бедре.
Направив свет под углом, Корасон смогла отчетливо различить цифру «1», букву «J» и фрагмент третьей буквы. Скорее всего, левую вертикальную палочку от «H», «K» или «L».
— Автомобильный номер, — сказал я, когда она вызвала меня в прозекторскую, чтобы показать находку. — Он положил ее прямо на номерной знак.
— Именно, — подтвердила Корасон.
У нас родилась версия. Тот, кто убил безымянную девочку, прятал её тело в багажнике машины, выжидая ночи, чтобы без помех избавиться от него. Тщательно вымыв труп, убийца уложил его в багажник, случайно прижав к старому номерному знаку, который валялся там же. Эта часть версии предполагала, что убийца снял родной номер и, возможно, заменил его на краденый. Для страховки, на случай если машину кто-нибудь заметит на смотровой площадке Малхолланд-Драйв.
Хотя отпечаток на коже не позволял определить, в каком штате был выдан знак, мы решили положиться на теорию вероятности. В департаменте автотранспорта мы запросили список всех зарегистрированных в округе Лос-Анджелес машин, чьи номера начинались на 1JH, 1JK или 1JL.
Список содержал более трех тысяч имен автовладельцев. Мы сразу отсеяли около сорока процентов списка, вычеркнув женщин. Оставшиеся имена начали методично прогонять через базу Национального центра криминалистической информации. В итоге мы получили список из сорока шести мужчин, имевших судимости. От мелких правонарушений до тяжких преступлений.
Едва взглянув на этот список из сорока шести имен, я все понял. Я был твердо уверен, что одно из них принадлежит убийце безымянной девочки.
• • •
В лучах предвечернего солнца мост Золотые Ворота полностью оправдывал свое название. Движение в обоих направлениях было плотным, а на съезде к смотровой площадке с северной стороны уже горело табло «МЕСТ НЕТ». Я ехал дальше. Сквозь раскрашенный во все цвета радуги тоннель, прорубленный в скале. Вскоре справа показались очертания Сан-Квентина. Мрачная, зловещая тюрьма, выросшая посреди идиллического пейзажа, служила пристанищем для самых отъявленных подонков Калифорнии. И я направлялся к худшему из худших.
• • •
— Детектив Босх?
Я отошел от окна, из которого разглядывал белые надгробия ветеранского кладбища на другой стороне бульвара Уилшир. В дверях офиса ФБР стоял мужчина в белой рубашке и бордовом галстуке. На вид ему было около тридцати пяти. Подтянутый, пышущий здоровьем. На его лице играла улыбка.
— Терри МакКалеб?
— Да, это я.
Мы обменялись рукопожатием, и он пригласил меня войти, проведя по лабиринту обшитых деревом коридоров и кабинетов к своей каморке. Когда-то она, по всей видимости, служила чуланом для уборщика. По размерам кабинет уступал даже одиночной камере. Места здесь едва хватало для письменного стола и двух стульев.
— Похоже, даже хорошо, что мой напарник отказался ехать, — заметил я, протискиваясь внутрь.
Фрэнки Шихэн в свойственной ему категоричной манере называл составление психологических профилей то «бюрократической херней», то «квантиковским шарлатанством». Неделю назад, когда я решил обратиться к МакКалебу работавшего штатным профайлером лос-анджелесского филиала ФБР, мы из-за этого крупно повздорили. Но расследование вел я, так что последнее слово в любом случае осталось за мной.
— Да, простором тут и не пахнет, — согласился МакКалеб. — Но по крайней мере у меня свой отдельный угол.
— Большинство знакомых мне копов предпочитают работать в общем зале. Наверное, любят чувство локтя.
МакКалеб лишь кивнул:
— А мне нравится уединение и одиночество.
Он указал на гостевой стул, и я сел. Над его рабочим столом я заметил прикрепленную к стене фотографию девочки. На вид ей было столько же, сколько нашей жертве. Я подумал, что если это дочь МакКалеба, то мне это только на руку. Личный мотив заставит его взяться за наше дело с утроенным усердием.
— Это не моя дочь, — прервал мои мысли МакКалеб. — Девочка из старого дела. Во Флориде.
Я лишь молча воззрился на него. Это был далеко не единственный раз, когда он читал мои мысли, словно я произносил их вслух.
— Значит, личность вашей погибшей так и не установили?
— Нет, пока глухо.
— Это всегда усложняет задачу.
— Вы оставили сообщение, что ознакомились с материалами дела?
— Да, изучил.
Еще неделю назад я переслал ему копии папки с материалами дела и все фотографии с места преступления. Мы не вели видеосъемку на месте преступления, что очень огорчило МакКалеба. Но мне удалось раздобыть запись у одного телерепортера. Вертолет их телеканала кружил прямо над местом находки, но в эфир кадры так и не пустили — слишком уж жуткими были подробности.
МакКалеб открыл лежавшую на столе папку, пробежал глазами по записям и заговорил:
— Для начала вопрос. Вы знакомы с нашей Программой поимки опасных преступников — ВИКАП?
— Слышал о ней. Но дело туда отправляю впервые.
— Да, для полиции Лос-Анджелеса вы редкое исключение. Большинство ваших коллег не желают иметь с нами дела и не доверяют нашей помощи. Но если появится еще пара-тройка таких, как вы, глядишь, мне выделят кабинет побольше.
Я кивнул. Не стал же я объяснять ему, что детективов лос-анджелесской полиции удерживает от обращения к федералам глубоко укоренившееся ведомственное недоверие и подозрительность. Это было негласное правило, исходившее от самого шефа полиции. Поговаривали, из его кабинета доносилась яростная ругань каждый раз, когда в новостях сообщали, что агенты ФБР провели арест в черте города. В управлении все прекрасно знали, что наш отдел по расследованию налетов на банки регулярно прослушивает радиоэфир банковской группы ФБР и частенько перехватывает подозреваемых прямо под носом у федералов.
— Да мне просто нужно раскрыть дело, — сказал я. — И плевать, экстрасенс вы или Санта-Клаус. Если у вас есть что-то, что сдвинет нас с мертвой точки, я готов слушать.
— Что ж, пожалуй, кое-что у меня есть.
Он перевернул страницу в папке и взял стопку снимков с места преступления. Это были не те фотографии, что я ему прислал, а увеличенные отпечатки размером восемь на десять дюймов. Он сделал их сам. Значит, МакКалеб действительно ушел в это дело с головой. И я подумал, что возможно, его зацепило это дело так же сильно, как и меня. Безымянная девчушка, брошенная умирать на горном склоне. Девчушка, которую никто не искал. Девчушка, до которой никому не было дела.
Но в глубине души мне было не все равно, ведь я уже считал ее своей. И теперь, похоже, МакКалеб тоже.
— Давайте я начну со своего видения картины в целом, — предложил МакКалеб.
Он немного перебрал фотографии и остановился на кадре, вырезанном из телевизионного репортажа. Это был снимок с воздуха. Обнаженное тело с широко раскинутыми руками и ногами на склоне холма. Я достал пачку сигарет и вытряхнул из неё одну.
— Возможно, вы и сами пришли к тем же выводам. Если так, заранее прошу прощения, не хочу тратить ваше время. И кстати, здесь нельзя курить.
— Пустяки, — ответил я, убирая сигареты. — Так что у вас?
— Неважно, здесь ее убили или в другом месте, сама сцена крайне важна, ведь она приоткрывает нам ход мыслей преступника. То, что я вижу, указывает на почерк так называемого демонстративного убийцы. Иными словами, он жаждал, чтобы его преступление заметили. Ему нужна была максимальная огласка, чтобы посеять ужас и панику среди обывателей. Реакция общества — вот его главный источник удовлетворения. Такой тип обязательно читает газеты и смотрит выпуски новостей, жадно ловя любые подробности расследования. Для него это способ вести счет. Так что, когда мы его прижмем, у него наверняка найдутся газетные вырезки, а может, и видеозаписи телерепортажей об этом деле. Скорее всего, он держит их в спальне, и они служат ему подспорьем для мастурбаторных фантазий.
Я заметил, что он сказал «мы», словно тоже участвовал в расследовании, но промолчал. МакКалеб продолжал говорить ровным голосом, будто рассуждал сам с собой в пустом кабинете.
— Важная часть фантазий демонстративного убийцы — это дуэль. Выставляя преступление напоказ обывателям, он выставляет его и перед полицией. По сути, это вызов. Он заявляет: «Я лучше вас, я умнее и хитрее. Докажите обратное, если сможете. Поймайте меня, если получится». Понимаете? Он ведет с вами дуэль на глазах у всей публики, через прессу.
— Со мной?
— Да, именно с вами. В этом деле вы выступаете главным лицом для прессы. В газетных вырезках, которые подшиты к делу, везде фигурирует ваше имя.
— Я ведущий детектив. Мне и приходится общаться с репортерами.
МакКалеб снова кивнул.
— Хорошо, — сказал я. — Все это здорово помогает понять, какой он психопат. Но есть ли у вас что-то конкретное, что выведет нас на след?
МакКалеб кивнул.
— Знаете, как говорят риелторы? «Место, место и еще раз место». В моем деле то же самое. Точка, где он оставил тело, имеет огромное значение. Она потакает его демонстративным наклонностям. Смотрите, Голливудские холмы, Малхолланд-Драйв, панорама города. Девочку бросили там не наобум. Место выбиралось едва ли не так же тщательно, как и сама жертва. Отсюда следует вывод, что наш убийца наверняка хорошо знает этот район по своей повседневной жизни, но выбрал он его вовсе не из соображений удобства. Ему нужен был именно этот пятачок, потому что это лучшая сцена, чтобы заявить о своей работе всему миру. Часть его художественного полотна. А значит, он мог привезти ее как издалека, так и проехав всего пару кварталов.
Я уловил это его «наш», применительно к убийце. Приедь я сюда с Фрэнки, того бы уже точно разорвало от злости. Но я промолчал.
— Вы просмотрели список из сорока шести имен, который я вам передал?
— Да, я изучил все материалы. И должен сказать, чутье вас не подвело. Оба кандидата, которых вы выделили, идеально укладываются в составленный мной психологический портрет. Под тридцать лет, и за плечами наличие судимостей по нарастающей тяжести.
— У уборщика из Вудленд-Хиллз по долгу службы всегда под рукой промышленная химия. Мы могли бы сопоставить ее со средством, которым вымыли тело. Нам этот вариант кажется наиболее перспективным.
МакКалеб кивнул, но промолчал. Он словно заново изучал разложенные на столе снимки.
— Вам больше нравится второй, верно? Монтажник сцен из Бербанка.
МакКалеб повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
— Да, он кажется мне более вероятным кандидатом. Его прежние прегрешения, хоть и мелкие, куда точнее соответствуют типичной модели созревания сексуального хищника. Думаю, беседовать с ним нужно обязательно у него дома. Так мы лучше его прочувствуем. Сразу все поймем.
— Мы?
— Да. И сделать это нужно как можно скорее.
Он указал кивком на усыпавшие стол фотографии.
— Это не разовое преступление. Кем бы он ни был, он пойдет на это снова... если уже не пошел.
• • •
По моей вине многие отправились в Сан-Квентин, но сам я здесь никогда не бывал. На проходной я предъявил жетон и получил распечатку с указанием проехать на огороженную стоянку для служебных машин. Возле двери с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ» меня провели сквозь массивную стену тюрьмы. Мое оружие изъяли и заперли в сейфе, выдав взамен красный пластиковый жетон с цифрой «7».
Мою фамилию занесли в базу данных, сверили заранее оформленные допуски, после чего охранник, даже не подумавший представиться, повел меня через пустой прогулочный двор к кирпичному зданию, потемневшему от времени до цвета закопченного камина. Это был корпус смертников. Место, где ровно через неделю Сегена отправят на электрический стул.
Мы миновали тамбур-шлюз и металлоискатель, после чего меня передали другому конвоиру. Тот отпер массивную стальную дверь и указал рукой вдоль коридора.
— Последняя дверь направо, — бросил он. — Как закончите, махните в любую камеру. Мы наблюдаем.
Он ушел, со стуком захлопнув за собой стальную дверь. Этот грохот, казалось, отозвался эхом в самом моем позвоночнике.
• • •
Фрэнки Шихэн был не в восторге, но расследование вел я, и решение оставалось за мной. Я разрешил МакКалебу поехать с нами на допросы. Начать решили с Виктора Сегена. В списке МакКалеба он шел первым номером, в моем — вторым. Но в глазах и словах МакКалеба сквозила такая фанатичная убежденность, что я уступил и согласился сначала навестить Сегена.
Виктор Сеген работал монтажником декораций и жил на Скринленд-Драйв в Бербанке. Его аккуратный домик изобиловал деревянной отделкой, что было вполне ожидаемо для плотника. Похоже, в перерывах между заказами на киностудиях Сеген мастерил симпатичные оконные рамы и кадки для цветов.
На подъездной дорожке стоял «Форд-Таурус» с номерным знаком 1JK2LL4. Проходя мимо, я коснулся капота ладонью. Металл был холодным.
В восемь вечера, когда на город уже опускались сумерки, я постучал в парадную дверь. Сеген открыл в джинсах и футболке, босиком. Едва взглянув на меня, он вытаращил глаза. Он узнал меня еще до того, как я предъявил жетон и назвался. По спине пробежал ледяной холодок адреналина. Мне сразу вспомнились слова МакКалеба о том, что убийца следит за полицией так же пристально, как и мы за ним. Ведь я выступал по телевизору, рассказывая об этом деле, да и в газетах мелькало мое лицо.
Не выдавая волнения, я спокойно произнес:
— Мистер Сеген, ведь это ваша машина стоит на дорожке?
— Да, моя. А в чем дело? Что вообще происходит?
— Нам нужно задать вам несколько вопросов на этот счет, если вы не против. Разрешите войти на пару минут?
— Ну, вообще-то нет, я бы хотел сначала узнать, в связи с чем...
— Благодарю.
Я решительно перешагнул порог, вынуждая его отступить назад. Остальные вошли следом за мной.
— Эй, минутку, это еще что такое?
Мы обо всем договорились заранее. Беседу вел я. Фрэнки был на подхвате. МакКалеб вызвался просто понаблюдать со стороны. Обстановка гостиной так и кричала о профессии хозяина. В интерьере был явный перебор с деревом. На трех стенах красовались встроенные книжные полки. Небольшой кирпичный камин венчала деревянная полка, несоразмерно огромная для этой комнаты. Стенка под телевизор от пола до потолка служила перегородкой, отделявшей зону отдыха от небольшого закутка, приспособленного под домашний кабинет.
Я одобрительно кивнул.
— Отличная работа. У вас часто случаются затишья в делах?
Сеген неохотно кивнул в ответ:
— В основном мастерил все это пару лет назад, во время забастовки.
— И чем вы занимаетесь?
— Монтажник декораций. Послушайте, при чем здесь моя машина? Вы не имеете права вот так просто врываться в мой дом. У меня есть права.
— Присядьте-ка, мистер Сеген. Есть основания полагать, что вашу машину использовали при совершении тяжкого преступления.
Сеген опустился в мягкое кресло, стоявшее перед телевизором. Я заметил, что МакКалеб бесшумно прохаживается по углам гостиной, изучая книги на полках и безделушки на камине и столах. Шихэн сел на диван слева от Сегена и молча, холодно уставился на него.
— Какого еще преступления?
— Убийства.
Я выдержал паузу, давая ему осознать услышанное. Но, судя по всему, Сеген уже оправился от первого шока и теперь внутренне подбирался. Знакомая картина. Он собирался пойти в глухой отказ.
— Кто-нибудь еще водит вашу машину, мистер Сеген?
— Иногда. Если одалживаю кому-нибудь.
— Три недели назад, пятнадцатого августа, вы ее кому-нибудь одалживали?
— Не знаю. Надо проверить. Пожалуй, больше я на ваши вопросы отвечать не буду. И я хочу, чтобы вы убрались из моего дома.
МакКалеб опустился на стул справа от Сегена. Я продолжал стоять. Я посмотрел на МакКалеба. Тот едва заметно, лишь единожды, кивнул. Но я сразу понял его без слов. Это наш клиент.
Я глянул на напарника. Фрэнки пропустил знак МакКалеба, потому что не сводил глаз с Сегена. Пришло время делать выбор. Довериться сигналу МакКалеба или отступить. Я снова посмотрел на МакКалеба. Тот глядел на меня снизу вверх, и в его глазах читалась такая фанатичная уверенность, какой я прежде ни у кого не встречал.
Я жестом велел Сегену подняться.
— Мистер Сеген, встаньте, пожалуйста. Вы задержаны по подозрению в убийстве.
Сеген медленно встал и вдруг резко сиганул к двери. Но Шиэн был наготове. Он мгновенно смял его и впечатал лицом в ковер, не дав пробежать и пары шагов. Фрэнки завел ему руки за спину и защелкнул браслеты. Я помог напарнику поднять Сегена, и мы повели его к машине, оставив МакКалеба в доме.
Фрэнки остался караулить задержанного. При первой же возможности я вернулся в дом и застал МакКалеба все в том же кресле.
— Как ты понял?
МакКалеб протянул руку к ближайшей книжной полке.
— В этом кресле он обычно читает, — произнес он.
Он вытащил с полки книгу.
— А это его любимая книга.
Книга была изрядно затрепана, с треснувшим корешком и потрепанными от постоянного перелистывания страницами. Пока МакКалеб листал ее, я заметил, что целые абзацы и отдельные строчки подчеркнуты карандашом. Я потянулся и захлопнул книгу, чтобы прочесть название на обложке. Это был «Коллекционер».
— Читал? — спросил МакКалеб.
— Нет. А что там?
— Про парня, который похищает женщин. Коллекционирует их. Держит у себя дома, в подвале.
Я кивнул.
— Терри, надо убираться отсюда и оформлять ордер на обыск. Хочу сделать все чисто.
— Я тоже.
• • •
Сеген сидел на койке в своей камере, тупо глядя на шахматную доску, разложенную на унитазе. Когда я подошел к решетке, он даже не поднял головы, хотя моя тень легла прямо на фигуры.
— С кем это вы играете? — спросил я.
— С человеком, который умер шестьдесят пять лет назад. Его звездный час, вот эту самую партию, записали в книгу. И теперь он живет вечно. Он бессмертен.
Тут он поднял на меня глаза. Все те же холодные, зеленые глаза прирожденного убийцы. Только тело обмякло и поблекло за десять лет, проведенных в тесных одиночках без окон.
— Детектив Босх. Не ожидал увидеть вас раньше следующей недели.
Я покачал головой.
— На следующей неделе меня не будет.
— Не хотите посмотреть шоу? Увидеть триумф правосудия во всей красе?
— Меня такое не трогает. Вот когда пускали газ — на это еще имело смысл поглазеть. А смотреть, как очередному говнюку на кушетке всаживают иглу и он мирно отчаливает в страну грез? Ну уж нет. Я лучше схожу на игру «Доджерс» с «Джайентс».
Сеген поднялся и подошел вплотную к решетке. Мне сразу вспомнились долгие часы, проведенные в допросной, вот так же лицом к лицу. Тело ссутулилось и сдало, но взгляд остался прежним. Эти глаза были визитной карточкой всего зла, с которым я когда-либо сталкивался.
— Что же тогда привело вас ко мне сегодня, детектив?
Он ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы и десны. Серые, под цвет тюремных стен. И тут до меня дошло, что эта поездка была ошибкой. Я понял, что он ни за что не даст мне того, ради чего я приехал.
• • •
Через два часа после того, как мы заперли Сегена в машине, приехали еще двое детективов из отдела по расследованию ограблений и убийств с подписанным ордером на обыск дома и автомобиля. Поскольку дело происходило в Бербанке, я по инструкции уведомил местную полицию о нашей операции, так что вскоре подтянулись двое местных сыщиков и пара патрульных. Патрульные остались стеречь Сегена, а мы принялись за обыск.
Мы разошлись по комнатам. Подвала в доме не оказалось. Мы с МакКалебом взялись за спальню хозяина. Терри сразу приметил, что к ножкам кровати приделаны ролики. Он опустился на колени, отодвинул кровать в сторону, и под ней обнаружился потайной люк в деревянном полу, запертый на навесной замок.
Пока МакКалеб ходил искать ключи, я достал из бумажника отмычки и принялся за замок. Оставшись в комнате один, я возился с механизмом и случайно звякнул замком о металлическую накладку. И тут мне показалось, что из глубины донесся ответный шорох. Он был глухим и едва различимым, но для меня в нем прозвучал испуганный человеческий голос. Внутри все перевернулось от страха пополам с надеждой.
Я пустил в ход все свое мастерство, и секунд через тридцать замок поддался.
— Есть! Терри, я открыл!
В комнату влетел МакКалеб. Мы распахнули крышку люка, под которой оказался лист фанеры, закрепленный по углам поворотными защелками. Мы подняли его и там, прямо в подполье, лежала девочка. Глаза завязаны, во рту кляп, руки скованы за спиной. Из одежды на ней было лишь накинутое поверх грязное розовое одеяло.
Но самое главное она была жива. Она заворочалась, пытаясь вжаться в слой звукоизоляции, которой был обит этот похожий на гроб ящик. Словно искала спасения. И тут до меня дошло. Она думала, что люк открылся потому, что вернулся ее мучитель. Сеген.
— Все хорошо, — тихо сказал МакКалеб. — Мы пришли помочь.
МакКалеб опустил руку в ящик и мягко коснулся ее плеча. Она испуганно вздрогнула, точно пойманный зверек, но сразу притихла. МакКалеб лег на пол и, дотянувшись до девочки, принялся аккуратно развязывать повязку на глазах и вынимать кляп.
— Гарри, вызывай скорую.
Я поднялся на ноги и отступил на шаг. В груди перехватило дыхание, мысли прояснились. За годы работы мне не раз приходилось говорить от имени покойников. Мстить за них. В окружении смерти я чувствовал себя привычно. Но мне еще ни разу не доводилось вот так, осязаемо, вырывать живую душу из костлявых рук смерти. И в тот миг я осознал, что мы сделали именно это. Что бы ни случилось в будущем, куда бы ни завела меня судьба, я понял, что это мгновение навсегда останется со мной, как путеводный свет, способный вывести меня из самого мрачного тоннеля.
— Гарри, ты чего там встал? Звони в скорую.
Я посмотрел на него.
— Да, уже звоню.
• • •
Я сделал шаг к решетке и заглянул в камеру.
— Ваше время истекло. Все апелляции вы уже исчерпали, а губернатору сейчас очень нужно показать избирателям, как сурово он обходится с преступниками. Это конец, Виктор. Ровно через неделю вы получите свою порцию яда.
Я ждал хоть какой-то реакции, но безуспешно. Он просто смотрел на меня, дожидаясь вопроса, который, как он прекрасно знал, я задам.
— Пора во всем признаться. Расскажите, кем она была. Откуда вы ее забрали?
Он придвинулся к решетке так близко, что я ощутил гнилостный запах его дыхания. Я не шелохнулся.
— Столько лет, Босх. Прошло столько лет, а вам все еще не терпится узнать. Почему?
— Просто нужно.
— Вы с МакКалебом два сапога пара.
— При чем тут он?
— Да он тоже ко мне заявлялся.
Я знал, что МакКалеб завязал со службой. Работа доканала его сердце. Ему сделали пересадку, и, насколько я знал, теперь он жил на яхте и удил рыбу.
— Когда он приходил?
— Пару месяцев назад. Заглянул покалякать. Сказал, что оказался неподалеку. Его интересовало ровно то же самое. Кто эта девчонка, откуда я ее выкрал. Рассказал, что вы тогда, во время суда, даже дали ей имя.
— Он вам так и сказал?
— Да, стоял прямо там, где сейчас стоите вы.
— Вы мне скажете или нет?
Он ухмыльнулся и отступил от решетки. Подойдя к шахматной доске, он уставился на нее, словно обдумывая следующий ход.
— Знаете, раньше мне разрешали держать здесь кошку. Скучаю по ней.
Он взял одну из фигур, но помедлил и вернул ее на прежнее место. Затем повернулся и посмотрел на меня.
— Знаете, что я думаю? Думаю, вы оба просто не можете примириться с мыслью, что у той девчонки нет имени, нет родного дома, где ее ждали бы мама, папа и младший братишка. Мысль о том, что всем на нее плевать и никто по ней не тоскует, опустошает вас, верно?
— Я просто хочу закрыть дело.
— О нет, дело давно закрыто. И вы здесь не ради расследования. Вы приехали сами по себе. Признайте это, детектив. Точно так же, как и МакКалеб притащился сюда по собственной воле. Мысль о том, что эта хорошенькая маленькая девочка… Кстати, если уж мертвой она показалась вам красавицей, вы бы поразились её красоте, увидев ее живой! Так вот, мысль о том, что она все это время лежит в безымянной могиле и никому до нее нет дела, обесценивает все ваши труды, не так ли?
— Это оборванная нить. А я не люблю оставлять дела незавершенными.
— Дело в другом, детектив. Уж я-то знаю.
Я промолчал. Мне хотелось уйти. Моя затея разговорить его теперь казалась полнейшим абсурдом.
— Если дерево падает в лесу, и никто этого не слышит, издает ли оно звук?
Он широко улыбнулся.
— А если девчонку убивают в городе, и никому до этого нет дела, то имеет ли значение её имя?
— Мне есть дело.
— Вот именно.
Он снова подошел к решетке.
— И вам нужно, чтобы я облегчил вашу ношу. Чтобы я назвал имя, придумал любящих маму и папу.
Он стоял в одном шаге от меня. Просунь я руку сквозь прутья, и мог бы вцепиться ему в глотку. Но он только этого и ждал.
— Так вот, детектив, я вашу ношу не облегчу. Вы засадили меня в эту клетку. А я засадил вас в вашу.
Он отступил на шаг и ткнул в меня пальцем. Я опустил взгляд и понял, что обеими руками мертвой хваткой вцепился в стальные прутья решетки.
В свою клетку.
Я снова поднял на него глаза. На его лицо вернулась улыбка, чистая и безмятежная, как у младенца.
— Забавно, правда? Я помню тот день, ровно десять лет назад. Я сидел на заднем сиденье, пока вы, легавые, корчили из себя героев. Прямо-таки лопались от гордости, что спасли девчонку. Небось и подумать не могли, чем все обернется? Одну вы спасли, а вторую — потеряли.
Я прижался лицом к прутьям.
— Сеген, вы сгорите. Вы будете гореть в аду.
— Да, пожалуй. Но говорят, там сухой климат.
Он громко расхохотался, и я в упор посмотрел на него.
— Неужели вы не понимаете, детектив? Чтобы поверить в ад, нужно сначала поверить в рай.
Я резко развернулся и зашагал к стальной двери. Над ней висела камера наблюдения. На ходу я махнул рукой, требуя открыть, и ускорил шаг. Мне нужно было срочно выбраться наружу.
В спину мне полетел голос Сегена, гулко отражаясь от стен:
— Я не отпущу ее, Босх! Она останется здесь, со мной! Навеки вместе! Навеки моя!
Добежав до двери, я принялся колотить в нее кулаками, пока не щелкнул электронный замок, и охранник не начал отодвигать стальную плиту.
— Да ладно тебе, полегче. Куда так торопишься?
— Просто выпусти меня, — бросил я, протискиваясь мимо него.
Голос Сегена, доносившийся из корпуса смертников, все еще звучал у меня в ушах, пока я быстро шел через пустырь.
— Это все из-за Мэнсона, — сказал Эккерсли.
Босх покосился на своего наставника, не вполне понимая, к чему тот клонит:
— Чарльза Мэнсона?
— Ну да, вся эта херня с «Хелтер Скелтер», — пояснил Эккерсли. — Народ до сих пор напуган.
Босх кивнул, хотя так ничего и не понял. Он посмотрел через лобовое стекло. Они ехали на юг по Вермонт-авеню, через незнакомые ему кварталы. Шел всего лишь второй день его работы в паре с Эккерсли и второй день его службы в полиции вообще. Почти все районы Уилшира оставались для него терра инкогнита, но это было поправимо. Эккерсли патрулировал этот округ уже четыре года и знал здесь каждую подворотню.
— Стоит кому-то не снять трубку, как их родня на Восточном побережье уже паникует. Это, мол, Сквики и остальные девки Чарли вломились в дом и порешили всех к чертям, — продолжал Эккерсли. — Нам постоянно приходят эти вызовы типа «проверьте, как там дама». Почти четыре года прошло, а люди все еще думают, будто Лос-Анджелес отдали на растерзание психам.
Когда Мэнсон со своей бандой творили свои бесчинства, Босх был отрезан от мира. Поэтому он не до конца понимал, как сильно те убийства потрясли город. Вернувшись из Вьетнама, он почувствовал, что в Лос-Анджелесе появилось какое-то новое, нервное напряжение, которого не было до его отъезда. Но он не знал, было ли дело в переменах, произошедших с ним самим, или изменился сам город.
К югу от Санта-Моники они свернули налево на Четвертую улицу, и Босх принялся вглядываться в номера на почтовых ящиках. Буквально через пару секунд Эккерсли припарковал патрульную машину у небольшого бунгало с подъездной дорожкой, ведущей к отдельному гаражу на заднем дворе. Они вышли из машины. Босх вытащил дубинку из пластикового держателя на двери и вставил ее в кольцо на портупее.
— Да брось, она тебе не понадобится, — усмехнулся Эккерсли. — Разве что вместо колотушки, в дверь постучать.
Босх повернулся к машине, чтобы вернуть дубинку на место.
— Да ладно тебе, — окликнул его Эккерсли. — Я же не велел оставить её в машине. Просто сказал, что она не понадобится.
Босх поспешил за ним по выложенной плиткой дорожке к крыльцу. Он шел, придерживая ремень обеими руками. Тяжелая, громоздкая амуниция все еще казалась непривычной. Во Вьетнаме его задачей было спускаться в подземные тоннели. Там приходилось быть максимально собранным и поджарым, чтобы протиснуться в любую щель. Никаких портупей. Все необходимое снаряжение, фонарь да «сорок пятый» кольт, он при этом держал в руках.
Эккерсли же провел эти военные годы в патрульной машине. Он был на восемь лет старше Босха и ровно на столько же дольше служил в полиции. Будучи выше и плотнее напарника, он носил свою тяжелую портупею с привычной, отработанной легкостью. Он жестом велел Босху постучать в дверь, словно для этого требовалась особая подготовка. Босх трижды припечатал кулаком по дереву.
— Не так, а вот так, — поправил его Эккерсли.
Он резко и требовательно постучал костяшками пальцев.
— Полиция! Миссис Уилкинс, откройте, пожалуйста!
В его стуке и голосе звучала непоколебимая властность. Особая интонация. Именно этому он и пытался научить своего зеленого напарника.
Босх кивнул. Урок он усвоил. Оглядевшись, он заметил, что все окна в доме наглухо закрыты, несмотря на приятное прохладное утро. За дверью по-прежнему царила тишина.
— Чувствуешь запах? — спросил он Эккерсли.
— Какой еще запах?
Уж в чем Босх точно не нуждался в подсказках Эккерсли, так это в распознавании запаха смерти. Он отпахал два срока в зоне боевых действий. В тоннелях вьетконговцы замуровывали своих мертвецов прямо в земляные стены. Запах разложения висел там постоянно.
— Тут покойник, — уверенно произнес Босх. — Я обойду дом сзади.
Он сошел с крыльца и направился по подъездной дорожке на задний двор. Здесь вонь ощущалась сильнее. По крайней мере, для Босха. Диспетчер передал по рации, что Джун Уилкинс живет одна и уже неделю не отвечает на звонки дочери из Филадельфии.
За домом раскинулся небольшой огороженный дворик. От угла гаража к углу дома была натянута бельевая веревка. На ней сиротливо болтались несколько вещей. Пара шелковых комбинаций и другое женское белье. Часть одежды валялась прямо на земле. Их, видимо, сорвало ветром. Поскольку по ночам здесь поднимался сильный ветер, люди старались не оставлять белье на улице на ночь.
Сперва Босх подошел к гаражу и, приподнявшись на цыпочки, заглянул в одно из узких окошек под самой крышей деревянных ворот. Внутри угадывался характерный покатый силуэт «Фольксвагена-Жука». Машина в гараже и брошенное на веревке белье лишь подтверждали то, о чем уже вовсю кричал запах. Джун Уилкинс точно не уехала в путешествие, забыв предупредить дочку. Она явно находилась где-то здесь, внутри дома, и им предстояло обнаружить её.
Он развернулся к дому и поднялся по трем бетонным ступеням черного крыльца. Дверь была со стеклянной вставкой, через которую просматривалась кухня и часть коридора, ведущего в жилые комнаты. С виду все было пристойно. Никаких следов борьбы, никакой гниющей еды на столе или луж крови на полу.
Затем на полу возле мусорного ведра он заметил собачью миску. Над кучей гниющего корма кружили мухи.
У Босха участился пульс. Он достал дубинку и постучал ею по стеклу. Подождал, но ответной реакции не последовало. Через весь дом было слышно, как его напарник колотит в парадную дверь и в очередной раз кричит, что это полиция.
Босх подергал ручку задней двери. Она оказалась незапертой. Он медленно приоткрыл дверь, и наружу вырвался такой густой и зловонный дух, что Босх невольно отшатнулся, сделав шаг с крыльца.
— Рон! — крикнул он. — Тут сзади открыто!
Спустя мгновение послышался тяжелый топот и позвякивание портупеи напарника, спешащего на зов. Тот выбежал из-за угла и направился к крыльцу.
— Ты... ох черт! Ну и смердит! Воняет мертвечиной! Да у нас тут ЭмТи[7].
Босх кивнул. Он сообразил, что это коповское сокращение означает труп.
— Заходим? — спросил он.
— Да, надо проверить, что там, — ответил Эккерсли. — Но погоди секунду.
Он подошел к бельевой веревке, сорвал две комбинации и швырнул одну Босху.
— Прижми к носу, — велел он.
Эккерсли прижал шелковую ткань к лицу, закрывая рот и нос, и первым перешагнул порог. Босх последовал его примеру.
— Давай сделаем всё по-быстрому, — глухо донеслось из-под шелка.
Они торопливо пошли по дому и обнаружили труп в ванной в конце коридора. Чугунная ванна на львиных лапах была до краев наполнена темной, застоявшейся водой. Из воды выступали два округлых очертания, по одному с каждого края, а вокруг них в воде расплывались волосы. На обоих «кочках» копошились мухи, облепив их, словно спасательные шлюпки в океане.
— Дай-ка мне свою дубинку, — попросил Эккерсли.
Не понимая, зачем она нужна, Босх вытащил ее из кольца на ремне и протянул напарнику. Эккерсли опустил конец дубинки в мутную воду и ткнул округлый предмет у изножья ванны. Мухи с жужжанием взмыли вверх, и Босх принялся отмахиваться от них. Предмет в воде потерял неустойчивое равновесие и перевернулся. На поверхность выплыла оскаленная собачья пасть. Босх невольно отшатнулся.
Эккерсли переключился на вторую «кочку». Стоило ему коснуться её дубинкой, как потревоженные мухи яростно взлетели, но сам предмет поддался неохотно. Он не покачивался на поверхности, как собака, а уходил вглубь, подобно айсбергу. Эккерсли погрузил дубинку глубже и приподнял находку. Из темной воды показалось обезображенное гнилостным разложением человеческое лицо. Мелкие черты и длинные волосы указывали на то, что это женщина, но утверждать наверняка по тому, что предстало перед глазами Босха, было нельзя.
Дубинка зацепилась за подбородок мертвеца, но тут же соскользнула, и лицо снова ушло под воду. Темная жижа плеснула через край ванны, заставив обоих полицейских снова попятиться.
— Уходим отсюда, — бросил Эккерсли. — Иначе этот запах до конца дней не выветрится с формы.
Он вернул дубинку Босху и, протиснувшись мимо него, поспешил к выходу.
— Погодите секунду, — сказал Босх.
Но Эккерсли уже не стал ждать. Босх повернулся обратно к ванне и снова опустил дубинку в темную воду. Он поводил ею в глубине, пока не зацепил что-то, и потянул вверх. На поверхности показались руки покойной. Запястья были стянуты собачьим ошейником. Босх медленно опустил их обратно.
Выходя из дома, Босх нес дубинку на вытянутой руке. На заднем дворе он застал Эккерсли. Тот стоял возле гаража и жадно хватал ртом свежий воздух. Босх перекинул использованную комбинацию через бельевую веревку и подошел к напарнику.
— Поздравляю, салага, — сказал Эккерсли, используя коповское словечко для новичков. — С почином, это твой первый труп. Коли задержишься на этой работе, то навидаешься их еще выше крыши.
Босх промолчал. Он зашвырнул дубинку в траву, теперь он точно купит себе новую, и достал сигареты.
— Как думаешь? — спросил Эккерсли. — Самоубийство? Решила прихватить с собой псину?
— Ее руки были связаны собачьим ошейником, — ответил Босх.
Эккерсли слегка приоткрыл рот от удивления, но быстро взял себя в руки, вновь принимая вид наставника.
— Не стоило тебе там рыбачить, — строго отчитал он Босха. — Не важно, самоубийство там или мокруха, нас это больше не касается. Пусть теперь детективы разбираются.
Босх покорно и согласно кивнул.
— Одного не пойму, — продолжал напарник. — Каким образом ты почуял эту вонь еще у парадной двери?
Босх пожал плечами.
— Узнал привычный запах.
Он кивнул в сторону запада, будто война шла на соседней улице.
— Теперь понятно, почему тебя наизнанку не выворачивает, — хмыкнул Эккерсли. — Большинство салаг сейчас бы уже всю траву здесь облевали.
— Наверное.
— Хочешь знать мое мнение, Босх? Похоже, у тебя нюх на подобное дерьмо.
— Может, и так.
Гарри Босх и его напарница Киз Райдер занимали небольшую нишу в дальнем углу Отдела по расследованию нераскрытых преступлений в Паркер-центре. Их столы стояли вплотную друг к другу, благодаря чему они могли сидеть лицом к лицу и обсуждать рабочие вопросы вполголоса, не мешая остальным шести детективам отдела. Райдер печатала на ноутбуке, занося итоговые отчеты и сводки по делу Ферлорен. Босх листал пыльные страницы синей папки с материалами убийства.
— Есть что-нибудь? — спросила Райдер, не отрывая взгляда от экрана.
Босх изучал материалы следующего дела, за которое они вдвоем собирались взяться. И выбрал он его из кучи других дел вовсе не случайно. Речь шла об убийстве Джун Уилкинс, совершенном в 1972 году. В то время Босх служил простым патрульным и не отработал еще и двух дней, когда они с тогдашним напарником обнаружили тело убитой женщины в ее собственной ванне. Там же лежало и тело ее собаки. И хозяйку, и пса силой удерживали под водой, пока они не захлебнулись.
В архивах полиции Лос-Анджелеса хранились тысячи нераскрытых убийств. Чтобы оправдать трату времени и денег полицейского департамента на возобновление расследования, требовалась какая-то зацепка. Что-то, что можно было прогнать по актуальным криминалистическим базам данных в поисках совпадений: отпечатки пальцев, баллистическая экспертиза или ДНК. Именно это и интересовало Райдер. Нашел ли он зацепку?
— Пока нет, — ответил он.
— Тогда почему бы тебе не перестать изучать всё дело и не заглянуть в самый конец?
Она хотела, чтобы он сразу открыл опись вещественных доказательств в конце папки и посмотрел, есть ли там хоть что-то подходящее. Но Босх не хотел торопиться. Он желал изучить каждую деталь. Это было его первое столкновение с убийством в полиции. Одно из многих сотен, с которыми ему предстояло столкнуться за годы службы. Но в самом расследовании он тогда не принимал участия. На тот момент он был всего лишь зеленым патрульным. Ему оставалось лишь наблюдать, как работают детективы. Пройдут годы службы в департаменте, прежде чем наступит его черед говорить от лица мертвых.
— Я просто хочу посмотреть, что они тогда предприняли, — попытался объяснить он. — Понять, как они вели следствие. Большинство подобных дел могли и должны были раскрыть еще тогда, по горячим следам.
— Ладно, у тебя есть время, пока я не закончу с этим отчетом, — предупредила Райдер. — А потом нам придется живей браться за работу, Гарри.
Босх притворно-возмущенно вздохнул и перелистнул солидную стопку отчетов и сводок в самый конец папки. Он открыл раздел под вкладкой «КРИМИНАЛИСТИКА» и уставился на опись улик.
— Ладно, у нас есть скрытые отпечатки. Теперь ты довольна?
Райдер впервые оторвалась от экрана.
— Это уже кое-что, — сказала она. — Они принадлежат подозреваемому?
Босх вернулся к отчету об уликах, чтобы найти пояснение к конкретной записи в описи. Он обнаружил короткий абзац, в котором говорилось, что на стене ванной комнаты, где нашли тело, был обнаружен отпечаток правой ладони. След находился на высоте шестидесяти шести дюймов от пола и на семь дюймов правее центра над унитазом.
— Ну...
— Что «ну»?
— Это отпечаток ладони.
Райдер разочарованно вздохнула.
Зацепка была так себе. Базы данных с отпечатками ладоней появились в полиции сравнительно недавно. ФБР и Министерство юстиции Калифорнии начали всерьез собирать их только в последнее десятилетие. В Калифорнии на учете стояло всего около десяти тысяч отпечатков ладоней по сравнению с миллионами обычных отпечатков пальцев. А с момента убийства Уилкинс прошло уже тридцать три года. Каковы шансы, что у человека, оставившего отпечаток ладони на стене в ванной жертвы, снимут эти отпечатки спустя двадцать с лишним лет? Райдер уже ответила на этот вопрос своим вздохом.
— Попробовать все равно стоит, — не теряя оптимизма, произнес Босх. — Я отправлю запрос в Отдел научных расследований.
— Отправляй. А я, как только закончу здесь, поищу дело с настоящей зацепкой, с которой действительно можно работать.
— Не гони лошадей, Киз. Я еще даже не прогнал по базе имена из дела. Дай мне сегодняшний день на это, а там видно будет.
— Вредно привязываться к делам эмоционально, Гарри, — отозвалась она. — Сам знаешь, «синдром Лоры»[8].
— Да нет тут никакой привязанности. Мне просто любопытно. Это же, считай, мое самое первое дело.
— Да какое там первое.
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Помню, когда детективы ввели меня в курс дела, я решил, что она была глубокой старухой. А ей ведь было всего сорок шесть. Я тогда был вдвое моложе, так что любой человек сорока шести лет казался мне уже старым, отжившим своё. Тогда я не особо переживал.
— А теперь вот переживаешь.
— Смерть в сорок шесть лет — это слишком рано, Киз.
— Ну, с того света ты ее все равно не вернешь.
Босх кивнул.
— Знаю.
— Ты вообще этот фильм видел?
— «Лору»-то? Да, видел. Детектив влюбляется в жертву убийства. А ты?
— Да, но он как-то устарел. Пыльный салонный детектив. Мне больше по душе версия восьмидесятых с Бертом Рейнольдсом. «Команда Шарки». С Рэйчел Уорд. Видел?
— Кажется, нет.
— Там еще Берни Кейси играл. Когда я была девчонкой, всегда считала его редким красавцем.
Босх посмотрел на нее, удивленно изогнув бровь.
— Это еще до того, как я переметнулась в другой лагерь, — пояснила она. — Пару лет назад взяла фильм в прокате, и Берни меня уже не впечатлил. Зато Рэйчел Уорд, на мой взгляд, просто огонь.
Внезапное откровение о ее сексуальной ориентации породило секундную неловкость. Она снова уткнулась в монитор. Босх опустил взгляд на отчет об уликах.
— Ну, один вывод мы можем сделать уже сейчас, — нарушил он молчание спустя какое-то время. — Мы ищем левшу.
Она повернулась к нему:
— С чего ты это взял?
— Он уперся правой рукой в стену над унитазом.
— И что?
— Тут как с пистолетом, Киз. Он целился в унитаз левой рукой, потому что он левша.
Она пренебрежительно покачала головой:
— Ох уж эти мужчины...
Она вернулась к работе за компьютером, а Босх снова углубился в материалы дела. Он выписал данные, необходимые для запроса в сектор дактилоскопии Отдела научных расследований, чтобы эксперт мог поискать отпечаток ладони по базе. Затем он спросил у Райдер, не захватить ли ей кофе или газировки из буфета, пока он будет ходить по делам. Она отказалась, и он ушел, прихватив синюю папку с собой.
Босх заполнил бланки запроса на сопоставление и передал их эксперту-дактилоскописту по фамилии Ларкин. Тот был из старой гвардии, одним из самых опытных специалистов. Босх уже не раз обращался к нему и знал, что Ларкин все сделает быстро.
— Будем надеяться, сорвем джекпот, Гарри, — сказал Ларкин, забирая бланки.
В самом деле, каждый раз испытываешь азарт, когда забиваешь старый отпечаток в компьютерную базу и запускаешь поиск. Чувствуешь себя так, словно дергаешь за рычаг «однорукого бандита». Джекпотом в этой игре, выражаясь на полицейском жаргоне, было «холодное совпадение»[9].
Выйдя из отдела, Босх направился в буфет, чтобы взять кофе и спокойно дочитать дело. Он рассудил, что монотонный гул столовой раздражает куда меньше, чем назойливые расспросы Киз Райдер.
Он прекрасно понимал логику напарницы. Она стремилась выбирать новые дела хладнокровно, без эмоций, отсеивая наиболее перспективные из тысяч нераскрытых. Киз опасалась, что если Босх будет выбирать дела из личных побуждений или под влиянием призраков прошлого, они перегорят раньше времени.
Но самого Босха это мало заботило. Он твердо знал, что вовлечение является ключевым элементом любого расследования. Это топливо, поддерживающее его внутренний огонь. Поэтому в каждом деле он сознательно искал личную зацепку или хотя бы повод для личной ярости. Это держало его в тонусе и заставляло полностью концентрироваться на задаче. И все же это не было «синдромом Лоры». Он не влюблялся в мертвую женщину. Босх ни в коей мере не питал каких-либо чувств к Джун Уилкинс. Он пылал страстью к самой возможности пробиться сквозь толщу десятилетий и схватить ее убийцу.
Убийство Джун Уилкинс отличалось изощренной жестокостью. Женщину связали по рукам и ногам собачьим ошейником и поводком, а затем утопили в ванне. Ее собаку постигла та же участь. Вскрытие не выявило на теле Уилкинс никаких синяков или повреждений, свидетельствовавших о борьбе. Однако токсикологический анализ крови и тканей показал, что жертве ввели ветеринарный паралитический препарат. Это означало, что, когда ее погружали в воду, Уилкинс, скорее всего, была в полном сознании, но парализованные мышцы лишили ее возможности сопротивляться или защищаться. В крови собаки обнаружили то же самое вещество.
Расследование вели строго по правилам, буквально по учебнику, но оно так и не дало результатов. У следствия не было даже подозреваемых. Джун Уилкинс жила одна. Она была в разводе, ее единственный ребенок, учился в университете Филадельфии. Сама Джун работала ассистенткой директора по кастингу в офисе на углу Голливудского бульвара и Вайн-стрит, но в те трагические дни находилась в двухнедельном отпуске.
Следствие не обнаружило у нее постоянного любовника или каких-либо затаенных обид со стороны бывших мужчин. Соседи, знакомые, коллеги и родные в один голос утверждали, что единственной любовью в ее жизни была собака, карликовый пудель по кличке Френчи.
Вокруг этого питомца и крутилась вся ее жизнь. Породистый пес регулярно участвовал в конкурсах, и за последний год жизни Уилкинс выезжала из дома только на собачьи выставки в Сан-Диего и Лас-Вегасе, в которых принимал участие её Френчи. Вторую спальню своего бунгало она переоборудовала под груминг-салон, зеркала в котором были сплошь увешаны призовыми лентами.
Первоначальное расследование вели напарники Джоэл Спейгелман и Дэн Финстер из отдела Уилшир. Сначала они широко охватили все сферы жизни Уилкинс, но постепенно сузили круг поисков до ее собаки. Использование ветеринарного транквилизатора и убийство пса вместе с хозяйкой явно указывали на то, что разгадку стоит искать именно в этом направлении. Однако эта ниточка быстро оборвалась, поскольку детективы не нашли никаких следов конфликтов или вражды в конкурентном мире собаководов.
Как выяснилось, в этом сообществе Уилкинс считали безобидным любителем. Соперники не воспринимали ее всерьез, да и сама она не отличалась бойцовским характером. Детективы также выяснили, что Френчи, несмотря на чистокровное происхождение, до чемпионского уровня откровенно недотягивал, а большинство его наградных лент вручалось банально за участие, а не за какие-то достоинства или достижения.
Тогда напарники сменили версию и предположили, что убийца намеренно пустил следствие по ложному следу, подкинув «собачий» мотив. Но какое направление расследования было верным, так и не удалось выяснить. Следствие зашло в тупик. Отпечаток ладони на стене ванной так и не был сопоставлен с кем-либо, что могло бы дать подозреваемого, и за отсутствием других весомых зацепок дело положили до лучших времен на полку.
Это означало, что формально оно оставалось в работе, но сыщики просто ждали каких-то новых обстоятельств в деле. Анонимной наводки, признания или хотя бы похожего по почерку убийства. Однако ничего не происходило, и через год дело окончательно сдали в архив покрываться пылью.
Пока Босх читал материалы дела, он набросал список имен, которые фигурировали в расследовании. Туда вошли родственники, соседи и коллеги погибшей, а также знакомые, с которыми она пересекалась в ветеринарных клиниках и на собачьих выставках.
В большинстве случаев Спейгелман и Финстер при допросах аккуратно фиксировали даты рождения, адреса и даже номера карточек социального страхования. Стандартная процедура. Их тогдашняя скрупулезность теперь очень поможет Босху, поскольку он собирался прогнать каждое имя из своего списка через полицейскую базу данных.
Закончив чтение, Босх закрыл папку с делом и посмотрел на свой листок. Он собрал тридцать шесть имен для проверки по базе данных. Он понимал, что, по сути, на руках у него только эти тридцать шесть имен и отпечаток ладони — вот и всё. Кроме того, можно было проверить по базе гидрохлорид кетамина, вдруг он фигурировал в каких-то других делах начиная с 1972 года.
Босх решил, что если ни одно из трех направлений расследования ничего не даст, он закроет дело, признает поражение перед напарницей и переключится на следующее, где найдётся настоящая зацепка.
Допивая кофе, он размышлял об отпечатке ладони. Тогда его даже толком не проанализировали. Просто замерили координаты на стене и отложили на будущее, для сравнения с подозреваемыми, которые могли появиться в ходе следствия. Но Босх понимал, что этот след может рассказать гораздо больше. Если отпечаток остался на высоте шестидесяти шести дюймов, значит, оставивший его мужчина, скорее всего, был выше шести футов. Он пришел к такому выводу из собственного опыта. Наваливаясь вперед для упора во время мочеиспускания, мужчина обычно упирается ладонью в стену на уровне плеча или чуть выше. Накиньте еще фут на шею и голову — и получится человек ростом от шести футов двух дюймов до шести футов шести дюймов. Высокий левша.
— Ну да, это в корне меняет дело, — с сарказмом пробормотал Босх себе под нос.
Он поднялся, выбросил стаканчик из-под кофе и вышел из буфета. Поднимаясь на лифте на пятый этаж, он вспоминал случаи, когда сам упирался рукой в стену над унитазом. Обычно это происходило, когда он был пьян, сонный посреди ночи или когда на душе у него лежало что-то еще, помимо тяжести в мочевом пузыре. Интересно, в каком из этих состояний находился тот высокий левша?
Большинство гражданских служб полицейского управления располагались на пятом этаже, там же находился и Отдел по раскрытию нераскрытых преступлений. Пройдя мимо дверей своего отдела, Босх направился в отдел кадров. Там он запросил контактные данные Спейгелмана, Финстера и своего старого напарника Эккерсли. В прежние годы такую информацию оберегали бы с маниакальной ревностью. Однако по распоряжению Канцелярии начальника полиции детективам Отдела по раскрытию нераскрытых преступлений был предоставлен карт-бланш, поскольку опрос первых следователей по возобновленному делу входил в обязательный протокол расследования.
Эккерсли, разумеется, первоначальным следователем не являлся. Он просто присутствовал в то утро, когда они нашли женщину в ванне. Но Босх рассудил, что ему стоит звякнуть, а вдруг тот помнит какие-то детали того дня и сможет что-то подсказать по новому расследованию. Босх потерял связь с Эккерсли сразу после того, как закончилась его уличная стажировка и его перевели из отдела Уилшир. Он предположил, что наставник давно на пенсии, и не ошибся. Эккерсли ушел со службы ровно после двадцати лет выслуги, и теперь его пенсионные чеки уходили в городок Тен-Таузенд-Палмс, где он занимал должность шефа местной полиции.
«А неплохо он устроился», — подумал Босх. Возглавляет полицию в каком-то захолустье посреди пустыни и одновременно получает пенсию от полиции Лос-Анджелеса. Мечта любого копа.
Босх также отметил забавное совпадение, что Эккерсли теперь жил в городке Тен-Таузенд-Палмс, что означало «Десять Тысяч Пальм», в то время как сам Босх сейчас надеялся отыскать совпадение в базе из десяти тысяч отпечатков ладоней.
Когда Босх вернулся в отдел, Райдер на месте не оказалось. Никакой записки она ему не оставила, и он пришел к выводу, что напарница просто вышла передохнуть. Он сел за ее стол и посмотрел на монитор ноутбука. Она оставила его включенным, но перед уходом свернула все окна. Вытащив из папки с делом составленный им список имен, он подключился к Национальному компьютеру криминальной информации (NCIC). Собственного компьютера у Босха не было, да и в тонкостях интернета и большинства полицейских баз данных он разбирался слабо. Однако база NCIC существовала уже сто лет, и пробивать по ней людей он умел отлично.
Все тридцать шесть человек из его списка еще в 1972 году были проверены по тогдашним базам и считались чистыми. Теперь же он хотел выяснить, не привлекался ли кто-то из них за какое-нибудь серьезное или схожее по почерку преступление в годы, последовавшие за убийством Джун Уилкинс.
Первое же вбитое имя выдало несколько арестов за вождение в нетрезвом виде. Босха это не особо воодушевило, но он все же обвел фамилию кружком и двинулся дальше. Следующие семь имен не дали никаких результатов, и он их вычеркнул. Следующий за ними кандидат попался когда-то на нарушении общественного порядка. Босх обвел и его, но по-прежнему не чувствовал, что нащупал верный след.
Он продолжал методично вбивать имена, и большинство из них оказывались чистыми. Так продолжалось до тех пор, пока он не ввел двадцать девятое имя. Взглянув на экран, Босх почувствовал, как у него перехватило дыхание.
Двадцать девятым в списке значился Джонатан Гиллеспи. В материалах дела он описывался как заводчик собак, который в 1972 году торговал карликовыми пуделями. Именно он продал пуделя Френчи Джун Уилкинс за два года до ее гибели. Его допрашивали Спейгелман и Финстер, когда разрабатывали версию, что убийство связано с собачьими выставками. Согласно записям базы данных, в 1981 году Гиллеспи сел за изнасилование и отсидел шесть лет. Сейчас он состоял на учете как сексуальный преступник и проживал в Хантингтон-Бич. С 1981 года приводов у него не было. Ему исполнилось шестьдесят восемь лет.
Босх подчеркнул фамилию в списке и выписал номер уголовного дела. Номер начинался с префикса полиции Лос-Анджелеса. Несмотря на непреодолимое желание немедленно заняться Гиллеспи, он заставил себя сначала пробить по базе оставшиеся имена. Еще два имени из его списка обнаружились в базе данных. Один привлекался за вождение в нетрезвом виде, а другой за наезд с причинением телесных повреждений и оставление места ДТП. Он также обвел эти имена ради порядка, но особого интереса они не вызывали.
Прежде чем выйти из системы, он переключился на базу отслеживания преступлений и вбил в строку поиска «гидрохлорид кетамина». Программа выдала несколько совпадений и все они были за последние пятнадцать лет. Из сопутствующей информации Босх узнал, что этот препарат все чаще используют как наркотик для изнасилования на свидании. Он пролистал список дел, но не обнаружил ничего, что связывало бы их с Джун Уилкинс. Выйдя из базы, он приготовился вплотную заняться Джонатаном Гиллеспи.
Закрытые дела за 1981 год давно перенесли на микрофиши[10]. Управление медленно, год за годом, оцифровывало старые архивы и вносило данные в компьютерную базу, но до 1981 года очередь еще не дошла. Чтобы ознакомиться с делом о сексуальном насилии, по которому сел Гиллеспи, необходимо было лично явиться в архивный центр в Пайпер-Тек, который представлял собой одновременно складской комплекс и вертолетную базу полиции на окраине даунтауна.
Босх вернулся за свой край стола и набросал записку для Райдер, сообщая, что нашел отличную зацепку и отправляется за ней в Пайпер-Тек. На его столе зазвонил телефон. Дописав записку, он потянулся, чтобы положить ее на стол Райдер, и одновременно снял трубку.
— Отдел нераскрытых дел, Босх у телефона.
— Гарри, это Ларкин.
— А я как раз собирался тебе звонить.
— Да ну? Зачем?
— У меня есть для тебя имя.
— Забавно, а у меня есть имя для тебя. Я нашел совпадение по твоей ладони, и оно тебе не понравится.
— Джонатан Гиллеспи?
— Что?
— Джонатан Гиллеспи.
— Это еще кто?
— Разве это не твое совпадение?
— Не совсем.
Босх снова опустился на стул. Пододвинул к себе блокнот и приготовился записывать.
— И на кого же ты вышел?
— Отпечатков ладони принадлежит одному из наших. Парень, должно быть, оставил его прямо на месте преступления. Извини, друг, облом.
— Кто это?
— Рональд Эккерсли. Служил у нас с шестьдесят пятого по восемьдесят пятый, а потом повесил значок на гвоздь.
Босх почти не слушал, что Ларкин говорил дальше.
— ...в личной карточке значится, что на пенсию он уходил в звании лейтенанта патрульной службы. Если захочешь с ним потолковать, можешь взять в кадрах его нынешний адрес. Но, похоже, он просто сглупил и прислонился рукой к стене, пока осматривал место преступления. В те времена о протоколах осмотра слыхом не слыхивали, и эти ребята творили что хотели... Черт, лет двадцать назад я снимал отпечатки на месте убийства, так один из детективов, проторчавших там всю ночь, преспокойно жарил себе яичницу на кухне покойника! Сказал еще: «Ему-то она уже без надобности, а я чертовски проголодался». Представляешь? Так что, сколько им ни вдалбливай, чтобы ничего не трогали...
— Спасибо, Ларкин, — прервал его Босх. — Мне пора.
Босх повесил трубку, перегнулся через стол, сгреб оставленную для Райдер записку и скомкал ее в кулаке. Сняв с ремня мобильный, он набрал номер напарницы. Она ответила ему после первого же гудка.
— Ты где? — спросил Босх.
— Пью кофе.
— Прокатиться не хочешь?
— Мне нужно закончить отчет по предыдущему делу. Куда поедем?
— В Тен-Таузенд-Палмс.
— Гарри, это не просто «прокатиться». Это целое путешествие. Туда ехать не меньше полутора часов в одну сторону.
— Захвати мне кофе в дорогу. Я сейчас спущусь.
Он повесил трубку прежде, чем она успела возразить.
По дороге Босх рассказал Райдер о своих изысканиях по делу и о том, что отпечаток принадлежит его бывшему наставнику. Затем он вспомнил то утро, когда они с Эккерсли нашли женщину в ванне. Райдер слушала не перебивая, и лишь в самом конце задала один-единственный вопрос.
— Гарри, это важно, — сказала она. — Ты сейчас полагаешься исключительно на собственную память, а ты по собственному опыту должен знать, какой ненадежной она бывает. Мы говорим о событиях тридцатитрехлетней давности. Ты уверен, что Эккерсли не мог в какой-то момент прикоснуться к стене?
— Ну да, улучил секунду, когда я отвернулся, прислонился к стене и отлил, так что ли?
— Я не об этом. Мог он опереться о стену, когда вы нашли тело? Например, его стошнило или просто стало дурно от увиденного, и он уперся рукой, чтобы не упасть?
— Нет, Киз. Я находился в той комнате все время, пока там был он. Он сказал: «Уходим отсюда» и выскочил первым. Больше он туда не возвращался. Мы вызвали детективов, а когда все съехались, стояли на улице и не подпускали зевак.
— Тридцать три года — огромный срок, Гарри.
Босх немного помолчал, прежде чем ответить.
— Знаю, звучит глупо и дико, но первый труп, считай, как первая любовь. Запоминается во всех деталях. К тому же...
Он осекся.
— К тому же, что?
— К тому же мою мать убили, когда я был ребенком. Думаю, именно поэтому я и пошел в полицию. И обнаружить ту женщину на второй день службы... для меня это было все равно что снова найти мать. Не могу объяснить. Но уверяю тебя, что я помню то место убийства так, словно был там вчера. И Эккерсли там ни к чему не прикасался, уж тем более не упирался ладонью в стену над унитазом.
На этот раз замолчала Райдер. Она долго обдумывала услышанное, прежде чем сказать:
— Ну хорошо, Гарри.
Городок Тен-Таузенд-Палмс лежал на окраине национального парка Джошуа-Три. Доехали они быстро и незадолго до часа дня припарковались на гостевой стоянке перед крошечным полицейским участком. План разговора с Эккерсли они детально проработали за последние полчаса пути.
Войдя внутрь, они спросили у женщины за стойкой администратора, могут ли они переговорить с Эккерсли. Они предъявили золотые жетоны и представились сотрудниками Отдела по раскрытию нераскрытых преступлений. Женщина сняла трубку и передала информацию кому-то на том конце провода. Не успела она повесить трубку, как дверь позади нее отворилась и на пороге показался Рон Эккерсли. Он раздался в ширину, а его кожа приобрела темный, обветренный пустынным солнцем оттенок. Шевелюра у него по-прежнему была густой, но теперь коротко подстриженные волосы отливали чистым серебром. Босх без труда узнал его. А вот Эккерсли, судя по всему, Босха не признал.
— Детективы, прошу, проходите, — пригласил он.
Он придержал дверь, и они вошли в его кабинет. Эккерсли был в синем блейзере, белой рубашке и бордовом галстуке. Оружия на его ремне Босх не заметил. Возможно, в маленьком пустынном городке пистолет ему был без надобности.
Кабинет оказался тесным. На стене за рабочим столом висели памятные знаки полиции Лос-Анджелеса и фотографии. Райдер представилась и пожала Эккерсли руку, затем то же самое сделал Босх. Эккерсли на секунду замешкался перед рукопожатием, и в этот миг Босх все понял. Понял на уровне инстинктов. Он держал за руку убийцу Джун Уилкинс.
— Гарри Босх, — произнес Эккерсли. — Ты ведь был одним из моих салаг, верно?
— Все верно. Я пришел на службу в семьдесят втором. Мы вместе патрулировали Уилшир девять месяцев.
— Надо же, один из моих салаг приехал меня навестить.
— Вообще-то мы хотим поговорить с вами о деле семьдесят второго года, — сказала Райдер.
Как и договаривались, она взяла инициативу на себя. Они сели, и Босх снова попытался разглядеть, вооружен ли Эккерсли. Под блейзером не угадывалось никаких характерных бугорков.
Райдер изложила суть дела и напомнила Эккерсли, что именно они с Босхом были теми патрульными, которые обнаружили труп. Она спросила, помнит ли он вообще этот случай.
Эккерсли откинулся на спинку кресла. Полы его блейзера разошлись, подтвердив, что кобуры на ремне нет. Он уставился в потолок, словно выискивая там ответ. Не найдя ничего, он подался вперед и покачал головой.
— В голове абсолютная пустота, детективы, — развел он руками. — И я, признаться, не понимаю, зачем вам понадобилось ехать в такую глушь, чтобы расспрашивать старого патрульного пса о каком-то трупе. Наверное, мы просто зашли, вышли и уступили место легавым из убойного. Я прав, напарник?
Он посмотрел на Босха. Последнее слово прозвучало как напоминание о тех временах, когда они прикрывали друг другу спины.
— Да, мы зашли и вышли.
— Но у нас есть сведения, вновь открывшиеся обстоятельства, указывающие на то, что вы состояли с жертвой в довольно близких отношениях, — будничным тоном произнесла Райдер. — И этот факт почему-то никак не фигурировал в материалах первоначального расследования.
Эккерсли внимательно посмотрел на нее, пытаясь оценить обстановку. Босх понимал, что это решающий момент. Если Эккерсли и суждено совершить ошибку, то именно сейчас.
— Какие еще сведения? — прищурился Эккерсли.
— Мы не вправе разглашать эти данные, шеф, — ответила Райдер. — Но, если вы хотите нам что-то рассказать, сделайте это прямо сейчас. Будет лучше, если вы проясните ситуацию до того, как мы дадим делу официальный ход.
Лицо Эккерсли расплылось в улыбке, и он перевел взгляд на Босха.
— Это ведь какая-то шутка, да? Босх, ты же это всё организовал, правда?
Босх покачал головой.
— Какие уж тут шутки, — ответил Босх. — Вы попали в переплет, шеф.
Эккерсли мотнул головой, словно все еще не понимая серьезности положения.
— Вы же из Отдела нераскрытых дел, верно? Занимаетесь «висяками». ДНК там всякие. Это дело раскрыли по ДНК?
Босх почувствовал, как все встает на свои места. Эккерсли совершил оплошность. Он заглотил наживку и теперь судорожно пытался выудить информацию. Невиновный человек так себя не ведет. Райдер тоже это почувствовала и подалась вперед к его столу.
— Шеф, пожалуй, давайте перед тем, как мы продолжим, я зачитаю вам ваши права?
— Да ладно вам! — возмутился Эккерсли. — Вы это серьезно? О каких отношениях вы, вообще, говорите?
Райдер достала из кармана блейзера карточку и зачитала Эккерсли стандартное правило Миранды.
— Шеф Эккерсли, вам понятны ваши права в том виде, в каком я их зачитала?
— Да, конечно, понятны! Я, черт побери, сорок лет в полиции отпахал. Какого дьявола здесь вообще происходит?
— А происходит то, что мы даем вам шанс объяснить, какие отношения связывали вас с этой женщиной. Если вы откажетесь сотрудничать, ничем хорошим это для вас не закончится.
— Я же уже сказал, что не было у меня с ней никаких отношений, и вы ничего не докажете. Тело пролежало в той ванне неделю. Я слышал, оно буквально разваливалось на куски, когда его оттуда доставали. Никакой ДНК у вас нет. В те времена о ДНК вообще никто знать не знал.
Райдер бросила быстрый взгляд на Босха. Это был знак, что он может вступить в игру. Что Босх и сделал.
— До того утра вы уже работали в Уилшире четыре года, — сказал Босх. — Вы встретили ее на патрулировании? Она выгуливала собаку? Где вы с ней познакомились, шеф? Вы сами говорили, что четыре месяца патрулировали в одиночку, пока меня не посадили к вам в машину. Тогда вы ее и встретили? Когда дежурили один?
Эккерсли в ярости сорвал трубку телефона со своего стола.
— У меня еще остались связи в Паркер-центре! Я сейчас выясню, знают ли они, чем вы двое тут занимаетесь! Явились в мой кабинет и вешаете на меня это дерьмо!
— Если вы кому и соберетесь звонить, то лучше сразу адвокату, — парировал Босх.
Эккерсли с грохотом швырнул трубку на рычаг.
— Да что вам от меня нужно? Не знал я эту бабу! Я впервые увидел ее точно так же, как и ты, плавающей в ванне вместе со своим псом. В первый и в последний раз! И я убрался оттуда так быстро, как только мог, черт меня дери!
— И вы больше туда не возвращались.
— Именно так, салага. Больше я туда ни ногой.
Вот они его и поймали.
— Тогда откуда на стене над унитазом взялся отпечаток вашей ладони?
Эккерсли оцепенел. Босх читал его по глазам. Тот отчетливо вспомнил тот самый миг, когда опёрся ладонью на стену. Он понял, что это конец.
Эккерсли скользнул взглядом по единственному окну в кабинете. Оно находилось слева от него, и из него открывался вид на хозяйственный двор пожарной части. Затем он снова посмотрел на Босха и тихо произнес:
— Знаешь, как часто я думал о том, когда же здесь появится кто-то вроде тебя... Сколько лет я этого ждал?
Босх кивнул.
— Должно быть, для вас это было тяжелым бременем, — сказал он без тени сочувствия.
— Ей хотелось большего, хотелось постоянства, — заговорил Эккерсли. — Господи, да она была на пятнадцать лет старше меня! Так, обычная подружка по патрулю, мы их тогда так называли. Но потом она вбила себе в голову невесть что, а когда я попытался поставить ее на место, пригрозила, что заявит на меня. Собиралась пойти к капитану. А я тогда был женат. Я просто не мог...
Больше он ничего не сказал. Он сидел, опустив голову, погрузившись в воспоминания. Босх без труда мог дорисовать остальную картину. Эккерсли состряпал план, чтобы пустить следствие по ложному следу, увести его в сторону. Единственную ошибку он допустил в тот миг, когда оперся ладонью о стену над унитазом.
— Вам придется поехать с нами, шеф, — сказала Райдер.
Она поднялась с места. Эккерсли посмотрел на нее снизу вверх.
— С вами? — переспросил он. — Ну уж нет.
Правой рукой он выдвинул ящик стола прямо перед собой и мгновенно запустил туда левую руку. Достав вороненый стальной пистолет, он прижал его к своей шее.
— Нет! — выкрикнула Райдер.
Эккерсли с силой вдавил дуло в шею слева. Направив ствол наискось вверх, он нажал на спусковой крючок. Выстрел вышел глухим, ствол плотно прижимался к коже. Его голову швырнуло назад, и кровь веером брызнула на стену, увешанную памятными знаками полиции Лос-Анджелеса.
Босх даже не шелохнулся. Он просто молча наблюдал за происходящим. Спустя мгновение в кабинет вбежала администратор, при виде картины смерти она истошно закричала, зажав рот руками.
Босх повернулся и посмотрел на Райдер.
— Рано или поздно это должно было случиться, — произнес он.
Фильм «Лора» в прокате «Субботний сеанс у Эдди» уже кто-то забрал, поэтому Босх взял «Команду Шарки». В тот вечер он смотрел его дома под пиво и бутерброды с арахисовым маслом, изо всех сил стараясь не думать о том, что произошло в кабинете Эккерсли. Кино оказалось неплохим, хотя почти все сюжетные повороты угадывались наперед. Берт Рейнольдс и Берни Кейси отлично сыграли копов, а Рэйчел Уорд была великолепна в роли элитной проститутки с золотым сердцем. Босх прекрасно понимал, что Берт в ней нашел. Он и сам мог бы запросто в нее влюбиться. И плевать, путана она или нет, жива или мертва.
Ближе к концу фильма завязалась перестрелка, и персонажа Берни Кейси ранило. Истекая кровью и оставшись без патронов, он применил дзен-буддийскую мантру, чтобы стать невидимым для приближающегося стрелка.
И это сработало. Убийца прошел прямо мимо него, и Берни остался жив. Этот эпизод Босху особенно понравился. Из всего фильма он запомнился ему лучше всего. Он подумал, что хорошо бы и ему сейчас знать какую-нибудь дзен-мантру, чтобы Рональд Эккерсли тоже прошел мимо, не оставив следа в его жизни. Но он знал, что таких чудес не бывает. Теперь Эккерсли займет свое место среди череды призраков, что приходят к нему по ночам. Среди тех, кого он помнил.
Босх подумал было позвонить Киз и поделиться своими впечатлениями от фильма. Но вовремя сообразил, что уже слишком поздно и только разозлит её звонком. Вместо этого он выключил телевизор и погасил свет.
Ночное дежурство тянулось вяло. Они решили «уйти с радаров» и кружили неподалеку от участка, чтобы в конце смены быстро заехать на задний двор, сдать машину и отметиться. За рулем сидел Джерри Эдгар. Это он предложил залечь на дно. Ему вечно нужно было куда-то бежать, даже если на часах была уже полночь. Гарри Босху же торопиться было некуда, разве что в пустой дом.
Какие бы планы ни строил Эдгар, всё изменилось, когда дежурный офицер передал им вызов в жилой комплекс «Орхидея».
— Пятнадцать минут, — проворчал Джерри Эдгар. — Еще пятнадцать минут, и мы были бы свободны.
— Не парься, — успокоил его Гарри Босх. — Если там все очевидно, мы управимся за четверть часа.
Эдгар свернул с Ла-Бреа на Франклин, до места вызова оставалось ехать меньше двух минут. Босх и Эдгар работали детективами ночной смены в Голливудском отделе и входили в новую группу быстрого реагирования, созданную по инициативе руководства. Капитан Левалли хотел, чтобы на любое насильственное преступление немедленно выезжали детективы, а не просто изучали рапорты патрульных на следующее утро. На бумаге теория выглядела гладко, и Босх с Эдгаром действительно раскрыли два вооруженных ограбления и изнасилование за первые четыре дня ночных дежурств. Но чаще всего они лишь принимали заявления и передавали дела профильным следователям на следующий день.
Ночной воздух был чистым и прохладным. Окна машины они держали закрытыми, а ожидания — заниженными. Вызов поступил на самоубийство. Им нужно было лишь подтвердить сей факт для дежурного сержанта на месте, и дело в шляпе. Если повезет, они еще успеют вернуться в участок к полуночи.
«Орхидея» представляла собой протяженный жилой комплекс розового цвета на Орчид-авеню, примостившийся на склоне холма сразу за парковкой клуба «Магический замок». Этот кондоминиум стоял здесь сколько Босх себя помнил. В старые времена киностудии селили тут начинающих старлеток, только-только подписавших контракты. Теперь же здешние жильцы платили за себя сами.
Перед входом стояли две патрульные машины с включенными проблесковыми маячками. Рядом стояли микроавтобус Отдела научных расследований и универсал из офиса коронера. Босх предположил, что дежурный сержант либо забыл о детективах ночной смены, либо посчитал их присутствие лишним. Он велел Эдгару припарковаться за патрульной машиной без «люстры» на крыше. Это была машина сержанта. Босх позаботится о том, чтобы тот не уехал отсюда раньше времени.
— Терпеть не могу ночные смены в Голливуде, — бросил Эдгар Босху через крышу их автомобиля, когда они выходили. — Все самоубийцы вылазят по ночам.
И то правда. Это был уже третий суицид за четыре ночи.
— В Голливуде всё вылазит по ночам, — отозвался Босх.
У входа дежурил патрульный. Он переписал номера жетонов Босха и Эдгара и направил их к шестой квартире. Входная дверь была распахнута, внутри вовсю кипела работа. Смена подходила к концу у каждого из присутствующих, поэтому все торопились. Босх заметил дежурного сержанта, ею оказалась женщина по имени Полли Фултон. Она стояла в коридоре, который, судя по всему, вел в спальню.
— Детективы, — кивнула она. — Рада, что вы всё таки нашли время заглянуть. Сюда, пожалуйста.
— В каком смысле «нашли время»? Нам только что передали вызов, — буркнул Эдгар.
— Да неужели? — удивилась Фултон. — Я запросила детективов еще минут сорок пять назад. Видимо, у дежурного в участке забот полон рот.
Она жестом предложила им пройти вперед, и они миновали ее. Коридор заканчивался тремя дверями, которые вели в гардеробную, ванную и спальню. Войдя в спальню, они увидели, что внимание всех присутствующих сосредоточено вокруг лежащей на кровати обнаженной женщины. Возле постели сгрудились двое судмедэкспертов из офиса коронера, криминалист, фотограф и еще один патрульный.
Женщина лежала на спине, вытянув руки вдоль туловища. При жизни она была молода и красива, и смерть не успела ещё внести свои коррективы. Белокурые волосы нимбом окружали ее лицо, мягко ложась под подбородок. Кожа отливала бледной белизной, упругая грудь не потеряла формы, даже когда покойная лежала навзничь. Под каждой грудью по нижнему контуру едва заметно темнели тонкие полоски. Шрамы от пластической операции.
На серебряной цепочке у нее на груди, прямо в ложбинке, покоился бриллиантовый кулон в форме слезы. Живот был абсолютно плоским, а аккуратно подстриженные лобковые волосы образовывали безупречный перевернутый треугольник.
Эдгар негромко присвистнул сквозь зубы.
— И зачем такой красотке разыгрывать из себя Мэрилин Монро? — спросил он. — С такой-то внешностью.
Никто не ответил. Натягивая латексные перчатки, Босх молча созерцал лежащую на кровати женщину. Он часто слышал от обывателей мнение, что красота способна избавить от любых невзгод. Также как и деньги. Но он повидал на своем веку достаточно самоубийств, чтобы понимать, что ни то, ни другое не спасает. Даже близко нет.
— Лизбет Грейсон, — произнесла сержант Фултон, подойдя к Босху. Они стояли плечом к плечу и смотрели на покойную. Никакого смущения из-за того, что женщина была обнажена и выставлена напоказ, никто не испытывал. Обычные полицейские будни. — Двадцать четыре года. В Городе Ангелов недавно. В сумочке у нее лежат водительские права штата Орегон.
Фултон приподняла планшет с зажимом, к которому были приколоты права Лизбет Грейсон. Босх отметил про себя, что она из Портленда.
— Что еще? — спросил он.
— Актриса. Господи, да этом городе в кого не плюнь, одни актрисы. Вон в том комоде целый ящик ее портфолио. Кажется, в прошлом году она снялась в одном из эпизодов «Сайнфилда». Его ведь у нас снимают, хоть по сюжету место действия Нью-Йорк. В общем, резюме напечатано на обороте последнего фото. Работы у нее было немного. По крайней мере, тех ролей, о которых стоило писать в резюме.
Босх физически ощутил, как взгляд Фултон скользнул к аккуратному волосяному треугольнику внизу живота покойной. Он прекрасно понимал ход ее мыслей. Силиконовая грудь и интимная стрижка могли намекать на определенный образ жизни и альтернативные источники дохода. Босх снова перевел взгляд на лицо девушки. При жизни Лизбет Грейсон не нужно было ничего, кроме этого лица. Интересно, говорил ли ей об этом кто-нибудь, кроме матери?
— Как бы то ни было, — продолжила Фултон, — на прикроватной тумбочке лежит пустой флакон из-под «Перкодана», видимо остался после прошлогодней операции по увеличению груди, и записка в стиле «прощай, жестокий мир». Все предельно ясно, детектив. Мы вас долго не задержим.
Босх подошел к прикроватной тумбочке.
— Спасибо, сержант.
На тумбочке стоял пустой стакан с белесым налетом на дне, и рядом пластиковый флакон из-под таблеток и блокнот. Больше ничего. Наклонившись, Босх изучил аптечный пузырек. Это было болеутоляющее, выписанное на имя Лизбет Грейсон восемь месяцев назад. «Принимать при боли». Босх задался вопросом, а не относилось ли к подобной боли потребность покончить со всем разом? Достав свой блокнот, он переписал фамилию врача, выписавшего рецепт и, по всей видимости, выполнявшего операцию по увеличению груди.
Затем он перевел взгляд на раскрытый блокнот на спирали, лежавший на тумбочке рядом с флаконом из-под таблеток. На странице карандашом было написано четыре строчки:
Он на секунду задумался, разглядывая подчеркнутые слова и понимая, что в каждой строчке логическое ударение смещалось на другое слово. Босх протянул руку к блокноту, чтобы проверить, нет ли записей на других страницах.
— Рано еще, детектив.
Босх обернулся и увидел стоявшего позади фотографа из Отдела научных расследований. Это был Марк Бэрон. Они вместе отработали не один десяток мест преступлений. Бэрон указал на свой фотоаппарат.
— Я это еще не снимал, — сказал он. — Не хочу, чтобы тут что-то сдвинули.
— Ладно, подожди секунду.
Босх нагнулся, чтобы заглянуть под тумбочку. Выдвижных ящиков у нее не было, зато имелась единственная полка, на которой лежала стопка журналов «Пипл». На ковре под тумбочкой ничего не нашлось. Он опустился на колени и приподнял оборку кровати. Под ней стояли домашние туфли, и больше ничего.
Босх поднялся и отступил, давая Бэрону возможность подойти и сделать снимки. Сам он вернулся к Фултон.
— Кто ее нашел?
— Домовладелец. Говорит, ему позвонил ее агент, а потом еще преподаватель по актерскому мастерству. Они волновались, поскольку она пропустила важное прослушивание или вроде того. У хозяина есть универсальный ключ, вот он и зашел. Говорит, препод по телефону был очень убедителен.
— Она так и лежала на виду или была укрыта?
— Она была накрыта. Это уже работа людей коронера.
Босх кивнул.
— Где домовладелец?
— Ушел к себе. Он живет здесь же, при кондоминиуме. На нем лица нет от ужаса.
— Приведи его.
— Тут ведь все очевидно, верно? Мы же через пару минут закончим и можем идти?
Босх посмотрел на Фултон. Даже ей не терпелось превратиться в тыкву ровно в полночь.
— Просто приведи домовладельца, пожалуйста.
Фултон ушла, а Босх направился к комоду, где Эдгар изучал содержимое верхнего ящика. Там лежало несколько разных снимков. Стопка глянцевых фотографий формата восемь на десять дюймов — коллажи с Лизбет Грейсон в различных позах и костюмах. Что бы ни было на ней надето, какое бы выражение лица она ни принимала, сценический образ не мог скрыть ее природной красоты. Босх подумал, что такая внешность определенно открывала перед ней одни двери, но намертво запирала другие. С таким лицом ее никогда бы не восприняли как серьезную актрису.
— Черт, у нее же все было, — вздохнул Эдгар. — И зачем только она все это пустила под откос?
— А может, это вовсе и не она.
Эдгар бросил снимок обратно в ящик и уставился на Босха.
— Гарри, ты что-то заметил?
Босх покачал головой:
— Пока ничего. Я это так, к слову. Задаюсь вопросами, понимаешь?
— Только не заводись. Хочешь поговорить с хозяином, не вопрос. Поговорим и закроем эту тему. Без намеков на постель.
— Я просто к тому, что нельзя подходить к делу с готовой версией. Это заразительно.
Босх неторопливо подошел к одному из помощников коронера, который убирал инструменты обратно в ящик. Его Босх тоже знал. Это был Нестер Гонзмарт.
— Как дела, Нестер?
— Мы уже закругляемся, босс.
— Что скажешь по времени смерти?
— Замерили температуру печени. Я бы сказал, между полуночью и четырьмя часами утра.
— То есть максимум сутки назад. Следы насилия есть?
— Ни царапинки, парень. Чистое место. Поверить трудно, но, похоже, все так и есть, чем кажется. Недели через две получим токсикологию, думаю, там вылезет «Перкодан». Вот и вся история.
— Обязательно перешли результаты мне.
— Договорились, Гарри.
Он защелкнул замки на ящике с инструментами и вышел из спальни. Босх знал, что тот вернется уже с носилками. Лизбет Грейсон предстояла последняя поездка, в даунтаун.
— Господа! — подал голос Бэрон. — Не могли бы все выйти в коридор? Мне нужно сделать общие планы.
Босх направился к выходу, гадая, куда подевалась Фултон, отправившаяся за домовладельцем.
— Спасибо, — бросил Бэрон.
Фултон ждала его в гостиной вместе с невысоким, щуплым мужчиной, который выглядел ровесником этого жилого комплекса. Его представили как Зигги Войцеховски. Он пересказал Босху и Эдгару, как обнаружил мертвую Лизбет Грейсон. Все в точности совпало с рассказом Фултон.
— Двойные двери были заперты? — спросил Босх.
— Да. У меня есть универсальный ключ от всех квартир. Им и воспользовался.
Босх покосился на входную дверь и заметил дверную цепочку, свободно свисавшую с косяка.
— Цепочка не была наброшена?
— Нет, никакой цепочки.
— Она сама платила за аренду или кто-то платил за нее?
На допросах всегда полезно сделать неожиданный ход, задать свидетелю вопрос, который выбьет его из колеи.
— Э-э, сама платила. Всегда выписывала чек.
— Что насчет ухажеров?
— Без понятия. Я за жильцами не шпионю. В «Орхидее» все ценят приватность. Я в чужие дела не суюсь.
— А подруги?
— Тот же самый ответ, детектив. Я не...
— Господин Войцеховски, в каком часу вы зашли в квартиру и обнаружили тело?
Домовладелец слегка растерялся от такой чехарды с вопросами.
— Примерно в четверть одиннадцатого вечера. Я как раз посмотрел начало новостей по пятому каналу с Хэлом Фишманом. Тут снова позвонил ее преподаватель, и я в конце концов согласился проверить, все ли в порядке, просто чтобы они наконец отстали.
— Когда вы вошли, свет горел?
Войцеховски промолчал, обдумывая вопрос.
— Постарайтесь вспомнить сам момент. Что вы увидели? Было хоть что-то видно или пришлось включать свет?
— Я увидел свет в конце коридора. Из ее спальни. Там горел свет.
Босх кивнул.
— Хорошо, господин Войцеховски, на сегодня достаточно. Возможно, нам придется побеседовать позже.
Он проводил взглядом уходящего коротышку. Эдгар подошел вплотную, чтобы поговорить без свидетелей.
— Не нравится мне этот твой взгляд, Гарри. Я его уже видел.
— И что?
— Он говорит мне, что ты влюбился. Пытаешься разглядеть здесь то, чего нет.
— На двери не было цепочки.
— И что с того? Проявила деликатность. Знала, что собирается уйти насовсем, и не хотела, чтобы кому-то пришлось выламывать дверь. Мы такое видели раз сто, не меньше.
— В спальне остался гореть свет.
— И?
— Самоубийцы не оставляют свет включенным. Они хотят, чтобы все выглядело так, будто они просто ложатся спать. Чтобы переход был мягким.
Эдгар понимающе кивнул.
— Ладно, тут соглашусь. Но одного этого мало. Это просто аномалия. Знаешь ведь, что это такое? Отклонение от нормы. В нашем случае это вполне укладывается в рамки погрешности. Это не то, из-за чего мы...
Внезапно вспыхнула вспышка. Босх обернулся и увидел Бэрона, выходящего из коридора в гостиную. Он нажал на спуск, сфотографировав Босха и Эдгара.
— Ой, извините, — ухмыльнулся он. — Осечка вышла. Ребята, нужно еще что-нибудь отснять? С Мэрилин Монро я закончил.
— Нет, — ответил Эдгар. — Ты свободен, Марк.
Бэрон, приземистый малый с пивным брюшком, шутливо козырнул и ускользнул в открытую дверь. Босх резко посмотрел на Эдгара. Ему не понравилось, что младший напарник единолично решает сворачивать работу на месте преступления. Эдгар все понял без слов.
— Послушай, Гарри, все очевидно. Нам тут делать больше нечего. Давай подпишем бумаги и подождем результатов токсикологии.
— Мы не закончили. Мы только начинаем. Иди и верни Бэрона. Пусть отснимет здесь каждый чертов сантиметр.
Эдгар раздраженно шумно выдохнул.
— Слушай, напарник, ты, может, себя в чем-то и убедил, но ни меня, ни кого-либо еще ты не заставишь поверить, что...
— Карандаша нет.
— Что?
— На тумбочке. Там нет карандаша, которым написана записка. Если она сама ее написала перед тем, как принять таблетки, то куда делся карандаш?
— Да откуда я знаю, Гарри? Может, в кухонном ящике валяется. Какая разница?
— То есть, по-твоему, она пишет предсмертную записку, а потом голышом идет на кухню, чтобы аккуратно убрать карандаш в ящик? Послушай себя, Джерри. В этой картине концы с концами не сходятся, и ты сам это прекрасно видишь. Так что делать будем?
Эдгар несколько секунд молча смотрел на Босха, а затем кивнул, признавая поражение.
— Пойду верну фотографа, — сказал он.
• • •
Босх пристально смотрел на Лизбет Грейсон на экране телевизора. Заплаканная, невероятно красивая, она полностью вжилась в роль.
— Я перепробовала все способы, какие знала, — произнесла она. — Все без толку. Я сдаюсь.
— На этом моменте остановите, — попросил Босх.
Глория Палович поставила видео на паузу. Босх посмотрел на нее. Она была преподавателем Лизбет Грейсон по актерскому мастерству.
— Когда это было записано? — спросил он.
— На прошлой неделе. Готовились к вчерашним прослушиваниям. Потому-то я и заволновалась. Она почти две недели пахала, готовясь к этому кастингу. Сделала свежие снимки для портфолио. Всю себя в это вкладывала. И когда она не пришла... я сразу поняла, что что-то случилось.
— Она делала какие-нибудь записи во время занятий?
— Постоянно. Она была замечательной ученицей.
— Какие именно моменты она записывала?
— В основном, касающиеся акцента и подачи текста. Как лучше произносить реплики, чтобы передать внутренние эмоции.
Босх кивнул. Он понял, что предсмертная записка Лизбет Грейсон была чем угодно, только не прощанием. Как раз наоборот. Это была рабочая запись молодой женщины, которая стремилась пробиться и добиться успеха.
Он оглядел актерскую студию. На душе было неспокойно, ему казалось, что он упустил какую-то важную деталь в разговоре. И тут его осенило. Снимки, которые он видел в ящике комода в квартире Лизбет Грейсон, не были новыми. Он внимательно разглядывал покойную на кровати, и ни на одной фотографии из ящика у нее не было такой прически. Все они были старыми.
Босх посмотрел на преподавательницу.
— Вы сказали, она сделала новые фотографии. Вы уверены?
Палович решительно кивнула и указала куда-то за спину Босха.
— Абсолютно. Она так верила в эту роль, что не жалела сил. Готовилась по всем фронтам.
Босх обернулся. Позади него во всю стену тянулся стенд, буквально усыпанный актерскими портретами. Надо полагать, учеников Палович. Он отыскал снимок Лизбет Грейсон, и тот действительно оказался свежим. Светлые волосы, мягко огибающие подбородок, и непринужденная улыбка.
Босх почувствовал, как в нем закипает злость. Кто-то сорвал этот цветок в самый миг его расцвета.
Он подошел ближе и вытащил канцелярскую кнопку, державшую снимок. Внимательно всмотрелся в карточку у себя в руке. В квартире таких копий точно не было. Он был готов поклясться.
— Не знаете, когда она фотографировалась? — спросил он.
— Кажется, на прошлой неделе, — ответила Палович. — Она принесла целую пачку и дала мне верхний снимок для стенда.
— Целую пачку?
— Да, обычно их печатают тиражом по сто штук. Фотографий много не бывает. Портфолио должно быть везде, иначе тебе просто не будут звонить.
Босх кивнул. Он проработал в Голливуде достаточно долго, чтобы знать эти правила. Он перевернул снимок. На обороте был список актерских работ Лизбет Грейсон. Там же были указаны ее контакты через агента по имени Мэйсон Рич.
Он снова повернул фото к себе лицом.
— Почему эти портреты всегда черно-белые, хотя сейчас все вокруг уже снимают в цвете? — спросил он.
— Наверное, потому, что черно-белый снимок лучше передает контраст, который улавливает кинопленка, — ответила Палович.
Босх кивнул, хотя ничего не смыслил в контрастности, в фотографии и вообще толком не понял ее объяснения.
Кадр обрывался на уровне грудины Грейсон. На ней была блузка с расстегнутым воротником, и Босх разглядел цепочку на шее. Но снимок заканчивался чуть выше того места, где должен был висеть кулон-слезинка, который он запомнил со вчерашнего вечера.
Он снова повернулся к экрану. Воспроизведение по-прежнему стояло на паузе, и его взгляд мгновенно приковала цепочка на шее Лизбет Грейсон. На видео она была в расстегнутой рубашке поверх простой белой майки с надписью «CRUNCH» на груди. Но кулон, отчетливо видный на конце цепочки, был вовсе не бриллиантовым. Это была одиночная жемчужина.
Босх ткнул пальцем в экран.
— Видите этот жемчуг?
— Да, она его никогда не снимала.
— Никогда?
— Да, это подарок ее бабушки. Лизбет верила, что он приносит ей удачу. Как-то раз на занятиях мы делали автобиографические зарисовки, и она все нам рассказала. На наших уроках у каждого есть альтер эго с вымышленным именем. Ее звали Перл. Когда я вызывала ее и называла Перл, она отыгрывала этот образ. Понимаете?
— Кажется, да. У вас остались записи, где она в образе Перл?
— Думаю, да. Могу поискать.
— Не знаю, важно это или нет, но я дам знать. Вы когда-нибудь видели на Лизбет кулон с бриллиантом?
Палович на мгновение задумалась и покачала головой.
— Нет, никогда.
Босх кивнул и поблагодарил ее за беседу. Спросил, можно ли забрать портрет, и она разрешила. У самого выхода из студии она остановила его вопросом.
— Вы ведь не думаете, что она сама это с собой сделала, детектив Босх?
Босх долго смотрел на нее, прежде чем ответить. Он понимал, что делиться подозрениями и версиями не стоит. Но видел, как сильно ей нужен был этот ответ.
— Нет, не думаю.
Она покачала головой. Мысль об убийстве пугала ее куда сильнее, чем версия о самоубийстве.
— Но кто мог такое сотворить? — прошептала она. — У кого поднялась рука?
— Не знаю, — ответил он. — Но я обязательно выясню.
• • •
В кабинете криминального анализа Босх сидел рядом с сотрудницей по имени Кизмин Райдер. Ему уже доводилось работать с ней прежде, и он знал, что никто в управлении не справляется с компьютером так молниеносно, как она. Ее явно ждало блестящее будущее, и руководство продвигало ее по административной линии. Однако во время их прошлого совместного дела она призналась ему, что на самом деле мечтает стать детективом.
Когда она освободилась, Босх объяснил, что ему нужно.
— Мне нужны список самоубийств за последние пять лет, — сказал Босх. — в которых жертвами являются молодые женщины.
— Их будет немало.
Она забарабанила по клавишам, заходя в базу данных управления. Меньше чем через минуту результат был готов.
— Восемьдесят девять самоубийств среди женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет.
Босх кивнул, пытаясь сообразить, как сузить поиск.
— Можно отфильтровать по способу? — спросил он.
— Да. Что именно ищем?
— Таблетки.
— Значит, передозировка.
Она ввела запрос и через секунду выдала ответ:
— Пятьдесят шесть.
— А по профессии? Думаю, нам нужны только актрисы.
— У нас в базе для этого есть общая категория, индустрия развлечений.
Она нажала пару клавиш, и результат появился быстрее, чем Босх успел сделать очередной вдох.
— Двадцать шесть.
— Белые?
Она снова ввела команду.
— Двадцать три.
Босх кивнул. Больше зацепок, чтобы сузить круг до дел, похожих на инсценированное самоубийство Лизбет Грейсон, у него не было.
— Можешь распечатать мне имена и номера дел?
— Запросто.
Спустя полминуты список лежал перед Босхом, готовым спуститься в архив и поднять папки.
— Помощь нужна, Гарри? — спросила Райдер.
— Хочешь примерить на себя роль детектива?
Она улыбнулась.
— Я бы не отказалась, — призналась она. — Торчать тут целыми днями перед монитором — тоска зеленая.
Босх сверился с часами. Время близилось к обеду.
— Давай так. Я пойду откопаю эти двадцать три папки, а потом встретимся в кафетерии за обедом. Там их и полистаем. Помощь мне действительно не помешает, поскольку мой напарник считает, что я гоняюсь за призраками. Пока я тут бегаю, он разгребает наши старые «висяки» и уже теряет терпение.
Она улыбнулась еще шире.
— Тогда я займу столик. Увидимся внизу.
Босх открыл портфель и достал папку Грейсон.
— Начни пока с этого.
• • •
В кафетерии Босх опустил стопку папок на стол, который успела занять Райдер. Перед ней на тарелке лежал недоеденный сэндвич с тунцом, а сама она дочитывала последние листы из дела Грейсон.
— Ты уверена, что хочешь во все это впрягаться? — спросил он ее.
— Без проблем. Что мы ищем?
— Пока сам не знаю. Но если ты прочитала дело, то видела, сколько там нестыковок. Предсмертная записка откровенная фальшивка, а еще пропало украшение. Серебряная цепочка с одной-единственной жемчужиной.
Райдер нахмурилась.
— А что со вскрытием?
— Сделали вчера. Ждем токсикологию.
— Изнасилование было?
— Никаких ссадин. Никаких следов ДНК.
— Как думаешь, что произошло на самом деле, Гарри?
— Что я думаю? Думаю, кто-то накачал ее наркотиками и воспользовался ею, пока она была беспомощна. А потом устроил передозировку. А теперь спроси меня, что из этого я могу доказать.
— И что ты можешь доказать?
— Ничего. Потому я и поднял эти дела.
— Ищешь что-то конкретное?
— Иногда сам не знаешь, что ищешь, пока не найдешь, — объяснил он. — Но убийство Лизбет Грейсон спланировано настолько тщательно, что это вряд ли произошло впервые, я уверен.
— Думаешь, этот тип уже убивал раньше?
Райдер кивнула на стопку тонких папок.
— Именно, — сказал Босх. — Так что я ищу любые совпадения между ней и остальными самоубийцами.
Райдер нахмурилась.
— И мы поймем, что это оно, как только увидим, — произнесла она.
— Надеюсь.
Они принялись за работу. Босх разделил стопку пополам, и оба начали изучать документы. Закончив с очередной папкой, они перекладывали ее на половину напарника. Таким образом каждый из них просмотрел все дела. Поскольку речь шла о самоубийствах, папки были тонкими и состояли в основном из протоколов вскрытия и результатов токсикологической экспертизы. В каждой лежали посмертные снимки жертв, а в большинстве, еще и прижизненные фотографии.
Голливуд во все времена безжалостно перемалывал молодых женщин, приезжавших сюда с охапкой надежд и мечтаний. С тех пор как актриса Пэг Энтвистл распрощалась со своими грезами о киноэкране и спрыгнула с буквы «H» на знаменитом знаке «HOLLYWOOD», ее примеру последовали многие другие, пусть и не так громко. Это мрачная тайна киноиндустрии. Она стирает хрупкие души в прах, который затем уносит ветром.
В папках хранились трагически похожие истории. Молодые женщины, чья жизнь рушилась, когда они не получали роль и понимали, что не получат ее уже никогда. Девушки, которыми пользовались те, кто обладал властью, в основном мужчины, хотя и не всегда. Девушки, чья психика была надломлена еще до приезда в Голливуд, летевшие сюда как бабочки на огонь, в тщетной надежде заполнить внутреннюю пустоту призрачной славой и богатством.
Но попадались и дела, состоявшие из одних только вопросов. Необъяснимые самоубийства женщин, чья карьера шла в гору и у которых были все причины с оптимизмом смотреть в будущее. Некоторые оставляли записки в одну-две строчки, но Босх не мог с уверенностью сказать, были ли это предсмертные послания или просто реплики для прослушиваний и ролей.
Босх внимательно изучал фотографии, многие из которых были профессиональными актерскими портретами, и списки ролей. Он не нашел ничего общего с Лизбет Грейсон, кроме того факта, что все эти женщины были молоды и полны надежд. Никаких общих актерских школ или агентов. Никаких совместных спектаклей или работы в массовке одного и того же фильма. Ни единой зацепки. Босх уже начал подумывать, что Джерри Эдгар прав и он просто гоняется за призраками.
Он заканчивал изучать предпоследнюю папку, когда Райдер подала голос.
— Гарри, у тебя есть что-нибудь?
— Нет, пока ничего. А папки уже заканчиваются.
— И что ты будешь делать?
— Придется принять решение, либо бросить все, либо продолжать. Если продолжать, придется копать неофициально. В убойном отделе это называют «делом для души». Занимаешься им, когда выпадает свободная минутка. Следующим шагом будет «работа ногами». Нужно поездить, расспросить тех, кто знал этих женщин, проверить их квартиры, выяснить, не осталось ли у кого-то их вещей. Могу сразу сказать, что лейтенант мне такого не разрешит. Так что буду заниматься этим факультативно.
— А кто сейчас лейтенант в Голливудском отделе? Паундс?
— Ага. Паундс. Масштабным мышлением он не отличается.
Райдер улыбнулась и понимающе кивнула.
— Слушай, извини, что испортил тебе обеденный перерыв, — сказал Босх.
— Ничего подобного, — отозвалась она. — К тому же я еще не закончила.
Она приподняла оставшиеся пять папок, которые ей еще предстояло изучить. Он с улыбкой кивнул. Ему нравился ее настрой. Они снова замолчали, погрузившись в чтение.
Через десять минут Босх покончил со своими материалами, так и не найдя ничего, что позволило бы перевести это расследование в разряд официальных. Он спросил Райдер, не хочет ли она кофе, но та отказалась. Он поднялся, чтобы взять чашку себе. Посетителей в кафетерии поубавилось, после обеденного часа пик здесь стало тихо. Когда он вернулся к столу, Райдер уже стояла на ногах. Босх подумал, что она закончила и собирается уходить. Но она поднялась от сильного возбуждения.
— Кажется, я кое-что нашла, — произнесла она.
Босх поставил чашку на стол и взглянул на ее находку. Она держала два актерских портрета. На снимках были разные женщины.
— Вот этот, первый, из прошлогоднего дела, — заговорила Райдер. — Ее звали Нэнси Кроу. Жила на Кестер-авеню в Шерман-Оукс. А это Марси Конлон. Умерла пять месяцев назад. Тоже передозировка. Жила на Уитли-Хайтс.
— Так.
Босх посмотрел на портреты. Женщины были совершенно разного типажа. У Кроу были короткие темные волосы и бледная кожа. Конлон — загорелая блондинка. Одного взгляда на снимки Босху хватило бы, чтобы предположить, что Кроу относилась к актерской профессии серьезно, а Конлон — нет. Он понимал, что это чисто обывательское суждение, поэтому делиться им вслух не стал.
— Смотри, — сказала Райдер.
Она выложила фотографии на стол рядом друг с другом.
— Что здесь общего?
Босх мгновенно увидел то, что все это время лежало на поверхности, но ускользнуло от его внимания при беглом просмотре папок. На снимке Кроу девушка замерла, выглядывая из-за угла кирпичной стены. Босх предположил, что фотограф пытался напустить таинственности, подчеркнуть глубину характера и, возможно, компенсировать отсутствие броской красоты. На портрете Конлон блондинка позировала, прислонившись спиной к той же самой кирпичной стене. Ее поза должна была выглядеть соблазнительно, с легким намеком на эротику, подчеркивая контраст между мягкой женской красотой и грубой кирпичной кладкой.
— Кирпичная стена, — произнес Босх.
Райдер ткнула пальцем в отдельные кирпичи на обоих снимках. Они были со сколами и выбоинами, по которым их невозможно было спутать. Сомнений не оставалось, обе актрисы позировали на фоне одной и той же стены.
— А теперь посмотри сюда, — добавила она.
Она перевернула снимки. На обороте, прямо под списком ролей, значились имена фотографов. Имена были разными, но под каждым красовался один и тот же адрес. Студия «Голливуд и Вайн».
— Значит, разные фотографы снимали в одной студии, — подытожил Босх.
Он рассуждал вслух, пытаясь выстроить логическую цепочку дальше.
— Ты проверила остальные дела, где были портреты? — спросил он.
— Нет, я только что наткнулась на эту связь.
— Отличная работа.
Босх быстро потянулся к стопке папок, и уже через минуту они вытаскивали уцелевшие портреты из всех дел подряд.
— Каждой актрисе в этом городе нужны портфолио, — говорила Райдер на ходу. — Это также неизбежно, как смерть и налоги. На бульваре Голливуд реклама фотографов висит на каждом столбе.
Спустя пять минут перед ними лежало шесть актерских портретов погибших девушек. На них значились имена шести разных фотографов, но все они были сделаны в студии «Голливуд и Вайн». Фотография Лизбет Грейсон, та самая, что Босх одолжил у преподавательницы, тоже оказалась среди них.
Босх разложил шесть снимков в один ряд и пристально в них всмотрелся.
— Может, это просто совпадение? — спросила Райдер. — Вдруг этой студией пользуются вообще все фотографы в округе?
— Возможно, — отозвался Босх, не отводя взгляда от фотографий.
— Думаю, мы могли бы проверить, не...
— Погоди-ка, — взволнованно перебил Босх.
Он взял одну из карточек и впился в нее глазами. Это был портрет актрисы по имени Марни Фокс. Шесть недель назад она якобы покончила с собой, приняв смертельную дозу таблеток. Он кивнул и положил снимок обратно. Затем вытащил документы из дела Грейсон.
— Что там? — спросила Райдер.
Он достал из папки один из посмертных снимков Лизбет Грейсон и положил его рядом с прижизненным портретом Марни Фокс. Теперь настала очередь Босха задавать вопросы.
— Что ты видишь общего? — спросил он.
Райдер наклонилась и пристально сравнила две фотографии. Она сообразила мгновенно.
— Кулон. На них обеих абсолютно одинаковые кулоны.
— А что, если это не просто похожие украшения? — спросил Босх. — Что, если это один и тот же кулон? Бриллиантовая подвеска, которую убийца забирает у одной жертвы и надевает на следующую. А у той забирает ее жемчужное ожерелье и вешает его на...
— ...на следующую жертву, — закончила Райдер.
Босх принялся складывать папки обратно в стопку.
— Что дальше? — спросила Райдер. — Студия «Голливуд и Вайн»?
— В точку.
— Я с тобой.
Босх посмотрел на нее:
— Уверена? Разрешение спрашивать не придется?
— Спишу на затянувшийся обед.
• • •
По дороге Райдер набросала список имен фотографов и протянула его Босху. Приехав в Голливуд, они припарковались на стоянке у театра Генри Фонды, и Босх нашел таксофон, чтобы набрать Джерри Эдгара. Он ввел напарника в курс дела. Эдгар, похоже, слегка обиделся, что Гарри работает с аналитиком, но Босх напомнил ему, что сам Джерри его догадкой насчет Лизбет Грейсон не заинтересовался. Быстро умерив пыл, Эдгар пообещал встретить их у студии «Голливуд и Вайн».
Фотостудия располагалась на третьем этаже старого офисного здания на северо-восточном углу Голливудского бульвара и Вайн-стрит. Несколько лет назад здание отремонтировали, на каждом этаже снесли перегородки, переоборудовав помещения под лофты. Творческая богема от такого жилья была в восторге. В списке арендаторов в вестибюле значились в основном продюсерские компании, агентства по подбору актеров и прочие конторы, крутившиеся на задворках киноиндустрии. Босх резонно рассудил, что адрес в таком легендарном месте, как перекресток Голливуд и Вайн, служил для всех них отличной вывеской.
Они прождали Эдгара в вестибюле минут десять, Босх чувствовал, как на него накатывает раздражение. От Голливудского отдела ехать сюда было от силы минут пять. Он нажал на кнопку вызова лифта и бросил Райдер, что больше ждать они не станут. Пока кабина ползла вверх, они набросали план разговора. Выйдя из лифта, они подошли к стойке администратора, за которой сидел молодой парень, уткнувшийся в какой-то сценарий. Он дочитал страницу до конца и лишь тогда соизволил поднять глаза.
Босх предъявил жетон и спросил, как его зовут. Тот представился Луисом Райнеке и по буквам продиктовал свою фамилию. Босх спросил фотографа Стивена Джепсона, но Райнеке ответил, что того нет на месте. Босх поочередно зачитал имена остальных пяти фотографов из списка. Никого из них в студии не оказалось, а связаться с ними, по словам Райнеке, не представлялось возможным. Чем больше вопросов о фотографах задавал Босх, тем сильнее нервничал парень за стойкой.
— То есть ни одного из этих фотографов здесь нет, и никаких контактов для связи с ними у вас тоже не имеется? — подытожил Босх.
— Мы сдаем студию в аренду с почасовой оплатой, — пояснил Райнеке. — Фотографы приходят, оплачивают час или сколько им там нужно, а потом сваливают. Зачем нам их номера? Вы что, из Отдела внутренних расследований?
Босха начинало злить, что зацепка уходит в песок.
— Мы из убойного, — отрезал он. — Где управляющий?
— Его нет. Я тут один за всех.
— Ладно. Когда кто-то из этих шестерых снимал здесь в последний раз?
— Надо свериться с журналом.
Он отошел в конец стойки, выдвинул ящик, достал толстую приходную книгу и открыл ее. Судя по всему, в ней велся учет аренды: дата, время и имя фотографа. Райнеке пополз пальцем вверх по колонкам и наконец остановился.
— Вот, в прошлую пятницу, — сказал он. — Снимал один час.
— Кто именно?
Райнеке снова заглянул в журнал:
— Стивен Джепсон.
В этом разговоре с Райнеке крылась какая-то фальшь. Будто они говорили на разных языках.
— И как это выглядело? — спросил Босх. — Он просто зашел с улицы и сказал, что ему нужно место для съемки?
— Ну да, вроде того. Или сначала позвонил, чтобы узнать, свободно ли. Так тоже бывает.
— Он звонил?
— Не помню.
— Мы можем посмотреть саму студию?
— Конечно. Сейчас там никого нет. Следующая бронь только на три часа, а потом еще на четыре.
Они обогнули стойку и через дверь прошли в просторный лофт. Помещение было поделено на три съемочные зоны со стойками освещения и рулонными фонами. Кое-где стояла мебель, служившая реквизитом. Под потолком тянулись провода, а черные плотные шторы позволяли отгородить съемочные площадки друг от друга для приватности. Босх заметил ту самую кирпичную стену с фотографий, она тянулась вдоль всего помещения. Он мысленно сопоставил факты. В прошлую пятницу Стивен Джепсон снимал здесь именно Лизбет Грейсон.
Босх разглядывал стену, когда до него наконец дошло, что именно резануло ему слух в словах Райнеке. Он резко развернулся к молодому любителю сценариев:
— Почему ты спросил, не из Отдела ли мы внутренних расследований?
Райнеке выпятил нижнюю губу и мотнул головой, зыркнув сначала на дверь, а затем на стойку администратора.
— Да разве я спрашивал? Не знаю. Просто к слову пришлось, наверное.
— С чего бы тебе интересоваться Отделом внутренних расследований?
Райнеке отвел взгляд. Классический прием лжеца.
— Да не знаю я. Ляпнул первое, что в голову пришло.
— Нет, Луис, ты только что соврал. Почему ты спросил про ОВР?
— Слушай, чувак, я просто прикололся. Надо же было что-то спросить.
— Звони управляющему, Луис. Пусть приезжает к трехчасовой брони, потому что ты едешь с нами в участок. Мы закроем тебя в допросной, и когда ты закончишь валять дурака и созреешь для правды, тогда и поговорим.
— Эй, чувак, меня же уволят! Нельзя мне в участок!
Босх шагнул к нему:
— Шагай давай.
— Ладно, ладно, я все скажу! Все равно я этому типу ничего не должен.
— Какому типу?
Райнеке отбросил всякие сомнения:
— Все эти люди, про которых вы спрашивали. Это один и тот же человек. Он коп.
— Коп? — переспросил Босх.
— Ну да, вроде того. Он сам так сказал. Снимает для полиции всякие места преступлений.
— Он сам тебе это сказал?
— Ага. Объяснил, что потому и бронирует студию под разными именами. Мол, это подработка на стороне, а им нельзя этим заниматься. Вот я и подумал, когда вы пришли и давай выспрашивать про эти фамилии, что вы из ОВР и под него копаете.
Босх переглянулся с Райдер, а затем снова посмотрел на Райнеке:
— Луис, звони управляющему. В участок тебе все равно придется поехать, опознаешь его по фото.
— Да ладно вам, ребята! Я же выложил все, что знаю. Я даже его настоящего имени не в курсе!
— Зато ты знаешь его лицо. Пошли.
Босх взял его под локоть и повел к выходу. Стоило им подойти к стойке, как в студию вошел Эдгар.
— Ну наконец-то, — бросил Босх.
— И где тут место преступления? — спросил Эдгар.
— Нет тут никакого места преступления, — ответил Босх. — Мы забираем Луиса в участок для опознания.
— Странно все это.
— Что именно?
— Я только что внизу столкнулся с Марком Бэроном, нашим фотографом. Он вылетел из лифта как ошпаренный. Я еще подумал, что он за камерой побежал.
• • •
Они нашли полицейского фотографа Марка Бэрона в его квартире в Западном Голливуде. Дверь была незаперта и приоткрыта на пару дюймов. Босх окликнул его по имени и вошел внутрь. Эдгар и Райдер последовали за ним.
Услышав краем уха, как Райнеке сдает его Босху и Эдгару, Бэрон сломя голову помчался домой, влетел в спальню и достал пистолет, который прятал под кроватью в коробке из-под обуви. Он сел на край постели, приставил дуло к мягкому месту под подбородком и нажал на спуск, начисто разнеся себе череп.
Босх не стал долго разглядывать труп фотографа. Его взгляд приковали стены спальни. Три стены из четырех от пола до потолка были увешаны коллажами из снимков с мест преступлений. И на всех были мертвые женщины. Рядом с каждым посмертным снимком красовалась прижизненная фотография. Та же самая женщина, но ещё живая, позирующая перед его объективом.
— Боже мой, — прошептала Райдер. — Как давно он этим занимался?
Босх окинул взглядом комнату, увешанную портретами десятков разных женщин. Гадать не хотелось.
— Пойду доложу капитану, — сказал Эдгар и вышел из комнаты.
Босх продолжал рассматривать стены. Наконец он отыскал портрет Лизбет Грейсон. Рядом с ним на скотч был приклеен снимок ее тела, лежащего на кровати.
Босх невольно задумался, какими снимками Бэрон дорожил больше. Живых или мертвых?
— Надо позвонить своим, сказать, где я, — негромко произнесла Райдер.
Босх одобрительно кивнул. Она вышла, и в комнате остался только он.
— Ты все еще хочешь быть детективом? — спросил он в пустоту, хотя и знал, что она уже ушла.
Дорожные фальшфейеры и всполохи красно-синих мигалок разрывали ночную тьму. Клюистон насчитал четыре патрульные машины, прижатые вплотную к верхнему склону обочины. Впереди стояла пожарная машина, а за ней расположился фургон криминалистов. Посреди Малхолланд-Драйв дежурил патрульный первого класса, готовый в любой момент перекрыть движение или направить редкие машины на единственную свободную полосу. Поскольку авария была со смертельным исходом, дорогу следовало перекрыть полностью, но тогда пришлось бы заблокировать весь Малхолланд от Лорел-Каньон с одной стороны до Коулдвотер-Каньон с другой. Слишком длинный участок. Последствия не заставили бы себя ждать. Богатые домовладельцы с холмов, возвращавшиеся домой после очередной ночи сладкой жизни, засыпали бы управление жалобами на жуткие неудобства. А копам, застрявшим в ночную смену, лишние проблемы были даром не нужны.
Клюистону уже не раз приходилось работать на смертельных ДТП на Малхолланд. Он был экспертом. Тем самым человеком, которого выдергивали из дома среди ночи. Он знал, даже если бы личность погибшего не требовала особого внимания, его все равно бы вызвали. Это же Малхолланд, а все вызовы на Малхолланд шли прямиком к нему.
Но этот случай и впрямь был особенным. Погибшим оказался человек с именем, и дело вели по высшему разряду. А значит, всё до мельчайших деталей должно быть оформлено безупречно. Дежурный командир смены уже проинформировал его об этом по телефону во всех подробностях.
Он припарковался позади последнего патрульного автомобиля, включил аварийку и вышел из своей гражданской машины. Направляясь к багажнику, он достал из-под рубашки жетон и повесил его на видное место. Он был одет в гражданское, его ведь выдернули в личное время, так что стоило сразу обозначить, что приехал детектив.
Ключом он открыл багажник и принялся собирать необходимое снаряжение. Патрульный первого класса оставил свой пост на дороге и подошел к нему.
— Где сержант? — спросил Клюистон.
— Там, наверху. Кажется, сейчас будут вытаскивать машину. Парень улетел с обрыва на тачке за сто тысяч баксов. Вы кто?
— Детектив Клюистон. Эксперт по реконструкции аварий. Сержант Фэрбенкс меня ждет.
— Спускайтесь, найдете его у... Ого, а это еще что такое?
Клюистон заметил, что патрульный уставился на лицо, глядевшее на них из багажника. Манекен для краш-тестов был наполовину завален снаряжением, но его лицо отчетливо виднелось, безучастно уставившись вверх. Ноги манекену отстегнули и уложили под туловище, иначе он просто не помещался в багажник.
— Мы зовем его Арти, — сказал Клюистон. — Его изготовила компания «Эксидент Реконстракшн Текнолоджис».
— Сперва показался живым человеком, — признался патрульный. — А почему он в камуфляже?
Клюистону пришлось поднапрячь память.
— В прошлый раз я использовал Арти на деле о наезде на пешехода на «зебре». Водитель скрылся. Пострадавшим был морпех из Эль-Торо. Он был по форме, в камуфляже, и возник вопрос, мог ли водитель его заметить. — Клюистон перекинул ремень сумки с ноутбуком через плечо. — Оказалось, что мог. Благодаря Арти мы раскрыли это дело.
Он достал из багажника планшет для записей, затем цифровую камеру, свое верное мерное колесо и тяжелый фонарь «Маглайт» на восьми батарейках. Закрыл багажник и проверил, заперт ли замок.
— Спущусь вниз, покончу с этим, — сказал он. — Меня вообще-то из дома выдернули.
— Да уж, чем быстрее закончите, тем быстрее я смогу вернуться на маршрут. Торчать тут — тоска смертная.
— Прекрасно тебя понимаю.
Клюистон зашагал вниз по западной полосе, закрытой для движения. В темноте над густым кустарником, обступившим обочины, висел плотный туман. Но на юге сквозь него по-прежнему виднелось сияние городских огней. Авария произошла на одном из немногих участков Малхолланд, где не было жилых домов. Он знал, что с южной стороны склон уходил вниз, к общественной площадке для выгула собак. С северной стороны высился каньон Фрайман, и косогор поднимался к вершине, где располагалась одна из городских станций связи. Стоявшая там вышка помогала ретранслировать сигналы через горный хребет, который делил город пополам.
Малхолланд-Драйв был в буквальном смысле хребтом Лос-Анджелеса. Он змеился по гребню гор Санта-Моника от одного конца города до другого. Клюистон знал места, где можно было встать прямо на разделительную полосу и смотреть на север, на бескрайнюю долину Сан-Фернандо, а повернувшись на юг, обозревать всю западную часть города вплоть до Тихого океана и острова Каталина. Все зависело от того, соблаговолит ли рассеяться смог. Ну и от того, знаешь ли ты правильные точки для обзора.
На Малхолланд всегда казалось, будто ты стоишь на вершине мира. Здесь легко было возомнить себя принцем города, в котором не властны законы природы и физики. Нога сама сильнее давила на газ. В этом и заключалось противоречие. Малхолланд манил скоростью, но сам ее не прощал. Скорость убивала.
Завернув за изгиб дороги, Клюистон увидел еще одну пожарную машину и эвакуатор из полицейского гаража Ван-Найса. Эвакуатор развернулся поперек трассы. Его трос уходил вниз по склону и был натянут как струна. Лебедка тащила машину наверх. В этот момент Малхолланд перекрыли полностью. Клюистон слышал натужный рев двигателя эвакуатора, треск ломающихся веток и скрежет металла, пока невидимый глазу автомобиль продирался сквозь кусты. Эвакуатор содрогался от напряжения.
Заметив человека с сержантскими нашивками на рукаве, Клюистон подошел и встал рядом, наблюдая за процессом.
— Водитель все еще внутри? — спросил он Фэрбенкса.
— Нет, отправили в Сент-Джо. Констатировали смерть по прибытии. Вы ведь Клюистон? Эксперт по реконструкции.
— Да, я.
— Нам нужно отработать безупречно. Как только всплывет имя, пресса нас живьем сожрет.
— Капитан меня уже проинструктировал.
— Ну вот и я тебе тоже говорю. В нашем ведомстве капитанов никогда не винят, если дело летит под откос. Крайними всегда остаются сержанты, и на сей раз это буду точно не я.
— Я понял.
— Ты хоть представляешь, сколько стоил этот парень? Там счет на десятки миллионов идет, да вдобавок он сейчас вроде как в процессе развода. Так что в деле всё должно быть так, чтобы комар носу не подточил. Пять на пять на пять. Усек, эксперт?
— Меня зовут Клюистон, и я уже сказал, что все понял.
— Вот и отлично. Значит, расклад такой. Одно ДТП со смертельным исходом. Свидетелей нет. Судя по всему, погибший ехал на восток, когда его тачка, новенький «Порше-Каррера», вошла вон в тот последний поворот и по какой-то причине не выровнялась. На дороге остались следы протекторов, можешь глянуть. В общем, улетел он прямиком с обрыва и полетел вниз, бедолага. Тяжелейшие травмы головы и туловища. Грудь раздавлена. Он фактически захлебнулся собственной кровью еще до того, как пожарные до него добрались. Но его все равно подняли на вертолете и увезли. Видимо ребята тоже не хотели лишних проблем.
— В Сент-Джо кровь на анализ взяли?
Фэрбенкс, лет сорока, из тех, кто всю жизнь тянет лямку в патруле, кивнул:
— Говорят, в крови ничего не нашли.
В разговоре возникла пауза, Фэрбенкс словно предлагал Клюистону самому делать выводы. Тот мог поверить на слово или заподозрить, что дело важной персоны уже начали заминать.
Лунный свет заиграл на помятом серебристом боку «Порше», когда тот показался над краем обрыва, похожий на огромную красивую рыбину, которую втаскивают в лодку. Клюистон подошел ближе, Фэрбенкс двинулся за ним.
Первое, что бросилось Клюистону в глаза — это шильдик «Каррера 4S».
— Хм-м, — пробормотал он.
— Что такое? — спросил Фэрбенкс.
— Это полноприводная модель. Как раз для таких поворотов создана. Идеальный контроль над дорогой.
— Ну, как мы видим, не такой уж и идеальный.
Клюистон сложил своё снаряжение на капот одной из патрульных машин и с «Маглайтом» в руке направился к «Порше». Он повел лучом света по передней части мощного спорткара. Машина сильно пострадала при падении, и основной удар пришелся как раз на переднюю часть. Литой кузов сильно перекосило от множественных ударов, пока автомобиль кубарем катился по крутому склону. Он подошел вплотную и присел на корточки перед капотом и разбитой фарой со стороны пассажира.
Клюистон чувствовал, что Фэрбенкс стоит у него за плечом и внимательно следит за каждым его движением.
— Если свидетелей не было, как вообще обнаружили, что он улетел с обрыва? — спросил Клюистон.
— Кто-то снизу заметил, — ответил Фэрбенкс. — Там под склоном жилые дома. Еще повезло, что этот бедолага не приземлился к кому-нибудь прямо в гостиную. Я такое уже видывал.
Клюистон тоже. Он поднялся, подошел к самому краю обрыва и посветил вниз. Луч прорезал ночную тьму, выхватив изломанный кустарник, содранную кору акаций и разорванные ветви деревьев, сквозь которые пробивал себе путь автомобиль.
Он вернулся к машине. Водительская дверь была перекошена, Клюистон заметил характерные вмятины от гидравлических зажимов, которыми спасатели вырезали водителя. Он потянул дверь на себя и заглянул в салон, подсвечивая фонарем. Руль, приборная панель и центральная консоль были залиты кровью. Водительское сиденье насквозь пропиталось кровью и мочой.
Ключ все еще торчал в замке зажигания в положении «вкл». Приборная панель продолжала светиться. Клюистон протиснулся глубже в салон и посмотрел на пробег. На одометре значилось всего 1142 мили.
Закончив беглый осмотр разбитой машины, он вернулся к своему снаряжению. Зажав под мышкой планшет для записей, Клюистон взял дорожное измерительное колесо. К нему снова подошел Фэрбенкс.
— Ну что, есть какие-нибудь зацепки? — спросил он.
— Еще нет, сержант. Я же только начал.
Клюистон повел лучом фонаря по дороге. Отыскав тормозной след, он принялся замерять колесом длину каждой полосы. На асфальте четко отпечатались четыре черных следа, результат отчаянной, но безуспешной попытки всех четырех колес «Порше» зацепиться за покрытие. Вернувшись к началу торможения, он обнаружил характерные следы бокового увода шин, напоминающие классическую змейку. Они остались на асфальте, когда машину резко вильнуло сначала в одну сторону, потом в другую, прежде чем она пошла юзом.
Он занес замеры в планшет, после чего перенаправил свет фонаря на обочины, заросшие кустарником, как раз туда, где начиналась виляющая траектория. Клюистон понимал, что всё закрутилось именно в этой точке, и теперь искал то, что могло спровоцировать такой маневр.
Его внимание привлекла небольшая прогалина в кустах, узкая тропинка, которая тянулась и на противоположной стороне дороги. Звериная тропа. Он подошел ближе и посветил на ветки и примятую землю. Спустя пару минут он пересек дорогу и изучил тропу с другой стороны.
Удовлетворенный осмотром места происшествия, он вернулся к патрульной машине и открыл ноутбук. Пока система загружалась, к нему снова подошел Фэрбенкс.
— Ну и как картина?
— Надо просчитать цифры.
— Как по мне, тормозной след длинноват. Парень, должно быть, летел во весь опор.
— Вы удивитесь, но длина следа обманчива. Здесь играет роль множество факторов: эффективность торможения, тип покрытия и его состояние. Видите, как сейчас наползает туман? Два часа назад, когда бедолага улетел с обрыва, погода была такой же?
— Как я приехал, так все время и висит. Но пожарные прибыли раньше нас. Сейчас позову кого-нибудь из них.
Клюистон кивнул. Фэрбенкс достал рацию и приказал отправить к месту аварии кого-нибудь из первой прибывшей бригады. Закончив разговор, он снова повернулся к Клюистону.
— Сейчас поднимутся.
— Спасибо. Известно, что он вообще тут делал ночью?
— Полагаем, ехал к себе. Он жил на Коулдвотер-Каньон, туда и направлялся.
— А откуда ехал?
— Вот этого не знаем.
— Родственников уже известили?
— Еще нет. Ближайшая родня — это жена, с которой он разводится. Но где ее искать, мы без понятия. Я отправил машину к нему домой, никто не открывает. В Паркер-центре сейчас пытаются ее разыскать, скорее всего, через адвоката. Еще остались взрослые дети от первого брака. Ими тоже сейчас занимаются.
Подошли двое пожарных и представились: Робардс и Лопес. Клюистон расспросил их о погоде и состоянии дороги на момент их прибытия. Оба подтвердили, что на этом участке дороги стоял густой туман. Они помнили это совершенно точно, поскольку из-за пелены едва смогли отыскать место, где машина пробила кусты и улетела со склона.
— Если бы не тормозной след на асфальте, мы бы проскочили мимо и не заметили, — сказал Лопес.
Клюистон поблагодарил их и вернулся к ноутбуку. Теперь у него были все необходимые данные. Он запустил программу анализа ДТП от «Эксидент Реконстракшн Текнолоджис» и открыл калькулятор скорости и дистанции торможения. Сверяясь с записями на планшете, он стал вводить цифры. Фэрбенкс встал у него за плечом.
— Компьютер, значит? И что, он выдает тебе все ответы?
— Кое-какие.
— И куда только делись старый добрый опыт, чутье и интуиция?
Вопрос явно был риторическим. Клюистон сложил длину четырех зафиксированных следов торможения и разделил полученную сумму на четыре. Среднее значение составило шестьдесят четыре фута. Он ввел это число в соответствующее поле программы.
— Вы сказали, машине всего два месяца? — спросил он Фэрбенкса.
— Судя по регистрационным документам. Взял в лизинг в январе. Видать, подал на развод и тут же побежал за спорткаром, чтобы снова почувствовать себя самцом.
Клюистон проигнорировав реплику и ввел единицу в поле с пометкой «Э.Т.».
— А это что?
— Эффективность торможения. Значение «один» представляет собой максимальный показатель. Конечно, все может измениться, если кто-то захочет снять тормоза и протестировать их на стенде. Но пока я исхожу из идеального состояния тормозной системы, поскольку машина новая, пробег всего двенадцать сотен миль.
— Логично.
Напоследок Клюистон ввел значение «0,9» в поле «К.С.». Здесь начиналась область субъективных оценок, поэтому он поспешил объяснить свои действия Фэрбенксу, не дожидаясь вопросов.
— Коэффициент сцепления, — пояснил он. — Если проще, состояние дорожного покрытия. У Малхолланд-Драйв асфальтовое основание, у него коэффициент обычно высокий. К тому же этот участок перекладывали месяцев девять назад, что тоже увеличивает сцепление. Но я скидываю одну десятую из-за влажности. Наползающий туман оседает водяной пленкой, которая смешивается с дорожными масляными выделениями, превращая асфальт в каток. На свежем покрытии масло проступает сильнее.
— Понял.
— Отлично. Это и называется «доверять интуиции», сержант.
Фэрбенкс лишь кивнул. Щелчок по носу он получил вполне заслуженный.
Клюистон нажал клавишу ввода, и программа выдала расчетную скорость, сопоставив длину тормозного пути, эффективность тормозов и состояние дороги. Получалось, что в момент начала торможения «Порше» шел со скоростью 41,569 мили в час[11].
— Да ты шутишь, — изумился Фэрбенкс, вглядываясь в экран. — Он же практически не превышал скорость. Как такое возможно?
— Идемте со мной, сержант, — позвал Клюистон.
Оставив компьютер и остальное снаряжение, Клюистон взял только фонарь. Он привел сержанта обратно к тому месту, где обнаружил следы бокового увода шин и где брал свое начало тормозной след.
— Итак, — начал он. — Все началось здесь. ДТП с участием одного автомобиля. Алкоголь, насколько нам известно, ни при чем. Запредельной скорости тоже не было. Конструкция машины идеальна для подобных дорог. Что же пошло не так?
— Вот именно.
Клюистон направил луч света на следы виляния.
— Смотрите, перед тормозным следом у нас идут чередующиеся следы бокового увода.
— Вижу.
— След от протектора показывает, что водитель сначала резко дернул руль вправо, а затем влево, пытаясь выровнять машину. У нас это называется SAM, слаломный маневр уклонения.
— Маневр уклонения. Понятно.
— Он вильнул, чтобы избежать столкновения с чем-то, но перекрутил руль. Затем запаниковал и сделал то, что делает большинство водителей в такой ситуации. Ударил по тормозам.
— Логично.
— Колеса заблокировались, и машина пошла юзом. С этого мгновения он уже ничего не мог сделать. Он полностью потерял контроль, потому что на инстинктах давил на педаль все сильнее, пытаясь вдавить ее в пол.
— И именно тормоза лишили его шансов на спасение.
— Вот именно. И улетел с обрыва. Главный вопрос заключается в том, что его к этому побудило. Зачем он вообще дернул руль? Что спровоцировало этот маневр?
— Другая машина?
Клюистон кивнул.
— Возможно. Но никто не остановился. Никто не сообщил об аварии.
— Может... — Фэрбенкс развел руками, не зная, что предположить.
— Взгляните сюда, — сказал Клюистон.
Он подвел Фэрбенкса к краю дороги и посветил на тропинку, уходящую в заросли, а затем перевел луч на противоположную сторону трассы, заставив сержанта проследить за направлением света. Фэрбенкс посмотрел на Клюистона, а затем снова перевел взгляд на тропу.
— Какие идеи? — спросил Фэрбенкс.
— Это тропа койотов, — ответил Клюистон. — Они поднимаются через каньон Фрайман и переходят Малхолланд-Драйв в этом месте. Тропа ведет к площадке для выгула собак. Должно быть, караулят в густых зарослях псов, которые убегают с площадки.
— То есть вы клоните к тому, что наш парень влетел в поворот, а перед ним на дорогу выскочил койот?
Клюистон кивнул:
— Именно так. Он резко выкручивает руль, пытаясь объехать зверя, потом слишком сильно забирает в другую сторону и теряет контроль. Сначала идет «змейка», затем занос при торможении. И машина улетает с обрыва.
— Несчастный случай, чистой воды, — разочарованно покачал головой Фэрбенкс. — Ну почему это не могло быть банальное вождение в нетрезвом виде, что-то простое и понятное? Нам ведь никто не поверит.
— Это не наши проблемы. Все факты указывают на ошибку водителя. Несчастный случай.
Фэрбенкс посмотрел на тормозной след и кивнул:
— Ну, тогда на этом все, полагаю.
— В любом случае страховая компания проведет свою экспертизу, — заметил Клюистон. — Они, скорее всего, снимут тормоза и проверят их на стенде. Несчастный случай означает выплату в двойном размере. Но если им удастся подтасовать расчеты и доказать, что он превышал скорость или лихачил, это заметно облегчит им жизнь. Сумма выплаты станет предметом торга. Впрочем, думаю, они придут к тем же выпадам, что и мы.
— Я прослежу, чтобы криминалисты все отсняли. Мы задокументируем каждую мелочь вдоль и поперек, пусть страховщики попробуют к чему-нибудь придраться. Когда от вас ждать отчет?
— Я сейчас поеду в дорожный отдел Вэлли и все набросаю.
— Отлично. Жду. Что-то еще?
Клюистон огляделся, проверяя, не упустил ли чего. Покачал головой.
— Нет, все. Мне нужно сделать еще пару замеров и несколько снимков, и я поеду писать отчет. Не буду вам больше мешать.
Клюистон оставил сержанта и зашагал обратно по дороге за камерой. На его лице играла едва заметная улыбка, которую никто не разглядел в темноте.
• • •
Клюистон поехал от места аварии на запад по Малхолланд-Драйв. Он планировал спуститься по Коулдвотер-Каньон в долину и добраться до офиса дорожного отдела. Выждав, пока красно-синие проблески мигалок не превратились в крошечные точки в зеркале заднего вида, он открыл свой телефон. Оставалось надеяться, что дешевая одноразовая трубка поймает сеть. На Малхолланд-Драйв сотовая связь работала с перебоями.
Сеть была. Он прижался к обочине, подсоединил цифровой диктофон, включил запись и набрал номер. Она ответила после первого же гудка, когда он как раз выруливал обратно на дорогу и набирал скорость.
— Ты где? — спросил он.
— На квартире.
— Тебя ищут. Ты уверена, что его адвокат знает, где ты находишься?
— Знает. А что? Что происходит?
— Тебе хотят сообщить, что он мертв.
Он услышал, как у нее перехватило дыхание. На крутом вираже он на секунду отнял трубку от уха, чтобы ухватиться за руль обеими руками, а затем снова поднес ее к лицу.
— Ты тут? — спросил он.
— Да, я здесь. Просто поверить не могу. У меня слов нет. Я не думала, что это действительно произойдет.
«Слов у нее нет, а сама вовсю болтает», — подумал Клюистон. — «Давай, продолжай в том же духе».
— Ты сама этого хотела, вот оно и случилось, — произнес он. — Я же говорил, что все улажу.
— Что произошло?
— Он вылетел с дороги на Малхолланд-Драйв. Это несчастный случай, и теперь ты богатая дама.
Она промолчала.
— Что еще ты хочешь знать? — спросил он.
— Даже не знаю. Наверное, мне лучше вообще ничего не знать. Так будет естественнее, когда они приедут сюда.
— Ты же актриса. Справишься.
— Хорошо.
Он ждал, что она продолжит, и скользнул взглядом по диктофону на центральной консоли. Красный индикатор показывал, что ведётся запись. Все шло как по маслу.
— Он мучился? — спросила она.
— Трудно сказать. Скорее всего, он был уже мертв, когда его вырезали из машины. Судя по тому, что я слышал, хоронить придется в закрытом гробу. С чего вдруг тебя это волнует?
— Пожалуй, не волнует. Просто все это кажется каким-то бредом. Иногда я жалею, что ты вообще пришел ко мне с этой идеей.
— Предпочла бы и дальше оставаться рванью из трейлерного парка, пока он жирует на холмах?
— Нет, все было бы не так. Мой адвокат говорит, что в брачном контракте полно лазеек.
Клюистон покачал головой. Вечно эти бабы начинают сомневаться задним умом. Нанимают его для грязной работы, а потом не могут жить с последствиями.
— Что сделано, то сделано, — отрезал он. — Мы говорим в последний раз. Как только появится возможность, выброси трубку, как я тебе велел.
— А детализация звонков? Никаких следов не останется?
— Это «одноразовый телефон». Такие наркодилеры используют. Вскрой ее, разломай симку и выброси все к чертям, когда в следующий раз пойдешь в «Макдоналдс».
— Я не хожу в «Макдоналдс».
— Ну выброси в ресторане «Айви», мне глубоко плевать. Главное, чтобы не у себя дома. Пусть все идет своим чередом. Скоро все его миллионы будут твоими. Да еще и со страховки двойной куш сорвешь благодаря аварии. Можешь сказать мне за это спасибо.
Он как раз приближался к крутой шпильке поворота, откуда открывался лучший вид на долину.
— Но откуда уверенность, что они поверили в несчастный случай?
— Потому что я заставил их так думать. Я же говорил тебе, у меня на Малхолланд-Драйв все схвачено. За это ты и заплатила. Ни одна живая душа ни о чем не догадается. Его страховая еще припрется вынюхивать, но поделать ничего не сможет. Так что сиди тихо и не дергайся. Молчи и не лезь на рожон. Все точно так, как я тебе говорил.
Перед самым поворотом внизу рассыпались огни долины. Он заметил припаркованную машину на стихийной смотровой площадке. В любую другую ночь он бы обязательно остановился и шуганул их, наверняка это парочка подростков кувыркалась на заднем сиденье. Но только не сегодня. Ему нужно было поскорее добраться до дорожного отдела и составить отчет.
— Мы говорим в последний раз, — повторил он ей.
Он покосился на диктофон. Он-то знал, что это их разговор будет считаться последним... ровно до тех пор, пока ему снова не понадобятся деньги.
— Как тебе удалось заставить его вылететь с дороги? — спросила она.
Он усмехнулся. Вечно они об этом спрашивают.
— Мой приятель Арти подсобил.
— Ты втянул в это дело кого-то еще? Неужели ты не понимаешь, что...
— Расслабься. Арти болтать не станет.
Он начал заходить в поворот и тут понял, что связь оборвалась.
— Алло? — позвал он. — Алло?
Он посмотрел на экран. Сети не было. Эти дешевые одноразовые мобильники отличались такой же надежностью, как прогноз погоды.
Он почувствовал, как шины зацепили обочину, вовремя вскинул глаза и вернул машину на асфальт. Выходя из виража, он еще раз проверил экран в поисках сигнала. Нужно было перезвонить ей и объяснить новые правила игры.
Связи по-прежнему не было.
— Да чтоб тебя черт побрал!
Он с силой захлопнул раскладушку о бедро, снова уставился на дорогу и оцепенел, фары выхватили два светящихся глаза. Через мгновение оцепенение спало, и он резко выкрутил руль вправо, уходя от койота. Попытался выровнять машину, но колеса соскочили с высокого края асфальта. Он рванул руль сильнее, переднее колесо вырвалось и вернулось на дорогу, но задняя ось потеряла сцепление, и машину потащило юзом.
Клюистон с почти профессиональным хладнокровием осознавал все происходящее. Казалось, он воочию наблюдает за одной из тех компьютерных реконструкций ДТП, которые сотни раз готовил для судебных слушаний и прокурорских обвинений.
Машина боком неслась к обрыву. Он понимал, что сейчас протаранит деревянное ограждение, которое отцы города предпочли установить из эстетических соображений, наплевав на безопасность, и полетит вниз. В эту секунду он осознал, что обречен.
Машину развернуло на сто восемьдесят градусов перед тем, как она задом наперед пробила защитный забор. Затем она взмыла в воздух и, описав дугу, рухнула вниз багажником вперед. Клюистон вцепился в руль, словно тот все еще был послушным орудием в его руках и мог решить его судьбу. Но он понимал, что спасения нет. Машина была неуправляема.
Глядя сквозь лобовое стекло, он видел, как лучи его фар упираются в звездное ночное небо. Вслух он произнес:
— Мне конец.
Машина рухнула в лесную чащу, ветки ломались с треском, похожим на разрывы петард. Клюистон зажмурился, готовясь к последнему удару. Раздался оглушительный рев и страшный скрежет металла. Из рулевой колонки с хлопком вылетела подушка безопасности, отбросив его голову назад и прижав к подголовнику.
Клюистон открыл глаза и почувствовал, что со всех сторон его прибывает вода, подступая уже к груди. Ему показалось, что он ненадолго отключился или бредит. Но тут холодная, осязаемая влага коснулась шеи. Кругом была лишь кромешная тьма. Машина стремительно погружалась в черную воду, заполнявшую салон.
Он потянулся к двери и дернул за ручку, но та не поддалась. Должно быть, замки с электроприводом закоротило от влаги. Он попытался подтянуть ноги, чтобы выбить одно из треснувших стекол, но ремень безопасности намертво удерживал его в кресле. Вода уже подступала к подбородку и продолжала стремительно прибывать. Клюистон торопливо отстегнул ремень и снова попытался высвободиться, но понял, что дело было вовсе не в нем. Обе его ноги зажало под рулевой колонкой, которая рухнула вниз от страшного удара. Он попробовал приподнять ее, но та не сдвинулась ни на миллиметр. Клюистон попытался выскользнуть из-под тяжелой махины, но его зажало намертво.
Вода уже заливала рот. Запрокинув голову и изо всех сил вытянув подбородок, он выгадал пару сантиметров воздуха, но прибывающий поток мгновенно уничтожил это крошечное преимущество. Меньше чем через полминуты вода накрыла его с головой. Он сделал последний вдох и затаил дыхание.
Он подумал о койоте, который загнал его в эту пропасть. Поверить в реальность происходящего было невозможно. Мысленно проклиная все на свете, он упустил изо рта струйку воздушных пузырьков, устремившихся кверху.
Внезапно все вокруг залило ярким сиянием. Прямо перед ним вспыхнул ослепительный свет. Подавшись вперед, Клюистон вгляделся в лобовое стекло. Там, над источником света, он различил фигуру в длинном одеянии с опущенными по швам руками.
Клюистон понял, что это конец. Легкие нестерпимо жгло, требуя воздуха. Его час пробил. Он выдохнул остатки кислорода и впустил в себя воду, отправляясь в свой последний путь, навстречу свету.
• • •
Джеймс Кроссли затянул пояс халата и посмотрел вниз, на бассейн на заднем дворе. Машина словно свалилась прямо с небес. Кирпичный забор вокруг бассейна остался совершенно целым. Автомобиль, должно быть, перелетел через него и приземлился ровно по центру чаши. От страшного удара добрая треть воды выплеснулась на плитку. Машина полностью ушла на дно — на поверхности виднелся лишь край крышки багажника, распахнувшейся при падении. На воде покачивался поразительно похожий на человека манекен в поношенных джинсах и зеленой армейской куртке. Картина выглядела сюрреалистично.
Кроссли посмотрел вверх, на гребень холма, где извивался Малхолланд-Драйв. Интересно, подумал он, это чья-то глупая шутка? Кто-то столкнул машину с дороги?
Он снова перевел взгляд на бассейн. Рябь улеглась, и в лучах подводной подсветки очертания автомобиля стали более отчетливыми. И тут Кроссли показалось, что за рулем кто-то сидит без движения.
Сбросив халат, Кроссли голышом нырнул в воду.
Вызов поступил уже после обычных «убойных» часов. Сев на край кровати, Босх бросил взгляд на часы. Было без четверти шесть утра, поздновато для сообщения об убийстве.
Звонил лейтенант Ларри Гэндл.
— Гарри, твоя очередь. И Игнасио с тобой. Отдел Пасифик передает нам дело. Женщина, тридцать восемь лет, зовут Трейси Блицштейн. Ее застрелили сегодня утром в собственной машине. Один выстрел в голову. Машина стояла прямо на подъездной дорожке перед домом.
Имя показалось смутно знакомым, но Босх не сразу вспомнил, где его слышал.
— Кто она и почему дело отдали нам? — спросил Босх.
— Да вроде как телезвезда. Профессионально играет в покер под именем Трейси Блиц. Муж у нее, говорят, тоже игрок. Если поглядываешь кабельное, наверняка ее видел. О ней часто делали репортажи, снимали в рекламе. Красивая женщина и, судя по всему, лучшее, что выдвинула в профессиональный покер прекрасная половина человечества.
Босх кивнул. Сам он смотрел покер по телевизору разве что при бессоннице, когда по ESPN крутили повторы Мировой серии. Но он знал, насколько это популярно.
Однако имя Трейси Блиц отложилось у него в памяти по другой причине. Несколько лет назад его частенько упоминала бывшая жена Босха, которая тоже зарабатывала на жизнь игрой. Элинор Уиш всегда называла профессиональный покер закрытым мужским клубом и утверждала, что ни одной женщине никогда не выиграть Мировую серию. По ее словам, у Трейси Блиц хватало мастерства и умения читать соперников, чтобы взять главный титул, но мужчины этого попросту не допустят. Если понадобится, они на подсознательном уровне объединят весь свой тестостерон, сговорятся и выбьют ее из игры на подступах к финальному столу. Это вопрос доминирования самцов, говорила Элинор Уиш.
Теперь Трейси Блиц уже никогда не выиграет главный турнир в своей жизни. Ее выбили из игры иным, куда более надежным способом.
Босх спросил адрес места преступления и получил координаты в Венисе, у самых каналов.
— Что еще, лейтенант? — спросил Босх. — Свидетели есть?
— Пока нет, мы ведь и часу этим не занимаемся. Муж, как говорят, спал дома. Проснулся, вышел на улицу и нашел ее в машине. Ни подозреваемых, ни подозрительных автомобилей он не видел.
— Где сейчас муж?
— Я распорядился отвезти его в даунтаун, в Паркер-центр.
— А кто он такой? Ты говоришь, тоже играет?
— Да, только калибром помельче. Его зовут Дэвид Блицштейн.
Босх задумался. Сонливость окончательно улетучилась, уступая место холодному расчету.
— К расследованию привлечены только мы с Игнасио? — спросил он, имея в виду своего напарника Игнасио Ферраса.
— Вы ведете дело. Я подключу Реджи Сауэра, он скоординирует действия из Паркер-центра и присмотрит за мужем, пока вы туда не приедете. И группа из Пасифика в вашем распоряжении, сколько потребуется.
Босх кивнул. Помощи от них ждать не приходилось. Обычно, когда дело забирал Специальный отдел по расследованию убийств, местные детективы затаивали обиду, и заставить их сотрудничать было той еще задачей.
— Есть конкретные имена из Пасифика?
— Только одно.
Гэндл продиктовал имя и номер мобильного ведущего детектива отдела Пасифик, принявшего первый вызов сегодня в 5:01 утра. Босх отметил про себя оперативность руководства, поскольку с момента убийства не прошло и часа, а он уже заступил на дело. Добрый знак. Он пообещал держать лейтенанта в курсе расследования и повесил трубку.
Он тут же набрал Игнасио Ферраса, вырвал его из объятий сна и велел немедленно собираться. Феррас жил больше чем в часе езды от Вениса, так что Босх велел ему поторапливаться.
Затем он набрал номер детектива из Пасифика, который дал ему Гэндл. Кимбер Ганн ответила почти сразу. Босх представился и объяснил, что ему только что поручили принять ее дело. Он извинился, сославшись на приказ начальства. Для самой Ганн передача дела сюрпризом не стала, но Босх предпочитал проявлять деликатность в подобных вопросах. Прежде ему не доводилось работать с Ганн, и она его приятно удивила. Детектив сама предложила помощь и сказала, что ждет его указаний.
— Помощь мне не помешает, — ответил Босх. — Мне до места преступления ехать с полчаса, а мой напарник вообще живет в Даймонд-Бар. Ему добираться еще дольше.
— Из Даймонд-Бар? — переспросила Ганн. — Может, вам лучше отправить его в другое место? Он сейчас куда ближе к Коммерс, чем к Венису.
— В Коммерс? А почему туда?
— По словам мужа погибшей, всю ночь она провела за покерным столом в карточном казино «Commerce». И позвонила ему перед самым отъездом, чтобы похвастаться крупным выигрышем.
— Не сказала, сколько именно?
— Больше шести тысяч долларов наличными. Мы с напарником, честно говоря...
— Что?
— Мы не хотим лезть вперед вас, но это чертовски похоже на то, что ее вели от самого казино.
Босх на пару секунд задумался.
— Давайте сделаем так, я сейчас наберу напарника и перенаправлю его туда, а потом сразу перезвоню вам.
Он нажал отбой и перезвонил Феррасу, который еще не успел выйти из дома. Босх вкратце обрисовал ситуацию и велел ехать прямиком в казино «Commerce», чтобы начать расследование с того конца. После этого он снова набрал Ганн.
— Что еще рассказал муж погибшей, детектив Ганн?
— Сказал, что после ее звонка снова задремал. А проснулся от шума ее машины. У нее «Мустанг» с навороченным прямоточным выхлопом, ревет прилично. Он лежал в постели, услышал, как она заглушила мотор, но в дом Трейси так и не вошла. Он подождал несколько минут, вышел проверить и нашел ее в салоне уже мертвой. Ни людей, ни подозрительных машин он не заметил. Вот, собственно, и всё. Кстати, можете звать меня Ким.
— Ладно, Ким. Мужа уже допрашивали?
— Мой напарник беседовал с ним. Чист.
— А по базе АТФ проверяли?
— Тоже проверили. Оружие за ним не числится. За ней тоже.
Босх зажал трубку между плечом и ухом, застегивая на ходу рубашку.
— Смывы с рук делали?
— Вы про пороховой тест? Решили оставить это решение за вами. Муж идет навстречу, не хотелось бы портить отношения.
И она была права, что не стала пороть горячку. В последние годы процедура порохового теста стала делом скользким и хлопотным. Закон трактовал ее двояко, и любое решение детективов впоследствии под микроскопом изучали все кому не лень: начальство, репортеры, прокуроры, адвокаты, судьи и присяжные.
Главная загвоздка заключалась в том, что проведение этого теста открыто указывало человеку на то, что он находится под подозрением. А раз так, то и обращаться с ним следовало как с подозреваемым. Зачитать ему права и дать возможность связаться с адвокатом. А это сразу отбивало у людей всякое желание сотрудничать.
К тому же недавняя директива окружной прокуратуры приравняла пороховой тест к инвазивным методам сбора улик, проводить который можно либо с добровольного согласия, либо по ордеру, подписанному судьей. А это опять же прямым текстом говорило человеку, что следствие ищет доказательства его причастности. Времена, когда детектив мог мимоходом велеть интересующему следствие лицу сдать смывы в рамках рутинной проверки, безвозвратно ушли. Теперь проведение порохового теста фактически свидетельствовало об официальном статусе подозреваемого.
Как и говорила Ганн, Дэвид Блицштейн пока охотно шел на контакт. И вешать на него этот ярлык раньше времени не стоило.
— Ладно, пока повременим, — решил Босх. — А где ваш напарник?
— Везет Блицштейна в даунтаун. Как закончит, вернется сюда.
— Как его зовут?
— Гленн Симмонс.
Босх его не знал. Вообще, в этом деле все игроки были ему незнакомы, и это осложняло задачу. В их работе слишком многое зависело от личных контактов и связей. Всегда проще, когда на месте есть свои люди.
— Криминалисты уже на месте? — спросил он.
— Только что подкатили. Я присмотрю тут за всем, пока вы не приедете.
Босх посмотрел на часы. Ровно шесть утра. Обещание доехать за полчаса было чересчур оптимистичным. По дороге еще нужно было заскочить за кофе.
— Сделайте лучше вот что, — предложил он. — Пройдитесь по соседям, пока они не разбежались на работу и учебу. Спросите, не видел ли кто чего или, может, слышал.
Он чуть ли не физически почувствовал, как она кивнула на том конце провода.
— Да тут половина улицы уже на дороге торчит, глазеет, — ответила Ганн. — Так что очевидцев наскрести труда не составит.
— Отлично. Скоро буду.
• • •
Когда Босх прибыл на место преступления, там уже вовсю кипела работа. Он припарковался за полквартала и пошел пешком, осматриваясь по сторонам.
Дома по левую сторону улицы выходили окнами на один из каналов Вениса, тогда как те, что теснились справа, были старше и заметно меньше. Соответственно, левая сторона ценилась гораздо выше правой. Из-за этого улица казалась разделенной по классовому признаку. Cлева жили люди состоятельные, их дома выглядели новее, просторнее и ухоженнее, чем лачуги прямо через дорогу.
Дом Трейси Блицштейн как раз стоял у канала. Когда Босх приблизился к залитому ярким светом прожекторов пятачку, где криминалисты обступили черный купе-«Мустанг», от толпы отделилась женщина и направилась к нему.
На ней были темно-синие брюки и черная водолазка, к ремню был приколот жетон. Она представилась Ким Ганн.
Босх протянул ей лишний стакан кофе, который захватил по дороге, и она приняла его с искренней радостью.
Для детективной группы убойного отдела, пусть даже районного масштаба, она выглядела слишком молодой. Это наводило на мысль, что она либо чертовски хороша в своем деле, либо имеет связи наверху. А может, и то и другое сразу.
— Вы, должно быть, из потомственных копов, — заметил Босх.
— С чего вы взяли?
— Мне сказали, ваше полное имя — Кимбер Ганн. Только коп мог так назвать ребенка[12].
Она улыбнулась и кивнула.
— Раскусили, — призналась она. — Мой отец служил в спецназе Лос-Анджелеса в семидесятых. Но мне повезло больше, чем ему. Его зовут Томми Ганн.
Босх кивнул. Он помнил это имя еще со времен своей службы в патруле, когда только пришел в управление.
— Слышал о нем в те годы. Но лично знаком не был.
— Ну а я слышала о вас. Так что мы квиты.
— Слышали обо мне?
— От моей подруги Киз Райдер. Мы вместе ходим на собрания Ассоциации чернокожих полицейских.
Босх кивнул. Райдер была его бывшей напарницей, а теперь работала в канцелярии начальника полиции. Недавно ее избрали президентом Ассоциации чернокожих полицейских — организации, которая следила за соблюдением расового равенства при приеме на работу, увольнениях, а также при назначениях и понижениях в должности в департаменте.
— Мне не хватает работы с ней, а я мало о ком могу такое сказать, — признался Босх.
— Она говорит о вас то же самое. Хотите взглянуть на место преступления?
— Да, давайте.
Они зашагали к залитому светом «Мустангу».
— Удалось что-нибудь выведать у соседей? — спросил Босх.
Ганн кивнула:
— Свидетелей хоть отбавляй. Когда Дэвид Блицштейн начал орать посреди улицы, он разбудил весь квартал. Самых ценных я отправила в участок для дачи официальных показаний.
— Выстрел кто-нибудь слышал?
— В том-то и дело, что нет.
Босх остановился и уставился на нее:
— Вообще никто?
— Из тех, кого мы опросили — никто. Включая самого Блицштейна. Я обошла всю улицу, и никто не слышал хлопка. Все проснулись от криков этого парня, многие выглядывали в окна и видели, как он мечется по дороге. Но звука выстрела никто не слышал, оружия не видел. И уезжающую машину тоже никто не заметил.
— Если она вообще была.
— Да, если была.
Босх снова двинулся к «Мустангу», но опять замер на полпути.
— Что скажете насчет мужа? Какое впечатление он производит?
— Как я и говорила, пока он всячески идет нам навстречу. Вы думаете виноват он?
— В данный момент я подозреваю всех. Во что он был одет, когда выскочил на улицу и звал на помощь?
— В джинсах. Без рубашки и босой.
— Следы крови на нем были?
— Я не заметила.
У Босха завибрировал телефон. Звонил напарник.
— Гарри, я тут переговорил с менеджером игрового зала. Он подтвердил, что вчера Трейси Блиц сорвала приличный куш.
— «Приличный» — это сколько конкретно?
— Обналичила фишек на шесть тысяч четыреста долларов.
Это сходилось с тем, что Дэвид Блицштейн рассказал Кимбер Ганн.
— У них на парковке камеры есть? — спросил Босх.
— Погоди секунду.
Феррас прикрыл трубку ладонью, и Босх услышал приглушенные обрывки разговора. Затем напарник снова вернулся на связь:
— Камеры есть. Менеджер сейчас разрешит мне отсмотреть записи. Я проверю, не увязался ли за ней кто-нибудь со стоянки.
— Отлично. Держи меня в курсе.
Босх отключил вызов.
— Это мой напарник из казино, — сообщил он Ганн. — Подтвердил, что прошлым вечером она выиграла шесть тысяч четыреста долларов. Сейчас проверит по камерам, не вели ли ее от самого заведения.
Ганн кивнула.
— Пойдем взглянем на покойную, — сказал Босх.
Босх несколько минут молча изучал место преступления, пытаясь уловить мотивы убийцы. На левом виске Трейси Блицштейн, чуть выше уха, темнело входное отверстие от выстрела в упор. Разрывное выходное ранение разворотило ей правую щеку. Тело сидело за рулем «Мустанга», зажатое ремнями безопасности. Смерть настигла ее до того, как она успела сделать хоть какое-то движение, чтобы выбраться из машины.
Маленький раскрытый клатч сиротливо лежал у нее на коленях. Голова была слегка повернута вправо и опущена, подбородок упирался в грудь. Приборная панель, руль, пассажирское сиденье и дверь были забрызганы кровью и серым веществом. Однако на одежду и сумочку крови почти не попало. Смерть наступила мгновенно, сердце просто не успело вытолкнуть кровь из ран.
Босх отметил, что все стекла в машине уцелели. Из этого следовало, что роковой выстрел прозвучал сквозь распахнутую водительскую дверь. Босх и сам ездил на «Мустанге» и прекрасно знал, что при переключении коробки передач в режим движения двери автоматически блокируются. Значит, убийца дверь не открывал. Ее открыла сама жертва. Скорее всего, она припарковалась, заглушила мотор и толкнула дверь, собираясь выйти, даже не успев отстегнуть ремень. В этот самый момент убийца, бесшумно зашедший сзади, приблизился вплотную и выстрелил ей в затылок. Она наверняка даже не успела заметить нападавшего и понять, что происходит.
Босх заметил желтый маркер на пассажирской двери. В мягком подлокотнике зияло сквозное отверстие. Такими желтыми табличками криминалисты помечали места обнаружения баллистических улик. Он понял, что пуля, убившая Трейси Блицштейн, застряла в самой двери.
Еще один желтый маркер стоял на капоте. Он указывал на застрявшую в щели между капотом и правым передним крылом гильзу. Очевидно, ее выбросило из пистолета убийцы. Обычно в автоматическом оружии стреляные гильзы вылетают из патронника по дуге вправо и назад. Так задумано конструкцией. Почти все полуавтоматические пистолеты делают под правшей, чтобы летящая гильза не мешала стрелку.
Однако гильза могла легко отлететь вперед, отрикошетив от любого препятствия. И если стрелок был левшой, этим препятствием вполне мог оказаться он сам. Босх и сам был левшой, так что знал об этом не понаслышке. Как-то раз на стрельбище раскаленная гильза отскочила ему прямо в глаз. Он понимал, что в зависимости от стойки и хвата пистолета гильза в данном случае вполне могла задеть самого убийцу и срикошетить вперед. Например, упасть на капот машины, в салон которой он только что выстрелил.
Босх мысленно кивнул. Чутье подсказывало, что искать нужно левшу.
— Что-то нашёл? — спросила Ганн.
— Пока ничего. Просто теория.
Помощник коронера по имени Пунит Прам работал на месте происшествия вместе с криминалистами из Отдела научных расследований полиции Лос-Анджелеса. В отличие от коллег, любивших комментировать каждый свой шаг, Прам трудился молча. Босх уже пересекался с ним на убийствах и знал, что до вскрытия от него слова лишнего не добьешься. То ли дело руководитель группы криминалистов Дональд Дюссейн. В управлении это был персонаж известный. За ним прочно закрепилась куча прозвищ, от Дональда Дака до Ди в квадрате, и он отличался чрезмерной словоохотливостью, порой до такой степени, что на ходу подгонял факты под собственные теории, забывая о своих прямых обязанностях. Босх тоже успел с ним поработать и понимал, что балабола придется осаживать и держать в узде.
И Босху пришлось сделать это при первом же докладе Дюссейна.
— Начнем с малого, — заговорил Дюссейн. — Ранение от выстрела в упор. Все очень аккуратно и чисто. Как по мне, даже чересчур.
— Ну хорошо, считай, что я спросил, — отозвался Босх. — Что значит «чересчур аккуратно»?
— Понимаешь, Гарри, я на своем веку повидал всякого. И это чертовски похоже на почерк профи. Речь о заказном убийстве. Погибшая крутилась в сером мире азартных игр и больших денег, и тут такой чистый выстрел. Всё так и сходится к...
— Притормози, Дабл-Ди. Давай ты будешь заниматься экспертизой, а детективную работу оставишь нам, ладно? Мне от тебя нужны факты, а не домыслы. Так почему рана от выстрела в упор кажется тебе слишком чистой? Что конкретно ты хочешь сказать?
Поумерив пыл, Дюссейн кивнул.
— Область ожога слишком мала, — объяснил он. — Понимаешь, обычно, когда прижимаешь дуло к голове и нажимаешь на спуск, раскаленные пороховые газы вырываются из ствола, расширяются и оставляют на коже и волосах ожог сантиметров в десять. Улавливаешь суть?
— Вполне, — ответил Босх.
— Так вот, здесь никакого ожога нет. Выстрел в упор был, а следов горения нет. Пороховые газы не вырвались наружу, а ты сам прекрасно знаешь, что это значит.
Босх кивнул. Он действительно знал. Это означало, что пистолет убийцы, скорее всего, был оснащен глушителем, который не только гасил звук выстрела, но и перенаправлял поток раскаленных пороховых газов. Насадка отводила их назад через систему внутренних перегородок в сторону стрелка. В итоге волосы жертвы почти не пострадали, за исключением крошечного участка у самой раны.
— Это объясняет, почему никто из свидетелей не слышал выстрела, — произнес Босх.
Дюссейн закивал.
— Вы хотите сказать, использовали глушитель? — спросила Ганн.
— Именно так, — подтвердил Дюссейн и указал на тело. — Никаких следов ожога. Выстрел в упор без ожога. Уверяю вас, там была глушилка.
Босх кивнул. Стоило перейти к остальным деталям.
— Ладно, — сказал он. — Что у нас по баллистике?
Дюссейн с готовностью закивал:
— Тут нам крупно повезло. Пуля застряла в мягкой обивке двери, мы извлекли ее практически без повреждений. Плюс гильза, которую нашли на капоте. Сороковой калибр, марка «Федерал». Имея на руках пулю и гильзу, мы легко идентифицируем оружие. Вам остается только найти сам ствол.
Босх кивнул.
— Интересно только, как гильзу занесло на капот, — произнес он.
— Отличный вопрос, — оживился Дюссейн. — Хочешь послушать мою версию?
— Давай я лучше изложу тебе свою.
Босх подошел к распахнутой двери «Мустанга» и протянул внутрь салона левую руку, остановив ее в паре десятков сантиметров от головы погибшей.
— Я думаю, стреляли с левой руки. При таком раскладе вылетевшая гильза могла отскочить от тела самого убийцы и отрикошетить вперед над крышей прямо на капот.
— Один в один моя версия!
Дюссейн прямо-таки расцвел. Босх лишь сдержанно кивнул.
— Что насчет сумочки? — спросил он. — Ее уже можно забрать?
— Дай мне еще минут пять, и забирай, — пообещал Дюссейн.
Босх снова кивнул и отступил от машины. Он жестом поманил Ганн за собой, чтобы переговорить без лишних ушей.
— Напомните еще раз, что говорили свидетели про мужа, когда увидели его на улице?
— Рассказывали, что он метался посреди дороги и истошно орал, умолял вызвать копов и скорую. Сосед из дома напротив прибежал первым, заглянул в машину, сразу понял, что дело кончено, и увел мужа к себе. Они так и сидели вдвоем на крыльце, когда подъехали патрульные.
Ганн указала через дорогу на старый дом в стиле «крафтсман» с просторной верандой во всю стену.
— Сосед еще набросил на него кое-какую одежку, — добавила она. — Футболку и сандалии. Блицштейн даже не заходил к себе домой перед тем, как его увезли в даунтаун.
— Так, отлично. Проследите, чтобы никто не совался в дом, пока мы не получим ордер на обыск.
Он оглядел место преступления. Ганн сделала шаг к нему и понизила голос:
— Вы ведь всерьез подозреваете его? Мужа. Хотела бы я понять, чего я тут не замечаю.
Босх покачал головой.
— Не знаю. Наверное, все вы замечаете. Просто картинка не складывается. Вы случайно не в курсе, Дэвид Блицштейн левша или правша?
— Без понятия. Хотите, наберу напарника? Он как раз сейчас его везет, может поинтересоваться.
— Нет, так мы его спугнем. Пока не стоит. Подождем, пока...
Он осекся. «Пока» что? Он и сам еще не знал.
— И все-таки, что именно вас смущает на месте преступления? — не отставала Ганн. — Поделитесь опытом.
— Просто предчувствие, не более. Когда она заехала на дорожку, двери «Мустанга» были заблокированы. У меня самого такая машина, я знаю, о чем говорю, замки защелкиваются автоматически на ходу.
— Ну хорошо, допустим они были заперты, но она ведь сама ее открыла.
Босх покачал головой:
— Вот это у меня и не укладывается в голове. Я знаю такой типаж женщин. Сам на такой был женат. Женщина ее склада, привыкшая крутиться в сугубо мужском мире, которая играет ночами напролет и срывает крупные куши... прекрасно понимает, какими опасностями это чревато... Она бы ни за что не распахнула дверь, даже не отстегнув ремень безопасности. Она не открыла бы ее, пока не собралась бы выходить.
Ганн обдумала его рассуждения и кивнула:
— Но она могла открыть ее тому, кому полностью доверяла.
Босх вскинул руку, наведя на нее указательный палец, словно пистолет, и кивнул.
— В этой версии есть только одно «но», — возразила она. — Где ствол? У меня тут с десяток свидетелей, видевших Блицштейна посреди дороги в одних джинсах и больше ни в чем.
К этому аргументу Босх был готов.
— Оружие может быть где угодно. В доме или в канале за домом. Это не важно, потому что ни пистолет, ни сам выстрел не определяют время убийства. Свидетели ведь бросились к окнам не потому, что услышали выстрел. Они побежали смотреть, потому что Блицштейн орал на всю улицу.
Босх заметил, как в глазах Ганн промелькнуло понимание.
— То есть вы клоните к тому, что у него было полно времени избавиться от ствола, — произнесла она. — Ведь никто не знает, сколько прошло с момента, как ее убрали из оружия с глушителем, до того, как он выскочил на улицу будить соседей.
Босх кивнул.
— И это еще не все. То, как он выбежал на улицу и звал на помощь, словно нарочно разыгрывал спектакль перед соседями. Не знаю, окажись на ее месте моя жена, а в машине повсюду ее мозги... Вряд ли я стоял бы посреди дороги чистенький, без единого пятнышка крови. В голове такое не укладывается.
Его телефон зажужжал, и он полез за ним в карман.
— Выясните, закончил ли Дюссейн с сумочкой, — попросил он. — У меня в Паркер-центре сидит человек, готовый включиться в работу. Поручу ему составить ордер на обыск дома.
— Поняла.
Босх открыл телефон. Звонил Игнасио Феррас.
— Гарри, я просмотрел все записи со входа в казино и с парковки. Похоже, за ней кто-то следил.
Босх на секунду завис. Хвост за жертвой напрочь перечеркивал его теорию, которую он только что расписал Ганн.
— Ты уверен, Игнасио?
— Ну, со стопроцентной уверенностью утверждать нельзя, но на записи видно, как она выходит из казино в сопровождении охранника. Тот проводил ее до машины и подождал на стоянке, пока она не уехала. Все было тихо-мирно. Но потом с интервалом в тридцать секунд за ней выехали еще две машины и направились туда же, куда и она — к съезду на автостраду в конце квартала.
— Две машины...
— Да, две.
— Ладно, но разве там машины не ездят туда-сюда непрерывным потоком? Даже глубокой ночью? И большинство уезжающих наверняка направляются к шоссе, так?
— Ну да, поток постоянный. Казино ведь работает круглосуточно. Но когда я увидел эти две машины, я отмотал записи назад, чтобы отследить их водителей. Выяснилось, что один из них вышел из здания за пару минут до нашей жертвы. Он сел в машину и поехал не сразу. Видимо, стоял курил. Ждал, пока она уедет первой.
— Так, а что со второй машиной?
— В том-то и фокус, Гарри. Я долго не мог засечь никого, кто вышел бы из казино и сел в эту тачку. Пришлось отмотать запись назад аж на целый час. Этот парень ушел из зала за час до жертвы и все это время тупо сидел в машине, поджидая ее.
Босх зашагал взад-вперед по улице, переваривая услышанное.
— А записи изнутри казино с этим типом ты смотрел? — спросил он.
— Смотрел. И он не играл, Гарри. Только наблюдал. Слонялся туда-сюда, делал вид, что играет, но сам ни разу за стол не сел. Он высматривал игроков, а последний час буквально не сводил глаз с нашей жертвы. Вел ее, а потом ушел и караулил на парковке.
Босх медленно закивал. На его глазах расследование делало крутой разворот. К нему подошла Кимбер Ганн, но он поднял палец, прося подождать, пока он не закончит разговор.
— Игнасио, номера машин, которые уехали вслед за Трейси Блицштейн, удалось разобрать?
— Да, номера попали на запись. Первая машина зарегистрирована на некоего Дугласа Пеннингтона из Беверли-Хиллз. Вторая — на Чарльза Тернбулла из Голливуда.
Беверли-Хиллз и Голливуд находились на западе города, как и Венис. Если Пеннингтон и Тернбулл возвращались домой из казино в Коммерс, они ехали бы по тому же маршруту, что и Трейси Блицштейн. Поведению Пеннингтона еще можно было найти простое объяснение. Но вот поведение Тернбулла, который час околачивался в казино, а потом еще час сидел в засаде на парковке, в рамки обычного возвращения домой никак не укладывалось. По крайней мере, пока.
— Ты пробил их по базам? — спросил Босх у напарника.
— Да, оба чисты. У Тернбулла, правда, куча неоплаченных парковок и штрафов за нарушение правил, но на этом все.
Босх посмотрел на Ганн, лихорадочно соображая, как поступить. Она вопросительно приподняла брови. Очевидно, она почувствовала, что ветер в расследовании переменился.
— Гарри, мне что делать? — спросил Феррас.
— Езжай в Паркер-центр. Я сейчас озадачу Сауэра ордером на обыск дома погибшей. Надеюсь, к твоему приезду он уже успеет его подписать у судьи. Забирай бумаги и дуй сюда, на место. На месте и разберемся.
— А как быть с Тернбуллом?
— Диктуй адрес. Я сам к нему сейчас смотаюсь.
Как только он закончил разговор и нажал отбой, Ганн спросила:
— Я проверила сумочку. Денег там нет. Что вообще происходит?
— Вы на служебной машине?
— Ну да, приехала на сраной развалюхе из гаража Пасифика.
— Отлично. Садитесь за руль. По дороге все расскажу. Все, о чем мы только что говорили, все наши теории пошли коту под хвост.
• • •
Адрес Чарльза Тернбулла, который Феррас продиктовал Босху, привел их к кирпичному жилому дому на Франклин-авеню. По дороге Босх подробно пересказал Ганн все, что Феррас раскопал в казино в Коммерс.
Никаких других сведений о Тернбулле у них не было, но у самого входа в жилой дом открылись новые обстоятельства. Рядом с кнопкой звонка квартиры 4-B красовалась табличка: «Детективное агентство Тернбулла». Прежде чем позвонить, Босх набрал Джима Сауэра в Паркер-центр и попросил пробить имя Чарльза Тернбулла по базе данных организаций и лицензий штата. Через пару минут он повесил трубку.
— Лицензия частного детектива у него уже шестнадцать лет, — сообщил он Ганн. — А до этого он служил в полиции Санта-Моники.
Босх нажал на кнопку у вывески «Детективное агентство Тернбулла». Не дождавшись ответа, он позвонил еще дважды, удерживая палец на кнопке все дольше. Он уже снова достал телефон и пытался через справочную службу узнать прямой номер Тернбулла, когда из динамика над домофоном раздался сонный и раздраженный голос:
— Кого там еще принесло-о-о?
Босх придвинулся к домофону.
— Мистер Тернбулл?
— Что? Восемь часов утра на дворе!
— Полиция Лос-Анджелеса, мистер Тернбулл. Нам нужно с вами поговорить.
— О чем еще?
— Чрезвычайные обстоятельства, сэр. Касается одного из ваших клиентов. Мы можем подняться?
— Какого клиента?
— Мы можем подняться?
В ответ воцарилось пятисекундное молчание, а затем раздался зуммер и замок входной двери щелкнул. Они зашли в лифт и поехали на четвертый этаж. По дороге Босх расстегнул хлястик на кобуре. Ганн последовала его примеру.
— Это «Кимбер»? — спросил Босх.
— Да, модель «Ультра Кэрри».
Босх кивнул. Он сам носил точно такой же.
— Хороший ствол. Осечек не дает.
— Надеюсь, проверять не придется.
Когда они вышли из лифта, в коридоре уже стоял мужчина в джинсах и белой футболке. Поверх этой домашней одежды на нем был наброшен потрепанный халат, скрывавший пояс и все, что за ним могло быть спрятано. Он был бос, а его темно-каштановые волосы торчали дыбом с одного бока. Было очевидно, что его только что подняли с постели.
— Тернбулл? — спросил Босх, правой рукой предъявляя жетон.
— В чем дело? — спросил мужчина.
— Не здесь, в коридоре. Мы можем войти, мистер Тернбулл?
— Ладно, заходите.
Он махнул рукой в сторону приоткрытой двери квартиры «B», но Босх жестом показал, чтобы тот шел первым. Босх предпочитал держать Тернбулла в поле зрения, поэтому пустил его вперед себя.
— Присаживайтесь, если найдете куда, — проговорил Тернбулл, когда они вошли. — Кофе будете?
— Я бы не отказался, — ответил Босх.
— Спасибо, — отозвалась Ганн.
Оба продолжали стоять. Мебель в квартире была вполне современной, но все вокруг было завалено рабочим хламом Тернбулла. Папки громоздились стопками на журнальном столике и были разбросаны по дивану. Сразу становилось ясно, что гостиная служит ему кабинетом.
Босх последовал за ним в кухонную нишу, опять же для того, чтобы не выпускать его из виду. Тернбулл заговорил, наполняя водой стеклянный кофейник:
— Так у кого из моих клиентов дела в полном дерьме?
— Что вы имеете в виду?
— Вы сказали, чрезвычайные обстоятельства. Так у кого из моих клиентов дела в полной заднице?
Босх решил подыграть.
— У Дэвида Блицштейна, — ответил он.
Тернбулл уже занес стеклянный кофейник, собираясь перелить воду в кофеварку, но так и замер. Он покачал головой.
— Впервые слышу это имя, — сказал он. — Не мой клиент.
— Да неужели? А вчера вечером вы работали именно на него, — заметил Босх.
Тернбулл усмехнулся:
— Вы что-то путаете, детектив.
Он вылил воду в резервуар и поставил кофейник на место.
— У вас есть оружие, мистер Тернбулл? Вы же понимаете, что мне достаточно сделать один звонок, чтобы это выяснить.
— Наверняка уже выяснили. Да, ствол у меня есть, но я его почти никогда не ношу с собой. Старье еще со времен службы в полиции. «Смит-энд-Вессон» тридцать восьмого калибра. Револьвер. Сейчас копы с такими не ходят.
Револьвер. Гильзы из него не вылетают. Не тот калибр и не тот тип оружия, из которого убили Блицштейн.
— Мы это проверим. Покажете его?
Тернбулл прислонился спиной к кухонной стойке и раздосадовано скрестил руки на груди.
— Да без проблем, покажу. Вот только банк на углу откроется в девять, и я его достану. Он в сейфовой ячейке лежит. Я же говорю, почти не пользуюсь им. Послушайте, ребят, вы либо пошли по ложному следу, либо я чего-то в упор не понимаю. Никакого Дэвида Блицштейна я знать не знаю. Понятия не имею, о чем вы вообще.
Чутье подсказывало Босху, что тот не врет. Но что-то здесь определенно было не так. Они и впрямь шли по ложному следу. Он решил спросить напрямую.
— Ладно, давайте без обиняков. Вчера ночью вы были в казино «Commerce». Зачем?
Тернбулл удивленно приподнял брови. В его голове наконец начала складываться картинка.
— Я работал. Но не на Дэвида Блицштейна и не против него.
— Тогда начнем с того, кто вас нанял.
— Адвокат Роберт Саггс. Я часто на него работаю. Он ведет бракоразводные дела.
— Хорошо. И что входило в вашу задачу?
— Следил за одним типом по заказу клиентки Боба Саггса.
Босх понимающе кивнул.
— Мистер Тернбулл, похоже, мы действительно ошиблись, но нам нужно убедиться. Как звали человека, за которым вы следили?
— Прежде чем назвать имя, мне нужно созвониться с Саггсом.
— Это был Дуглас Пеннингтон из Брентвуда?
Босх уловил мимолетную реакцию в глазах Тернбулла. Имя было ему знакомо.
— Не могу сказать, — ответил Тернбулл.
— Вы уже сказали, — произнес Босх. — Слушайте, я понимаю ваше положение. Сам пару лет побегал с лицензией частного детектива, знаю, каково это. Но мы расследуем убийство. Давайте найдем компромисс. Вы поможете нам, а заодно избавите себя от лишних вопросов. Забудем про имена. Будем говорить обезличенно. Расскажите, что можете, о деле, по которому работали вчера ночью.
Кофе начал капать в стеклянный чайник, и по квартире поплыл густой аромат. У Босха слюнки потекли. Заряд от первой утренней чашки давно испарился.
— Одна дама наняла моего шефа, чтобы начать процесс расторжения брака. Вот только ее муж об этом пока ни сном ни духом. Мы сейчас на этапе, который называем сбором улик. Она подозревает, что у муженька интрижка на стороне. Раз или два в неделю он пропадает до утра, уверяя ее, будто играет в покер. К тому же она заметила, что с их семейного счета регулярно пропадает по восемь-десять тысяч в месяц. Он просто снимает наличку.
— И вчера ночью вы вели его, — подытожил Босх.
Тернбулл кивнул:
— Именно.
— И оказалось, что он действительно играл в покер.
— Снова в точку.
— И сколько он спустил?
— Около двух тысяч. Сел за стол с крупными ставками, и какая-то баба обобрала его до нитки. Так что в каком-то смысле жена оказалась права. Он действительно потратил эти деньги на другую женщину.
Тернбулл усмехнулся, щелкнул пальцами и наставил на Босха указательный палец.
— Блиц. Я слышал, ту бабу, которая сорвала банк за его столом, звали Блиц. Это ее грохнули?
Он повернулся к шкафчику, не сводя взгляда с Босха, открыл его и достал три чашки. Поставил их на столешницу рядом с кофеваркой.
— Да, именно ее, — ответил Босх.
— Она уехала одновременно с моим объектом, и по записям с камер на парковке вы решили, что я вел ее, а не его.
— Вроде того.
Тернбулл щелкнул выключателем кофеварки и снял кофейник. Разлил напиток по чашкам и спросил, не нужно ли кому сахар или сухие сливки. Желающих не нашлось.
— Ну конечно, — хмыкнул он. — Вы же копы.
Босх сделал глоток. Кофе оказался крепким и горячим. Как раз то, что нужно. Он немного расслабился. Как подозреваемый Тернбулл отпадал, но как свидетель он еще мог пригодиться.
— Вы вышли на парковку примерно за час до своего объекта, — произнес Босх. — Почему?
— Надоело делать вид, будто я там по делу. Нужно было либо самому садиться играть, либо убираться из зала. В покере я ни черта не смыслю, да и неинтересно мне. Вот я и вышел на улицу, сел караулить в машине.
— Заметили на стоянке что-нибудь необычное?
— Да нет, обычная суета, люди туда-сюда ходили.
— А погибшую? Видели, как она выходила?
— Видел. Мой объект к тому времени уже вышел, сидел в салоне, курил. Пытался прийти в себя после того, как спустил кучу денег. И тут выходит она в сопровождении охранника. Я еще подумал, что это разумно. При ее-то игре она наверняка уносила с собой полный мешок налички. Она ведь обобрала всех за столом, не только моего бедолагу.
Босх кивнул:
— И что потом?
— Да ничего. Я наблюдал за ней просто потому, что мой подопечный сидел в машине, и если бы намечалось что-то интересное, я бы это не пропустил. Но она просто села за руль и уехала. Следом тронулся мой объект, ну и я пристроился за ним.
— На парковке с ней больше ничего подозрительного не происходило?
— На парковке — точно нет.
— То есть?..
— Ну, не знаю, важно это или нет. Но я сам когда-то служил, пусть это и было сто лет назад, и знаю, что вам нужна любая мелочь. Так что выложу все как есть. На автостраде она едва не улетела с дороги.
— Как это?
— Точно не скажу, но она явно на что-то отвлеклась. То ли уронила что-то, то ли потянулась за чем-то. Машина резко вильнула в сторону, она едва не вылетела из своей полосы, но вовремя выровнялась. Выглядело так, будто за рулем пьяный, но она была трезва как стеклышко. В казино она пила исключительно негазированную воду из бутылки.
— Может, мобильник? Смотрела вниз на ходу?
— Вряд ли. Был бы телефон, я бы заметил свечение экрана. Короче, когда она вильнула, я ехал прямо за ней и моргнул дальним, чтобы проверить, все ли в порядке. Никакого телефона я у нее в руках не разглядел. Она как-то странно согнулась, будто потянулась за чем-то, что упало к самому низу двери. Когда я мигнул фарами, она выпрямилась, зыркнула на меня в зеркало заднего вида, и я переключился на ближний.
Босх на несколько минут задумался, пытаясь понять поведение Трейси Блицштейн. И тут до него дошло, возможно, она совершила ту же ошибку, что и они сами, приняв Тернбулла за преследователя. И со страху пыталась спрятать выигранные деньги под сиденье на случай ограбления.
— Как думаете, она заметила, что вы выехали со стоянки следом за ней? — спросил он.
— Не знаю. Вполне могла.
— Могла она решить, что вы ее преследуете? Или подумать, что за ней едет ваш объект?
Тернбулл отхлебнул кофе, обдумывая ответ, прежде чем заговорить.
— Если она и думала, что за ней хвост, то это был я. Мы все двигались в одном направлении, но мой объект вырвался вперед. Так что если она поглядывала в зеркала, то видела именно меня. Выиграй я такую кучу денег, я бы только в зеркала и смотрел.
Босх понимающе кивнул, переваривая информацию.
— И когда именно она вильнула на дороге? — спросил он.
— Почти сразу, как мы выехали на шоссе. Как я уже говорил, мой объект обогнал нас обоих. Я пристроился за ней, используя ее машину как ширму, чтобы не светиться перед своим парнем — на случай, если тот посматривает назад. Так что она запросто могла решить, что я пасу именно ее.
Тернбулл подлил себе кофе, а затем предложил кофейник Босху и Ганн, но оба отказались от добавки.
— Я тут кое-что вспомнил, — произнес Тернбулл. — Кое-какую деталь, которая подтверждает, что она приняла меня за хвост.
— Что именно? — спросил Босх.
— Минут через десять после того, как она вильнула, она совершила один обманный маневр. Тогда я подумал, что она задремала и чуть не пропустила свой съезд, но теперь-то я все понимаю. Она проверяла, пасут ли ее.
— И что конкретно она сделала?
— Мы ехали по десятому шоссе на запад, так? Уже приближались к Ла-Сьенега, и в самый последний момент она вдруг резко перестроилась через две полосы и ушла на съезд.
— Хотела проверить, увяжется ли кто-нибудь за ней на развязку?
— Ну да. Проверить, рискну ли я так же резко резать полосы вслед за ней. Отличный ход. Так можно либо выявить хвост, либо сразу его стряхнуть.
Босх кивнул и посмотрел на Ганн — не хочет ли она что-то спросить или добавить, но та промолчала.
— Вы ее больше не видели после этого? — спросил Босх.
— Нет, больше не видел, — ответил Тернбулл. — Она просто растворилась в ночи.
«Во всех смыслах», — подумал Босх. На этом он решил закончить расспросы. Нужно было поскорее уйти от Тернбулла, чтобы сделать один звонок.
— Мистер Тернбулл, извините, что подняли вас после ночной смены, — сказал он. — Но вы нам очень помогли, мы ценим это.
Тернбулл взмахнул руками, показывая, что его заслуги минимальны.
— Да ладно вам, я просто рад, что больше не под подозрением, — улыбнулся Тернбулл. — Удачи в поисках мерзавца.
Босх поставил пустую чашку на стойку.
— И за кофе спасибо.
Стоило им выйти из здания и направиться к машине, Босх сразу достал телефон и набрал напарника.
— Это я, — сказал он. — Ты уже на месте?
— Только что приехал. Ордер на обыск дома у меня.
— Отлично. Но, прежде чем входить, найди Дюссейна, главного у криминалистов.
— Понял.
— Скажи ему, пусть хоть весь салон «Мустанга» разберет по винтику, но пропавшие деньги должны быть где-то внутри.
— Думаешь, ее вели не от казино?
— Пока не знаю. Но по дороге домой она решила, что за ней хвост. Думаю, она спрятала наличку где-то в машине, причем так, чтобы можно было дотянуться прямо на ходу. Скорее всего, засунула под сиденье, но Дюссейн туда наверняка уже заглядывал.
— Ладно, я займусь этим.
— Перезвони, если что-то найдете.
Босх нажал отбой. До самой машины он хранил молчание и заговорил, лишь когда они сели в салон.
— Похоже, мы возвращаемся к версии с мужем, — произнес он. — Слова Тернбулла лишь подтверждают мою догадку. Если она была напугана или думала, что за ней следят, она бы ни за что не распахнула дверь, пока не приготовилась бы пулей бежать к дому. Она открыла ее, потому что решила, что опасность миновала.
Ганн кивнула.
— Я забыла упомянуть одну деталь насчет ее сумочки, — сказала она.
— Сумочки погибшей? И что там?
— Внутри лежал маленький перцовый баллончик. Она его даже не достала.
Босх ненадолго задумался, сопоставляя этот факт со своей версией.
— Вот именно. Даже если она надеялась, что стряхнула преследователя своим финтом на автостраде, она бы не стала открывать дверь, оставив баллончик в сумке, если бы не чувствовала себя в полной безопасности.
— Или если рядом был тот, кому она полностью доверяла.
— Ее муж. Возможно, он держал пистолет на виду, и она решила, что он вышел ее встретить и защитить. Она открыла дверь, а он направил ствол на нее.
Ганн согласно кивнула, но тут же решила выступить в роли адвоката дьявола.
— Но доказать мы ничего не можем. У нас нет абсолютно ничего. Ни оружия, ни мотива. Даже если мы найдем деньги в машине, это ничего не изменит. Это не исключает версию с преследованием от казино, и обвинение мы ему предъявить не сможем.
— Значит, это дело «восемь на восемь».
— В каком смысле?
— В том смысле, что все решится в допросной комнате, площадью восемь на восемь футов в Паркер-центре. Мы пойдем и побеседуем с ним, выжидая, пока он не совершит ошибку.
— Он профессиональный игрок в покер, не забывайте.
— Помню я, помню.
Из-за утренних пробок дорога от Голливуда до Паркер-центра в даунтауне заняла полчаса. Поднявшись в Отдел по расследованию ограблений и убийств на третьем этаже, Босх минут пять наблюдал за Дэвидом Блицштейном через одностороннее зеркало допросной, мысленно готовясь к разговору. Блицштейн совсем не походил на человека, оплакивающего убитую жену. Скорее он напоминал Босху тигра в клетке. Он мерил комнату шагами. Особо разгуляться там было негде, стол и два стула занимали почти все пространство, но Блицштейн упорно ходил от стены к стене, разворачиваясь снова и снова. Каждый раз его маршрут пролегал вплотную к стеклу, которое с его стороны было зеркальным, и всякий раз, когда он всматривался в собственное отражение, он, сам того не подозревая, сталкивался взглядом с Босхом.
— Ладно, — выдохнул наконец Босх. — Я готов.
Он протянул свой мобильник Ганн.
— Подержи у себя. Если наберет мой напарник с новостями, зайдешь и скажешь, что меня срочно вызывает капитан.
— Поняла.
Они вышли в детективную канцелярию. Босх налил кофе в два пенопластовых стаканчика. В один из них он бахнул четыре пакетика сахара и с обоими стаканами направился к допросной. Он вошел внутрь, поставил напиток с сахаром на один край стола, а сам сел напротив, пристроив перед собой вторую чашку.
— Присаживайтесь, мистер Блицштейн, — предложил он. — Хлебните кофе. День у вас сегодня будет долгим.
Блицштейн подошел к столу и сел.
— Спасибо, — отозвался он. — А вы кто? Что там с моей женой?
— Меня зовут Гарри Босх. Я ведущий детектив по делу вашей супруги. Примите мои искренние соболезнования. Простите, что заставили вас ждать, но я надеюсь уладить все формальности как можно скорее, чтобы вы могли вернуться к семье и заняться организацией похорон.
Блицштейн благодарно кивнул. Он взял стаканчик и сделал глоток. Сморщился от приторного вкуса, но жаловаться не стал. Это хорошо. Босху и нужно было, чтобы тот продолжал пить. Он рассчитывал устроить ему сахарный удар. Люди часто путают избыток сахара в крови с ясностью ума, хотя на самом деле этот всплеск лишь толкает их на неоправданный риск и заставляет совершать ошибки.
Блицштейн поставил стаканчик на стол, и Босх заметил, что сделал он это левой рукой. Вот она, первая промашка.
— Прежде чем отпустить вас, мне нужно еще раз уточнить некоторые детали, — сказал Босх.
— Да я уже все выложил той темнокожей девушке.
— Вы имеете в виду детектива Ганн? Ну, это был лишь предварительный опрос. Еще до того, как дело передали мне. Мне важно услышать все лично. К тому же сейчас мы уже успели изучить место преступления и переговорить со свидетелями.
У Блицштейна на мгновение взлетели брови. Он попытался скрыть замешательство, поднеся стаканчик к губам и сделав еще один большой глоток. Но Босх уже зафиксировал эту непроизвольную реакцию и мысленно сделал пометку.
— Ух, горячий! — воскликнул он. — Так есть свидетели?
— К свидетелям мы вернемся чуть позже, — ответил Босх. — Сначала я бы хотел еще раз послушать вашу версию событий. Мне нужно услышать ее из первых уст, а не в пересказе детектива Ганн. Чтобы она не была искажена чужими словами или тем, что другие люди якобы видели.
— Что значит «якобы видели»?
— Просто оборот речи, мистер Блицштейн, — заверил Босх.
Блицштейн раздраженно выдохнул и принялся излагать ту же самую историю, которую рассказал Ганн четыре часа назад. Он не добавил ни единой новой подробности, но и не упустил ничего из первоначальной версии. Это было странно. Настоящие воспоминания со временем видоизменяются, какие-то детали всплывают в памяти, какие-то забываются. Ложь же, заранее отрепетированная в голове, обычно заучена намертво и не меняется ни на йоту. Босх отлично это знал, и его подозрения в отношении Блицштейна обретали все более твердую почву.
— И как быстро вы оказались у машины после выстрела?
— Не знаю, я ведь не слышал выстрела. Но, думаю, почти сразу. Я услышал, как она подъехала. Подождал немного, а когда она не вошла в дом, пошел проверить, в чем дело.
— То есть, если кто-то утверждает, будто вы уже стояли у машины в момент выстрела, этот человек ошибается?
— Что? Прямо у... Да ни за что, меня не было рядом в момент выстрела. Я даже не видел, кто стрелял. Что вы хотите этим сказать?
Босх покачал головой.
— Я ничего не пытаюсь сказать. Я просто хочу составить как можно более ясную картину случившегося. Как вы понимаете, показания часто расходятся. Люди говорят разное. У меня когда-то был напарник, который любил повторять, что если посадить в комнату двадцать человек и мимо них пробежит голый мужчина, то двенадцать скажут, что он был белым, семеро — что черным, а как минимум один заявит, что это была женщина.
Блицштейн даже не улыбнулся.
— Давайте так, — предложил Босх. — Поделитесь своей версией случившегося.
Блицштейн ответил не задумываясь:
— Тут все просто. Ее выследили. Она выиграла кучу денег, кто-то из казино поехал за ней до самого дома и убил ради выигрыша.
Босх понимающе кивнул, будто все сходилось.
— Откуда вы знаете, что она выиграла крупную сумму?
— Она сама сказала. Позвонила мне из кассы, когда забирала деньги, и предупредила, что едет домой.
— Из какой кассы?
— Из кассы казино, где фишки обналичивают. Она как раз меняла фишки, и ей разрешили воспользоваться служебным телефоном, потому что она там постоянный гость. Свой мобильник она вчера дома забыла. Вот она и набрала меня сказать, что выезжает.
— Она не боялась везти с собой столько наличности?
— Да не особо. Выигрывала она чаще, чем проигрывала, и умела принимать меры предосторожности.
— Оружие у нее с собой было?
— Нет. Хотя... по-моему, в сумочке у нее лежал маленький перцовый баллончик.
Босх кивнул.
— Мы его нашли. И это все? Только баллончик?
— Насколько мне известно, да.
— Хорошо, а что насчет вас? Вы сами там играли? Ездили с ней?
— Раньше ездил. Но уже около года там не бывал.
— Почему так?
— Мне туда, скажем так, ход заказан. В прошлом году вышло одно недоразумение.
Босх отхлебнул кофе. Он раздумывал, стоит ли развивать эту тему или Блицштейн намеренно уводит его в сторону, надеясь запутать следствие. Решил действовать осторожно.
— Что за недоразумение?
— Это к делу не относится.
— Если это связано с тем игровым залом в Коммерс, то отношение оно имеет самое прямое. Если вы действительно хотите помочь мне найти убийцу вашей жены, отвечайте на вопросы. Позвольте мне самому решать, что важно, а что нет. Так что за недоразумение?
— Ладно, раз уж вам так приспичило знать, я скажу. Меня обвинили в жульничестве, и я никак не мог оправдаться. Я не мухлевал, но это было их слово против моего. Вот и вся история. Меня выставили за дверь и больше не пускают. Пожизненный бан.
— Но против визитов вашей жены они ничего не имели?
Блицштейн сердито мотнул головой.
— Конечно нет. Она же была для них ходячей приманкой. Завлекала клиентов. Когда она садилась за стол, изо всех щелей так и лезли мужики, мечтавшие сыграть против девчонки из Мировой серии и рекламы на ESPN. Каждому хотелось утереть ей нос. Чисто мужское эго. Будто территорию метят, из кожи вон лезут, лишь бы показать превосходство. У всех женщин в покере так.
Босх на мгновение умолк. Нет, Блицштейн не пытался увести его по ложному следствию. В голове Босха начал вырисовываться по меньшей мере один из возможных мотивов убийства. Блицштейн прекрасно понимал, что если смерть его жены, известного и всеми любимого игрока, спишут на налетчиков, выследивших ее на пути домой из казино в Коммерс, репутации заведения будет нанесен сокрушительный удар, что сильно скажется на их бизнесе. И тут Блицштейн, словно по заказу, разразился новой порцией желчи, окончательно утвердив Босха в его догадках.
— Знаете что? — процедил он. — Если выяснится, что ее действительно вели оттуда, я их к чертям засужу. Это будет самый гребаный крупный куш, который я когда-либо срывал.
Босх просто кивнул, надеясь, что Блицштейн продолжит. Но тот, похоже, сообразил, что сболтнул лишнего, и притих. Тогда Босх зашел с другой стороны.
— Как бы вы описали ваши отношения с женой?
— В каком смысле?
— Ну, ладили ли вы друг с другом? Не приелся ли брак? Не задевало ли вас, что она — звезда покера, а вы — нет?
Произнося последнюю фразу, Босх в упор посмотрел на собеседника. Реакция Блицштейна не заставила себя ждать.
— У нас все было отлично! Мы по-прежнему любили друг друга, и мне было насрать, кто там звезда, а кто нет. Знаете, к чему сводится весь покер? Двадцать процентов мастерства и восемьдесят — чистого везения. Кто-то играет лучше, кто-то хуже, но все решает только удача.
Босх снова выждал паузу, надеясь на продолжение, но Блицштейн молчал. Босх продолжил:
— Хорошо, в казино «Commerce» вам ход заказан. Где же вы тогда играете? В «Hustler» или в игровом зале на голливудском ипподроме?
— Нет, я вообще нигде не играю. Они все заодно. Если тебя банят в одном месте, твои фотки тут же развешивают по всем остальным заведениям. Это же, черт побери, незаконно, но я ничего не могу с этим поделать.
— Значит, играете на закрытых играх?
— Когда получается туда попасть, да. А в остальное время я был менеджером своей жены.
Босх вспомнил бывшую жену и ее рассказы о закрытых играх, о том, как на кон порой ставились личные вещи, ключи от машин и даже оружие.
— Выигрывали когда-нибудь на таких закрытых играх что-то помимо денег?
— О чем вы?
— Моя бывшая жена тоже профессиональный игрок. Возможно, вы ее даже знаете. Элинор Уиш?
Блицштейн помедлил, а затем кивнул.
— Да, припоминаю такую. Трейси вроде говорила, что она сейчас то ли в Гонконге, то ли в Макао. Я и сам подумывал съездить туда, присмотреться к местным казино.
Босх увидел лазейку и тут же за нее уцепился.
— И когда вы начали об этом задумываться?
— Что?
— О переезде в Гонконг или Макао.
— Не надо передергивать мои слова. Я сказал, что думал съездить разведать обстановку, а не переезжать. С какой стати мне туда переезжать?
— Потому что здесь вам путь закрыт. Распространяется ли этот запрет на Лас-Вегас? Может быть, вы решили совсем смотать удочки?
— Послушайте, это не ваше дело. Никуда я переезжать не собирался. У нас тут дом, меня все устраивало. У Трейс карьера шла в гору, я вел ее дела. И я не обязан перед вами оправдываться.
Босх примиряюще поднял руки.
— Конечно, не обязаны. Но вернемся к моему вопросу. Да, моя бывшая действительно играет в Макао, ей там нравится. И она рассказывала мне про закрытые игры, в которых участвовала здесь, в Штатах. Говорила, там на кон порой выставляют бог весть что, прямо как в ломбарде. Люди ставят драгоценности, машины, оружие... Вы сами когда-нибудь выигрывали что-то подобное?
Блицштейн долго буравил Босха взглядом, в котором ледяная злоба медленно закипала и перерастала в ярость.
— Да пошли вы к черту, детектив Босх. Мне нужен адвокат.
— Что случилось?
— Все в порядке, за исключением того, что вы пытаетесь меня поиметь. Дайте мне гребаный телефон, я вызову адвоката.
Босх откинулся на спинку стула.
— Как вы понимаете, стоит вам произнести эти слова и наш разговор окончен. Я больше не смогу с вами беседовать и ничем не смогу помочь. Вы уверены, что...
— Помочь мне? Ну да, упечь меня за решетку за то, чего я не делал. Идите вы к черту. Тащите телефон. Наш разговор окончен.
Босх немного побарабанил пальцами по столу, а затем кивнул.
— Хорошо, пусть будет по-вашему. Пойду принесу вам телефон.
Он медленно поднялся, давая Блицштейну последний шанс передумать, но, не дождавшись реакции, вышел из комнаты.
В коридоре его встретила Ганн.
— Да, вы были близки к цели, — заметила она. — Вы меня убедили. Точнее, он сам себя выдал, — но улик для предъявления обвинения нам все еще не хватает.
— Возможно. Мой напарник не звонил?
— О черт! Ваш телефон! Где же он? Я... кажется, я оставила его на вашем столе, когда мы ходили за кофе.
Они вышли в детективный отдел, и Босх забрал свой мобильник. Пока он допрашивал Блицштейна, Феррас звонил ему трижды. Босх тут же набрал его номер.
— Гарри, ты где пропал?
— Был на допросе. У тебя что-то есть?
— Настоящий джекпот, Гарри. Мы нашли всё.
— Выкладывай.
— Ты был прав. В водительской двери есть тайник. Подлокотник отщелкивается и открывает нишу. Защелка была спрятана за решеткой динамика.
— Что вы там нашли?
— Мы нашли деньги, пистолет, спортивную ветровку и перчатки. Всё там. Ствол с глушителем, причем самодельным. Еще в тайнике лежал браслет. Трейси, должно быть, сама его туда спрятала. Тот самый, который она получила за победу в отборочном турнире Мировой серии по покеру в две тысячи четвертом.
Босх посмотрел на Ганн. Он был раздосадован. Вся эта информация чертовски пригодилась бы ему до того, как Блицштейн замкнулся в себе и затребовал адвоката. Он отвернулся и снова заговорил с Феррасом.
— Пистолет уже пробили по базе?
— Да, только что. Мимо. Девять месяцев назад бывший владелец из Лонг-Бич заявил о краже. Торговец оружием по имени Кермит Лодж. Говорит, ствол умыкнули прямо со стола на выставке в Помоне.
Босх понимал, что это вовсе не тупик. Если удастся связать прежнего владельца оружия с Блицштейном, этот мертвый след превратится в ключевое вещественное доказательство. Но это дело будущего. Он расспросил Ферраса о спортивной ветровке и перчатках.
— Это синтетическая ветровка-анорак с длинным рукавом. Ну, знаешь, в таких бегают, чтобы хорошенько пропотеть и согнать вес.
— А перчатки?
— Обычные рабочие перчатки. Выглядят новыми. На ветровке и перчатках есть микрочастицы пороха и крови от выстрела. Суть в том, Гарри, что стрелок знал про тайник. Он выстрелил в нее, а потом скинул пистолет, ветровку и перчатки в нишу. Это муж, Гарри. Он убил ее, спрятал все в тайник и только после этого стал звать на помощь.
— Да, только теперь это надо доказать. А он как раз потребовал адвоката.
Феррас ничего не ответил, и в затянувшейся паузе Босха осенило. Стоило попробовать сделать еще один, последний шаг.
— Что за перчатки? Кожаные, трикотажные, хлопчатобумажные?
— Хлопчатобумажные.
У Босха забрезжила слабая надежда. Убийца нацепил перчатки и куртку специально, чтобы защититься от брызг крови, мозгового вещества и порохового нагара. Но эти брызги бывают самыми разными, вплоть до микроскопических, а хлопок сам по себе материал пористый.
— Ладно, уезжай с места, — распорядился Босх. — Отправляйся в Лонг-Бич и найди торговца оружием. Доставь его сюда, в Отдел по расследованию убийств.
— На каком основании его забирать?
— Просто скажи, что заявленный им в розыск ствол нашелся, и нужно проехать в управление на опознание. В подробности не вдавайся. Главное, доставь его сюда.
— Ладно, я поехал.
— Давай.
Босх захлопнул телефон.
— Ну что там у них? — спросила Ганн.
— Всё.
Он вкратце пересказал ей разговор. Ганн тут же принялась виновато извиняться за то, что оставила его без связи. Она понимала, что узнай Босх про тайник вовремя, он бы легко прижал Блицштейна. Тот наверняка знал о секретном отделении в машине супруги, но, расписывая ее осторожность, почему-то ни словом о нем не обмолвился.
— Не бери в голову, — успокоил ее Босх. — Что сделано, то сделано.
— Каков наш следующий шаг?
Босх ответил не сразу. Он извлек из кармана сложенную пачку наличных. Среди купюр нашлось три однодолларовые банкноты. Осмотрев их, он поинтересовался у Ганн, нет ли у нее мелких денег. Она вытащила из кармана и протянула ему две купюры по одному доллару.
Босх выбрал одну из купюр Ганн, отдав ей взамен свою. После этого он переложил доллары в один карман, а сложенную пачку вернул в другой.
— Ну вот, — произнес он. — А теперь мы поглядим, какой из Дэвида Блицштейна игрок.
• • •
Босх вошел обратно в допросную и положил мобильник на стол перед Блицштейном.
— Держите телефон, — сказал он. — Но поскольку вы намерены вызвать адвоката, я обязан зачитать вам ваши конституционные права и убедиться, что вы их полностью усвоили. Такова процедура.
— Валяйте, — буркнул Блицштейн. — Мне нужно позвонить.
Босх достал карточку-памятку и сел за стол напротив Блицштейна. На обороте карточки был напечатан текст предупреждения о правах. Он зачитал его вслух, затем протянул Блицштейну, чтобы тот сам пробежал глазами текст и расписался. Детектив внимательно следил, как подозреваемый выводит подпись левой рукой.
Босх пододвинул к нему аппарат.
— Кому звонить думаете? — спросил он.
Этот вопрос, похоже, застал Блицштейна врасплох.
— Без понятия, — буркнул он. — Я не знаю адвокатов по уголовным делам.
Босх задумчиво уставился в потолок.
— Дайте-ка сообразить... Джонни Кокран покойник. Мори Суонн за решеткой. Есть еще Дэн Дейли и Роджер Миллс. Толковые парни. Ну и Микки Холлер — слышал, он как раз вернулся к практике.
— Холлер... Слышал про такого. Его часто по телику крутят, значит, мужик хваткий.
Босх неопределенно пожал плечами.
Блицштейн разблокировал телефон и набрал службу информации. Узнав у оператора справочной телефон Холлера, он сбросил звонок, даже не подумав сказать «спасибо», и набрал номер адвоката. Ему ответил секретарь и перенаправил вызов. В трубке долго висела тишина, пока на связи наконец не появился сам Холлер. Коротко поговорив отрывистыми фразами, Блицштейн отключил вызов.
— Он уже едет, — сообщил Блицштейн. — Он мигом меня отсюда вытащит.
— Какая завидная уверенность в человеке, которого вы знать не знаете, — заметил Босх.
— Мне нужно хоть кому-то доверять. Вы ведь из кожи вон лезете, чтобы повесить это мокрое дело на меня.
— Мы ищем улики, а они сами ведут нас куда нужно. Мы ни на кого ничего не вешаем. Если, конечно, человек этого не заслужил.
— Понятно.
— В общем, я все сказал. Вы потребовали защитника, так что о деле мы больше ни слова не пророним. Таковы правила игры.
— Вот и ладно. Можете идти.
— Не совсем. Я обязан находиться здесь, пока не приедет ваш адвокат. И это тоже правила. Пару раз бывало, что оставленные в одиночестве подследственные наносили себе увечья, а потом пытались обвинить во всем нас.
— Хм, а это мысль. Может, мне поставить себе фингал и заявить, что это вы меня разукрасили?
— Только попробуйте. Обещаю, заявление вы будете писать уже на больничной койке.
На три долгие минуты в комнате воцарилось тяжелое, неловкое молчание. Босх пристально изучал Блицштейна, выжидая идеальный момент. Наконец он начал:
— Кофе еще плеснуть?
— Нет, он на вкус как мазут.
Босх понимающе кивнул и выдержал еще секунд тридцать.
— А давно вы в покер играете?
Блицштейн неопределенно пожал плечами:
— Еще пацаном. Мой старик со своими собутыльниками пару раз в неделю глушил пиво и резался в гараже. Я крутился рядом, наблюдал, и отец разрешал мне подержать карты, когда отлучался отлить.
— Ну, раз начали с младых ногтей, за столько-то лет вы, должно быть, отыграли уйму партий.
— Столько, что все и не упомнишь.
— Я вот никогда не играл против собственной жены. А вам с Трейси случалось сходиться один на один?
— Мы старались этого избегать. Мы с Трейс слишком хорошо друг друга изучили. Читали друг друга как открытую книгу.
Босх кивнул.
— Всегда мечтал сыграть один на один с профессионалом, — протянул он. — Что скажете?
Блицштейн озадаченно мотнул головой:
— Вы это к чему вообще?
Босх подался вперед над столом, одновременно извлекая купюры из кармана.
— В «покер лжецов» когда-нибудь играли?
Блицштейн пренебрежительно махнул левой рукой:
— С тринадцати лет в эту ерунду не играл.
Босх поднял купюру, которую выменял у Ганн. Он сложил ее в кулаке так, чтобы Блицштейн не мог разглядеть серийный номер.
— Пять шестерок, — бросил он.
Смысл покера лжецов состоял в том, чтобы назвать суммарное количество тех или иных цифр в серийных номерах всех банкнот, находящихся в игре. Если бы Блицштейн заглотил наживку, общая сумма складывалась бы всего из двух купюр. И пять шестерок для начала — это был сильный ход.
Блицштейн мотнул головой:
— С любителями не играю.
— Учитывая, что из приличных заведений вас поперли, я бы сказал, что любители — единственные партнеры, которые вам остались. Шесть шестерок.
— Господи, ну и бред, — раздраженно выдохнул Блицштейн.
— Да ладно вам, господин профи. Покажите класс.
— Мне еще час торчать тут с вами, и вы меня, похоже, с ума сведете.
— Ну, тогда мне засчитывается техническая победа.
Босх стал демонстративно убирать деньги. Блицштейн подался вперед.
— А ну постой, приятель.
Он сунул руку в карман джинсов и достал пачку наличных. Отыскал один доллар и сжал его в кулаке.
— Твоя ставка — шесть шестерок? Тогда вскрываемся вслепую. Я знаю, что ты блефуешь. У тебя есть один жирный прокол.
— Да неужели? И какой же?
— Ты отводишь глаза ровно в ту секунду, когда нужно не мигая буравить противника взглядом.
— Вот оно что...
Блицштейн бросил свой доллар на стол, Босх сделал то же самое. В серийном номере банкноты Босха красовалось пять шестерок. Он аккуратно разгладил доллар Блицштейна — там оказалась ровно одна шестерка. Босх сгреб обе купюры со стола.
Он поднял доллар Блицштейна и ухмыльнулся:
— В рамку вставлю!
Он спрятал купюру в нагрудный карман рубашки, сунул свой выигранный доллар в карман брюк и улыбнулся:
— Теперь смогу говорить всем, что обставил покерного профи.
— Ну да, надеюсь, вы довольны.
На сей раз Босх посмотрел на соперника в упор, не отводя глаз. И заметил у Блицштейна едва уловимую реакцию. Короткую вспышку сомнения, когда уверенность его оставила, и он заподозрил, что только что сам полез в капкан.
— И правда доволен, — ответил Босх. — Даже очень.
• • •
Босх и Ганн вошли в криминалистическую лабораторию на четвертом этаже и спросили у сотрудницы за стойкой, на месте ли местная лабораторная крыса по имени Рональд Кантор. Им повезло. Кантор был у себя, и их впустили, щелкнув электронным замком.
Кантор дневал и ночевал за сканирующим электронным микроскопом. В его обязанности входило исследовать собранные улики под СЭМ. Обычно результатов такой экспертизы приходилось ждать от четырех до шести месяцев. Но существовали и обходные пути. Лаборантам полагались утренние перерывы, обед и свободные полчаса во второй половине дня. Этим личным временем они распоряжались по собственному усмотрению. При желании они могли изучить вещественные доказательства вне очереди. Все упиралось лишь в стимул.
У Рональда Кантора имелся безотказный стимул помогать Босху. Пять лет назад Гарри раскрыл убийство его девятилетней племянницы. Девочку похитили прямо из палисадника в Лорел-Каньоне. Какой-то мужчина попросил ее помочь найти потерявшуюся собаку. Семья Кантор тяжело переживала утрату, но осталась по гробовую доску благодарна Босху не только за то, что он нашел убийцу, но и за то, что избавил их от мучительной судебной волокиты. При задержании Босх застрелил мерзавца, когда тот попытался выхватить у него табельное оружие. С того самого дня для Босха в лаборатории всегда горел зеленый свет, и его запросы на сканирующий электронный микроскоп выполнялись мгновенно.
— Ронни, привет. Как жизнь? — спросил Босх, подходя ближе.
— Потихоньку, Гарри. Это твоя новая напарница?
— Скажем так, на сегодня. Детектив Ганн, это Ронни Кантор, наш ас по СЭМ. Ронни, ты утренний перерыв уже делал?
— Нет, только-только начал мечтать о чашке горячего шоколада.
— Слушай, у меня тут есть мелкое дельце, глянешь по-быстрому? Внизу в допросной мается один тип, и нам в течение часа кровь из носу нужно решить, будем его оформлять или отпускать. Очень бы нас выручил. А я пока сбегаю за твоим шоколадом.
Кантор развернулся на вращающемся стуле от лабораторного стола и посмотрел прямо на Босха.
— Что у тебя там? — спросил он.
Босх двумя пальцами аккуратно выудил из нагрудного кармана доллар Блицштейна и протянул ему.
— Черт, — поморщился Кантор. — Ты его просто в кармане таскал?
— Всего пару минут. До этого он лежал в кармане подозреваемого, который только что его лапал. Ищи всё, что можно. Следы пороха, кровь — сойдет любая зацепка. Мы уверены, что он грохнул жену сегодня утром, но между уверенностью и железными уликами огромная пропасть. А к нему сейчас, пока мы тут разговариваем, мчится матерый адвокатище.
Кантор подцепил со стола пинцет и осторожно принял банкноту из рук Босха.
— Сделаешь? — с надеждой спросил Босх.
— Сделать-то сделаю. Но риск загрязнения образца просто колоссальный.
— Это неофициально. Если нащупаешь зацепку, мы его упакуем и потом все переделаем строго по протоколу.
— Ладно, идет.
— Спасибо, Ронни. Я быстро за шоколадом и назад.
Ганн предложила сбегать сама, но Босх велел ей остаться и посмотреть за работой Кантора. Мол, тут она хоть чему-то научится, а от беготни за напитками ума не прибавится.
• • •
Босх вернулся минут через пятнадцать, неся два черных кофе и горячий шоколад. Кантор к этому моменту уже закончил возиться с долларом.
Он отставил пенопластовый стаканчик с горячим шоколадом в сторону и сухим, монотонным голосом, каким обычно зачитывал экспертные заключения в суде, доложил результаты:
— Спектральный анализ под сканирующим электронным микроскопом выявил измеримое количество частиц капсюльного состава, пороха, материала пули и продуктов их горения. И хотя концентрация невелика, я готов с полной уверенностью подтвердить под присягой в суде: последний, кто держал эту банкноту в руках, совсем недавно стрелял из огнестрельного оружия.
Сердце Босха радостно екнуло. На мгновение перед глазами предстала Трейси Блицштейн, мертвая за рулем своего автомобиля. Он удовлетворенно кивнул сам себе. Ее убийце не уйти от возмездия.
— Спасибо, Ронни, — поблагодарил он.
— Это еще не все, — остановил его Кантор. — Дальнейшее исследование выявило на исследуемом образце микроскопические следы крови.
Босх салютующим жестом приподнял свой стакан с кофе:
— Твое здоровье, дружище. Пора нам брать этого деятеля за жабры.
Босх и Ганн торопливо покинули лабораторию. Пока ждали лифт, набросали план действий. Во-первых, нужно официально предъявить Дэвиду Блицштейну обвинение в убийстве и запереть его в камере без права выхода под залог. Сегодня никакой Микки Холлер его оттуда не вытащит — это уж точно. Во-вторых, нужно получить еще один ордер, чтобы с помощью специальных липких дисков и химических экспресс-тампонов снять смывы пороховых газов с рук и предплечий подозреваемого. Вдобавок они попросят у судьи разрешение на обработку люминолом, который высветит микроскопические брызги крови на его теле.
На лицах обоих читалось явное облегчение. Они были более чем довольны тем, как быстро удалось прижать Блицштейна. С момента вызова не прошло и четырех часов, а убийца уже фактически сидел за решеткой.
— Красиво разыграно, — заметила Ганн. — Вы сработали как по нотам, Гарри. Киз Райдер была абсолютно права на ваш счет.
— Да? И что же она говорила?
— Посоветовала никогда не садиться с вами за один покерный стол.
Босх ухмыльнулся. Двери лифта разошлись, и они шагнули внутрь.
Крошечное тело погибшего ребенка осталось лежать в одиночестве в боксе отделения неотложной помощи. Прекратив реанимацию, врачи молча удалились, задернув вокруг койки плотные пластиковые шторы. Само существование, устройство и вся суть больницы были направлены на борьбу со смертью. И когда эта борьба проигрывалась, никто не хотел смотреть на поражение.
Шторы были непрозрачными. Гарри Босх казался бесплотным призраком, когда подошел и раздвинул их. Он шагнул внутрь и замер, скорбный и одинокий, наедине со смертью. Тельце мальчика занимало едва ли четверть большой металлической койки. Босх расследовал тысячи дел, но ничто не ранило его душу так глубоко, как вид бездыханного ребенка. Пятнадцать месяцев. Расследования, где возраст жертвы все еще мерился месяцами, всегда давались тяжелее всего. Он знал, что стоит задержаться здесь подольше, и он начнет сомневаться во всем. От смысла жизни до своей роли в ней.
Малыш выглядел так, словно просто уснул. Босх провел беглый осмотр, выискивая синяки или другие следы насилия. Мальчик лежал голышом, ничем не прикрытый, а его кожа отливала розовым, как у новорожденного. Никаких видимых повреждений Босх не обнаружил, если не считать старой ссадины на лбу.
Он натянул перчатки и бережно перевернул тельце, осматривая его со всех сторон. Сердце обливалось кровью, но ничего подозрительного он не заметил. Закончив, он накрыл тело простыней, сам не зная зачем, и выскользнул обратно за пластиковые шторы.
Отец мальчика находился в отдельной приемной дальше по коридору. До него Босх еще дойдет, а пока на месте оставались доставившие ребенка парамедики, согласившиеся ответить на вопросы. Босх решил начать с них. Он нашел обоих, пожилого и молодого, наставника и ученика, в переполненном зале ожидания. Он кивком пригласил их на улицу, чтобы поговорить без свидетелей.
Стоило раздвижным стеклянным дверям открыться, как на них обрушился сухой летний зной, точь-в-точь как при выходе из казино в Лас-Вегасе. Они отошли в сторону под тень портика, подальше от суеты. Босх представился и сообщил, что ему понадобятся их письменные рапорты, как только они закончат свою смену.
— А пока расскажите, как все было с самого начала.
Отвечать взялся старший, по фамилии Тикотин.
— Когда мы прибыли на место, у малого уже была полная остановка сердца и дыхания, — начал он. — Мы сделали все, что было в наших силах, но разумнее всего было обложить его льдом и немедленно везти сюда. Надеялись, что здешние профи смогут что-то сделать.
— Вы измерили температуру тела еще там, на месте? — спросил Босх.
— Первым делом, — ответил Тикотин. — Прибор показал сто шесть и восемь. Так что, сами понимаете, до нашего приезда у малого под сто девять градусов было, не меньше. После такого не выживают. Тем более такой кроха.
Тикотин с досадой покачал головой. Его явно угнетало, что их отправили спасать того, кого спасти было уже невозможно. Босх понимающе кивнул, достал блокнот и записал показания.
— Точное время не помните? — спросил он.
— Мы приехали в двенадцать семнадцать, так что температуру измерили минуты через три, не позже. Это первое, что мы делаем. Таков протокол.
Босх снова кивнул и записал время, 12:20, рядом с показаниями температуры. Подняв глаза, он заметил машину, быстро въезжающую на парковку приемного покоя. Она затормозила, и из салона выбрался его напарник, Игнасио Феррас. Тот поехал сразу на место происшествия, тогда как Босх направился в больницу. Босх поманил его рукой. Феррас шел торопливо и взволнованно. Босх понял, что у того есть новости, но не хотел, чтобы напарник выкладывал их при парамедиках. Он представил Ферраса медикам и сразу же вернулся к прерванному опросу.
— Где был отец, когда вы приехали?
— Малыш лежал на полу у задней двери, отец занес его туда с улицы. Сам он валялся рядом, выл и рыдал навзрыд. Ну, как это обычно бывает. Ногами по полу колотил.
— Он что-нибудь говорил?
— В тот момент нет.
— А когда?
— Когда мы решили грузить малого в реанимобиль и откачивать уже по дороге, отец рвался ехать с нами. Мы не разрешили. Сказали, пусть попросит кого-нибудь из офисных его подвезти.
— Что именно он говорил?
— Повторял только: «Я должен ехать с ним. Я хочу быть со своим сыном». Ну и все в таком духе.
Феррас покачал головой, будто от физической боли.
— Он хоть раз обмолвился о том, что произошло? — спросил Босх.
Тикотин взглянул на напарника, но тот лишь качнул головой.
— Нет, — ответил Тикотин. — Ни слова.
— Откуда же вы тогда узнали, что стряслось?
— Сначала диспетчер передал вводную. А на месте нам все выложила одна из сотрудниц офиса. Она вела нас к черному ходу и по дороге все рассказала.
Босх решил, что выудил из них всё, но тут вспомнил еще об одной детали.
— Вы, часом, температуру воздуха на улице там не замеряли?
Парамедики переглянулись, а затем уставились на Босха.
— Не додумались, — ответил Тикотин. — Но жарило там прилично, под тридцать пять точно, особенно с этим суховеем Санта-Ана. Не помню такого знойного июня.
Босх вспомнил один июнь, проведенный в джунглях Вьетнама, но распространяться об этом не стал. Он поблагодарил медиков и отпустил их работать. Спрятав блокнот в карман, он повернулся к напарнику.
— Ладно, рассказывай, что там на месте.
— Гарри, этому типу нужно предъявлять обвинение, и срочно, — взволнованно выпалил Феррас.
— С чего вдруг? Что ты там нашел?
— Да при чем здесь мои находки? Это же ребенок, Гарри! Каким надо быть отцом, чтобы допустить такое? Как вообще можно было забыть?!
Полгода назад Феррас впервые стал отцом, и Босх прекрасно это знал. Новая роль превратила Игнасио в фанатичного папашу. Каждый понедельник он приносил в отдел свежую стопку фотографий. На взгляд Босха, младенец на снимках вообще не менялся, но для Ферраса все было иначе. Он упивался отцовством и души не чаял в сыне.
— Игнасио, ты должен отделять личные эмоции от фактов и улик, ладно? Сам это прекрасно знаешь. Успокойся.
— Да знаю я, знаю... Просто как можно было забыть, а? Ну как?
— Понимаю. И мы обязательно это учтем. А теперь выкладывай, что разузнал на месте. С кем говорил?
— С управляющей офиса.
— И что она говорит?
— По ее словам, он вошел через черный ход в начале одиннадцатого. Все агенты по продажам паркуются на заднем дворе и заходят сзади, потому малого никто и не заметил. Отец вошел, оживленно болтая по мобильному. Закончив разговор, спросил, не пришел ли факс. Факса не было. Тогда он сделал еще один звонок, и она слышала, как он допытывался, где документ. А потом остался ждать.
— Долго ждал?
— Она говорит, не очень. Но этот факс содержал предложение о покупке недвижимости. Он тут же набрал клиента, и завертелась бесконечная карусель звонков и ответных факсов. Про ребенка он забыл напрочь. Прошло как минимум два часа, Гарри. Два часа!
Босх отлично понимал злость напарника, но он служил в полиции на пару десятков лет дольше и умел держать себя в руках, зная, когда эмоциям можно дать волю, а когда нужно стиснуть зубы.
— Гарри, и еще кое-что.
— Что там?
— С ребенком не все было в порядке. У него были проблемы со здоровьем.
— Управляющая видела мальчика?
— Да нет, я имею в виду вообще со здоровьем. С самого рождения. По ее словам, в семье это была страшная трагедия. Ребенок родился инвалидом. Слепой, глухой, целый букет патологий. В пятнадцать месяцев он не умел ни ходить, ни говорить, даже ползать не мог. Только плакал без конца.
Босх молча кивнул, пытаясь уложить новые сведения в общую картину. В этот момент на парковку на бешеной скорости влетела легковушка. Она затормозила прямо на разгрузочной площадке для скорой перед дверями приемного покоя. Из машины выскочила женщина и бросилась внутрь, оставив мотор автомобиля работать, а дверь — распахнутой.
— Похоже, мать приехала, — произнес Босх. — Пошли внутрь.
Босх трусцой припустил к дверям приемного покоя, Феррас двинулся следом. Они пересекли зал ожидания и пошли по коридору к палате, куда временно определили отца.
Приближаясь к комнате, Босх не услышал ни криков, ни рыданий, ни глухих ударов кулаков о стену, хотя ничему из этого он бы не удивился. Дверь была распахнута. Заглянув внутрь, он увидел родителей погибшего мальчика. Они стояли обнявшись, но на их лицах не было ни единой слезинки. В первую же долю секунды Босх отчетливо прочитал на их молодых лицах... облегчение.
Увидев вошедшего Босха и следовавшего за ним Ферраса, супруги поспешно разомкнули объятия.
— Мистер и миссис Хелтон? — спросил он.
Те синхронно кивнули, но мужчина счел нужным уточнить:
— Я Стивен Хелтон, а это моя жена, Арлин Хэддон.
— Я детектив Босх из полиции Лос-Анджелеса, а это мой напарник, детектив Феррас. Примите наши соболезнования в связи с кончиной вашего сына. Наша задача сейчас заключается в том, чтобы провести расследование смерти Уильяма и доподлинно установить, что именно с ним произошло.
Хелтон молча кивнул. Его жена прильнула к нему, уткнувшись лицом в грудь. Между ними словно проскользнуло некое безмолвное понимание.
— Это обязательно делать прямо сейчас? — спросил Хелтон. — Мы только что лишились нашего чудесного малыша...
— Да, сэр, откладывать нельзя. Мы расследуем убийство.
— Это был несчастный случай, — слабо возразил Хелтон. — Я кругом виноват, но это вышло случайно.
— И тем не менее, закон классифицирует это как убийство. Мы бы хотели поговорить с каждым из вас с глазу на глаз, чтобы нам никто не мешал, а здесь это сделать не получится. Вы не против проехать в управление для беседы?
— И мы оставим его здесь?
— Администрация больницы уже готовит тело вашего сына к отправке в офис судмедэкспертизы.
— Его что, будут вскрывать? — срываясь на истерику, спросила мать.
— Сначала тело осмотрят и уже потом решат, необходимо ли вскрытие, — спокойно ответил Босх. — По закону любая скоропостижная смерть попадает под юрисдикцию судмедэксперта.
Он выдержал паузу, ожидая новых возражений. Когда их не последовало, он отступил на шаг и указал на дверь.
— Мы сами отвезем вас в Паркер-центр. Обещаю сделать все, чтобы эта процедура ранила вас как можно меньше.
• • •
Скорбящих родителей развели по разным допросным на третьем этаже Специального отдела по расследованию убийств. Из-за воскресного дня буфет был закрыт, так что Босху пришлось довольствоваться ассортиментом торговых автоматов в нише возле лифтов. Он взял банку колы и две пачки сырных крекеров. Из-за срочного вызова он так и не успел позавтракать, поэтому сейчас был голоден как собака.
Он не спеша жевал крекеры, обсуждая детали дела с Феррасом.
Он специально тянул время, чтобы и Хелтон, и Хэддон думали, будто одного из них уже вовсю допрашивают, пока второй томится в ожидании. Проверенный профессиональный трюк, часть следственной тактики. Пусть каждый из них мучается мыслью, а что же сейчас выкладывает следователям другой?
— Ладно, — сказал наконец Босх. — Я пойду займусь мужем. Ты можешь понаблюдать из будки или сразу взяться за жену. Выбирай.
Момент был важный. Босх прослужил в полиции на четверть века дольше Ферраса. Он был наставником, а Феррас — учеником. За все время их пока еще недолгого партнерства Босх ни разу не доверял Феррасу проведение официального допроса. Но сейчас он давал ему этот шанс, и по лицу Игнасио было видно, как много это для него значит.
— Ты разрешишь мне поговорить с ней?
— Конечно, почему нет? Ты справишься.
— Ничего, если я сначала посижу в будке и посмотрю, как ты работаешь с ним? А потом ты посмотришь на меня.
— Как тебе удобнее.
— Спасибо, Гарри.
— Не за что, Игнасио. Можешь сказать спасибо себе. Ты это заслужил.
Босх выбросил пустые пачки от крекеров и жестянку в мусорную корзину возле своего стола.
— Сделай одолжение, — попросил он. — Сначала загляни в интернет и проверь по сайту «Лос-Анджелес Таймс», не писали ли они в последнее время о подобных случаях. Ну, знаешь, с детьми в машинах. Любопытно было бы узнать. Если что-то найдется, мы сможем разыграть эту карту. Использовать статью как реквизит.
— Сейчас сделаю.
— А я пойду настрою видеозапись в будке.
Десять минут спустя Босх вошел в допросную № 3, где его ждал Стивен Хелтон. На вид Хелтону было не больше тридцати. Подтянутый, загорелый мужчина, внешне просто образцовый агент по продаже недвижимости. Казалось, он в своей жизни первый раз оказался в полицейском участке.
Он тут же начал возмущаться:
— Почему так долго? Я только что потерял сына, а вы маринуете меня в этой комнате целый час! Это что, такая процедура?
— Прошло не так уж много времени, Стивен. Но мне жаль, что вам пришлось ждать. Мы беседовали с вашей женой, и разговор затянулся дольше, чем мы рассчитывали.
— Зачем вы с ней разговаривали? Уилли все время был со мной.
— Мы говорили с ней по той же причине, по какой беседуем с вами. Еще раз извините за задержку.
Босх выдвинул стул с противоположной стороны стола и сел напротив Хелтона.
— Прежде всего, — начал он, — спасибо, что согласились приехать на беседу. Вы должны понимать, что не находитесь под арестом или чем-то в этом роде. Вы вольны уйти в любой момент, когда пожелаете. Но по закону мы обязаны провести расследование по факту смерти, и мы ценим вашу готовность помочь.
— Я просто хочу покончить с этим как можно скорее, чтобы начать этот... процесс.
— Какой именно процесс?
— Не знаю. Все то, через что приходится проходить в таких случаях. Поверьте, для меня это в новинку. Ну, вы понимаете. Скорбь, чувство вины, траур. Уилли прожил с нами совсем недолго, но мы его очень любили. Это просто ужасно. Я совершил ошибку, детектив Босх, и буду расплачиваться за нее до конца своих дней.
Босх чуть было не ответил, что его сын расплатился за эту ошибку собственной жизнью, но решил не провоцировать собеседника раньше времени. Он лишь кивнул, подметив, что большую часть своей речи Хелтон произнес, уставившись себе на колени. Отведение взгляда, типовая непроизвольная реакция, выдающая ложь. То, что Хелтон прятал руки под столом, было еще одним подозрительным знаком. Человек искренний и открытый обычно держит руки на виду, на столе.
— Давайте начнем с самого начала, — предложил Босх. — Расскажите, как начался этот день.
Хелтон кивнул и начал рассказ:
— Воскресенье всегда у нас самый загруженный день. Мы оба работаем в сфере недвижимости. Возможно, вы видели наши рекламные щиты: «Хэддон и Хелтон». Мы лидеры по объему продаж в PPG. Сегодня в полдень у Арлин был запланирован день открытых дверей, а перед этим предстояла пара частных показов. Так что Уилли должен был остаться со мной. В пятницу от нас ушла очередная няня, и оставить его было просто не с кем.
— Почему ушла няня?
— Уволилась. Они все увольняются. С Уилли очень непросто... из-за его диагноза. Сами подумайте, зачем няне возиться с ребенком-инвалидом, если семья со здоровым ребенком заплатит ей те же деньги? Вот мы и меняем их одну за другой.
— Значит, сегодня забота о мальчике легла на вас, пока ваша жена занималась показами объектов.
— Но у меня ведь тоже работа, понимаете? Я вел переговоры по сделке, которая принесла бы нам тридцать тысяч долларов комиссионных. Это было чертовски важно.
— Именно поэтому вы поехали в офис?
— Да. Нам прислали письменное предложение от покупателя, и мне нужно было составить ответ. Я собрал Уилли, усадил его в машину и поехал на работу.
— В каком часу это было?
— Примерно без четверти десять. Около половины десятого мне позвонил агент покупателя. Покупатель вел жесткую игру. На ответ нам давали всего час. Мне нужно было срочно предупредить своего продавца, чтобы он был на связи, собрать Уилли и доехать до офиса, чтобы принять факс.
— А дома факса у вас нет?
— Есть, но в случае успеха нам пришлось бы оформлять все в офисе. У нас там переговорная для подписания договоров, и все бланки под рукой. К тому же все документы по этому объекту лежали у меня в кабинете.
Босх кивнул. До определенного момента все это звучало вполне правдоподобно.
— Ладно, итак, вы направляетесь в офис...
— Именно. И тут наложились два обстоятельства...
Хелтон наконец поднял руки, но лишь для того, чтобы закрыть лицо и спрятать глаза. Классический жест лжеца.
— Какие именно?
— Мне на мобильный позвонила Арлин, а Уилли заснул в своем детском кресле. Вы понимаете?
— Объясните подробнее.
— Звонок отвлек мое внимание, а Уилли перестал меня отвлекать. Он просто уснул.
— Так.
— И я забыл, что он там. Господи, мне нет прощения, но я просто забыл, что он в машине!
— Я понимаю. Что было дальше?
Хелтон снова спрятал руки под стол. Он на мгновение взглянул на Босху, а затем уставился на столешницу.
— Я припарковался на выделенном мне парковочном месте за зданием PPG и пошел внутрь. Я продолжал разговаривать с Арлин. Один из наших покупателей пытался расторгнуть договор, потому что нашел вариант получше. Вот мы и обсуждали, как нам покрасивее разрулить эту ситуацию. Я зашел в офис, не прерывая разговора.
— Понятно. И что вы сделали, когда вошли?
Хелтон ответил не сразу. Он сидел, уставившись на стол, словно пытался выстроить воспоминания так, чтобы ответ прозвучал убедительно.
— Стивен? — поторопил его Босх. — Что произошло дальше?
— Я ведь просил агента покупателя прислать предложение по факсу. Но его не было. Тогда я попрощался с женой и набрал агента. Потом стал ждать факс. Пока ждал, просмотрел бумажки с записками и сделал несколько ответных звонков.
— Что за записки?
— Сообщения на автоответчике. Люди видят наши вывески на домах и звонят в офис. На вывесках я свой мобильный или домашний номер не указываю.
— И сколько звонков вы сделали?
— Кажется, всего два. В первом случае оставил сообщение, со вторым человеком поговорил пару минут. А потом пришел факс. То, ради чего я, собственно, и приехал. Я положил трубку.
— Так, и сколько времени было на тот момент?
— Не знаю точно, примерно десять минут одиннадцатого.
— Можно ли сказать, что на тот момент вы все еще помнили о том, что ваш сын находится на парковке в машине?
Хелтон снова взял паузу на размышление, но ответил до того, как Босху пришлось его торопить.
— Нет. Ведь если бы я помнил, что он в машине, я бы вообще его там не оставил. Я забыл про него еще до того, как вышел из салона. Понимаете?
Босх откинулся на спинку стула. Понимал он его или нет, но Хелтон только что увернулся от серьезной юридической «пули». Признай он, что сознательно оставил мальчика в машине, пусть даже планируя вернуться через пару минут, это послужило бы весомым аргументом для предъявления обвинения в причинении смерти по неосторожности. Но Хелтон ловко обошел этот скользкий вопрос, словно заранее его предвидел.
— Хорошо, — произнес Босх. — Что произошло дальше?
Хелтон с тоской покачал головой и уставился на стену, будто сквозь нее пытался заглянуть в прошлое, которое уже не мог исправить.
— Я, э-э, с головой ушел в сделку, — заговорил он. — Пришел факс, я созвонился с клиентом, отправил факсом встречное предложение. Еще много общался по телефону с агентом той стороны. Мы пытались довести дело до ума, приходилось буквально нянчиться с обоими клиентами, улаживая все нюансы.
— На протяжении двух часов.
— Да, это заняло столько времени.
— И в какой именно момент вы вспомнили, что оставили Уильяма на парковке в машине, где температура поднялась под тридцать пять градусов?
— Полагаю, как только... Во-первых, я понятия не имел, какая там температура. Я против такой формулировки. Я вышел из машины около десяти часов утра, и там близко не было тридцати пяти градусов. Даже близко. По дороге в офис я даже кондиционер не включал.
В поведении Хелтона не было ни капли раскаяния или вины. Он даже не пытался их изображать. Босх окончательно убедился, что этот человек не питал ни любви, ни жалости к своему увечному, ныне погибшему ребенку. Уильям был для него лишь обузой, от которой следовало избавиться, а потому о мальчике так легко забывалось, стоило замаячить выгодной сделке, продаже домов и возможности заработать.
Но в чем здесь состав преступления? Босх понимал, что может предъявить ему обвинение в преступной халатности, но в подобных ситуациях суды обычно склонны считать смерть ребенка достаточным наказанием. Хелтон выйдет сухим из воды, разыграет вместе с женой безутешное горе, вызовет всеобщее сочувствие и преспокойно продолжит жить дальше, пока малыш Уильям будет тлеть в могиле.
Язык тела никогда не врет. Босх нутром чуял, что Хелтон лжет. И он все больше склонялся к мысли, что смерть Уильяма не была несчастным случаем. В отличие от напарника, позволившего эмоциям молодого отца увести себя по ложному следу, Босх пришел к этому выводу путем хладнокровного наблюдения и анализа. Пришло время поднажать, закинуть наживку и посмотреть, совершит ли Хелтон ошибку.
— Вы хотите что-нибудь добавить к своему рассказу? — спросил он.
Хелтон тяжело вздохнул и медленно покачал головой.
— Вот и вся эта печальная история, — ответил он. — Видит бог, я бы все отдал, чтобы этого не произошло. Но случилось то, что случилось.
Он впервые за все время допроса посмотрел Босху прямо в глаза. Босх выдержал взгляд и задал вопрос:
— У вас хороший брак, Стивен?
Хелтон отвел взгляд и снова уставился на воображаемое окно.
— Что вы имеете в виду?
— То и имею в виду. У вас хороший брак? Вы можете ответить просто «да» или «нет», если хотите.
— Да, у меня отличный брак, — с нажимом ответил Хелтон. — Я не знаю, что вам наговорила жена, но у нас все очень надежно. К чему вы клоните?
— Я лишь к тому, что появление особенного ребенка часто подтачивает брак. Мой напарник недавно стал отцом. Малыш здоров, но с деньгами туго, а жена еще не вышла на работу. Сами понимаете, каково это. Несладко. И я могу только догадываться, каким тяжким испытанием становится забота о ребенке со столь тяжелыми диагнозами, как у Уильяма.
— Ну да, но мы как-то справлялись.
— И няни эти, которые постоянно увольнялись...
— В этом не было ничего сложного. Как только одна уходила, мы вывешивали объявление на «Крейгслист» и искали замену.
Босх кивнул и почесал затылок. Пользуясь моментом, он сделал круговое движение пальцем в сторону видеокамеры, скрытой в вентиляционной решетке на стене за его спиной. Хелтон этого видеть не мог.
— Когда вы поженились? — спросил он.
— Два с половиной года назад. Мы познакомились на сделке. Она представляла покупателя, а я — продавца. Мы отлично сработались. Стали обсуждать объединение усилий, а потом поняли, что любим друг друга.
— А потом родился Уильям.
— Да, верно.
— Это наверняка многое изменило.
— Безусловно.
— Скажите, а когда Арлин носила ребенка, врачи разве не видели, что у него будут проблемы со здоровьем?
— Увидели бы, если бы она ходила на приемы. Но Арлин просто сумасшедший трудоголик. Вечно была занята. Пропустила пару плановых визитов и УЗИ. А когда патологию наконец обнаружили, было уже поздно.
— Вы вините в этом жену?
Хелтон возмущенно уставился на него.
— Нет, конечно нет! Послушайте, какое отношение все это имеет к сегодняшней трагедии? К чему вообще эти расспросы?
Босх подался вперед над столом.
— Возможно, самое прямое, Стивен. Я пытаюсь восстановить картину сегодняшнего дня и понять, почему так произошло. Ответить на вопрос «почему» всегда самое сложное.
— Это был несчастный случай! Я просто забыл, что он в машине, ясно вам? Я до гробовой доски буду жить с мыслью, что моя ошибка погубила моего сына. Неужели вам этого мало?
Босх откинулся на спинку стула и промолчал. Он надеялся, что Хелтон продолжит говорить.
— У вас есть сын, детектив? Вообще дети есть?
— Дочь.
— Ну что ж, тогда с Днем отца вас. Рад за вас. Искренне надеюсь, что вам никогда не придется пережить то, что сейчас переживаю я. Поверьте, врагу не пожелаешь!
Босх совсем забыл, что сегодня День отца. Это осознание мгновенно сбило его с рабочего ритма, а мысли унеслись к дочери, живущей за восемь тысяч миль отсюда. За все десять лет ее жизни он отмечал этот праздник вместе с ней лишь однажды. Что это говорило о нем самом? Он сидит здесь и пытается препарировать поступки и мотивы другого отца, хотя прекрасно понимает, что его собственные отцовские качества вряд ли выдержали бы столь пристрастный разбор.
Секундное замешательство прервал стук в дверь. В комнату вошел Игнасио Феррас с папкой в руках.
— Извините, — сказал он. — Решил, что вам стоит на это взглянуть.
Он протянул папку Босху и вышел. Босх положил ее на стол перед собой и раскрыл так, чтобы Хелтон не мог заглянуть внутрь. Там лежали компьютерная распечатка и наклеенный поверх стикер с короткой записью от руки.
Записка гласила: «Объявлений на "Крейгслисте" нет».
Распечатка оказалась газетной статьей из «Лос-Анджелес Таймс» десятимесячной давности. В ней рассказывалось о гибели ребенка от теплового удара. Мать оставила его в машине в Ланкастере, а сама зашла в магазин за молоком и попала под налет грабителей. Ее связали вместе с продавцом и заперли в подсобке. Налетчики обчистили кассу и скрылись. Связанных людей обнаружили и освободили лишь через час, но к тому времени запертый в раскаленном салоне ребенок уже скончался. Босх бегло пробежал статью глазами и захлопнул папку. После чего молча уставился на Хелтона.
— Что там? — спросил Хелтон.
— Да так, кое-какие новые сведения и отчеты из лаборатории, — солгал детектив. — Вы, кстати, читаете «Лос-Анджелес Таймс»?
— Да, а что?
— Просто любопытно. Скажите, сколько нянь у вас сменилось за те пятнадцать месяцев, что прожил Уильям?
Хелтон покачал головой.
— Не знаю точно. Не меньше десятка. Долго они у нас не задерживались. Не выдерживали нагрузок.
— И всякий раз вы размещали объявление на «Крейгслисте»?
— Да.
— И последняя няня ушла от вас в прошлую пятницу?
— Да, я же говорил.
— Просто бросила все и ушла?
— Нет, нашла другую работу и предупредила нас об уходе. Наплела, будто там ближе к дому, а цены на бензин кусаются, и все такое. Но мы-то знали истинную причину. Она просто не справлялась с Уилли.
— Она сказала вам об этом в пятницу?
— Нет, когда предупреждала об уходе.
— И когда это было?
— Она предупредила за две недели, так что где-то за две недели до этой пятницы.
— И у вас уже была на примете новая няня?
— Нет пока. Мы еще искали.
— Но удочки вы уже закинули, снова подали объявление. Ну, как обычно в таких случаях?
— Да, но послушайте, какое это имеет отн...
— Вопросы здесь задаю я, Стивен. Ваша жена призналась нам, что боялась оставлять Уильяма с вами. Мол, вы не справлялись с нагрузкой.
Хелтон опешил. Удар пришелся откуда не ждали. Именно такой реакции Босх и добивался.
— Что? С какой стати ей это говорить?
— Не знаю. Это правда?
— Нет, это неправда!
— Она сказала, что боится, будто это был никакой не несчастный случай.
— Это полнейший бред, и я сильно сомневаюсь, что она такое сказала! Вы лжете!
Он развернулся на стуле корпусом к углу комнаты, так что теперь, чтобы посмотреть на Босха, ему приходилось неестественно поворачивать голову. Очередной невербальный прокол. Босх понял, что загнал его в угол. Самое время пойти ва-банк.
— Она упомянула статью, которую вы откопали в «Лос-Анджелес Таймс», про ребенка, забытого в машине в Ланкастере. Тот малыш умер от теплового удара. Жена испугалась, что именно этот случай натолкнул вас на мысль.
Хелтон резко повернулся на стуле, оперся локтями о стол и вцепился пальцами в волосы.
— Боже мой, я поверить не могу, что она...
Он так и не закончил фразу. Босх понял, что его ставка сыграла. Защита Хелтона затрещала по швам. Пришло время нанести решающий удар.
— Вы ведь не забывали Уильяма в машине, правда, Стивен?
Хелтон не ответил. Он снова спрятал лицо в ладонях. Босх подался еще ближе, так что говорить теперь можно было почти шепотом:
— Вы оставили его там, прекрасно зная, чем все закончится. Вы все спланировали заранее. Именно поэтому вы и палец о палец не ударили, чтобы найти новую няню. Знали, что она вам больше не понадобится.
Хелтон безмолвно застыл. Босх продолжал обрабатывать его, резко сменив тон на сочувственный:
— Вас можно понять, — мягко произнес он. — В конце концов, какая жизнь ждала этого несчастного ребенка? Кое-кто даже назвал бы это избавлением. Малыш просто засыпает и больше не просыпается. Я уже сталкивался с подобным на службе, Стивен. На самом деле, это не самая худшая смерть. Звучит жутко, но это так. Сначала наваливается усталость, а потом человек просто засыпает навсегда.
Хелтон по-прежнему прятал лицо в ладонях, но покачал головой. Босх не понял, открещивается ли он до сих пор от обвинений или пытается отогнать какую-то другую мысль. Он не торопился, и пауза принесла плоды.
— Это была ее идея, — тихо произнес Хелтон. — Она первая не выдержала.
В эту секунду Босх понял, что поймал его на крючок, но ничем себя не выдал. Он продолжил гнуть свою линию.
— Погодите-ка, — прервал его Босх. — Она-то говорит, что ни при чем. По ее словам, это была чисто ваша идея и ваш план, а звонила она только для того, чтобы отговорить вас.
Хелтон резко опустил руки, громко хлопнув ладонями по столу.
— Вранье! Это все она! Она стыдилась, что у нас такой ребенок! Она с ним показаться никуда не могла, и оставить надолго его тоже нельзя! Он ломал нам жизнь, и она твердила, что я должен с этим покончить! Она сама рассказала мне, как поступить! Сказала, что так я спасу две жизни, пожертвовав всего одной!
Босх откинулся на спинку стула. Дело сделано. Всё кончено.
— Хорошо, Стивен, кажется, я вас понял. И хочу выслушать все до конца. Но на данном этапе я обязан зачитать вам ваши права. Если после этого вы захотите всё рассказать, мы продолжим, а я вас выслушаю.
• • •
Когда Босх вышел из допросной, Игнасио Феррас уже ждал его в коридоре. Напарник поднял кулак, и Босх ответил легким ударом костяшек о костяшки.
— Красиво сработано, — заметил Феррас. — Ты разыграл его как по нотам.
— Спасибо, — отозвался Босх. — Надеюсь, на окружного прокурора это тоже произведет впечатление.
— Думаю, за это можно не переживать.
— Ну, переживать точно не придется, если ты сейчас пойдешь во вторую комнату и расколешь жену.
Феррас удивленно округлил глаза:
— Ты все еще хочешь, чтобы ее допрашивал я?
— Она твоя. Предъявим их окружному прокурору вместе, как милую парочку.
— Сделаю все, что смогу.
— Отлично. Иди проверь аппаратуру, убедись, что запись там все еще идет. А мне нужно сделать один быстрый звонок.
— Понял тебя, Гарри.
Босх вернулся в канцелярию и сел за свой рабочий стол. Посмотрел на часы. В Гонконге сейчас было раннее утро. И все же он достал мобильный и отправил вызов через Тихий океан.
Дочь ответила бодрым «алло». Босху показалось, что ему даже не обязательно что-то говорить. Одного звука ее голоса, этого единственного слова уже было достаточно, чтобы почувствовать себя абсолютно счастливым.
— Привет, малышка, это я, — сказал он.
— Папа! — воскликнула она. — С Днем отца!
И в эту минуту Босх понял, что он и впрямь счастливый человек.
Босх оставил ее в комнате одну почти на час. Время пришло. Он коротко постучал и вошел. Рэйчел Уоллинг оторвала взгляд от стола. На нем были разложены фотографии. Так, чтобы все они находились в поле зрения.
Он прошел в комнату и сел напротив нее.
— Похоже, фотографии тебя заинтересовали, — заметил он.
— Да тут больше и смотреть-то не на что, — отозвалась она.
Она небрежно махнула рукой на папку с материалами его расследования. Босх кивнул. Она была права, у него не было ровным счетом ничего.
— Заметила что-нибудь? Ты говорила, что у тебя есть всего час. Я не хочу...
— ...но ты отлично знал, что я начну рассматривать снимки и уже не смогу оторваться. Именно поэтому ты мне и позвонил, Гарри.
— Нет, я позвонил тебе, потому что в отчаянии. Я знаю, что это наш клиент. Я могу доказать, что он крутился рядом с обеими женщинами. Он следил за ними. И его прошлое, и психологический портрет сходятся. Этот тип — высший хищник. Но, помимо этого, у меня ничего нет. Ну так что, Рэйчел? Ты можешь мне помочь или нет?
Она промолчала, отведя взгляд. И снова уставилась на снимки. Старые тюремные фотографии Деннингера и его карточки из личного дела времен судимости за изнасилование. Деннингер, позирующий с крупным уловом в заливе Санта-Моника. Деннингер на борту своей лодки. На пирсе Авалона на Каталине. Фотографии его дома, снаружи и изнутри.
— Он любит рыбалку, — наконец произнесла она.
— Ага. Рыбалка и покер. Везде рассказывает, что это его хобби.
— У него есть лодка?
— Угу. Держит ее в Марина-дель-Рей, на стоянке для прицепов. Мы думаем, он избавлялся от тел с лодки. Потому что в его доме и пикапе мы ничего не нашли. На суше вообще пусто.
— И лодку вы обыскали.
— Да, обыскали. И ничего. Отогнали ее в полицейский гараж, загнали в темный бокс. Обработали её люминолом, она засияла как рождественская елка. Кровь повсюду, но вся рыбья. Ни единой капли человеческой крови, даже его собственной.
Она кивнула и взяла снимок. Это был кадр с камеры банкомата, запечатлевший первую пропавшую женщину, Оливию Марц, когда та снимала наличные. Камера снимала через объектив «рыбий глаз», чтобы захватить как можно больше пространства вокруг. Деннингер стоял позади нее, чуть правее, явно не рассчитывая на то, что попадет в кадр.
— Итак, — подытожила Уоллинг. — У тебя есть его судимость за сексуальное насилие и две видеозаписи. Запись с парковки доказывает, что он находился в торговом комплексе «Гроув» одновременно с Эллисон Бомонт в день ее исчезновения. И кадр у банкомата, где он стоит прямо за спиной Оливии Марц на променаде Третьей улицы. На основании этого вы получили ордера на обыск, но они ничего не дали.
Босх удрученно кивнул:
— Да, примерно так.
— За Деннингером следите?
— Пока ведем его издалека. Но долго это не продлится. Бюджет на сверхурочные пуст. Потому я тебе и позвонил.
— Тебе следовало обратиться в отдел поведенческого анализа. Они бы составили на него полное досье.
— Ага, месяцев через шесть. Сколько девушек успеет пропасть за это время? Слушай, Рэйчел, я знаю, что это больше не твой профиль, но ты в этом мастер, и ты работаешь быстро. Потому я и обратился к тебе. Так есть среди всего этого хоть что-то, что может мне помочь? Твой обеденный перерыв уже подошел к концу.
Она мельком взглянула на часы, сверяя время, и взяла одну из фотографий. На ней Деннингер стоял на палубе своей лодки, держа обеими руками крупную рыбу. На заднем плане виднелось неспокойное море, а вдали вырисовывался силуэт острова. Похоже, Каталины.
— Когда я работала в отделе поведенческого анализа, мы заметили, что очень многие хищники увлекаются охотой или рыбалкой. Процент среди них был значительно выше, чем в среднем по стране. Статистически мы это не оформляли, но закономерность очевидная. Все дело в складе личности. Выслеживание, приманка... Ну и, разумеется, само убийство. Я обратила внимание, что «рыбаки» совершают более изощренные преступления, требующие тщательного планирования. «Охотники» же действуют грубее. Выслеживают жертву и совершают хаотичные похищения. «Рыбаки» умнее и организованнее.
— Отлично. То есть, по-твоему, этот тип для нас слишком умен?
— Нет, я просто говорю, что Деннингер умен. Он заранее готовился к моменту, когда попадет в поле зрения полиции. Он был готов.
— Достаточно умен, чтобы не оставлять улик. Сбросил тела за борт и притопил так, чтобы мы их в жизни не нашли.
— Взгляни на эти снимки с уловом.
Она разложила фотографии на столе, развернув их к Босху.
— Да, мы забрали их у него дома. Они висели на пробковой доске на кухне. Он ими жутко гордился. Сам предложил забрать.
— Серьезно?
— Сказал, у него еще полно таких.
— Он везде прикасается к ним.
— Что?
— На каждом снимке он либо держит рыбу на весу, либо так или иначе к ней прикасается.
Босх подался вперед над столом. Рэйчел оказалась права. Он сам не обратил на это внимания и теперь пытался понять, в чем тут соль.
— Так, — произнес он.
— Трофеи. Он обожает трофеи. Ему важно трогать их. Быть рядом.
— Мы на это и рассчитывали. Думали, он сохранил какую-нибудь личную вещь девчонок, чтобы зацепиться за нее. Водительские права, локон волос... да хоть что-нибудь. Но я же говорю, мы ничего не нашли. В доме чисто, в пикапе чисто, на лодке тоже. В мастерской, где он работает, ни единой зацепки. Прямо мистер Безупречность.
— Порой трофеем становится не прядь волос. А кое-что покрупнее.
— Хочешь сказать, он оставил тела себе? Исключено. Мы бы их нашли. Мы на это дело уже угрохали шестьсот человеко-часов. Никаких тел. Он сбросил их в Тихий океан, теперь ищи ветра в поле.
Уоллинг понимающе кивнула.
— В моей практике было не одно дело, когда убийца возвращался на место захоронения жертв. А в другом случае, когда тела нашли и родственники их похоронили, преступник каждую ночь ходил на новое кладбище, чтобы проведать свои жертвы. Там мы его и взяли. У них непреодолимая тяга быть рядом со своими победами, со своими трофеями. Возможно, с водой то же самое. Вдруг он закрепил на них груз, и они лежат ровно там, где он их сбросил? И теперь он навещает их в море.
— Да, но как бы он зафиксировал координаты? Ему ведь пришлось бы...
Босх осекся на полуслове, осознав ответ на собственный вопрос. Уоллинг протянула ему снимок, на котором Деннингер улыбался в объектив, обеими руками держа улов.
— Посмотри на консоль, — произнесла она.
Босх всмотрелся в снимок. Неизвестный фотограф снимал с кормы. Деннингер стоял у правого борта двадцативосьмифутового открытого катера с центральной консолью управления и навесом от солнца, демонстрируя блестящую трофейную рыбину. Рядом с ним возвышалась консоль. На ее приборной панели под защитой ветрового стекла были разбросаны рыболовные принадлежности: пассатижи, плотные резиновые перчатки, нож и пластиковый органайзер с блеснами, поводками и крючками. Там же лежал небольшой электронный прибор со светодиодным экраном, который Босх прежде принял за мобильник Деннингера.
Но теперь, приглядевшись, Босх заметил, что телефон Деннингера висит на ремне в чехле. Прибор на панели был совсем другим устройством.
— Навигатор? — предположил он.
— Похоже на то, — кивнула Уоллинг. — Портативный GPS-навигатор. Идеальная штука, чтобы отмечать рыбные места.
— И координаты тел, если планируешь туда возвращаться.
Уоллинг кивнула. В крови Босха забурлил адреналин. Рэйчел только что подарила ему ключевую зацепку.
— При обыске мы никакого навигатора не находили, — произнес он.
— Значит, припрятал, — ответила она. — Ему не нужны осязаемые трофеи. Достаточно знать координаты. Чтобы навещать девчонок.
Босх поднялся и принялся мерить шагами тесную комнатку.
— И где же он может быть? — пробормотал он скорее себе под нос, чем Рэйчел.
— Кто его фотографировал?
— Не знаем.
— Как минимум один напарник по рыбалке у него имеется. Я бы начала с его поисков.
Босх кивнул.
— Рэйчел, это колоссальная помощь. Спасибо тебе.
— ФБР всегда радо прийти на выручку, — улыбнулась она.
Босх достал телефон и набрал номер. Джексон ответил на первом же гудке.
— Где объект?
— Дома сидит. Наверняка чует, что мы на хвосте. Твоя подруга из ФБР подсказала что-нибудь дельное?
— Да. Мы ищем портативный спутниковый навигатор. Он есть на одной из фотографий. Он отмечал на нём точки рыбной ловли и, возможно, места, где спрятал тела девчонок. В описях обыска прибора нет, на лодке тоже пусто. У тебя или у Тима есть соображения, где он может быть?
В трубке воцарилось долгое молчание. Босху показалось, что он слышит приглушенные голоса на том конце провода.
— Рик, ты тут?
— Да-да, здесь я. Тим как раз рядом, я ему пересказывал. Кажется, мы знаем, где этот прибор.
Босх бросил быстрый взгляд на Рэйчел и подавил готовый сорваться с языка вопрос, какого дьявола они молчали про навигатор, если изначально знали о нем?
— Ну-ка выкладывай, — велел он вместо этого.
— Про сам навигатор я не знал, я ведь в рыбалке ни ухом ни рылом. Я по гольфу специализируюсь, Гарри. Я...
— Ладно, проехали. Говори, что у вас есть.
— Мы тут опрашивали его партнеров по покеру. Двое вспомнили, что не видели Деннингера пару недель с тех пор, как он в пух и прах проигрался и в ярости свалил с игры.
— Так.
— Ну, мы поинтересовались суммой проигрыша. Те говорят, что он спустил баксов шестьсот наличными и все свои «номера». Я переспросил, что это за номера такие. А они пояснили: ну, координаты мест, где он рыбу ловит. Про сам прибор они не упоминали, а мне и в голову не пришло, что...
— Кто выиграл тот кон?
— Без понятия, но мы выясним. Я сейчас же перезвоню тем любителям покера.
— Давай. Нам нужны эти координаты. Набери меня сразу, как только узнаешь имя победителя.
Босх нажал отбой и посмотрел на Уоллинг.
— Пора отправляться на рыбалку.
• • •
Босха мутило. Полицейский водолазный катер немилосердно качало на метровых волнах. В заливе Санта-Моника они торчали уже без малого два часа и сейчас проверяли только седьмую точку. В памяти навигатора Деннингера было сохранено двадцать два маршрутных ориентира, и день в штормовом море обещал быть бесконечным.
Гарри всматривался в иссиня-черную гладь и ждал. По словам капитана, глубина здесь составляла около десяти метров. Спустя какое-то время Босх оглянулся на побережье. Над городом висело тяжелое грязно-серое облако смога. Мысль о том, что он провел под этим куполом всю свою жизнь, лишь усугубила приступ тошноты.
Он быстро перебрался на противоположную сторону катера и перегнулся через борт. Капитан заранее проинструктировал его на этот счет. Если уж припрет, изрыгать содержимое желудка строго с левого борта, чтобы течением все уносило прочь от места погружения водолазов. Босха вывернуло наизнанку дважды, мощными спазмами из самых глубин нутра. Он тупо наблюдал, как волны уносят остатки его завтрака.
В кармане завибрировал телефон. Одной рукой Босх утер рот, другой достал трубку.
— Босх.
— Гарри, ты в порядке? — спросила Рэйчел.
— Да. Но морская болезнь немного одолела.
— Понимаю. Хотела узнать, как дела. Всё ещё ищите?
— К сожалению. Мы на седьмой точке. Пока пусто.
— Голос у тебя жуткий. Может, стоит вернуться на берег?
— Нет, я останусь здесь, пока мы их не поднимем. Или пока окончательно не станет ясно, что искать нечего.
— Они и без тебя справятся. Ты же сам не ныряешь.
— Если они найдут девчонок, я обязан быть здесь, — произнес он тоном, исключающим любые возражения.
— Ладно, Гарри. Держи меня в курсе, хорошо?
— Я наберу.
• • •
К моменту, когда катер подошел к одиннадцатой точке, солнце поднялось высоко, ветер утих, а море, вместе с желудком Босха, наконец то успокоилось. Вода тоже переменилась, на солнце заиграв лазурью. Она казалась более приветливой и уже не навевала прежнего ужаса. Босх сидел на корме и наблюдал за пузырями воздуха, шумно лопающимися на поверхности. На двенадцатиметровой глубине в мутной воде работали четверо водолазов. Капитан, эксперт-криминалист и двое матросов прятались в рубке. После того конфуза на левом борту они деликатно оставили детектива наедине с собой.
Услышав всплеск за кормой, Босх обернулся. На поверхность вынырнули двое водолазов. Вместе они удерживали на плаву тело, завернутое в пластиковый брезент и плотно обмотанное цепями.
Босх резко развернулся к рубке и замахал руками, привлекая внимание команды:
— Эй, сюда!
Он поспешил к бортовому проходу. Матрос успел распахнуть калитку раньше него. Босх отступил на шаг, молча наблюдая за тем, как водолазы передают на палубу свой жуткий груз. Криминалист снимал весь процесс на видеокамеру.
Матросы вцепились в цепи и рывком втащили сверток на борт, проволочив его по мокрой палубе. Работа была не из самых приятных. Сочащаяся из брезента соленая вода заливала им ботинки.
«Оливия или Эллисон?» — подумал Босх.
Не успел этот вопрос промелькнуть у него в голове, как за кормой вынырнули еще двое водолазов. Они тоже тащили завернутый в пластик и обмотанный цепями груз, направляясь с ним к бортовому проходу.
Первые двое водолазов не стали подниматься на борт, а просто отплыли назад. Тут Босх понял, что Деннингер сбросил здесь далеко не два тела. Он подошел к самому краю кормы и крикнул им:
— Сколько там еще?
Один из водолазов выплюнул загубник дыхательного автомата и крикнул в ответ, показав раскрытую ладонь:
— Еще пять поднимаем!
Босх лишь кивнул и достал телефон.
Джексон ответил сразу же.
— Где Деннингер?
— Дома. Нашли девчонок?
— Похоже на то. У нас тут семь тел. Мы здесь застряли надолго.
— Господи Иисусе!
— Придется, видимо, проверить и остальные точки.
— Брать его?
Босх на секунду задумался. Координаты они получили с навигатора, который Деннингер проиграл в покер. В цепочке улик еще зияли бреши, но все они с очевидностью указывали на его вину. Даже если среди поднятых тел не окажется Оливии Марц и Эллисон Бомонт, доказательств все равно с лихвой хватит, чтобы упрятать Деннингера за решетку.
Будь на его месте другой детектив или прокурор, они бы действовали осторожнее. Продолжили слежку за подозреваемым, подняли бы все тела и скрупулезно собирали доказательства, пока капкан не затянулся бы на шее подозреваемого. Но Босх не собирался дарить Деннингеру ни единой лишней минуты свободы.
— Да, — сказал он. — Берите этого ублюдка.
— Сделаем.
— Набери меня, как только всё закончите.
Босх дал отбой, но тут же снова набрал номер. Нужно было предупредить офис судмедэкспертизы, что у них массовое убийство и экспертам необходимо встретить полицейский катер у причала. Но первым делом он перезвонил Рэйчел Уоллинг. Он должен был рассказать ей, что ее анализ дела и фотографий помог совершить прорыв, который в пух и прах разнес защиту подозреваемого. Он должен был еще раз поблагодарить ее.
Пока он ждал ответа, солнце скрылось за тучей, и вода снова потемнела. Холодное синее на черном. Цвет, который у Босха отныне всегда будет ассоциироваться со смертью.
Впервые в моей практике рабочая встреча с клиентом проходила в подобном формате. Клиент был абсолютно голым и, мало того, настойчиво пытался устроиться поудобнее у меня на коленях.
Впрочем, Линда Сандовал сама настояла на времени и месте встречи. И разделась тоже она, а не я. Мы сидели в приватной кабинке стриптиз-клуба «Змеиная нора — Север» в Ван-Найсе. В глубине души я догадывался, что все может закончиться чем-то подобным. Пожалуй, именно поэтому я и согласился приехать.
— Линда, пожалуйста, — мягко отстранил я ее. — Сядь вон туда, оставь меня в покое, давай поговорим. И сделай милость, накинь на себя что-нибудь.
Она пересела на банкетку в углу кабинки и закинула ногу на ногу. Между нами было от силы фута три, так что я отчетливо улавливал смешанный аромат ее пота и духов с запахом флёрдоранжа[13].
— Не могу, — вздохнула она.
— Это еще почему? Что за глупости? Конечно можешь.
— Нет, если я оденусь, то перестану зарабатывать. Томми увидит и оштрафует меня.
— А кто такой Томми?
— Менеджер. Он за нами следит.
— Прямо здесь? Я думал, это приватная кабинка.
Я огляделся. Камер видно не было, но одна из стен кабинки была полностью зеркальной.
— За зеркалом?
— Скорее всего. Он точно в курсе всего, что тут творится.
— Господи, уже даже в приватных кабинках стрип-клубов нет никакого уединения. Но послушай, это и неважно. Если Коллегия адвокатов Калифорнии прознает, в каких условиях я провожу свои консультации, меня снова лишат лицензии в два счета. Да и сама об этом помни, когда начнешь практиковать. Коллегия — она как твой Томми, бдит неусыпно.
— Не переживай, я в подобные места больше ни ногой. Если, конечно, мне вообще позволят практиковать.
При упоминании о своих проблемах она насупилась.
— Не вешай нос. Я во всем разберусь. Так или иначе, мы этот вопрос уладим. Сведения, которые ты мне дала, очень пригодятся. Сегодня же вечером засяду за законы и все перепроверю.
— Было бы отлично, Мик. Кстати, а за что тебя лишали лицензии в прошлый раз? Когда я тебя нанимала, я об этом не знала.
— Долгая история, да и дело прошлое. Просто оденься, а если Томми начнет возмущаться, я сам с ним поговорю. К тебе ведь наверняка приходят клиенты, которые хотят просто поболтать?
— Ну да, но они все равно платят.
— Ну, я платить не собираюсь. Это ты мне платишь. Вообще, паршивая была идея устраивать встречу здесь.
Я подобрал с пола ее стринги и шелковую майку и бросил ей. Напустив на себя обиженный вид, она принялась одеваться. Я бросил прощальный взгляд на ее увеличенную пластическими хирургами грудь, прежде чем она скрылась под леопардовым топом. Мысленно я представил, как однажды она будет выступать перед присяжными, и подумал, что после окончания юрфака ее ждет большое будущее.
— Во сколько мне это обойдется? — спросила она.
— Для начала две с половиной тысячи, прямо сейчас. Могу взять чеком или картой. Завтра я иду к Сайверу. Если вопрос решится сразу, то на этом все затраты и закончатся. Если дело затянется, будешь доплачивать по ходу пьесы. Прямо как у вас здесь заведено.
Она поднялась, чтобы натянуть стринги. Ее лобок был аккуратно выбрит, оставляя лишь крошечный темный треугольник размером не больше спичечного коробка. Кожа была присыпана блестками, чтобы в свете софитов этот безупречный треугольник соблазнительно мерцал.
— Точно не хочешь взять натурой? — лукаво спросила она.
— Извини, милая. Мужчине нужно ещё и что-то кушать.
Расправив сзади тонкую полоску стрингов, она шагнула ко мне и привычным, отточенным движением наклонилась так, что ее каштановые кудри рассыпались по моим плечам.
— Мужчинам полезно порой лакомиться кисками, — прошептала она мне на ухо.
— Ну, не без этого. Но на сей раз я все-таки предпочту наличные.
— Многое теряешь.
Она выпрямилась, подняла правую ногу и сняла туфлю на шпильке. На секунду покачнулась, но удержала равновесие на одной ноге. Из мыска туфли она выудила свернутую пачку денег. Сплошь сотенные купюры. Отсчитала двадцать пять штук и протянула мне.
— Я выпишу тебе квитанцию. Это ты все за сегодня заработала?
— И даже больше.
Я покачал головой.
— Странный, однако, у тебя выбор карьеры. Бросить такое прибыльное дело ради сомнительной адвокатской практики.
— Неважно. Мне нужен запасной аэродром. Скоро разменяю четвертый десяток. А когда товарный вид теряется, подобный бизнес очень быстро подходит к концу.
Я оценил ее плоский живот, узкие бедра и ту грацию, с которой она подняла ногу и снова обула туфлю на шпильке.
— По-моему, тебе до потери формы еще очень далеко.
— Ты такой милый. Но этот бизнес хорошо идёт только у совсем молодых девчонок.
Она наклонилась и чмокнула меня в щеку.
— Знаешь что? — улыбнулась она. — Готова поспорить, за всю историю этого заведения еще ни разу барышня не расплачивалась с мужиком в приватной кабинке.
Я усмехнулся, взял две сотенные бумажки и засунул ей под подвязку на бедре.
— Держи. Профессиональная скидка. Студентке юрфака от коллеги.
Она тут же снова запрыгнула ко мне на колени и пару раз игриво покачалась.
— Спасибо, дорогой. Томми будет доволен. Ты точно уверен, что не хочешь продолжения? Кажется, у тебя там кое-что намечается.
Она еще пару раз прижалась ко мне всем телом. Что уж скрывать, она отлично чувствовала мои порывы.
— Рад за Томми. Но мне действительно пора.
• • •
Ближе к полудню следующего дня я вошел в кабинет Дина Сайвера. Его офис располагался в пристройке к зданию суда Санта-Моники, где базировалась окружная прокуратура. В одной руке я держал портфель, а в другой — бумажный пакет из закусочной «У Джерри». И сэндвичи из пакета были куда важнее материалов дела, лежавших в портфеле. Горячая грудинка на поджаренных бейглах с маком, наше традиционное меню. Приходя к Сайверу обсудить дело, я всегда подгадывал время к обеду и обязательно приносил с собой ланч.
Сайвер был из тех прокурорских старожилов, кто всегда называл вещи своими именами, невзирая на политическую конъюнктуру и общественную мораль. Именно поэтому после двадцати двух лет службы в окружной прокуратуре он все еще занимался мелкими правонарушениями в неинкорпорированных районах на западе округа.
Но именно за это мы и дружили. Дин Сайвер никогда не кривил душой.
Я давненько у него не был, но в кабинете ничего не изменилось. Папки с уголовными делами громоздились на столе и перед ним такими высокими стопками, что образовывали глухую стену, за которой прятался хозяин кабинета. Он оторвался от бумаг и выглянул из-за своего бумажного бруствера.
— Кого я вижу! Микки Холлер.
Я дотянулся через выросшую на столе стену и опустил пакет на небольшой свободный пятачок, который Сайвер оставлял для работы.
— Как обычно, — сказал я.
К пакету он не прикоснулся. Откинулся на спинку стула и уставился на него так, словно перед ним лежала подозрительная посылка.
— «Как обычно»? — переспросил он. — Это слово подразумевает рутину, Холлер. Но тут никакой рутиной и не пахнет. Я тебя не видел целый год. Где ты пропадал?
— Был занят. Изо всех сил пытаюсь держаться подальше от мелких дел. За них не платят.
Я сел на стул для посетителей. Стена из папок закрывала почти все его лицо, виднелись только глаза. Наконец он сжалился, подался вперед, и я услышал шуршание пакета. Вскоре из-за бумажной преграды мне в руки перекочевал завернутый сэндвич. Следом за ним последовала салфетка. Потом банка газировки. Голова Сайвера скрылась из виду, когда он наклонился, чтобы сделать первый укус.
— Из твоей конторы мне уже звонили, — заговорил он, прожевав и проглотив кусок. — Ты защищаешь некую Линду Сандовал по делу о непристойном обнажении и хочешь договориться о сделке еще до того, как я вообще дам ход обвинению. Помни, Холлер, у меня есть шестьдесят дней на подачу иска, и половина срока еще впереди. Но я всегда готов обсудить сделку.
— Вообще-то, никакой сделки. Я хочу поговорить о том, чтобы полностью закрыть дело. Начисто. До того, как ему дадут ход.
Сайвер резко вскинул голову и уставился на меня.
— Эту деваху застукали абсолютно голой на Брод-Бич. Она эксгибиционистка, Холлер. Тут стопроцентный обвинительный приговор. С какой стати мне закрывать дело? А, постой, не говори. Кажется, я понял. Этот сэндвич взятка. Ты работаешь на ФБР, помогая им в очередном расследовании коррупции в судебной системе. Не знал, что эта операция называется «Грудинка».
Я улыбнулся, но покачал головой.
— Расстегни рубашку, — велел Сайвер. — Покажи прослушку.
— Уймись, Сайвер. Лучше скажи, ты поднял материалы после того, как мои тебе позвонили?
— Разумеется.
— Ты читал рапорт помощника шерифа об аресте? Сверял изложенное с текстом закона?
Он озадаченно нахмурился.
— Рапорт я прочел. А закон у меня вот здесь записан. — Он постучал пальцем по виску.
— Тогда ты знаешь, что по закону помощник шерифа обязан лично зафиксировать правонарушение, чтобы произвести арест за непристойное обнажение.
— Я это знаю, Холлер. И он зафиксировал. В рапорте черным по белому написано, что она вышла из воды абсолютно голой. Абсолютно, Микки. То есть на ней вообще ничего не было. Думаю, у этого обученного в академии копа хватило квалификации заметить разницу. И кстати, ты вообще в курсе, какая сейчас холодная вода в Тихом океане? Представляешь, что она делает с женскими сосками?
— К делу не относится, хотя картину я представил. Но ты упускаешь суть. Перечитай рапорт. Хотя постой, он у меня с собой. Я тебе сейчас сам зачитаю.
Я наконец откусил свой сэндвич и, жуя на ходу, вытащил дело из портфеля. Проглотив кусок, я вслух зачитал резюме рапорта. Те строчки, что выделил маркером накануне, когда изучал материалы.
— «Подозреваемая Линда Сандовал, двадцати девяти лет, находилась в воде, когда прибыл вызванный на место помощник шерифа. На нее указали многочисленные свидетели. Помощник шерифа потребовал от подозреваемой выйти из воды, но получил неоднократный отказ. В итоге офицер привлек к содействию спасателей Кеннеди и Вальдеса, которые силой вытащили подозреваемую из океана, после чего подтвердилось, что она полностью обнажена. Подозреваемая без сопротивления оделась, после чего была задержана и доставлена в участок. Во время задержания и транспортировки подозреваемая оскорбляла офицера».
На этом выделенный маркером текст заканчивался, но большего и не требовалось.
— У меня перед глазами ровно то же самое, Холлер. И по-моему, дело верное. Кстати, ты обратил внимание, что в графе «род занятий» она указала «экзотическая танцовщица»? Она стриптизерша, пришла позагорать без бретелек и нарушила закон.
— Ее профессия не имеет отношения к делу, и тебе не мешало бы еще раз перечитать рапорт, Эйнштейн. Состав преступления по статье «непристойное обнажение» создал сам помощник шерифа.
— О чем ты вообще говоришь?
— Мало ли на что ему указывали свидетели и как они видели ее резвящейся голышом в воде. Согласно букве закона, помощник шерифа не имеет права производить арест на основании одних лишь свидетельских показаний. Производящий арест офицер должен лично зафиксировать правонарушение. Сними с полки кодекс и проверь.
— Не нужен мне кодекс. Офицер явно выполнил все требования.
— Как бы не так. Он зафиксировал правонарушение только после того, как заставил двух отважных спасателей вытащить ее из воды. То есть он сам создал условия для совершения преступления, а потом уже ее арестовал.
— Ты что, клонишь к провокации преступления со стороны полиции? Это какая-то шутка?
— Это не провокация, но арест все равно недействителен. Помощник шерифа сам спровоцировал правонарушение, что делает задержание незаконным. К тому же он унизил ее достоинство, вытащив из воды и выставив на всеобщее обозрение. Думаю, у нее есть все основания подать гражданский иск против округа.
— Это у тебя тактика ведения переговоров такая? Всеобщее обозрение? Да она стриптизерша, ради бога! Это же абсу...
Он осекся на полуслове, осознав, что я прав. Помощник шерифа действительно сам спровоцировал нарушение закона. Его голова снова скрылась за папками, но, думаю, не ради очередного куска сэндвича. Он лично перечитывал рапорт, вникая в мои слова. Я терпеливо ждал. Наконец он заговорил:
— Да она стриптизерша, какая ей разница? Слушай, соглашайтесь на обвинительный приговор, а потом подадите апелляцию. Поднимете шумиху в прессе, ей же для бизнеса полезно будет. Пусть заявит о признании вины без оспаривания на время рассмотрения апелляции, а я тем временем устрою так, чтобы она отделалась легким испугом. Но никакого гражданского иска. Договорились?
Я покачал головой, хотя за грудой бумаг он этого не видел.
— Не пойдет, Дино. Она может и стриптизерша, но еще и студентка второго курса юрфака в Южно-Калифорнийском университете. Так что она не может портить себе биографию судимостью и рисковать с апелляцией. Любая юридическая фирма проводит проверку кандидатов. С судимостью в адвокатуру соваться нечего. В некоторых штатах ей с таким клеймом даже экзамен на статус адвоката сдать не разрешат, не то что практиковать. А кое-где из-за этой глупости ее и вовсе заставят встать на учет как сексуального преступника.
— Тогда какого черта она танцует стриптиз? Пошла бы работать помощником в какую-нибудь контору.
— Обучение там чертовски дорогое, а платит она за него сама. Четыре ночи в неделю крутится на шесте. Ты бы сам на нее глянул, ни за что бы не поверил. Стриптизом она зарабатывает раз в десять больше, чем получала бы на должности мелкого клерка.
Перед глазами на миг возникла Линда Сандовал и ее безупречный треугольник, покачивающийся в такт музыке на сцене. Я уже пожалел, что отказался от ее предложения. И наверняка буду жалеть всю оставшуюся жизнь.
— В таком случае на стриптизе она заработает куда больше, чем на адвокатской практике, — вернул меня к реальности Сайвер.
— Ты тянешь время, Дин. Как поступим?
— Хочешь, значит, чтобы мы полностью закрыли дело?
Я кивнул.
— Арест незаконный, — подтвердил я. — Ты отказываешься давать ход делу, и все остаются в выигрыше. У моей клиентки чистая биография, а авторитет правосудия не подмочен.
— Не смеши меня. Я ведь могу запустить процесс и мариновать ее апелляциями вплоть до самого выпуска.
— Но ты парень честный и порядочный и сам понимаешь, что арест шит белыми нитками. Потому я к тебе и пришел.
— Где она работает и под каким именем выступает?
— В одном из заведений «Дорожных святых» в Долине. Сценическое имя Хармони.
— Ну еще бы. Послушай, Холлер, с тех пор как ты в последний раз соизволил меня навестить, времена изменились. Мои полномочия теперь сильно урезаны.
— Брехня. Ты начальник отдела. Можешь делать все, что пожелаешь. Всегда ведь так делал.
— Представь себе, нет. Все теперь завязано на бюджете. Какой-то гений из администрации округа вывел формулу, по которой наше финансирование напрямую зависит от количества дел, переданных в суд. Из-за этого указания сверху пришел внутренний циркуляр, который фактически лишил меня права выбора. Я не могу завернуть дело без согласования с руководством в центре. Потому что закрытые дела в бюджете не учитываются.
Подобная логика и методы меня ничуть не удивили, но я никак не ожидал услышать это от Сайвера. Он никогда не был винтиком в бюрократической машине.
— То есть ты хочешь сказать, что не можешь закрыть это дело без санкции сверху, потому что тогда округ урежет финансирование твоему отделу?
— Вот именно.
— И это значит, что интересы правосудия пасуют перед бюджетными соображениями. Моей клиентке сначала должны предъявить незаконное обвинение в угоду какому-то чинуше из финансового отдела, и только после этого тебе милостиво позволят закрыть дело. А тем временем у нее в личном деле появится запись об аресте, которая может поставить крест на ее будущей юридической карьере или изрядно ее осложнить.
— Нет, я этого не говорил.
— Я перефразирую твои слова.
— Про последнюю часть я все равно ничего такого не говорил.
— А прозвучало именно так.
— Нет, я тебе просто обрисовал нынешнюю процедуру. Чисто технически у меня больше нет права закрывать подобные дела до предъявления обвинения. Да, мне придется дать делу ход, а уже потом его закрыть. И да, мы оба отлично знаем, что эта статья, независимо от исхода дела, останется в ее биографии мертвым грузом.
Я понял, что он клонит к какому-то выходу.
— Но у тебя есть запасной план, — подсказал я.
— Само собой, Холлер.
Он поднялся и убрал остатки своего сэндвича со свободного пятачка на столе.
— Подержи-ка.
Я встал, и он протянул мне папку, на ярлычке которой значилось: «Линда Сандовал». Затем он взобрался на свой рабочий стул, а с него, как по стремянке, шагнул прямо на свободный край стола.
— Ты что творишь, Сайвер? Место для петли присматриваешь? Это так себе альтернатива.
Он хмыкнул, но ничего не ответил. Потянувшись вверх, он обеими руками приподнял и сдвинул в сторону одну из плит подвесного потолка. Затем протянул руку вниз, я передал ему папку, и он засунул ее в межпотолочное пространство, после чего вернул легкую плиту на место.
Сайвер слез на пол и отряхнул ладони от пыли.
— Ну вот, — произнес он.
— И что ты только что сделал?
— Папка потерялась. Делу ход дать нельзя. Сроки выйдут, и предъявлять обвинение будет поздно. Придешь ко мне через шестьдесят дней, и мы аннулируем запись об аресте. К моменту сдачи адвокатского экзамена у твоей Хармони будет кристально чистая биография. А если кто-то хватится дела или тот помощник шерифа начнет задавать вопросы, я скажу, что в глаза этой папки не видел. Затерялась где-то по дороге из Малибу.
Я кивнул. План верный. Правила поменялись, но Дин Сайвер остался прежним. Я невольно рассмеялся.
— Так вот как теперь выглядит свобода судейского усмотрения?
— Я называю это досудебным урегулированием по методу Сайвера.
— И много у тебя там папок, дружище?
— Прилично. Так что передай своей Хармони, чтобы оделась, пала на колени и молилась своим стриптизерским богам, чтобы этот потолок не рухнул в ближайшие два месяца. Потому что, если небо здесь рухнет, цыпленку Цыпе придется очень долго объясняться. И мне, скорее всего, придется искать новую работу.
Мы оба с некоторой опаской посмотрели на потолок. Мне стало любопытно, сколько папок может выдержать эта конструкция, прежде чем программа досудебного урегулирования Сайвера с грохотом повалится нам на головы.
— Давай-ка лучше доедим сэндвичи и не будем забивать себе голову, — прервал молчание Сайвер.
— Согласен.
И мы снова устроились по разные стороны бумажной баррикады.
• • •
На дворе стоял ранний вечер, солнце еще не зашло. Шагнув под своды «Змеиной норы — Север», я на секунду замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Когда зрение адаптировалось, я увидел на главной сцене свою клиентку Хармони. В лучах прожекторов соблазнительно поблескивал ее идеальный треугольник. Она двигалась с врожденной грацией, которая завораживала не меньше ее обнаженного тела. Никаких татуировок, которые бы отвлекали взгляд. Только её тело. Чистая, первозданная красота.
Собственно, ради этого я сюда и пришел. Я вполне мог сообщить радостную весть по телефону и поставить на этом точку. Сказать что-то вроде: «Увидимся через годик в суде». Но мне до смерти хотелось увидеть ее еще раз. Ее тело оставило глубокий след в моей памяти после той встречи в приватной кабинке. И я уже вовсю грезил о том, как буду с ней теперь, когда дело закрыто и можно заявить, да даже и перед лицом Коллегии адвокатов, если припрет, что она больше не моя клиентка. Плевать на Коллегию, я хотел ее. Было в этом нечто невероятно возбуждающее. Осознавать, что самая умная девчонка в этом зале извивается прямо на тебе.
Как раз зазвучали первые аккорды старого хита «Sweet Child o’ Mine». Я стоял в толпе гостей и просто смотрел на нее. Спустя какое-то время она заметила меня и, не сбиваясь с ритма, заговорщицки кивнула. Пускай это бизнес для молодых, но она сама при желании могла бы давать мастер-классы еще лет двадцать. Она двигалась с такой грацией, словно сама задавала такт музыке, а не подстраивалась под нее.
Осмотревшись, я приметил свободный высокий столик у задней стены. Я присел и не отрывал взгляда от Хармони, пока песня не закончилась. Поднявшаяся на сцену сменщица перехватила инициативу, а Хармони отошла к ступенькам за кулисами и натянула оранжевые стринги и леопардовый топ. Подвязка на ее бедре так и пестрела купюрами: по одному, пять, десять и двадцать долларов. Спустившись по лестнице, она притормозила у нескольких столиков, одарив щедрых спонсоров поцелуями в щеку, а затем направилась прямиком ко мне.
— Привет, советник. Есть новости?
Она присела на соседний барный стул.
— Еще какие, — улыбнулся я. — Твой анализ дела оказался безупречным, а стратегия — блестящей. Прокурор заглотил наживку. Целиком и полностью.
Она замерла на мгновение, словно купаясь в лучах невидимой славы.
— И каков наш вердикт?
— Дела больше нет. Закрыто окончательно.
— А как быть с записью об аресте?
— Через пару месяцев я аннулирую эту запись. Не останется и следа.
— Ух ты. А я хороша.
— Не то слово. Но не забывай, что и я к этому руку приложил.
— Спасибо, Микки. Ты просто спас мой вечер.
— Ну, я вообще-то надеялся, что и ты скрасишь мой.
— И что у тебя на уме?
— Я тут думал о том, что ты говорила вчера.
— О чем именно?
— О том, что мужчине порой полезно лакомиться кисками.
Она улыбнулась той самой улыбкой, которая есть в арсенале у каждой женщины и которая красноречиво говорит: «Даже не мечтай».
— Это было вчера, Микки. А сегодня настал совсем другой день.
Она соскользнула со стула и обошла столик. Чмокнула меня в щеку точно так же, как до этого целовала щедрых спонсоров — лохов, засовывавших ей двадцатки под подвязку.
— Береги себя, малыш, — бросила она.
И грациозно направилась прочь от столика.
— Погоди. А как же приватная кабинка? Я думал, мы могли бы уединиться...
Она обернулась.
— Чтобы зайти туда, сладенький, нужны денежки.
— У меня все еще при себе те деньги, что ты отвалила мне вчера.
Она на секунду замерла. В алом неоновом свете, отражавшемся от клубных зеркал, ее лицо показалось расчетливо-холодным.
— Ладно. Тогда пошли, порадуем Томми.
Она вернулась и ухватилась за мой галстук. Линда повела меня в глубину зала, к приватным кабинкам, а я всю дорогу думал о том, что она вне всяких сомнений станет гораздо более классным адвокатом, чем стриптизершей. Настанет день, и в зале суда она будет просто рвать соперников на части.
Он выехал на север еще затемно, чтобы успеть до начала дневного пекла. Ему хотелось пересечь пустыню до восхода солнца, поскольку кондиционер в его машине едва дышал и гнал лишь теплый воздух.
К девяти часам утра он уже добрался до Ричмонда и вошел в вестибюль государственной лаборатории министерства юстиции штата. Он спросил у охранника, как найти Сару Лоуэлл из отдела ДНК-анализа.
— Передайте ей, что это детектив Босх из Специального отдела по расследованию убийств полиции Лос-Анджелеса.
Охранник указал Босху на ряд пластиковых стульев у стены. Минут через десять из дверей лаборатории вышла Сара Лоуэлл. Босх был единственным посетителем в холле.
— Детектив Босх?
Босх поднялся навстречу. Они никогда прежде не виделись лицом к лицу, хотя вместе раскрыли не одно убийство. Гарри улыбнулся и протянул ей руку. Девушке едва перевалило за тридцать, она оказалась намного моложе, чем он предполагал. Но больше всего его удивило то, что она была темнокожей. Сколько лет Босх видел ее фамилию на бланках с результатами ДНК-экспертиз, он почему-то всегда представлял Сару Лоуэлл белой женщиной. Сейчас он и сам не мог бы объяснить, с чего вдруг сделал такой вывод.
— Очень рад наконец познакомиться с вами лично, Сара, — сказал он.
— Взаимно, детектив, — улыбнулась она. — Вы в отпуске? Какими судьбами...
— Да вот, работаю по делу.
— Но что вы тогда здесь делаете? Приехали еще вчера вечером?
— Нет, ехал всю ночь напролет. Привез смыв. Надеялся, что вы поможете выделить профиль и прогнать его по базе.
Лоуэлл на мгновение растерялась.
— Привезли смыв? Детектив Босх, но вы же прекрасно знаете, что по протоколу полагается...
— Во-первых, давай на «ты» и зови меня просто Гарри. Мы раскрыли слишком много дел рука об руку, чтобы разводить тут церемонии. И да, я знаю про протокол, но тут такое дело... Слушай, присядем на минутку?
Он указал на ряд пластиковых кресел, и Лоуэлл неохотно кивнула. Они сели. Босх развернул свой стул так, чтобы сидеть прямо напротив нее и полностью завладеть ее вниманием, не позволяя отводить глаза. Он подался вперед и заговорил негромко, но напористо:
— Вчера утром нам поступил вызов. В Вествуде в собственной постели нашли мертвой шестнадцатилетнюю девчонку. Ее звали Бриттани Гастон. Избита и задушена. Хороший район, приличный дом, благополучная семья. Накануне сломался кондиционер, поэтому она легла спать, оставив окно приоткрытым. Этим летом в Лос-Анджелесе стоит чертовская жара. Окна спальни выходили на задний двор. Убийца снял противомоскитную сетку, прислонил ее к наружной стене дома, поднял раму и залез внутрь.
— Следы сексуального насилия есть?
— Нет, судя по всему, она проснулась и оказала сопротивление. Он навалился на нее всем телом и придушил, пытаясь утихомирить. Трахея раздроблена, на лице и шее множественные гематомы. Мы думаем, он сбежал, как только понял, что убил ее. Ее сестра спала в комнате прямо через коридор и ничего не услышала.
— И что у тебя на руках? Кровь?
— Нет, слюна. Он ее укусил.
Из кармана он достал два белых конверта для медицинских вещдоков. В одном лежал тампон со смывом из раны на месте укуса, в другом — контрольный мазок из полости рта жертвы. Контрольный образец требовался Лоуэлл для того, чтобы отсеять ДНК жертвы и выделить чистый профиль убийцы. Конверты были запечатаны желто-белой лентой судебно-медицинской экспертизы.
Он протянул конверты Лоуэлл, но та не спешила их брать.
— Детектив, ты же знаешь, что так дела не делаются. Ты должен соблюдать протокол.
— Если я буду соблюдать протокол, это растянется на полгода. Сара, этот убийца не станет ждать шесть месяцев. Он...
— У каждого детектива, присылающего нам ДНК, дело исключительной важности. Везде убийства и изнасилования. Все это чудовищные преступления, но мы не можем прыгнуть выше головы. Если я возьму твои материалы вне очереди, где гарантия, что маньяк по делу, которое мы отодвинем назад, не нанесет новый удар?
— Сестра этой девочки спала прямо через коридор. В трех метрах от нее. Когда я вчера вечером уезжал от них, она все еще не могла вымолвить ни слова. Девочка в шоке, она понимает, что на месте сестры могла оказаться она сама. У нее ведь тоже окно было открыто. Они были не разлей вода, а теперь одна из них мертва.
Он выдержал паузу, готовясь нанести решающий удар.
— Я дал семье слово, Сара. Пообещал, что найду этого ублюдка, прежде чем он нападет снова. Я дал им слово.
— Ты должен вести дело, детектив, а не позволять делу вести тебя.
— Ну, иногда по-другому просто не получается.
Босх снова протянул ей конверты, и на этот раз Лоуэлл неохотно их приняла.
— Ты должен понимать одну вещь, — вздохнула она. — Я не могу просто вернуться в лабораторию и смахнуть со стола все остальные дела. Мне придется просить разреше...
— Иногда нужно просто поступить правильно, Сара. Эта девочка умирала, глядя в глаза своему убийце, и наверняка думала о том, не сотворит ли он то же самое с ее сестрой и со всей остальной семьей.
Лоуэлл выставила ладонь в защитном жесте.
— Детектив, не нужно больше на меня давить.
Он примирительно поднял руки, сдаваясь, и откинулся назад. В кармане завибрировал телефон, но Босх проигнорировал звонок. Он просидел за рулем семь часов ради того, чтобы убедить эту женщину заняться его делом вне очереди, и теперь не собирался отвлекаться на посторонние разговоры.
— Просто подобные проникновения в дома случаются крайне редко, и все улики, все зацепки указывают на то, что мы имеем дело с высшим хищником. Он как акула в море. Этот тип не прекратит охотиться и убивать, пока мы его не остановим. Готов поспорить, ДНК, которую ты держишь в руках, свяжет это дело с другими висяками. Никто не начинает криминальный путь с того, что лезет в окно к шестнадцатилетней девчонке. Он уже делал это раньше. Найди мне совпадение, Сара, а уж я его из-под земли достану.
Лоуэлл посмотрела на конверты. Босх понял, что достучался до нее.
— Где была рана от укуса? — спросила она.
— На левом предплечье. В конверте есть фотография. Думаем, она защищалась, возможно пыталась оттолкнуть насильника, и тот укусил ее за руку.
Она кивнула.
— Детектив, я...
— Гарри.
— Гарри. Я сделаю все, что в моих силах.
— Спасибо, Сара. Сколько времени это займет?
— Раньше завтрашнего дня результатов не жди. Секвенирование будет готово к концу дня. И только потом мы сможем загрузить профиль в базу. Скорее всего, это случится завтра утром. Я наберу тебя, как только что-то прояснится.
Босх вытащил из кармана визитку и протянул ей:
— Здесь мой мобильный. Звони сразу на него. И еще раз спасибо тебе, Сара.
Босх поднялся и задвинул стул обратно в ряд. Они обменялись рукопожатием, и он вышел.
Уже в машине он проверил пропущенные. Ему звонил лейтенант Гэндл. Босх дождался, пока выедет на автостраду, и только тогда набрал его номер.
— Ну как успехи? — спросил Гэндл.
— Завтра должно что-то проясниться.
— Отлично. Возвращаешься?
— Уже в пути. Что там у вас слышно?
— Во-первых, наш техник осмотрел кондиционер. Твоя версия подтвердилась. С ним все в порядке, просто кто-то пробрался в гараж и вырубил рубильник на щитке. Потому система и не работала.
— А мистера Гастона спросили...
— Да, спросили. Боковую дверь в гараж они часто оставляли открытой. Так что ублюдок без труда проник внутрь.
Босх задумался. Раз рубильник отключили умышленно, значит, убийца выбрал дом Гастонов не наобум. Нападение планировалось заранее. Скорее всего, он заприметил Бриттани или ее сестру где-то на улице, выследил до дома, а затем составил план. Отключить кондиционер и выждать, приоткроет ли кто-нибудь окно душной ночью. Это свидетельствовало об определенном коварстве и организованности, но давало следствию зацепку. Нужно было проверить любые общественные места, где пути сестер могли пересечься с этим хищником. Возможно, найдутся свидетели, заметившие слежку. Или камеры видеонаблюдения.
— На рубильнике есть пальчики? — спросил он.
— Всё стерто подчистую. Так же, как на оконной раме и сетке. Этот тип слишком умен, чтобы так глупо подставиться.
— Если ДНК выстрелит, отпечатки нам и не понадобятся.
Они обсудили еще пару деталей, и Босх положил трубку. Следующие пять часов пути он мысленно прокручивал подробности расследования. Кондиционер в машине вчистую проиграл битву с дневным зноем, и Босх стащил галстук и скинул пиджак. Когда зажужжал телефон, он едва не пропустил звонок, судорожно пытаясь выудить трубку из кармана пиджака на соседнем сиденье.
— Детектив, это Сара Лоуэлл из лаборатории Минюста.
— Не думал, что услышу тебя раньше завтрашнего дня.
— Да, но, боюсь, у меня плохие новости. Решила, что ты должен узнать немедленно.
— Выкладывай.
— Я провела предварительный скрининг и секвенирование присланных тобой мазков. Уровень гистамина позволил мне выделить слюну из раны. Я прогнала последовательность, и оказалось, что это ее собственная ДНК. Все маркеры один в один совпадают с контрольным мазком из ее рта. Нет вероятности, что ты перепутал образцы?
— Исключено. Я сам следил за тем, как брали смывы, как их опечатывали и маркировали. Ошибки быть не может.
— В таком случае на ум приходит только одна версия. Она сама себя укусила.
— Ты видела фотографию раны, Сара?
— Да, видела.
— Посмотри на нее еще раз. Укус глубокий. Он пришелся на внешнюю сторону предплечья, захватив его с обеих сторон. Наверное, извернуться и укусить себя туда теоретически возможно, но вряд ли это станешь делать, борясь за собственную жизнь.
— Тогда даже не знаю, что тебе сказать, детектив. Но таковы факты. Я приостановила процедуру.
В голове у Босха вихрем пронеслись возможные варианты, и он внезапно наткнулся на неожиданную догадку.
— Они ведь близнецы, — произнес он. — Я говорил тебе? Что погибшая и ее сестра — близнецы. Означает ли это, что у них одинаковая ДНК?
Прежде чем ответить, Лоуэлл долго молчала.
— Нет, одинаковой ДНК у них быть не может, — наконец произнесла она. — Это всего лишь городская легенда.
Босх удрученно покачал головой. Логика рушилась.
— Но при нашем методе составления профиля они будут выглядеть абсолютно идентичными, — добавила Лоуэлл.
— Что ты имеешь в виду?
— У близнецов ДНК не совпадает на все сто процентов. Но она очень близка. При обычном профилировании, которое мы проводим для базы данных CODIS ФБР, мы исследуем тринадцать специфических маркеров плюс маркер Amel[14], определяющий пол. Эти четырнадцать маркеров не позволят отличить одного близнеца от другого. Нужен более глубокий анализ. Придется исследовать еще несколько других маркеров.
— Ты сможешь это сделать?
— Да.
— Тогда делай, Сара, и набери меня, как только будут результаты.
Босх положил трубку и тут же перезвонил лейтенанту Гэндлу.
— Это сестра, — сказал он.
— Что?
— Одна из близняшек убила другую. ДНК это докажет.
— Ты шутишь?
— Нет, это сделала сестра, а мать с отцом помогли скрыть следы. Они и выдумали эту историю с кондиционером. Инсценировали проникновение в дом.
— Зачем сестре это делать? И зачем родителям ее покрывать?
— Пока не знаю, лейтенант. Родители говорили, что девочки делились друг с другом всем, даже парнями время от времени. Возможно, одной из них надоело делиться. А родителей понять можно. Они просто защищали единственного ребенка, который у них остался.
— И ДНК это докажет?
— Пока нет, но обязательно докажет. Готовьте допросные. Привезем отца, мать и дочь и разведем их по разным комнатам. Кто-то из них обязательно расколется. Я буду через час. Дочь беру на себя, сам с ней побеседую.
— Хорошо, заметано. Всё подготовим и доставим их.
Босх убрал телефон. Он выжал педаль газа, увеличивая скорость. Пустынный пейзаж по обочинам шоссе слился в сплошную серую полосу. Он размышлял о том, почему люди убивают друг друга.
ГБ: Итак, мы начинаем допрос. Ведется аудиозапись, на основе которой будет составлен протокол. После проверки точности записей вам нужно будет его подписать.
ЭК: Я понимаю.
ГБ: Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Воду? Я понимаю, что вы не спали всю ночь.
ЭК: Нет, спасибо, все в порядке.
ГБ: Я также знаю, что вы пережили тяжелое потрясение. Позвольте спросить, принимали ли вы сейчас какие-либо лекарственные препараты?
ЭК: Нет, ничего.
ГБ: Хорошо, тогда начнем. Меня зовут Гарри Босх, я детектив третьего класса Отдела по расследованию ограблений и убийств полиции Лос-Анджелеса. Мы находимся в допросной комнате номер три на седьмом этаже Административного здания полиции. Собеседник — Элиз Коновер. Сегодня четвертое марта 2010 года, время — 4:47 утра. Миссис Коновер проживает по адресу Малхолланд-Драйв, 8771, Лос-Анджелес. Это официальные свидетельские показания миссис Коновер. Она согласилась дать показания касательно стрельбы со смертельным исходом, произошедшей в ее доме сегодня ночью. Она находится здесь добровольно и отказалась от присутствия адвоката. Вы согласны с тем, что я только что изложил, миссис Коновер?
ЭК: Да, согласна. Но, пожалуйста, называйте меня просто Элиз.
ГБ: Хорошо, Элиз. По стандартной процедуре я обязан спросить, желаете ли вы, чтобы при нашей беседе присутствовал адвокат. Мне пригласить защитника, Элиз?
ЭК: Нет, я же сказала, в этом нет необходимости.
ГБ: Если в какой-то момент вы передумаете, просто скажите мне, и мы обеспечим вас юридической помощью. Если у вас нет своего адвоката, мы предоставим вам государственного.
ЭК: Спасибо. Не нужно.
ГБ: Назовите, пожалуйста, дату вашего рождения, Элиз.
ЭК: Мне шестьдесят три. Родилась третьего января 1947 года.
ГБ: И как давно вы живете в доме на Малхолланд-Драйв?
ЭК: С 1987 года.
ГБ: Только вы и ваш муж? Дети есть?
ЭК: Мы решили не заводить детей. Марк не хотел.
ГБ: Опишите, пожалуйста, своими словами события вчерашнего вечера. Начните с момента вашего возвращения домой.
ЭК: Да, хорошо. Мы с мужем только что вернулись с озера Тахо, у нас там второй дом, у самой воды. Последнее время мы проводили там много времени. Но в понедельник должно состояться судебное слушание, поэтому мы и приехали. Нас не было дома почти месяц.
ГБ: Слушание в понедельник связано с обвинениями, предъявленными вашему мужу?
ЭК: Да, обвинения в мошенничестве и дело IGE.
ГБ: Речь идет о деле о банкротстве «Интернэшнл Голд Эксчейндж», верно? Ваш муж, Марк, был основателем этой компании?
ЭК: Да, его обвинили в обмане вкладчиков.
ГБ: Вы знакомы с деталями обвинения?
ЭК: Привлечение ста девяноста миллионов долларов по фьючерсным контрактам на золото, при том что у компании было менее тридцати миллионов обеспечения в реальном золоте. То, что прокурор назвал классической финансовой пирамидой.
ГБ: И вам по этому делу никаких обвинений не предъявляли?
ЭК: Нет, я не имела никакого отношения к бизнесу. И понятия не имела, чем он занимается. Обо всем узнавала из газет.
ГБ: И вы знаете, чему будет посвящено слушание в понедельник?
ЭК: Это предварительное совещание сторон, но мой муж верил, что окружная прокуратура отзовет уголовные обвинения и переведет дело в плоскость гражданского судопроизводства.
ГБ: Вы знаете, почему он так считал?
ЭК: Так говорил его адвокат, да и в прессе об этом писали. Для обвинительного приговора у них просто нет улик.
ГБ: Возвращаясь к вчерашнему вечеру. Вы сказали, что прилетели с озера Тахо. В аэропорт Лос-Анджелеса?
ЭК: Нет, в Ван-Найс. Мы летели частным чартером, потому что с нами были собаки.
ГБ: Ваши собаки?
ЭК: У нас два лабрадора. Если бы мы летели обычным рейсом, их пришлось бы сдать в багажное отделение. Я не могла так с ними поступить, для них это слишком тяжелое испытание. У нас открыт счет в компании «Элит Эйр», поэтому мы полетели частным самолетом.
ГБ: То есть на борту были только вы вдвоем и две ваши собаки?
ЭК: Да, ну и пилот с помощником.
ГБ: Помните, в каком часу вы приземлились?
ЭК: Около половины десятого вечера.
ГБ: И поехали домой на Малхолланд-Драйв?
ЭК: Нас довез лимузин. Наши машины оставались дома.
ГБ: Вы приехали домой около десяти пятнадцати?
ЭК: Да, и как только открыли входную дверь, сразу поняли, что что-то не так.
ГБ: Почему?
ЭК: В доме пахло едой. Будто кто-то только что готовил. А нас ведь не было почти месяц. За домом присматривала домоправительница, но она приходит лишь раз в неделю и уж точно не стала бы здесь готовить. Мы поставили сумки у двери, и Марк велел мне оставаться на месте с собаками, а сам пошел осматривать дом.
ГБ: Почему он не взял с собой собак?
ЭК: Они уже старые. Это просто комнатные питомцы, а не сторожевые псы. Мы всегда шутили по этому поводу, что если к нам не дай бог заберется вор, Микки и Минни его до смерти залижут. Они и мухи не обидят.
ГБ: А сигнализация? Разве дом не на сигнализации?
ЭК: Сигнализация есть, но мы ее никогда не включали. Она постоянно срабатывала без всякой причины, от малейшего подземного толчка или вибрации. Мы давно перестали ею пользоваться.
ГБ: Понятно, извините, что прервал. Продолжайте, пожалуйста. Что произошло, когда ваш муж пошел осматривать дом?
ЭК: Сначала я услышала какой-то шум, а потом голоса. Поняла, что Марк чем-то сильно встревожен. Я позвала его, но он не сразу отозвался. Я уже не знала, что и думать, как вдруг он крикнул: «Элиз, иди скорее сюда». Я вошла в кухню и увидела незнакомца. Он целился в моего мужа из пистолета.
ГБ: Где именно в кухне он находился?
ЭК: Сидел за столом и преспокойно ужинал. Разморозил один из тех стейков, что Марк заказывает прямиком из Монтаны.
ГБ: Вы узнали этого человека?
ЭК: Впервые в жизни его видела. И Марк тоже. Первое потрясение быстро сменилось привычной для Марка спесью, и он закричал: «Что все это значит?» и «Ты кто вообще такой, черт возьми?!» А мужчина ответил: «Я один из тех, кого ты разорил». Навел пистолет и велел Марку сесть напротив него. Мне тоже велел сесть, с краю стола. Сказал: «Ты тоже будешь на это смотреть».
ГБ: Так.
ЭК: Детектив, у вас не найдется бумажного платка?
ГБ: Да, сейчас принесу. Я на минуту.
ГБ: Вы можете продолжить рассказ, Элиз? Вы остановились на том, что этот человек велел вам обоим сесть и угрожал вашему мужу пистолетом.
ЭК: Да, мы так и сделали. Муж спросил, как его зовут, и тот назвался Эриком Андерсоном. Я видела, что Марку это имя ни о чем не говорит. Потерпевших ведь было больше пятисот человек. Он их толком и не знал. Для него это были просто голоса в телефонной трубке либо посетители сайта. Большинство своих вкладчиков он вообще ни разу в глаза не видел. Он спросил Эрика, откуда тот, и Эрик ответил, что приехал на машине из Финикса. Сказал, что уже неделю живет в нашем доме. Ест нашу еду. Ждет возвращения Марка.
ГБ: Он объяснил, зачем именно пришел в ваш дом?
ЭК: Сказал, что потерял все. У него были дом, жена, они планировали завести детей. Он вложил все свои сбережения в IGE. Его приятель по офису тоже был вкладчиком и получил двадцать четыре процента прибыли. Вот и Эрик решил вложить все до цента, и всё потерял. В результате он лишился дома, жена от него ушла. Он винил во всем Марка. Его до глубины души возмущало, что мы-то, судя по всему, ничего не потеряли и закон нас защитил, ведь банкротом объявили компанию, а не нас лично. Пока Эрик жил в нашем доме, целую неделю, он перерыл все наши вещи. Он знал, чем мы владеем. Эти стейки, машины в гараже, одежда... На нем были часы моего мужа. «Брейтлинг». Нашел их в ящике в спальне. Он требовал объяснить, почему он лишился всего, а мы не потеряли ни единого цента. Навел пистолет и велел Марку отвечать.
ГБ: И что ваш муж ответил?
ЭК: Мой муж — высокомерный человек, детектив Босх. Деньги сделали его таким. Я заметила это еще задолго до случившегося. Они его изменили. Он считал себя неуязвимым. Полагал, ему все сойдет с рук, что бы он ни сказал и ни сделал, потому что богатство его защитит. Думаю, именно поэтому он и воровал. В какой-то момент миллионов ему показалось мало. Захотелось десятков миллионов, и он поверил, что может просто забрать их себе безо всяких последствий. Когда мы только познакомились, он был честным человеком. Но это было очень давно.
ГБ: Простите, я должен ответить.
ГБ: Босх?
ГБ: Я сейчас на допросе. Я же просил не...
ГБ: Ладно, понял. Спасибо.
ГБ: Прошу извинить меня, миссис Коновер. Давайте продолжим. Что ваш муж ответил Эрику Андерсону?
ЭК: Он попытался выставить все так, будто виноват сам Эрик. Заявил, что тот стал жертвой собственной жадности. Что нужно было думать своей головой. Что такие баснословные дивиденды в IGE просто не могли быть правдой. Сказал, что Эрик получил по заслугам. И добавил, что если тому так уж хочется кого-нибудь пристрелить, то может пустить пулю себе в лоб. Мол, он сам виноват, что остался без дома и жены. Потому что он круглый дурак.
ГБ: И что сделал или сказал Эрик?
ЭК: Он немного поплакал и назвал моего мужа чудовищем. Сказал, что тот наживался на людях, которые просто хотели устроить свою жизнь получше. Мой муж в ответ лишь рассмеялся и заявил, что мир держится как раз на таких простаках. Эрик назвал его лжецом. Вспомнил, как они однажды разговаривали. Сказал, что когда только поползли слухи о крахе компании, он позвонил в офис и потребовал прояснить ситуацию с его золотом. Он говорил с моим мужем, и муж якобы сходил в хранилище и заверил его, что золото в полной сохранности. Дескать, он сам только что видел его на полке, так что Эрику не о чем беспокоиться. Но теперь-то Эрик знал, что все это было наглым враньем.
ГБ: И что на это ответил ваш муж?
ЭК: Опять рассмеялся. Сказал, что Эрик был далеко не единственным, кто звонил. Звонили десятки людей, и он вешал лапшу на уши всем подряд. Говорил, что идет в хранилище проверить их золотой запас. Но никакого золота не было, он его давно уже обналичил, не было даже самого хранилища. Картинка на сайте была просто фальшивкой. Марк во время разговора просто залезал под свой рабочий стол, там голос раздавался с гулким эхом, будто он действительно в сейфе. И он смеялся, потому что люди верили, думая, что он разговаривает с ними из настоящего бронированного хранилища. Он назвал Эрика лохом и сказал, что такие лохи рождаются ежеминутно, чтобы кормить богатых. Он глумился над этим несчастным, детектив. Заявил ему, что в понедельник все обвинения снимут за отсутствием улик. Он ведь ничего не гарантировал своим клиентам. Мелкий шрифт во фьючерсных контрактах даже не обещал, что они обеспечены реальным золотом. Он твердил Эрику, что жадность ослепила его и что он заслужил каждую крупицу своего несчастья. К тому моменту я видела слезы на щеках Эрика. Он был полностью раздавлен. Сломлен.
ГБ: Что произошло дальше?
ЭК: Вот тогда Эрик и выстрелил.
ГБ: Миссис Коновер, мне нужны все подробности стрельбы, какие вы только можете вспомнить. Парамедики...
ЭК: Элиз.
ГБ: Да, Элиз. Парамедики, которые оказывали помощь вашему мужу и везли его в больницу, сообщили, что у него как минимум три пулевых ранения в верхнюю часть грудной клетки. Вы помните, сколько именно раз Эрик Андерсон выстрелил и сидел ли он в этот момент?
ЭК: Он выстрелил всего один раз.
ГБ: Вы уверены?
ЭК: Да, уверена. Он посмотрел на моего мужа и сказал: «Моя кровь на твоих руках». Затем приставил пистолет к своей голове и спустил курок.
ГБ: Вы хотите сказать, после того как ранил вашего мужа?
ГБ: Элиз? Вы имеете в виду — после того, как он выстрелил в вашего мужа?
ЭК: Нет, он не стрелял в моего мужа. Он застрелился сам. А мой муж рассмеялся. Он почувствовал облегчение и... гордость. Да, думаю, он гордился тем, что довел этого несчастного до самоубийства. Потом он посмотрел на меня и сказал: «Не волнуйся, кровь смывается. Когда денег куча, смыть можно все что угодно».
ГБ: И что же произошло потом?
ЭК: Это было так странно. Когда Эрик выстрелил в себя, пистолет вылетел у него из руки и проскользил по столу. Прямо ко мне. И я его подняла. Он был тяжелым. Я наставила его на мужа. А потом выстрелила. Трижды выстрелила в него.
ГБ: Миссис Коновер, думаю, на этом мне придется вас прервать и зачитать вам ваши конституционные права.
ЭК: Думаю, в этом нет нужды.
ГБ: Вы имеете право хранить молчание и отказаться отвечать на любые дальнейшие вопросы. Вам понятно это право?
ЭК: Да, конечно.
ГБ: Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вам это понятно?
ЭК: Да. Но неужели это действительно необходимо?
ГБ: Вы имеете право на консультацию адвоката и его присутствие во время любого допроса сейчас или в будущем. Вам это понятно?
ЭК: Да.
ГБ: Хорошо. Зная и понимая свои права, как я вам их только что разъяснил, согласны ли вы продолжить эту беседу и отвечать на мои вопросы в отсутствие адвоката?
ЭК: Да почему бы и нет.
ГБ: Мне нужен однозначный ответ «да» или «нет», миссис Коновер.
ЭК: Да, я продолжу отвечать. И пожалуйста, называйте меня Элиз.
ГБ: Элиз, я должен также сообщить вам, что звонок, на который я ответил несколько минут назад, был от моего напарника из больницы. Боюсь, ваш муж скончался от полученных ранений. Спасти его не удалось. Он мертв, и я объявляю вас задержанной по подозрению в его убийстве.
ЭК: Я понимаю.
ГБ: Вы хотите связаться с адвокатом прямо сейчас?
ЭК: Пожалуй, нет. Я хочу рассказать, как все было. Чтобы пострадавшие узнали правду.
ГБ: Я понимаю. Но почему вы это сделали, Элиз? Зачем вы выстрелили в своего мужа?
ЭК: Потому что Эрик был прав. Марк был чудовищем, и я отчетливо это увидела в тот самый миг. Я убила монстра, и я смою его кровь. Вот увидите. Теперь все деньги мои. Я смою эту кровь.
ГБ: Хорошо, миссис Коновер. Сейчас мы пройдем в отдел оформления арестов. А продолжить сможем позже. Там вас осмотрит врач, чтобы оценить вашу вменяемость.
ЭК: Я в порядке, детектив. Впервые за долгое время я чувствую себя по-настоящему хорошо.
ГБ: Хорошо, миссис Коновер.
ЭК: Называйте меня Элиз.
ГБ: Идемте, Элиз.
Сообщения о совпадениях ДНК приходили обычной почтой, в желтых конвертах из генетической лаборатории регионального криминалистического центра. С отпечатками пальцев все обстояло проще, уведомления обычно присылали по электронной почте. Совпадения между делами в единой базе были редкими птицами, и тут действовал совсем иной порядок. Эксперт, обнаруживший зацепку, связывался с ведущим дело детективом напрямую.
У Гарри Босха был выходной, точнее, половина выходного, и в момент звонка он сидел в приемной директора школы. Разобравшись с вызовом от школьного начальства, он планировал отправиться в центр, в Административное здание полиции.
Вибрация телефона тут же привлекла внимание женщины за стойкой у входа.
— У нас мобильными телефонами пользоваться запрещено, — отрезала она.
— Я не ученик, — резонно заметил Босх, доставая из кармана нарушителя спокойствия.
— Неважно. Пользоваться телефонами здесь запрещено.
— Я отвечу в коридоре.
— Искать вас там я не стану. Если пропустите прием, вам придется записываться заново, и вопрос вашей дочери так и останется нерешенным.
— Я, пожалуй, рискну. Буду прямо за дверью, идет?
Он вышел в коридор, на ходу принимая вызов. В школе стояла тишина, шел четвертый урок. На экране высветился лаконичный определитель: «База данных LAPD», но этого хватило, чтобы Босх почувствовал знакомый азарт.
Звонил технический специалист по имени Малек Пран. Босх никогда раньше с ним не сталкивался, и ему даже пришлось дважды переспросить имя. Пран работал в отделе оценки данных и теории, на внутреннем жаргоне именовавшемся «Отрядом СМЕРТИ». Это было новое подразделение Отдела по расследованию нераскрытых преступлений, созданное для повторного расследования глухарей с помощью так называемого синтеза данных.
Последние три года «Отряд СМЕРТИ» занимался оцифровкой папок с делами по убийству, сданными в архив, — бумажных журналов расследований по нераскрытым делам. Они создавали исполинскую базу данных, где можно было легко сопоставлять любую информацию по старым преступлениям. Подозреваемые, свидетели, оружие, места происшествий, речевые обороты — все, что детектив считал нужным зафиксировать в материалах дела, теперь переводилось в цифровой формат и сравнивалось с другими делами.
Изначально этот проект затевался исключительно ради экономии места. Городские архивы буквально трещали по швам от бесконечных стеллажей с папками и коробками. Оцифровка архивов должна была разгрузить тесные помещения управления.
Пран сообщил, что обнаружил совпадение между делами. Свидетельница из глухаря, который Босх направил на анализ, снова фигурировала в качестве свидетеля в другом деле и тоже об убийстве. Ее звали Дайан Гейблс. Дело Босха датировалось 1999 годом, а второе — 2007-м. Это убийство произошло слишком недавно, чтобы им мог заниматься Отдел по расследованию нераскрытых преступлений.
— Кто вел дело 2007 года? — спросил Босх.
— Э-э, оно пришло из Голливудского отдела. Материалы направил детектив Джерри Эдгар.
Стоя в коридоре, Босх едва не улыбнулся. С Джерри Эдгаром его связывало долгое совместное прошлое.
— Вы уже связывались с Эдгаром по поводу совпадения? — спросил Босх.
— Нет, начал с вас. Хотите его контакты?
— Они у меня есть. Как зовут жертву по его делу?
— Рэймонд Рэндольф, дата рождения — шестое июня шестьдесят первого года. Сплошные шестерки. Дата смерти — второе июля 2007-го.
— Отлично, остальные подробности я выясню у Эдгара. Хорошая работа, Пран. С этим уже можно иметь дело.
Босх отключился и вернулся в кабинет директора. Его очередь еще не подошла. Он взглянул на часы. Он выделит на это максимум пятнадцать минут, после чего займется расследованием. Дочери придется обойтись без конфискованного телефона, пока он не выкроит время для новой встречи с директором.
• • •
Прежде чем связаться с Джерри Эдгаром из Голливудского отдела, Босх поднял материалы собственного дела, как бумажные, так и электронные. Речь шла об убийстве Роя Алана Макинтайра, афериста, промышлявшего драгметаллами. Тот продавал фьючерсы на золото по телефону и через интернет. Старая как мир история, никакого золота не существовало, во всяком случае, в заявленных объемах. Чистейшей воды финансовая пирамида, которая закономерно рухнула. Вкладчики потеряли десятки миллионов. Макинтайра арестовали как организатора, но доказательная база оказалась шаткой. Ловкий адвокат сумел раздуть в прессе версию, будто Макинтайр сам стал жертвой и пешкой в руках организованной преступности, которая и дергала за ниточки. Прокуратура начала готовить сделку, Макинтайру светил условный срок в обмен на сотрудничество и возврат всех уцелевших средств. Однако слухи о готовящемся соглашении просочились наружу, и сотни обманутых вкладчиков объединились в знак протеста. До суда дело так и не дошло, Макинтайра застрелили в подземном гараже высотного кондоминиума в Вествуде, где он проживал. Единственная пуля попала ему прямо между глаз. Тело нашли на бетонном полу рядом с открытой дверцей его автомобиля.
Место преступления осталось абсолютно чистым, криминалисты не нашли даже гильзы от девятимиллиметровой пули, оборвавшей его жизнь. Не имея на руках вещественных доказательств, сыщики получили список подозреваемых из сотен имен. Убийство походило на заказное. Заказчиками могли выступить как теневые покровители Макинтайра по золотой пирамиде, так и любой из обобранных им до нитки вкладчиков. Единственным светлым пятном во всей истории было наличие свидетельницы. Ею оказалась Дайан Гейблс, двадцатидевятилетняя биржевая брокерша, которая возвращалась с работы и проезжала мимо кондоминиума Макинтайра. Она показала, что видела, как из гаража выбежал мужчина в лыжной маске с пистолетом в руке и запрыгнул на пассажирское сиденье поджидавшего у входа черного внедорожника. В панике при виде оружия женщина не разобрала ни точную марку, ни модель машины, ни ее номера. Она не стала проявлять чудеса героизма, преследуя автомобиль, а просто прижалась к обочине.
Проводя переоценку дела в Отделе по расследованию нераскрытых преступлений, Босх не стал заново допрашивать Гейблс. Он просто изучил материалы и отправил их в «Отряд СМЕРТИ». Но теперь, разумеется, пришло время поговорить с ней лично.
Он снял трубку и по памяти набрал номер. Джерри Эдгар оказался на месте.
— Это я, Босх. Похоже, нам снова придется поработать вместе.
— Отличные новости, Гарри. Что у тебя?
• • •
Актуальный адрес Дайан Гейблс, полученный через департамент транспорта, вел в Студио-Сити. Эдгар крутил баранку, а Босх тем временем изучал материалы дела 2007 года. Оно касалось убийства мужчины, ожидавшего суда за изнасилование семнадцатилетней девушки. Та постучалась к нему в дверь, чтобы предложить шоколадные батончики в рамках благотворительного сбора средств на школьную поездку в Вашингтон.
Листая уголовное дело, Босх вспомнил эту историю. О ней много трубили в новостях. Все указывало на то, что над насильником учинили самосуд, не пожелав дожидаться, пока Рэймонд Рэндольф предстанет перед присяжными. Сам Рэндольф планировал выстроить защиту на том, что факт близости действительно имел место, но все произошло по обоюдному согласию. Он собирался утверждать, будто жертва сама предложила ему переспать в обмен на то, что он выкупит у нее целую коробку шоколадок.
Тело сорокашестилетнего Рэндольфа нашли в небольшом гараже, рассчитанном всего на одну машину, за его бунгало на Оранж-Гроув, к югу от Сансет-бульвара. Перед смертью его поставили на колени и дважды выстрелили в затылок.
Место преступления было чистым, однако в тот знойный июльский день у соседки из-за поломки кондиционера были настежь открыты окна. Она услышала два выстрела, а следом и рёв мотора быстро уезжавшего автомобиля. Женщина тут же набрала 911. Благодаря этому патрульные из Голливудского участка, расположенного всего в трех кварталах, прибыли почти мгновенно, а время убийства удалось установить буквально до минуты.
Расследование возглавил Джерри Эдгар. Хотя под подозрение в первую очередь подпадали родственники и друзья изнасилованной девочки, Эдгар решил копать шире, Босх отметил этот момент не без гордости за напарника, и в процессе поисков наткнулся на Дайан Гейблс. В двух кварталах от дома Рэндольфа находился регулируемый перекресток, оборудованный камерой фиксации проезда на красный свет. Камера делала двойной снимок. На одном фиксировался номер автомобиля, а на другом — лицо водителя. Это делалось для того, чтобы при получении штрафа владелец транспортного средства мог сразу увидеть, кто именно сидел за рулем в момент нарушения.
Нарушительницей оказалась Дайан Гейблс. Камера запечатлела ее «Лексус», пролетающий на красный свет ровно в ту самую минуту, когда в службу 911 поступил звонок о выстрелах. Фотографию и данные о регистрации автомобиля запросили в департаменте транспорта уже на следующий день после убийства. Эдгар вместе со своим напарником, детективом Мануэлем Сото, допросил Гейблс, которой на тот момент исполнилось тридцать семь лет. После этого ее исключили из числа подозреваемых и возможных свидетелей.
— Ну и насколько хорошо ты помнишь тот опрос? — спросил Босх.
— Я хорошо запомнил её, потому что она была чертовски хороша собой, — ответил Эдгар. — Красоток всегда запоминаешь.
— Судя по материалам дела, ты ее опросил и сразу отпустил. Почему? В чем причина такой поспешности?
— Я проверил как её саму, так и сказанное ей. Листай дальше. Там все есть.
Босх нашел протокол опроса и быстро пробежал его глазами. Гейблс рассказала Эдгару и Сото, что проезжала по этому району после того, как составила заявление о происшествии в Голливудском отделе на Уилкокс. Накануне вечером кто-то врезался в ее «Лексус», припаркованный на улице у ресторана на Франклин, и скрылся с места ДТП. Чтобы страховая покрыла расходы на ремонт, ей требовалось подать заявление в полицию. Заехав в участок, она уже опаздывала на работу и проскочила перекресток на желтый, как ей тогда казалось. Камера же зафиксировала обратное.
— Значит, заявление она все-таки подала? — спросил Босх.
— Подала, чистая правда. Все подтвердилось. Именно поэтому я и думаю, Гарри, что мы имеем дело с обычным совпадением.
Босх кивнул, но продолжал мысленно прокручивать детали. Он не любил совпадений. И не верил в них.
— На работе ее тоже проверили?
— Сото проверял. Подтвердил ее место работы и то, что в день убийства она действительно опоздала. Она заранее позвонила начальнику и предупредила, что задержится из-за визита в полицию.
— А как насчет ресторана? В материалах об этом ни слова.
— Значит, у меня, скорее всего, не было этой информации.
— То есть ты его так и не проверил.
— Ты имеешь в виду, проверял ли я, действительно ли она там ужинала накануне убийства? Нет, Гарри, не проверял, и вообще это дурацкий вопрос. Она ведь...
— Просто если она готовила алиби, то могла сама разбить свою машину и...
— Да брось, Гарри. Ты ведь шутишь, да?
— Не знаю. Но поговорить с ней нам все равно придется.
— Я знаю, Гарри. Понял это еще тогда, когда ты мне позвонил. Тебе же обязательно нужно во всем убедиться лично. Как обычно. Так что скажи сразу, как мы к ней подойдём? Как гремучая змея или как кобра?
Босх ненадолго задумался, вспоминая их старый шифр из времен совместной службы. Тактика «гремучей змеи» означала, что они сразу загремят хвостом и зашипят. Это был агрессивный допрос «в лоб», полезный, когда требовалось выбить мгновенную реакцию. Тактика «кобры» была мягкой и незаметной. Сначала медленно подползти поближе, войти в доверие, а затем нанести стремительный удар.
— Давай попробуем кобру.
— Договорились.
• • •
Дайан Гейблс дома не оказалось. Они специально подгадали время и приехали в полшестого вечера, резонно рассудив, что раз биржевые торги закрываются в час дня, Гейблс к этому времени уже точно освободится.
— Что будем делать? — спросил Эдгар, когда они постояли у двери.
— Вернемся в машину. Подождем немного.
Вернувшись в машину, они травили байки о старых делах и вспоминали розыгрыши в детективном отделе. Эдгар признался, что это именно он когда-то вырезал из спортивных газет объявления об операциях по увеличению пениса и подсунул их в карман пиджака одного напыщенного лейтенанта, пока тот висел на вешалке в кабинете. В итоге лейтенант развернул целое расследование, в котором главным подозреваемым стал Босх.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь? — хмыкнул Босх. — Да Паундс за ту шутку пытался сослать меня в отдел по кражам.
Эдгар обожал хлопать в ладоши от души. Он разразился хохотом, сопровождая его бурными хлопками, но тут же осекся, когда Босх указал пальцем на лобовое стекло.
— А вот и она.
На подъездную дорожку въехал новенький «Рейндж Ровер».
Босх и Эдгар вышли из машины и пересекли лужайку перед домом, чтобы перехватить Гейблс, когда та шла по каменной дорожке от машины к крыльцу. Босх заметил, что она узнала Эдгара даже спустя пять лет. Ее взгляд тут же тревожно заметался, перебегая от входной двери дома к улице и соседним коттеджам. Голова при этом оставалась неподвижной, двигались только глаза, и Босх мгновенно опознал эту невербальную реакцию. «Бей или беги». Для женщины, к которой приближаются двое незнакомых мужчин, реакция вполне естественная, но Босх понимал, что дело совсем не в этом. Он отчетливо разглядел вспышку узнавания в ее глазах, когда она посмотрела на Эдгара. По его венам пробежал электрический разряд азарта.
— Мисс Гейблс, — поздоровался Эдгар. — Джерри Эдгар. Помните меня?
Как и договаривались, Эдгар взял инициативу на себя, чтобы позже передать слово Босху.
Гейблс замерла на дорожке. В руке она держала элегантный красный кожаный портфель. Она сделала вид, будто пытается вспомнить его лицо, а затем улыбнулась.
— Ну конечно, детектив. Как поживаете?
— Спасибо, отлично. У вас прекрасная память.
— Ну, не каждый же день встречаешь настоящего живого детектива. Это совпадение или...
— Не совпадение. Мы тут с детективом Босхом хотели бы задать вам несколько вопросов по делу Рэндольфа, если вы не против.
— Это ведь было так давно.
— Пять лет, — вмешался Босх, беря инициативу. — Но дело все еще не раскрыто.
Она усвоила информацию и кивнула.
— Что ж, у меня был тяжелый день. Я начинаю работать в шесть утра, как только открывается биржа. Можем ли мы...
Босх перебил ее:
— Я тоже начинаю в шесть, но вовсе не из-за биржи.
Он не собирался отступать.
— Что ж, хорошо, прошу в дом, — вздохнула она. — Только не знаю, чем могу помочь спустя столько времени. Мне и пять лет назад казалось, что толку от меня мало. Я ничего не видела. Ничего не слышала. Просто оказалась в том районе после визита в полицейский участок.
— Мы возобновили расследование, — отрезал Босх. — И нам нужно заново опросить всех, с кем мы беседовали пять лет назад.
— Ну, как я и сказала, проходите.
Она отперла входную дверь и вошла первой под предупредительный писк сигнализации. Быстро набрала четырехзначный код на настенной панели управления. Босх и Эдгар шагнули следом, и она жестом пригласила их в гостиную.
— Присаживайтесь, господа. Я сейчас отнесу вещи и вернусь. Хотите чего-нибудь выпить?
— Я бы не отказался от бутылки воды, если есть, — ответил Эдгар.
— Мне ничего не нужно, — отозвался Босх.
— Знаете что? — быстро добавил Эдгар. — Мне, пожалуй, тоже ничего не нужно.
Гейблс бросила взгляд на Босха и, похоже, поняла, что именно он задает здесь тон. Она пообещала сейчас же вернуться.
Когда она вышла, Босх огляделся. Самая обычная гостиная, диван и два кресла вокруг журнального столика со стеклянной столешницей. Одну из стен полностью занимали встроенные книжные полки, уставленные, судя по названиям на корешках, детективными романами. Он отметил, что в комнате нет никаких личных вещей. Вообще ни одной фотографии в рамке.
Они продолжали стоять, пока Гейблс не вернулась и не указала им на диван. Сама она села в кресло прямо напротив них, по другую сторону столика.
— Итак, чем могу помочь? Если честно, я совсем забыла о том происшествии.
— Но детектива Эдгара вы все же вспомнили. Это было заметно.
— Да, но когда видишь человека в совершенно другой обстановке... Я сразу поняла, что лицо знакомое, но никак не могла вспомнить откуда.
По данным департамента транспорта, сейчас Гейблс было сорок один год. И Эдгар оказался прав, она была действительно привлекательна, выглядела ухоженной, уверенной в себе. Темные волосы подстрижены коротко и практично. Стройная, спортивного телосложения. Она сидела прямо и смотрела в упор то на одного, то на другого. Ее взгляд больше не блуждал, поскольку дома она чувствовала себя уверенно. И все же язык тела выдавал ее с головой. Босх проходил психологическую подготовку по ведению допросов и знал, что при обычном общении зрительный контакт между людьми длится в среднем три секунды. Однако каждый раз, когда Гейблс смотрела на Босха, она удерживала его взгляд добрых десять секунд. Верный признак сильного стресса.
— Я перечитывал рапорты, — заговорил Босх. — В них приводится ваше объяснение, почему вы оказались в том районе. Вы приезжали в участок писать заявление.
— Все верно.
— Однако в материалах не указано, где именно была припаркована ваша машина накануне вечером, когда ее повредили.
— У ресторана на Франклин. Я говорила об этом детективам. Когда я вышла, у машины был разбит задний фонарь и ободрана краска.
— И вы не стали вызывать полицию на место?
— Нет. Там же никого не осталось. Тот водитель просто врезался и скрылся, даже записки не оставил. Просто уехал, а я решила, что мне крупно не повезло.
— А как назывался ресторан?
— Не помню... Ах да, «Бёрдс». Обожаю их фирменного цыпленка на вертеле.
Босх кивнул. Он знал это заведение и их фирменного цыпленка.
— И что же заставило вас на следующий день вернуться в Голливудский отдел и заявить о скрывшемся водителе?
— Первым делом с утра я позвонила в свою страховую компанию. Там мне объяснили, что без рапорта они не смогут принять заявление на возмещение ущерба.
Босх ходил по кругу, выясняя то, что и так уже было зафиксировано в протоколах. Он искал нестыковки, изменения в показаниях. В историях, рассказанных с разницей в пять лет, часто проскальзывают противоречия и разногласия. Но Гейблс ни на шаг не отступала от своей прежней версии.
— Когда вы проезжали по Оранж-Гроув, вы не слышали выстрелов или чего-то подобного?
— Нет, абсолютно ничего. Окна в машине были закрыты.
— И ехали вы быстро.
— Да, я ведь опаздывала на работу.
— А когда к вам пришел детектив Эдгар, это вас не встревожило?
— Встревожило? Ну да, пожалуй. Пока я не поняла, зачем он пришел. И конечно, я знала, что совершенно ни при чем.
— Вы тогда впервые вот так близко столкнулись с детективами или вообще с полицией? Ну, по делу об убийстве.
— Да, это было крайне необычно. Мягко говоря. В моей повседневной жизни такое не случается.
Она передернула плечами, словно изображая легкую дрожь, призванную показать, насколько чужды ей полиция и расследования убийств. Босх долго и пристально смотрел на нее. Она либо действительно напрочь забыла о том, как видела вооруженного человека в лыжной маске, выбегающего из гаража, где убили Роя Алана Макинтайра, либо просто лгала.
Босх склонялся ко второму варианту. Он был уверен, что Дайан Гейблс — убийца.
— И как же вы их выбираете? — спросил он.
Она повернулась прямо к нему, в упор встретив его взгляд.
— Выбираю что?
Босх выдержал паузу, выжимая максимум из ее взгляда и возникшего напряжения.
— Акции, которые рекомендуете клиентам, — ответил он.
Она отвела глаза и посмотрела на Эдгара.
— Комплексная оценка рынка, — произнесла она. — Тщательный анализ и прогнозирование. Ну и, признаться, я полагаюсь на интуицию. Вы ведь тоже доверяете профессиональному чутью, господа?
— Каждый день, — подтвердил Босх.
• • •
Некоторое время они ехали молча. Босх размышлял над тщательно взвешенными ответами Гейблс. С каждой минутой его уверенность в собственной правоте лишь крепла.
— Ну и что скажешь? — спросил наконец Эдгар.
— Думаю, это она.
— С чего такие выводы? Она ни разу не прокололась.
— Ошибаешься. Ее выдали глаза.
— Да ладно тебе, Гарри. Ты хочешь сказать, что распознал в ней хладнокровную убийцу только по глазам?
— Вроде того. И еще она соврала. Не упомянула дело 1999 года, потому что думала, будто мы о нем не знаем. Ей не хотелось, чтобы мы копали в этом направлении, вот она и солгала, заявив, что ты — единственный детектив, с которым ей доводилось общаться за свою жизнь.
— Ну, в лучшем случае это ложь путем умолчания. Слабовато для предъявления обвинения, Гарри.
— Ложь есть ложь. Ничего слабого тут нет. Она скрыла от нас правду, и на то есть лишь одна причина. Мне нужно попасть к ней в дом. У нее наверняка есть место, где она все изучает и планирует.
— То есть ты думаешь, что она профессионалка? Наемный киллер?
— Может и так, не знаю. А может, читает газеты, и сама выбирает цели. Тех, кто, по ее мнению, заслуживает смерти. Своего рода самосуд. Торжество теневого правосудия.
— Прямо ангел возмездия. Звучит как комикс, дружище.
— Попадем внутрь и тогда узнаем наверняка.
Эдгар молча вел машину, подбирая слова для ответа. Босх заранее знал, что тот скажет.
— Гарри, я этого просто не вижу. Я уважаю твое чутье, мы не раз убеждались в его силе. Но зацепок слишком мало. И если уж я в это не верю, то ни один судья на свете не выпишет тебе ордер на обыск.
Босх не спешил с ответом. Он взвешивал все за и против, набрасывая в уме план действий.
— Возможно, — наконец произнес он. — А возможно, и нет.
• • •
Спустя два дня в девять часов утра Босх подъехал к дому Дайан Гейблс. Хозяйского «Рейндж Ровера» на дорожке не было. Он вышел из машины и подошел к парадной двери. Громко постучал дважды, но ответа не последовало. Тогда он обогнул дом и подошел к черному ходу.
Он постучал снова. Тишина. Тогда он достал набор отмычек, который носил в кожаном портмоне прямо за жетоном, и принялся возиться с накладным замком. Через шесть минут дверь поддалась. Изнутри донесся предупредительный писк охранной сигнализации.
Босх нашел настенную панель слева от задней двери и быстро набрал четыре цифры кода, которые подсмотрел у Гейблс позавчера вечером. Писк прекратился. Путь был свободен. Оставив дверь приоткрытой, он принялся осматривать дом.
Обычный одноэтажный дом послевоенной постройки. За долгие годы службы и сотни расследований Босх перевидал тысячи таких зданий. Быстро осмотрев комнаты, он начал обыск со спальни, переоборудованной под домашний офис. Здесь стоял письменный стол, а вдоль стены, где раньше, по всей видимости, высилась кровать, теперь тянулся ряд картотечных шкафов. Над ними располагался ряд окон.
В углу также примостился металлический шкафчик, запертый на навесной замок. Босх раздвинул жалюзи над картотекой, впустив в комнату дневной свет. Подойдя к металлическому шкафчику, он снова достал свои отмычки.
Он опустился на колени, чтобы получше разглядеть механизм. Замок оказался простым, трехштифтовым, и Босх справился с ним меньше чем за минуту. Но стоило дужке с щелчком откинуться, как за спиной раздался голос:
— Детектив, лучше не двигайтесь.
Босх на мгновение замер. Голос он узнал сразу. Это была Дайан Гейблс. Она знала, что он вернется. Он медленно стал поднимать руки, плотно сжав пальцы, чтобы спрятать зажатые в них отмычки.
— Медленно, — скомандовала Гейблс. — Попытаетесь потянуться к оружию — получите две пули в череп. Вам ясно?
— Да. Могу ли я подняться? А то колени уже не те, что прежде.
— Медленно. Руки держите так, чтобы я их видела.
— Разумеется.
Босх начал медленно подниматься, одновременно разворачиваясь к ней лицом. Она целилась в него из пистолета с навинченным на ствол глушителем.
— Тише, — проговорил он. — Без глупостей.
— Это вы ведите себя тихо. Я имею полное право пристрелить вас прямо здесь, и закон будет на моей стороне.
Босх покачал головой.
— Ошибаетесь. Вы ведь знаете, что я полицейский.
— Ага, коп-налетчик. И что же вы надеялись здесь найти?
— Улики.
— Насчет чего?
— Рэндольф и Макинтайр. Возможно, были и другие. Вы их убили.
— И вы решили, будто я храню вещественные доказательства дома? Прячу их в металлическом шкафу?
— Надеялся на это. Могу я сесть?
— На стул за столом. Руки держите на виду.
Босх медленно опустился на стул. Она продолжала стоять в дверном проеме. Теперь большая часть его тела была скрыта письменным столом. За спиной находились картотечные шкафы. Свет падал сзади и сверху. Он заметил, что она опустила дуло пистолета и теперь целилась ему в грудь. Это радовало, хотя на такой дистанции кевларовый бронежилет вряд ли полностью удержал бы девятимиллиметровую пулю, пусть даже глушитель немного снижал ее начальную скорость. Он держал руки поднятыми на уровне лица.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь вы выложите мне все, что, по вашему мнению, у вас на меня есть.
Босх покачал головой, давая понять, что похвастаться особо нечем.
— Вы соврали при нашей прошлой встрече. Ни словом не обмолвились о деле Макинтайра. Боялись, что мы свяжем эти убийства через вас. Беда лишь в том, что мы к тому моменту их уже связали.
— И это все? Вы шутите?
— На тот момент все. До сегодняшнего дня.
Он кивнул на пистолет в ее руке. Тот служил лучшим подтверждением всех его догадок.
— И поскольку у вас не было ни улик, ни законного ордера на обыск, вы решили просто залезть ко мне в дом и посмотреть, что подвернется под руку.
— Не совсем так.
— У нас проблема, детектив Босх.
— Нет, проблема у вас. Вы — убийца, и я вас раскусил. Положите оружие. Вы арестованы.
Она коротко рассмеялась и покачала пистолетом.
— Кое-что вы упустили из виду. Оружие-то у меня.
— Но вы не станете стрелять. Вы не убиваете таких, как я. Вы убиваете насильников и хищников.
— Я могу сделать исключение. Взломав эту дверь, вы нарушили закон. Здесь нет оттенков серого. Кто знает, может, вы пробрались сюда, чтобы подбросить улики, а не найти их? Вдруг вы один из них?
Босх начал медленно опускать руки на столешницу.
— Осторожнее, детектив.
— У меня затекли руки. К тому же я знаю, что вы не станете в меня стрелять. Это не входит в ваши правила.
— Я же говорила, что придерживаюсь гибких алгоритмов.
— Как вы их выбираете?
Она долго смотрела на него и наконец ответила:
— Они выбирают себя сами. И получают по заслугам.
— Ни суда, ни присяжных. Только вы.
— Только не говорите, будто вам никогда не хотелось сделать то же самое.
— Хотелось, конечно, и не раз. Но существуют правила. Если мы перестанем их соблюдать, к чему мы тогда придем?
— К этому самому месту, надо полагать. И что мне теперь с вами делать?
— Ничего. Вы ведь понимаете, что если убьете меня, то пути назад не будет. Вы станете точно такой же, как и они, — убийцей и хищником. Поэтому опустите пистолет.
Она сделала два шага в глубь комнаты. Дуло пистолета приподнялось, направляясь ему в лицо. Босх словно в замедленной съемке видел, как поднимается это смертоносное черное жерло.
— На вас бронежилет, верно?
Он кивнул.
— Я увидела это по вашим глазам. Стоит поднять пушку, как в них поднимается страх.
Босх покачал головой:
— Я не боюсь. Вы не станете стрелять.
— А я все равно вижу страх.
— Не за себя. За вас. Сколько их уже было?
Она помедлила. Возможно, решая, что ответить, а возможно, раздумывая, как поступить дальше. Или ее просто задели его слова о страхе.
— Больше, чем вы когда-либо узнаете. Больше, чем узнает кто бы то ни было. Послушайте... мне жаль, понимаете?
— О чем вы?
— О том, что из этой ситуации есть только один надежный выход. Для меня.
Ствол замер, нацеленный ему прямо в глаза.
— Прежде чем вы спустите курок, можно мне кое-что вам показать?
— Это ничего не изменит.
— Думаю, изменит. Это во внутреннем кармане пиджака.
Она нахмурилась и сделала короткое движение пистолетом:
— Покажите запястья. Где ваши часы?
Босх поднял руки, рукава пиджака поползли вниз, обнажив часы на правом запястье. Он был левшой.
— Хорошо. Доставайте то, что хотели показать, правой рукой. Медленно, детектив, очень медленно.
— Как скажете.
Босх залез во внутренний карман и с подчеркнутой неторопливостью вытащил сложенный лист бумаги. Протянул его ей через стол.
— Просто положите на стол и откиньтесь назад.
Он подчинился. Дождавшись, пока он отодвинется, она взяла бумагу. Одной рукой развернула ее и скользнула взглядом по тексту, отвлекшись от Босха буквально на долю секунды.
— Я не могу читать и держать вас на прицеле. Просто скажите, что там?
— Это ордер на обыск без предупреждения. Я не нарушал закон, когда входил сюда. Я не такой, как ваши жертвы.
Она молча смотрела на него целых полминуты, а затем презрительно усмехнулась:
— Вы, должно быть, шутите. Какой судья подписал бы такой ордер? У вас не было абсолютно никаких законных оснований.
— У меня были ваша ложь и то, что вы были рядом с местами двух убийств. А еще у меня был судья Оскар Ортис. Помните его?
— Кто это?
— В 1999 году он вел дело Макинтайра. Но вы лишили его этой возможности, когда казнили Макинтайра. Убедить его подписать этот ордер было несложно, стоило лишь напомнить о том деле.
Ее лицо исказилось от гнева. Дуло пистолета снова поползло вверх.
— Мне достаточно произнести всего одно слово, — сказал Босх. — Одно короткое слово.
— И что тогда?
— И вы труп.
Она застыла, и ее взгляд медленно переместился с лица Босха на окна над картотечными шкафами.
— Вы открыли жалюзи, — проговорила она.
— Да.
Босх разглядывал две красные лазерные точки, которые плясали на ее лице с тех самых пор, как она вошла в комнату. Одну высоко на лбу, другую на подбородке. Босх знал, что лазерный луч не делает поправку на понижение траектории пули, зато ее делали снайперы спецназа на крыше дома напротив. Точка на подбородке означала выстрел точно в сердце.
Гейблс словно окаменела, не в силах выбрать между жизнью и смертью.
— Вы могли бы многое нам рассказать, — сказал он. — Нам есть что обсудить. Опустите пистолет, и мы начнем разговор.
Он стал медленно подаваться вперед, протягивая левую руку, чтобы забрать оружие.
— Не думаю, — ответила она.
Она вскинула ствол, но он так и не произнес условного слова. Он не верил, что она выстрелит.
Один за другим раздались три звука. Звон разбитого стекла, когда пуля пробила окно. Влажный хлопок, словно рожок с мороженым упал на асфальт, когда она прошла сквозь ее грудь. И глухой стук пули, вонзившейся в дверную коробку позади нее.
Воздух в комнате заполнила тонкая кровавая изморось.
Гейблс отшатнулась назад и посмотрела на свою грудь, ее руки бессильно повисли вдоль тела. Пистолет с глухим стуком упал на ковер.
Она растерянно взглянула на Босха. И с трудом выдавила свой последний вопрос:
— И каким было это слово?
После чего рухнула на пол.
Не поднимаясь выше уровня картотечных шкафов, Босх выбрался из-за стола и опустился на колени рядом с ней. Он оттолкнул пистолет подальше и заглянул ей в глаза. Он понимал, что помочь уже ничем не может. Пуля разнесла ее сердце в клочья.
— Ублюдки! — закричал он. — Я же не давал команду! Я не произносил условного слова!
Гейблс закрыла глаза, и Босх подумал, что она мертва.
— У нас чисто! — передал он. — Подозреваемый — «десять-семь». Повторяю, подозреваемый — «десять-семь». Всем отбой.
Он собрался подняться, но заметил, что Гейблс снова открыла глаза.
— Девять, — прошептала она, и на ее губах выступила кровь.
Босх склонился над ней:
— Что?
— Я убила девятерых.
Она едва заметно кивнула и снова закрыла глаза. На этот раз Босх понял, что она ушла насовсем, но все равно кивнул ей в ответ.
Говорят, что надежда умирает последней. В делах об убийствах все обстоит точно так же. Десять лет успешной работы Отдела по расследованию нераскрытых преступлений полиции Лос-Анджелеса, закрывавшего старые, порой уже забытые дела, породили непрекращающийся поток обращений от близких и родственников жертв. Письма и запросы шли со всего мира, отовсюду, где тлела неугасимая жажда справедливости. Каждый день раздавались звонки, приходили электронные письма, люди даже приезжали лично. Они расспрашивали о делах, надеясь расшевелить интерес отдела, распутывающего тайны прошлого, и вывести на чистую воду скрывающихся убийц.
Этот прилив надежды на справедливость и долгожданное успокоение оказался настолько мощным, что детективы отдела просто физически не успевали обрабатывать все запросы без ущерба для текущих расследований. Тогда руководство департамента изыскало средства в бюджете и наняло «сортировщика» — гражданского сотрудника, который сидел в Канцелярии начальника полиции и разбирал десятки писем и запросов, поступавших каждую неделю, а порой и каждый день.
Сортировщицу звали Эмили Робертсон, и главным ее инструментом в работе с обращениями граждан были книги регистрации убийств. В этих массивных кожаных томах в хронологическом порядке были записаны все убийства, совершенные в Городе ангелов начиная с 1896 года. Одна страница — одно убийство. На полках за рабочим столом Эмили выстроилось более пятидесяти этих мрачных фолиантов. Когда к ней поступал или перенаправлялся очередной запрос, будь то звонок, электронное письмо или личный визит, задача Эмили состояла в том, чтобы разыскать упоминание о деле в книгах регистрации. Найдя нужное дело и установив год преступления, Эмили понимала, какой именно следственной группе из Отдела по раскрытию нераскрытых преступлений следует передать материалы для дальнейшей работы. За каждой из восьми групп в отделе были закреплены определенные годы. Все нераскрытые дела соответствующих лет передавались этой конкретной команде детективов.
Проверка порой занимала недели, а то и месяцы. Каждый детектив вел внушительный список дел, находившихся на самых разных стадиях расследования. В архивах числилось более шести тысяч нераскрытых убийств, так что в работе недостатка не было. Если дело оказывалось перспективным, то есть имелись вещественные доказательства, которые можно было подвергнуть анализу с помощью современных технологий и методов расследования, Эмили отходила в сторону, уступая место детективам. Если же после изучения материалов выяснялось, что двигаться дальше некуда и никаких улик для анализа нет, дело возвращалось к Эмили. На ее долю выпадала самая тяжелая задача, сообщить родственникам или близким погибшего, что дело по-прежнему остается нераскрытым и бесперспективным. Тупик.
Детектив Гарри Босх всегда радовался появлению Эмили Робертсон, когда каждое пятничное утро она заходила в их кабинет с очередной стопкой разобранных за неделю запросов. И дело было не только в том, что это сулило ему новые дела. Ему просто нравилось общаться с Эмили. Она была привлекательной женщиной лет сорока. Для Босха, конечно, слишком молода, но помечтать ему никто не мешал.
Главным же, что привлекало в ней Босха, было то, с каким живым сочувствием и эмоциональным теплом она рассказывала о разобранных делах и людях, которые к ней обращались. Она служила связующим звеном между отчаявшимися людьми, годами безуспешно ждавшими ответов, и детективами, на которых те возлагали свои последние надежды. Главное заключалось в том, что хотя Эмили и не была детективом, она прекрасно понимала суть их общей задачи. Она понимала, что или важны все или никто. Каждую трагедию она принимала близко к сердцу, и это качество подкупало Гарри Босха больше всего. В отделе поговаривали, будто Эмили случайно наткнулась на объявление о поиске сортировщика в газете и оставила успешную карьеру юридического секретаря ради этой должности, согласившись на существенное понижение в зарплате.
Для Босха дело Билли Ратлиффа началось именно с Эмили. Одним пятничным утром, больше года назад, она вошла в кабинет Отдела по расследованию нераскрытых преступлений с привычной стопкой зеленых папок, по одной на каждое разобранное ею дело. Босх наблюдал за ней из своего закутка и ждал. Его напарник в тот день был в отпуске, поэтому Гарри терпеливо сидел в одиночестве, надеясь, что какая-нибудь папка перепадет и ему. Эмили обходила столы, раздавая материалы. Где-то она останавливалась перекинуться парой слов, а где-то просто оставляла документы на пустом столе, если нужные детективы работали «в поле» или у них был выходной.
К Босху она подошла в самую последнюю очередь. Когда она остановилась у его стола, в руках у нее оставалась всего одна папка.
— Доброе утро, детектив Босх.
— Доброе утро, Эмили. Когда ты уже начнешь звать меня Гарри?
— Прости. Я все время забываю. Гарри.
Она кивнула, словно пробуя имя на вкус и проверяя, насколько естественно оно звучит.
— Что там у тебя?
Она протянула ему зеленую папку.
— Тут совсем негусто. Вчера поступил анонимный звонок. Мужчина почти ничего не сообщил, но мне удалось разыскать дело. Тысяча девятьсот девяносто второй год. Как раз из твоих.
— Это точно.
Босх открыл папку. В ней лежало всего два листа бумаги. Один — фотокопия страницы из книги регистрации убийств, где была зафиксирована информация о преступлении. На втором были набросаны краткие заметки по принятому ею анонимному звонку. Босх первым делом взялся за них.
На этом всё. Босх поднял глаза на Эмили и улыбнулся.
— Знаешь, если в следующий раз поступит что-то подобное, лучше сразу перенаправляй звонок нам, — сказал он. — Не похоже, что звонил родственник. Это наводка, а такие звонки должны поступать на горячую линию, где дежурные фиксируют информацию и могут задать уточняющие вопросы. Ну или, раз уж дело старое, просто переключай на нас.
Она кивнула.
— Знаю, знаю. Я пыталась попросить его подождать на линии, чтобы перевести звонок, но он наотрез отказался. Сказал: «Я сообщил всё, что хотел», и повесил трубку.
Босх нахмурился:
— И ты уверена, что правильно расслышала имя?
— Думаю, да. Он повторил его дважды. Так и сказал: «Патрик Сьюэлл убил того парня. Патрик Сьюэлл».
— Понятно. Значит, полное имя подозреваемого он назвал дважды, а от имени жертвы — только обрубок. Просто Билли.
— Вот именно. А в девяностых убийств хватало. Я принялась лопатить архивы, пока не наткнулась на эту запись. Сначала они не знали, кто погиб, но потом обновили данные и внесли имя. Уильям Ратлифф. Думаю, это то самое дело. Других нераскрытых убийств в районе Голливуда, где жертву звали бы Билли или Уильям, я не нашла.
Босх снова кивнул и опустил глаза на папку, вчитываясь в строки на странице регистрации.
«Убийство. Бел. муж., около 20 лет. 09.02.92, 08:40. Норт-Вайн-стрит, 1628.
Патрульный Уиткомб (экипаж 6A67) вызван на место городским строительным инспектором Оскаром Рейесом. Тело обнаружено в заброшенном, пострадавшем от пожара ресторане («Браун Дерби»). Множественные ножевые ранения туловища и грудной клетки. Запястья связаны за спиной. Жертва обнажена. Голливуд, убийство. Детективы Роджерс/Квинлан».
Босх знал, что этот знаменитый некогда ресторан старого Голливуда, в котором нашли тело, сгорел во время беспорядков в Лос-Анджелесе в 1992 году. Какое-то время здание стояло заброшенным, не считая собиравшихся там бездомных, еще почти два года, пока его окончательно не сровняли с землей, устроив на этом месте парковку.
Босх смутно помнил это убийство. В его памяти оно отложилось как дело ресторана „Браун Дерби“. И дело было вовсе не в том, что он сам участвовал в расследовании в девяносто втором, а в том, что он изучал хранящиеся в архиве вещдоки и материалы дела, собранные в папку раскрытия убийств, когда его только перевели в Отдел по расследованию нераскрытых преступлений и закрепили за ним 1992 год. Все изученные дела он оценивал по шкале от одного до пяти, где пятерка означала наличие серьезных судебно-медицинских улик, за которые можно было зацепиться для дальнейшей работы. Но сейчас он припоминал, что оценил дело „Браун Дерби“ всего на единицу или двойку. Снятые на месте преступления отпечатки пальцев он в свое время прогнал по базам данных с миллионами образцов, но совпадений так и не получил. Никаких следов ДНК или других улик, которые имело бы смысл исследовать с помощью современных научных методов, в деле, насколько он помнил, не значилось.
Под первой записью шел короткий второй абзац, внесенный в книгу детективами убойного отдела Роджерсом и Квинланом после первоначального осмотра и подтверждения личности погибшего.
Эта вторая запись означала, что личность девятнадцатилетней жертвы установили благодаря отпечаткам пальцев, совпавшим с картотекой его неоднократных арестов за проституцию и приставания. Также в ней упоминалось, что Отдел научных расследований принял в работу все собранные на месте преступления улики. Судя по сокращениям, эксперты исследовали снятые отпечатки, одежду жертвы, выкидной нож, который мог служить орудием убийства, и клейкую ленту, которой связали парня.
— Что думаешь?
Босх поднял глаза на Эмили, которая все еще стояла у его стола.
— Ну, — протянул он. — Я помню это дело, и...
— Ты уже работал детективом в девяносто втором?
В ее голосе прозвучало искреннее удивление.
— Это было всего двадцать лет назад, — с улыбкой ответил он. — Я тогда действительно числился в отделе по расследованию убийств Голливудского отделения и работал с этими парнями, Роджерсом и Квинланом. Но дело вел не я, и помню я его не поэтому. Я просто припомнил, как перечитывал его материалы, когда меня перевели сюда и закрепили за мной девяносто второй год. Я тогда поднял все «висяки» за тот период. А их было немало, в тот год как раз случились беспорядки. В общем, я изучил и это дело в том числе, и, насколько помню, никаких зацепок там не было. И имя этого парня, Патрика Сьюэлла, в материалах точно не фигурировало.
— Понятно. И с этим можно что-то сделать?
Босх пожал плечами:
— Я займусь этим. Попробую разузнать, кто такой этот Патрик Сьюэлл, а там видно будет.
— Хорошо.
— А пока, если этот аноним наберет тебя снова, попытайся переключить его на меня. Скажи, что детективу нужно с ним переговорить.
— Ладно, сделаю.
— Спасибо, Эмили. Хорошего дня.
— И тебе, Гарри.
Босх улыбнулся, она наконец назвала его по имени.
Коробку с вещественными доказательствами доставили Босху из архива лишь через три дня после того, как он отправил официальный запрос. К тому моменту он уже затребовал папку расследования убийства в архиве информационного отдела и заново изучил все материалы. Билли Ратлифф был бездомным пареньком, оказавшимся на голливудских улицах в пятнадцать лет. Щуплый, светловолосый, с широкой улыбкой. Он прибился к банде сбежавших из дома подростков, которые заселялись в заброшенные квартиры и дома, а порой ночевали в городских парках и приютах для бездомных. Они баловались наркотиками, попрошайничали и торговали собой. Билли не брезговал ни тем, ни другим, ни третьим. Подростком он регулярно кочевал по исправительным учреждениям, а справив совершеннолетие, начал попадать и в настоящие тюрьмы. Но он неизменно возвращался на бульвар, к своей «крысиной стае», где со временем стал самым старшим и примерил на себя роль вожака.
Согласно версии следствия, изложенной в материалах дела, уличная жизнь Билли сделала смертельный поворот, когда его пути пересеклись с психопатом. Тот заманил парня на кухню закрытого ресторана, пообещав деньги или наркотики в обмен на секс. Как следовало из отчета о вскрытии, Ратлиффу нанесли семь ударов ножом в грудь и туловище. Нападавший действовал с такой яростью и остервенением, что на теле жертвы остались характерные вмятины от гарды ножа. Убийство квалифицировали как преступление на почве ненависти. Приглашенный полицейский профайлер составил психологический портрет преступника и пришел к выводу, что мотивом убийства, скорее всего, послужила вспышка гомофобной ярости.
Известить родственников о гибели парня так и не удалось. Приятели из его уличной банды ничем не смогли помочь следствию. Они даже толком не знали, откуда Ратлифф родом, хотя в картотеке молодежного приюта под названием «У друга» на Билли имелось досье, в котором местом его рождения значился Лонг-Бич. Роджерс и Квинлан так и не смогли разыскать ни одного родственника Билли Ратлиффа. Тело никто не востребовал, и его кремировали за счет налогоплательщиков.
Нигде в папке раскрытия убийства Босх не обнаружил имени Патрика Сьюэлла. Оно не всплывало в протоколах допросов и не фигурировало в списках местных уголовников и подозреваемых, промышлявших в те годы в Голливуде. Детективы тогда также проверили фигурантов других преступлений на почве ненависти, совершенных в Голливуде за предыдущий год, но Сьюэлл ни разу не попал в поле зрения.
Несмотря на отсутствие упоминаний о Сьюэлле в материалах дела, двадцать лет спустя Босх без труда его отыскал. Проверка по базам данных правоохранительных органов сразу выдала Патрика Сьюэлла, отбывающего пожизненное заключение в Сан-Квентине за убийство, совершенное в округе Ориндж через четыре года после гибели Билли Ратлиффа. Босх запросил материалы дела в прокуратуре округа Ориндж и выяснил детали. Сьюэлл сидел за то, что заколол ножом мужчину, с которым познакомился в гей-баре в Эрвайне.
Это дело во многом походило на убийство Ратлиффа. Прежде всего тем, что обе жертвы были гомосексуалами, которых закололи выкидным ножом, а главным мотивом преступления явно послужила слепая ярость. В деле округа Ориндж Сьюэлл наносил удары с такой силой, что в какой-то момент его рука соскользнула по рукояти на лезвие, и он порезался, оставив свою кровь на жертве. Именно этот след в итоге и помог вынести обвинительный приговор.
Это натолкнуло Босха на мысль. Ратлиффа кремировали, так что искать новые улики на теле жертвы не представлялось возможным. Однако, согласно протоколу осмотра, выкидной нож нашли на месте преступления. Он лежал на дне глубокой промышленной раковины, доверху наполненной застоявшейся гнилой водой. Следователи предположили, что убийца пытался отмыть оружие в этой мутной жиже, но в панике бросил его там, побоявшись, что его поймают с поличным.
Когда коробку с вещдоками по делу Ратлиффа доставили из архива, Босх обнаружил, что внутри опечатанной картонки помимо выкидного ножа лежали одежда Ратлиффа и серая армированная клейкая лента, которой ему связали руки и заклеили рот. На карточке учета вещдоков значилась фамилия Босха. Он был последним, кто вскрывал ее семь лет назад, когда просматривал «висяки» за закрепленные за ним годы.
Тогда он бегло просматривал дела в поисках очевидных зацепок, отпечатков пальцев или источников ДНК. Теперь все было иначе. На этот раз он собирался копать глубже. Ведь у него появилась конкретная зацепка.
Босх отвез коробку в региональную криминалистическую лабораторию и раздал содержимое разным специалистам. Одежду передал для исследования под ультрафиолетом, в свете которого биологические жидкости начинают флуоресцировать. Клейкую ленту отправил экспертам, использующим новые методы выявления скрытых отпечатков пальцев и микроволокон. А выкидной нож — специалисту по ДНК.
Нож интересовал Босха сильнее всего. Хотя убийца вроде бы отмыл его и оставил лежать в грязной воде примерно на девятнадцать часов, а именно столько времени прошло с момента смерти до обнаружения тела инспектором и последующего спуска воды криминалистом, все же оставался шанс найти на оружии микроскопические следы ДНК. Дешевый нож с клеймом HECHO EN MEXICO[15] на лезвии нашли в сложенном виде. Значит, в какой-то момент между убийством и избавлением от оружия его закрыли. По всей видимости, это сделал сам преступник. Босх обратил на это внимание принимавшего улику лаборанта и попросил тщательно проверить паз внутри рукоятки, куда убирается лезвие.
Через неделю Босху на рабочий телефон позвонил эксперт из криминалистической лаборатории. Представившись Джеком Харди, он сообщил, что ему поручили разобрать тот самый выкидной нож по делу Ратлиффа.
— У меня для вас хорошие новости, детектив, — сообщил он. — Мы обнаружили ДНК внутри рукоятки.
— Великолепно. Для сравнения материала достаточно?
— Думаю, да. Мы готовим пакет документов для отправки в Министерство юстиции.
Босх знал, что все ДНК-экспертизы по уголовным делам проводятся в лаборатории Министерства юстиции Калифорнии в Сакраменто. Результаты оттуда порой приходилось ждать вечность.
— И когда придет ответ? — спросил он, хотя и понимал, что ничем обнадеживающим его не обрадуют.
— Полгода, — ответил Харди. — Месяца три, если очень повезет.
— Парень, которого я подозреваю, через пять месяцев идет на первое слушание по условно-досрочному по своему первому убийству. Он сейчас в Сан-Квентине. Учитывая, как легко нынче выпускают досрочно, очень не хотелось бы, чтобы этот ублюдок вышел на свободу до того, как мы прижмем его новым делом.
— Я вас понял. Попробую сделать все возможное, чтобы ускорить процесс.
Региональная лаборатория в Лос-Анджелесе была одним из крупнейших и важнейших клиентов министерского центра. Между ведомствами существовали давние связи, и порой коллеги могли оказать дружескую услугу. Босх надеялся на лучшее, но это все, что он мог сделать. Он выжал из дела Ратлиффа максимум. Теперь оставалось только ждать результатов и заниматься другими висяками. Обычные будни Отдела по расследованию нераскрытых преступлений, когда приходится одновременно вести с десяток дел. Босх ждал, пока наука скажет свое слово, и переключился на следующее дело.
Когда в следующий раз Эмили Робертсон заглянула в кабинет с очередной стопкой рассортированных запросов, Босх ввел ее в курс дела. Сказал, что шансы призрачные, но попробовать стоит.
Она заметно обрадовалась. И, выслушав новости, даже назвала его Гарри.
• • •
Лаборатории Министерства юстиции потребовалось четыре месяца, чтобы вынести вердикт. ДНК с выкидного ножа принадлежала двум людям: Уильяму Ратлиффу и Патрика Сьюэллу.
О лучшем результате Босх не мог и мечтать. На орудии убийства обнаружили кровь и жертвы, и подозреваемого. Дело казалось стопроцентным выигрышем. С этими козырями на руках Босх отправился в прокуратуру округа, чтобы потребовать предъявления Сьюэллу обвинения в убийстве. Его принял помощник окружного прокурора Лайонел Дюпри, один из тех обвинителей, которым поручали «висяки» из-за их особой сложности для судебного процесса. Но «Лев», так Дюпри прозвали копы из отдела, его оптимизма не разделил.
— Тут до верного выигрыша как до луны пешком, — сказал он Босху. — Научные выводы всегда можно оспорить. Как хранился этот нож? Сколько людей имели к нему доступ за двадцать лет? Что произошло с биологическим материалом, пока нож лежал в грязной раковине? И это я еще помалкиваю про возможное загрязнение образцов в лаборатории Минюста. Нам достанется толковый адвокат, и он выдвинет сотню возражений, Гарри. А уж поверь мне, когда пахнет смертной казнью, плохих адвокатов у защиты не бывает.
— Так ты не дашь делу ход? — недоверчиво спросил Босх. — Я думал, тебя не зря зовут Львом и ты не боишься сложных дел.
— Я не говорил, что не стану предъявлять обвинение. И я не боюсь ни этого дела, ни какого-либо другого. Просто в суде наши позиции должны быть железобетонными. Одной ДНК мне мало.
— И что мне прикажешь делать? Дело древнее, других зацепок нет.
— Во-первых, отправляйся в Квентин, найди этого ублюдка и попробуй выжать из него признание. А во-вторых, и это самое главное, разыщи свидетеля.
— Какого еще свидетеля?
— Того, кто позвонил и указал на убийцу. Этот человек явно что-то видел или слышал. Он назвал Сьюэлла и попал в яблочко. Найди мне этого анонима, и тогда дело действительно станет беспроигрышным.
Босх неохотно кивнул. Он понимал, в том, что касается судебного процесса, у Льва чертовски большой опыт, но иногда приходится работать с тем, что есть, и рисковать. Он вышел из здания прокуратуры разочарованным, понимая, что расследование может заглохнуть. Дюпри рассуждал просто. Пока Сьюэлл сидел за решеткой по другому делу, не имело никакого смысла затевать новый рискованный процесс.
• • •
Через неделю после встречи с Лайонелом Дюпри Босх уже сидел в комнате для свиданий в Коррекционном центре государственной тюрьмы Сан-Квентин. Это здание получило свое название еще в девятнадцатом веке. Именно здесь в то время новоприбывших арестантов знакомили с тюремными правилами и распорядком. Теперь же тут допрашивали заключенных. Патрика Сьюэлла оторвали от работы на тюремной матрасной фабрике и привели к Босху. У Босха было достаточно времени, чтобы продумать тактику разговора. Он даже набросал для себя примерный сценарий, который сначала отредактировал, а затем заучил наизусть.
Для убийцы Сьюэлл оказался на удивление щуплым. Босх положил перед собой его личное дело и знал, что рост заключенного составлял ровно метр шестьдесят восемь, а вес — пятьдесят девять килограммов. У него были каштановые волосы, он носил очки, а с его лица не сходила тонкая улыбочка — фальшивая, призванная скрыть истинные намерения. На нем были мешковатая синяя рубаха и такие же брюки. Синий цвет одежды означал, что он заслужил определенное доверие администрации, дававшее ему право на некоторые вольности в пределах ее восьмиметровых каменных стен. А еще это означало, что он уверенно шел к досрочному освобождению. На этом Босх и собирался сыграть.
— Патрик, я детектив Гарри Босх из полиции Лос-Анджелеса. Как твои дела сегодня?
Сьюэлл заговорил не сразу. По всей видимости, он понятия не имел, зачем пришел Босх.
— Да нормально, — наконец ответил он.
— Отлично. Как настрой перед комиссией по УДО в следующем месяце?
Сьюэлл пожал плечами:
— Готов, наверное.
— Капитан говорит, ты был образцовым заключенным. Должно быть, тебе до смерти хочется на волю?
— Не думаю, что здесь хоть кто-то станет торчать по своей воле.
Босх кивнул:
— Это правда, Патрик. Ты ведь знаешь порядок. Если сейчас тебе откажут, следующего шанса придется ждать два года. А если откажут снова, то и все четыре. Первый раз надо идти наверняка.
— Чего тебе надо, мистер полисмен?
— Я хочу расспросить тебя о некоторых годах и конкретных датах. Посмотрим, вспомнишь ли ты, где находился и что мог видеть в то время.
— А если я не захочу отвечать?
— Твое право. Но тут есть один подвох. Твой отказ сочтут нежеланием сотрудничать. Запись об этом пойдет в твое личное дело, и все трое членов комиссии по УДО в следующем месяце об этом узнают. Не думаю, что тебе это на руку, учитывая, что ты отсидел уже целых пятнадцать лет.
— Шестнадцать.
— Моя ошибка. Шестнадцать.
— О каких датах речь?
— Ну, давай сначала сделаем все по правилам.
Босх залез в карман пиджака и достал миниатюрный диктофон. Положил его на стол между ними и включил запись. Затем назвал себя, Сьюэлла, место встречи и дату. После этого, достав из кармана карточку, он зачитал Сьюэллу правило Миранды, предупредив о праве на присутствие адвоката во время допроса. Сьюэлл, стараясь казаться сговорчивым, отказался от адвоката и согласился отвечать на вопросы. Босх сразу перешел к заученному сценарию.
— Патрик, ты когда-нибудь бывал в Лос-Анджелесе?
— Конечно. Много раз.
— Жил там?
— Не то чтобы. Время от времени гостил у друзей, но жилье никогда не снимал.
— И когда именно ты гостил у друзей?
— Ох, без понятия. Столько лет прошло, разве упомнишь. Наездами бывал.
— Это было незадолго до твоего ареста и посадки в девяносто шестом?
— Может, и так. Не помню.
— А до этого? В начале девяностых?
— Наверняка бывал. Туда-сюда мотался.
— Ты знал человека по имени Уильям Ратлифф? Друзья звали его Билли.
— Кого-кого?
— Уильяма Ратлиффа. Он же Билли.
— Нет, никакого Билли я не знал.
— Ты уверен?
— Уверен.
— Где ты жил в девяносто втором году?
— В девяносто втором? Давненько же это было. В девяносто втором я еще жил на два дома. Частенько обитал у матери в Тастине.
— А в остальное время?
— Ну, сам понимаешь, где придется. У друзей останавливался. В общем, мотался туда-сюда.
— И когда ты ездил в Лос-Анджелес?
— В Лос-Анджелес? Ну, по выходным иногда выбирался.
— На машине ездил?
— Да, у меня были колеса.
— Значит, в девяносто втором ты бывал в Лос-Анджелесе?
— Точно не помню. Столько времени...
— В Голливуде бывал?
— Не помню.
— Я читал твое прошение об УДО.
— Тебе это разрешено?
— Да, Патрик, департамент надзора и досрочного освобождения предоставил мне доступ. И в разделе личных комментариев кандидата я прочел, что ты берешь на себя полную ответственность за преступление, из-за которого здесь оказался.
— Да. Я написал, что сожалею о содеянном.
— То есть признаешь свою вину? Хотя на суде ты отпирался до последнего.
Босх загонял Сьюэлла в угол. Чтобы получить УДО, тот был обязан признать свои грехи в надежде, что комиссия сочтет его раскаяние шагом к исправлению и искуплению.
— Я признаю, что мне не хватило самообладания и я сорвался. Это стоило жизни ни в чем не повинному человеку, и мне очень жаль.
— Где ты купил выкидной нож, которым убил этого ни в чем не повинного человека?
— В каком смысле?
— В самом прямом. Где ты взял выкидной нож? В девяносто шестом ты убил им Дэниела Хантера. Гея, с которым познакомился в баре. Ты пришел к нему в квартиру и нанес ему множество ножевых ранений. Ты ведь сам признал это в своем прошении об УДО.
Босх выдержал паузу. Сьюэлл молчал.
— Так где ты взял тот нож, Патрик? Ты же обещал сотрудничать.
Молчание затягивалось. Сьюэлл смотрел на Босха холодным, жестким взглядом, понимая, что глазами диктофон не запишет и против него в суде не использует.
— В Ти-Джей, — наконец буркнул он. — Там они дешевые.
— В Тихуане, значит, — повторил Босх. — Часто туда мотался?
— Не особо. По настроению.
— По настроению попутешествовать или по настроению купить выкидной нож?
— Просто хотелось настоящей мексиканской кухни.
— Когда ты купил тот нож?
— Не помню.
— Ты купил там только один нож, Патрик?
— Насколько помню, один.
— Уверен?
— Почти.
— Ты ударил Билли Ратлиффа выкидным ножом, который купил в Мексике?
— Нет, ты с ума сошел? Конечно нет.
— Девятого февраля девяносто второго года ты был в Лос-Анджелесе?
— Да как я могу такое помнить?
— Отвечай: да или нет?
— Да не помню я!
— У нас есть свидетель, который утверждает, что Билли Ратлиффа убил ты.
— Это чушь собачья!
— Нет, он говорит, что это твоих рук дело. Ты заколол его выкидным ножом точно так же, как Дэниела Хантера. Обе жертвы геи, оба зарезаны дешевыми мексиканскими выкидухами. Это был ты.
— Нет, ты ошибаешься, тебе ничего не доказать. Какой еще свидетель? Не было там никаких свидетелей.
— Да ну? И откуда тебе знать, что свидетелей не было?
Сьюэлл понял, что слишком близко подобрался к признанию.
— Послушай, — сказал он. — Ты пытаешься повесить это на меня только потому, что у меня на носу комиссия по УДО. Я пытаюсь сотрудничать, но ты бросаешься обвинениями, хотя у тебя нет ни единой паршивой улики.
— Смотря что считать паршивой уликой.
Заключенный долго и пристально смотрел на Босха.
— И что это значит?
— Это значит, что крошечный след связывает тебя с Ратлиффом. У нас есть ДНК. На орудии убийства. Ты бил его с такой силой, что твои пальцы соскользнули по рукоятке на лезвие и ты порезался. Точно так же, как с Хантером.
Сьюэлл покачал головой:
— Ты врешь. Меня там даже близко не было.
— Наука не врет, Сьюэлл. Забудь про УДО. Обо всем забудь. На этот раз мы будем требовать смертной казни. Хочешь спасти свою шкуру? Говори правду. Выкладывай всё. Ты никогда отсюда не выйдешь, но хотя бы останешься в живых.
— Да пошел ты, лжец. Был бы у тебя козырь, ты бы сюда не приперся. Я ухожу.
Он поднялся со стула и стал звать конвоира.
Прежде чем покинуть Коррекционный центр, Босх переписал имена всех заключенных, когда-либо сидевших в одной камере со Сьюэллом. Он резонно рассудил, что наводка, поступившая сортировщице, исходила от кого-то, перед кем Сьюэлл хвастался своими подвигами. Босх решил начать именно с сокамерников.
В следующем месяце Сьюэллу отказали в УДО. Члены комиссии из трех человек выслушали доклад представителей прокуратуры округа Ориндж, в котором содержались леденящие душу подробности убийства Дэниела Хантера, а также информация о том, что ДНК Сьюэлла совпала с профилем убийцы по одному из нераскрытых дел в Лос-Анджелесе.
Этот отказ означал, что Сьюэлл останется за надежными тюремными стенами как минимум на ближайшие два года. С Босха это сняло необходимость спешить, но он продолжал заниматься делом Ратлиффа в качестве хобби, постепенно прорабатывая список из сорока одного сокамерника, с которыми Сьюэлл делил нары за годы пребывания в Сан-Квентине. Кого-то уже не было в живых, но большинство отбывали сроки в других тюрьмах и следственных изоляторах, так что добраться до них не составляло труда. Босх время от времени опрашивал их попутно, когда выезжал по делам других расследований, которые сменяли друг друга чередой.
Прошло десять месяцев, прежде чем Босх вычеркнул последнее имя из списка. Он так и не нашел того, кто сделал анонимный звонок на горячую линию Отдела по раскрытию нераскрытых преступлений. Он снова наведался к Льву в прокуратуру, чтобы попытаться убедить его дать делу ход, пускай даже ДНК оставалась единственной твердой уликой. Босх настаивал на том, что косвенные улики — сходство между убийствами Хантера и Ратлиффа, уклончивость Сьюэлла на допросе в Сан-Квентине — помогут выиграть процесс в суде, но Дюпри остался непреклонен. Он упорно твердил, что пока Сьюэлл сидит за решеткой, нет никакого смысла затевать потенциально рискованное и дорогостоящее судебное преследование. Свою позицию он подкреплял тем фактом, что в УДО Сьюэллу уже отказали, а значит, тот никуда не денется, а также надеждой, что время играет им на руку и рано или поздно анонимный свидетель сам объявится.
В один из спокойных дней в начале нового года Босх отправился в Санта-Ану, в прокуратуру округа Ориндж. Он попросил о встрече с Кеном Макдауэллом, помощником окружного прокурора, который вел дело Сьюэлла в 1996 году. Лично они никогда прежде не общались, хотя Макдауэлл знал о поисках Босха и сам выступал на первом слушании по УДО Сьюэлла, настаивая на том, чтобы убийцу не выпускали на свободу.
Босх объяснил Макдауэллу, на какой стадии находится расследование и почему оно застопорилось.
— Я уже хватаюсь за соломинку, — признался Босх.
Макдауэлл, который теперь занимал пост старшего помощника окружного прокурора, покачал головой и ответил, что ничем не может помочь.
— Вообще, конечно, странное совпадение, — заметил он. — Наше дело ведь началось точно так же.
— Что вы имеете в виду? — спросил Босх.
— Анонимная наводка. Кто-то, судя по голосу, женщина, позвонил на горячую линию шерифа округа Ориндж и сообщил, что человек, которого мы ищем по делу о поножовщине в Эрвайне, это Патрик Сьюэлл. Мы ухватились за эту ниточку, но личность звонившей так и не установили.
В краткой выписке по делу, которую Босх получил из округа Ориндж в самом начале расследования, этого факта не упоминалось. Он спросил Макдауэлла, можно ли взглянуть на полное досье. Прокурор разрешил с условием, что Босх не будет выносить документы из здания. Босх согласился и провел остаток дня в пустом конференц-зале без окон, перерывая две картонные коробки с архивными материалами.
Почти на самом дне второй коробки он обнаружил копию досудебного отчета о личности подсудимого, подготовленного для Сьюэлла перед вынесением приговора по делу об убийстве Дэниела Хантера. Босх узнал массу подробностей о жизни Сьюэлла, о которых раньше и не догадывался. Оказалось, что когда Сьюэлл был ребенком, его отец бросил семью, признавшись в своей гомосексуальности. Кроме того, выяснилось, что уже во взрослом возрасте у Сьюэлла тоже был непростой брак.
Во вторую пятницу февраля Босх пригласил Эмили Робертсон на обед в «Питс Кафе» — заведение, пользовавшееся огромной популярностью у полицейских и гражданских сотрудников близлежащего Административного здания полиции. По дороге от здания управления они вели ни к чему не обязывающую беседу. И лишь когда они уселись за столик и Босх пробежал глазами обеденные спецпредложения, до него дошло, что сегодня День святого Валентина.
Он смутился, испугавшись, что Эмили истолкует его приглашение превратно. Она была моложе его как минимум на двадцать лет, и даже мысль о каких-то отношениях казалась неуместной. Босх подумал, что окружающие примут ее за его дочь или секретаршу. Впрочем, какая разница. Главное, чтобы сама Эмили все поняла правильно.
— Эмили, я знаю, что сегодня День святого Валентина, но я пригласил вас пообедать вовсе не по этой причине.
— Да?
— Да, я хотел обсудить с вами кое-что, связанное с работой.
— И что же именно?
— Собственно, одно конкретное дело. Патрика Сьюэлла.
Ее глаза округлились.
— Ему предъявят обвинение?
— Э-э, это пока не решено. Взгляните-ка на это.
Босх достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги, разгладил его на столе и пододвинул к ней. Она посмотрела на документ в полном недоумении.
— Что это? — спросила она.
— Это свидетельство о браке, — ответил Босх. — Ваше свидетельство о браке от 1995 года. Когда вы вышли замуж за Патрика Сьюэлла.
Эмили опустила голову.
— Я не хочу расстраивать вас сильнее, чем необходимо, Эмили, — быстро добавил Босх. — Но мне нужно понять, что здесь происходит.
Он ждал. Она молчала, не поднимая глаз.
— Вы вышли замуж за Патрика Сьюэлла в девяносто пятом и развелись с ним спустя восемь месяцев, в девяносто шестом. В том самом году, когда он убил Дэниела Хантера. Его арестовали в девяносто шестом после того, как анонимный информатор, женщина, вывела на него детективов. Это ведь были вы?
Эмили кивнула, по-прежнему не поднимая глаз.
— И два года назад, когда вы принесли мне зеленую папку с наводкой на Сьюэлла и убийство Билли Ратлиффа, это тоже были вы.
— Да.
Голос ее прозвучал едва слышно, голова оставалась опущенной.
— Эмили, посмотрите на меня. Пожалуйста.
Наконец она подняла глаза. Они были полны слез, грозивших размазать аккуратно подведенные стрелки. Босх кожей чувствовал, что они привлекают внимание других парочек, праздновавших в ресторане День влюбленных, но ему было все равно.
— Никакого анонимного звонка в Отдел не было, — произнес он. — Вы все выдумали.
— Да.
— Но почему? Зачем вы ждали так долго?
— Его собирались выпустить по УДО. Я должна была хоть что-то предпринять.
Она рассказала, как вскоре после свадьбы поняла, что Сьюэлл психически неуравновешен и затаил глубокую, глухую ярость из-за отца когда-то бросившего их семью, и из-за причин этого ухода. Он признался Эмили, что в детстве и юности порой не мог совладать с гневом и срывался. В одну из таких минут откровения он проговорился, что убил в Голливуде парня-гея по имени Билли.
Больше никаких подробностей о том убийстве Эмили так и не узнала. Спустя годы, когда она всерьез переживала о том, что Сьюэлла могут выпустить на свободу, ей на глаза попалась газетная статья об успехах Отдела по расследованию нераскрытых преступлений и о планах департамента нанять гражданского сотрудника для обработки огромного потока ежегодных запросов.
— Я подумала, что так получу доступ к архивам и смогу разыскать это дело, — сказала она.
— Не понимаю, — признался Босх. — Почему вы просто не позвонили с наводкой, как сделали тогда, в округе Ориндж? Зачем менять работу? Зачем расследовать все самой?
— Потому что я так хотела. Я должна была сделать это сама, чтобы искупить свою вину за то, что так долго молчала. Наверное, я до смерти боялась его, даже когда он сидел за решеткой. И до сих пор боюсь. Он ведь понял, что в первый раз его сдала именно я. Прислал мне письмо из тюрьмы, где написал, что все знает.
Босху хотелось расспросить ее подробнее о причинах такого поступка, но он понимал, что его главная задача — доказать вину преступника и предоставить Льву необходимые аргументы для судебного процесса.
— Что он рассказал вам о Билли?
— Сказал, что однажды совершил возмездие. Он именно так это называл. Возмездие за отца. Сказал, что жертву тоже звали Билли, как и его отца. Назвал это «охотой на индеек в Голливуде». Похвастался, что связал его и разделал как индейку на кухне ресторана.
— Где это было, когда он вам рассказал?
— В постели, однажды утром. Он обычно откровенничал именно в такие моменты. Часто он нес какую-то околесицу, делился дикими фантазиями. Вот я и решила, что история про Билли всего лишь очередной бред его больного воображения. Но потом я увидела кровь на одежде Патрика, а позже узнала об убийстве парня в Эрвайне. И поняла, что хотя бы часть его историй была правдой.
— Вы помните еще какие-нибудь подробности?
— Нет, я рассказала обо всём, что он говорил.
— Вам придется дать против него показания.
— Я не могу. Я не смогу находиться с ним в одном помещении.
— Придется, Эмили. Выбора нет. Меньше, чем через год у него новое слушание по УДО.
— Но я ведь была его женой.
— Это не имеет значения. В данном случае свидетельский иммунитет супругов не действует.
Она кивнула. Она и сама знала закон. Снова опустив взгляд, она прошептала:
— Хорошо, Гарри. Я сделаю это.
Босх кивнул. Пора было звонить Льву.
Как правило, Гарри Босх старался держаться подальше от туннелей, но на выезде из аэропорта Логан деваться было некуда. Либо туннель Теда Уильямса, либо Самнера — выбирай любой. Навигатор арендованной машины выбрал первый вариант, и Гарри нырнул вглубь, под Бостонскую бухту. На самом дне движение застопорилось, а потом и вовсе замерло. Босх с досадой осознал, что из-за ночного рейса из Лос-Анджелеса он угодил в самый разгар утреннего часа пик.
Разумеется, этот туннель был куда просторнее, шире и светлее тех, что остались в его военном прошлом и снились ему в ночных кошмарах. Да и в ловушке он оказался не один. Подземный коридор был забит легковыми автомобилями и грузовиками — замершая стальная река под толщей движущейся настоящей воды. Но туннель есть туннель, и вскоре дала о себе знать знакомая, тисками сжавшая грудь, клаустрофобия. Босх вспотел и в бессильном протесте нетерпеливо нажал на клаксон прокатной машины. Похоже, этим он лишь выдал в себе чужака. Местные не сигналили, они не тратили нервы на то, чего не могли изменить.
В конце концов поток тронулся, и Босх наконец выбрался на воздух, сразу опустив стекло, чтобы вдохнуть полной грудью. Он мысленно пообещал себе раздобыть карту и проложить обратный маршрут в аэропорт в обход любых туннелей. Жаль, что в навигаторе нет функции «избегать туннелей». Придется выбирать дорогу самому.
Инструкции Отдела по расследованию нераскрытых преступлений требовали от Босха немедленно по прибытии в другой город отметиться у местных коллег. В данном случае ему надлежало явиться в участок округа Е-13 Бостонского управления полиции в Джамейка-Плейн. Именно на территории этого округа проживал Эдвард Пейсли, человек, чей образец ДНК Босх вознамерился добыть, законно или нет.
Впрочем, Босх плевать хотел на официальные правила работы с глухарями. У него имелся собственный протокол. Сначала разведать обстановку, по возможности засечь мишень и лишь потом наносить визиты вежливости местной полиции.
Босх планировал сперва проехать мимо дома Пейсли, взглянуть на него, а затем уже заселиться в отель «Кортъярд бай Марриотт», забронированный через «Экспедиа». После заселения можно даже немного вздремнуть, чтобы компенсировать бессонную ночь в самолете. Ближе к полудню он отправится в участок Е-13 и доложит дежурному капитану или майору, что прибыл из Лос-Анджелеса по делу об убийстве пятнадцатилетней давности. После этого ему, скорее всего, навяжут в напарники какого-нибудь местного детектива, впавшего в немилость у начальства. Таскаться за приезжим копом, распутывающим глухарь из девяностых, сомнительное удовольствие.
За два вечера до этого в баре на Уоррен-стрит в Роксбери Донтелл Хау спросил у Патрика Кензи:
— У тебя дети есть?
Патрик неопределенно кивнул, не зная, как лучше ответить:
— Один на подходе.
— Когда?
— Да со дня на день.
Донтелл Хау улыбнулся. Это был подтянутый чернокожий парень лет тридцати с небольшим, с аккуратно подстриженными дредами. Его одежда выглядела настолько безупречно выглаженной, что запах крахмала чувствовался за версту.
— Первенец?
Патрик кивнул.
— А не староват ли ты для этого? — Донтелл сделал аккуратный глоток бренди — единственной порции спиртного, которую он позволял себе по будням. По выходным, как он уверял Патрика, Донтелл мог выпить коньяка «Хеннесси» столько, сколько весил сам, но по будням и воскресеньям строго держал лимит в один бокал. Ведь каждое утро он вез автобус с сорока пятью детьми, собирая их по всему городу и доставляя в среднюю школу Дирборн в Роксбери, расположенную всего в паре кварталов от бара, где они договорились встретиться после работы.
— Староват? — Патрик покосился на свое отражение в зеркале за стойкой. Немного поседел, ну это ладно, раздался в плечах, допустим, шевелюра поредела сильнее, чем хотелось бы, ну и бог с ней, для сорока лет вполне прилично. Особенно если учесть, какими суровыми выдались эти сорок лет. Хотя, возможно, он просто тешил свое самолюбие, что тоже было вполне вероятно. — Знаешь, Донтелл, ты сам то на кастинг в бойз-бэнд тоже как-то не тянешь.
— Так у меня уже двое в начальной школе. К тому времени, как они поступят в колледж, а мы с женой будем греть кости во Флориде, мне будет как раз столько, сколько тебе сейчас.
Патрик усмехнулся и отхлебнул пива.
Голос Донтелла Хау стал глубже и серьезнее:
— И что, никто ее не ищет? До сих пор?
Патрик неопределенно покачал ладонью в воздухе:
— Полиция считает, что дело в семейных разборках. Отец там законченный ублюдок, и его никто не может найти. Девчонку тоже найти не могут, так что копы решили не париться. Дескать, погуляет и сама объявится.
— Но ей же всего двенадцать, чувак!
Они говорили о Шифон Хендерсон, семикласснице, которую Донтелл Хау каждое утро забирал из социального квартала Бромли-Хит в Джамейка-Плейн и привозил обратно девять часов спустя. Три ночи назад Шифон ушла из своей спальни в квартире, где она жила с матерью и двумя сестрами. Сам факт ее исчезновения сомнений не вызывал, а вот ушла ли она добровольно — оставалось вопросом. Девочка выбралась через окно. Никаких следов борьбы или взлома, хотя мать рассказала полиции, что Шифон частенько оставляла окно открытым в теплые ночи, несмотря на тысячи предупреждений. Полиция сосредоточилась на отце девочки, Лонни Каллене, злостном алиментщике, наплодившем детей в четырех разных семьях, который к тому же не явился к своему инспектору по УДО в прошлые выходные и исчез из поля зрения. Ходили также слухи, будто Шифон начала встречаться с каким-то парнем из соседнего корпуса, но никто не знал ни его имени, ни вообще чего-либо о нем.
Мать Шифон, Элла Хендерсон, вкалывала на двух работах. Днем сидела на ресепшене в гинекологической клинике при больнице Бет-Исраэль, а по ночам мыла полы в офисах. Она была классическим примером вечно занятых бедолаг, у которых все время и силы уходят на то, чтобы прокормить детей и оплатить счета, так что на общение с ними времени не остается. Пока в один прекрасный день тебе не заявят, что пытаться уже слишком поздно.
Два дня назад она оформляла прием для жены Патрика, Энджи, пришедшей на последний плановый осмотр перед родами, которые ожидались ровно через неделю. Сверяя страховые данные и проверяя даты рождения будущих родителей, Элла Хендерсон вдруг разрыдалась. Она плакала тихо, без надрыва и всхлипов, слезы просто катились по ее лицу непрерывным потоком, пока она вежливо улыбалась и продолжала смотреть в экран компьютера.
Полчаса спустя Патрик согласился поспрашивать о ее дочери. У детектива Эмили Зебровски, ведущей это дело, в производстве находилось еще двенадцать расследований. Она призналась Патрику, что не против его помощи, но в деле не обнаружилось никаких улик, указывающих на похищение. Правда, она соглашалась, что если похищение и имело место, то спальня Шифон подходила для этого идеально. Прямо перед ее окном и окнами выше рос высокий вяз. Сам дом стоял в глубине жилого комплекса на Хит-стрит, а городские власти уже пять месяцев не могли заменить разбитые лампы в уличных фонарях. Их на Новый год расстреляли какие-то пьяные недоумки. Тем не менее, как подчеркнула Эмили Зебровски, в ту ночь из спальни Шифон Хендерсон никто не услышал ни звука. По словам детектива, люди редко исчезают против своей воли. Такое чаще встретишь в сериалах, что показывают по телевизору, чем в реальной жизни.
— Какая у вас рабочая гипотеза? — спросил он.
— Отец, — ответила детектив Зебровски. — У этого типа судимостей больше, чем волос в носу у обычного человека.
— А цель какая?
— Простите?
— Он подонок, это я понимаю, — сказал Патрик. — Но даже подонки действуют сообразно какой-то логике, верно? Им должна двигать какая-то мотивация. Если отец крадет собственного ребенка, он либо требует выкуп, либо пытается насолить матери. Но у матери за душой ни гроша, она никогда не требовала от него алиментов или содержания. Вы думаете мужик с таким психологическим портретом захочет тащить двенадцатилетнюю девчонку к себе в конуру, чтобы она выносила ему мозг с утра до вечера?
Детектив Зебровски пожала плечами:
— Вы думаете, такие говнюки, как Лонни Каллен, способны думать головой, прежде чем что-то сделать? Если бы они умели думать, то не имели бы столько приводов. Он поступил так потому, что он идиот, да еще и с преступными наклонностями, а самоконтроль у него слабее, чем у блохи на скотном рынке.
— А что на счет версии с парнем?
— Проверяем.
Два вечера назад Донтелл спросил Патрика:
— Ты же не веришь, что это дело рук папаши?
Патрик пожал плечами:
— Папаши-алиментщики обычно бегают от своих детей, а не похищают их. Особенно те, кто испарился из их жизни так же давно, как Лонни. Что же касается версии с парнем... Она что, три дня сидит с ним взаперти, ни разу не выйдя перекусить или позвонить подруге?
— Я знаю только одно, — сказал Донтелл. — Она казалась славной девчонкой. Не из тех типичных девиц из бедных кварталов, что вечно строят из себя крутых и базарят без умолку. Она была тихой, но... заботливой, понимаешь?
Патрик сделал еще глоток пива.
— Нет. Расскажи.
— Ну, когда устраиваешься на такую работу, как у меня, сначала нужно пройти испытательный срок в девяносто дней. В это время тебя могут вышвырнуть без объяснения причин. Но когда этот срок истекает — всё, ты уже работаешь на город, чувак. Чтобы тебя поперли, нужно накосячить так, чтоб твое имя стало синонимом бен Ладена, иначе городская управа тебя хрен уволит. Так вот, мои девяносто дней закончились пару недель назад. И Шифон мало того, что поздравила меня, так еще и угостила кексом.
— Да ладно? — Патрик улыбнулся.
— Покупным, конечно, — уточнил Донтелл, — но все равно. Разве не мило?
— Чертовски мило, — кивнул Патрик.
— Сам увидишь лет через двенадцать, когда твой подрастет. Дети в этом возрасте не особо думают о других. Все их мысли вертятся вокруг того, что вот тут, — он постучал себя по голове, — и вот там, — он указал на пах.
Минуту они пили молча.
— Больше ничего не помнишь о том дне? Ничего необычного?
Он покачал головой:
— Обычный день, как и любой другой. Я сказал: «До завтра, Шифон», а она ответила: «До завтра, Донтелл». И пошла себе.
Патрик поблагодарил его и расплатился. Сгребая сдачу со стойки, он спросил:
— Так у тебя был испытательный срок?
Донтелл кивнул:
— Ага, это стандартная процедура.
— Нет, это понятно. Но я просто задумался над тем, почему ты устроился посреди учебного года? Сейчас ведь май. Значит, ты начал работать где-то в феврале?
Тот снова кивнул:
— В конце января, если точнее.
— А чем занимался до этого?
— Водил туристический автобус. Гонял отсюда во Флориду, Монреаль, Провинстаун, в зависимости от сезона. Но график работы был просто адовый. Черт, постоянная жизнь в дороге меня порядком измотала. А тут подвернулась вакансия в муниципалитете, и я сразу за нее ухватился.
— А почему место освободилось?
— Пейсли попался на пьянке за рулем.
— Пейсли?
— Тип, которому я пришел на смену. Другие водители рассказывали, что он был еще тем кадром. Заявлялся на работу с мутным взглядом, а у него сорок детей в салоне. После его последнего закидона даже профсоюз не стал за него впрягаться. Он съехал на автобусе на обочину шоссе Американского Легиона. — Донтелл недоверчиво хмыкнул. — Чуть не перевернул машину. Вылез, чтобы отлить. И это в полседьмого утра, понимаешь? Потом залез обратно, попытался вырулить на дорогу, и вот тут автобус реально лег на бок. Город завалили исками, чувак. Сорок разгневанных семей.
— Пейсли, — повторил Патрик.
— Эдвард Пейсли, — уточнил Донтелл. — Ну, фамилия прям как у узора на галстуках.
• • •
Пейсли жил на Уайман-стрит в сером таунхаусе с облупившейся белой отделкой. На крыльце стоял старый диван. Босх проехал мимо дома, навернул круг по кварталу и проехал снова, после чего припарковался у обочины в половине квартала от цели. Отрегулировав боковое зеркало, он поймал в отражении входную дверь и крыльцо. Ему нравилось вести наблюдение в одиночку именно так. Если объект высматривал хвост, он обычно проверял лобовые стекла стоящих машин. Когда паркуешься спиной к цели, тебя гораздо труднее заметить. Возможно, Эдвард Пейсли не имел никакого отношения к убийству Летиции Уильямс, совершенному столько лет назад. Но если все-таки он был причастен, то вряд ли бы ему удавалось оставаться на свободе последние пятнадцать лет, не научившись проверять лобовые стекла и соблюдать осторожность.
Босху хотелось убедиться, что Пейсли сейчас дома. Возможно увидеть силуэт в окне. Если повезет, Пейсли выйдет за кофе или решит перекусить в обед. Тогда Босх сможет заполучить нужный образец ДНК с выброшенного стаканчика или корки от пиццы. А если Пейсли курит, то сгодился бы и окурок.
Гарри достал из дорожного портфеля с кодовым замком папку и открыл ее, разглядывая увеличенную фотографию, которую накануне раздобыл в департаменте транспорта Массачусетса. Снимок был сделан три года назад. Лысеющий Пейсли с бледной кожей, которому тогда было пятьдесят три года. Водительских прав у него больше не было, их аннулировали после ареста за вождение в нетрезвом виде четыре месяца назад. Пейсли уложил школьный автобус на бок, при этом полиция зафиксировала алкоголь у него в крови. Из-за этого он лишился работы в школьном округе и, возможно, свободы. Зато благодаря этому аресту его отпечатки пальцев попали в базу данных, откуда и попали к Босху. Иногда Гарри просто сказочно везло. Начни он копать дело Летиции Уильямс одиннадцатью месяцами ранее, то отпечатки с места преступления, отправленные на электронную сверку по базе данных, ничего бы не дали. Но Босх возобновил расследование всего четыре месяца назад — и вот он уже в Бостоне.
Спустя два часа наблюдения Босх так и не заметил никаких признаков присутствия Пейсли и уже начал терять терпение. Возможно, Пейсли свалил по своим делам еще до того, как Босх занял наблюдательную позицию на улице. Возможно, он вообще зря терял время, карауля пустой дом. Он решил выйти и прогуляться по окрестностям. В квартале от цели он приметил небольшой магазинчик. Можно пройти мимо дома Пейсли, рассмотреть его поближе, а затем дойти до магазина за газетой и галлоном молока. Вернувшись в машину, он выльет молоко в ливневую канаву, а пустую пластиковую канистру прибережет на случай, если приспичит. День предстоял долгий.
Газета тоже пригодилась бы. Можно будет посмотреть результаты вчерашних бейсбольных матчей. Накануне «Доджерс» играли против ненавистных «Джайентс», матч ушел в дополнительные иннинги, и Босх сел в самолет, так и не узнав исхода встречи.
Но в самый последний момент Босх передумал. Он заметил, как прямо напротив него у обочины припарковался побитый «Джип Чероки». В машине сидел человек, и Босха заинтриговало то, что тот даже не подумал выйти. Мужчина слегка сполз на сиденье и, судя по всему, наблюдал за тем же самым домом.
Сразу после остановки этот человек с кем-то разговаривал по мобильному телефону, но затем в течение следующего часа просто сидел за рулем своего внедорожника, наблюдая за происходящим на улице. Для Пейсли он был слишком молод. Лет тридцать в копейками или чуть за сорок, на голове бейсболка, поверх темно-синей футболки с рисунком накинуто тонкое серое худи. Бейсболка почему-то сразу привлекла внимание Босха. Лишь секунду спустя он сообразил, что это была первая кепка в городе, повально увлеченном бейсболом, на которой отсутствовала буква «B». Вместо нее там было вышито что-то вроде кривой улыбающейся рожицы, хотя с противоположной стороны улицы Босх и не мог рассмотреть ее в деталях. Босху показалось, что парень кого-то ждет. Возможно, того же самого человека, которого ждал он сам.
В конце концов Босх понял, что и сам превратился в объект пристального внимания. Мужчина на той стороне улицы теперь так же скрытно наблюдал за ним, как и он за мужчиной.
Эту игру в гляделки прервал завывший на всю улицу вой сирены. Между ними, тяжело переваливаясь, прогрохотала пожарная машина. Босх проводил ее взглядом в боковое зеркало, а когда снова посмотрел через дорогу, «Джип» уже пустовал. Незнакомец либо воспользовался суматохой и незаметно выскользнул из салона, либо просто пригнулся и залег на сиденье.
Босх ставил на первый вариант. Он выпрямился в кресле и быстро осмотрел мостовую и противоположный тротуар. Никого. Повернувшись к стеклу со своей стороны, он обнаружил, что прямо у пассажирского окна стоит тот самый парень в бейсболке. Тот уже успел развернуть козырек кепки назад, что было излюбленным жестом оперативников из отделов по борьбе с бандами, когда им предстоит задержание. Из-под ворота его футболки с принтом сбегала металлическая цепочка. Босх мысленно прикинул, что на ней висит жетон. На правом боку за спиной определенно угадывались очертания ствола, что-то угловатое и явно покрупнее «Глока». Парень наклонился, заглядывая в салон, и покрутил пальцем в воздухе, жестом прося опустить стекло.
Человек, у которого на приборной панели красовался навигатор «Hertz NeverLost», долго разглядывал Патрика, но все же опустил стекло. Лет за пятьдесят, подтянутый, жилистый. Что-то в нем безошибочно выдавало легавого. Хотя бы этот настороженный взгляд. У копов глаза такие, что поверить, будто они вообще когда-либо закрываются, решительно невозможно. К тому же левую руку водитель держал на коленях, готовый при первом шухере нырнуть под пиджак за «Глоком» или «Смит-Вессоном», окажись Патрик паршивым парнем.
— Красивый ход, — сказал он.
— Да? — отозвался Патрик.
Мужчина кивнул через плечо.
— Послать пожарную машину по улице. Отличный маневр. Вы из тринадцатого округа?
Настоящий бостонец всегда разговаривал так, будто никак не вылечит простуду. Голос этого парня звучал чисто и ровно, не то, чтобы легковесно, скорее мягко. Явно приезжий. Ни намека на местный акцент. Скорее всего, федерал. Родился в каком-нибудь Канзасе, прошел подготовку в Куантико, а потом его занесло в наши края. Патрик решил подыграть, сколько получится. Он потянул за ручку двери, но та была заперта. Водитель разблокировал замок, перебросил свой портфель на заднее сиденье, и Патрик сел в машину.
— Вы далековато от Сентер-Плаза, не находите? — спросил Патрик.
— Возможно, — ответил тот. — Вот только я понятия не имею, где это и что это такое.
— Значит, вы не из ФБР. Откуда тогда?
Мужчина снова помедлил, не убирая левую руку с коленей, но затем кивнул, словно решив рискнуть.
— Полиция Лос-Анджелеса, — представился он. — Собирался заглянуть к вам сегодня чуть позже.
— И что же привело копа из Лос-Анджелеса в Джей-Пи?
— Джей-Пи?
— Джамейка-Плейн. Покажете удостоверение?
Он выудил кожаный бумажник с жетоном и раскрыл его, позволяя Патрику рассмотреть детективный значок и карточку. Его звали Иероним Босх.
— Ну и имя у вас. Как оно правильно произносится?
— Можно просто Гарри.
— Хорошо. И что вы здесь делаете, Гарри?
— А вы? На цепочке у вас на шее явно висит не жетон.
— Разве?
Босх покачал головой:
— Я бы заметил его очертания под футболкой. Распятие?
Патрик немного помолчал, а затем кивнул:
— Жене нравится, когда я его ношу. — Он протянул руку. — Патрик Кензи. Я не коп. Частный детектив.
Босх пожал ему руку.
— Любите бейсбол, Пэт?
— Патрик.
— Любите бейсбол, Патрик?
— Очень. А что?
— Вы первый человек в этом городе, на ком надета кепка не «Ред Сокс».
Патрик снял бейсболку и, запустив пятерню в волосы, оглядел ее спереди.
— Надо же. Даже не посмотрел, что натягиваю, когда выходил из дома.
— У вас тут это обязательное правило? Все должны демонстрировать преданность клубу или вроде того?
— Не то, чтобы прямо правило. Скорее, настоятельная рекомендация.
Босх снова покосился на кепку.
— А что это за кривая рожица?
— Зубастик, — пояснил Патрик. — Логотип одного музыкального магазина, который мне нравится.
— Вы до сих пор покупаете пластинки?
— Компакт-диски. А вы?
— Да. В основном джаз. Хотя говорят, скоро все это исчезнет. Пластинки, диски, да и вообще весь привычный способ покупать музыку. Будущее за MP3 и айподами.
— Тоже об этом слышал. — Патрик оглянулся через плечо на улицу. — Мы ведь за одним и тем же типом наблюдаем, Гарри?
— Без понятия, — ответил Босх. — Я пасу одного кадра из-за убийства девяностого года. Мне нужно добыть образец ДНК.
— Что за кадр?
— Знаете что, давайте я лучше доеду до тринадцатого округа, доложусь капитану и сделаю все как положено по закону? Я представлюсь, вы представитесь. Коп и частный сыщик рука об руку облегчают жизнь бостонской полиции. Мне совсем не нужно, чтобы моему капитану в Лос-Анджелесе звонили из...
— Это Пейсли? Вы пасете Эдварда Пейсли?
Босх пристально посмотрел на Патрика.
— Кто такой Эдвард Пейсли?
— Не вешайте мне лапшу на уши. Расскажите про то дело девяностого года.
— Послушайте, вы частный детектив, и я не вижу причин посвящать вас в детали. А я полицейский...
— Который нарушил инструкции и не отметился в местном управлении, — перебил его Патрик и покрутил головой. — Если только на этой улице не затаился связной из тринадцатого округа, который чертовски искусно умеет притворяться невидимкой. У меня тут девочка пропала, и имя Эдварда Пейсли всплыло в связи с ее исчезновением. Двенадцать лет, Босх. Ее нет уже три дня. Так что я очень хочу услышать, что там стряслось в девяностом году. Расскажете, и я стану вашим лучшим другом.
— И почему вашу пропавшую девочку никто не ищет?
— Кто сказал, что не ищут?
— Ну, раз ищете вы, значит полиция этим делом не заинтересовалась.
От этого лос-анджелесского копа веяло глубокой, застарелой тоской. Не той, что накатывает от вчерашних дурных вестей, а той, которая копится годами, изо дня в день. И все же его глаза не были мертвыми, в них пульсировал азарт погони, возможно, даже переросший в зависимость. Это не был кабинетный кот, который давно забил на работу, сидит тише воды ниже травы, получает свое жалованье и считает дни до пенсии после двадцати лет выслуги. Этот коп готов был вышибать двери, наплевав на то, что ждет его на той стороне. Он остался на службе, даже отслужив двадцать лет.
Патрик сказал:
— У нее не тот цвет кожи, не то сословие, да и вокруг всей этой истории крутится столько противоречивых слухов, что любой засомневается, похитили ее или она просто сбежала из дома сама.
— Но вы думаете, что к этому причастен Пейсли.
Патрик кивнул.
— Почему?
— За ним числятся две судимости за растление несовершеннолетних.
Босх покачал головой:
— Исключено. Я проверял базу.
— Вы проверяли его по Штатам. Откуда вам было знать, что нужно было еще проверить Коста-Рику и Кубу? В обеих этих странах его арестовывали, предъявляли обвинения, избивали до полусмерти в камерах, но в конечном счете он откупался. Однако записи об арестах там сохранились.
— И как же вы их нашли?
— Не я. У директора средней школы Дирборн появилось нехорошее предчувствие насчет Пейсли, когда он водил у них автобус. Одна девочка обмолвилась об эпизоде, какой-то мальчик упомянул другой, третья девчонка — еще что-то. Ничего такого, из чего можно было бы состряпать дело, но достаточно, чтобы директор пару раз вызвала Пейсли к себе в кабинет для серьезного разговора.
Патрик вытащил из заднего кармана репортерский блокнот и перелистнул страницу.
— Директор рассказала, что Пейсли легко прошел бы обе беседы, если бы слишком часто не поминал молоко.
— Молоко?
— Молоко. — Патрик поднял глаза от своих записей и кивнул. — Во время их первой встречи, а он к тому моменту отработал водителем уже год, и директору вообще никогда дела не было до найма водителей, этим занимается отдел кадров в центре, так вот он заявил директрисе, что ей нужно чаще улыбаться, потому что ее улыбка напоминает ему о молоке. Во время второй встречи он брякнул, что солнце на Кубе белее молока, и за это обстоятельство он Кубу и любит, поскольку белый цвет там, видишь ли, надо всем господствует. Это отчетливо врезалось ей в память.
— Оно и понятно.
— И упоминание Кубы тоже. Чтобы добраться до Кубы, нужно, знаете ли, серьезно заморочиться. Сначала летишь в Канаду или на Карибы, делаешь вид, будто просто там околачиваешься, а сам пересаживаешься на рейс до Гаваны. Так что, когда ее самый нелюбимый водитель попался пьяным за рулем школьного автобуса, она тут же вышвырнула его к чертям собачьим, но про Кубу при этом не забыла. Подняла его резюме и обнаружила пробелы. Например, необъяснимое шестимесячное отсутствие в восемьдесят девятом году и десятимесячное в девяносто шестом. Наша милая директриса принялась копать дальше. И очень быстро выяснила, что те шесть месяцев в восемьдесят девятом он провел в коста-риканской тюрьме, а десять месяцев в девяносто шестом — в гаванской камере. К тому же он вообще слишком много мотался по стране — Финикс, Лос-Анджелес, Чикаго, Филадельфия и в конце концов Бостон. Везде работал водителем автобуса. Из родственников у него только сестра, Таша. Оба раза, когда его выпускали из заграничных тюрем, его передавали под ее опеку. И я готов поспорить, что она садилась в самолет с сумкой наличных, которой у нее не было на обратном пути. И вот теперь он здесь, а Шифон Хендерсон пропала. Теперь вы знаете все, что знаю я, детектив Босх. Но готов поспорить, что вы мне тем же ответить не можете.
Босх откинулся на спинку сиденья так сильно, что кожа заскрипела. Посмотрев на Патрика Кензи, он рассказал ему историю Летиции Уильямс. Четырнадцатилетнюю девочку похитили прямо из ее спальни посреди ночи. Ни зацепок, ни улик, почти ничего. Преступник вырезал москитную сетку на окне. Он не стал снимать раму целиком, а просто вырезал сетку бритвой, после чего забрался внутрь.
Разрезанная сетка сразу указала на то, что случилась беда. Дело не стали откладывать в долгий ящик сославшись на обычный побег из дома, как это произошло с Шифон Хендерсон пятнадцать лет спустя. Детективы из отдела по расследованию особо тяжких преступлений выехали на место в то же утро, едва обнаружилась пропажа. Но место похищения оказалось чистым. В спальне девочки не удалось собрать ни единой улики. Следователи предположили, что преступник действовал в перчатках. Проник внутрь, быстро нейтрализовал жертву и так же быстро вытащил ее через окно.
Впрочем, одна зацепка, потенциальный вещдок, все же нашлась снаружи дома в первое же утро расследования. В переулке за домом Летиции Уильямс оперативники обнаружили карманный фонарик. Сразу возникла версия, что его обронил похититель, когда нес девочку к машине. На корпусе отпечатков не оказалось, подтверждалась теория о том, что преступник работал в перчатках. Но когда фонарик разобрали, на одной из батареек обнаружили два четких, скрытых от глаз отпечатка.
Казалось, что эта единственная оплошность и погубит похитителя. Однако отпечатки большого и указательного пальцев проверили по базам города и штата, и ничего не нашли. Их отправили в ФБР для сверки с гигантскими архивами бюро, но и там поиск ничего не дал. Зацепка ни к чему не привела.
Тем временем тело Летиции Уильямс нашли ровно через неделю после похищения на склоне холма в Гриффит-парке, прямо под обсерваторией. Похоже, убийца специально выбрал это место, рассчитывая, что при дневном свете труп быстро заметит кто-нибудь из посетителей обсерватории.
Вскрытие показало, что девочка подверглась многократному сексуальному насилию, после чего ее задушили. Дело наделало много шума в прессе, над ним активно работал отдел по особо тяжким преступлениям, но со временем расследование заглохло. Ни улик, ни зацепок. В 1992 году Лос-Анджелес захлестнули массовые беспорядки, и убийство Летиции Уильямс окончательно сошло с газетных полос. Папка пылилась на архивных полках, пока в начале нового века не сформировали Отдел по расследованию нераскрытых преступлений. Именно тогда Босх поднял это старое дело, а отпечатки с батарейки дали совпадение с Эдвардом Пейсли из Бостона.
— Вот почему я здесь, — подытожил Босх.
— Вы приехали с ордером?
Босх покачал головой.
— Нет, без ордера. Одного совпадения отпечатков мало. Фонарик нашли в переулке, а не в спальне Летиции. Прямой связи с преступлением нет. Я приехал за ДНК. Собирался сесть ему на хвост и добыть образец. Подождать, пока он выбросит стаканчик из-под кофе, корку от пиццы или еще что-нибудь. Я бы увез образец в Лос-Анджелес и проверил, совпадет ли он со следами спермы на теле. И вот тогда у меня были бы все карты на руках. Я бы вернулся сюда уже с ордером и взял его тепленьким.
Они сидели в машине, глядя на улицу. Босх чувствовал, что Кензи о чем-то напряженно думает. Тот не отличался богатырским сложением. Дружелюбное, почти мальчишеское лицо, простая одежда парня с соседней улицы, из тех, кто нальет тебе пива в баре или переберет движок в гараже. С первого взгляда, да, признаться, и со второго тоже, он казался совершенно безобидным добряком, которого не зазорно познакомить с сестрой. Но Босх провел с ним достаточно времени, чтобы почувствовать, что внутри этого парня бьется оголенный провод под высоким напряжением. Большинство людей, скорее всего, никогда на него не натыкались. Но упаси бог тех, кто его заденет.
Правое колено Кензи заходило ходуном и вряд ли он сам это замечал. Он повернулся на сиденье и посмотрел на Гарри.
— Вы сказали, что в вашем случае тело девочки нашли через неделю после похищения.
— Верно.
— И ее бросили там специально, чтобы ее почти сразу заметили из обсерватории.
— Да, тело сбросили ночью, а заметили на следующее утро, как только рассвело.
— Как долго она была мертва к тому моменту?
Босх потянулся к заднему сиденью и открыл портфель. Достав толстую синюю папку с материалами дела, он принялся перелистывать страницы, продолжая разговор. Все ответы он и так помнил наизусть, просто хотел лишний раз свериться с отчетом патологоанатома.
— На момент обнаружения она была мертва уже семьдесят два часа.
— Трое суток. Значит, этот ублюдок держал ее в живых четыре дня.
— Верно. Всё указывало на то, что она подвергалась постоянным...
— Сегодня как раз четвертый день. Если этот ублюдок верен своим привычкам... черт, Шифон Хендерсон ведь похитили в понедельник днем. — Он указал вдоль тротуара на серый таунхаус. — Нам нужно попасть в этот дом.
• • •
Патрик взял на себя парадную дверь, а Босх обошел дом сзади. Вообще-то Патрик хвастался лос-анджелесскому копу, что неплохо справляется с замками, но на парадной двери Пейсли красовался механизм, которого Кензи прежде не видывал. Причем совершенно новый. На вид дорогущий, долларов за пятьсот, замок на двери ценой в сорок баксов. Патрик перепробовал кучу отмычек, но цилиндры даже не шелохнулись. Это было все равно что пытаться проткнуть каменную глыбу пластиковой трубочкой от коктейля.
Когда он во второй раз уронил отмычку и нагнулся, чтобы ее подобрать, дверь перед ним распахнулась сама.
Он поднял глаза. На пороге стоял Гарри Босх, небрежно держа в левой руке «Глок».
— Кажется, вы говорили, что умеете вскрывать замки?
— Я явно переоценил свои способности, — Патрик выпрямился. — Как вы вошли?
— Он оставил окно незапертым. — Босх пожал плечами. — О чем только люди думают?
Исходя из описания Пейсли Патрик ожидал увидеть внутри свинарник, но в доме оказалось довольно чисто и просторно. В мебели преобладал современный скандинавский минимализм. Обилие сверкающего белого пластика и еще более яркого хрома, которые нелепо смотрелись на фоне старых деревянных панелей и темных обоев. Пейсли арендовал это жилье и хозяин дома, скорее всего, даже и знать не знал про дорогущий замок на двери.
— Здесь точно есть что-то, что он пытается скрыть, — заметил Патрик.
— Значит, это нужно искать в подвале, — отозвался Босх. Он мотнул головой, указывая на сквозную планировку дома. Прихожая и гостиная переходили в длинный коридор, который вел прямиком к кухне, а остальные комнаты разветвлялись по сторонам. — Этот этаж я уже проверил.
— Проверили весь этаж? И как долго вы планировали мариновать меня на крыльце?
— Я прикинул, что еще минут тридцать, и вы бы сорвались и вышибли дверь с ноги. А у меня не было столько времени.
— Знаменитый лос-анджелесский сарказм, — хмыкнул Патрик, пока они шагали по коридору. — Кто бы мог подумать.
На полпути по коридору справа обнаружилась дверь, такого же темно-коричневого цвета, как и стеновые панели. Патрик переглянулся с Босхом, и коп кивнул «Действуем!».
Патрик выхватил с бедра свой сорок пятый «Кольт Коммандер» и снял его с предохранителя.
— Вы сзади люк в подвал видели?
Босх озадаченно нахмурился:
— Какой еще люк?
— Ну, уличный вход в подвал. Двустворчатые двери и ступеньки вниз.
Босх кивнул.
— Он заперт изнутри. — И словно чувствуя необходимость оправдаться, добавил: — У нас в Лос-Анджелесе подвалов обычно нет.
— У вас там и снега с ледяным ветром нет, так что пошли вы к черту, — Патрик одарил Босха мимолетной лучезарной улыбкой. — А окна подвальные сзади есть?
Босх снова кивнул:
— Они занавешены плотными черными шторами.
— Скверно, — помрачнел Патрик.
— Почему?
— Никто в наших краях не вешает шторы на окна подвала, если только у них там не обустроен домашний кинотеатр или они не устроили там склад для мертвых шлюх. — Он оглядел квартиру. — Эдвард как-то не похож на любителя кино.
Босх кивнул. Его зрачки расширились от хлынувшего в кровь адреналина.
— Давайте выйдем наружу и вызовем подмогу как положено.
— А если он прямо сейчас там, внизу, вместе с ней?
Вот она, извечная дилемма.
Босх тяжело выдохнул. Патрик сделал то же самое. Босх положил руку на дверную ручку:
— На счет «три»?
Патрик кивнул. Он вытер правую ладонь о джинсы и покрепче перехватил пистолет обеими руками.
— Раз. Два. Три.
Босх распахнул дверь.
Первым, что бросилось им в глаза, была обивка на внутренней стороне двери — сантиметров пятнадцать первоклассной кожаной звукоизоляции. Такую обычно встретишь разве что в студиях звукозаписи. В подвале царила темнота. Скудного света из коридора едва хватало, чтобы разглядеть ступени. Весь остальной подвал тонул в кромешной тьме. Патрик указал на выключатель прямо возле уха Босха и вопросительно приподнял брови.
Босх пожал плечами.
Патрик тоже.
Что в лоб, что по лбу.
Босх щелкнул выключателем.
Лестница, подобно позвоночнику, рассекала подвал ровно посередине. Они стремительно спустились вниз. Первым делом им бросился в глаза древний черный бак для мазута, подернутый снизу ржавой бахромой.
Не проронив ни слова, Босх двинулся налево, а Патрик — направо.
Эффект неожиданности они уже упустили. Теперь преимущество было только на его стороне.
В той части подвала, которую выбрал Патрик, ближе к фасаду, стены были старыми и по большей части неотштукатуренными. В первом же подобии комнаты, куда он наткнулся, стояли стиральная и сушильная машины, а также раковина с присохшим к ее краю засаленным куском бурого мыла. Следующее помещение когда-то служило мастерской. К стене примыкал длинный деревянный верстак с намертво прикрученными старыми тисками. Больше здесь ничего не было, только пыль да мышиный помет. А вот последняя вдоль стены комната была как следует обустроена. Перегородки обшили гипсокартоном с одной стороны, а с другой выложили кирпичную кладку. Посередине красовалась дверь. Массивная, толстая. Дверная коробка тоже выглядела монументально. Попытайся выбить такую с ноги и день гарантированно закончится визитом к травматологу, накладывающему гипс на лодыжку.
Патрик убрал левую руку с рукояти своего сорок пятого калибра и еще раз вытер ладонь о джинсы. Размяв пальцы, он потянулся к дверной ручке, неловко удерживая взведенный пистолет на уровне груди. Выглядело это, наверное, не слишком изящно, но если бы пришлось нажать на спуск, он гарантированно уложил бы пулю по центру масс любого человека, если только тот не окажется карликом или великаном.
Дверная ручка при повороте противно скрипнула, лишний раз подтвердив мудрость, услышанную когда-то от одного легавого, что сильнее всего шумишь именно тогда, когда изо всех сил стараешься не издавать ни звука. Он распахнул дверь и одновременно опустился на колено, ствол теперь смотрел чуть вверх. Левая рука легла на рукоять, ведя пистолет слева направо, а затем обратно, пока мозг лихорадочно перерабатывал увиденное...
«Берлога» Эдварда Пейсли.
Патрик боком протиснулся в проем, наступив на коврик с эмблемой «Аризона Кардиналс», и взял на прицел кресло-реклайнер в цветах «Сан Девилс». Вымпел баскетбольного клуба «Финикс Санз» соседствовал с вымпелом «Финикс Койотис». Патрику пришлось приглядеться к последнему, чтобы сообразить, что «Койотис» играют в НХЛ.
Что ж, даже если этот день больше ничего ему не принесет, теперь он по крайней мере знал, что в Аризоне есть профессиональная хоккейная команда.
Тут лежали бейсбольные биты с автографами Троя Глауса, Карлоса Баэрги и Тони Уомака. Бейсбольные мячи, подписанные Куртом Шиллингом и Рэнди Джонсоном. В рамках на стенах висели фотографии Ларри Фицджеральда, Курта Уорнера, Шона Мэриона и Джо Джонсона. Под плексигласовыми колпаками красовались футбольные и баскетбольные мячи, а также хоккейные шайбы. Патрик снова поймал себя на мысли: «Серьезно, у них есть своя хоккейная команда?»
Он взял биту с автографом Шея Хилленбранда, который пробился в Главную лигу в составе «Ред Сокс» еще в 2001-м, но был продан в Аризону как раз перед тем, как «Сокс» выиграли Мировую серию в прошлом году. Интересно, обидно ему было? Или возможность греться под аризонским солнцем в январе хоть как-то искупала досаду?
Патрик ставил на то, что нет.
Он уже прислонял биту к стене, когда услышал шаги в подвале. Кто-то передвигался очень быстро. Практически бежал.
Причем не прочь от опасности, а прямо к ней.
• • •
Гарри пробирался вдоль задней стены подвала, натыкаясь лишь на глухой кирпич да неровный каменистый пол, пока не уперся в узкий проход, где древний водонагреватель сходился с доисторическим мазутным бойлером. Здесь нещадно смердело мазутом, сыростью и мумифицированными крысами. Если бы Босх не искал девчонку, которой каждую секунду могла грозить смерть, он наверняка не заметил бы проход по ту сторону нагревателей. Но луч его карманного фонарика выхватил проем в темноте за сплетением полусгнивших, провисших под потолком труб и воздуховодов.
Босх протиснулся мимо баков и оказался в узком лазе, где едва поместилось бы любое плечистое млекопитающее, не говоря уже о взрослом мужчине.
Главная беда любого туннеля в том, что в нем нет понятий «лево», или «право», и укрыться абсолютно негде. Ты заходишь в него и просто движешься к выходу. И если в точке Альфа или точке Омега появится кто-то, кто желает тебе смерти, пока ты ползешь между ними, твоя судьба окажется целиком в его руках.
Когда Босх добрался до конца лаза, с него градом катил пот. Он выбрался в просторную неосвещенную комнату с темными кирпичными стенами и бетонным полом, посреди которого чернело сливное отверстие. Поведя фонариком из стороны в сторону, он не обнаружил ничего, кроме металлической клетки-переноски вроде тех, в которых перевозят крупных собак во время семейных поездок. Сверху она была наполовину накрыта синим брезентом, притянутым к каркасу девятью эластичными шнурами.
И клетка шевелилась.
Босх опустился на колени и потянул за брезент, но шнуры были натянуты намертво. Три шли вдоль клетки, а шесть — поперек. Крюки цеплялись за самое основание переноски, а резиновые жгуты натянулись так туго, что сбросить их одной рукой было совершенно невозможно. Пока клетка продолжала раскачиваться, Босх положил «Глок» у ног. Из-под плотного брезента донесся отчаянный, приглушенный стон.
Он с трудом освободил первый продольный шнур, но внутри по-прежнему ничего не было видно. Зажав фонарик в зубах, он принялся за второй и в этот миг все вокруг вспыхнуло ослепительно-белым.
Словно прямо над его головой зажгли солнце или разом врубили прожекторы на стадионе.
Его мгновенно ослепило. Он нащупал рукоять «Глока», но перед глазами стояла сплошная белая пелена. Босх потерял ориентацию, не понимал, где стена, и даже не видел клетки, хотя стоял перед ней на коленях.
Слева раздался шорох. Он повел стволом туда, но звук резко сместился вправо, заходя со стороны незащищенного бока. Детектив развернулся вслед за шорохом, переводя пистолет. Глаза уже немного привыкли к свету, и он сумел различить неясный силуэт.
А затем донесся глухой удар. Тяжелый, твердый предмет с размаху обрушился на чью-то плоть.
Кто-то глухо вскрикнул и повалился на пол в этом невыносимом сиянии.
— Босх, — позвал Патрик. — Это я. Закройте глаза на секунду.
Босх зажмурился и услышал звон, точнее, хлопки, бьющегося стекла, после чего обжигающий жар начал медленно отступать от лица.
— Кажется, порядок, — отозвался Патрик.
Босх открыл глаза, несколько раз поморгал и, наконец, разглядел закрепленные под самым потолком светильники. Все лампы в них были разбиты. Мощностью ватт под семьсот каждая, не меньше. Позади них чернели огромные конусы отражателей. Всего восемь штук. Патрик отдернул занавеску на маленьком окошке под потолком, и мягкий дневной свет полился в подвал, словно услышанная молитва.
Босх перевел взгляд на лежащего справа на полу Пейсли. Тот булькал горлом, на затылке красовалась свежая вмятина, из носа сочилась розовая сукровица, изо рта хлестала темная кровь, а под подергивающейся правой рукой валялся разделочный нож.
Патрик Кензи поигрывал бейсбольной битой. Он заговорщицки поиграл бровями и покрутил ее в воздухе:
— С автографом Шея Хилленбранда.
— Я понятия не имею, кто это такой.
— Ну да, — кивнул Патрик. — Вы же болеете за «Доджерс».
Босх принялся сдергивать крепежные шнуры. Патрик поспешил на помощь. Они откинули брезент, и внутри оказалась Шифон Хендерсон. Она лежала в клетке, свернувшись калачиком, — вытянуться в полный рост там было просто невозможно. Патрик безуспешно возился с задвижкой дверцы, пока Босх просто не сорвал с переноски верхнюю крышку.
Рот, запястья и лодыжки Шифон Хендерсон были наглухо замотаны черной изолентой. Было видно, как тяжело ей распрямлять затекшие руки и ноги, но Босх счел это хорошим знаком. Пейсли держал ее взаперти, но, похоже, еще не успел надругаться. Надо полагать, он планировал начать сегодня, в качестве прелюдии к убийству.
Освобождая девочку от клейкой ленты, они негромко препирались. Босх ворчал, чтобы Патрик не выдрал ей волосы, а Патрик в ответ советовал аккуратнее обходиться с ее губами.
Когда лента поддалась под их усилиями, и они принялись освобождать ее запястья, Босх спросил:
— Как тебя зовут?
— Шифон Хендерсон. А вы кто?
— Я Патрик Кензи. А этого парня здесь вообще никогда не было, договорились, Шифон?
Босх удивленно наклонил голову набок.
Патрик пояснил:
— Вы легавый. Из другого города. Мне-то это дерьмо еще может сойти с рук, а вам? У вас же значок отберут, дорогой мой. Если только у вас в кармане не припрятан ордер на обыск без предупреждения, которого я не вижу.
Босх мысленно взвесил его слова.
— Он трогал тебя, Шифон?
Она плакала, ее трясло. Она то ли кивнула, то ли покачала головой:
— Немного, но не... ну, вы понимаете. Он говорил, что всё еще впереди. Твердил, что со мной еще много чего сделают.
Патрик посмотрел на Пейсли, который натужно дышал в бетонный пол. Глаза его закатились, а вокруг головы начинала расплываться лужа крови.
— Единственное, что ждет этого ублюдка, это инсульт после комы.
Когда руки девочки освободились, Патрик опустился на колени, чтобы снять ленту с ее лодыжек. К удивлению Босха, девочка крепко обняла его, уткнувшись мокрым от слез лицом в его рубашку. И сам от себя не ожидая, он поцеловал ее в макушку.
— Чудовища больше нет, — тихо произнес он. — Он до тебя не доберется.
Патрик закончил с лентой, швырнул липкий комок за спину и достал мобильный:
— Надо звонить в полицию. Мне уж лучше как-нибудь отбрехаться от покушения на убийство, чем вешать на себя мокруху, если понимаете, о чем я. К тому же этот тип приобретает какой-то странный оттенок.
Босх посмотрел на человека, лежащего у его ног. С виду обычный пожилой мужик. Из тех, что заполняют вам налоговые декларации в какой-нибудь заштатной конторе на окраине. Еще один ничтожный человечишка с грязными желаниями и кошмарами в голове. Забавно, как чудовища на поверку всегда оказываются заурядными людьми. Но Патрик прав, без медицинской помощи он долго не протянет.
Патрик набрал 911, но не стал нажимать кнопку вызова. Вместо этого он протянул Босху руку:
— Если когда-нибудь буду в Лос-Анджелесе.
Босх пожал ее.
— Забавно. Не могу представить вас в Лос-Анджелесе.
Патрик хмыкнул:
— А я не могу представить вас где-то еще, хотя вы стоите прямо передо мной. Берегите себя, Гарри.
— И вы берегите себя. И спасибо... — Босх покосился на Пейсли, которому светило как минимум реанимационное отделение, — ...хм, за это.
— Рад был помочь.
Босх направился к выходу, к двери, которая вела в переднюю часть подвала. Это было куда удобнее того пути, которым он сюда пробирался. Он уже потянулся к дверной ручке, но обернулся.
— Один вопрос напоследок.
Патрик уже прижал трубку к уху, крепко прижимая к себе Шифон свободной рукой.
— Да?
— Как мне добраться до аэропорта в обход того туннеля?
Нужный адрес находился на самом верху Дохени-драйв, за будкой охраны и шлагбаумом, перекрывавшим въезд в закрытый поселок с особняками стоимостью от десяти миллионов долларов и выше. Здесь обитала городская элита, киномагнаты и титаны индустрии, восседавшие на вершине холма и взиравшие на всех остальных свысока. Но порой никакая позолота и охрана не могли уберечь человека от того, что таилось внутри самого дома. Гарри Босх молча предъявил жетон человеку в серой форме у будки охраны. Его ожидали.
— Знаете, куда ехать? — спросил охранник.
— Найду, — ответил Босх.
Шлагбаум поднялся, и Босх поехал дальше.
— Трудно будет проехать мимо, — заметил его напарник Джерри Эдгар.
Босх ехал мимо поместий, раскинувшихся по южному склону гор Санта-Моника. Огромные зеленые лужайки, на которых отродясь не бывало сорняков, им тут просто не было места. Босх никогда раньше не бывал в Дохени-Эстейтс, но здешняя роскошь превзошла все его ожидания. Тут даже у гостевых домиков имелись собственные гостевые домики. Они миновали одно владение, в котором насчитали восемь ворот, расположенных в ряд, для автомобильной коллекции хозяина.
О вызове они знали лишь в самых общих чертах. Мертв мужчина, какой-то голливудский делец, а в доме находится его жена, которая значительно моложе покойного.
Вскоре они подъехали к дому, перед въездом к которому стояли три патрульные машины. Чуть впереди припарковался фургон судебно-медицинской службы, а перед ним роскошный автомобиль, который более уместно смотрелся бы на подъездной дорожке особняка, а не на обочине. Длинное, обтекаемое купе «Мерседес» цвета оникса. Потрёпанный черный «Форд» Босха смотрелся рядом с ним как ломовой мул подле чистокровного жеребца.
Эдгар тоже обратил внимание на этот контраст и тут же нашёл объяснение.
— Хочешь знать мое мнение, Гарри? Она уже обзавелась адвокатом.
Босх кивнул.
— Просто идеально.
Босх припарковался перед «Мерседесом», они вышли и направились к въезду, где патрульный стоял возле желтой ленты, натянутой между каменными львами по обеим сторонам вымощенной серым булыжником дорожки. Офицер записал их имена в журнал посещения места преступления.
Еще один полицейский дежурил у четырехметровых парадных дверей. Он распахнул перед ними одну из створок.
— Сержант с судмедэкспертами в библиотеке, это направо, — сообщил он. И, словно не в силах сдержать эмоции, добавил: — Живут же люди, да?
Задавая вопрос, он посмотрел на Эдгара. Оба они были чернокожими, и патрульный, похоже, решил, что только такой же чернокожий сможет оценить эту вычурную роскошь, выставленную напоказ.
— Кто вообще устраивает у себя дома библиотеку? — отозвался Эдгар.
Они с Босхом вошли внутрь, оказавшись в вестибюле, который по площади вполне мог соперничать со всем домом Босха. Босх повернул голову направо и заметил патрульного сержанта, руководившего оцеплением. Вскоре тот должен был передать бразды правления Босху как старшему оперативной группы убойного отдела.
Они с Эдгаром прошли через гостиную. Она была настолько огромной, что в ней уместились две независимые зоны отдыха с разной мебелью, причем в каждой имелся собственный рояль и камин. Разделял эти зоны изящный сервировочный столик, на котором красовалась коллекция бутылок с янтарной жидкостью самых разных оттенков, без сомнения, слишком элитного алкоголя, чтобы Босх мог его распознать.
— Это еще что такое? — хмыкнул Эдгар. — Одна половина для дня, другая для ночи? Ну и выпендреж.
Босх промолчал. Сержант Боб Фицджеральд ждал их у закрытых двустворчатых дверей в противоположном конце зала. По всей видимости, это и была та самая библиотека.
— Что тут у тебя, Токс? — спросил он.
Прозвище Фицджеральда наглядно иллюстрировало склонность полиции к краткости. В управлении всё привыкли сокращать до аббревиатур или предельно коротких терминов. Это касалось и прозвищ. Изначально Боба Фицджеральда окрестили Токсичным Бобом, за его бесцеремонное и настырное поведение, особенно в отношении новеньких сотрудниц. Со временем это громоздкое погоняло ужалось до лаконичного «Токс».
— У нас тут на полу лежит некто Джеймс Барклай, — доложил Фицджеральд. — Исполнительный директор студии «Арчвэй». Точнее, бывший исполнительный. Сейчас он выглядит неважно. Мертв. А в кабинете на другом конце дома сидит его благоверная, Нэнси Девой, в компании своего адвоката.
— И что она говорит?
— Ни хрена она не говорит, Гарри. Адвокат рот открыть не дает. Так что мы без понятия, какого дьявола тут стряслось. Но за это ведь тебе и платят бешеные деньги, верно?
— Точно, — отозвался Босх. — И когда прибыл адвокат?
— Да он уже был на месте, когда мои ребята приехали на вызов 911. Адвокат сам и звонил. Кстати, уверяет, что произошел несчастный случай. Хотя, как по мне, на несчастный случай это совсем не похоже.
Босх проигнорировал аналитические выкладки Фицджеральда. Его мнения никто не спрашивал.
— Как зовут адвоката?
— Клингер. Идеальное имя для адвоката, если спросите меня. Имени его я не записал.
Босх не припоминал, чтобы он ранее сталкивался с адвокатом по имени Клингер. Вероятно, это был обычный семейный юрист. Люди, живущие на вершине этого холма, обычно не держали на постоянном окладе специалистов по уголовным делам.
— Понятно, Токс.
Он повернулся к напарнику:
— Джерри, иди к ней и начни опрос. Выясни, не будет ли возражать адвокат, чтобы она поговорила со следователем. Я сначала осмотрю место преступления и позже присоединюсь к тебе.
— Идет, — согласился Эдгар.
Он развернулся и зашагал обратно через огромную двойную гостиную. Босх снова посмотрел на Фицджеральда.
— Ты меня впустишь или мы так и будем торчать тут весь день?
Фицджеральд пожал плечами, коротко постучал в дверь и открыл ее.
— И это меня называют Токсом, — проворчал он вслед Босху.
Войдя в библиотеку, Босх увидел помощников коронера, криминалиста и фотографа, хлопотавших вокруг тела мужчины, распростёртого на полу у кирпичного камина. На покойнике были синие джинсы, рубашка-поло, туфли и носки. Босх сразу узнал помощника коронера и мысленно обрадовался. Артур Дойл слыл одним из самых дотошных патологоанатомов в офисе, где нехватка персонала и низкий моральный дух давно уже стали обычным делом. Но важнее того, чем он занимался в прозекторской, была его работа на местах преступлений. Этот человек был настоящим художником места преступления. Он настолько виртуозно читал малейшие вещественные следы убийства, что за долгие годы работы за ним закрепилось одно характерное прозвище, знак отличия и уважения коллег, которое никто и никогда не пытался сократить или упростить.
Уникальный аналитический дар Дойла сочетался с редкой готовностью делиться выводами и обсуждать рабочие версии с детективами прямо на месте. Подобное отношение встречалось нечасто. Большинство его коллег, боясь ошибиться, сболтнуть лишнего или навлечь на себя гнев адвокатов в суде, ни за что не решились бы высказать предположение о причинах смерти на месте преступления, даже глядя на тело, лежащее на дне бассейна.
Дойл бережно, но крепко удерживал голову покойного обеими руками в латексных перчатках, поворачивая ее то вправо, то влево. Затем он переместил ладони ниже и осторожно прощупал шею. Босх услышал, как он сообщил своему ассистенту, что посмертное окоченение уже сошло. Помощник сделал пометку в планшете.
Прежде чем подойти ближе, Босх решил осмотреться. Все четыре стены библиотеки от пола до потолка занимали книжные шкафы. Трехметровые стеллажи из темного дерева были снабжены латунным рельсом, по которому каталась приставная лестница на колесиках, позволявшая дотянуться до самых верхних полок. Шкафы огибали два окна на одной стене и стеклянные французские двери на соседней. Одна из створок была распахнута, а по темному дубовому паркету веером разлетелись осколки стекла из разбитой панели рядом с дверной ручкой. Чуть дальше границы разлета осколков лежал белый булыжник величиной с картофелину. Именно им и разбили стекло.
Осторожно, стараясь не наступить на стекло, Босх вышел через дверь, не касаясь её, и оказался в ещё одном огромном дворе, идеально ухоженном, с безупречным газоном и мерцающей синевой бассейна. Он отметил, как тихо здесь, так высоко над городом. От этого безмолвия даже становилось не по себе.
Выйдя из мимолетного оцепенения, Босх повернулся, чтобы вернуться в дом, и заметил белые камни, которыми была выложена граница между газоном и клумбами вдоль стены особняка. Он сразу увидел пустую лунку, где был взят один из булыжников, чтобы разбить стеклянную дверь. Тот, кто проник внутрь, явно не имел плана вторжения. Использование камня было импровизацией.
Босх вернулся в комнату и посмотрел на Дойла. Заметил ли тот его появление? Нет, пока не заметил. Однако многолетний опыт подсказывал Босху, что приближаться к телу без разрешения коронера не стоит. Он вытащил из левого кармана пиджака латексные перчатки и натянул их, громко щелкнув резиной, чтобы привлечь внимание Дойла.
Это не сработало. Тогда Босх откашлялся и негромко позвал:
— Шерлок?
Дойл закончил осматривать шею и поднял голову на Босха.
— А, Гарри! Присоединяйся к нашему тесному кружку. Охота началась!
Он улыбнулся собственной шутке. Разрешение было получено, и Босх подошел ближе, опустившись на корточки в позе бейсбольного кетчера. Чтобы не потерять равновесие и не завалиться вперед, он уперся одной рукой в пол. Только теперь он разглядел глубокую рваную рану на лбу покойного с левой стороны. И то, что издалека показалось ему нелепым париком, на поверку оказалось волосами жертвы, слипшимися и потемневшими от запекшейся крови.
— Ты сегодня рано, — заметил Дойл.
Босх кивнул.
— Как обычно, — ответил он. — Люблю приходить на работу рано, когда в помещении отряда еще никого нет. До того, как все начинают приходить.
Дойл кивнул.
— Должно быть, теперь тебе трудно придерживаться этого расписания, — проговорил он. — В том смысле, когда приходиться оставлять женщину в своей постели.
Босх оторвал взгляд от трупа и уставился на Дойла. Он подавил искушение спросить, откуда, черт возьми, тот знает про Ханну, и снова посмотрел на покойника.
— Ладно, что тут у нас, док?
— Картина тут очевидная, детектив. У покойного имеется лишь одна рваная рана на лбу. Она глубокая, и первичный осмотр показывает, что орудие пробило лобную кость, обнажив мозг. Без немедленной медицинской помощи такая травма смертельна.
Босх кивнул и полез в правый карман пиджака за блокнотом.
— Я видел, ты проверял окоченение. Что со временем смерти?
— Мы замерили температуру печени, да и окоченение подтверждает, что смерть наступила вчера вечером. По моим оценкам, где-то между десятью часами и полуночью. Попробуем установить точнее, когда доставим мистера Барклая в морг.
Босх сделал запись.
— Есть соображения насчет орудия убийства? — спросил он.
— Могу указать на то, что в каминном наборе за моей спиной не хватает кочерги, — ответил Дойл. — Этот инструмент обычно представляет собой комбинацию пики и крюка, чтобы угли можно было ворошить, подгребать и переворачивать.
Босх заглянул через плечо Дойла на кованую подставку возле каменного камина. На ней висели совок, щетка и щипцы для дров. Четвертый рожок пустовал.
Босх быстро обвел взглядом комнату, но кочерги нигде не увидел.
— Расскажешь что-нибудь такое, до чего я бы сам не докопался? — спросил он.
Дойл нахмурился и попытался поудобнее устроиться у изголовья трупа, из-за чего его недуг стал особенно заметен. Коронеру было под семьдесят, и с годами тяжелый сколиоз согнул его спину. Она была искривлена сильнее, чем шоссе Тихоокеанского побережья, и, чтобы удерживать равновесие, Дойлу приходилось ходить на костылях с опорой под локоть. Босх всегда думал, какой же глубокой личной трагедией для Дойла должно быть предательство собственного тела, на фоне того, что он посвятил всю свою жизнь изучению чужих тел.
— Я могу рассказать тебе очень многое, детектив, — ответил Дойл. — Но ты уж сам решай, смог бы ты докопаться до этого сам.
— Я слушаю.
— Ну что ж. Для начала обрати внимание вот на что.
Дойл наклонился и обеими руками в перчатках надавил на грудную клетку и живот жертвы, после чего продолжил:
— Когда мы выталкиваем воздух из дыхательных путей покойного, мы высвобождаем характерный терпкий аромат миндаля и дуба.
Босх растерялся. Ведь Дойл только что утверждал, что причиной смерти, скорее всего, стал удар по голове.
— Не понимаю, — признался он. — Запах миндаля? Хочешь сказать, его еще и отравили?
— Вовсе нет. Я лишь клоню к тому, что если ты вернешься в гостиную, то заметишь коллекцию коньяков и бренди на позолоченном столе в стиле Людовика Четырнадцатого.
— Да, бутылки я видел. Только я в этих Людовиках не разбираюсь. Для меня что Людовик Четырнадцатый, что комик Луи Си Кей — разницы нет.
— Понимаю. Так вот, поищи на этом столе бутылку в форме капли, которая стоит на дубовой подставке, похожей на алтарь. Полагаю, незадолго до смерти наша жертва выпила изрядную порцию «Дженсен Аркана».
— И что это за «Дженсен Аркана»?
— Это коньяк, детектив. Один из лучших в мире. И один из самых насыщенных. Девяносто восемь лет выдержки в бочках из французского дуба. Пять с половиной тысяч долларов за бутылку, если мне не изменяет память.
Босх долго молча смотрел на Дойла, пока наконец не сдался:
— То есть ты хочешь сказать, что можешь определить марку коньяка по воздуху, который только что выдавил из легких трупа?
— Именно так, детектив.
— И тебе доводилось пробовать этот нектар за пять с половиной тысяч баксов?
— Вообще-то нет. Говорят, глоток «Дженсен Аркана» это опыт, изменяющий твою жизнь, но мне пока не посчастливилось его отведать. На жалованье госслужащего я могу позволить себе лишь вдыхать аромат великих коньяков. И «Аркана» в их числе.
— То есть ты его просто нюхал.
— Считается, что аромат коньяка — неотъемлемая часть получаемого удовольствия. И «Аркану» невозможно забыть. У меня слабость к хорошему коньяку, и я классифицировал запахи всех тех сортов, которые мне посчастливилось пригубить или, как ты выразился, понюхать.
Босх секунду смотрел на тело.
— Что ж, не уверен, что знание его питейных предпочтений нам как-то поможет, но ладно, принято.
— Это значит очень многое, детектив. «Людовиком Четырнадцатым» наслаждаются. Его берегут для особого случая или...
— Ты глянь на это место, док, — перебил его Босх, разведя руками, словно пытаясь охватить все это великолепное убранство, выходящее далеко за пределы библиотеки. — Не думаю, что пять тысяч за бутылку разорили бы этого парня. Этот коньяк мог быть тут обычным пойлом, откуда нам знать.
— Исключено, детектив. Объемы производства этого коньяка крайне ограничены. Мало быть богачом, чтобы позволить себе такую бутылку. За всю жизнь тебе может достаться всего одна.
Босху пришлось нехотя признать его правоту.
— Ладно, и что, по-твоему, это значит?
— Думаю, это значит, что перед смертью хозяина в этом доме что-то произошло. Что-то очень скверное.
Босх кивнул, хотя вывод Дойла ни капли ему не помог. Перед каждым убийством обычно происходит что-то скверное. А то, что мужик нализался коньяка по пятьсот долларов за стопку, ровным счетом ни о чем не говорило.
— Надеюсь, ты взял кровь на анализ и замеришь уровень алкоголя? — спросил он.
— Узнаешь сразу же, как только узнаем мы, — пообещал Дойл. — Сделаем анализ, как только доставим мистера Барклая на Мишн-роуд.
Он имел в виду улицу неподалеку от центра города, где располагался офис коронера.
— Отлично, — сказал Босх. — Идем дальше. Что еще у тебя есть, док?
— Теперь обрати внимание на конечности покойного. Начнем с левой руки.
Дойл приподнял левую руку мертвеца и показал ее Босху. Тот сразу заметил легкое изменение цвета кожи на костяшках всех четырех пальцев.
— Синяки? — спросил он.
— Именно, — подтвердил Дойл. — Прижизненные. Удар был нанесен незадолго до смерти. Кровеносные сосуды лопнули, кровь едва начала просачиваться в ткани. Но когда сердце перестало биться, процесс почти сразу остановился.
— Значит, следы борьбы. Ищем убийцу, у которого могут быть синяки от удара?
— Не совсем так, детектив.
Дойл сжал руку покойного в кулак, достал линейку и приложил ее к костяшкам. Ее плоскость коснулась каждого синяка.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Босх.
— Я хочу сказать, что характер повреждений указывает на удар по плоской поверхности, — ответил Дойл. — При драке синяки редко ложатся так ровно. Ведь люди существа далеко не плоские.
Босх побарабанил ручкой по блокноту. Он не понимал, что дает ему эта информация.
— Не торопись, Гарри. Перейдем к нижним конечностям. А именно к подошве правой ноги.
Босх на корточках переместился к ногам трупа и вгляделся в подошву туфли. Сначала он ничего не заметил, но, наклонившись ниже, уловил крошечный отблеск. Он пригнулся еще сильнее и заглянул в протектор подошвы. Отблеск повторился.
— Это еще что?
— Стекло, детектив. Полагаю, экспертиза подтвердит, что оно из той кучи осколков у двери.
Босх покосился на французские двери и усыпанный осколками пол.
— Он наступил на стекло... — проговорил он.
— Именно так.
Босх секунду смотрел на тело, затем поднялся. В обоих коленях отчетливо хрустнуло. Чтобы восстановить равновесие, он сделал полшага назад.
Дойл подал знак ассистенту, и тот помог ему подняться. Помощник протянул ему костыли, Дойл просунул предплечья в манжеты и оперся на них, подавшись вперед. Он посмотрел на Босха, слегка повернув голову, словно пытаясь получше что-то разглядеть.
— Что? — спросил Босх.
— Я бы не списывал это на обычные признаки старости, — негромко произнес Дойл.
Босх уставился на него.
— Не списывал что?
— От симптомов ДППГ, детектив.
— Да ну? И что еще за ДППГ?
— Доброкачественное пароксизмальное позиционное головокружение. Тебе пришлось восстанавливать равновесие и когда ты приседал, и когда поднимался. Как давно это у тебя?
Босха раздражало это непрошеное вмешательство в его личные дела.
— Не знаю. Слушай, мне шестьдесят лет, и координация у меня уже не та...
— Повторюсь. Возраст тут ни при чем. Чаще всего дело в инфекции внутреннего уха. Судя по тому, что в обоих случаях тебя занесло вправо, проблема в правом ухе. Хочешь, я посмотрю? У меня с собой есть отоскоп.
— Это та штука, которую ты суешь в уши покойникам? Спасибо, обойдусь.
— Тогда покажись своему врачу. И поскорее.
— Ладно, ладно, схожу. Мы можем вернуться к делу?
— Разумеется.
Дойл указал одним из своих металлических костылей в сторону французских дверей, и они направились туда. Оба уставились под ноги, словно осколки стекла были кофейной гущей, по которой им предстояло гадать.
— Ну так что... — начал Босх. — Думаешь, это он ломился в дверь?
— Синяки на костяшках указывают на удар по плоской поверхности, — напомнил Дойл.
— Полагаешь, он стоял снаружи и сначала пытался разбить стекло кулаком?
— Именно. А потом уже схватился за камень.
Дойл указал правым костылем на булыжник.
— Бить кулаком по такому толстому стеклу, откровенно говоря, не самая умная идея, — заметил Босх.
— Если бы он его пробил, то располосовал бы руку до самого локтя, — отозвался Дойл.
— По всей видимости он не думал настолько далеко, — сказал Босх.
— Он вообще не думал, — сказал Дойл.
— Коньяк, — кивнул Босх.
— Скорее всего, он был мертвецки пьян.
— И в ярости. Тот, кто находился в этой комнате, сильно его разозлил, — продолжил Босх.
— И этот кто-то заперся изнутри, чтобы спастись от него, — подхватил Дойл.
— Выбить дверь у него не получилось, поэтому он зашел со двора, — развил мысль Босх. — И решил разбить стекло.
— Ударопрочное стекло, — уточнил Дойл. — Он только расшиб руку.
— И тогда он взял камень, — подытожил Босх.
— И разбил его, — кивнул Дойл.
— Просунул руку и открыл замок, — продолжил Босх.
— И вошел внутрь, — закончил Дойл.
Они говорили быстро, подхватывая мысли друг друга и восстанавливая картину событий, словно думали в один голос.
Босх отошел от двери обратно к телу. Он посмотрел сверху вниз на Джеймса Барклая. Его глаза были открыты, в них застыло изумление.
— Тот, кто ждал его здесь, был наготове, — произнес детектив.
— Безусловно, — согласился Дойл.
— Она, скорее всего, выключила свет, — предположил Босх. — И огрела его кочергой, как только он переступил порог.
— Она? — переспросил Дойл.
— Это просто статистика, — пожал плечами Босх. — Большинство убийств в жилых домах является результатом семейных разборок.
— Элементарно, — хмыкнул Дойл.
— Давай только без этой херни, — проворчал Босх.
Он осмотрелся. Больше ничего подозрительного в комнате не было.
— Теперь осталось найти кочергу, — сказал Босх. — Он пролежал здесь всю ночь. За это время она могла доехать до океана и выбросить ее в воду.
— А могла и вовсе не выносить ее из дома, — заметил Дойл.
Босх пристально посмотрел на него. Он понял, что Дойл либо что-то раскопал, либо о чем-то догадался.
— Ну? — поторопил его Босх. — Выкладывай.
С едва заметной усмешкой Дойл провел резиновым наконечником левого костыля по паркету в сторону книжных шкафов, пока тот не уперся в процарапанную на полу линию. Она представляла собой идеальную четверть круга.
— От чего мог остаться такой след? — поинтересовался Дойл.
Босх подошел ближе и уставился под ноги.
— Понятия не имею, — ответил он. — И от чего же?
Дойл томил его секунд пять, но перегибать палку не стал.
— Возможно это след от двери? — предположил он.
Тут до Босха дошло. Он посмотрел на стеллажи. Эта секция была уставлена старинными фолиантами в кожаных переплетах, которые выглядели ровесниками самого Дойла. Босх шагнул ближе и внимательно изучил каркас полок. Ничего подозрительного. Сзади раздался голос Дойла:
— Дверь или тянут на себя или толкают от себя.
Босх положил ладонь на вертикальную стойку метровой секции шкафа, перед которой стоял. Он надавил на кажущуюся неподвижной конструкцию, и секция подалась на полдюйма, активировав механизм на пружине. Босх убрал руку, и вся секция выдвинулась вперед на пару дюймов, после чего он распахнул ее, словно тридцатисантиметровую дверь. Стеллаж мягко пошел наружу, слегка шурша по полу. Четверть круга.
Внутри автоматически зажегся свет, обнажив потайную комнату. Босх шагнул внутри и понял, что перед ним обычная кладовка. Тесное помещение без окон по размерам едва ли превосходило допросную или одиночную камеру в Центральной мужской тюрьме в центре города.
Комната была завалена коробками. Некоторые были открыты, благодаря чему было видно их содержимое. В большинстве из них лежали книги, которые то ли забыли расставить по полкам, то ли наоборот приготовили на выброс. Здесь же сиротливо жались несколько деревянных ящиков с выжженными на них логотипами виноделен.
— Ну что? — раздался сзади голос Дойла.
Босх шагнул внутрь. В нос ударил затхлый запах.
— Похоже на обычную кладовку.
На белой стене над стопкой из пяти коробок Босх заметил темное пятно. Оно сильно напоминало засохшую кровь. Он приподнял верхнюю коробку, чтобы рассмотреть его поближе, и услышал, как позади что-то тяжело упало. Наклонившись, он принялся быстро переставлять коробки, складывая их в новую стопку посреди каморки. Отодвинув от стены последнюю коробку, он увидел каминную кочергу, прислоненную к плинтусу.
— Нашел, — бросил он.
Босх выбрался наружу и велел фотографу зафиксировать положение кочерги. Как только съемка закончилась, Босх снова залез в тесную каморку, чтобы забрать железное орудие. Он аккуратно взял кочергу посередине, стараясь не касаться рукояти и запятнанного засохшей кровью и волосами наконечника с крюком. Он вынес ее из потайной комнаты в библиотеку, где криминалист сразу же натянул на оба конца пластиковые пакеты для вещдоков и затянул их хомутами.
— Ну что, детектив, — спросил Дойл, — ты получил то, что искал?
Босх на секунду задумался, а затем кивнул.
— Пожалуй, да.
— Это убийство? — поинтересовался Дойл.
Босх помедлил с ответом.
— Похоже, у нее есть все шансы доказать самооборону, — произнес он. — Но ей придется все мне рассказать. Если ее адвокат не дурак, он разрешит ей поговорить со мной. Возможно, нам удастся закрыть этот вопрос прямо здесь и сейчас.
— Тогда желаю удачи, — напутствовал его Дойл.
Босх поблагодарил его и направился к выходу.
— И помни о моем совете, детектив Босх, — окликнул его вдогонку Дойл.
Босх обернулся:
— Каком совете?
— Покажись врачу по поводу уха.
Дойл улыбнулся, и Босх ответил ему тем же:
— Обязательно.
У самой двери библиотеки Босх помедлил, о чем-то размышляя. Любопытство все-таки пересилило нежелание тешить самолюбие Дойла. Он снова повернулся к помощнику коронера:
— Ладно, как ты догадался?
Дойл притворно удивился:
— Догадался о чем?
— Что я сегодня утром оставил в постели женщину.
— А, это проще простого. Когда ты присел около тела, детектив, брючины у тебя задрались. И я увидел один черный носок, а другой — синий.
Босх подавил желание немедленно проверить состояние своих лодыжек.
— И что с того? — спросил он.
— Элементарно, — хмыкнул Дойл. — Это подтвердило твой ранний подъём. Ты одевался в темноте, ещё до того момента, как начало светать. Это также подтвердило, что ты одевался, не включая прикроватную лампу. Мужчина поступил бы так только в том случае, если не хочет потревожить сон спящего рядом человека.
Босх кивнул, но тут ему в голову пришла одна мысль, и он указал на Дойла пальцем:
— Ты сказал, что я оставил в постели женщину. А откуда тебе знать, что там был не мужчина?
Довольный собой, Босх ухмыльнулся. На этот раз он поймал его.
Но Дойла это ничуть не смутило:
— Детектив, если оставить в стороне тот общеизвестный факт, что ты отец и когда-то состоял в браке с особой женского пола, мое обоняние натренировано не только на запах коньяка. Еще когда ты только вошел, я уловил едва заметный, стойкий аромат белого мускуса. Я сразу понял, что ты был с женщиной. А носки просто подтвердили мою догадку.
На лице Дойла заиграла самодовольная улыбка.
— Будут еще вопросы, детектив? — спросил он. — Нам пора упаковывать мистера Барклая и отправлять его на Мишн-роуд.
— Нет, я думаю на этом мы закончим, — ответил Босх. — Больше вопросов нет.
— Тогда удачи с вдовой.
— Спасибо, Шерлок.
Босх отвернулся от Дойла и наконец вышел из комнаты.
… туда, где она велела ему спрятать нож и отмыться. Звук сигнализации становился всё тише по мере того, как он удалялся от дома. Он опустил глаза и увидел, что рубашка у него в крови. И нож, который он сжимал, тоже был липким от крови. Он уже дважды ронял его в доме, прежде чем она начала на него кричать.
Неважно, он знал, что она спрятала полотенца, губку и сменную одежду в месте, знакомом им с детства. Там он отмоется, переоденется и спустится к Голливудскому бульвару по их тайной тропе. А потом они убегут вместе. Навсегда.
Но когда он добрался до эвкалиптовой рощи и вошёл в старый форт, одежды для него там не оказалось. Как и полотенец, и влажной губки, которые, по её словам, должны были лежать в ведре. Он описал полный круг, осматривая стулья и самодельный стол, которые они сколотили ещё детьми.
— Афина? — сказал он вслух, и первое ощущение предательства накрыло его, как сеть.
Он замер и тут услышал, как на холм поднимается шум сирен. Они, должно быть, направлялись к дому Афины. Он понимал, что потом они с собаками доберутся до леса и зарослей за домом и придут за ним.
• • •
Дверь маленькой комнаты открылась, и вошёл мужчина в белой рубашке и галстуке. Без пиджака. В руке он держал планшет с зажимом. Улисс не нашёл в нём сходства с адвокатом.
— Я просил адвоката, — сказал он.
Мужчина сел за стол напротив него.
— Он у тебя будет через минуту. Пока представляюсь. Я детектив Босх. Мне нужно, чтобы ты дал мне некоторую основную информацию, прежде чем мы сможем что-либо для тебя сделать. Полицейские, которые тебя задержали, зачитали тебе твои права. Ты их понял, верно?
— Да, да, и именно поэтому я хочу адвоката.
— Тебе его найдут, раз ты этого хочешь. Но сначала назови мне своё имя и фамилию.
— Улисс Райан О'Коннелл.
Инспектор записал. Попросив продиктовать по буквам «Улисс», что тот и сделал.
— Этот Улисс… Он был богом или воином? — спросил Босх.
— Воином. Это тот тип, который пробрался в троянского коня.
— А Афина Окампо? От кого у неё это имя?
— От Афины, богини мудрости.
Босх кивнул, посмотрел на него с минуту, затем перешёл к другому.
— Какой у тебя адрес?
— 1212, Гермес-драйв.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— У тебя уже были приводы?
— Кража в магазине, один раз. Ничего серьёзного.
Босх всё записал, затем снова поднял голову к Улиссу.
— Что ж, — сказал он, — теперь у тебя серьёзные неприятности. Ты знаешь, почему ты здесь, верно?
— Я хочу адвоката.
— Дойдём и до этого. Но сначала ты должен кое-что понять. Тебе девятнадцать. А следовательно, ты уже не можешь рассчитывать на скидку, как несовершеннолетний. Для нашей судебной системы ты взрослый. И адвокат скажет тебе не разговаривать со мной. Они всегда так делают. Только на данный момент я единственный друг, который у тебя есть. И я дам тебе шанс выкрутиться, если ты заговоришь. Расскажи мне, что произошло в доме на Электра-драйв, и, если ты дашь мне разумное объяснение, ты сможешь уйти. Будешь упорствовать и требовать адвоката и тогда ты застрянешь тут надолго. Очень надолго.
Улисс поднёс руки к лицу. Запястья были связаны вместе. Если бы он только знал, какой выбор правильный.
Он посмотрел на Босха между пальцами. И принял решение.
— Это сделал не я, — сказал он наконец.
Босх кивнул.
— Хорошо. Тогда расскажи мне, что произошло.
— Я не знаю. Меня там не было.
Босх откинулся в кресле, будто хотел увидеть его получше, в большем размере.
— Ты хорошо знал Афину Окампо, верно?
— Это очевидно. Мы вместе росли.
— Только ты рос на Гермес-драйв, а она на Электра-драйв. И я только что туда поднимался. Встаёшь на заднем дворе, рядом с бассейном, и видишь всё до самого порта Лос-Анджелеса. Отличный вид! А таких видов на Гермес-драйв нет.
— Её отец был торговцем наркотиками. Вам так и не удалось посадить его в тюрьму.
— «Был»? Но ты же сказал мне, что не знаешь, что произошло?
— Я не знаю, что произошло. Всё, что я знаю, так это, что он мёртв. Но я его даже не видел.
— А откуда тогда ты знаешь, что он мёртв?
Вот тут Улисс заколебался. Если он ответит на вопросы Босха, то предаст Афину, любовь всей своей жизни. Только, и он это знал, она, возможно, уже предала его.
Босх, казалось, почувствовал его нерешительность и понял её причину.
— Я бы на твоём месте не беспокоился о ней, — сказал он. — Она в комнате для допросов в двух дверях отсюда по коридору, и уж она то сдаёт тебя без колебаний.
Улисс знал, что это уловка. Так они и действовали. Пытались стравить их друг с другом. Он видел не раз такое это в кино.
— Я тебя не обманываю, — продолжил Босх. — Она сказала нам, что ты взломал замок входной двери и вошёл, чтобы забрать её. Но сначала ты пошёл в комнату её отца и зарезал его во сне. Тут сработала сигнализация, которая была настроена на минутную задержку, и ты удрал в лес.
Босх развёл руками и кивнул ему.
— Полиция нашла тебя в восьмистах метрах от их дома, с кровью на рубашке и окровавленным ножом, брошенным в кусты неподалёку. Буду с тобой откровенен, Улисс. Всё в этом деле свидетельствует против тебя. Если у тебя есть какие-либо объяснения произошедшему, лучше выложить его прямо сейчас.
Улисс смотрел прямо перед собой, но не видел инспектора. Он видел Афину, Афину, которая идёт к нему с ножом, Афину, которая прижимает его к себе, будто он вернулся с войны, Афину, которая силой вручает ему нож. Потом срабатывает сигнализация, и она говорит ему бежать. Она также говорит, где спрятаны чистая одежда и полотенца, которыми он сможет отмыться. На старом месте. На их месте, где они проводили вместе летние дни.
— Она именно это рассказала? — спросил он наконец шёпотом.
— Да, она дала именно такие показания, — мягко ответил Босх.
Улисс положил голову на стол. И, уткнувшись лбом в исцарапанную столешницу, подумал о ней. Она решила подставить его с самого начала. Все их планы были обманом.
Медленно выпрямившись, он посмотрел на Босха.
— Это не я его убил, — повторил он. — Это она. Он уже был мёртв, когда я пришёл. И она была вся в крови.
— Она говорит, что пыталась спасти отца после того, как ты ударил его ножом. Поэтому она вся в крови. И это звучит довольно убедительно, Улисс. Есть какие-то доказательства твоей версии? Потому что без них это будет лишь её слово против твоего, а твой рассказ звучит не очень убедительно.
Улисс хранил молчание. Босх был прав. Её версия была лучше его. У него же ничего не было, чтобы доказать свою невиновность.
— Что ж, тогда, пожалуй, лучше мне заняться поисками адвоката для тебя, — бросил Босх.
Он отодвинулся от стола и встал. Подошёл к двери и постучал так, чтобы её отперли. Улисс знал, что у него осталось всего несколько секунд. И вдруг увидел Афину в новом свете и понял, что держит в руках свою свободу.
— Подождите! — крикнул он.
Босх обернулся, чтобы посмотреть на него, как раз в тот момент, когда открылась дверь.
— Я только что кое-что вспомнил.
Босх закрыл дверь и вернулся к столу.
— Что ж, говори.
— Нож… Он же не мой. Это она мне его дала. Она сказала, что купила его в армейском магазине на Голливудском бульваре.
— Хорошо.
— Я был там пару раз, у них повсюду камеры наблюдения из-за краж в магазинах. Они определённо должны были заснять на плёнку, как она его покупает.
Босх уставился на него и медленно кивнул.
• • •
В наручниках за спиной Улисса вывели из комнаты для допросов и повели в конец коридора. Босх объяснил, что ему предъявят обвинение и посадят в камеру до прибытия адвоката.
Они проходили мимо двух других комнат для допросов, когда Улисс увидел, что двери их открыты и внутри никого нет.
— А где Афина? — спросил он.
— Она всё ещё в доме на Маунт-Олимпус.
— Вы хотите сказать, что… что её никогда здесь не было?
— Да, никогда.
Улисс опустил голову.
— Это ж самый старый полицейский трюк, — сказал Босх. — Такой же старый как троянский конь.
Лифт в здании суда напоминал жестянку со шпротами, набитую людьми и общим дыханием отчаяния и краха. Из этого здания никто никогда не выходил победителем. Все спускались вниз в молчаливом унынии поражения. Как и я. Я только что выслушал вердикт «виновен по всем пунктам» после двухнедельного процесса в Верховном суде штата. Столько трудов, столько планирования, и мне не удалось склонить на свою сторону ни одного присяжного ни по одному из пунктов обвинения. Мой клиент отправлялся за решетку на очень, очень долгий срок, и я ничего не мог с этим поделать. Теперь его делом и апелляцией займется кто-то другой. И я ничуть не удивлюсь, если эту апелляцию построят на аргументе о неэффективной защите со стороны адвоката. Я проиграл. Виновен ты на самом деле или нет, виноватым всегда делают адвоката.
В лифте я попытался задержать дыхание. Я всегда так делаю и всегда терплю неудачу. Кабина ползет еле-еле, останавливаясь чуть ли не на каждом этаже. На промежуточных площадках толпятся другие бедолаги, мечтающие поскорее выбраться отсюда. Двери разъезжаются, и на их лицах ложится тень очередного разочарования. Они понимают, что мест нет и придется ждать дальше.
Наконец мы добрались до вестибюля, и я протиснулся наружу сквозь уныло бредущую толпу. Направившись к выходу на Темпл-стрит, я принялся высматривать свой «Линкольн».
Я свернул направо на Спринг-стрит, там обычно парковались водители, и принялся проверять номерные знаки в веренице стоявших у обочины «Линкольнов». Сперва шел номер LEGLWIZ, за ним LV2RGUE и LNCNLAW, и лишь в самом конце мой IWALKEM. Говорят, подражание является высшей формой лести, но теперь из-за этого мне чертовски трудно найти собственную машину. Вот что бывает, когда по одному из выигранных тобой дел снимают кино. Впрочем, та победа и кинематографическая слава казались сейчас лишь далекими огоньками на затерянном берегу, пока я шагал к машине.
Я огляделся, но Циско не было на его привычном месте на тротуаре, где он обычно травил байки с другими водителями. Это, как и то, что он не ответил на мое сообщение о том, что я уже спускаюсь, уже должно было меня насторожить. Но я все упустил из виду. В последнее время я, похоже, упускал вообще все. Все мои мысли были заняты вердиктом. Разгром по всем фронтам, означает приговор не только подсудимому, но и самому адвокату. Мне нужно было крепко подумать, и я уже ушел в свои размышления, когда открыл заднюю пассажирскую дверь и сел в салон.
Когда я с портфелем в руках скользнул на свое привычное место на заднем сиденье справа, я увидел человека, сидевшего с другой стороны. Он перевел дуло никелированного пистолета с затылка моего водителя на меня.
— Садись, — приказал он. — Закрой дверь.
Я опустил портфель на пол и поднял руки, показывая, что подчиняюсь. Никаких резких движений.
— Хорошо, хорошо, без проблем, — произнес я как можно спокойнее.
Картины из зала суда и остекленевший взгляд старшины присяжных, уставившейся на меня во время зачитывания вердикта, мгновенно улетучились. Не сводя глаз со ствола, я нащупал позади себя ручку и притянул дверь. В этот момент до меня дошло, что я знаю этого человека. Не мог вспомнить, кто он именно, но предположил, что это может быть отец, брат или муж жертвы одного из моих подзащитных-головорезов. Я видел это лицо где-то в зале суда. Кто-то, кто сидел и смотрел, как я пытаюсь выставить злодея невинной овечкой за счет его погибшего или покалеченного близкого. Добраться до самого преступника он не мог, поскольку тот, скорее всего, уже сидел за решеткой. Поэтому он решил добраться до меня.
— Ладно, — сказал я. — Что дальше? Что мы делаем?
Мужчина повел пистолетом и один раз постукнул им по подголовнику за сиденьем Циско, чтобы привлечь его внимание.
— Двигай, — скомандовал он.
— Куда ехать? — спросил Циско, протянув руку к замку зажигания и заводя мотор.
Деннис «Циско» Войцеховски был отличным сыщиком и телохранителем. За руль моей машины он сел лишь потому, что недавняя операция на колене временно лишила его возможности ездить на своем «Харлее» и ограничила подвижность. Я как раз остался без водителя, а ему нужно было отрабатывать жалованье. Вот он и вызвался помочь и каким-то образом умудрился впустить этого типа с пистолетом на заднее сиденье.
— Выезжай на шоссе, — приказал похититель. — На север.
Циско переключил передачу, тронулся с места и почти сразу развернулся прямо перед зданием мэрии.
— Тебе жить надоело, или босса не жалко? — рявкнул налетчик. — Еще один такой фокус...
— Ты сам сказал выезжать на шоссе, — огрызнулся Циско. — Шоссе в той стороне.
У Циско не было разрешения на скрытое ношение оружия, но в девяти случаях из десяти он все равно был вооружен. Обычно это был сорок пятый «Кимбер» или хотя бы пистолет в кобуре на щиколотке, под сапогом. Но то на улицах, когда он разыскивал свидетелей в не самых благополучных районах Города Ангелов. Я понятия не имел, взял ли он ствол сегодня, но искренне на это надеялся. Глаза нашего похитителя горели такой яростью, что казалось, они светятся в глазницах. Этот взгляд не оставлял сомнений, что человек дошел до точки.
Человек с пистолетом обернулся и посмотрел в заднее стекло, проверяя, не привлек ли маневр Циско внимание копов или прохожих. Успокоившись, он снова переключил все внимание на меня, но я уже успел собраться с духом.
— Ну и чем я могу вам помочь? — спросил я.
— Чем ты можешь мне помочь? — передразнил он. — Ты издеваешься? Я скажу тебе, чем! Ты можешь сдохнуть. Мы едем в пустыню, и твой водила самолично закопает твою сраную задницу в песок.
Циско свернул на Темпл-стрит и взял курс на Бродвей. До въезда на 101-е шоссе в северном направлении оставался всего квартал.
— Послушайте, сэр, — заговорил я. — Я не знаю, кто у вас пострадал, жена или дочь, но защищать обвиняемых это моя работа. На этом держится вся система правосудия. Каждый, кому предъявлено обвинение, имеет право на всестороннюю защиту. Это закреплено в Конституции. Ваши претензии ко мне...
— Да что ж ты за дерьмо, — оборвал он меня. — Нет у меня ни жены, ни дочери.
И тут до меня дошло. Он не был скорбящим отцом или мужем жертвы. Он был моим клиентом. Я видел его не на скамьях для публики. Мы сидели за одним адвокатским столом. Весь процесс провели бок о бок, но хоть убей, я не мог вспомнить ни его имени, ни его дела.
— Ах, дак вы очередной благодарный клиент, — протянул я. — Что ж, вам придется представиться. Понимаю, что должен вас помнить, но за эти годы через меня прошли сотни клиентов и процессов. Я точно знаю, что мы работали вместе в суде, но, извините, имя совершенно вылетело из головы.
Я скользнул взглядом по зеркалу заднего вида и поймал глаза Циско. Как раз в этот момент мы перестраивались на 101-е шоссе в северном направлении, выполняя волю похитителя.
— Для тебя я просто горелая спичка, — буркнул он. — Ты сам меня так назвал.
Это не слишком помогло мне восстановить в памяти его имя.
— Я никогда вас так не называл, — ответил я. — Я говорил, что некоторые дела, и ваше, полагаю, из их числа, изначально абсолютно безнадежны. Из-за них я оказываюсь в роли торговца, который пытается всучить присяжным горелые спички. А горелые спички никому не нужны. Так что вы здесь только потому, что вините меня в проигрыше заведомо безнадёжного дела.
— Нет, мужик, все было совсем не так.
— Да нет, именно так. Я не помню ни вашего имени, ни дела, но готов спорить, что это был дохлый номер. Я советовал вам пойти на сделку с окружным прокурором, но вы отказались. Вы сами настояли на судебном разбирательстве, хотя я говорил, я предупреждал вас, что нам не выиграть и вы только увеличите себе срок. Попробуйте сказать, что я вру.
Он злобно заерзал на сиденье и на миг отвернулся, уставившись в окно. Это было так неожиданно, что я замешкался. Упустил отличную возможность выбить ствол.
Тем не менее, эта заминка подсказала мне две вещи. Во-первых, я попал в точку насчет его дела, а во-вторых, если надавить на него как следует, он может снова отвернуться. В следующий раз я не упущу момент.
Мы резво катили по 101-му шоссе. Поток в этот полуденный час был редким. Мы уже добрались до Голливуда. Когда мимо проплыл зеленый указатель съезда на Голливудский бульвар, похититель покачал головой.
— Голливуд, — процедил он. — Ломаешь людям жизни, а в награду про тебя снимают кино. С гребаным Мэттью Макконахи. Нам эту херь как-то вечером крутили в Коркоране. Я смотрю, слышу имя адвоката и думаю: «Да это же мой гребанный адвокат, который меня сюда и упек.»
Не так уж много моих клиентов мотало срок в Коркоране, но имя в памяти все равно не всплывало.
— Вы все-таки скажете, как вас зовут, или мы продолжим играть в угадайку?
— Оскар Леттс.
Я вспомнил фамилию, и в голове тут же сложились общие очертания дела.
— Теперь-то ты меня вспомнил? — спросил он.
— Да, — ответил я. — Непредумышленное убийство в результате ДТП и бегство с места аварии. Вы были пьяны, а женщина, которую вы сбили, была женой помощника шерифа. Нет, вернее, капитана полиции.
— Не был я пьян! Две бутылки пива выпил всего!
— Вы так утверждали в суде. Но вызванная в качестве свидетеля барменша дала совсем другие показания.
— Да это потому что копы ее заставили, угрожая прикрыть бар! Я загремел на девять лет. У меня были дом, жена, ребенок, и все прахом пошло! Ты за меня не боролся, Холлер, ты ни хрена не сделал. Тебе было абсолютно насрать.
— Это просто смешно.
Я наклонился вперед и потянулся к своему портфелю на полу.
— Какого хера ты творишь? — рявкнул Леттс.
И прижал холодный ствол к моему виску.
— Компьютер достаю, — спокойно ответил я. — Хочу открыть ваше дело.
— Давай сюда портфель, — скомандовал Леттс. — Сам достану.
Я подтолкнул портфель через кожух трансмиссии в его сторону. Он убрал пистолет от моей головы и водрузил портфель себе на колени. Пока он по очереди щелкал замками, я снова поймал в зеркале взгляд Циско. Мы долго смотрели друг на друга. Он едва заметно покачал головой, видимо, давая понять, что пуст. Сегодня без ствола. Я в ответ медленно кивнул. Надеюсь, он расшифровал мой сигнал о том, что я собираюсь наехать на этого типа, и ему нужно быть начеку.
Леттс придирчиво осмотрел содержимое портфеля, будто ожидая найти там спрятанный нож или пистолет. Затем приоткрыл ноутбук, проверил его и только после этого протянул мне.
— Этому делу почти десять лет, — проворчал он. — И ты хочешь сказать, оно до сих пор у тебя в компе?
— У меня стоит программа для проверки конфликта интересов, — ответил я. — Все архивные дела оцифрованы и занесены в базу. Если фигурант старого дела всплывет в новом, я сразу об этом узнаю. Копы или свидетели из прошлых процессов то и дело мелькают снова. Изредка даже бывшие подзащитные.
Я зашел в базу и вбил в поиске «Оскар Леттс». Карточка его дела тут же развернулась на экране. Я принялся бегло просматривать материалы. Я искал одну конкретную зацепку и быстро ее нашел.
— Так, смотрите, вот прямо здесь, — сказал я, указав на экран. — Предложение о сделке от окружной прокуратуры. Вам предлагали от четырех до семи лет в обмен на признание вины. Вы отказались вопреки моим настоятельным рекомендациям. Вы заставили меня довести дело до суда. Вы сами на этом настояли. Хотя защищаться нам было нечем, дело было заведомо проигрышным. Вы вышли из бара, пролетели на знак «Стоп» и сбили жену капитана прямо на пешеходном переходе. Я ничего не мог сделать. Это были чистой воды горелые спички, но вы и слушать не хотели. Вы требовали суда присяжных, что ж вы его получили, и в итоге судья впаял вам от девяти до пятнадцати лет. Я ничего не упустил?
Леттс промолчал. Я слегка повернулся влево, оказавшись к нему лицом. Медленно прикрыл крышку ноутбука и уперся правой ногой в дверь, готовя жесткий упор.
— Вы сами сотворили собственное несчастье, — жестко произнес я. — Теперь я припоминаю все до единой детали. Вы сбили ее и поехали дальше, оставив истекать кровью на «пешеходном переходе». И как, скажите на милость, я должен был продать эту историю присяжным?
— Да не уезжал я просто так! — взорвался Леттс. — Я выходил из машины! Подбегал к ней! У меня с собой мобилы не было. Пришлось искать автомат, чтобы вызвать скорую. Я сделал этот чертов звонок, чтоб вас всех черти забрали!
— Ну да, только в материалах дела никаких записей об этом звонке не оказалось.
— Так это всё из-за него! Из-за ее муженька-капитана! Он подтасовал распечатки, потому что знал, что так я буду выглядеть конченой тварью. А ты спустил ему это с рук. Ты даже не соизволил, блин, вызвать его для дачи показаний!
— Я не мог вызвать его в суд. У нас не было ни единой улики против него. С какой стати мне вызывать на трибуну мужа погибшей и нападать на него с пустыми руками? Вам следовало согласиться на сделку. Отсидели бы четыре года и сейчас жили бы нормальной жизнью. Но не смейте, черт возьми, делать виноватым меня. Если вам так не терпится кого-нибудь пристрелить, засуньте этот ствол себе в рот.
Леттс в ярости заскрежетал зубами, губы его презрительно поползли вверх. Я увидел, как напряглись жилы у него на шее и вздыбились плечи. Пальцы сильнее сжали рукоять пистолета. И тут он снова отвернулся к окну. То ли чтобы сориентироваться на дороге, то ли чтобы просто собраться с силами перед тем, как пустить в меня пулю.
Я пошел на таран. Выставив ноутбук перед собой вместо щита, я рванулся через все сиденье и с размаху впечатал раскрытый компьютер прямо ему в физиономию, как раз когда он поворачивался ко мне. Сразу же одной рукой я вцепился в дуло пистолета, а второй накрыл его пальцы, силой выворачивая ствол вниз, к полу. И заорал во всю глотку:
— Циско, к обочине! Ко мне, быстрее!
Я уперся ногой в дверцу машины и навалился на Леттса всем телом. Тот оказался крепче, чем я думал. Главная трудность заключалась в том, чтобы не дать ему выстрелить в меня, пока Циско не придет на выручку. Похититель пытался рвануть дуло вверх, я отчаянно давил его к полу. Я попытался засунуть большой палец под спусковой крючок, но Леттс ухитрился высвободить палец и начал палить. Два быстрых выстрела ушли в днище машины, заставив Циско резко вильнуть из стороны в сторону. От этих маневров меня сначала отбросило от Леттса, а затем швырнуло обратно на него с удвоенной силой. Ему все же удалось направить пистолет вперед, и он выстрелил прямо в спинку переднего сиденья.
Циско швырнуло вперед, прямо на рулевую колонку, а машину закрутило по часовой стрелке. Я убрал одну руку с пистолета и потянулся к двери Леттса.
— Циско, замок!
Каким-то чудом Циско понял меня с полуслова и успел нажать кнопку центрального замка. Даже сквозь визг скользящих покрышек я услышал резкий щелчок открывшихся дверей. Я схватился за ручку и рванул ее. Остальное довершила центробежная сила. Дверь распахнулась настежь, и Леттса выкинуло из салона, словно чьи-то невидимые руки выдернули его наружу. Я уже собирался ринуться за ним, но в этот миг машина с грохотом врезалась в ограждение на обочине. От этого резкого удара меня швырнуло в противоположную сторону.
Я перегнулся через сиденье, глядя на Циско. Тот сидел сгорбившись, запустив руку под свою кожаную куртку.
— Циско, тебя зацепило?
— Этот ублюдок попал мне в плечо. Где он?
Хороший вопрос. Я развернулся и посмотрел в заднее стекло «Линкольна». Мы оказались в ущелье Кауэнга, где автомагистраль рассекает горы Санта-Моника и выходит к долине Сан-Фернандо. Машина стояла вплотную к отбойнику на полосе аварийной остановки. Сперва Леттса нигде не было видно, но затем я заметил, как автомобили в крайнем правом ряду резко виляют, объезжая какое-то препятствие на дороге.
Это был он. В просвете между машинами я мельком увидел распластанного на асфальте Леттса, который сначала полз, а затем попытался подняться на ноги. Одежда на нем превратилась в лохмотья, на лице красовалась окровавленная ссадина. Пистолет он так и не выпустил, хотя его пальцы были стесаны об асфальт во время падения. Стоило ему подняться, как шедший сзади автомобиль резко вильнул в сторону и врезался в фургон в соседнем ряду. От сильного удара легковушку отбросило обратно в свой ряд, прямо на Леттса. Машина сбила его сзади, подкинув в воздух, так что он перелетел через крышу. Он рухнул прямо перед другим автомобилем, и его затянуло под днище. Машина со свистом затормозила, и в нее тут же сзади влетел внедорожник.
Я торопливо перебрался на сиденье позади Циско и вылез наружу. Подбежал к водительской двери, распахнул ее и помог ему выбраться.
— Ты как?
— Буду жить. Где он?
— Он готов. О нем можно больше не беспокоиться. Все кончено.
— Господи Иисусе.
— Да уж.
— Он ведь подошел к окну с железнодорожным билетом. Спрашивал, как добраться до вокзала Юнион-Стейшн. Я только собрался объяснить, как он вытащил пушку.
— Забудь.
— Велел мне открыть заднюю дверь.
— Все позади, Циско. Все кончено.
— А как насчет его слов про звонок?
— Про какой звонок?
— Ну, он утверждал, что в ту ночь вызывал скорую. Как думаешь, капитан действительно мог уничтожить запись службы 911?
— Это было еще до того, как ты начал со мной работать. Тогда моим сыщиком был Сол. Он все перерыл, но ничего не нашел. Леттс божился, что звонил с заправки, у кого-то мобильник одолжил. Мы так и не нашли никого, кто мог бы это подтвердить. Поверь, мы очень старались. В этом-то и была вся суть дела.
— Жаль. Если он, конечно, не врал.
Циско с трудом выбрался из машины и прислонился к крылу, прижимая ладонь к левому плечу.
— Да, жаль.
Циско потер плечо под курткой. Я заметил, как на белой футболке под кожей расплывается багровое пятно.
— Кажется, прямо в плечевой сустав прилетело. Похоже, в придачу к новому колену придется обзавестись еще и новым суставом.
Я ничего не ответил. Просто прислонился к машине рядом с ним и смотрел, как позади места аварии начинает скапливаться пробка. Совсем скоро дорога превратится в глухую стоянку, растянувшуюся до самого центра.
Босх не понимал, как местные вообще это терпят. Казалось, ледяной ветер с озера замораживает глазные яблоки прямо в глазницах. К слежке он оказался совершенно не готов. Он укутался в несколько слоев одежды, но сверху был накинут легкий лос-анджелесский плащ с тонкой пристегивающейся подкладкой, которая в чикагскую зиму не согрела бы и сибирского хаски. Босх не любил говорить штампами, но сейчас поймал себя на мысли: «Я слишком стар для этого».
Объект слежки спустилась по Уобаш-авеню и повернула на восток, в сторону Мичиган-авеню и парка. Босх знал, куда она направляется, ведь вчера во время обеденного перерыва в книжном магазине она проделала тот же путь. Добравшись до музея, она предъявила членскую карту и быстро прошла внутрь. Босху же пришлось отстоять очередь, чтобы купить разовый билет. Впрочем, он не боялся ее упустить. Он точно знал, где она будет. Сдавать плащ в гардероб он не стал, и так продрог до костей, да и задерживаться в музее дольше часа не планировал. Босх знал, что девушке нужно было возвращаться на работу.
Он быстро миновал выставочные залы, направляясь прямиком к постоянной экспозиции Хоппера. Там он и обнаружил ее. Она сидела на единственной длинной скамье. Девушка уже достала блокнот с карандашом и принялась за работу. Еще вчера Босх с удивлением заметил, что она не делает наброски, хотя то и дело поднимает глаза и внимательно изучает полотно. Она писала.
Босх догадывался, что картина Хоппера является главным магнитом этого музея. Посмотреть на нее приходило множество людей, и они частенько бесцеремонно загораживали ей обзор. Она ни разу не попыталась привлечь их внимание или откашляться. Не проронила ни слова. Иногда она просто наклонялась в сторону, чтобы рассмотреть холст из-за чьей-то спины, и в такие моменты Босху казалось, что на ее губах мелькает едва заметная улыбка, словно новый угол обзора приносил ей особое удовольствие.
Единственную скамью облепили четверо японских туристов, усевшихся с ней в один ряд. С виду обычные школьники, пришедшие приобщиться к самому известному шедевру мастера. Босх занял позицию на противоположной стороне зала, зайдя со спины объекта наблюдения, чтобы оставаться незамеченным. Он потер ладони, пытаясь хоть немного согреть пальцы. Суставы ломило от холода и пешей прогулки в девять кварталов. Ему так и не удалось найти внутри здания место, откуда просматривались бы двери книжного магазина. Пришлось караулить ее на улице, околачиваясь у въезда в подземный гараж, пока она не вышла на обед.
Когда один из школьников поднялся, на противоположном конце скамьи освободилось место. Босх направился туда и сел, используя оставшихся троих студентов как живую ширму. Стараясь не наклоняться вперед и не выдавать себя, он попытался скосить глаза и разобрать, что именно она строчит в своем блокноте. Но девушка писала левой рукой, закрывая от него страницы.
Босх перевел взгляд на картину, когда толпа на миг расступилась и полотно открылось полностью. Его внимание привлек мужчина, сидевший у стойки в одиночестве, отвернувшись лицом к густым теням картины. Напротив него скучала пара. Одиночка не обращал на них никакого внимания.
— Ику дзикан.
Босх отвел взгляд от картины. Пожилая японская женщина нетерпеливо звала засидевшихся школьников. Пора было идти. Две девочки и мальчик поднялись и поспешили вон из зала к остальной группе. Их пять минут наедине с шедевром истекли.
Босх остался на скамье наедине с объектом слежки. Их разделяло чуть больше метра свободного пространства. Босх понял, что совершил тактическую ошибку, присев рядом. Стоит ей оторваться от блокнота и картины, и она сможет хорошенько его рассмотреть. И если слежка затянется еще на день, она его точно запомнит.
Сразу подниматься он не стал, чтобы не привлекать внимания. Решил переждать минуты две, а потом встать и быстро уйти в сторону, чтобы она не успела разглядеть его лицо. Девушка тем временем совершенно не замечала его присутствия, и он снова уставился на картину. Он размышлял о том, почему художник решил показать интерьер закусочной именно снаружи. Написать его из глубоких ночных теней.
Но тут она заговорила.
— Великолепно, правда? — спросила она.
— Простите? — переспросил Босх.
— Картина. Она просто великолепна.
— Да, так говорят.
— А вы кто?
Босх замер.
— В каком смысле? — спросил он.
— С кем из них вы себя ассоциируете? — спросила она. — Вот на картине одинокий мужчина, вот пара, которая, похоже, не слишком рада, что оказались здесь, и ещё парень за стойкой. Вы кто из них?
Босх отвернулся от нее и посмотрел на картину.
— Не уверен, — ответил он. — А вы?
— Определенно, одиночка, — сказала она. — Женщина выглядит скучающей. Разглядывает свои ногти. Мне никогда не бывает скучно. Так что я на этой картине тот, кто сам по себе.
Босх вгляделся в картину.
— Да, пожалуй, я тоже, — произнес он.
— Как думаете, в чем тут история? — спросила она.
— С ними? А почему вы думаете, что здесь есть какая-то история?
— История есть всегда. Живопись, по сути, то же повествование. Вы знаете, почему она называется «Полуночники»[17]?
— Нет, если честно.
— Ну, с «ночью» все понятно. Но вы посмотрите на нос у парня рядом с женщиной.
Босх присмотрелся. Он увидел это впервые. Нос мужчины был острым и загнутым, точь-в-точь как у птицы. Ночные ястребы.
— Вижу, — сказал он.
Он улыбнулся и кивнул. Теперь он кое-что узнал.
— Но вы только посмотрите на свет, — продолжала она. — Весь свет на картине исходит изнутри закусочной. Это маяк, который притянул их сюда. Свет и тьма, инь и ян, во всей красе.
— Я бы решил, что вы художница, но вы пишете в блокноте, а не рисуете.
— Не художница. Но я рассказываю истории. Будущая писательница, надеюсь. Когда-нибудь.
Он знал, что ей всего двадцать три года. Слишком мало, чтобы успеть чего-то добиться на писательском поприще.
— Значит, вы писательница, но приходите смотреть на картину, — сказал он.
— Я прихожу за вдохновением, — ответила она. — Мне кажется, я могла бы написать об этом целый миллион слов. Когда у меня творческий затык, я прихожу сюда. Это меня спасает.
— Что за затык?
— Писательство — это всегда про то, «что будет дальше». Иногда это дается не так-то просто. Тогда я прихожу сюда и смотрю на что-то подобное.
Она указала свободной рукой на картину, а затем кивнула. Проблема решена.
Босх тоже кивнул. Он полагал, что понимает, что такое вдохновение, как оно перетекает из одного искусства в другое и как его можно использовать в деле, казалось бы, совершенно ином. Он всегда считал, что умение вслушиваться и понимать звучание саксофона помогало ему в работе детектива. Он не знал почему и вряд ли сумел бы объяснить это себе или кому-то еще. Но он точно знал, что когда звучала «Колыбельная» Фрэнка Моргана, Босху лучше думалось над делом.
Босх кивнул на блокнот у нее на коленях.
— Вы пишете о картине? — спросил он.
— Вообще-то нет, — ответила она. — Я пишу роман. Просто часто прихожу сюда в надежде, что эта картина поделится со мной своей атмосферой.
Она рассмеялась.
— Знаю, звучит безумно, — добавила она.
— Ничуть, — возразил Босх. — Мне кажется, я вас понимаю. Ваш роман об одиноком человеке?
— Да, во многом.
— Списан с вас?
— Частично.
Босх кивнул. Ему нравилось говорить с ней, пусть это и нарушало все правила.
— Ну, вот моя история, — подытожила она. — А вы почему здесь?
Вопрос застал его врасплох.
— Почему я здесь? — переспросил он, выигрывая время на размышление. — Картина. Хотел увидеть ее вживую.
— Настолько, что приходите два дня подряд? — спросила она.
Босх попался. Она улыбнулась и указала пальцем на свой глаз.
— Говорят, хороший писатель должен быть наблюдательным, — заметила она. — Я видела вас здесь вчера.
Босх смущенно кивнул.
— И не могла не заметить, как вы замерзли, — добавила она. — Этот плащ... Вы ведь не местный, верно?
— Да, не местный, — признался Босх. — Я из Лос-Анджелеса.
Он пристально посмотрел на нее. Эти слова прозвучали так же леденяще, как ветер за стенами музея.
— Хорошо, так кто вы такой? — спросила она. — Что все это значит?
• • •
Босх прождал в приемной двадцать минут, прежде чем начальник охраны Гриффина проводил его в кабинет. Гриффин сидел за большим столом с махагоновой столешницей. На том же самом месте, где Босх увидел его в первый день знакомства.
Сквозь раздвинутые шторы окна справа виднелась неподвижная гладь бассейна. Гриффин был облачен в спортивный костюм с длинными рукавами и воротником на молнии. Лицо его раскраснелось от физических упражнений.
— Извините, что заставил себя ждать, Босх, — проговорил он. — Я занимался греблей.
Босх лишь кивнул. Гриффин указал на одно из кресел перед своим столом.
— Присаживайтесь, — предложил он. — Рассказывайте, что удалось разузнать.
Босх остался стоять.
— Это не займет много времени, — сказал он. — Зацепка оказалась пустышкой. Я съездил в Чикаго, но это не она.
Гриффин откинулся на спинку кресла, переваривая услышанное. Он был богат, влиятелен и не привык к заявлениям, что зацепки оказываются пустышками. У Реджинальда Гриффина, продюсера трех фильмов, получивших «Оскар», всё всегда срасталось как надо.
— Вы с ней говорили? — спросил он.
— Да, — ответил Босх. — И довольно подробно. Кроме того, я осмотрел ее квартиру, пока она и ее сосед по комнате были на работе. Я не нашел ничего, что указывало бы на попытку скрыть личность. Это точно не она.
— Вы ошибаетесь, Босх. Это была она. Я знаю.
— Она сбежала восемь лет назад. Это долгий срок, и люди меняются. Особенно дети в таком возрасте. Да и фотография была не самого лучшего качества.
— Мне говорили, что вы мастер своего дела, Босх. Очень вас рекомендовали. Надо было нанять кого-то другого. Похоже, теперь придется так и поступить.
— Можете не утруждаться. Просто найдите генетика.
— О чем это вы?
Босх держал руки в карманах плаща. Вернувшись из Чикаго, он отстегнул теплую подкладку, но в Городе Ангелов по-прежнему хозяйничал Эль-Ниньо с его вечными дождями, так что без плаща было не обойтись. Пусть он и не согрел его в Чикаго, зато защитит от сырости в Лос-Анджелесе, пусть даже в нём он смахивает на ходячий штамп. О чем дочь ему уже успела напомнить. Хорошо хоть шляпу «федору» в придачу не нацепил.
Из левого кармана плаща он достал пластиковый пакет. Наклонившись вперед, он положил его на стол.
— Образец ДНК, — пояснил он. — Волосы с ее щетки, я взял их, когда был в ее квартире. Отдайте в лабораторию для выделения ДНК и сравните со своей. Получите научно обоснованный результат и сами убедитесь, что она не ваша дочь.
Гриффин схватил пакет и уставился на него.
— Вы сказали, она живет с соседом, — проговорил он. — С какого хера это должны быть ее волосы?
— Потому что ее сосед — чернокожий парень, — ответил Босх. — Любая лаборатория первым делом подтвердит, что в этом пакете волосы белой женщины.
Босх убрал руку обратно в карман. Ему хотелось поскорее убраться отсюда. С самого начала не стоило браться за это дело. Из историй, которые дочь Гриффина поведала ему на скамье перед «Ночными ястребами», следовало предельно ясно, что работодателей нужно тщательно проверять, прежде чем соглашаться на работу. Что ж, век живи — век учись. В частном сыске Босх был ещё новичком. Не прошло и года, как он уволился из полиции Лос-Анджелеса.
Гриффин пододвинул пластиковый пакет к себе и бросил его в ящик стола.
— Я проверю, — сказал он. — Но я хочу, чтобы вы продолжили работу. У вас наверняка есть другие зацепки. Вы ведь столько лет занимались поиском людей в отделе расследования нераскрытых дел.
Босх покачал головой.
— Вы наняли меня съездить в Чикаго и проверить фотографию, — напомнил Босх. — Я это сделал, и девушка оказалась не вашей дочерью. Всё остальное меня уже не интересует. Когда ваша дочь захочет, чтобы вы знали, где она, она сама с вами свяжется.
Казалось, Гриффин пришел в ярость. То ли от отказа Босха, то ли от мысли, что он должен смиренно ждать, пока дочь сама выйдет на связь.
— Босх, мы еще не закончили. Я хочу, чтобы вы продолжали расследование.
— Нанять человека для такой работы проще простого. Откройте телефонный справочник. А продолжать наше сотрудничество я не намерен. Мы закончили.
Босх повернулся к двери. Там стоял начальник охраны. Он смотрел через плечо Босха на своего нанимателя, ожидая сигнала или распоряжения: позволить Босху уйти или задержать его.
— Пусть катится ко всем чертям, — бросил Гриффин. — Бесполезный олух. Неудивительно, что он потребовал аванс. Девчонка его обработала. Я знаю, что на фото была она, но она его обработала.
Начальник охраны открыл дверь кабинета и отступил в сторону, пропуская Босха.
— Босх! — окликнул его Гриффин.
Босх уже собирался переступить порог. Он остановился и обернулся, готовый принять последний удар на себя.
— Она рассказала вам про Мауи, верно? — спросил Гриффин.
— Понятия не имею, о чем вы, — ответил Босх. — Я же сказал, что это была не ваша дочь.
— Я был пьян, черт побери! И это больше никогда не повторялось!
Босх подождал, не скажет ли тот чего-то еще, но Гриффин замолчал. Детектив развернулся и вышел.
— Я сам найду дорогу, — бросил он начальнику охраны.
Дверь за ним закрылась, и охранник молча следовал по пятам, пока Босх шел через весь дом к выходу. В какой-то момент до него донесся очередной крик Гриффина из-за закрытой двери кабинета:
— Я был пьян!
«Как будто это может служить оправданием», — подумал Босх.
Выйдя на улицу, он сел в машину и съехал с территории усадьбы. Он искренне надеялся, что его старый «Чероки» оставит жирные масляные пятна на вымощенной булыжником дорожке.
Отъехав от поместья Гриффина на несколько кварталов, он прижался к обочине и достал одноразовый телефон из подстаканника между сиденьями. Босх набрал единственный номер, забитый в память этой «трубки-пустышки» на быстрый набор.
Трубку сняли после третьего гудка.
— Да? — раздался молодой женский голос.
— Это я, — сказал Босх. — Я только что вышел от твоего отца.
— Он вам поверил?
— Не думаю. Хотя кто его знает. Он забрал волосы, сказал, что отдаст на анализ. Если сделает тест, то, возможно, убедится.
— И это никак не выведет на вашу дочь?
— Нет, она никогда нигде не сдавала ДНК. Анализ покажет, что совпадений нет. Надеюсь, на этом он и успокоится.
— Мне придется снова переехать. Я не могу так рисковать.
— Пожалуй, это будет разумно.
— Он упоминал Мауи?
— Да, когда я уже уходил.
— Ту же историю, что я вам рассказывала?
— Рассказывать он ничего не стал, но сам факт того, что он заговорил об этом, стал для меня подтверждением. Теперь я точно знаю, что поступил правильно.
В трубке повисло молчание, прежде чем она снова заговорила.
— Спасибо вам.
— Нет, это я должен вас благодарить. Вы разобрались, откуда взялся тот снимок?
— О да, разобралась. Это было на автограф-сессии у нас в магазине, к нам приезжал Д. Х. Рейли, автор детективов. Права на экранизацию книги, которую он подписывал, «Смертоносная западня», выкупила компания моего отца. Я об этом даже не знала. А у него в офисе работает служба мониторинга, которая отслеживает все упоминания в СМИ, связанные с их проектами и собственностью, чтобы точнее настраивать рекламу. Чистая случайность. Я попала в кадр на заднем плане, и отец, должно быть, заметил меня, когда просматривал газетные вырезки о Рейли и его книге.
Босх немного подумал. Пазл складывался. Случайный снимок на автограф-сессии запустил поиски сбежавшей дочери. Нанимая Босха и поручая ему это дело, Гриффин так и не удосужился рассказать, откуда у него эта фотография.
— Анджела, — позвал Босх. — Учитывая все это, я думаю, вам стоит сменить и работу. И не просто переехать на другую квартиру, а уехать из этого города вообще.
— Хорошо, — тихо отозвалась она. — Вы, наверное, правы. Просто мне здесь так нравится.
— Выберите место потеплее, — посоветовал Босх. — Майами, например.
Попытка пошутить провалилась. В ответ он услышал лишь молчание. Анджела думала о том, что ей снова придется бежать, лишь бы отец ее не нашел.
В этой тишине Босху на миг привиделась картина. Мужчина, в одиночестве сидящий у стойки. Интересно, сколько еще Анджела сможет прожить вот так, бесцельно кочуя из города в город, словно полуночный ястреб, вечно коротающий время у стойки наедине с собой?
— Послушайте, — сказал он. — Я не буду выбрасывать этот телефон, хорошо? Знаю, мы договаривались иначе, но я его сохраню. Звоните мне в любое время. Если понадобится помощь или просто захочется поговорить, звоните когда угодно, ладно?
— Хорошо, — ответила она. — Тогда я свой тоже оставлю. Вы тоже можете мне звонить.
Босх кивнул, хотя она и не могла этого видеть.
— Договорились. Берегите себя.
Он нажал отбой и убрал телефон-пустышку в карман своего плаща. Бросив взгляд в боковое зеркало, он подождал, пока проедут попутные машины, и плавно тронулся с места. Он почувствовал, что проголодался, и еще раз подумал о человеке, сидевшем в одиночестве у стойки.
«Этот человек — я», — подумал он, ведя машину.
Детектив Николас Зелински осматривал первый труп, когда капитан окликнул его и позвал на улицу. Он вышел из дома и стянул респиратор на подбородок. Капитан Дейл Генри стоял под навесом, пытаясь укрыться от палящего пустынного солнца. Он указал рукой на горизонт, и Зелински увидел черный вертолет, летевший низко над выжженной солнцем равниной, поросшей редким кустарником. Вертолет заложил вираж, и на его борту проступили белые буквы «ФБР». Машина сделала круг над домом, словно высматривая место для посадки в этих стесненных условиях. Сам дом сиротливо стоял посреди размеченной сетки грунтовых дорог. Здесь когда-то планировали построить целый жилой квартал, но после масштабного экономического кризиса десятилетней давности проект так и забросили. Это была глухомань в семи милях от Ланкастера, который, в свою очередь, находился в семидесяти милях от Лос-Анджелеса.
— Я думал, вы сказали, что они поедут на машинах, — прокричал Зелински, перекрывая гул вертолета.
— Парень, с которым я говорил — Диксон, — именно так и обещал, — крикнул в ответ Генри. — Наверное, сообразили, что на дорогу туда и обратно у них уйдет полдня.
Вертолет наконец выбрал пятачок для посадки и пошел на снижение, поднимая винтами огромную тучу пыли.
— Вот же придурок, — проворчал Генри. — Садится с наветренной стороны.
Едва пилот заглушил турбину и лопасти начали вращаться по инерции, из кабины выбрался мужчина. Он был в строгом костюме и темных очках-авиаторах. Одной рукой он прижимал к лицу белый носовой платок, спасаясь от пыли, а в другой нес тубус — из тех, в которых носят чертежи или картины. Мужчина торопливо зашагал к навесу.
— Типичный федерал, — хмыкнул Генри. — Явиться в костюмчике на место массового убийства.
Мужчина в костюме добежал до навеса. Он перехватил тубус под мышку, чтобы иметь возможность пожать руки и при этом не убирать платок от лица.
— Агент Диксон? — спросил Генри.
— Да, сэр, — ответил Диксон. — Прошу прощения за поднятую пыль.
Они обменялись рукопожатиями.
— Вот что бывает, когда садишься с наветренной стороны от места преступления, — заметил Генри. — Я капитан Генри, департамент шерифа округа Лос-Анджелес. Мы общались по телефону. А это наш ведущий детектив по этому делу Ник Зелински.
Диксон пожал руку Зелински.
— Вы не против? — спросил Диксон.
Он указал на картонную коробку с респираторами, стоявшую на одном из рабочих столов.
— Милости просим, — ответил Генри. — Советую вместе с маской натянуть еще бахилы и защитный костюм. В доме летает полно всякой химической дряни.
— Благодарю, — отозвался Диксон.
Он подошел к столу, положил тубус и сменил платок на респиратор. Затем снял пиджак, натянул белый пластиковый комбинезон, поверх туфель надел бумажные бахилы, а на руки — латексные перчатки. В довершение он накинул на голову капюшон.
— Я думал, вы поедете на машине, — заметил Генри.
— Собирались, но тут подвернулось свободное окно с вертолетом, — ответил Диксон. — Правда, ненадолго. Сегодня после обеда вертушка нужна для слежки за важной персоной. Ну что, зайдем, посмотрим, что тут у вас?
Генри указал на открытую дверь дома.
— Ник, покажи ему тут все, — сказал он. — А я подожду здесь.
Диксон переступил порог и оказался в небольшом тамбуре, переоборудованном под шлюз-ловушку с укрепленными дверями с обоих концов. Обычное дело для наркопритонов. Зелински шагнул следом за ним.
— Я полагаю, капитан уже ввел вас в курс дела, когда вы созванивались, — проговорил Зелински.
— Давайте откинем все предположения, детектив, — отозвался Диксон. — Я предпочитаю выслушать сводку от человека непосредственно ведущего расследование, а не от капитана.
— Ну так вот. Этот дом построили как выставочный образец еще до кризиса две тысячи восьмого года. Больше здесь так ничего и не возвели. Идеальное место для варки метамфетамина.
— Понятно.
— Внутри четыре трупа, все в разных частях дома. Три варщика и парень, которого можно назвать местным охранником. Оружия в доме навалом, но, судя по всему, никто даже выстрелить в ответ не успел. Честно говоря, их будто гребаные ниндзя вырезали. Все четверо убиты выстрелом в сердце. Стрелами. Короткими такими стрелами.
— Арбалет?
— Скорее всего.
— Мотив?
— На ограбление не похоже, поскольку во всех комнатах лежат пакеты и целые поддоны с готовым товаром. Казалось бы, бери не хочу, все на виду. Похоже на быструю зачистку. Убийцы пришли, убили и скрылись. Но есть кое-что еще, чего мы не стали указывать в сводке. Думаю, вам стоит на это взглянуть.
— По телефону капитан, кажется, упоминал, что это была точка «Святых и грешников».
— Все верно. Ланкастер и Палмдейл это их территория, и точка принадлежит им. Так что на обычную разборку из-за сфер влияния это тоже не тянет.
— Хорошо, давайте посмотрим остальное.
— Но сначала ваша очередь. С чего вдруг ФБР так резво отреагировало на нашу сводку?
— Из-за стрел. И арбалета. Если это связано с одним из наших текущих дел, я сообщу вам, как только получу подтверждение.
Диксон переступил порог второй двери и остановился, осматривая прихожую. Она была обставлена как обычная гостиная. Два кожаных дивана, пара мягких кресел, журнальный столик и большой плоский телевизор на стене. На журнальном столике стоял еще один монитор поменьше, разделенный на четыре квадрата, куда транслировалась картинка с камер наружного наблюдения, охватывающих пустырь и пустыню вокруг дома.
На диване перед монитором охраны сидел мертвец. Его тело было развернуто влево, а правая рука тянулась к приставному столику, где лежал обрез дробовика. Дотянуться он не успел. Черная графитовая стрела пробила его торс насквозь со спины. Точно в сердце, как и говорил Зелински. Наконечник прошил кожаный жилет с эмблемой мотоклуба «Святые и грешники»: ухмыляющимся черепом с дьявольскими рогами и лихо сдвинутым набок ангельским нимбом. Крови почти не было: стрела летела с такой бешеной скоростью, что входное и выходное отверстия плотно сомкнулись вокруг древка.
— Это у нас жертва номер один, — сказал Зелински. — Зовут Эйден Вэнс. Куча арестов за наркоту и нападения со смертоносным оружием, покушения на убийство. Отсидел пятерик в Коркоране. Обычный вышибала из банды байкеров. Но здесь его явно застали врасплох. Судя по всему, приближения гостей на мониторах он не заметил, не услышал ни как вскрыли замок, ни как прошли через шлюз-ловушку. Попытался среагировать, когда уже было слишком поздно.
— Ловко сработано, — заметил Диксон.
— Я же говорю, ниндзя.
— Ниндзя? Думаете, их было несколько?
— Как по мне, в одиночку такое не провернуть.
— Камеры вели цифровую запись?
— Куда там. Только прямая трансляция. Полагаю, они не хотели оставлять цифровых следов своих собственных визитов. За такое ж можно и сесть надолго.
— Логично.
Они прошли глубже в дом. Повсюду суетились криминалисты, фотографы и детективы. Куда ни глянь, на полу, мебели и стенах желтели пронумерованные таблички вещественных доказательств. Это место служило лабораторией по варке кристаллического мета, основного источника доходов «Святых и грешников». Зелински пояснил, что это лишь одна из нескольких подобных точек, разбросанных бандой по пустыне к северо-востоку от Лос-Анджелеса. Отсюда готовый товар расходился по дилерам, а затем попадал к несчастным жертвам этой разрушительной отравы, вызывающей мгновенное привыкание.
— Начальная точка, — произнес Диксон.
— Начальная точка чего? — не понял Зелински.
— Пути человеческих страданий. То, что варилось в этом доме, ломало и уничтожало жизни.
— Да уж, тут не поспоришь. Подобная точка выдавала, наверное, фунтов по семьдесят-восемьдесят в неделю.
— И после этого как-то трудно сочувствовать этим людям.
В доме было три спальни, и каждая была переоборудована под отдельный цех варки, работавший, судя по всему, круглосуточно, в две или три смены химиков и охранников. В каждой комнате на полу валялось по трупу с торчащей из груди стрелой. Все они были в защитных комбинезонах и респираторах. Никакой крови. Каждый раз чистый выстрел точно в сердце. По ходу осмотра Зелински перечислял Диксону их имена и былые криминальные заслуги.
Диксону, похоже, было плевать, кем они были при жизни, его интересовало лишь то, как они умерли. Он приседал на корточки и внимательно изучал торчащие из тел стрелы, словно пытаясь найти какую-то зацепку или подтвердить догадку по маркировке на древках.
В последнюю очередь Зелински привел Диксона в хозяйскую спальню. Только здесь обнаружилось отклонение от общего сценария и первая видимая глазу кровь. Жертва лежала на полу на левом боку. Рукав защитного костюма был засучен, а правая кисть — аккуратно отрублена по запястье.
— Ребята, — окликнул Зелински. — Дайте нам немного места.
Двое экспертов-криминалистов отошли от стены, у которой только что работали. Там, прямо над раскладным столом с поддоном для сушки мета, висела отрубленная рука жертвы. Ее пригвоздили к стене длинным ножом, которым, скорее всего, и отсекли кисть. Пальцам придали определенное положение: большой, указательный и средний были подняты и плотно прижаты друг к другу, а безымянный и мизинец — согнуты к ладони. Вокруг приколотой кисти на стене был выведен круг, нарисованный кровью жертвы.
— Вам доводилось видеть нечто подобное, агент Диксон? — спросил Зелински.
Диксон не ответил. Он наклонился вплотную к стене и принялся пристально разглядывать кисть. Кровь стекала по стене прямо в стоящий внизу поддон для сушки.
— Смахивает на приветствие бойскаутов, если спросите меня, — добавил Зелински. — Ну знаете, когда поднимают два пальца?
— Нет, — покачал головой Диксон. — Это не оно.
Зелински молча ждал. Диксон выпрямился и повернулся к нему. Он поднял руку, повторив тот же жест, что и приколотая к стене кисть.
— Это жест божественного благословения. Его часто можно увидеть на картинах и скульптурах эпохи Возрождения, — пояснил Диксон.
— Серьезно? — удивился Зелински.
— Вы когда-нибудь слышали об Иерониме Босхе, детектив Зелински?
— Э-э, нет. А кто это или что это вообще такое?
— Я увидел достаточно. Давайте выйдем и поговорим на улице.
Под навесом они освободили место на столе, и Диксон снял крышку с картонного тубуса. Он извлек оттуда свернутую в рулон репродукцию картины и расстелил ее, придавив края коробками с латексными перчатками и бумажными бахилами.
— Это репродукция в масштабе третьей панели картины, которая висит в музее Прадо в Мадриде, — сказал Диксон. — Оригиналу уже пять веков, а художника, который ее написал, звали Иероним Босх.
— Так, — произнес Зелински тоном человека, который по одному этому слову понял, что и без того странное дело сейчас станет еще более безумным.
— Это часть триптиха из трех панелей, который считается главным шедевром Босха. «Сад земных наслаждений». Возможно, вы никогда о нем не слышали, но он был своего рода мрачным гением Возрождения. Пока Микеланджело и Леонардо да Винчи в солнечной Италии писали ангелочков и херувимов, Босх на севере Европы воссоздавал эти кошмарные видения.
Диксон указал на репродукцию. На ней было запечатлено сборище жутких тварей, которые истязали и калечили людей самыми изощренными способами, полными религиозного символизма и сексуального подтекста. Острозубые чудовища гнали нагих мужчин и женщин сквозь мрачный лабиринт, ведущий прямиком в геенну огненную.
— Вы видели это раньше? — спросил Диксон.
— Да ни черта подобного, — ответил Зелински.
— Да ни в жизнь, — добавил подошедший к столу капитан Генри.
— Первые две панели, которых у меня с собой нет, яркие и голубые, потому что посвящены вещам земным. Первая изображает Адама и Еву, Эдемский сад, яблоко и все прочее, библейскую историю сотворения мира. Вторая, центральная, повествует о том, что последовало за этим. Описывает разврат, пороки и жизнь без морали и страха Божьего. А вот эта, третья панель, посвящена Судному дню и тому, к чему в итоге приводит плата за грехи.
— Могу сказать, что у этого художника была чертовски извращенная фантазия, — резюмировал Генри.
Диксон кивнул и указал на лицо в самом центре панели.
— Говорят, это сам художник, — сказал он.
— Ханжа хренов, — буркнул Генри.
— Ладно, — сказал Зелински. — Пусть этот тип и был мрачным ублюдком, но он мертв уже пятьсот лет и в число подозреваемых не входит. К чему вы клоните? Что у нас тут вообще происходит?
— Перед вами постановка Третьей панели, — ответил Диксон.
— Что это еще за хрень? — спросил Генри.
Диксон постучал пальцем по нескольким деталям на репродукции.
— Начнем со стрел, — сказал он. — Как видите, в качестве оружия здесь выбрана стрела. Считается, что в работах Босха стрела символизировала послание. Так, во всяком случае, утверждают искусствоведы. Выпущенная в кого-то стрела означала отправку сообщения. Это во-первых, а во-вторых, посмотрите сюда.
Диксон с силой ткнул в определенное место на репродукции. Зелински и Генри склонились над столом, чтобы разглядеть крошечную деталь. В левом нижнем углу панели был изображен человек, которого демоническое отродие с круглым синим щитом на спине прижимало к плите, похожей на могильную. В щит был вонзен нож, пронзающий отрубленную кисть. Пальцы кисти были сложены точно так же, как у руки, приколотой к стене в нарколаборатории у них за спинами.
— И о ком идет речь? — спросил Зелински. — Религиозные фанатики, поехавшие кликуши, ждущие конца света, или кто? С кем именно мы имеем дело?
— Мы не знаем, — помолчав, ответил Диксон. — Это уже третье подобное место преступления за последние пятнадцать месяцев. Общим между ними является лишь то, что жертвами всегда становятся распространители человеческих страданий.
Он указал на дом.
— Здесь варили мет, — продолжил он. — Отсюда берет начало путь к зависимости и гибели людей. В марте мы обнаружили аналогичную картину на складе в округе Ориндж, который принадлежал торговцам людьми. Три трупа. Графитовые стрелы. Сеятели человеческих страданий.
— Отправляют послание, — кивнул Зелински.
Диксон подтвердил:
— За четыре месяца до округа Ориндж мы работали в Сан-Бернардино. Там на кухне китайской лапшичной вырезали четверых членов триады. Они промышляли вымогательством и контрабандой рабочей силы из материкового Китая. Людей использовали как рабов на кухнях, удерживая их семьи на родине в заложниках. Три дела, одиннадцать трупов, и все они связаны между собой этой панелью триптиха. На каждом месте преступления воссоздавался фрагмент этого кошмара.
— И кто за этим стоит? — спросил Зелински. — Есть подозреваемые?
— В деле нет подозреваемых, — сказал Диксон. — Но группа называет себя ТП. Сокращенно от «Третья панель». День-два, и они как-нибудь выйдут на вас, чтобы взять на себя ответственность за это убийство и заявить, что продолжат вершить правосудие там, где органы правопорядка, по их мнению, бессильны.
— Господи Иисусе, — пробормотал Генри.
— Мы полагаем, что это ответвление организации, зародившейся в Европе два года назад. Тогда отмечалось пятисотлетие со дня смерти Босха, и его работы выставлялись на выставке в Голландии, которая привлекла десятки тысяч посетителей и, по всей видимости, дала толчок этому движению. С тех пор похожие нападения с многочисленными жертвами произошли во Франции, Бельгии и Великобритании. И везде целями становились те, кто сеял человеческие страдания.
— Что-то вроде террористов, которые воюют с плохими парнями, — подытожил Генри.
Диксон кивнул:
— На начало следующего месяца запланирована международная встреча с представителями Интерпола и Скотленд-Ярда. Я позабочусь, чтобы вам прислали все подробности.
— Я не понимаю, почему вы не предали это огласке? — спросил Генри. — Ведь наверняка найдутся те, кто что-то знает об этой банде.
— Скорее всего, после этой встречи так и поступим, — ответил Диксон. — У нас просто не останется выбора. Но до сих пор мы надеялись, что все ограничится первыми двумя делами, и рассчитывали выйти на них и взять без лишнего шума.
— Ну уж нет, это дело точно прогремит на всю страну, — пообещал Генри. — Мы не собираемся сидеть сложа руки и ждать этот сраный Интерпол.
— Подобные решения не в моей компетенции, — сказал Диксон. — Моей задачей было подтвердить связь между убийствами, и теперь мне пора возвращать вертолет. Руководитель филиала ФБР в Лос-Анджелесе свяжется с департаментом шерифа, чтобы обсудить создание совместной оперативной группы на местном уровне.
Диксон повернулся к вертолету. Из-за бликов на стеклах кабины пилота не было видно. Диксон поднял руку и покрутил пальцем в воздухе. Практически сразу взревела турбина, и лопасти несущего винта начали медленно вращаться. Диксон принялся стягивать защитный комбинезон.
— Хотите оставить репродукцию себе? — спросил он. — У нас есть еще копии.
— Да, пожалуй, — кивнул Зелински. — Хочу изучить эту хреновину повнимательнее.
— Тогда забирайте, — разрешил Диксон. — Мне нужен только тубус — он у меня последний.
Лопасти вертолета снова подняли тучи пыли. Когда порыв ветра едва не унес навес, Зелински поднял руку и вцепился в одну из поперечных перекладин каркаса. Диксон натянул пиджак, но респиратор снимать не стал, спасаясь от пыли. Он подобрал пустой тубус, закрыл его крышкой и засунул под мышку.
— Если понадобится что-то еще, вы знаете, где меня найти, — сказал он. — Скоро увидимся, господа.
Диксон пожал им руки и поспешил к вертолету, чей гул уже заглушал все остальные звуки. Вскоре он скрылся в кабине, и машина оторвалась от земли. Когда вертолет взмывал ввысь, Зелински заметил, что от мощного потока воздуха буква «Ф» на наклейке «ФБР» на его борту начала отслаиваться.
Вертолет заложил левый вираж и взял курс на юг, обратно к Лос-Анджелесу.
Зелински и Генри провожали его взглядом. Машина шла на стабильной высоте не более шестидесяти метров над растрескавшейся землей. Когда вертолет уже приближался к горизонту, полицейские заметили облако пыли от приближающегося автомобиля. В его радиаторной решетке бешено полыхали проблесковые маячки, и шел он на приличной скорости.
— Это еще кого черти несут? — удивился Генри.
— Я бы сказал, что они сильно торопятся, — добавил Зелински.
Машине потребовалась еще минута, чтобы добраться до них. Сразу стало ясно, что это служебный автомобиль. Внедорожник замер позади других машин, хаотично припаркованных на дороге перед лабораторией. Из салона выбрались двое мужчин в костюмах и солнцезащитных очках и направились к навесу.
На ходу они предъявили жетоны, и Зелински сразу узнал эмблему ФБР.
— Капитан Генри? — спросил один из них. — Специальный агент Росс Диксон, ФБР. Полагаю, мы разговаривали по телефону? Это мой напарник, агент Косгроув.
— Вы Диксон? — опешил Генри.
— Все верно, — подтвердил тот.
— Тогда кто, мать вашу, это был? — вырвалось у Генри.
Он указал пальцем на горизонт, где черный вертолет превратился в крошечную муху и продолжал таять вдали.
— О чем вы говорите, капитан Генри? — недоуменно спросил Косгроув.
Генри, все еще указывая на горизонт, принялся сбивчиво объяснять историю с вертолетом и прилетевшим на нем человеке.
Зелински повернулся к рабочему столу и посмотрел на репродукцию третьей панели. Он вдруг осознал, что единственной вещью, к которой незнакомец прикоснулся до того, как натянуть перчатки, был картонный тубус. И этот тубус он унес с собой. Детектив убрал коробки, прижимавшие края картины, и перевернул лист. На обороте была напечатана записка:
Зелински вышел из-под навеса и вгляделся вдаль. Окинув взглядом линию горизонта, он отыскал черный вертолет. Тот шел слишком низко, чтобы его могли засечь радары гражданской авиации. Теперь это была лишь далекая черная точка на фоне серого неба пустыни.
Еще мгновение — и точка растворилась в воздухе.
Прошло почти двадцать пять лет. Эти годы изрядно потрепали Босха, оставив глубокие следы и в его душе, и на его лице. Он колебался. Дважды проехал мимо нужного дома, сделав широкий круг по окрестным улицам. Свернул с Суонн-авеню на Бейшор-бульвар, затем на Говард-авеню и снова вернулся на Суонн. Он знал, что его ждут. Вернее, его присутствие было необходимо. Но сама ситуация для него была в новинку. Ему предстояло встретиться с бывшей возлюбленной после стольких лет разлуки. И увидеть, какой стала она.
Дело, однако, было вовсе не в этом. Теперь они жили совершенно разными жизнями. И ее просьба никак не была связана с их былым романом, ей требовался именно его детективный опыт. Она позвонила в детективный отдел Голливудского управления полиции Лос-Анджелеса. Босх не работал там уже много лет, но именно этот номер был указан на старой визитке, которую он дал ей в самый первый день их знакомства. Человек, ответивший на звонок и сидевший теперь за старым столом Босха, знал его и помнил, как с ним связаться. И Босх получил это послание: «Кое-что случилось. Мне нужен детектив. Ты мне нужен».
Босх вряд ли сорвался бы из Лос-Анджелеса в Тампу ради одного лишь загадочного послания от Жасмин Кориан. Но он позвонил ей, и в разговоре тайна только сгустилась. С новой силой натянулась и невидимая нить, связавшая их когда-то, крючок, который она глубоко засадила в его душу. Надломленная женщина и надломленный мужчина, когда-то отчаянно искавшие близости.
Тогда он приехал во Флориду расследовать очередное дело и встретил ее совершенно случайно. Она была художницей, и поначалу он влюбился в ее картины столь же пылко, как и в нее саму. В те годы она жила в гостевой пристройке над гаражом за величественным старым особняком на углу улиц Суонн и Уиллоу. Они провели вместе выходные. Босх изучал ее работы в соседней мастерской, пока она спала, а он неприкаянно бродил вокруг, не в силах приспособиться к смене часовых поясов и продолжая жить по тихоокеанскому времени. Потом ему пришлось вернуться к работе, в свой дом. После этого он еще несколько раз прилетал во Флориду, а она однажды выбралась в Лос-Анджелес. Ей безумно понравился калифорнийский свет, но сам город оттолкнул. Огромное расстояние между ними в конце концов превратилось в дистанцию в отношениях. Точку поставила Жасмин. Она велела Босху больше не приезжать, если только он не решит остаться насовсем.
А теперь он был ей нужен.
Описав второй круг, он наконец повернул на Суонн и припарковался у дома. Этот район назывался Гайд-парк, он был одним из старейших в городе, почти у самого центра. Здешние дома строили еще в ту эпоху, когда никто не слышал о кондиционерах. Перед фасадами тянулись просторные крытые веранды, а наверху красовались затянутые сеткой террасы, где спали в душные летние ночи. Ее особняк из желтого кирпича выделялся большими окнами, укрытыми глубокой верандой во всю длину дома. Жасмин еще по телефону обмолвилась, что выкупила наконец этот дом. А пристройка над гаражом так и осталась ее мастерской.
Много лет назад, когда Босх только осваивал поиск людей в интернете, он первым делом вбил ее имя в поисковик. Их роман давно остался в прошлом, но он часто вспоминал о ней. Google выдал кучу ссылок. Жасмин стала успешной художницей, признанной и критиками, и покупателями. Ее картины выставлялись в галереях по всей стране, включая Нью-Йорк, а в самой Тампе у нее появилась собственная галерея на Макдилл-авеню.
Однажды она написала его портрет. Он даже не позировал для него, и Жасмин устроила сюрприз, оставив холст на мольберте в мастерской. Портрет вышел мрачным, глубоким, абстрактным и в то же время поразительно точно передающим саму его суть. Его глаза на картине вышли пронзительными, тревожащими душу.
Она так и не продала этот портрет и не подарила его ему. А теперь картина пропала, её украли прямо со стены в доме. По телефону Жасмин пыталась объяснить, что эта работа жизненно важна для нее, что она не сможет написать ни одного нового полотна, пока не вернет портрет и не убедится, что он в безопасности.
Босх заглушил мотор у обочины перед фасадом и заглянул в окна особняка. Из машины была хорошо видна пустая стена, он даже разглядел гвоздь и крючок, на которых раньше висела украденная картина.
Он вышел из машины и бросил взгляд на улицу, сквозь зеленый туннель, образованный сплетающимися кронами вековых виргинских дубов, что тянулись вдоль тротуаров. Там, в самом конце этой тенистой аллеи, на водной глади залива искрилось яркое солнце.
Она распахнула дверь еще до того, как он успел нажать на кнопку звонка под латунной табличкой «Продавцам и агентам не беспокоить». Они неловко обнялись. Жасмин была в длинной белой тунике поверх бледно-зеленых брюк. Ее волосы, как и у Босха, уже побелели от седины, хотя в ней еще угадывались темные пряди. Она по-прежнему носила их длинными и собирала в косу.
— Гарри, я так рада, что ты приехал, — сказала она.
— Пустяки, — ответил он. — Рад тебя видеть, Жасмин.
Она пригласила его войти. Прихожая вела в просторный холл, который делил этаж надвое. Слева угадывалась гостиная с огромным камином, справа располагалась парадная столовая. Прямо перед Босхом убегала вверх изогнутая лестница на второй этаж.
— Да уж, — вздохнула Жасмин. — Много времени прошло с той поры, когда я ютилась на задворках.
Босх кивнул:
— Рад за тебя. Ты всё это заслужила.
— Не уверена, — покачала она головой. — В мире искусства порой все зависит от везения, а не от таланта или мастерства.
— Не прибедняйся. Твои картины еще тогда обладали огромной силой. Они буквально завораживали людей. Заворожили и меня. — Он скользнул взглядом по пустой стене, где раньше висел портрет. Жасмин проследила за его взглядом.
— Я повесила его первым делом, когда купила этот дом тринадцать лет назад.
Босх кивнул и перевел взгляд на камин. Над порталом висела еще одна картина, написанная в ее узнаваемой манере. По другим полотнам, попавшим в поле зрения, детектив определил, что это работы других художников, иначе вышло бы чересчур самовлюбленно. Он снова уставился на картину над камином. С холста смотрел мужчина, полуотвернувшись от зрителя. У него был резко очерченный подбородок и почти жестокое выражение лица, словно он сознательно утаивал что-то от художницы.
— Это отец, — тихо проговорила Жасмин. — Я писала этот портрет двадцать лет, прежде чем закончить.
В памяти Босха все немного стерлось, но он смутно помнил ее рассказы о непростых, натянутых отношениях с отцом. Тот умер как раз незадолго до их встречи.
— Послушай, — спросил он, — а почему воры взяли только одну картину? — Он указал сначала на пустую стену, а затем на портрет ее отца. — Разве этот портрет не представляет такую же ценность?
— Ценность картины определяется ценой, за которую ее готовы купить, — ответила Жасмин. — Но я никогда не пыталась их продать, ведь они никогда не предназначались для продажи. А «Защитник» это одна из старейших моих работ.
— И о каких суммах может идти речь?
— Мои последние работы продаются в пределах двадцати-тридцати тысяч. Двадцать пять, если я пишу за картину на заказ. Агент как-то говорил, что «Защитника» можно продать тысяч за пятьдесят, но я отказалась. Не хотела с ним расставаться.
Босх на мгновение задержал на ней взгляд, затем молча кивнул и посмотрел в сторону. Он и не знал, что она назвала портрет «Защитником».
— И что говорит полиция Тампы?
— Говорят, что ведётся следствие, — вздохнула она. — Детектив Стоун сообщил, что они будут следить за арт-рынком на случай, если похититель попытается сбыть картину.
— Шанс на это один на миллион. Тот, кто решился на кражу, явно не настолько глуп. Кого еще, помимо твоего агента, могла заинтересовать эта картина? — по мнению Босха тот факт, что вор забрал лишь одно полотно, оставив нетронутым второе, уводило следствие в совершенно иную сторону. Он сомневался, что преступником двигала жажда наживы.
— Понятия не имею, — ответила Жасмин. — Ее почти никто не видел. Я редко принимаю гостей, живу уединенно. Я и сама не знала, что она пропала, пока ко мне не постучали в дверь. Я пошла открывать, обернулась и только тогда заметила, что картины нет.
— Хочешь сказать, что ты не знаешь точного времени кражи?
— Именно так. Я привыкла, что она висит на своем месте, а тут вдруг на стене ее не оказалось, понимаешь? Я редко пользуюсь гостиной. Почти все время провожу в мастерской во дворе, а дома мне нужны только кухня да спальня на втором этаже.
Босх указал на парадную лестницу:
— Но когда ты поднимаешься к себе в спальню, неужели даже не заглядываешь сюда? Ну, просто осмотреться?
— Я не хожу по этой лестнице, — ответила она. — Наверх ведет черный ход из кухни. Во всех старых особняках в округе есть черные лестницы для прислуги.
— Понятно. И что думает детектив Стоун по поводу времени кражи?
— Ничего определенного. Они тоже не могут установить точные сроки.
— Следов взлома не обнаружили?
— Нет, полиция ничего не нашла. И, похоже, они считают, что я сама виновата.
— С какой стати?
— Я постоянно хожу туда-сюда между домом и мастерской. Порой по несколько раз в день. И далеко не всегда запираю заднюю дверь. Рассчитываю, что вернусь через минуту, а в мастерской работа затягивает, и я засиживаюсь до глубокой ночи. Полицейские уверяют, что вор просто воспользовался случаем. Кто-то зашел с Суонн-авеню, приоткрыл калитку, заглянул во двор, дернул ручку задней двери, а та не заперта. Зашел и унес картину.
— Ты не держишь калитку запертой?
— Она заперта снаружи, но можно просто просунуть руку сверху и отодвинуть засов.
Босх выслушал ее, но мысленно не согласился с выводами местных копов. Картину выкрали целенаправленно, сценарий не походил на спонтанную кражу, когда хватают что попало.
— Больше ничего не пропало? — спросил он.
— Нет. Во всяком случае, я больше ничего не хватилась.
— А где ты обычно оставляешь сумочку и ключи от машины, когда работаешь?
— Ну, ключи всегда в сумочке. Иногда я бросаю ее на втором этаже, иногда оставляю на кухне. Когда как.
— Ты берешь ее с собой в мастерскую?
— Нет, почти никогда. Она мне там ни к чему. Я даже мобильник с собой не беру.
— И ее никто не взял и не тронул?
— Нет, только картину.
Босх на мгновение задумался.
— Хочешь присесть, Гарри? — спросила Жасмин. — Или...
— Хочу осмотреть задний двор, — сказал он. — И мастерскую.
Жасмин пошла впереди. Они миновали коридор, пересекли кухню и вышли через заднюю дверь. Каменная дорожка вела через сочный зеленый газон к деревянной лестнице, поднимавшейся в мастерскую над гаражом. Босх остановился и огляделся. Идеально ухоженный двор огораживала двухметровая стена, которая тянулась по периметру всего участка и смыкалась со стенами гаража. Босх помнил, что въезд в гараж находился в переулке позади дома.
Он подошел к деревянной калитке в стене. С внутренней стороны, чуть ниже верхнего края, на ней была установлена обычная щеколда. Любой человек ростом от ста семидесяти сантиметров мог легко перекинуть руку, отодвинуть засов и войти. К тому же и саму стену перелезть не составляло труда. Меры безопасности здесь служили лишь слабой преградой, а не надежной защитой.
— Поднимемся, — предложил он.
Жасмин снова пошла впереди. Босх поднимался по ступеням не спеша. Колени немилосердно ныли после пятичасового перелета в тесном самолетном кресле.
Мастерская Жасмин мало изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз. Просторная комната, переоборудованная под студию художника. Справа стоял рабочий стол на котором Жасмин натягивала холсты, и столик с красками и кистями. В дальнем конце, у окон, пропускавших мягкий утренний свет, расположился мольберт. На нем стояла новая работа. Набросок будущей картины явно обещал стать портретом ребенка, девочки с темными кругами под глазами. Босх сразу узнал в ней маленькую Жасмин.
— Помнишь, как ты был здесь? — спросила Жасмин.
— Конечно, — отозвался Босх. — Я всё помню.
Он посмотрел на нее и замолчал, выжидая. В этой комнате она творила, здесь чувствовала себя в полной безопасности. Если она и решится открыться ему, то именно сейчас. Жасмин скользнула взглядом по наброску, а затем снова посмотрела на него.
— Ты спрашивал про деньги, сколько стоит картина, — заговорила она. — Дело вовсе не в деньгах. И даже не в том, что кто-то вломился в мой дом. С этой работы... именно с нее для меня все изменилось. Я нашла себя в искусстве. Поверила в то, чем занимаюсь, обрела почву под ногами. Это твой портрет, но одновременно и в нём много и личного. Шаг из темноты к свету. Не знаю, возможно это прозвучит глупо, но...
— Вовсе нет, — мягко перебил Босх. — Я всё понимаю.
— Значит, ты понимаешь, почему я должна ее найти. Должна вернуть во что бы то ни стало. Местные копы этого никогда не поймут. Вот почему я позвонила тебе.
Свет из окон превратил ее фигуру в темный силуэт.
— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал он.
— Я верю тебе. — Она подошла, обняла его и прислонилась головой к его груди. — Ты, должно быть, совсем вымотался. Летел ночным рейсом... Я приготовила для тебя комнату, если захочешь прилечь.
— Мне бы чашку кофе, и я буду в полном порядке, — ответил он. — Надо звякнуть детективу Стоуну, предупредить, что я тут немного поспрашиваю. И вообще... я подумал, может, мне лучше устроиться в гостинице? Не хочу тебя стеснять...
— Не выдумывай. Дом огромный, забирай в свое распоряжение хоть весь верхний этаж. Тебя никто не потревожит... если только ты сам этого не захочешь.
Последние слова она сопроводила той самой чуть лукавой полуулыбкой, которую Босх отлично помнил.
• • •
Вернувшись в дом, Жасмин занялась кофе, а Босх снова прошел в гостиную и принялся изучать стену, на которой висела пропавшая картина. Вблизи на штукатурке отчетливо виднелись серые следы дактилоскопического порошка. Приятно, конечно, что местные эксперты проявили усердие, хотя снять холст со стены можно было и не касаясь ее. Наверняка их труды не дали результатов.
Он отвернулся и посмотрел на улицу через широкое панорамное окно. Любой случайный прохожий или проезжавший мимо водитель мог разглядеть картину сквозь стекло и загореться желанием ею завладеть. Составить круг подозреваемых при таких вводных было немыслимо. Он окликнул Жасмин:
— Камеры наблюдения. Здесь или у кого-то на улице. Полиция проверяла записи?
— Проверяла. Детектив Стоун сказал, что там пусто. Тебе со сливками и сахаром?
— Черный, без всего.
Она вошла в гостиную, неся кружку дымящегося кофе.
— И правда, как я могла забыть. Ни сливок, ни сахара, — сказала она. — Только дай ему чуть-чуть остыть.
Она осторожно передала ему кружку. Ему до смерти хотелось сделать добрый глоток, чтобы запустить в организм спасительный кофеин, но он последовал совету и остался стоять, неловко сжимая горячую керамику. На боку кружки красовалась надпись «Girl Power».
Он снова отвернулся к окну, разглядывая дом напротив. Тоже большой особняк в стиле «крафтсман» с просторной верандой. Но дом явно пустовал. Ни занавесок на окнах, ни мебели в комнатах за стеклами. На лужайке сиротливо торчал щит риелтора: «ПРОДАЕТСЯ».
— Когда съехали жильцы? — спросил он.
— Пару недель назад, — ответила Жасмин.
— Ты с ними общалась?
— Не особо. Я ведь в основном сама по себе. Знаю только Пэт и Джорджа из соседнего дома. Мы каждый год выпиваем вместе на Рождество, ходим друг к другу в гости. В нечетные годы собираемся у меня, в четные — у них. Вот, собственно, и все.
— У Пэт и Джорджа есть запасной ключ от твоего дома?
— Нет.
— А у кого-нибудь вообще есть?
— Только у моего менеджера.
— Думаю, мне стоит поговорить с твоим менеджером. Где его найти?
— Это женщина. Моника Тейт. Ее можно найти в галерее на Макдилл-авеню.
Босх сделал первый глоток. Кофе оказался отменным, крепким, и он прямо-таки почувствовал, как кофеин ударил в кровь и начал свое дело.
— Хорош, — одобрил он. — Моника сегодня будет на работе?
— Да. Галерея работает с одиннадцати до трех, но она обычно приезжает пораньше, чтобы разобраться со всякой бумажной рутиной.
— А ты бумажную рутину не любишь?
— Терпеть не могу.
Босх отхлебнул еще.
— Тогда мне стоит туда съездить, — сказал он. — Я могу забрать кофе с собой? У тебя есть какой-нибудь одноразовый стаканчик?
— Да, сейчас найду, — ответила она.
Босх пошел за ней на кухню и перелил кофе в пенопластовый стаканчик, который она достала из шкафа.
— Как давно ты знаешь Монику? — спросил он.
— Около пятнадцати лет. Она изменила для меня буквально все. Показала мои работы нужным людям, открыла галерею. Этот дом, да и вообще все, что у меня есть, исключительно ее заслуга.
Босх знал, что многие успешные художники с трудом принимают славу и деньги. Одним на это наплевать, другие жаждут этого всей душой. Жасмин он безоговорочно относил к первой категории. Оглядываясь на их прошлое, всё, что ей когда-либо требовалось для счастья, — это остаться одной в комнате и писать картины.
— Не принижай свои заслуги, — сказал он. — Уверен, что Моника мастер своего дела, но все начинается с таланта, а картины пишешь ты, и никто другой.
— Мило с твоей стороны.
— Какой процент забирает Моника?
— Тебе действительно нужно это знать?
— Мне нужно знать все. Только тогда я пойму, что из этого важно.
— Из выручки вычитаются расходы на содержание галереи и транспортировку, а двадцать пять процентов она забирает себе как комиссионные. Это стандартные условия.
— Ты не знаешь, детектив Стоун беседовал с Моникой?
— Да, ему пришлось с ней связаться, чтобы оценить ущерб. Наверное, от суммы зависит тяжесть преступления.
— Все верно, именно так. И во сколько же ее оценили?
— В восемьдесят тысяч долларов. Но, честно говоря, я в жизни не продавала свои картины за такие деньги. Даже близко к этому не подбиралась. Моника считает, что цена оправданна, поскольку это ключевая, этапная работа, да еще и из личной коллекции самого автора.
— И она застрахована на эту сумму?
— У меня оформлена общая страховка на все работы. Но полную стоимость мне не выплатят, если только я не найму адвоката. Страховая компания пытается заявить, что раз картина висела в жилом доме, то полис для мастерской на нее не распространяется. Мол, это обычное домашнее имущество. А по страховке домовладельца максимальная выплата составляет всего двадцать пять тысяч.
— Чушь какая-то.
— Вот им и скажи. Но я не собираюсь с ними воевать. На деньги мне наплевать. Я просто хочу получить картину назад. С тех пор как ее украли, я не могу сосредоточиться на работе.
Босх кивнул. Он понимал, ей мало простого «я сделаю все, что в моих силах». Ей нужно было обещание. Его слово, что он найдет картину и вернет ее на место. Но таких обещаний он никогда не давал. Когда он работал в отделе убийств в Лос-Анджелесе, он слишком часто раздавал подобные обещания убитым горем родителям, уверяя, что найдет тех, кто отнял жизнь у их сыновей или дочерей. Некоторые из них он так и не выполнил, и эти невыполненные обещания до сих пор лишали его сна по ночам.
— Ладно, — сказал он. — Я съезжу к Монике. Сделай одолжение, не предупреждай ее о моем визите.
— Не буду. Но если ты думаешь, что она к этому причастна, ты ошибаешься. Моника ни за что бы меня так не предала.
— Хорошо, когда есть такой человек. Но я пока вообще никаких предположений не делаю.
• • •
Босх доехал по Суонн до Макдилл и повернул на юг, в сторону авиабазы Макдилл, в честь которой и была названа улица. Ещё по прошлым визитам он знал, что Тампа живет не одним лишь туризмом, в отличие от большинства городов, усеявших побережье Флориды или затерянных в самой глубине штата, куда в душные летние дни толпы людей завлекает разве что знаменитый на весь мир мышонок. Тампа была уникальной. Этот город-полуостров баловал живописными видами на воду почти с любого ракурса. Босх вспомнил об этом, когда ехал по Бейшор-бульвару, собираясь с духом, прежде чем постучать в дверь Жасмин. Кроме того, это был военный город. На авиабазе Макдилл располагалось Центральное командование США, откуда координировались все последние военные кампании страны. База занимала всю южную оконечность полуострова, и в небе над заливом Тампа нередко можно было наблюдать учебные маневры истребителей и гигантских заправщиков «Стратотанкер».
Но задолго до того, как Макдилл-авеню упиралась в край полуострова, она пересекала небольшой богемный квартал с горсткой картинных галерей и багетных мастерских. По дороге Босх набрал номер детектива Стоуна из полиции Тампы, который дала ему Жасмин.
— Отдел краж, Стоун. Чем могу помочь?
— Детектив, меня зовут Гарри Босх. Мне ваш номер дала Жасмин Кориан. Я друг...
— Простите, кто вам дал этот номер?
— Жасмин Кориан.
— И кто она такая?..
— Художница, у которой украли картину со стены в гостиной. Я думал, это ваше...
— Да-да, извините, дел невпроворот. Я знаю, кто такая Жасмин Кориан. Чем могу помочь, мистер Буш?
— Я Босх. Как я уже сказал, я ее друг, детектив в отставке из департамента полиции Лос-Анджелеса. Она попросила меня приехать и взглянуть на это дело.
В трубке повисло долгое молчание, прежде чем Стоун наконец спросил:
— Не расслышал. Департамент полиции Лейк-Элис?
— Нет, Лос-Анджелеса.
— Надо же. Сама полиция Лос-Анджелеса. Какая честь.
Босх отчетливо расслышал в его голосе сарказм.
— И давно вы в отставке?
— Несколько лет.
— И чем же вы там занимались?
— Около тридцати лет расследовал убийства.
— Рад за вас, только у нас тут не убийство.
— Я знаю это, детектив. Мы с мисс Кориан знакомы уже лет двадцать пять. Она попросила меня приехать и взглянуть на это дело.
— Взглянуть? Что вы имеете в виду?
— Это значит, что я собираюсь заняться расследованием кражи ее картины. Подумал, что вам стоит об этом знать, и хотел спросить, не желаете ли вы встретиться и обсудить ход дела.
— С какой стати мне этого хотеть?
— Слушайте, я прекрасно понимаю, как это выглядит. Жертвы преступлений нанимают частных детективов и все в таком роде. Лишняя головная боль вам не нужна, и я обещаю, что докучать вам не стану. Не хотите общаться, не вопрос. Но я всё равно уже здесь и занимаюсь делом. И если я найду что-то, чего вы не знаете или упустили, вы узнаете об этом первым. Я сразу вам позвоню.
— Мистер Буш, вы уже для меня головная боль. Это дело полиции, и оно расследуется. Я уважаю ваше детективное прошлое, если, конечно, вы не сочиняете, но держитесь от этого дела подальше, иначе наживете себе крупных неприятностей.
На этот раз Босх промолчал, подбирая слова.
— И как это понимать? Вы мне угрожаете?
— Нет, я просто предупреждаю, что вмешательство в полицейское расследование может повлечь за собой определенные последствия. А теперь извините, я по уши в делах. У меня куча висяков, мне пора.
Стоун повесил трубку. Босх еще несколько секунд держал телефон у уха, после чего бросил его в подстаканник на центральной консоли.
Спустя несколько минут он припарковался перед галереей под вывеской «Джаз», именно так Жасмин подписывала свои картины. Галерея только открывалась. Стоило Босху подойти к стеклянной двери, как с той стороны появилась женщина и отперла замок. Сквозь стекло она с секунду разглядывала его, словно узнала, а затем распахнула дверь.
— Это вы, — сказала она.
— Простите?
— Это вы. Тот мужчина с картины. Я вас узнала. Жасмин говорила, что вы реальный человек, но никогда подробно о вас не рассказывала.
— Я могу войти?
— Конечно.
Она отступила назад, и он вошел. Галерея оказалась небольшой. Квадратный зал, разделенный по центру выставочной перегородкой. Таким образом получалось четыре стены, на каждой из которых висело по две картины. В глубине зала перед дверным проемом стоял письменный стол. За дверью, как предположил Босх, находился склад и упаковочная.
Выставленные картины явно составляли единую серию этюдов одной и той же женщины. Босху потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что это автопортреты. И хотя каждый отличался позой и цветовой гаммой, палитра варьировалась от угольно-черного и серого до багрово-красного, глаза на каждом холсте безошибочно выдавали Жасмин.
— Вы Моника Тейт? — спросил он.
— Да. Но мы ведь не знакомы. Я бы вас запомнила.
— Гарри Босх. Я хотел переговорить по поводу картины. Той, которую украли.
— Она вам рассказала.
— Да, попросила меня заняться поисками. Я детектив.
— Вы имеете в виду, частный сыщик?
— Да. Как, по-вашему, кто мог быть заинтересован в ее краже?
Тейт покачала головой, словно вопрос был глупее некуда.
— Да любому, кто знаком с ее творчеством, — ответила она.
— Но почему именно эта картина? — спросил Босх. — Она ведь никогда не выставлялась на продажу. Откуда люди о ней узнали?
— Она фигурировала в нескольких каталогах. Жасмин это не нравилось, но я ее убедила. Картина обладает мощной энергетикой. Для одного из каталогов я даже поместила ее на обложку. Она буквально притягивала взгляды. Покупатели понимали, что приобрести ее нельзя, и в итоге выбирали что-то другое. Еще мы выставили ее на сайте. Это отличный инструмент для продаж. В ней есть то редкое, неуловимое качество. Ценители настоящего искусства сразу это видят и хотят ее заполучить.
— Были среди клиентов те, кто наотрез отказывался принимать отказ?
— Вы имеете в виду, что кто-то из них мог пойти и украсть ее? Нет, что за глупости. Это даже звучит оскорбительно. Я не имею дела с подобной публикой.
— Рад слышать. А где ваш ключ от дома Жасмин?
— Вы что, намекаете, будто картину украла я?
— Нет. Я просто хочу убедиться, что ключ по-прежнему у вас. Если нет, это может стать зацепкой. Следов взлома в доме не обнаружено. Тот, кто забрал картину, либо вошел в незапертую дверь, либо открыл ее своим ключом.
Тейт раздраженно фыркнула и зашагала к столу в глубине галереи. Она взяла лежавшую на нем связку ключей, отперла один из выдвижных ящиков, открыла его, залезла внутрь и высоко подняла зажатый в пальцах ключ.
— Довольны? — спросила она.
Босх подошел ближе.
— Стало быть, вы держите его в ящике стола, а не носите на собственной связке, — заметил он.
— Да, ведь это не мой личный ключ. Он лежит здесь на экстренный случай или на случай, если она захлопнет дверь. Я не таскаю его с собой повсюду.
— И вам хоть раз приходилось им пользоваться? Ну, в экстренной ситуации или если Жасмин оставалась без ключей?
— Нет, ни разу.
— И вы совсем не можете вспомнить никого из клиентов, кто мог бы решиться украсть эту картину после того, как вы объявили ему, что она не продается?
— Нет, никого.
— А есть ли те, кто купил больше одной ее работы? Кто-то, кто прямо-таки одержим ею или ее картинами?
— Насчет одержимости не знаю, но в мире искусства коллекционеры нередко скупают сразу несколько картин любимого мастера. Иногда это просто инвестиция, а иногда чистая любовь к искусству.
— У Жасмин есть такие покупатели?
— Мне нужно заглянуть в документы. Я продаю ее картины уже пятнадцать лет, и многие возвращались за новыми работами. У одного человека с острова Дэвис, например, висит четыре или пять ее полотен.
Она указала за спину Босха, на стену в центре зала. Он обернулся и посмотрел на картину, которая изображала художницу, сидевшую сжавшись в комок. Она закрыла лицо руками, и лишь один глаз подглядывал сквозь растопыренные пальцы. Картина была выполнена в переходах черного и серого цветов. Она тревожила душу, как и все остальные автопортреты.
— Он как раз только что купил эту картину, — сказала Тейт.
— А «Защитником» он когда-нибудь интересовался?
— Уверена, что интересовался, но я уже не помню.
— Как его зовут?
— Я не назову вам его имя. Разве что Жасмин сама мне велит.
— Велит. Спасибо за уделенное время. — Босх направился к выходу.
• • •
Вернувшись в гостиную дома на Уиллоу-стрит, Босх доложил Жасмин, что успел восстановить против себя и ведущего дело детектива, и ее менеджера. А заодно добавил, что ему нужно имя коллекционера, скупившего сразу несколько ее картин.
— Можешь набрать Монике? — попросил он. — Она сказала, что назовет имя тебе. Этот тип живет на острове Дэвис, где бы это ни было.
— Это Пол Данцигер, — ответила она. — Звонить ей не нужно, я его знаю.
— А где этот остров Дэвис?
— Прямо через залив. Переедешь мост у больницы. На самом деле это острова Дэвис, во множественном числе. Там три островка, соединенные небольшими мостами.
— У тебя есть его адрес?
— Да, но он не крал картину.
— Откуда тебе знать? Мне нужно...
— Просто знаю, что он не крал. Я слишком хорошо знаю Пола. Он бы не взял картину.
Босх пристально посмотрел на нее. Тут явно крылось что-то еще.
— Насколько хорошо ты его знаешь? — спросил он.
— У нас был роман. Все закончилось лет пять-шесть назад.
Босх промолчал. Пауза частенько помогает вытянуть из человека правду лучше любых расспросов.
— И хоть мы расстались, он продолжает покупать мои картины, чтобы поддержать меня, — наконец заговорила она. — Он не стал бы у меня воровать.
— Ладно. Кто от кого ушел?
— Я ушла.
— Почему?
— Это не имеет никакого отношения к делу. Это личное и болезненное, тебе знать незачем.
— Хорошо, а саму картину ты с ним когда-нибудь обсуждала? — Он кивнул на пустую стену.
— Возможно, — ответила Жасмин. — Не помню.
— Наверняка помнишь, — мягко надавил Босх.
— Она ему нравилась. Но ему вообще нравились мои работы, он купил несколько штук. И себе, и в подарок.
— А он знал, кто на ней изображен? Ты рассказывала ему обо мне?
— Не помню.
— По-моему, помнишь.
— Ну хорошо, да, наверное, я рассказала ему эту историю. Ладно? Рассказала, чей это портрет.
Босх отошел к переднему окну. Он увидел, как на подъездную дорожку дома напротив свернул белый фургон. На его борту красовался логотип клининговой компании. Два человека в белых комбинезонах вылезли из кабины и принялись выгружать из кузова оборудование и моющие средства. Следом за фургоном припарковался внедорожник «Рэндж Ровер». Из него вышел мужчина, кивнул рабочим и направился к парадной двери. На дверной ручке висел мини-сейф для ключей. Мужчина принялся набирать код.
— Это твой бывший сосед? — спросил Босх.
— Нет, это риелтор, — ответила Жасмин. — Чарли. Я через него этот дом покупала.
Чарли достал ключ из сейфа, отпер дверь и зашел внутрь.
— Соседка Пэт рассказывала, что они оставили после себя настоящий свинарник, — добавила Жасмин. — Когда отключили электричество, в холодильнике сгнила вся еда. Стены пробиты, унитазы засорены. В общем, полный разгром.
— Зачем им это делать, если они пытаются продать дом? — удивился Босх.
— Не они продают. Банк. Дом отобрали за долги по ипотеке.
— А что стряслось?
— Точно не знаю. Там жили муж с женой, без детей. У него был какой-то бизнес, который прогорел. Помнишь, когда под самый сочельник фондовый рынок рухнул на тысячу пунктов? Он как раз незадолго до этого провернул какую-то сделку с инвестициями и потерял абсолютно все. Жена от него ушла, платить по кредиту он перестал, и банк забрал дом.
Босх задумался, провожая взглядом одного из уборщиков, который потащил в дом моющий пылесос. На табличке «Продается» он разглядел полное имя риелтора: Чарли Хаунчелл.
— Пол Данцигер оставался у тебя ночевать? — спросил он. — Или ты сама ездила к нему на острова Дэвис?
— Гарри, пожалуйста. Это тебя не касается.
— Просто назови мне его адрес, и я отстану.
— Тебе нельзя туда ехать. Если мы ложно его обвиним, ему будет очень больно.
— И что тогда? Он перестанет покупать твои картины? Послушай, если мне придется звонить приятелю и пробивать его адрес по базе данных полиции, в его досье останется след. Ты этого хочешь? — Босх блефовал, но сомневался, что она раскусит его ложь.
— Ладно, — сдалась Жасмин. — Он живет на Ладога-авеню. Точный номер дома мне надо посмотреть, на память я не помню.
— Вот и отлично, посмотри. А потом набери Монику и скажи, чтобы упаковала ту картину, которую она держит в галерее для Данцигера. Пусть она позвонит ему и предупредит, что доставку сделают сегодня.
— Она не захочет этого делать. Это нарушит экспозицию. Продажи могут просесть. Она считает, что когда покупатели видят, что одна картина уже продана, это подталкивает их к покупке других.
— Не переживай, я все улажу. Просто вели Монике подготовить картину, а я ее доставлю. Сейчас я часок посплю, а потом заеду и заберу. Покажешь, где гостевая комната?
• • •
Босх переехал по изогнутому мосту, ведущему от Бейшор-бульвара мимо больницы общего профиля Тампы на острова Дэвис. Он ехал по навигатору в телефоне. Маршрут пролегал по бульвару Дэвис, а затем вел через еще один мост над каналом, который, судя по всему, разделял два из здешних островков. Сразу за мостом навигатор велел резко повернуть направо, на Ладога-авеню. Пол Данцигер жил в доме номер 520. Босх свернул на подъездную дорожку особняка в стиле «Унесенных ветром», фасад которого украшали шесть величественных колонн высотой в два этажа.
Он остановился на вымощенном брусчаткой разворотном кольце перед самым входом. Прежде чем выйти из машины, Босх пару мгновений разглядывал фасад дома.
Он вытащил картину с заднего сиденья и потащил к дверям. Деревянная обрешетка, призванная защитить холст при перевозке, весила раз в двадцать пять больше самой картины. Когда Босх доковылял до крыльца, он уже тяжело отдувался.
Дверь открыл сам Данцигер, мужчина лет семидесяти, обритый наголо, чтобы скрыть лысину, не пряча ее. Увидев Босха, он удивился.
— Вы не тот парень, который обычно привозит картины, — заметил он.
— Я на подмене, — ответил Босх. — Выручаю Монику.
— Помочь поднести?
— Спасибо, сам справлюсь.
— Сюда. Осторожнее, не заденьте стены.
Данцигер повел Босха вглубь дома и налево. Они миновали короткий коридор и просторную гостиную, где над камином и над диваном у противоположной стены висели огромные полотна. Почерк Жасмин Кориан в них не угадывался. Босх отметил про себя, что Данцигер, похоже, собирает работы самых разных художников.
Сквозь двустворчатые застекленные двери они прошли в комнату, похожую на малую гостиную. Посреди нее тоже красовался большой камин, перед которым полукругом стояли кресла. В дальнем конце комнаты у окна, выходящего на залив, расположился письменный стол. Отсюда Босху была видна цепочка машин, ползущая по далекому Бейшор-бульвару на той стороне залива.
Рядом со столом высился пустой трехногий деревянный мольберт. Босх опустил тяжелый ящик с картиной на ковер, но придерживал его рукой, чтобы узкая деревянная упаковка не завалилась набок. Свободной рукой он выудил из кармана отвертку, которую ему дала Моника. Чтобы аккуратно вынуть картину, требовалось выкрутить два винта из верхней планки обрешетки. Орудуя отверткой, Босх огляделся по сторонам. На стене над диваном на равном расстоянии друг от друга висели три картины одинакового размера. На каждой красовалась подпись «Джаз». Все три изображали молодого человека в белой рубашке и галстуке. Над камином висело полотно побольше. Это был портрет самого Данцигера, на котором он выглядел сильным и статным, устремившим задумчивый взор куда-то вдаль. А стена слева от Босха была от пола до потолка задрапирована тяжелыми бархатными портьерами.
— Похоже, свободного места на стенах у вас больше не осталось, — заметил он.
— Ставьте прямо на мольберт, — ответил Данцигер. — Когда соберусь, подыщу ей подходящее место.
Босх принялся за второй винт. Выждав секунду, он как бы между прочим спросил:
— Вы ведь раньше встречались с Жасмин, верно?
Данцигер оторвал взгляд от своего портрета и уставился на Босха.
— С чего вдруг такой вопрос?
— Не сочтите за грубость. Я просто увидел здесь ваш портрет, и это напомнило мне, что вас когда-то связывали близкие отношения.
— Это не ваше дело.
— Вы правы. Прошу прощения.
— А вы, собственно, кто такой?
— Друг Жасмин. Только и всего.
— Мы прежде не встречались? Ваше лицо кажется мне знакомым.
— Вряд ли. Я из Лос-Анджелеса.
— В таком случае вам тем более стоит сосредоточиться на собственных делах.
— Вы правы. Непременно так и сделаю.
Босх почувствовал, что деревянная планка поддалась, и вытащил ее вместе с двумя винтами. Затем он запустил руки в ящик и через узкую щель извлек картину, упакованную в пупырчатую пленку. Прислонив сверток к ногам, он достал из кармана складной нож, разрезал скотч и аккуратно развернул упаковку. Удерживая холст ладонями за торцы, точно так же как это делала Моника, он подошел к мольберту и водрузил картину на подставку. С полотна сквозь пальцы на него смотрел глаз Жасмин.
Босх отступил на шаг и некоторое время разглядывал работу.
— Двадцать две тысячи баксов, — проговорил он. — Немалые деньги за вещь, которая просто висит на стене.
— Это инвестиция, — возразил Данцигер. — Ее работы со временем заметно растут в цене.
— Я слышал, ее ранние работы особенно ценятся. Жаль, что я не вложился в них в свое время. — Босх вернулся к ящику и принялся собирать пленку. — Обрешетку оставить? — спросил он. — Вдруг для вашей инвестиции не найдется места, и вы решите отправить ее на склад?
— Я же сказал, я найду для нее место, — отозвался Данцигер. — Картины созданы для того, чтобы на них смотрели и ценили их, а не для того, чтобы пылиться в чулане.
— Совершенно согласен. Но если вы так считаете, почему тогда задернуты портьеры?
— Вы о чем вообще?
— Да вот об этих портьерах.
Босх бросил упаковочную пленку на пол, подошел к бархатной портьере, нащупал за левым краем шнур и потянул за него.
— Не трогайте это! — вскрикнул Данцигер.
— Прежде чем войти, я осмотрел ваш дом снаружи. В этой комнате на фасадной стене нет окон. А мое лицо кажется вам знакомым, потому что...
Портьеры разошлись в стороны, обнажив глухую стену, на которой висела украденная картина. «Защитник». Босх замер, вглядываясь в собственное лицо двадцатипятилетней давности.
— Я не знаю, что вы себе позволяете, — заговорил Данцигер, — но я требую, чтобы вы у...
— Человек всегда жаждет того, чего не может получить, — перебил его Босх. — Вы не могли заполучить саму Жасмин, вот и скупали ее картины. Она готова была продать вам все что угодно, кроме той, что висела на ее собственной стене. Вы не могли с этим смириться и украли ее.
Босх потянулся и снял картину со стены. На глаз она была примерно такого же размера, как и та, что он привез. Он донес ее до ящика, обернул пупырчатой пленкой и аккуратно уложил внутрь. Данцигер молча наблюдал за его действиями.
— Что вы собираетесь делать? — наконец выдавил он.
— Верну картину Жасмин, — ответил Босх. — А дальше решать уже ей.
Босх вернул на место верхнюю планку и закрутил винты.
— Я больше не коп, — добавил он. — Будь я при исполнении, вы бы уже стояли тут в наручниках.
— Пожалуйста, скажите Жасмин, что мы можем договориться, — в голосе Данцигера зазвучали плаксивые нотки. — Зачем привлекать полицию?
Босх поднял ящик, готовый уйти.
— Я же сказал, что я пришел только забрать картину. Всё остальное вам стоит обсудить с ней.
Босх погрузил ящик на заднее сиденье арендованной машины и уехал. Через несколько минут он уже катил по Бейшор-бульвару. Солнце садилось, окрашивая небо над заливом в оранжево-синие тона. Он повернул на Уиллоу-стрит и поехал под раскидистыми ветвями вековых дубов.
Спустя четверть часа Босх уже помогал Жасмин вешать картину на ее законное место.
— Спасибо, Гарри, — тихо сказала она.
— Не за что, Жасмин, — ответил он.
Серси всегда следил за прибытием первого «Экспресса». Он поднимался в комнату отдыха с чашкой утреннего кофе и садился у окна. Оттуда открывался прямой вид на пирс, а если прижаться к стеклу, можно было рассмотреть всю подкову гавани вплоть до самого здания казино. На подоконнике даже лежал бинокль, на всякий случай.
Собственный кабинет Серси, переоборудованный из бывшей тюремной камеры на первом этаже, окон не имел вовсе.
Он сидел за столом с принесенной снизу кружкой кофе и изучал стенограмму своих показаний перед большим жюри по делу Галлахера, когда из Лонг-Бич прибыл паром, отчаливший в 7:10. Отложив подготовку к суду, Серси принялся внимательно разглядывать пассажиров, которые сходили на берег и тянулись по пирсу к острову.
Для туристов время было слишком раннее. Пассажирами в основном были рабочие, ремонтники и прислуга, приезжавшие на день. Утренним рейсом сюда, а вечерним, в 16:10, обратно на материк. Но иногда паром привозил людей, чьи мотивы было трудно разгадать. Серси называл их чужаками. Наблюдение за чужаками было своего рода тренировкой, не позволявшей профессиональным навыкам притупиться.
Кое-кого из прибывших он знал в лицо. Например, горничных, работавших в отелях «Маунт Ада», «Зейн Грей» или других гостиницах. Были тут и мужчины со своими ящиками для инструментов или оборудованием на двухколесных тележках. Один вез портативный круглопильный станок. Он укладывал полы в доме на Фолс-Каньон, неподалеку от школы, и был знаком Серси.
Встречались и редкие туристы, выбравшие ранний рейс, чтобы провести на острове весь день. Их безошибочно выдавали фотоаппараты на шеях и цветастые рубашки в стиле Джимми Баффета.
Один из прибывших привлек особое внимание Серси. Он не походил ни на туриста, ни на рабочего. Мужчина шел по пирсу быстрым, целеустремленным шагом, и при нем не было вообще никакой клади. На нем были темные брюки, синяя рубашка на пуговицах и зеленая ветровка, которую он расстегнул, едва стих пронизывающий морской ветер, дувший во время переправы. Серси подумал, не очередной ли это азартный игрок, по ошибке решивший, что местное казино — это реальный игорный дом[18]. Таких простофиль здесь каждое утро хватало с избытком.
Но в одно мгновение праздное любопытство Серси сменилось профессиональным интересом.
Рядом с мужчиной в ветровке шагал турист, типичный представитель своего племени, в шортах, черных носках и с фотоаппаратом на ремне. Он шел, задрав голову и завороженно глядя на величественную гору, высившуюся за городом подобно кафедральному собору. Зрелище и впрямь было впечатляющее, особенно для тех, кто оказался на острове впервые. Турист решил сделать снимок и принялся снимать защитную крышку с объектива, не отрывая взгляда от пейзажа, который надеялся запечатлеть для потомков.
Пальцы его соскользнули, крышка упала на деревянный настил пирса и покатилась на ребре. Она стремительно приближалась к краю, за которым ее ждало падение в воду с шестиметровой высоты. Однако мужчина в ветровке среагировал мгновенно. Не сбавляя шага, он нагнулся и ловко перехватил крышку у самого края. Все было проделано на редкость плавно. Словно шорт-стоп[19], подбирающий катящийся по полю мяч и отправляющий его на первую базу, незнакомец легким щелчком подбросил крышку владельцу. Тот без труда поймал ее и рассыпался в благодарностях, но прохожий в зеленой ветровке уже зашагал дальше.
Вся эта сцена оставалась для Серси лишь любопытным эпизодом, буквально один незнакомец оказал услугу другому, пока в момент броска правая пола расстегнутой ветровки мужчины не приподнялась. Именно тогда Серси разглядел пистолет, заткнутый за пояс его брюк.
Забыв про стенограмму и чашку кофе, Серси пулей вылетел из комнаты отдыха, сбежал по лестнице и ворвался в дежурную часть. За своим столом сидела Мэри Эммет, секретарь и диспетчер отделения, а помощник шерифа Рэнди Ахерн заполнял рапорт за общим столом. Второй дежурный помощник, Мэтт Роуз, работал на выезде. Серси выхватил из зарядного устройства портативную рацию и снял с крючка ключи от своего гольф-кара. Это привлекло внимание Мэри.
— Собрался куда-то?
— С парома сошел подозрительный тип, девять-двадцать-пять. Пойду проверю его.
Серси прицепил рацию к ремню.
— Подозрительный? — спросил Ахерн. — Помощь нужна?
— Я дам знать, — ответил Серси.
Он вышел на улицу и открыл велосипедный замок на своем служебном гольф-каре. Серси огляделся в поисках человека в зеленой ветровке, но поначалу его не заметил. Однако мгновение спустя он разглядел уходивший на кольцевую развязку по Кресент-авеню гостевой электрокар отеля «Зейн Грей». Внутри мелькнула зеленая куртка. Серси сдал назад и поехал следом.
Электрокар из «Зейн Грей» свернул на первом повороте направо с кольцевой развязки на Казино-Уэй. Серси держался поодаль, чтобы не засветиться со слежкой. Впрочем, он и так знал, куда они направляются. Они проехали мимо «Туна-клуба», затем мимо Яхт-клуба Каталины и свернули налево на Чаймс-Тауэр-роуд. Минуты через три электрокар заехал на парковку отеля, выстроенного в стиле глинобитного дома. Серси притормозил и издали наблюдал, как мужчина в зеленой ветровке вылез из машины и скрылся за дверями вестибюля.
Серси задумался, что ему стоит предпринять дальше. Незнакомец в ветровке не вел себя подозрительно, если не считать того, что у него было при себе оружие. Возможно, он входил в то число счастливчиков, у кого в Калифорнии было разрешение на скрытое ношение. Это мог быть бывший коп, в его уверенной, целеустремленной походке угадывалась выправка силовика. Но при нем не было даже сумки. Значит, приехал всего на один день. Однодневный турист, вооруженный пистолетом. Чутье подсказывало Серси, что тут пахнет чем-то посерьезнее, чем просто подозрительный тип.
Из рации зашипел голос Эммет, она запрашивала обстановку. Серси передал по рации, что все в порядке и он продолжает наблюдение. Он еще минут пять понаблюдал за отелем «Зейн Грей» на случай, если незнакомец решит выйти, а когда тот так и не появился, заехал на гольф-каре на переднюю парковку.
Вестибюль и стойка регистрации этого бутик-отеля когда-то служили гостиной знаменитого писателя, жившего на острове. За стойкой стоял Джерри Дэниелс, коренной островитянин, которого Серси знал со своего первого дня работы в отделении, в которое он пять лет назад был назначен единственным детективом.
— Ник! — улыбнулся Джерри. — Как поживаешь?
— Все отлично, — ответил Серси.
Он подошел поближе к высокой стойке и заговорщически наклонился.
— Ты только что кого-то заселил? — спросил он вполголоса. — Мужчину в зеленой ветровке?
— Э-э, да, — кивнул Джерри. — Мистер Христов.
— Христов? А имя?
— Э-э, Максвелл.
— Дай-ка взглянуть на его регистрационную карточку.
Серси знал, что Джерри спорить не станет. Никаких разговоров об ордерах на обыск или защите гражданских прав. Авалон был крошечным городком на крошечном острове. Всего час пути на скоростном пароме от материка, но в плане понятий и законов это был совершенно другой мир. Местные предпочитали жить дружно и не плодить проблемы. А это означало полное содействие единственному сыщику местного отделения департамента шерифа округа Лос-Анджелес.
Джерри протянул Серси распечатанный бланк. Тот изучил документ и увидел, что Христов расплатился наличными. Данных кредитной карты не было, зато в графе адреса значилась Фэрфакс-авеню в Лос-Анджелесе.
— Ты документы у него проверял? — спросил Серси.
— Он показал удостоверение, это же обязательно, — ответил Джерри. — Но я не помню, что там...
— Адрес совпадает с тем, что он тут написал?
— Да, это я проверил.
— Так, значит, он остановился на две ночи? Багаж ему отдельно доставят?
— Да нет, у него вообще нет багажа. И первой ночью считается прошлая. Ему пришлось заплатить за вчерашние сутки, чтобы заселиться в такую рань. Так что фактически он пробудет у нас всего одну ночь.
— Он бронировал заранее или просто с улицы пришел?
— Брони не было, но, кажется, он звонил прямо с парома, ну во всяком случае, кто-то звонил, и спрашивал, есть ли свободные номера.
— Он не говорил, зачем приехал?
— Да нет. Я и не спрашивал. Сюда ведь многие приезжают, сам знаешь, просто залечь на дно. Я в чужие дела не лезу.
Из рации донеслось имя Серси.
— Секунду, — бросил он Джерри.
Он отошел от стойки и нажал кнопку вызова.
— На связи.
Это была Эммет. Она сообщила, что помощник шерифа Ахерн просит детектива подъехать к магазину «Трейдинг Пост» на Метрополь-авеню. Серси ответил, что будет там через пятнадцать минут. Он прицепил рацию обратно к ремню и вернулся к стойке.
— В каком номере этот Христов? — спросил он Джерри.
— В люксе «Пурпурный шалфей», — ответил тот. — С видом на гавань. Больше ничего свободного у нас не осталось.
— Хорошо. Мой мобильный у тебя есть?
— Да, забит в контактах.
— Если он соберется уходить, черкни мне или набери, ладно?
— Без проблем. Расскажешь хоть, что стряслось?
— Надеюсь, ничего.
Серси развернулся, чтобы уйти, но Джерри окликнул его:
— Эй, а я думал, суд по делу Галлахера уже начался. Разве тебе не нужно быть на материке?
— На этой неделе только отбор присяжных. Отправлюсь в воскресенье, выступлю в суде в понедельник, может, еще во вторник задержусь.
— Должно быть, волнительно. Такое громкое дело.
— Ну, громкое по местным меркам.
— Единственное убийство на моей памяти. Ну, если не считать Натали Вуд.
— Официально это не убийство. Ладно, мне пора. Меня ждут в «Трейдинг Пост».
— Ладно, наберу, если увижу, что он уходит.
— Спасибо.
Серси погнал гольф-кар обратно к низине. По дороге он связался по рации с Эммет и попросил пробить имя Максвелла Христова по базе розыска. Результат оказался чистым. Серси решил, что пороется поглубже позже, когда вернется в отделение. Он свернул на Метрополь-авеню, и через полквартала показалась вывеска «Трейдинг Пост». Возле входа уже стоял один из гольф-каров департамента шерифа.
«Трейдинг Пост» представлял собой типичный курортный магазинчик. В передней части продавали туристические безделушки и футболки, а в глубине предлагались самые обычные продукты и товары первой необходимости. Внутри Серси обнаружил Ахерна вместе с управляющим магазина Тоддом Хелвином. Оба молча ждали его появления. Ахерн служил на острове всего восемь месяцев и еще не успел обзавестись связями.
В департаменте Каталину всегда воспринимали как курорт для реабилитации и восстановления, или, правильнее сказать, для искупления грехов и зализывания ран. Назначение в отделение Авалона обычно следовало за травмой на службе, громким скандалом или внутренним политическим провалом. Самого Серси перевели на Каталину пять лет назад, пока он восстанавливался после ранения, полученного при задержании буяна во время семейной ссоры. Пока он боролся с мужем, супруга подкралась сзади и всадила ему нож в спину.
Про Ахерна Серси знал, что тот пришел из тюремного управления, где никогда не утихали скандалы, в основном из-за жалоб на превышение полномочий и рукоприкладство. За пять лет службы Серси в отделении через Авалон прошло несколько таких тюремных надзирателей, присланных сюда подлечить нервишки. Но историю самого Ахерна он выведывать не стал. Все эти байки походили одна на другую и его особо не заботили.
Его больше заботило, что Ахерн притащил свои тюремные замашки на остров. За решеткой каждый в чем-то обвиняется, и подавляющее большинство действительно виновны и сидят вполне заслуженно. Тюремным охранникам положено держаться угрожающе, демонстрируя всем своим видом: «лучше ко мне не лезь». Серси уже не раз видел, как этот парень общался в подобном тоне с местными и туристами. Со стороны это выглядело паршиво, и островитянам такое отношение очень не нравилось. Серси знал, что за глаза многие звали помощника шерифа Ахерна «помощником Ахреневшим».
— Ну, что тут у нас? — спросил Серси, подходя к мужчинам.
— Мелкая кража, — ответил Ахерн. — У него есть запись.
Серси на секунду замер. Для оформления магазинной кражи детектив точно не требовался.
— И что стащили? — спросил он.
— Банку пива, — буркнул Ахерн.
— Какого черта, Ахерн, ты издеваешься?
— Погоди, погоди. Дело не в том, что украли, ладно? Дело в том, кто украл. Покажите ему, мистер Хелвин.
Хелвин завел Серси за кассовую стойку, где стоял монитор, разделенный на четыре квадрата с камер наблюдения. Три камеры показывали входную дверь, кассу и заднюю часть магазина, где вдоль стены тянулись холодильные витрины. Трансляция шла в прямом эфире, и на третьем экране было видно, как Ахерн у кассы копается в своем телефоне.
Хелвин указал на четвертый квадрат на мониторе. Эта камера, судя по всему, была спрятана внутри холодильной витрины. На самом деле это была холодильная комната, что позволяло Хелвину раскладывать товар на полки сзади.
— Эту камеру он не заметил, — сказал Хелвин. — Они ее никогда не замечают.
— Включайте, — велел Серси.
Хелвин отмотал запись почти на час назад и запустил воспроизведение. На видео Хелвин был занят расчетом покупателя, когда в магазин зашел парень лет шестнадцати с рюкзаком за плечами и направился к холодильникам в глубине зала. На нем было худи и мешковатые брюки-карго. Он подошел к одной из холодильных витрин и открыл дверцу. Следя взглядом за правой рукой, парень потянулся к верхней полке и взял пакет апельсинового сока. В то же самое время его левая рука скользнула на нижнюю полку и ухватила банку пива. Поворачиваясь вправо от холодильника, он незаметно сунул банку в открытый боковой карман рюкзака.
На записи изнутри витрины трюк был виден как на ладони. А вот камера снаружи ловкость рук не зафиксировала. Парень умел работать. Просто не учел четвертую камеру.
— Ты ведь знаешь, кто это? — спросил Хелвин.
— Рики Голт, — ответил Серси. — Сын городского управляющего.
— Охренеть просто, — вставил Ахерн. — Пацану перед школой пивка приспичило.
— Я сам ничего не заметил, пока он не купил сок и не ушел, — признался Хелвин. — А потом, когда он ушел, я призадумался. Каждую неделю у меня пропадает упаковка-другая «Бада», а этот парень заходит за соком пять дней в неделю, каждое утро. Вот я и решил проверить записи с камер... Ну и набрал вас.
Ахерн обошел прилавок и посмотрел на Серси.
— И что ты собираешься делать? — спросил он.
— Схожу в школу, — ответил Серси. — Вытащу его с уроков, припугну немного.
— И всё?
— А чего ты от меня хочешь? Притащить его в отделение и вызвать отца?
— Ну, от твоего «припугну» толку будет немного.
Серси перевел взгляд на Хелвина.
— Хочешь, чтобы он каждый день после уроков мел тебе полы в магазине? — спросил он.
— Боюсь, так я лишусь еще больше банок пива, — ответил Хелвин.
Серси кивнул. Так он и думал. Он снова повернулся к Ахерну.
— Я сам со всем разберусь, — сказал он. — Можешь возвращаться на патрулирование.
— Вас понял, — отозвался Ахерн.
Он вышел на улицу, оставив Серси и Хелвина вдвоем.
— Ну и мудила, — буркнул Хелвин.
Серси промолчал.
— Слышал, на следующей неделе куча народу собирается плыть на материк, на суд, — сказал Хелвин.
— Я так и думал, — отозвался Серси.
— Ты ведь знаешь, что Рики Голт учился в одном классе с Джейми Галлахер?
— Знаю.
— Может, с этого все и началось. Я про выпивку. После такого... В общем, помягче с ним.
Последнее замечание Хелвина задело Серси. Если лавочнику было жалко малолетнего воришку, надо было разбираться с ним самому, а не обращаться в департамент шерифа.
Однако вслух он ничего говорить не стал.
— Ты можешь скинуть мне запись с этой четвертой камеры? — спросил он вместо этого.
Серси погнал гольф-кар вверх по Самнер-авеню, миновал мэрию и офис городского управляющего, а затем свернул на Фолс-Каньон-роуд. В школе он, как и положено по инструкции, направился в кабинет охраны и попросил начальника службы безопасности Джона Бозака вызвать Рики Голта с урока для беседы.
Вся процедура заняла без малого двадцать минут, после чего Бозак оставил их наедине в небольшом кабинете. Представляться не требовалось. Серси уже допрашивал парня однажды. Это было в то утро, когда обнаженное тело Джейми Галлахер нашли в гавани.
— Ты не заметил четвертую камеру, — сказал Серси.
— Чего? — буркнул Голт.
Серси открыл видео на телефоне и запустил запись, которую ему скинул Хелвин. Он пододвинул телефон по столу к Голту. У парня мгновенно покраснели кончики ушей.
— Вот же дерьмо, — процедил он.
— Вот именно, — кивнул Серси. — Завязывай с этим.
— Завяжу.
— И с воровством, и с выпивкой.
— Да я один раз всего, чего вы...
— Мистер Хелвин говорит, что у него каждую неделю пропадает как минимум по упаковке пива.
— Подумаешь, банка в день, велика беда.
— Кончай, Рики. Тебе шестнадцать лет, а ты глушишь пиво по дороге в школу. У тебя проблемы, и с этим нужно что-то делать. Родители знают?
— Нет. И им незачем знать.
— Это если ты сам начнешь исправлять ситуацию.
— Я же сказал, что завяжу.
— Тебе может понадобиться помощь, чтобы остановиться. Большинству алкоголиков она нужна.
— Да не алкоголик я, ясно вам?! Просто... я не хочу думать о том, что с ней случилось. Все только и треплются, что про этот суд, а его адвокат пытается выставить его жертвой, будто она во всем сама виновата... Словно она сама приплыла на его гребаную яхту.
— Послушай, то, что ты переживаешь, вполне понятно. Мне и самому несладко, а на следующей неделе мне еще выступать в суде против этого ублюдка. Но ты выбрал неправильный путь. Поговори с родителями. Скажи, что тебе нужно сходить к психотерапевту. Это останется между вами, ты сможешь выговориться и про Джейми, и про алкоголь, обо всем. Это поможет. Сделай это, и мы закроем глаза на твою сегодняшнюю выходку.
Серси приподнял телефон, на экране которого застыл кадр, демонстрирующий момент кражи, готовый к отправке родителям, если парень заартачится.
— Ладно, ладно, я поговорю с ними, — сдался Голт.
— Вот и отлично, — сказал Серси. — Напишешь мне, как поговоришь.
Он дважды стукнул кулаком по деревянному столу, будто судейским молотком, подавая знак, что разговор окончен.
Сидя в гольф-каре возле школы, Серси набрал «Зейн Грей» и попросил к телефону Дэниелса.
— Как там наш клиент?
— Какой клиент?
— Парень в зеленой ветровке. Христов.
— А, без понятия. Сидит у себя в номере, наверное. Во всяком случае, я его не видел.
— Ладно. Свистни мне, как только он зашевелится.
Серси поехал обратно в низину, снова миновав здание мэрии.
В отделении была только Эммет. Она сообщила, что Ахерн и Роуз уехали на обычное патрулирование. Серси заперся в своем кабинете без окон и открыл базу данных Национального центра криминалистической информации (NCIC). Он ввел имя Максвелла Христова и адрес на Фэрфакс-авеню. Федеральная база позволяла провести общенациональный поиск по уголовным делам и выданным ордерам, в то время как проверка, которую ранее сделала для него Эммет, охватывала лишь местный уровень.
Ответ пришел мгновенно. Запрос по этому имени выдал пометку ФБР и требование связаться с агентом по имени Алекс Коэн из филиала в Лас-Вегасе. Серси набрал указанный номер, и его тут же соединили с Коэном.
— Помощник шерифа Серси, я как раз собирался вам звонить, — сказал Коэн.
— Это еще почему? — спросил Серси.
— Потому что мне, как и вам, пришло уведомление, когда вы ввели имя Максвелла Христова в базу NCIC. Там указано, что вы из департамента шерифа округа Лос-Анджелес. Могу я узнать, где именно вы служите и при каких обстоятельствах столкнулись с Христовым?
— Я детектив из отделения в Авалоне. Столкнулся с Христовым сегодня утром, здесь. Кем он вам приходится?
— Как именно столкнулись?
— Заметил, что он ведет себя подозрительно.
Серси решил помалкивать про пистолет, пока этот агент сам не начнет делиться информацией.
— А где находится этот Авалон? — спросил Коэн. — В Южном Лос-Анджелесе?
— Почти, — усмехнулся Серси. — В южной части округа действительно есть Авалон-бульвар, но сам город Авалон расположен на Каталине. Это остров. В двадцати пяти милях от побережья. Постоянно здесь живут около четырех тысяч человек, но каждый год приезжает миллион туристов.
— Я слышал о Каталине, рекламные буклеты мне цитировать ни к чему. И Христов сейчас там?
— Сошел с парома сегодня утром.
— И это показалось вам подозрительным?
— Подозрительным мне показалось совсем другое. Но я ничего вам не расскажу, пока вы сами не проясните ситуацию...
— Я состою в оперативной группе по борьбе с организованной преступностью здесь, в Лас-Вегасе. Этого достаточно для прояснения?
— Ладно, ваш фигурант связан с оргпреступностью. Но он вполне может быть обычным туристом.
— Вы с ним контактировали? Разговаривали?
— Агент Коэн, я понял, что он из вашей сферы интересов, но пометки в NCIC ставят далеко не на каждого, кто связан с мафией. Что в нем такого особенного?
Последовала долгая пауза. Коэн, видимо, раздумывал, стоит ли ему откровенничать.
— Как имя вашего руководства? — наконец спросил он.
— Здесь я работаю практически самостоятельно, — ответил Серси. — Но подчиняюсь лейтенанту из Дворца правосудия. Его фамилия Тернер. И если вы думаете, что звонок ему...
— Максвелл Христов это вымышленное имя, под которым скрывается наемный убийца. И если это тот самый Максвелл Христов, то на ваш крошечный остров он приплыл явно не отдыхать, а кого-то убрать.
Эти слова подействовали на Серси как ледяной душ. Ему стало неловко, что он затеял с федералом эти глупые кошки-мышки.
— Да, сходится, — признал Серси. — Он привлек мое внимание тем, что сошел с парома с пушкой за поясом.
— Вы знаете, где он сейчас? — быстро спросил Коэн.
— Сегодня утром он заселился в отель «Зейн Грей». У меня там есть свой человек, он обещал сообщить, если Христов выйдет. И мне кажется, я знаю, кто его цель.
— Кто же?
— Я.
— О чем вы говорите?
— В прошлом году я арестовал человека за убийство. На следующей неделе начинается суд, а я свидетель. Главный свидетель обвинения.
— И что это за дело?
— К нам постоянно заходят яхты со всего света. Год назад одна местная девчонка шестнадцати лет пошла на вечеринку на одной из таких яхт. Ей подсыпали какую-то дрянь в выпивку и изнасиловали. Позже ее тело нашли в гавани. Отделу убийств потребовалось целых три часа, чтобы раскачаться и прилететь сюда на вертолете. Тем временем я проследил ее путь до яхты и отправился туда, чтобы собрать и зафиксировать улики. Я поговорил с хозяином яхты и арестовал его, когда он сболтнул лишнего. Я не ожидал этого и не вел запись. На суде будет мое слово против его.
— И если вас не окажется в суде, чтобы дать показания...
— Именно.
— Как имя обвиняемого?
— Рори Стэнфилд. Ему тридцать два года. Деньги поднял вроде как на программном обеспечении. О его связях с Лас-Вегасом мне ничего не известно.
— Связь и не нужна. Христов, мы считаем, его настоящее имя Эрик Рис, работает по свободному найму. Он не привязан к конкретной группировке, хотя нанимали его многие. Любой, у кого есть деньги и необходимые связи, может купить его услуги.
Серси почувствовал, как внутри все закипает от напряжения. Он бросил взгляд через открытую дверь кабинета в дежурную часть. Ахерн и Роуз все еще были на патрулировании. Там оставалась одна Эммет, которая никак не сможет противостоять вооруженному налетчику.
— Что мне делать? — спросил он.
— Мне нужно положить трубку и поднять на ноги наше управление в Лос-Анджелесе, — ответил Коэн. — Я направлю их к вам. Сидите тихо и примите все меры предосторожности. Если возможно, проверьте, в отеле ли он еще. Мой прогноз? Скорее всего, он ждет темноты. Если мы успеем добраться до острова раньше, то возьмем его прямо в гостинице. Вы живете на острове или добираетесь с материка?
— Живу здесь.
— Жена? Дети?
— Нет, один.
— Наверняка он все это разузнал и ждет темноты. Время у нас есть.
— Хорошо.
— Отключаюсь. Я свяжусь с вами, как только запущу процесс. Вы ведь вооружены?
— Да.
— Отлично.
Коэн повесил трубку, и Серси остался в кабинете один на один с мыслью о том, что на остров прибыл чужак с единственной целью убить его.
— Мэри! — позвал он.
— Я здесь, — отозвалась Эммет из дежурной части.
— Вызывай Ахерна и Роуза в отделение. Срочно.
— Что-то случилось?
— Просто сделай это.
Пока ФБР собирает силы, нужно держать обоих помощников при себе. Серси понимал, что обязан доложить о ситуации лейтенанту Тернеру, но первым делом набрал «Зейн Грей».
— Джерри, это Серси. Христов все еще у себя в номере?
— Насколько я знаю, да. Я его не видел.
— Соедини меня с ним, проверю, на месте ли он.
— Ты уверен?
— Просто соединяй.
Серси понимал, что этот звонок может спугнуть Христова и дать ему понять, что он под подозрением, но в крайнем случае детектив рассчитывал выкрутиться и заболтать его.
Никто не ответил. После двенадцатого гудка он повесил трубку и снова набрал общий номер отеля.
— Не отвечает.
— Хм... Хочешь, я проверю его гольф-кар?
— Какой еще кар?
— Я же говорил тебе. Он снял люкс «Всадники пурпурного шалфея». К нему бесплатно прилагается гольф-кар. Я отдал ему ключи при заселении.
— Черт, ты мне этого не говорил! Быстро сходи проверь. Я подожду.
Серси услышал, как Джерри положил трубку на стол. Тянулись долгие сорок секунд, пока тот не вернулся.
— Машины нет, — выдохнул Джерри. — Видимо он уехал на ней.
Серси знал, что отель «Зейн Грей» славится своими яркими гольф-карами.
— Как он выглядит? — быстро спросил он.
— Желтый корпус, а крыша в сине-белую полоску, как пляжное полотенце, — сказал Джерри.
— Ладно, если он вернется, сразу звони мне. Только осторожно. Этот парень наёмный убийца.
— Что?!
— Ты меня услышал.
Серси повесил трубку. Он откинулся на спинку стула и вытащил пистолет из-за пояса. Проверил механизм и вернул оружие в плотную кобуру. Ему пришлось поднапрячь память, чтобы вспомнить, когда он стрелял из него в последний раз. Семь месяцев назад в академии, на ежегодной переаттестации.
Он поднялся и вышел в дежурную часть. Ахерна и Роуза нигде не было видно. Он посмотрел на Эммет.
— Ты вызвала ребят? — спросил он.
— Я отправила вызовы, — ответила Эммет. — Роуз едет из Дескансо, а Ахерн не отвечает.
— Вызывай еще раз.
Эммет взяла тангенту рации и снова вызвала Ахерна. Пока они ждали ответа, Серси мерил шагами комнату перед ее столом.
Тишина.
— Продолжай вызывать, — велел Серси. — Я поднимусь в комнату отдыха, налью кофе.
Серси взлетел по лестнице, но вовсе не за кофе. Ему нужно было добраться до окна, откуда открывался полный обзор гавани и делового квартала.
Не прошло и минуты, как он заметил гольф-кар из «Зейн Грей». Со второго этажа сине-белая полосатая крыша была видна как на ладони. Кар был припаркован с нарушением правил прямо у парапета с южной стороны пирса. Схватив бинокль, пылившийся на подоконнике с его первых дней службы на острове, Серси принялся рассматривать толпы туристов на пирсе и вокруг него.
Люди выстраивались в очередь на посадку на паром в 14:10, уходящий обратно в Лонг-Бич. Кто-то удил рыбу, кто-то позировал для фото. Он высматривал зеленую ветровку, но тщетно.
Услышав за спиной шаги, он обернулся. В комнату отдыха зашел Роуз. Он был в форме, короткие рукава которой плотно облегали его внушительные бицепсы.
— Серси, что стряслось? — спросил он.
— Ты мне нужен здесь, — бросил Серси, снова поворачиваясь к окну и прижимая бинокль к глазам. — Где Ахерн?
— Без понятия. Мэри не может до него докричаться.
И в этот миг Серси показалось, что он заметил зеленую ветровку. Какой-то мужчина быстро пересек полутораметровый трап «Экспресса» и скрылся за надстройкой судна. Все произошло настолько быстро, что Серси усомнился в увиденном. Неужели это был чужак? Неужели Христов, или как там его на самом деле зовут, уплывает, так и не выполнив заказ?
Это не шло ни в какие ворота.
Тут в комнату поднялась Мэри Эммет.
— Рация Ахерна молчит, — встревоженно произнесла она. — И я уже начинаю волноваться.
И тут Серси осенило. Возможно, он во всем ошибся. Он резко повернулся к Роузу.
— Роуз... ты ведь перевелся к нам из тюремного управления, верно? — спросил он.
— Да, — ответил Роуз. — А что?
— Ты знал там Ахерна?
— Нет. Мы работали там примерно в одно время, но близко знакомы не были.
— Но вы же общались, когда он сюда приехал? Ну, общие темы, все дела.
— Ну да, болтали. Да в чем дело-то?
— За что его сюда сослали? Что случилось?
Роуз покосился на Эммет, затем снова перевел взгляд на Серси.
— Ну... — замялся он. — Он особо не...
— Мэри, — перебил его Серси. — Спустись вниз и продолжай вызывать его по рации.
Эммет посмотрела на мужчин. Было очевидно, что ее выпроваживают, чтобы поговорить без свидетелей.
— Иди, — повторил Серси.
— Ладно, — вздохнула Эммет. — Но мне кажется, у него просто рация сломалась.
Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Серси уставился на Роуза.
— Это важно, — твердо произнес он. — Давай без уверток, что он тебе рассказал?
— Сказал только, что отделал не того парня.
— Он наверняка рассказал больше. Ты что, не спросил, кто этот парень?
— Имени он не называл, но дело было в тюрьме Вэйсайд. Пацана закрыли на годовой срок за нарушение пробации[20]. Дерзкий был такой, а его папаша постоянно подкидывал ему бабки, чтобы тот мог купить себе защиту от местных зэков. Парень дерзил Ахерну, постоянно обзывал его мудилой, ну тому в какой-то момент это надоело. Как-то раз во время прогулки Ахерн отвлек его охрану и оставил парня одного, без прикрытия. На него накинулись пара местных бандюков и отделали так, что мало не показалось. Урок он усвоил, вот только получил повреждение мозга. Необратимое. И один из нападавших сдал Ахерна, дал показания, что это он их подговорил.
Подобные истории из тюремного ведомства Серси слышал годами.
— И его не уволили, — подытожил Серси. — Вместо этого сослали к нам на остров.
— Ну да. Наверное, пока все не утихнет, — предположил Роуз.
— Вот только ничего не утихло, — мрачно бросил Серси.
Серси вышел из комнаты отдыха и сбежал по ступеням. Эммет стояла у своего стола в дежурной части.
— Тишина, — покачала она головой. — Не отвечает.
— Пробей по локатору его гольф-кар, — приказал Серси.
Эммет села за компьютер и запустила программу. Все гольф-кары департамента шерифа были оборудованы поисковой системой LoJack с GPS-трекером[21]. Спустя пару мгновений на экране высветились координаты.
— Авалон-Каньон-роуд. Возле Скай-Саммит. Зачем его туда понесло?
Серси и Роуз поехали туда вместе. Дорога вела вверх, мимо школы, мэрии и поля для гольфа. С вершины холма открывался вид на противоположную сторону острова, где туманная гладь Тихого океана уходила в бесконечность. Сперва они заметили гольф-кар Ахерна, брошенный на пустыре у обочины. Пройдя ярдов пятьдесят по туристической тропе, они наткнулись на тело. Он лежал ничком на камнях, в затылке чернели два входных пулевых отверстия. Похоже, перед выстрелами его заставили встать на колени.
У Роуза закружилась голова, он опустился на одно колено и уперся ладонью в землю, чтобы удержать равновесие.
— Если собрался блевать, отойди подальше от места преступления, — бросил Серси.
— Да не буду я блевать, — процедил Роуз. — Я ведь знал его, ясно?
Серси достал телефон. Первым делом он набрал Коэна из ФБР.
— Я ошибся с целью, — сказал он. — Мишенью был кое-кто другой. Разворачивайте вертолет и всех остальных к гавани в Лонг-Бич. Ваш киллер на «Экспрессе», который ушел отсюда полчаса назад. Он пришвартуется там минут через двадцать.
— Понял, — ответил Коэн. — Перенаправляем группу.
— Дайте знать, когда возьмете его.
— Обязательно.
Серси повесил трубку и позвонил в свое управление, чтобы доложить об убийстве. Ему ответили, что оперативная группа по расследованию убийств вылетает в самое ближайшее время.
Дом на Шелл-Айленде был именно таким, как описал его по телефону хозяин. Большой, белый, с черными ставнями и широкими верандами, опоясывавшими оба этажа. Два слуховых окна на крыше напоминали брови, удивленно или, может быть, сердито приподнятые. Колонны, поддерживавшие ярусы веранд, под этими бровями походили на зубы. Брайан Холлоуэй припарковал свой фургон слева от разворотной площадки и вышел, не прихватив с собой ни одного инструмента. Так у него было заведено. Сначала необходимо встретиться с клиентом, осмотреть фронт работ и назвать цену, и только потом, если заказ утвержден, вернуться в фургон за нужным оборудованием.
Дверь открыли только после двух звонков и громкого удара латунным дверным молотком в виде львиной головы. На пороге стоял мужчина в джинсах и толстовке, босиком, гладко выбритый. Брайан решил, что они примерно одного возраста — лет под сорок, может, чуть старше. На лице мужчины застыл хмурый взгляд.
— Вы не видели табличку? — спросил он.
— Табличку?
Мужчина указал на маленькую бронзовую пластинку под почтовым ящиком слева от двери. На ней было написано: «ЛЮБОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ЧЕРЕЗ БОКОВУЮ ДВЕРЬ». И стрелка вправо.
— А, нет, простите, не заметил.
— Я буду ждать вас там. И, если не трудно, переставьте фургон на подъездную дорожку сбоку.
Это хоть и выглядело как просьба, но явно ею не являлось.
— Конечно.
Мужчина резко захлопнул дверь. Брайан пошел обратно к фургону, сдерживая гнев. Он напомнил себе, что это всего лишь работа, и что он, в конце концов, в сфере обслуживания. Он перегнал фургон на дорожку, которая шла вдоль дома и расширялась перед гаражом на три машины. Нашел служебный вход и направился туда. Проходя, он взглянул на широкий задний двор, откуда открывался вид на открытый залив.
Тот же мужчина открыл служебную дверь еще до того, как Брайан подошел.
— Вы мистер Робинетт? — спросил Брайан, хотя узнал его по фото на обложках книг.
— Да, верно. А вы, полагаю, мастер по открыванию сейфов?
— Да, сэр.
Брайан заметил, что Робинетт разглядывает его фургон. Он понял, что забыл прикрепить магнитные таблички с названием фирмы к бортам. Он работал из дома, если быть совсем точным, из гаража, и соседи вечно жаловались на коммерческий фургон, стоящий у дома. Поэтому он перекрасил фургон в приятный бледно-голубой и обзавелся магнитными вывесками. Проблема была в том, что он часто забывал их прикрепить, когда выезжал на вызов.
— А инструменты у вас при себе? — спросил Робинетт.
— Я предпочитаю сначала посмотреть на объект, а потом решить, что мне понадобится, — ответил Брайан.
— Тогда следуйте за мной.
Робинетт провел его по заднему коридору через кухню, которая, казалось, была спроектирована для целого ресторана или, может быть, даже Ноева ковчега. Брайан насчитал по две штуки духовок, плит, раковин, даже посудомоечных машин. Они прошли через огромную гостиную с тремя отдельными зонами для сидения и массивным камином. Наконец, они оказались в библиотеке. Комната размером поменьше гостиной, но ненамного. Три стены были заняты стеллажами от пола до потолка. Книги были в кожаных переплетах, в комнате пахло затхлостью. Никаких ярких обложек, какие Брайан видел в книжных магазинах. Книг самого Робинетта на полках он не заметил.
В центре дальнего конца комнаты стоял массивный ореховый письменный стол с монитором компьютера. Бюст Шерлока Холмса лежал на стопке белой бумаги, выполняя роль пресс-папье. Перед столом лежал персидский ковер, выдержанный в основном в бордовых и охристых тонах.
Не говоря ни слова, Робинетт носком ноги отогнул угол ковра. Затем откинул его край, пока ковер не сдвинулся в сторону, открыв в деревянном полу небольшую прямоугольную дверцу. Брайан прикинул на глаз, примерно два на полтора фута. Дверца была из старой фанеры, и в ней имелось отверстие для пальца, чтобы ее приподнять. Никаких петель Брайан не заметил. Робинетт нагнулся, приподнял дверцу и обеими руками вынул фанерную вставку.
В проеме открылась еще одна дверца, на несколько дюймов ниже, — черная стальная лицевая панель сейфа с пыльной золотой филигранью по краям, латунным наборным диском и стальной ручкой, обработанной молотковой чеканкой. Робинетт присел рядом с проемом, опустил руку и сильно дернул стальную ручку, показывая Брайану, что сейф заперт.
— А вот и он, — сказал он. — Сможете открыть?
Брайан присел напротив Робинетта, с другой стороны проема, и посмотрел на ящик. Под наборным диском он разглядел надпись, выполненную золотым курсивом. Он уперся руками в пол и наклонился ниже, чтобы прочитать. Похоже, там было написано «Le Seuil», но он не был уверен. Точно он знал только то, что не узнает сейф и его производителя, не говоря уже о том, как правильно произносится это название. Он повернул диск, чтобы проверить, не заедает ли, — диск вращался плавно. Это не должно стать проблемой. Он выпрямился, встав на колени рядом с проемом.
— Я, честно говоря, не узнаю марку, — сказал Брайан. — В идеале мне бы пригодилась схема. Всегда помогает знать, с чем имеешь дело. Но не волнуйтесь. Я смогу его открыть. Я могу открыть что угодно.
— Сколько это будет стоить?
— Если я не найду его в своих книгах, скорее всего, потребуется двойное сверление. За первое отверстие я беру сто пятьдесят, за второе — сотню.
— Господи. Вы меня разорите.
— Может, повезет и с первого раза. Никогда не знаешь.
— Просто сделайте это. Хочу, чтобы эта штука была открыта. Слишком много людей ее видели.
Брайан не понял, что он имел в виду.
— Вы не знаете, сколько этому сейфу лет? — спросил он.
— Дом построили в двадцать девятом. Думаю, он шел в комплекте.
Брайан кивнул.
— Вы говорили по телефону, что только что купили это место?
— Верно.
— Прежний владелец не дал вам комбинацию?
— Думаете, я бы вас сюда вызвал, если бы дал?
Брайан промолчал. Ему стало стыдно за свой глупый вопрос.
Робинетт продолжал, как будто вопроса и не было:
— Это была распродажа имущества. Старик, который здесь жил, умер и унес комбинацию с собой. Никто даже не знал о сейфе, пока я не перестелил полы перед въездом. Теперь все маляры, электрики, да все, кто работал над подготовкой дома, знают, что у меня здесь сейф. Вы читали «Хладнокровное убийство»?
— Кажется, я видел фильм. Это тот, где Роберт Блейк играет убийцу до того, как сам стал убийцей в реальной жизни[22], да?
— Верно. Тот, где убивают целую семью, чтобы добраться до сокровищ в сейфе. Только никаких сокровищ там нет. Каждый из рабочих, кто был здесь, пошел и рассказал всем, кому ни попадя, про сейф, который у меня стоит. Мне начали сниться сны. Я с пистолетом у головы, и меня заставляют открыть сейф, который я не умею открывать. Я знаю этих людей. Я пишу о них. Я знаю, на что они способны. У меня есть дочь. Я хочу, чтобы этот сейф был открыт. Я вообще не хочу никакого сейфа. Мне нечего в него класть.
Брайан никогда не читал романов Пола Робинетта, но еще до того, как увидел дом, знал, что тот является довольно преуспевающим автором. Он видел статьи о нем в местных газетах и национальных журналах. Он видел пару плохих фильмов по его книгам. Робинетт написал несколько детективных романов, ставшими бестселлерами, хотя Брайану казалось, что новой книги в магазинах не появлялось уже давно. Брайан был готов признать в нем эксперта по криминальным умам. Но он не думал, что это делает Робинетта экспертом по характеру маляров, электриков и мастеров по настилке полов.
— Что ж, мистер Робинетт, какова бы ни была причина, я открою его для вас.
— Отлично. А когда откроете, сможете убрать его отсюда?
— Весь сейф?
— Мы о чем говорим?
Брайан посмотрел на края сейфа. Стальная рама уходила под пол. Он был почти уверен, что дома на острове построены на насыпном грунте — кораллах и ракушках, вычерпанных при рытье судоходного канала к заводу по переработке фосфатов.
— У вас тут нет подвала, верно? — сказал он. — Нет хода под дом?
— Нет, нет хода.
— Тогда, похоже, мне придется вскрывать пол. Он заходит на край сейфа. Это дерево такое старое, что подобрать замену не удастся. Хотя, думаю, можно оставить его под ковром.
— Нет, вскрывать пол я не хочу. Я и так потратил на пол достаточно. А что насчет дверцы? Можно просто снять ее? Я мог бы оставить сверху фанеру и снова застелить ковром.
— Когда я его открою, я смогу снять дверцу, если хотите. Но зачем? Можете просто оставить его незапертым.
— Три слова: «Хладнокровное убийство». Все может пойти не так. Я хочу, чтобы дверца была снята. Идите за инструментами.
— Да, сэр.
Брайан направился к выходу из комнаты.
— Прошу прощения, — сказал Робинетт. — Вы издеваетесь?
Брайан остановился и посмотрел на него.
— Э-э... нет, сэр. Я просто пошёл за инструментами. Кстати, здесь будет очень шумно, когда я начну сверлить и стучать. Это может занять некоторое время. Всё зависит от толщины лицевой панели.
— Прекрасно. Я поработаю в кабинете наверху.
В фургоне Брайан просмотрел все свои руководства и каталоги в поисках упоминания Le Seuil или чего-то похожего. Ничего не нашел. Он позвонил Барни Фельдштейну, который работал в Сан-Франциско и был самым сведущим взломщиком сейфов из всех, кого он знал, но даже Барни никогда не слышал о таком производителе. Он переключил Брайана на удержание и проверил архивы сайта «Мастер по сейфам». Когда он вернулся на линию, у него не было ничего.
Больше всего Брайану хотелось поговорить об этом со своим стариком. Кто, как не он, знал бы производителя сейфов. Но это было невозможно. Чтобы организовать звонок, требовалось обращение через адвоката, а письма бесполезны. Ему нужен был совет прямо сейчас. Смирившись с тем, что придется идти вслепую, он собрал инструменты и вернулся в дом. Робинетт все еще был в библиотеке. Он собирал какие-то бумаги со стола, чтобы взять их наверх.
— Я ничего не нашел в руководствах и позвонил парню, который занимается этим дольше, чем кто-либо в нашем деле, — сказал Брайан. — Он тоже никогда не слышал об этой фирме. Так что я сделаю все возможное, но похоже всё таки придется сделать два отверстия.
— Объясните мне, почему его нужно сверлить дважды, — нетерпеливо спросил Робинетт.
— Мне нужно сбить так называемую муфту свободного хода. Это запирающий механизм. Чтобы это сделать, я должен просверлить лицевую панель и попасть в него металлическим стержнем. В большинстве сейфов я знаю, где находится муфта свободного хода. У меня есть схемы. Я могу посмотреть. Я прохожу сверлом, сбиваю механизм и открываю сейф. С этим я иду вслепую. Я сделаю предположительный расчет, но скорее всего, промахнусь. Тогда я запущу туда камеру на змеевике, найду нужное место и просверлю снова.
— Вы уверены, что не пытаетесь меня просто обобрать?
— Что?
— Откуда мне знать, что это не какой-то трюк, чтобы вытянуть двойную плату? Или двойное сверление, как в данном случае.
Брайан подумал, что стоило бы собрать инструменты и просто уйти, оставив этого высокомерного писателя с его неоткрытым сейфом. Открывай сам, придурок. Но ему нужны были деньги, ведь Лора собиралась продлить свой декретный отпуск на четыре недели без сохранения зарплаты. Кроме того, ему было любопытно. После того как он откроет сейф, будет что выложить на сайт.
— Слушайте, — сказал он Робинетту. — Если хотите, выйдите в фургон, полистайте руководства и попробуйте найти этот сейф сами. Валите.
Робинетт отмахнулся.
— Нет, забудьте. Просто сделайте это. Когда будете готовы открывать, подойдите к лестнице и позовите меня. Я хочу быть здесь, чтобы увидеть, что этот старый дурак Бланкеншип туда положил.
— Артур Бланкеншип? Это был его дом?
— Да, верно. Вы работали на него?
— Нет, я просто знал о нем. Он владел заводом. Его отец прорывал канал.
— Да, верно. Бланкеншипы сделали этот город тем, чем он стал. Я буду наверху.
Он вышел из комнаты, забрав свои папки. Брайан покачал головой. Он ненавидел работать на придурков, но такова была специфика его работы. Он повернулся и посмотрел вниз, на сейф. Каждый сейф представлял собой маленькую загадку. Интересно, когда в последний раз открывалась эта черная стальная дверца. Интересно, что Артур Бланкеншип туда положил.
Первым делом Брайан надел наколенники. Затем он опустился на пол и изучил расстояние между наборным диском и ручкой. Достав из ящика кусок белого мела, он пометил на дверце крестик примерно в трех дюймах справа от диска, на прямой линии к ручке. Он знал, что будет хотя бы близко.
Он установил штатив над крестиком и закрепил фиксирующую цепь на ручке сейфа. Вставил полудюймовое сверло в дрель, закрепил на штативе и включил в ближайшую розетку. Он был готов. Из ящика он достал перчатки, защитные очки и респиратор и надел их. В последнюю очередь засунул в уши пенопластовые затычки.
Первое сверло разлетелось через двадцать пять минут. Брайан прикинул, что прошел всего на четверть дюйма. Он дал дрели остыть несколько минут, пока пил воду из бутылки, которую достал из ящика. Затем закрепил новое сверло.
Второе сверло прошло насквозь. Брайан вытащил дрель и осмотрел отверстие. Похоже, толщина лицевой панели составляла три четверти дюйма. Он открепил штатив и убрал его в сторону. Отверстие еще дымилось и было горячим. Брайан наклонился и сдул скопившуюся вокруг стружку.
Он достал из ящика эндоскоп, включил его и подключил. Он манипулировал змеевидной камерой, изгибая ее в форме буквы L. Затем он ввел ее в просверленное отверстие, не сводя глаз с маленького черно-белого дисплея.
Почти сразу Брайан увидел движение внутри сейфа. По трехдюймовому экрану промелькнуло белесое серое пятно. Он замер на мгновение. Что это было?
Он повел камеру резко в сторону, но больше ничего не увидел. Это был дым? Он действительно что-то видел? Может, движение просто исказило отражение света камеры от одного из механизмов или нижней стороны панели?
Видеодисплей не имел функции воспроизведения. Он не записывал. Брайан не мог вернуться и проверить движение снова. По позвоночнику и шее пробежала мелкая дрожь. Он еще несколько мгновений смотрел на дисплей, а затем снова начал двигать эндоскоп. Он знал, что никакого движения быть не могло. Это должно быть отражение или скопление дыма от сверления.
На дисплее больше не было никакого движения. Но он заметил, что дверца сейфа не имеет задней панели. Видимо, ее сняли, чтобы облегчить дверцу, так как она открывалась вверх, а не наружу. Это, наверное, экономило пятнадцать-двадцать фунтов при подъеме.
Раз задней панели не было, Брайан понял, что может использовать эндоскоп, чтобы заглянуть внутрь сейфа и проверить содержимое раньше Робинетта. Он вытащил инструмент из отверстия, выпрямил его и снова запустил внутрь. Свет камеры достиг всех углов сейфа. Брайан увидел, что он пуст, если не считать слоя пыли, скопившегося на дне за долгие годы.
— Сегодня никаких сокровищ, — пробормотал Брайан.
Он снова вытащил эндоскоп, переконфигурировал и опять ввел в отверстие. Водя камерой, он смог рассмотреть внутреннее устройство запорного механизма сейфа. Он был удивлен. Он насчитал девять шестерен. В большинстве сейфов было максимум три или четыре. Он никогда не сталкивался с девятью. Он знал, что, когда он выложит отчет об этой работе на сайт, другие взломщики ему не поверят. Брайан решил, что после открытия сейфа сходит в фургон за цифровым фотоаппаратом. Он наметил следующий план. Он выложит отчет на сайте, а когда скептики начнут писать свои негативные комментарии, загрузит несколько фотографий, дескать вот они, девять шестерен, и поставит их на место.
Он снова сосредоточился на работе и быстро определил муфту свободного хода — шестерню, которая освободит запорный механизм, если ее сбить. Он измерил ее расположение на лицевой панели. Снова отметил поверхность мелом и установил штатив.
Второе сверление стоило ему трех сверл, и к концу от дрели запахло так, будто она горит внутри. Этот сейф, на языке взломщиков, оказался «голландским угощением». Работой, где расходы на сломанное или поврежденное оборудование делают ее почти безубыточной. Брайан знал, что ни за что не сможет списать на Робинетта сгоревшую дрель и сверла. Повезет, если этот писатель заплатит ему хотя бы дополнительную сотню за второе сверление.
Он достал из ящика металлический стержень и киянку. Вставил стержень во второе отверстие и почувствовал, как он щелкнул, упершись в муфту свободного хода. Он поднял киянку, чтобы ударить, но остановился. Он вспомнил, что Робинетт хотел присутствовать при открытии сейфа.
Брайан встал. Рубашка прилипла к спине, лоб покрылся испариной. Он снял защитные очки и маску и выдохнул. Он вышел из библиотеки, нашел главный коридор и лестницу. Это была величественная лестница, изгибающаяся вверх по дуге.
— Мистер Робинетт? — крикнул он.
— Что? — донесся ответ.
— Я готов открыть сейф.
Брайан направился обратно в библиотеку. Он услышал, как Робинетт спускается по ступеням позади него. Он снова встал на колени рядом с сейфом и взял киянку. Робинетт вошел в комнату.
— Он открыт?
— Пока нет. Я думал, вы хотите быть здесь. Хотите беруши? Металл о металл — довольно громко.
— Громче этой дрели не будет. Беруши не нужны.
— Как хотите.
Брайан начал бить молотком по стержню. Сначала короткими ударами, затем удлиняя размах, когда механизм не поддавался. Каждый удар по стержню отдавался резкой вибрацией во всем теле. Наконец, после трех полных замахов, он почувствовал, что механизм начинает сдавать. Он вернулся к более коротким, контролируемым ударам и ударил по стержню еще пять раз, прежде чем механизм сломался и он услышал, как он со звоном упал на дно сейфа.
— Похоже, там пусто, — сказал он Робинетту.
— Просто откройте.
Брайан нагнулся, взялся за ручку и резко потянул вниз. Она легко поддалась. Сейф был открыт. Он поднял и распахнул дверцу, с усилием справляясь с тяжестью стальной створки, и в лицо ему ударил спертый воздух, запертый внутри неизвестно сколько времени. Он был холодным и тяжелым. Пахло чьим-то заледеневшим дыханием.
Робинетт шагнул вперед и заглянул внутрь. Он увидел, что сейф пуст. Брайан смотрел не на содержимое или его отсутствие. Он смотрел на работу механизмов и задвижек на внутренней стороне дверцы. Это была красивая работа, и Брайан поймал себя на восхищении мастерством.
— Пусто, — сказал Робинетт. — Ожидаемо.
Брайан опустил руку в сейф, чтобы достать со дна шестерню свободного хода. Он быстро вытащил руку. Ощущение было странным. Такое чувство, будто он залез в холодильник за банкой пива.
— Должно быть, он теплоизолирован. Там внутри реально холодно. Пощупайте.
Он протянул шестерню. Она была ледяной. Но Робинетт пренебрежительно махнул рукой, отказываясь прикасаться.
— Вот и все сокровища Сьерра-Мадре, — сказал он. — Ладно. Снимайте эту дверцу, и, если вас не затруднит и это не будет стоить мне слишком дорого, есть у вас чем это вычистить?
— У меня есть пылесос в фургоне. Это входит в стоимость услуги.
— Отлично. Сделайте. Эта пыль уже действует мне на пазухи. Я не могу дышать. Я буду наверху, когда закончите.
Когда Робинетт ушел, Брайан занялся единственной петлей дверцы. Через пять минут он снял тяжелую дверцу с места и аккуратно прислонил ее к книжному шкафу. По его прикидкам, она весила больше сорока фунтов, даже без задней панели.
На мгновение он снова изучил работу запорного механизма. Девять, впрочем, теперь уже восемь, шестерен были сгруппированы в блокирующуюся схему, которая, должно быть, являлась оригинальной разработкой. Ему показалось, что это прекрасное творение, подобное картине, которую стоит выставить на обозрение. Почти как живой организм. Он надеялся, что Робинетт позволит ему забрать дверцу, раз она ему больше не нужна.
Он собрал инструменты и вынес их в фургон. Вернулся с фотоаппаратом и пылесосом, и, когда он снова вошел в библиотеку, его взгляд встретился с глазами маленькой девочки, стоявшей у отверстия в полу. Брайан еще не положил обратно фанерную дверцу.
— Осторожнее, милая, не упади туда. Можешь ушибиться.
— Хорошо, — сказала она.
У нее были темные волосы и милое личико. Глаза, темные и слишком серьезные для такой маленькой девочки. На ней было платье, которое, казалось, могло быть немного тепловатым для летней погоды. Что-то в ней показалось ему знакомым. Быть может, глаза. Он не мог понять, что именно. Он был уверен, что вряд ли мог видеть ее раньше.
— Как тебя зовут, милая?
— Люси.
Глаза Брайана удивленно зажглись.
— Правда? Это мое любимое женское имя. Мы с женой скоро ждем ребенка, и если это будет девочка, мы назовем ее Люси, совсем как тебя. Представляешь? Сколько тебе лет, милая?
Она улыбнулась, показав отсутствие переднего зуба.
— Шесть.
— Ого, я бы дал тебе как минимум семь. Ты уже большая девочка.
— Спасибо.
— Ну, слушай, мне нужно здесь немного прибраться, и в процессе может быть немного пыльно. Тебе лучше пойти погулять немного, хорошо?
— Хорошо.
— Пока, Люси.
— Пока-пока, мастер по сейфам.
Он проводил ее взглядом, удивляясь, откуда она знает это прозвище. Наверное, отец при ней его так называл? Он не помнил, но предположил, что Робинетт сказал ей, кто он и что делает в доме. Он слушал, как затихают ее шаги, а затем вернулся к работе. Пропылесосил сейф и сфотографировал дверцу с обеих сторон.
Загрузив оборудование в фургон, он сидел на водительском сиденье, выписывая счет на своем планшете. Он не стал выставлять Робинетту ничего, кроме оговоренных двухсот пятидесяти. Он взял счет и пошел обратно в дом, позвав Робинетта с лестницы.
Робинетт изучал счет, пока они шли обратно в библиотеку.
— Мне стоило бы уйти на пенсию и научиться легально вскрывать сейфы. Это выходит примерно восемьдесят баксов в час за работу с дрелью?
— Вряд ли. Повезет, если я получу одну работу в день. Не так уж много сейфов нужно вскрывать. Большая часть моей повседневной работы — это просто обычный слесарный ремонт.
— Что ж, я бы сказал, сегодня вы отлично поработали.
Робинетт швырнул счет на стол в библиотеке, словно отмахиваясь от него.
Брайан сказал:
— Обычно я получаю оплату по завершении работы.
Робинетт сказал:
— Ну, вы об этом не говорили.
— Это обычай в сфере услуг. Обычно мне не нужно об этом говорить.
Брайан понял, что Робинетту не понравилось, когда ему бросили в лицо эту «сферу услуг».
— Ладно, — отрывисто сказал он. — Я поднимусь и выпишу чек.
— Спасибо.
Прямо перед тем, как Робинетт покинул библиотеку, Брайан снова заговорил.
— Что мне сделать с дверцей? Она тяжелая. Я могу забрать ее и выбросить, если хотите.
— Нет, нет, — быстро ответил Робинетт. — Я хочу, чтобы вы отнесли ее на тротуар и прислонили к бордюру так, чтобы ее было видно.
Брайан был озадачен.
— Хорошо, но зачем?
— Три слова: «Хладнокровное убийство». Мусор вывозят только в четверг. Значит, она пролежит там пару дней, и, возможно, все узнают, что в доме больше нет сейфа.
Брайан кивнул, хотя не совсем понимал логику.
— Как в старой песне говорится? «Паранойя тебя погубит».
Робинетт полностью развернулся к нему.
— Послушайте, я не жду, что вы поймете меня или мою жизнь. У вас есть дети?
— Один скоро будет. Я не пытаюсь...
— Мне все равно, что вы пытаетесь или не пытаетесь сказать. Просто делайте свою работу и не беспокойтесь о моей паранойе. Моя паранойя привела меня в это место и благодаря ей я до сих пор жив. Я думаю, в каком-то смысле это как сверлить стальные листы ради заработка, но мне это нравится больше. Это не так шумно. А теперь, если вы не против, я пойду наверх за чеком, а вы пока отнесете эту чертову штуку на тротуар. Договорились?
— Без проблем.
За ужином Брайан рассказал Лоре о своей встрече с высокомерным писателем, а она сказала ему, что у Робинетта не выходило новой книги как минимум три года. Она предположила, что, возможно, это как-то связано с его паранойей и высокомерием.
— Я читала в одной из книг о беременности, что когда у младенцев запор, они бывают совершенно невыносимы, — сказала она. — Может, у Робинетта творческий запор.
Брайан рассмеялся, но сказал, что некоторые люди просто злые сами по себе, и все тут. Он думал о девочке, которую мельком встретил в доме. Вырасти в таком месте с таким отцом — как у нее сложится дальнейшая жизнь? Какой она станет? Интересно, где ее мать.
Когда он встал, чтобы убрать тарелки, Брайан сначала коснулся рукой округлившегося живота жены. До родов оставалось меньше месяца. Он был взволнован и напуган. Напуган в основном деньгами.
— Кстати, дочку Робинетта зовут Люси, — крикнул он из-за раковины.
— Это как-то меняет твое отношение?
— Нет, если будет девочка. Мне все еще нравится это имя. А этот дом? Это же было поместье Бланкеншипов.
— Правда? И как там внутри? Я видела его только снаружи.
— Он огромный. На кухне я видел по две штуки всего, даже посудомоечные машины. Наверное, старик Бланкеншип, отец Артура, и поставил этот сейф. Когда отстраивал это место на деньги с завода.
После ужина Брайан провел время в мастерской в гараже и разместил отчет о сейфе Le Seuil на сайте «Мастер по сейфам». В чате он оставил сообщение с вопросом, сталкивался ли кто-нибудь еще с таким сейфом, и вышел из сети, чтобы лечь спать.
Брайану снилась тьма, полная вихрящихся движений. Движения, напоминающие клубы дыма, которые на мгновение складывались в лицо. Он не мог понять, мужское оно или женское, взрослое или детское. А потом лицо исчезло, и он проснулся.
— В чем дело? — прошептала жена.
— Сон. Просто плохой сон.
— Что снилось?
Лора всегда спрашивала о снах. Она считала их важными.
— Не знаю. Скорее ощущение. Плохое ощущение.
Он встал и прошелся по дому, проверяя все замки. Это была его привычка, но она не приносила успокоения. У него были лучшие замки, какие можно купить за деньги, но он знал, как вскрыть и взломать каждый из них. Он знал, что есть и другие люди с такими же навыками. Он никогда не мог чувствовать себя в полной безопасности.
Он сидел на кухне в темноте и пил пиво. Он гадал, не охвачен ли он паранойей в той же степени, как и Робинетт. Он задавался вопросом, не станет ли он похожим на писателя, когда у него родится ребенок. Он начал напевать песню The Kinks. «Паранойя тебя погубит...»
Он взял пиво с собой в детскую и осмотрелся в темноте. Комната была полностью обставлена, за исключением тех вещей, которые Лора хотела выбрать в зависимости от пола ребенка. На этот счёт у них были небольшие разногласия. Лора хотела знать заранее, будет мальчик или девочка. Брайан хотел сюрприза. Так что знала она, а он — нет. Она хорошо хранила секрет.
Секрет Брайана был в том, что он хотел девочку. Он не хотел узнавать заранее, потому что боялся своей реакции на, что у него будет сын. В таком случае он может потерять остроту волнения, возможно, даже впадет в депрессию ещё до рождения ребенка. Причина, по которой он хотел девочку, была в том, что он оглядывался на свою собственную жизнь и считал, что мальчикам слишком легко сбиться с пути, свернуть не туда. С девочками, казалось, больше шансов на диалог. Они могли развернуться и вернуться, если захотят. С мальчиками — все улицы с односторонним движением. Возврата нет.
На следующий день Брайан взял заказ на полную замену фурнитуры. Старый викторианский дом в Хайтсе. Восемь дверей, включая гараж. Все замки Medeco и латунь Baldwin. Шесть часов работы. Это, вместе с наценкой на материалы, обеспечило хороший день. Он вернулся домой расслабленным, в кошельке лежал приличный чек. Они с Лорой пошли ужинать в «Bonefish Grill». Они рассудили, что когда родится ребенок, им еще долго не удастся куда-то выбраться. Лучше сделать это, пока есть возможность.
Но этот вечер не был идеальным. Сон вернулся. Он снова увидел лицо, возникающее из темноты. Лицо из сигаретного дыма. Во сне пахло его горящей дрелью. Он проснулся и сел на край кровати. Он почувствовал, как рука Лоры гладит его по спине. Из-за беременности она стала чутко спать.
— Это был тот же сон? — спросила она.
— Да.
— Ты помнишь еще что-то?
— Не особо. Просто это плохое чувство. Тревога. Будто я выпустил в мир что-то. Будто это была моя вина.
— Что? Что ты сделал?
— Не знаю.
— Ты думаешь, это из-за ребенка?
Брайан рассмеялся.
— Нет, не из-за этого.
Он снова проверил дом. Убедился, что двери заперты, хотя сам не чувствовал себя в безопасности. Когда он вернулся в спальню, он начал одеваться.
— Ты что делаешь? — спросила Лора. — Середина ночи.
— Не знаю. Я хочу прокатиться.
— С тобой все в порядке?
— Все нормально. Просто хочу прокатиться, опустив в машине окна.
— Будь осторожен.
— Буду.
На следующий день телефон не звонил. Заказов не было. Брайан позвонил на литейный завод в Мичигане и заказал сверла взамен тех, что сломал на работе у Робинетта. Затем провел остаток утра в гаражной мастерской, пытаясь найти хоть какую-то информацию о сейфе Le Seuil. Он написал письмо отцу об этом. Зашел в компьютер и ввел в поисковик название Le Seuil, но нашел только французское издательство с таким названием. Он проверил сайт «Мастер по сейфам», но на его предыдущее сообщение никто не ответил, кроме одного человека, который сказал, что никогда не встречал сейфов этой марки.
В обед он открыл боковую дверь, чтобы войти в дом. Там стояли двое мужчин. В костюмах, с мрачными лицами. Прошло двадцать лет с тех пор, как ему приходилось иметь дело с полицейскими, но он все еще знал этот тип.
— Офицеры, чем могу помочь?
— Собственно, я детектив Стивенс из полиции, а это спецагент Роуэн из ФБР. Вы Брайан Холлоуэй?
— Да. Это Лора? Ребенок? Что случилось?
— Кто такая Лора? — спросил Стивенс.
— Моя жена. Она на работе. Она...
— Наше дело не связано с ней. Можно войти?
Брайан отступил назад. Несмотря на облегчение от того, что это не касается Лоры, он почувствовал, как в груди нарастает то самое чувство тревоги, от которого он проснулся во сне.
— Тогда что случилось?
— Присядьте, — сказал Роуэн.
Брайан сел на табурет рядом с верстаком.
Двое стражей закона остались стоять, их взгляды скользили по мастерской, пока они говорили. Детектив выглядел так, будто уступает первенство агенту в вопросе, каким бы он ни был.
— Мы поступим следующим образом, — сказал спецагент Роуэн. — Мы зададим вам здесь несколько вопросов, но как только вы соврете, мы сворачиваемся и сажаем вас в камеру. Поразмыслить. Договорились?
— Это шутка?
— Без шуток.
— Тогда вопросы о чем? Я подозреваемый в чем-то?
— Пока нет. Мы думаем, что вы просто свидетель. Но, как я уже сказал, стоит вам только соврать, и вы станете подозреваемым, а мы будем обращаться с вами соответственно.
— Свидетель чего? Что случилось?
— Я сказал, вопросы будем задавать мы. Но давайте начнем правильно, проясним все сразу. Вы Брайан Холлоуэй, тридцать девять лет, проживаете в доме, к которому пристроен этот гараж. Все верно?
— Да.
— И ваш отец провел последние двадцать два года в исправительном учреждении штата Иллинойс, отбывая пожизненное заключение без права досрочного освобождения за убийство.
Брайан покачал головой. Грехи отцов всегда падают на детей.
— Это связано с моим отцом? Мне было девятнадцать, когда его посадили. Какое это имеет...
— Он тоже был взломщиком сейфов, верно? Только он вскрывал их для мафии в Чикаго. Он научил вас всему, что вы знаете, так?
— Нет.
— Он убил человека, который вернулся домой и застал его за делом, не так ли?
— Он этого не делал. Это сделал человек, на которого он работал. Тот запаниковал.
— О, видимо, это все оправдывает.
— Послушайте, что вы хотите? Я не разговаривал с отцом три года.
— Ваши клиенты знают, что вы сын Гарри «Гудини» Холлоуэя?
— Послушайте, у меня законный и чистый бизнес. Зачем мне говорить кому-то, кто мой отец? Зачем мне это нужно? Это не Чикаго, и я не мой отец.
— Где вы были прошлой ночью? — внезапно вмешался Стивенс, меняя направление разговора.
Брайан начал думать. Может быть, все это было спланировано. Может быть, дело вообще не в его старике. Может быть, все это отвлекающие маневры и внезапные повороты.
— Прошлой ночью? Я был здесь. Я был дома.
— С какого по какое время?
— Э-э, я вернулся домой около трех и немного поработал здесь, потом мы с женой пошли ужинать, вернулись около половины девятого, и все. После этого мы оставались дома.
— Итак, с половины девятого до которого часа? Когда вы уходили в следующий раз?
Брайан заколебался. Он посмотрел на их лица, гадая, что же такое случилось и сколько они знают. У копов всегда преимущество. Он знал это. Его отец всегда говорил: в том, что касается копов, соврешь — умрешь.
Он покачал головой.
— До сих пор. Я еще не выходил.
Оба мужчины, стоящие перед ним, заметно напряглись, и их лица приняли каменное выражение.
— Повернись, — сказал Стивенс. — Руки за спину. Твой отец, наверное, учил тебя и этому.
Брайан вместо этого поднял руки, как бы останавливая их.
— Ладно, смотрите. Прошлой ночью я выезжал. Меня не было меньше часа.
— Когда прошлой ночью?
— Я не смотрел на часы. Я проснулся, не мог уснуть и поехал покататься. Это было среди ночи.
— И вы не посмотрели на часы в машине?
— Нет, я взял фургон. Часы в нем не работают, и я забыл надеть часы.
— Куда вы ездили?
— Просто катался. Везде. Я даже переехал через мост и покружил по острову.
Брайан знал, что должен был это сказать. Он знал, что у них что-то есть. Должно быть, это электронный пропуск на лобовом стекле фургона. Должна была остаться запись о том, что он проезжал по мосту.
— Зачем на остров? Что вы там делали?
Брайан глубоко выдохнул. Они загоняли его в угол. Он не понимал этого. ФБР не приходит из-за кражи мусора. Здесь что-то другое.
— Ладно, слушайте, я все расскажу. На днях у меня была работа на острове. Я вскрыл старый сейф для одного парня, и клиент попросил снять дверцу и выставить на тротуар для вывоза мусора. Он сказал, что вывоз будет через несколько дней. Так что прошлой ночью я снова проехал мимо его дома и забрал дверцу. Ее все равно забрали бы сегодня утром. Это не кража. Он выставил ее на вывоз. Для него это был мусор.
— И зачем вы ее взяли?
— Потому что до того момента я никогда не видел и не слышал об этом сейфе и его производителе, и я хотел его изучить. Может, немного попрактиковаться. Кроме того, это музейный экспонат. Я не хотел, чтобы его выбросили.
— Где она?
Брайан указал на предмет под старым одеялом, прислоненный к противоположной стене. Роуэн подошел, приподнял одеяло, чтобы взглянуть. Затем опустил ткань обратно и посмотрел на Брайана.
— Взять ее не было преступлением, — сказал Брайан. — Это был мусор.
— Ну раз вы так говорите.
— Слушайте, что происходит? Почему вы здесь? Робинетт сказал, что я украл его дверцу? Это из-за этого? Я знаю, что этот парень знаменит, но неужели такими делами сейчас занимается ФБР?
— Нет.
— Тогда о чем вообще речь?
Наступила пауза, и стражи закона переглянулись, прежде чем Стивенс заговорил.
— Нас не волнует, что вы украли мусор Робинетта. Мы хотим знать, не украли ли вы его дочь.
— Что?
— Его дочь, мистер Холлоуэй. Она пропала.
Брайан вспомнил маленькую девочку с темными, знакомыми глазами и зимним платьем посреди лета.
— Он сказал, что я похитил его дочь?
— Неважно, что он сказал. Мы должны проверить всех. Вы были последним, кроме членов семьи, кто был в том доме. Насколько мы понимаем, вы с мистером Робинеттом не очень ладили. Так что мы начинаем с вас.
Грудную клетку Брайана сдавило, будто легкие наполнялись воском. Они становились тяжелыми и твердыми. Он снова подумал о маленькой девочке, стоящей на краю сейфа. Как будто она ждала его там.
— Вы проверили сейф? — вдруг спросил он.
— Что вы имеете в виду? — спросил Роуэн.
— Сейф в библиотеке. Когда я был там, она зашла и стояла у сейфа. Может, она... не знаю, может, после того как я ушел, она вернулась туда. Там теперь нет дверцы, но была часть пола, которая его закрывала, и я вернул ее на место.
Роуэн мельком взглянул на очертания дверцы сейфа под одеялом. Затем он взглянул на Стивенса, и между ними снова произошел безмолвный обмен. Стивенс развернулся и вышел из гаража.
Роуэн снова посмотрел на Брайана.
— Сейф, наверное, маловат, не находите?
— Ящик был довольно глубоким. Он уходил вниз как минимум на полтора фута.
— Вы сказали, она заходила в библиотеку?
— Я вышел в фургон за пылесосом, и когда вернулся, она просто стояла там.
— Что она вам сказала?
Брайан задумался на мгновение. Он пытался вспомнить все подробности. Его охватывал страх за маленькую девочку.
— Она просто сказала, как ее зовут, и я спросил, сколько ей лет. Я сказал, что она выглядит старше. Она сказала, что ее зовут...
— Зачем вы это сделали?
— Что сделал?
— Спросили девочку, сколько ей лет.
Брайан пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, потому что у нас скоро будет ребенок, моя жена на восьмом месяце, и, не знаю, раньше я никогда не задумывался о возрасте детей. А теперь обращаю на это внимание.
Роуэн потратил несколько мгновений, переваривая ответ. Брайан переступил с ноги на ногу на табурете и начал нервно трясти коленом.
— Мистер Холлоуэй, вы кажетесь взволнованным. Что-то не так?
— Конечно, что-то не так. Эта девочка пропала, и у меня просто плохое предчувствие. Послушайте, я не имею к этому никакого отношения. Вы теряете время. Так что делайте со мной, что должны, и покончим с этим. Я готов пройти проверку на детекторе лжи, если хотите. Можете обыскать мой фургон. Просто перестаньте тратить время на меня и найдите ее. Пока не стало слишком поздно.
Роуэн, казалось, был озадачен.
— Что значит «пока не стало слишком поздно»?
— Разве такими вещами все не заканчивается?
Прежде чем Роуэн ответил, вошел Стивенс. Он посмотрел на напарника, а затем на Брайана.
— Сейф пуст.
— Мистер Холлоуэй вызвался пройти полиграф, — сказал Роуэн. — Мы также можем заглянуть в фургон.
Стивенс кивнул.
— А что насчет вашего дома? — сказал Роуэн. — Мы можем осмотреться внутри?
Брайан вспомнил пакетик со старой травкой в ящике комода в спальне. Лора бросила курить, когда они решили завести ребенка. Из солидарности с ней он тоже перестал, и пакет пролежал в ящике с носками целый год.
— Если вы просто ищете девочку, ну там в шкафах и так далее, это допустимо. Но я не хочу, чтобы вы рылись в ящиках и прочем. Просто сделайте это быстро. И не переверните все вверх дном, а то жена заметит.
— Знаете, что мне все еще непонятно? — сказал Роуэн. — Вы работаете у мистера Робинетта и вдруг спрашиваете его дочь, сколько ей лет. Почему?
— Не знаю. Я же сказал. Мне стало интересно, сколько ей лет. О чем еще спрашивать? Она была милой девочкой, и мне стало любопытно, сколько ей лет. Я надеюсь, что у нас будет девочка, и поэтому... вот и все.
— Вы сказали «была», — заметил Стивенс.
— Что?
— Вы сказали: «Она была милой девочкой». Почему вы использовали прошедшее время? Вы хотите нам что-то рассказать?
Брайан покачал головой.
— Слушайте, вы все неправильно поняли и теряете время. Не делайте этого. Вы должны искать...
— Мистер Холлоуэй, — сказал Роуэн, — я думаю, мы воспользуемся вашим любезным предложением разрешить нам осмотреться здесь и, возможно, доставим вас в участок для проверки на полиграфе. Ваше предложение все еще в силе, верно?
Его держали в маленькой, без окон и, как ему казалось, без воздуха комнате. На стене не было часов, и он потерял счет времени. Он думал о девочке, которую видел у сейфа. Люси. Время от времени они заходили поговорить с ним, задавая одни и те же вопросы снова и снова. Но, не удовлетворившись его ответами, они снова уходили. Он мог сказать, что на улице стемнело. Он чувствовал это. Прошло как минимум столько времени.
Наконец дверь снова открылась, и заглянул Стивенс.
— У вас десять минут, — сказал он.
— Что?
Стивенс отступил от проема, и появилась Лора. Нерешительно, она шагнула в комнату, и дверь за ней закрылась.
— Брайан? Что происходит? Я пришла домой, а они были в нашем доме. У них был ордер на обыск. Что ты сделал?
Он покачал головой.
— Я ничего не делал. Дочь Робинетта пропала, и они думают, что это я ее похитил. Я просто поговорил с ней.
— Ты говорил с ней? Когда?
— В тот день. Я рассказывал тебе за ужином.
— Нет, ты сказал, что у нее такое же имя, как мы выбрали. Ты не говорил, что разговаривал с ней.
— Она зашла туда, где я работал. Я спросил, как ее зовут и сколько ей лет, и все. Сказал, что мне нужно работать. Она ушла, и я больше ее не видел. Вот и все.
Она скользнула на стул напротив него. Она не сводила с него глаз.
— Ты им это сказал?
— Да, я говорил им это сотню раз. Они теряют время на меня, когда должны искать ее. По-моему, им стоит поговорить с Робинеттом, а не со мной.
Лора положила руку на живот, словно успокаивая ребенка внутри. Она начала раскачиваться на стуле.
— Боже мой, я не могу в это поверить, — сказала она.
— Я тоже, — сказал Брайан.
Он протянул руку через стол, и она положила свою другую руку поверх его.
— Ты просил адвоката?
— Нет, мне не нужен адвокат. Я ничего не делал.
— Брайан, просто скажи мне. Ты куда-то увозил эту девочку?
Он отдернул руку. Его рот приоткрылся, и потребовалось мгновение, чтобы он обрел голос.
— Лора?
— Куда ты ездил, когда встал прошлой ночью? Ты всю неделю вел себя странно. Что с тобой происходит?
— Они послали тебя сюда, да? Они убедили тебя снаружи и послали сюда, чтобы...
— Нет, Брайан, ты ошибаешься. Ты параноик. Я просто хочу знать, что проис...
Дверь маленькой комнаты внезапно открылась, и вошел Роуэн.
— Мистер и миссис Холлоуэй, вы можете идти домой.
— Что вы имеете в виду? — спросила Лора.
Брайан начал отодвигать свой стул.
— Мы нашли ее, — сказал агент деловым тоном. — Мы благодарим вас за сотрудничество, но вы больше не нужны. Хорошего вечера.
Брайан встал, и его охватило странное чувство облегчения пополам с гневом.
— С ней все в порядке? — спросил он.
— Она в порядке. Патрульные только что доставили ее в участок. Оказывается, ей не понравилось переезжать в новый дом.
Он выдавил смешок.
— Она думает, что он с привидениями. Вот она и сбежала. Она прошла пешком до своего старого района и спряталась в домике для гостей своей лучшей подруги.
Роуэн отступил от дверного проема, давая им пройти. Брайан шел медленно. Ему было трудно осмыслить то, что только что сказал Роуэн. Ему было так же трудно принять вопрос, который задала ему жена.
— Эта девочка сама нашла дорогу обратно в свой старый дом? — спросил он.
— Именно так, — сказал Роуэн. — Пройдёмте, я верну вам ваши вещи. И вы свободны.
Брайана провели по коридору в большую комнату, где работало несколько детективов. Через стеклянную стену была видна другая комната. Там стоял стол для совещаний. За столом сидели детектив Стивенс и девочка. Ей было, наверное, лет тринадцать. Она выглядела так, будто плакала.
Роуэн подошел к своему столу и достал из ящика конверт из крафт-бумаги. Он протянул его Брайану. Внутри были его бумажник, ключи и мелочь. Он не стал открывать. Он просто держал его, глядя на девочку за стеклом. Роуэн заметил его взгляд и тоже посмотрел через комнату.
— С ней все в порядке. Она всю ночь ела чипсы и пила газировку. Похоже, ей так понравилось, что она до сих пор не хочет возвращаться домой.
— У Робинетта есть еще одна дочь?
— Нет, только одна. Тереза, которая не хочет идти домой.
Брайан вспомнил сон, чувство тревоги, с которым он проснулся. Ощущение, что он что-то выпустил на волю.
— Тереза?
Роуэн посмотрел на него.
— Да. Я думал, вы сказали, что спрашивали...
— Можно мне поговорить с ней?
— С девочкой? Нет, не думаю, что это уместно, мистер Холлоуэй. Ваше участие в этом деле закончено, насколько я понимаю.
— Мне действительно нужно с ней поговорить.
— Это будет неуместно. А теперь вам и вашей жене пора домой.
— Что она говорила о том, что дом с привидениями?
— Я провожу вас.
Он взял Брайана под локоть и направил его к выходу из комнаты. Они прошли в другой коридор и направились к двери в конце. Роуэн не убирал руку с локтя Брайана. Лора шла за ними.
— Вы знаете, кто владел этим домом до Робинетта? — спросил Брайан.
Роуэн не ответил.
— Артур Бланкеншип.
— Ну и?
— Ну, может, у нее есть причины бояться. Он построил завод. Говорят, что стоки с фосфатного производства стали причиной массовой гибели рыбы. Будто в заливе большое облако черной воды. Черт, он построил этот город. Он знал, где зарыты все трупы. Может...
— Это не важно. Важно, что она вернется домой целой и невредимой.
Брайан вырвал руку и остановился. Он указал назад, в ту сторону, откуда они пришли.
— Это не та девочка, которую я видел в доме. Это не та, с кем я говорил.
Роуэн поднял ладони в примирительном жесте. Он улыбнулся.
— Мистер Холлоуэй, у меня такая нагрузка, что вам и не снилось. Это одно из дел, которое заканчивается счастливо, хорошо. Давайте просто оставим это.
— А если я не могу?
— Тогда вы сами по себе, сэр. Пойдемте.
Он снова схватил Брайана за руку и повел его к двери.
Сначала они молчали по дороге домой. За рулем была Лора. Брайан думал о том, что видел в доме Робинетта. Они почти доехали до дома, когда Лора заговорила первой.
— Брайан, что происходит? О чем ты говорил там?
— Не знаю. Я не хочу об этом говорить.
— Почему?
— Потому что мне не очень хочется разговаривать с тобой сейчас.
— Брайан, прости. Они сказали мне, что ты что-то ей сделал. Сказали, что у них есть доказательства и что ты признался в том, что задавал ей неподобающие вопросы. Они сказали, что это связано с нашим ребенком. С давлением, которое ты испытываешь, и с тем, что у нас не было секса. Они сказали, что уже сталкивались с таким раньше.
Брайан покачал головой.
— Ты рассказала им о нашем сексе?
— Они задавали много вопросов. Я чувствовала, что должна ответить.
— И ты поверила всему, что они сказали. Что я признался в неподобающих вопросах. Что я что-то ей сделал.
— Я не хотела.
— Я говорил с шестилетней девочкой, а не с тринадцатилетней. Я не спрашивал ничего плохого. Я не делал ничего плохого.
— Я знаю, милый. Прости. Но ты всю неделю вел себя странно. А потом, когда ты уехал прошлой ночью... я просто подумала... я не знаю, что я думала. Все, что я могу сказать, это то, что я сожалею.
Брайан посмотрел на жену. В темноте он видел, что она плачет, и не вытирает слезы, катящиеся по щекам. Он промолчал и тоже не стал их утирать.
В мастерской на следующее утро на компьютере Брайана ждало сообщение. От взломщика из Монреаля по имени Робер Пепен. Вместо публичного сообщения на сайте Пепен ответил на запрос Брайана прямым и приватным электронным письмом. Хотя Пепен был, очевидно, французом и испытывал трудности с английским, его сообщение было понятным.
Брайан долго смотрел на сообщение, пытаясь вникнуть в его смысл. Он почувствовал, как внутри начинает разрастаться холод. Он знал, что получил подтверждение того, что он чувствовал глубоко внутри и чего так боялся.
Внизу сообщения был номер телефона и адрес Пепена. Брайан снял трубку и набрал междугородный номер. После трех гудков ответил автоответчик. Входящее сообщение было на французском, и Брайан не понял ни слова. Но затем диктор переключился на английский с сильным французским акцентом. Он представился как «Фоше, Замки и Сейфы» и попросил звонящего оставить сообщение. Но затем он дал другой номер на случай чрезвычайной ситуации. Брайан записал его, повесил трубку и набрал номер экстренной связи.
Второй звонок был принят после четырех гудков, и Брайан услышал, как затихает дрель, прежде чем мужчина заговорил быстро по-французски. Очевидно, это был мобильный телефон, и Брайан прервал его работу. Он удивился, как вообще можно было услышать звонок поверх шума дрели.
— Простите, — сказал Брайан. — Вы говорите по-английски? Это Робер Пепен?
— Это Робер. Кто это, пожалуйста?
Брайан представился и сказал, что получил его сообщение. Ему нужно задать вопросы. Пепен пытался отказаться, сказав, что он как раз сверлит сейф и люди ждут. Брайан настоял и пообещал быть кратким. Пепен смягчился и, когда заговорил дальше, понизил голос до шепота.
— Что вы имели в виду под сейфом «Порогом» в своем сообщении? — первым спросил Брайан.
— Это сейф, который вы показали. Э-э, это Порог, название. Le Seuil.
Он произнес это как «Ле Сой». Брайан попытался повторить.
— «Le Seuil» означает «Порог»?
— Порог, да. Как дверной проем.
— Понимаю. И история, которую вы слышали, — кто вам ее рассказал?
— Э-э, человек, у которого я купил свой бизнес. Фоше. Он сказал мне. Он сказал: «Если я получу эту работу, ни за что, не открывать». И это же я говорю вам.
— Он сказал, что открыл один?
— Очень давно, да. Сказал, что большая ошибка была открыть тот, да.
— Почему?
— Ну, он не все говорил. Он просто предупреждал против этого, понимаете? Он говорил, что оттуда выходят плохие вещи. Как сон. Я не спрашивал. Он звучал, вы знаете, немного безумно.
— Он еще жив? Он на пенсии?
Пепен усмехнулся.
— Он вышел на пенсию на кладбище. Месье Фоше был очень стар, когда я купил его бизнес.
В Брайане нарастало разочарование. Все было как дым в его снах. Оно складывалось в смутные очертания картины, но их было недостаточно, чтобы ее опознать.
— В своем сообщении вы сказали, что человек, открывший сейф, увидел своего убитого брата. Что вы имеете в виду?
— У Фоше был брат, погибший в поезде. Несчастный случай, понимаете. Но до этого Фоше открыл сейф «Порог». На работе. Он говорил мне, что увидел человека. Это был его брат, но... потом. Как будто он теперь был стариком. Он сказал Фоше беречься в поезде. Предупредил. Но Фоше не знал об этом. Он никому не рассказывал. А через год его брат погиб. В поезде. Понимаете? Это была безумная история. Я не обратил особого внимания, потому что никогда не слышал об этих сейфах, а Фоше, вы знаете, был немного сумасшедшим. Жена заставила его продать мне дело. Но потом я увидел вас на сайте и подумал: Ага, лучше предупрежу. На всякий случай, понимаете.
Английский Пепена затруднял полное восприятие истории.
— Вы помните еще что-нибудь об этой истории?
— Нет, это все, что я знаю. Я говорю вам, что знаю.
— Он говорил, кто сделал эти сейфы? Что-нибудь о производителе?
— Я спросил его, и он сказал, что не смог узнать. Он сказал, что это большая тайна, да. Он пытался выяснить. Сейф пришел на корабле из Франции, это было очень давно, и записей больше нет. Во время войны немцы пришли и уничтожили записи. Он ничего не нашел, хотя он и был как вы, с вопросами.
Пепен издал в трубку звук, похожий на плевок, как бы подводя черту и показывая бесполезность поисков происхождения сейфа Le Seuil.
— У меня теперь работа, — сказал он.
— Да, хорошо, — сказал Брайан. — Спасибо за помощь.
— Вы выложили фото дверцы сейфа на сайт, — вдруг сказал Пепен.
— Да, верно.
— Вы сняли дверцу и оставили ее снятой?
— Да...
Брайан медленно положил трубку, хотя все еще слышал голос Пепена в трубке, призывающий его быть осторожным. Он думал о девочке, которую видел в доме на острове. Теперь ему казалось, что он узнает ее глаза. Он снова поднял трубку и позвонил жене на работу. Как только она услышала его голос, она прошептала, что у нее много дел. Она хотела поговорить, но телефон не замолкал. Она работала администратором в самом популярном ресторане города.
— Тогда очень быстро, — сказал он. — Я должен знать. Это девочка, да? У нас будет девочка.
— Почему ты спрашиваешь сейчас?
— Потому что мне нужно знать прямо сейчас.
— Я не скажу тебе. Ты сам просил не говорить.
— Мне нужно знать, Лора. Это важно. Просто скажи. Это девочка?
Повисла долгая пауза, прежде чем она ответила.
— Да, это девочка, Брайан. Ты отец дочери по имени Люси.
— Хорошо, спасибо.
Он знал, что это важный момент, и Лора ожидала от него большего, но это было все, что он смог сказать. Он положил трубку. Он отвернулся от верстака и посмотрел на старое синее одеяло, покрывавшее дверцу сейфа Le Seuil.
Он знал, что должен сделать.
Робинетт открыл дверь. На этот раз Брайан не пошел к служебному входу.
— Послушайте, — сказал Робинетт, прежде чем Брайан успел заговорить, — я сожалею о любых неудобствах, которые это могло вам причинить. Полиция попросила меня составить список. Ваше имя было в нем. Конец истории.
Брайан заметил, что под глазами Робинетта теперь залегли глубокие тени. Он выглядел уставшим и подавленным, даже несмотря на то, что дочь вернулась.
— Я не об этом, — сказал Брайан. — Мне все равно.
— Тогда чего вы хотите? Вы не можете просто прийти сюда и...
— Я хочу поговорить с вашей дочерью.
— Что? Нет, вы к ней не приблизитесь. Она и так достаточно пережила. Мы переезжаем.
— Я должен с ней поговорить.
— Я вызову полицию, если вы не покинете мою территорию.
— Я хочу поговорить с ней о привидении. О маленькой девочке.
Робинетт закрыл рот и просто уставился на него. Брайан увидел в его глазах узнавание. Узнавание чего-то, во что сам Робинетт, возможно, до конца не верил. Затем он изменился в лице, когда увидел подвох.
— Полиция вам рассказала, — сказал он.
— Нет, полиция не стала бы со мной говорить. Я знаю, потому что сам ее видел. Когда я был здесь, я видел ее.
— Мне все равно, что вы думаете, будто видели, я хочу, чтобы вы ушли.
Он начал закрывать дверь, но Брайан поставил ногу на порог и остановил ее.
— Ее зовут Люси. Я тоже ее видел, и мне нужно поговорить с вашей дочерью.
— Зачем? Она и так достаточно пережила. Сначала потеряла мать, теперь это. Что вы можете ей сказать?
— Я могу сказать ей, кто такая Люси.
Брайан нажал на дверь, и Робинетт без сопротивления отступил. Брайан прошел мимо него и направился к лестнице.
— Где она?
— В своей комнате.
Брайан поднялся наверх и обнаружил, что все двери в коридоре закрыты. Робинетт крикнул снизу:
— Вторая комната налево.
Брайан подошел к двери, постучал и открыл, когда услышал: «Войдите». Девочка, которую он видел в полицейском участке, сидела на кровати, поджав под себя ноги, прислонившись спиной к стене.
— Тереза, верно?
— Кто вы? Вас ко мне отец послал?
— Нет, я сам пришел. Я тот, кто открыл сейф. Я видел ту девочку в тот день. Она говорила со мной. Она сказала, что ее зовут Люси.
Глаза Терезы расширились.
— Значит, вы мне верите?
Брайан кивнул.
— Я верю. Ты говорила с ней?
Тереза кивнула.
— Что она тебе сказала?
— Она, э-э, не понимает, что происходит. Она сказала, что прошла через дверь. Вот и все, что она говорит об этом.
— А о том, что с ней случилось? Она знает?
— Она сказала, что там был бассейн и она не умела плавать.
Брайан на мгновение закрыл глаза.
— Она запуталась, — продолжила Тереза. — Я спросила, когда это случилось, а она сказала, что это еще не случилось. Это не имеет смысла.
Брайан кивнул. Для него это имело смысл.
— Когда она приходит? — спросил он. — Когда ты ее видишь?
— Не знаю, в любое время. Никакого расписания нет. Иногда я закрываю глаза, а когда открываю, она уже здесь.
— Ты знаешь, куда она уходит, когда ее нет?
— Думаю, она возвращается через ту дверь, о которой говорит.
— Она там сейчас?
— Не знаю. Наверное. Я ее не вижу.
— Спасибо, Тереза.
Брайан повернулся к двери.
— Кто она? — спросила Тереза.
Брайан оглянулся на нее.
— Она моя дочь. Она появится через несколько недель.
— Вы хотите сказать, что она еще не родилась?
— Еще нет. Я думаю, она прошла через дверь, чтобы предупредить меня. Теперь я должен закрыть дверь.
Робинетт стоял в коридоре наверху, когда Брайан вышел. Казалось, он не решался войти в комнату дочери.
— Мы должны снова поставить дверцу на сейф, — сказал Брайан. — Все началось с сейфа.
— Не можем. Мусор забрали вчера. Вы сами...
— Дверца у меня. Она в фургоне.
Брайан направился к лестнице и начал спускаться. Спускаясь, он взглянул на Робинетта.
— Хотите, чтобы я внес ее через служебный вход?
Робинетт посмотрел на него так, будто не понимал вопроса. Затем он тихо произнес:
— Нет, в этом нет необходимости.
Они сидели на задней веранде дома. Был теплый вечер — лето вступало в свои права. А Лора с лишним весом и лишним сердцем, бьющимся внутри, вынуждена была выйти из дома без кондиционера. Они сидели рядом в шезлонгах, держась за руки. Брайан простил ее. Были более важные вещи, на которых стоило сосредоточиться. К тому же он знал, что копы могут убедить кого угодно в чем угодно. Много лет назад они проделали то же самое с ним по поводу его старика. Едва не заставили его поверить, что его отец хладнокровно застрелил ту жертву.
Он не рассказал ей всей истории своего возвращения в дом на Шелл-Айленде. Он не хотел ее расстраивать, особенно сейчас, когда уже почти пришло время рожать. Он сказал ей только, что вернулся к Робинетту, чтобы уладить дела.
— Так что, может, из этого выйдут деньги, — сказал он сейчас на веранде. — Это могло бы нам очень помочь с твоим дополнительным отпуском и всем таким.
— Какие деньги? За что?
— Он сказал, что вся эта история с дочерью, сейфом и всем прочим заставила его снова задуматься о писательстве. Сказал, что у него появилась идея для рассказа, и так как ему понадобится знать о сейфах и о работе взломщика, он мне заплатит. Как консультанту для его истории.
Лора выпрямилась на стуле. Ее заинтересовало предложение.
— Сколько он заплатит?
— Мы до этого еще не дошли. Я должен снова зайти туда завтра. Тогда и узнаю.
— Эти писатели много зарабатывают.
Она больше ничего не сказала. Она оставляла решение ему, но давала понять, что ожидает, что он выторгует у Робинетта хорошую сумму.
— Посмотрим, что он скажет, — сказал Брайан, не желая ничего обещать или форсировать.
Некоторое время они молчали, а затем она отпустила его руку и подалась вперед.
— Знаешь, что я хочу сделать? — спросила она. — С деньгами, в смысле.
— Не знаю. Продолжать платить по счетам?
— Нет, я хочу большего. Я хочу кондиционер, Брайан. Мы заслуживаем этого. А еще мы должны поставить бассейн. Я хочу плавать по ночам, чтобы остыть.
Брайан уставился прямо перед собой, за веранду, вдаль. Он понял, что задний двор достаточно велик для бассейна. Не говоря ни слова, он встал и ушел в дом.
У Макмиллана сдача. Играем в пятикарточный стад, без джокеров. А Макмиллан, этот ублюдок в шляпе-пирожке, нас обманывает. Нас за столом шестеро. Он, потом Свейн, потом Харрингтон, потом Андерсон, потом я, и ещё, почти всё время, Бойд. Не знаю, имя это или фамилия. Просто Бойд. И сейчас он в задней комнате с женщиной, которая варит кофе и разливает виски. В спальне. Её зовут Вера Симс. Только Макмиллан упорно называет её Верой Симилитуд и ржёт как конь, когда говорит это. Не знаю, что это значит, но его гогот уже действует мне на нервы. Как и жульничество.
Это дневник. Я пишу в настоящем времени, как называет это мой напарник, который читал его до сих пор. Будто всё происходит прямо сейчас. Но всё, что я здесь записываю, уже случилось. Так что в любом случае уже слишком поздно. Это прошлое, записанное в настоящем времени. Понимаете, о чём я? Я говорю, что это уже не изменить. Всё кончено.
Играешь достаточно долго и начинаешь замечать схемы, а потом искать «тики». Я человек принципа. Мой принцип простой. Если ты меня обманываешь, ты у меня что-то отнимаешь. Ты воруешь. Может, не мои деньги, а сам шанс эти деньги заработать. И да, если я позволю тебе отнять у меня то, что моё, значит, я дурак. Я позволяю тебе считать меня дураком и обращаться со мной как с дураком.
Я такого не позволяю. Мой принцип простой. Если ты у меня взял, то и я возьму у тебя. Только я возьму больше, чем ты взял у меня. Однажды я отрезал мужику палец, когда поймал его на том, что он поворачивал кольцо внутренней стороной, чтобы использовать его как «зеркалку». Однажды я забрал у мужика его женщину. Такое у меня правило. Я его никогда не нарушаю. Даже если это человек, у которого есть план.
Мы играем уже четыре часа. Макмиллан не торопясь рассказывает нам свой план того, что он называет величайшим ограблением всех времён, и всё это время он нас обманывает и забирает наши деньги. Может, остальные тоже это понимают, но считают разумной платой за возможность участвовать в плане. Я смотрю на это иначе. За четыре часа я проиграл много. Почти столько, сколько хватило бы на месяц аренды в одном из этих пансионов на Банкер-Хилл. Мне нужно вернуть эти деньги. Мне нужно взять у Макмиллана и его подельника то, что они взяли у меня.
У Макмиллана есть привычка, за которой я наблюдаю. Перед ним на столе аккуратной стопкой лежат его пятидесятицентовые монеты. Он то и дело приподнимает стопку двумя пальцами, а потом роняет все монеты обратно на стол. Чинь, чинь, чинь — вот так. Я смотрю, считаю звуки и пересчитываю монеты. Каждый раз, когда он сдаёт, в стопке становится на одну монету меньше.
— Эй, Бойд! — кричит Макмиллан в заднюю комнату. — Ты в игре или нет?
— Я в игре, — отвечает голос из задней комнаты.
Бойд быстро выходит, поправляя ремень, чтобы мы могли увидеть, если захотим.
— Сдавай, — говорит он.
Макмиллан ухмыляется.
— Нашёл себе немного Веры Симилитуд, а?
И снова этот смех. Этот ленивый лошадиный смех, который действует мне на нервы. Бойд кладёт серебряный доллар в центр стола, к остальным, и говорит, что он в игре. Я уже начинаю видеть дыру размером с серебряный доллар во лбу Макмиллана.
Макмиллан начинает сдавать, и я слежу за его руками, пока прикуриваю «Кэмел». Я откидываю голову назад и выдыхаю синий дым в пожелтевший потолок. Я вижу, как по потолку движется бабочка и подмигивает мне. Больше её никто не замечает. Все остальные считают, что для того, чтобы поймать шулера, нужно не сводить глаз с карт.
Все берут карты, а у меня на руках полный голяк. Я сразу сбрасываю, но все остальные остаются в игре. Я спрашиваю Макмиллана о его грандиозном плане. Просто чтобы занять его мысли, посмотреть, как он справляется с двумя делами сразу.
— Как ты узнаешь, где они будут и когда мы сможем войти? — спрашиваю я.
— У меня есть человек, — говорит он. — Об этом можешь не беспокоиться. У меня есть человек. Медали будут в сейфе. Небольшом сейфе, который можно передвигать. В какой-то момент они перевезут сейф в Колизей на легкоатлетические соревнования. Он будет там. Тогда мы и войдём.
Он смотрит на меня поверх карт, проверяя, доволен ли я. Проходит первый круг ставок, Свейн и Бойд ставят крупно. Свейн не берёт карт, что вызывает удивление. Харрингтон берёт три, Андерсон делает то же самое. Бойд берёт только одну, а Макмиллан — три.
Я хочу задать ещё пару вопросов о плане, но решаю просто наблюдать и подтвердить свои подозрения. Начинаются ставки, и Свейн снова идёт ва-банк. У него в глазах блеск, как у человека, который знает, что не может проиграть. Только я знаю, что он уже проиграл. Харрингтон пасует. Андерсон пасует. Бойд поднимает ставку. Макмиллан ещё повышает, и очередь снова за Свейном.
Я посылаю ему мысленный сигнал. Пасуй. Просто пасуй и прими свой проигрыш. Но мысленные сигналы не работают. Он снова идёт ва-банк, и торги проходят три полных круга. В итоге Свейн поставил в банк почти всё, что у него было.
Наконец, настает момент когда пора открывать карты. У Свейна натуральный флеш, с девяткой червей сверху. Бойд визжит от восторга, как свинья в грязи. Он переворачивает свои карты — флеш с дамой пик, которая насмешливо смотрит на Свейна.
— Забудь, я проиграл, — говорит Макмиллан, бросая свои карты в сброс, даже не перевернув их.
Бойд улыбается и загребает банк к себе. Свейн смотрит, как уходят деньги, будто это его жена и дети навсегда покидают его. Момент напряжённый, никто не любит проигрывать, даже если думает, что всё было честно.
— А как же охрана? — спрашивает Харрингтон.
Макмиллан отвечает быстро. Вероятно, надеется отвлечь Свейна от мыслей о проигранных деньгах и о том, не обманули ли его.
— Конечно, охрана будет, — говорит он. — Как думаете, зачем вы все здесь? Если бы мне нужен был только взломщик сейфов, я бы пошёл сам. Но мне понадобятся стволы и крепкие руки.
Харрингтон кивает.
— У сейфа будет круглосуточная вооружённая охрана, — продолжает Макмиллан. — Два человека посменно.
— Ты уверен, что эти медали, которые раздают, сделаны из настоящего золота и серебра? — спрашивает Андерсон. — Ну, то есть, целиком?
— А ты думаешь, они как батончик «Бейби Рат»? — парирует Макмиллан. — Снаружи шоколад, внутри — дерьмо? Это Олимпиада, ребята. Мы говорим о медалях из чистого золота и чистого серебра. Целиком, по три унции каждая. Как огромные леденцы.
— Как мы их потом продадим? — спрашиваю я, глядя на Макмиллана каменным взглядом. — Они же «горячие», на них, наверное, написано «Олимпиада 1932 года» или что-то в этом роде. Мы не можем просто...
— Мы их не продаём, — с праведным возмущением отвечает Макмиллан. — Бойд, скажи ему.
Бойд поворачивается ко мне и улыбается.
— Он прав. Мы их не продаём. Мы их переплавляем и делаем маленькие слитки. Вот что мы продаём.
Я вижу, как остальные одобрительно кивают, но я не так уверен в этом плане. Я даже не уверен, что этот план вообще существует.
Я выигрываю следующую сдачу с тремя валетами, но банк едва больше ставки. Только Свейн и Андерсон остаются в игре, и я успеваю поднять ставку лишь дважды, прежде чем меня уравняли. Мне нужен кто-то вроде Макмиллана, чтобы подогреть игру, как он сделал это с Бойдом, но я не тот, с кем он в сговоре.
Свейн отыгрывается на следующей сдаче, а затем Андерсон выигрывает свою собственную. Это могло бы вызвать удивление, но банк был скудным. Ничего, что могло бы взволновать. И никто не покосился на Андерсона.
Я уже на середине своей сдачи, когда Бойд кричит Вере, чтобы она принесла ему рюмку виски. Я знал, что он это сделает. Виски или кофе. Я знал, что он попросит чего-нибудь.
Вера выходит из задней комнаты в халате, которому не помешала бы стирка, и идёт на кухню за бутылкой. Она приносит её к столу, берёт пустую рюмку Бойда. Держа её на весу, подальше от стола, она наливает доверху, так что тёмно-янтарная жидкость переливается через край и капает на пол.
— Господи, ты что творишь? — орёт Бойд. — Ты переводишь хороший виски, тупая шлюха!
— Простите.
Но я вижу эту игру насквозь. Это часть жульничества. Он вовсе не злится, и она вовсе не извиняется. По-моему, умно, что он назвал её шлюхой. Это добавляет правдоподобности.
Бойд ставит рюмку перед своими деньгами. Он мельком смотрит на меня, беря карты, затем смотрит, что ему пришло. Макмиллан держит карты одной рукой, а другой играет со своей стопкой пятидесятицентовиков. Чинь, чинь, чинь.
Свейн снова выигрывает на моей сдаче. Две пары, короли и десятки. Но это снова небольшой банк, и он всё ещё в глубоком минусе — жена с детьми ещё не вернулись домой.
Теперь сдаёт Бойд. Он тасует и тасует снова, устраивая целое представление. Кладёт колоду передо мной, и я снимаю с середины. Он начинает сдавать, держа руки на уровне груди, чтобы было удобнее сдавать поверх своих денег и выпивки. У меня пара десяток. Неплохо, так что я остаюсь в игре до первого круга и беру три карты. Без улучшения. Я выхожу из игры и просто наблюдаю. Андерсон тоже выходит, все остальные в игре.
Макмиллан открывает второй круг крупной ставкой, Свейн и Харрингтон уравнивают. Но Бойд повышает, и Макмиллан снова повышает. Свейн уравнивает, а Харрингтон сбрасывает, не желая платить. Идёт последний круг. Бойд, Макмиллан и Свейн. Затем приходит время открыть карты.
Чинь, чинь, чинь.
У Свейна — тузы над двойками, крепкая рука. Бойд швыряет свои карты в общую кучу, признавая поражение. Макмиллан надевает на лицо своё лучшее выражение «я-не-могу-поверить-своим-глазам» и переворачивает трёх пятёрок. Свейн бросает свои карты на стол. Ему сегодня не везёт.
— Я просто не могу выиграть в этой чёртовой игре.
Я смотрю на него. Это наш сигнал. Настало время действовать.
— Ещё бы ты мог выиграть, — говорю я. — Когда они всё время жульничают.
— Жульничают? Кто, чёрт возьми?
Я поворачиваюсь и киваю на Макмиллана и Бойда.
Всё происходит очень быстро после этого. Ни тот, ни другой даже не пытаются сделать вид «Кто, я?». Оба начинают вставать одновременно с тем, как их руки опускаются ниже уровня стола. Но я на шаг впереди них, и Свейн тоже.
Я беру Макмиллана, Свейн — Бойда. Свейн успевает сделать два выстрела из револьвера, прежде чем Бойд достаёт свой пистолет из штанов. Я попадаю Макмиллану одним выстрелом ровно в лоб, и он опрокидывается на спинку стула и съезжает по стене.
Харрингтон и Андерсон вскакивают одновременно с криком Веры с кухни. В воздухе пахнет порохом.
Я обхожу стол, чтобы проверить мёртвых. Бойд лежит на полу, хрипит, два попадания в шею. Ему осталось максимум несколько минут. Я вынимаю пистолет из его штанов и кладу на стол. Подхожу к Макмиллану. Он упал так, что его шляпа съехала на лицо. Я приседаю и поднимаю шляпу. Его глаза открыты и спокойны, как у мёртвого. Пулевое отверстие такое чистое, что даже не кровоточит. Мне это нравится. Проверяю его руки — обе пустые. Обыскиваю карманы и нахожу его пачку денег и маленький «дерринджер» с перламутровой инкрустацией на рукояти. Двухзарядный дамский пистолетик. Я засовываю его обратно в карман. Теперь смотрю на шляпу и замечаю, что это хорошая шляпа. Шёлковая подкладка. Дорогая. Сделана в Чикаго. Надеваю её и встаю.
Харрингтон и Андерсон стоят, отведя руки от тела, ладони раскрыты.
— Спокойно, — говорю я.
Киваю Свейну, чтобы он не спускал с них глаз. Перевожу внимание на место Макмиллана за столом. Говорю, наклоняясь и рассыпая стопку полдолларовиков.
— Они жульничали. Были в сговоре. Вы не замечали, что когда сдавал Макмиллан, обычно выигрывал Бойд? То же самое работало и в обратную сторону. Сдаёт Бойд — выигрывает Макмиллан.
Я смотрю на Харрингтона и Андерсона, но они качают головами. Не понимают.
— Как? — спрашивает Харрингтон.
Я переворачиваю нижнюю пятидесятицентовую монету из стопки. Она была отшлифована и отполирована до гладкости ложки. Как зеркало. Я держу её на ладони и двигаю. Поднимаю взгляд к потолку и снова вижу бабочку. Блики отражения порхают по жёлтой штукатурке.
— Он использовал «зеркалку», — говорю я, беря со стола карту и поднося её так, чтобы видеть отражение девятки на полированной поверхности пятидесятицентовика. — Он знал каждую карту, которую сдавал. Он также знал, что лежит внизу колоды, если это ему понадобится.
Я бросаю монету и карту на стол, будто они отравлены.
— У них с Бойдом были сигналы. Думаю, это Макмиллан пощёлкивал своими серебряными монетами.
— А он? — спрашивает Харрингтон, кивая на Бойда, лежащего на полу.
— Пепельница. Он ставил свою сигарету на разные края.
— Как он узнавал, что сдаёт вам?
Я смотрю на Свейна, потом на кухню, на Веру.
— Скажи им, Вера.
— Не знаю. Я ничего об этом не знаю.
— Врёшь. Что он сказал тебе о бурбоне?
Она колеблется, но понимает, что у неё есть единственный шанс выжить, это выложить всё.
— Он сказал наливать до краёв. Когда бы он ни просил рюмку, я должна была наливать до самого верха, и ему было плевать, если она проливалась через край.
Я смотрю на них, они смотрят на стол. Андерсон подходит, берёт карту и держит её над рюмкой. Туз бубей. Читает отражение в тёмно-янтарной жидкости.
— Вот сукин сын! — орёт Андерсон.
Он берёт рюмку, отпивает из неё, а остатки выплёскивает в открытые глаза Бойда. Затем поворачивается к Вере.
— Оставь её в покое, — тихо говорит Свейн. — Она только делала то, что ей велели.
Я начинаю собирать деньги со стола. Говорю Андерсону и Харрингтону взять то, что лежало на их местах. Они хотят торговаться за деньги, которые уже проиграли шулерам, но Свейн направляет на них пистолет и указывает на входную дверь. Они забирают свои деньги и уходят. У двери Харрингтон оборачивается к нам.
— А как же план? Олимпийские медали.
— Да не было никакого плана, — говорю я ему. — Он просто занимал вас небылицами, надеясь, что вы будете думать о золоте и серебре, а не о картах.
Харрингтон кивает, до него наконец дошло, и уходит. Свейн закрывает за ним дверь.
Я разворачиваю на столе пачку денег Макмиллана. Там двести сорок долларов. Больше, чем я думал, что он носит с собой. Мы со Свейном делим их поровну, а затем делим девяносто три доллара наличными со стола. Свейн берёт лишний доллар, потому что я взял шляпу. Мы отдаём Вере все оставшиеся серебряные монеты, считай почти пятьдесят баксов, и она забирает себе «зеркалку» Макмиллана. Она прячет всё в мешок из-под муки, а затем убирает его в шкаф. Если ей повезёт, полиция его не найдёт, когда приедет по поводу трупов.
Когда мы уже выходим через чёрный ход, Вера говорит:
— Как думаете, эти двое придурков когда-нибудь поймут, что вы двое постоянно выигрывали на сдачах друг друга?
Мы со Свейном останавливаемся и смотрим на неё.
— А ты как думаешь, они поймут, что это ты подсунула Макмиллану «зеркалку» и научила его подельника трюку с виски? Как думаешь, они поймут, что ты потом всё нам рассказала?
У неё нет ответов. Мы выходим в дверь, идём к «Ангельскому полёту» и спускаемся на нём до Хилл-стрит. Проходим через Центральный рынок. У нас машина ждёт на парковке здания Брэдбери. Садимся, и я веду.
— Куда хочешь поехать?
— В Лас-Вегас.
— Где это, чёрт возьми?
— В Неваде.
— Там же нет ничего, кроме песка.
— Знаю. Но это хорошее место, чтобы залечь на дно. Никто не ездит в Лас-Вегас. Там один шериф на всю округу, и всё. Нас там даже искать не будут.
Я начинаю ехать на восток. Через некоторое время я вспоминаю про своё кольцо и поворачиваю его так, чтобы блестящая плоская сторона снова была направлена наружу, а не в ладонь.
— Эй, — говорит Свейн. — А что всё-таки за прикол с «Верой Симилитуд»?
Я отвечаю, что не знаю.
Короткий путь вел вниз, в лесистую лощину по ту сторону железнодорожных путей. Здесь царил полумрак — солнце не могло пробиться сквозь плотный навес исполинских деревьев. Дождя не было, но сверху на меня тяжело падали крупные капли. Воздух был сырым, а папоротники и трава у земли казались гигантскими; у некоторых растений листья были размером со слоновьи уши.
Здесь никто никогда не срезал путь. Место считалось запретным. Но я опаздывал. Очень сильно опаздывал. Поговаривали, что прямо под железнодорожной насыпью есть туннель, который позволяет сэкономить минут пятнадцать пути до дома.
Тропинка сужалась, уводя меня все глубже вниз. Вскоре ветки и листья кустарника начали царапать мне руки. И тут я наконец увидел туннель. Его темный зев был выложен побеленным кирпичом. Подойдя ближе, я заметил свисающие изнутри спутанные плети корней.
Впереди не было видно ни просвета, и я подумал, что слухи врут: туннель наверняка тупиковый. Но тут из темноты пахнуло теплым воздухом. Если оттуда сквозило, значит, на той стороне определенно был выход.
Я посмотрел на часы. Времени совсем не осталось. Я шагнул в туннель, пригнувшись под свисающими корнями. На втором шаге моя нога опустилась на что-то мягкое. Оно шевельнулось и резко ушло из-под ноги. Я повалился на землю, ладонями вляпавшись в какую-то слизь. И в этот миг я осознал, что вход в туннель вовсе не был выложен белым кирпичом.
Это были зубы.
Майкл Джозеф Коннелли родился 21 июля 1956 года в Филадельфии, штат Пенсильвания. Он был вторым ребенком в семье застройщика У. Майкла Коннелли и домохозяйки Мэри Коннелли. По происхождению он ирландец. По словам Коннелли, его отец был нереализовавшимся художником. Он всегда призывал детей стремиться к успеху и сам был человеком азартным. В погоне за карьерными высотами он то взлетал на вершину, то терпел сокрушительный крах. Мать Коннелли обожала детективы и привила сыну любовь к этому жанру.
В возрасте двенадцати лет Коннелли вместе с семьей переехал из Филадельфии в Форт-Лодердейл, штат Флорида, где учился в средней школе Сент-Томас Аквинас. В шестнадцать лет его интерес к криминальному миру и тайнам вспыхнул с новой силой. Возвращаясь домой после смены в отеле, где он подрабатывал мойщиком посуды, юноша заметил, как какой-то мужчина бросил что-то в живую изгородь. Коннелли решил полюбопытствовать и обнаружил пистолет, завернутый в плотную фланелевую рубашку. Положив оружие на место, он проследил за незнакомцем до самого бара, а затем поспешил домой, чтобы обо всем рассказать отцу. Позже той же ночью Коннелли привел к бару полицейских, но мужчины и след простыл. Это происшествие приоткрыло для Коннелли дверь в мир полиции, и слаженная работа стражей порядка произвела на него глубокое впечатление.
Изначально Коннелли планировал пойти по стопам отца и заняться строительством. Он поступил во Флоридский университет в Гейнсвилле, в Школу строительных технологий имени Ринкера, где изучал управление строительством. Однако оценки оставляли желать лучшего, и в этот период разочарования Коннелли попал на сеанс фильма Роберта Олтмена «Долгое прощание» (1973). Эта картина, снятая по одноименному роману Раймонда Чандлера 1953 года, перевернула его жизнь. Коннелли твердо решил стать автором детективов. Вернувшись домой, он взахлеб прочитал все произведения Чандлера о Филиппе Марлоу, после чего перевелся на факультет журналистики и массовых коммуникаций Флоридского университета, выбрав журналистику в качестве основной специальности, а литературное творчество — в качестве дополнительной.
Окончив университет в 1980 году, Коннелли устроился криминальным репортером в газету Daytona Beach News-Journal. Спустя два года он перешел в Fort Lauderdale News and Sun-Sentinel. Там он освещал криминальную хронику в самый разгар кокаиновых войн в Южной Флориде. Проработав в газете несколько лет, в 1986 году он вместе с двумя коллегами потратил месяцы на интервью с выжившими в авиакатастрофе рейса Delta 191, произошедшей в 1985 году. Эта серия материалов принесла Коннелли номинацию на Пулитцеровскую премию. Ему удалось выйти в финал. Такой успех открыл ему дорогу в Los Angeles Times, куда его пригласили на должность криминального репортера. В 1987 году он переехал в Калифорнию вместе с женой Линдой МакКалеб, с которой познакомился еще в студенческие годы и на которой женился в апреле 1984 года.
Оказавшись в Лос-Анджелесе, Коннелли первым делом отправился посмотреть на жилой комплекс «Хай-Тауэр-Корт», где, согласно роману Раймонда Чандлера «Высокое окно» (1942), жил Филипп Марлоу и где Роберт Олтмен снимал свое «Долгое прощание» (1973). Коннелли уговорил управляющего зданием позвонить ему, если эта квартира когда-нибудь освободится. Спустя десять лет управляющий разыскал писателя, и тот без колебаний снял это жилье. В течение нескольких лет эта квартира служила ему рабочим кабинетом.
Проработав в Los Angeles Times три года, Коннелли написал свой первый опубликованный роман «Черное эхо» (до этого он сочинил два романа, которые так и остались неоконченными, и публиковать их он даже не пытался). Права на «Черное эхо» выкупило издательство Little, Brown. Книга увидела свет в 1992 году и принесла автору престижную премию «Эдгар», присуждаемую Ассоциацией детективных писателей Америки за лучший дебютный роман.
С тех пор Коннелли опубликовал сорок два романа, одну публицистическую книгу и двадцать четыре рассказа.
Сейчас Майкл Коннелли живет на два дома — в Калифорнии и во Флориде.
Слаггер (англ. slugger) — игрок в бейсболе, обладающий огромной силой удара, который специализируется на экстра-базовых хитах (на две и три базы) и, прежде всего, хоум-ранах. В отличие от технических бьющих, которые стараются просто аккуратно «положить» мяч в поле, чтобы добежать до первой базы, слаггер замахивается изо всех сил.
Уок (англ. walk) — ситуация в бейсболе, когда бьющий (бэттер) переходит на первую базу автоматически, без отбития мяча битой, после того как питчер допускает четыре подачи мимо страйковой зоны (болы).
Дело Си́мпсона (в оригинальных документах «Народ против Симпсона», англ. People vs. Simpson) — суд над американским футболистом и актёром О. Джей Симпсоном, который был обвинён в убийстве своей бывшей жены Николь Браун-Симпсон и её приятеля Рональда Голдмана. Это было самое затяжное судебное разбирательство в истории Калифорнии (более девяти месяцев).
Тангента — выносной блок с микрофоном и кнопкой PTT (Push-to-Talk). Она подключается к рации и позволяет говорить и слушать, не доставая саму радиостанцию из кармана, чехла или рюкзака.
Ноу-хиттер (англ. no-hitter) — редкий и престижный исход бейсбольного матча, при котором питчер (или несколько питчеров по очереди) не позволяет отбивающим соперника заработать ни одного хита за всю игру, состоящую как минимум из 9 иннингов
Голубое Небо (исп.)
«Мертвое Тело» (МТ). В оригинале используется аббревиатура DB, что значит «Dead Body», что является сленговым обозначением трупа в полицейской среде.
«Синдром Лоры» (Laura Syndrome) в криминалистике, судебной психологии и детективной литературе представляет собой феномен, при котором следователь влюбляется в жертву преступления (обычно погибшую или пропавшую без вести) или становится болезненно одержим её образом в процессе расследования, теряя профессиональную объективность. Термин возник благодаря классическому роману Веры Каспари и одноименному культовому фильму-нуару 1944 года «Лора» (Laura) режиссера Отто Премингера. По сюжету циничный детектив Марк Макферсон расследует жестокое убийство очаровательной девушки по имени Лора. Погружаясь в дело, читая её дневники, письма и глядя на её портрет в квартире, сыщик незаметно для себя влюбляется в «призрачный» образ покойной.
В полицейском и криминалистическом жаргоне «холодное совпадение» (cold hit) — это неожиданное совпадение улики с места преступления с существующими записями о преступниках в базе данных, когда у следствия не было предварительных подозрений в отношении этого человека. Когда отпечатки пальцев или ДНК были взяты у человека, которого полиция подозревает в совершении преступления, и они совпадают с образцами с места преступления, то такое подтверждение подозрений называется «теплым совпадением».
Микрофи́ша (от греч. микро — малый и франц. fiche — карточка) — плоский лист фотопленки (обычно размером примерно 10×15 см), на котором в сильно уменьшенном виде сеткой расположены копии бумажных документов, газетных страниц или фотографий. До эпохи массовой цифровизации являлся одним из главных способов хранения архивов в XX веке. На одной маленькой пленочной карточке могло помещаться от нескольких десятков до сотен страниц текста. Невооруженным глазом прочесть их невозможно — они выглядят как крошечные темные прямоугольники. Карточку вставляли в специальный оптический прибор с лампой и увеличительным стеклом —
Приблизительно 66,9 километров в час
«Кимбер» — фирма-производитель оружия, выпускающая в том числе тактические пистолеты для спецподразделений полиции.
Флёрдоранж (от французского fleur d’orange — «цветок апельсина») — белоснежные цветки померанцевого дерева (горького апельсина), экстракт которых используют как классическую ноту в элитных духах и косметике.
Маркер AMEL (амелогенин) — генетический тест, который используется для быстрого и точного определения биологического пола человека по образцу ДНК. Применяется в судебной медицине для анализа следов биоматериалов на месте преступления.
Сделано в Мексике
в переводе В. А. Жуковского
Оригинальное название картины Эдварда Хоппера звучит как «Nighthawks» (одним словом), что буквально можно перевести как «Ночные ястребы». В английском языке есть устойчивое выражение «night owl» — «сова», то есть человек, который поздно ложится спать. Хоппер использовал похожее, но более агрессивное слово «hawks», что значит «ястребы», создав образ людей, которые не просто не спят, а «охотятся» или выживают в ночном городе, что идеально передаёт атмосферу картины. В русской традиции закрепилось название «Полуночники», оно передаёт суть (люди в ночном заведении), но теряет двойной смысл «хищников ночи».
Казино, в современном обычном понимании, это игорный дом, где играют в азартные игры (рулетка, блэкджек, покер и т. п.). Но у итальянского слова «casino» есть и другое, более старое значение, — «дом для собраний, клуб, увеселительное заведение» (от итальянского casa — «дом»). В этом смысле казино — это место, где люди собираются для отдыха, общения, развлечений, но не обязательно для азартных игр. Исторически «казино» на курортах часто представляли собой танцевальные залы, концертные площадки, места для светских мероприятий. Именно таким и является «Каталина Казино» (Catalina Casino), знаменитое историческое здание в городе Авалон на острове Санта-Каталина в Калифорнии, в котором нет и никогда не было азартных игр.
Шорт-стоп (англ. Shortstop, сокращённо SS) — игровая позиция в бейсболе. Шорт-стопом называют игрока обороняющейся команды, находящегося между второй и третьей базами. Считается одной из наиболее важных оборонительных позиций на поле, а также одной из самых сложных ввиду фактического выполнения двойной работы — шорт-стоп страхует сразу две базы.
Нарушение пробации — ситуация, когда человек, находящийся на испытательном сроке или отбывающий наказание без изоляции от общества, не соблюдает установленные судом правила и ограничения.
LoJack — это система радиочастотного и GPS-слежения, которая используется для поиска и возврата угнанных автомобилей, а также для защиты ноутбуков. Изначально LoJack создавался как скрытый радиомаяк, сигнал которого пеленговали полицейские машины. Сегодня LoJack объединяет радиочастотные технологии, сотовую связь и GPS для отслеживания машин через мобильное приложение.
Ро́берт Блейк — американский актёр, на счету которого счету множество различных ролей в кино и на телевидении. Наиболее известен по фильмам «Хладнокровное убийство», «Шоссе в никуда». В 2002 году он был привлечён к суду по обвинению в убийстве своей второй жены Бонни Ли Бакли. 16 марта 2005 года актёр был полностью оправдан.