Идеальная пара. Но один из них убийца. Кто именно? Патрик Вандерпул — сын медиамагната-миллиардера, и ему прочат власть. Но роман на стороне может всё разрушить. Ванесса Вандерпул замужем за одним из самых влиятельных людей Америки и строит собственные планы. Но роман её мужа может всё разрушить. Когда любовницу находят жестоко убитой, подозреваемых только двое. Один из них виновен. Но кто? Бывшему мошеннику, а теперь адвокату Эдди Флинну придётся рискнуть жизнью, чтобы выяснить правду. Автоматизированный перевод с помощью инструмента @nedobylskiy/book-framework
Эдди Флинн
Лучший миг в жизни длится меньше секунды.
Когда впервые берёшь на руки новорождённого ребёнка. Когда встречаешь человека, которого будешь любить всем сердцем до самой смерти. Когда оглядываешься вокруг и понимаешь: все, кого ты любишь, счастливы, здоровы и в безопасности.
Мгновение радости — и его уже нет.
Худшие минуты жизни, наоборот, тянутся вечность.
Сейчас я переживал одну из таких минут.
Я только что очнулся в багажнике движущейся машины.
В голове будто перекатывался ржавый гвоздь. Рассечение на затылке всё ещё кровоточило. Я чувствовал привкус выхлопных газов, слышал гул шин и монотонное урчание двигателя. Вокруг была непроглядная темнота; лишь изредка перед глазами вспыхивали белые искры — должно быть, из-за удара по голове.
Руки мне не связали. Я обшарил карманы пиджака и пальто.
Ни телефона. Ни бумажника. Ни денег. Ни ключей. Упёрся правой ладонью в пол и попробовал пошевелиться.
Теснота. Ноги пришлось поджать и втиснуть по углам.
Пол багажника на ощупь был странным. Не жёсткий пластик и не шершавое покрытие, которым обычно обивают багажники.
Толстая полиэтиленовая плёнка.
Я провёл рукой по её краям.
Плёнку приклеили к внутренним стенкам скотчем, чтобы я не оставил ни крови, ни волос, ни слюны, ни волокон ткани. Криминалистам здесь нечего будет искать.
Ничего, что докажет: именно в этой машине меня отвезли туда, где всё закончится.
Каждая секунда в багажнике тянулась сотню лет.
Вот оно.
То, что давно назревало.
Когда-нибудь.
Рано или поздно.
Это обязательно должно было случиться.
За свою жизнь я причинил боль многим. Некоторых из этих людей я любил. Других ненавидел. Это ничего не меняло: я всегда старался поступать правильно, даже если ради этого приходилось кого-то убивать. Я судебный адвокат, но прежде был мошенником. Говорят, разница между двумя этими профессиями невелика.
Машина сбросила скорость и качнулась влево.
Мы поворачивали.
Понятия не имел, сколько времени провёл в пути.
Одно ясно: с шоссе мы уже съехали. Подвеске пришлось работать вовсю, а каждый ухаб отдавался у меня в голове новой вспышкой боли. Где-то ехали по грунтовке.
Конец был близок.
Я и раньше попадал в переделки.
Но не в такие.
И никогда у меня не оставалось столько вопросов без ответа. Хотя я довольно хорошо представлял, кто меня схватил на улице. Умение влипать в неприятности — своего рода дар. Правда, моя бывшая жена Кристина так не считала.
Я подумал о ней и о нашей дочери Эми. Что они почувствуют, когда им сообщат, что я пропал? Судя по тому, как профессионально действовали двое парней на передних сиденьях — при таком похищении с улицы их всегда двое, — моё тело, скорее всего, никогда не найдут.
Странное дело, но именно это злило меня сильнее всего.
Родные и друзья даже не смогут как следует меня оплакать. Не узнают, где я, хотя будут уверены, что я мёртв. Я знал, что такое утрата и боль. Видел, как они ломают чужие жизни. Не хотел оставлять близким такое наследство. Уж точно не Эми.
Все мы когда-нибудь умираем.
А могила — что одна, что другая — одинаково холодна.
Больно было за тех, кто останется после меня.
За них.
Надо было раньше понять, к чему всё идёт.
Иногда то, что у нас прямо перед носом, застилает глаза настолько, что мы не замечаем настоящей опасности.
Машина притормозила. Дальше всё пойдёт по знакомому сценарию.
Когда она остановится, багажник откроют. Мне посветят фонарём в лицо. Велят вылезти и идти. Куда-нибудь в темноту, подальше от людей. На заброшенный участок старого леса или на склон холма.
Эти двое пойдут следом. Один, скорее всего, понесёт инструменты — лопату и кирку. Второй будет держать меня на мушке. Лучи их фонарей упрутся мне в спину, и моя тень ляжет на холодную землю. Некоторое время я буду идти за ней.
Потом мне прикажут остановиться. Встать на колени.
Помолиться.
Так закончится мой последний путь.
А потом я умру.
Патрик Вандерпул
Патрик лежал обнажённым на кровати, смотрел на медленно вращающийся потолочный вентилятор и пытался понять, отчего ему так не по себе.
Пальцы привычно коснулись шрама на правом плече. Идеальный круг из выпуклой, бугристой, красной рубцовой ткани. Когда Молли впервые его увидела, то спросила, не пулевое ли это ранение. Он ответил, что рана давняя, и больше ничего объяснять не стал. Странно, но жене он сказал правду. Не всю, однако признался, что это ожог.
Прошло много лет, а воспоминание до сих пор обжигало. Когда Патрик тревожился, он часто ловил себя на том, что трогает шрам. Напоминание: он выжил.
Несмотря ни на что.
Сердце только-только начало биться ровнее. Молли Грин, хозяйка этой съёмной квартиры, накинула халат и вышла из спальни. Обычно Патрик не любил после секса лежать рядом с женщиной, ловить её взгляд, обнимать, целовать или шептать нежности.
Но с Молли всё было иначе. Ему хотелось прижаться к ней. Слушать, как бьётся её сердце. Переплести пальцы с её пальцами. Вдыхать запах её волос, когда она положит голову ему на плечо. Целовать её губы.
И сказать, что он чувствует.
Вентилятор жужжал, гоняя по спальне горячий воздух.
Чувства всегда давались Патрику нелегко. Но в редкие минуты, когда они приносили радость, он хотел беречь каждое мгновение. С Молли он не просто занимался сексом — он занимался любовью. Это было странно и прекрасно.
Отец часто твердил ему, что эмоции — слабость. Патрик сомневался, что тот вообще кого-либо любил. Уж точно не своих жён. Возможно, даже сына. Когда Патрик был моложе, он боялся вырасти таким же. Безжалостным и блестящим — да, эти качества он хотел перенять. Но не холодность и отчуждённость.
И не жестокость.
Тепло наполняло его жизнь смыслом. Не просто тепло тела рядом, а близость с женщиной, которая ему небезразлична.
Которую он любит.
И всё же Патрику было не по себе. Ни покоя, ни тепла. Молли не лежала рядом. Она никогда не лежала. После близости обычно сразу вставала с кровати. Раньше он как-то не обращал на это внимания, но по мере того как его чувство крепло, привычка стала бросаться в глаза. Эмоции делают человека уязвимым. Тут отец был прав.
А сейчас Патрик отчётливо ощущал: что-то не так.
Дело было не только в подозрениях Ванессы относительно Молли. Его жена умна и проницательна. Патрик скрывал свои чувства к Молли, старался быть осторожным. Разумеется, на вопросы Ванессы он отмахивался — иначе пришлось бы признаться в измене.
Но теперь он засомневался.
Вдруг Ванесса заметила в Молли то, чего он сам не видел?
По квартире разнёсся лязг. Звук, знакомый любому ньюйоркцу, снимавшему жильё в старом доме, где трубы порой гремят, словно фальшивящий духовой оркестр. Древний остывший водопровод застонал под напором хлынувшей по нему горячей воды.
Нет, беспокойство вызывал не этот раздражающий шум. В этом Патрик был уверен.
И уж точно не то, что Молли намного моложе. Это его нисколько не смущало.
Как и измена жене. Патрик был богат, а его отец — одним из богатейших людей на свете. Такие деньги позволяют договариваться с собственной совестью. Отец изменял каждой из своих жён. В детстве Патрик считал это отвратительным, но, став взрослым, унаследовал стариковскую гибкость в вопросах морали. Ему было тридцать пять, он женился во второй раз и с верностью не справился ни в первом браке, ни во втором.
Отцу нужны были секс и азарт охоты. Теперь он подумывал жениться в седьмой раз. Если в столь преклонном возрасте свадьба всё-таки состоится, едва ли она окажется последней. Скорее, новый брак почти сразу пробудит у него интерес к следующей женщине. Не любовь — завоевание.
Патрик был другим. Он понимал две вещи.
Он влюблялся в Молли.
И любил жену.
Возможно, теперь уже не так сильно. Но не будь между ними близости, он не женился бы на Ванессе. Прошло всего два года — обручальное кольцо даже не успело натереть мозоль на пальце. И всё-таки любовь была. Не столь горячая, не столь яркая, как чувство к Молли, но отмахнуться от неё Патрик не мог. Он по-прежнему любил Ванессу. А теперь любил ещё и Молли.
Одно другому не противоречило.
И всё же что-то было не так. Древняя, звериная часть мозга пыталась его предупредить. Это напоминало стереокартинки, которые ему попадались на «Фейсбуке»: мельком взглянешь — обычный пейзаж, но стоит приглядеться, прищуриться или отодвинуть телефон на нужное расстояние, и проступает то, чего раньше не замечал.
Как правило, нечто зловещее.
Патрик сел, натянул трусы, брюки, рубашку, носки и ботинки.
И тут его осенило.
Молли. Трубы.
После секса она сразу вставала и шла в душ. Патрик напряг память: бывало ли иначе? Ничего не вспомнил. Она всегда принимала душ после их встреч.
Всегда.
Молли знала, что он женат. Она много раз встречала Ванессу. Иногда даже работала у них дома, когда Патрик готовил медиастратегию своей предвыборной кампании. Может, дело лишь в чувстве вины: переспав с женатым мужчиной, Молли хотела смыть с себя грех. Но из душа она неизменно возвращалась такой же нежной. Ни просьб поскорее уйти, ни попыток избегать его взгляда — ничего, что выдавало бы угрызения совести.
Странность была в чём-то другом.
Он посмотрел на окно. Шторы задёрнуты. Под ними аккуратным рядом стояли туфли Молли: две пары кроссовок, лодочки, туфли на каблуках разной высоты и кожаные ботинки «челси». Обувь на любую погоду и почти любой случай. Он открыл шкаф. Рабочая одежда — в основном блузки и чёрные брюки. Несколько юбок, свитеры, джинсы, спортивные штаны и легинсы.
На тумбочке возле кровати стояли только часы с радиоприёмником. В единственном ящике лежали противозачаточные таблетки и флакон «Тайленола». Из розеток свисали зарядные кабели телефона и ноутбука.
Спальня ничего не рассказывала о своей хозяйке. Ни безделушек, ни фотографий. Ничего личного.
Патрик прислушался к вентилятору. Ровное постукивание напоминало часы, отсчитывающие время до чего-то неизбежного.
На кухне он продолжил открывать ящики. Ничего необычного.
Джефф, руководитель его кампании, наверняка взял Молли на работу потому, что она умела читать и писать, а сам он хотел с ней переспать. Может, стоило проверить её прошлое. Патрик не особенно интересовался политикой. Это отец нанял Джеффа, свёл его с донорами и обеспечил деньгами. И Патрик прекрасно понимал: всё это делается не ради него самого, а ради отцовского представления о том, каким должен быть сын.
В гостиной стояли телевизор, диван и книжный шкаф, набитый книгами в мягких обложках. Все были повёрнуты корешками к стене — в комнату смотрели лишь желтоватые и белые срезы страниц.
Он стал доставать томики один за другим, разглядывая обложки.
И замер.
Грохот труб начал стихать. Воду выключили. Он слышал, как из душевой лейки капает в ванну.
Патрик взглянул на книгу в руке.
Это был не роман.
Это был дневник.
Открыв его, Патрик заметил за книжным шкафом спортивную сумку. Чёрную, с белым росчерком «Найк» на боку.
Он прочёл первую запись. С каждой строчкой сердце билось всё быстрее.
Пальцы крепче и крепче сжимали дневник, страницы сминались.
Грудь тяжело вздымалась.
Сердце стучало в ритме вентилятора. Всё чаще. Всё быстрее.
Перед глазами поплыло. На страницу упала слеза.
Он прочёл лишь первые две страницы и понял, что больше не может.
Слишком больно.
Патрик тихо застонал и вытер глаза.
Ванесса была права.
Замок ванной двери тихо
Патрик поспешно закрыл дневник, сложил его, затолкал за пояс брюк сзади и одёрнул рубашку.
— Что ты делаешь? — спросила Молли.
Он не ответил. Боялся, что не сумеет сходу придумать убедительную ложь.
— Всё в порядке? — спросила она.
Молли стояла в нескольких шагах от него и вытирала полотенцем мокрые волосы. Халат туго стянут на талии. Капли бежали по голеням, скатывались с пальцев ног на ковёр. У её ступней быстро росла лужица.
— Всё просто замечательно, — ответил Патрик, растягивая губы в отработанной обаятельной улыбке, перед которой мало какая женщина могла устоять.
Он спрятал ложь за глазами и надеялся, что Молли не услышит, как надломился его голос.
Патрик смотрел на её лукавый, чуть кривой рот, яркие полные губы, белые зубы, ямочку на подбородке, появлявшуюся, когда она улыбалась, и карие глаза с золотистыми искорками. С мокрых тёмных волос вода капала на плечи, струилась по шее, собиралась в ямке у основания горла, а потом стекала по груди на пол.
Она была прекрасна. И выглядела такой невинной.
Но это была только видимость. То, что она хотела ему показать.
Теперь её губы, глаза, красота и ласковые слова — всё оказалось ложью.
— Ты точно в порядке? — повторила Молли.
Патрик промолчал. Только кивнул.
Он совершенно точно был не в порядке.
Язык упирался в стиснутые зубы. Вдруг он понял, что всё тело напряжено, словно сжатая пружина. Дыхание замерло в груди, кулаки сжались. От живота вверх по шее и вниз по спине разлился горячий электрический разряд.
Странным образом Патрик вдруг ясно представил, как выглядит со стороны. Он терял власть над собой. Такое выражение он не раз видел на лице своего отца Джулиана. Обычно перед тем, как тот принимался его избивать. А однажды...
Однажды отец медленно погасил сигару о плечо Патрика. Запах, боль и удовлетворение в его глазах остались с Патриком навсегда.
Память об этом ожоге жгла его до сих пор. О том самом шраме, который Молли приняла за пулевую рану.
Молли не сводила с него глаз. Она отступила на шаг, словно внезапно оказалась нос к носу с рычащим сторожевым псом. В её красивых карих глазах появился испуг. Она двигалась медленно, осторожно. Наверное, повинуясь инстинкту, вытянула перед собой руки, будто пытаясь его успокоить. Дышала она всё чаще.
Во рту разлился металлический привкус. Патрику казалось, что он видит только Молли, а всё вокруг расплылось.
Что-то тёмное, глубоко спрятанное внутри него, сломалось.
Вся жизнь Патрика строилась на контроле. В конце концов, именно это и покупают деньги: возможность самому решать, как тебе жить.
Он шагнул к ней.
И в тот миг понял: контролировать он больше ничего не может.
Ни Молли.
Ни свою жизнь.
Ни разбитое сердце.
Ни самого себя.
Эмоции — слабость. И они его захлестнули.
Остались лишь боль и ярость.
Идеальная смесь для убийства.
Ванесса Вандерпул
Она просидела на задворках этой стоянки уже не меньше двух часов. Включать печку было нельзя: стоило завести её «Мерседес», как автоматически загорелись бы фары и осветили лицо.
Ванесса не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что она здесь.
И чтобы кто-нибудь увидел следы холодных слёз на её щеках.
Она опустила солнцезащитный козырёк, открыла зеркальце. Тут же вспыхнула маленькая лампочка.
Чёрт.
Хватило одного взгляда на отражение, чтобы понять: слёзы испортили макияж. Тушь расползлась по щекам, будто боевая раскраска. Она захлопнула зеркальце и резко подняла козырёк к крыше.
Чёрт.
Ей совсем не хотелось попадаться кому-либо на глаза. Особенно мужчине, который вышел через заднюю аварийную дверь здания напротив. До него было ярдов сто, но свет над дверью позволял разглядеть тёмно-синий костюм, плотное шерстяное пальто и галстук, свободно болтавшийся на шее, словно шарф. Пальто ему шло, подумала Ванесса. Она подарила его на Рождество. Так себе подарок мужу, у которого и без того всё есть. Он быстро зашагал через стоянку, а Ванесса сползла по водительскому сиденью: вдруг Патрик заметит её в лунном свете или, что ещё хуже, уже увидел свет от зеркальца.
Он посмотрел в её сторону. Она пригнулась ещё ниже. На мгновение ей показалось, что он её заметил, но Патрик не замедлил шаг. Сел в свой «Мерседес», стоявший в пятнадцати метрах слева от неё, между старым «Фордом» и новеньким «Хёндаем». Завёл мотор и выехал со стоянки.
Ванесса снова и снова прокручивала в голове эту картину: Патрик шагает по тёмной парковке, оглядывается в её сторону.
Он её видел?
Пожалуй, нет.
Она подождала.
Выпрямилась на сиденье.
И вспомнила, как галстук свободно висел у него на шее. Когда Патрик торопился одеться, он выходил из дома с расстёгнутой верхней пуговицей и кое-как продетым под воротником галстуком. Совсем как сейчас.
Сомнений больше не было. Он спал с Молли.
Ванесса не придумала их роман. Он существовал на самом деле.
И всё ещё продолжался.
Она ведь предупреждала Молли.
Ванессе было всего тридцать, но её уже не раз предавали. Если оглянуться назад, каждый случай отличался от остальных. Неизменной оставалась только боль — горячий уголёк в животе. Гнев зависел от мужчины. На самых скверных, с которыми ей и связываться-то не стоило, она злилась меньше: их измена казалась неизбежной, частью их натуры. А когда изменяли мужчины получше, злость становилась сильнее и обращалась внутрь. Что она сделала не так, раз они пошли к другим?
Сегодня боль полыхала десятиметровым столбом пламени. Ярость жгла не слабее.
Она предупреждала Молли, велела держаться подальше. Поверила, что та поступит правильно.
А Молли её предала.
С этим пора покончить. Так или иначе.
Молли должна уйти. Исчезнуть из жизни Ванессы. Из жизни Патрика. Навсегда.
И сделать это нужно сегодня.
Ванесса открыла бардачок.
Внутри лежала маленькая красная кожаная сумочка «Валентино». Дорогая, тайная и как раз такого размера, чтобы её содержимое плотно в ней помещалось. О сумочке не знал никто. Ни Патрик, ни Молли. Вообще никто.
Она сунула сумочку в карман. Почувствовала её тяжесть: карман пальто оттянуло вниз.
Сегодняшняя ночь могла оказаться опасной. Ванесса научилась распознавать минуты, когда опасность достигает предела. Возможно, ей понадобится то, что лежит в сумочке.
Она посмотрела на часы. Через несколько минут вышла из машины и пересекла усыпанную острыми камнями стоянку. Остановилась у стальной двери.
Потянула за ручку. Дверь не была заперта.
Как и прошлой ночью.
Ванесса прошла по тёмному коридору и поднялась на два лестничных пролёта.
У двери Молли она простояла, казалось, целую вечность, сгорая от боли из-за его лжи. Из-за лжи Молли.
Три слова кружились в голове, словно дым над пламенем ярости.
Она постучала и стала ждать.
Ничего.
Постучала ещё раз, сильнее. И с удивлением увидела, как дверь приоткрылась на пару сантиметров. Её не захлопнули до конца.
Ванесса вошла. В квартире было темно.
Она сделала несколько шагов. За спиной из коридора проникала полоска света. Включать свет в квартире она не хотела.
Следующий шаг — и пальцы ноги в открытой туфле погрузились в ковёр; что-то холодное и мокрое плеснуло по коже.
Ковёр был влажным. Но что именно разлилось по полу, она не видела. Только тёмное мокрое пятно.
Может, с потолка протекла вода. Или что-нибудь пролили.
Или это было что-то другое.
В темноте не разобрать.
Ванессе вдруг стало страшно. По спине пополз холодок, волосы на затылке встали дыбом.
Даже при слабом свете что-то блеснуло на столе рядом с ней.
Она взяла предмет в руку. Тяжёлый, прочный — с ним она почувствовала себя увереннее. Шкатулка для драгоценностей, украшенная цветными камнями.
Ванесса перевела дыхание и пошла дальше в темноту, не выпуская шкатулку.
Она двигалась вперёд, ощущая в кармане пальто тяжесть красной сумочки «Валентино».
Однажды ей сказали, что жизнь измеряется не тем, что сумел приобрести, а тем, что сумел сохранить. Почти вся её жизнь состояла из потерь.
И тогда Ванесса поняла: Патрика она потерять не может. Только не сейчас.
Она прошла глубже в квартиру.
Всё тело дрожало от адреналина.
Страх и ярость пронзали её, словно тысяча вольт.
Идеальная смесь для убийства.
Сержант Джон Харди
В любом крупном городе США полицейские быстро обрастают толстой кожей.
Смерть сопровождает их каждый день.
Сержант Джон Харди видел её почти во всех обличьях. Старики и старухи, неделями лежащие в квартирах: одни гнили в постелях, другие — в прихожих. Он обычно мог прикинуть, как долго человек пролежал мёртвым, по тому, с каким усилием приходилось открывать входную дверь. Даже в цифровую эпоху почта накапливалась быстро. Пожилые люди по-прежнему предпочитали бумажные письма. Если дверь приходилось снова и снова толкать, чтобы разгрести забившую проход гору конвертов высотой почти в метр, это был дурной знак. А за ним обычно следовал запах, который потом ещё несколько дней будто держался на коже.
Автокатастрофы. Пули, ножи, побои, несчастные случаи, падения с высоты, удушения. И те, кто тихо умирал на улицах, под картонными листами, которыми укрывался во сне, — город забирал их холодом, одиночеством и собственной ежедневной данью смерти. Мужчин и женщин. Детей.
Свой первый труп он помнил.
Пешехода сбил автобус. Харди помнил каждую подробность: как неестественно изогнулись спина и ноги молодого человека, выражение его мёртвого лица. От второго погибшего, жертвы ножевого ранения, сохранилось лишь смутное воспоминание: неподвижная тишина на лестнице и кровь, стекавшая по ступеням жутким водопадом. Большинство остальных он уже не помнил.
А их было много. С каждым днём и с каждым новым телом вид насильственной, бесповоротной смерти всё меньше пробивал его защиту.
У новичков, вызвавших его сегодня ночью, такой защиты ещё не было. Гарсия и Коутс служили всего полтора года. Вообще-то их не следовало ставить вместе, но трое полицейских на эту смену позвонили и сказали, что заболели. Выпустить Гарсию и Коутса вдвоём было всё-таки лучше, чем отправлять каждого поодиночке. Одной патрульной машиной меньше, зато оба, вероятно, целее будут.
Харди припарковался за их патрульной машиной перед жилым домом и вышел. Город никогда не спит. Даже сейчас первым, что он услышал, стал гул генератора через дорогу: тот питал прожекторы и оборудование бригады из пяти рабочих. У них стоял самосвал с горячим асфальтом, и они латали выбоины. На Манхэттене дорожники обычно устраняли аварии днём, а плановые работы проводили ночью, чтобы не перекрывать движение. Жителей окрестных домов это едва ли утешало: им приходилось слушать дизельные генераторы посреди ночи.
Поднимаясь на второй этаж, сержант заметил, что слегка запыхался. Надо бы вернуться в спортзал. Просиживать штаны за столом вредно для здоровья, зато по службе он поднялся на пару ступеней. Жена была довольна, но сам Харди порой скучал по тому азарту, который дарила работа нью-йоркского копа.
Коутс и Гарсия стояли в конце коридора у квартиры, держа руки на ремнях. Коутс, старший из двоих, привалился спиной к стене напротив открытой двери. По бледному лицу струился пот. Гарсия, пониже ростом и сообразительнее, записывал важные сведения в приложении на телефоне. Главное оружие полицейского — не пистолет и не перцовый баллончик, а записи. Бумажные блокноты сменило приложение, но именно эти заметки помогали отправить за решётку больше преступников, чем всё остальное.
— Сержант, — кивнул Гарсия.
Коутс покосился на дверь, прикрыл рот запястьем и отвёл взгляд.
— Всё записали? — спросил Харди.
— До последней мелочи. Прибыли в четыре сорок одну. В четыре сорок шесть поговорили с заявительницей, Элисон Карим. Её квартира дальше по коридору. Спросила, какой вообще толк от полиции, если мы не приезжаем по вызову. Я объяснил: ночь загруженная, а вызов зарегистрировали как жалобу на шум. Мы её разбудили, она была не в духе. Потом уточнила, что дело не столько в шуме: она беспокоилась о соседке, Молли Грин. Слышала стук и возню. Сама постучать к Молли побоялась и позвонила нам.
— Вы постучали, вам не открыли. Позвонили управляющему домом, он не ответил. Вы обеспокоились безопасностью жильца и взломали дверь, — произнёс Харди, глядя на расколотый косяк. Это было утверждение, а не вопрос. Даже если Коутс и Гарсия отступили от протокола, теперь они хотя бы знали, что написать в рапортах.
— Именно так, — сказал Гарсия.
— Кто вошёл первым? — спросил Харди.
Коутс поднял руку.
— Ты в порядке?
— Не очень, сержант.
— Иди подыши воздухом. Не переживай: в раздевалке тебя какое-то время будут подкалывать, но через это все проходили. Привыкнешь.
Коутс глубоко вдохнул, поблагодарил начальника и направился по коридору к лестнице. Харди вошёл в квартиру. Гарсия шагнул следом, включил фонарь и посветил внутрь.
Луч выхватил из темноты нечто на полу.
Харди застыл.
Иногда неважно, сколько ты повидал. Бывают картины, которые выжигают себя в памяти, как бы ни огрубела душа.
Бывает смерть.
Бывает жестокость убийства.
А бывает вот это.
— Господи... Убери фонарь, — сказал Харди.
— Сержант?
— Выключи! — Он развернулся, едва не сбил Гарсию с ног и рванул из квартиры в коридор.
До улицы Харди не добрался. Его вырвало на лестнице.
Прислонившись к перилам, он переводил дыхание, когда услышал шаги: кто-то поднимался ему навстречу.
— Всё нормально, сержант? — спросил Коутс.
— Нет. А у тебя?
— Похоже, со мной ещё долго не будет всё нормально.
— Звони в убойный. Скажи, что тут тяжёлый случай.
Эдди
Всё меняется.
Времена года, мировая политика, телешоу, кроссовки и вкусы мороженого.
Ничто не вечно.
Мой отец был мошенником и передал профессию мне. Законы существовали, но имели значение, только если тебя ловили. Теперь даже это не столь важно. Раньше я разводил страховые компании по переулкам, а теперь подаю на них в суд. Для мошенника стать адвокатом — вполне естественный карьерный рост. В обеих профессиях хватает общего: те же навыки, примерно тот же график, а в моём случае любая из них рано или поздно могла свести меня в могилу. Впрочем, последнее, наверное, больше говорит обо мне.
Закон вроде бы должен быть одинаковым для всех.
Только никто уже в это не верит. Я и раньше не верил.
Я судебный адвокат в Нью-Йорке, так что канализацию вижу сверху донизу. В основном занимаюсь уголовными делами, но иногда перехожу на тёмную сторону — в гражданское право, где трудятся настоящие аферисты.
Я сидел в зале суда и ждал судью. Нам предстояло трёхдневное разбирательство по гражданскому иску к полиции Нью-Йорка: преследование и незаконный арест. Рядом сидел мой клиент, Эррол Джексон, в новом тёмно-сером костюме. Фирменную бирку с правого манжета он даже не снял. То ли хотел намекнуть присяжным, что специально купил костюм, чтобы произвести хорошее впечатление, то ли — куда вероятнее — собирался вернуть его в магазин после процесса. Дреды были аккуратно уложены и благоухали, он гладко выбрился и даже начистил до блеска десятидолларовые туфли из искусственной кожи, купленные в «Маршаллсе».
Я уже дважды представлял Эррола по мелким уголовным делам. Год назад его поймали на краже коробки детской смеси из аптеки CVS. Полгода назад арестовали за якобы нападение на начальника — управляющего рестораном, который решил забрать все чаевые Эррола за смену: тот опоздал на работу на четыре минуты. Эррол отрицал, что ударил его; управляющий и не пострадал. Но признал, что они серьёзно поругались. Ресторан работал круглосуточно, кормил гамбургерами, вафлями и блинами пьяную публику, так что ссора там была далеко не худшим, что могло случиться. Эррол регулярно отмывал кровь с пола, прежде чем закончить смену.
Молодой человек с семьёй, который просто пытался заработать достаточно, чтобы было где жить и что есть. Его старший брат Морис — совсем другая история. Связался с бандой, постоянно попадался полиции. Сейчас отбывал десятку за вооружённое ограбление. Он не только позорил семью, но и навлёк на неё внимание полиции. Когда Мориса посадили, копы переключились на Эррола. Особый интерес проявил патрульный Фабио Дженнаро. Во время одного задержания Морис ударил его, и Дженнаро запомнил обиду. Теперь вся семья Джексонов была у него на карандаше.
Если бы кто-нибудь сообщил в полицию, что в их районе бросили на землю бумажку, Дженнаро нашёл бы предлог выбить дверь Эррола. Несколько месяцев назад дело дошло до ареста после налёта на склад в десяти кварталах от его дома. Грабители вынесли семьдесят пять телевизоров с плоским экраном и десять стирально-сушильных машин. Ночного сторожа во время налёта связали, но он успел хорошо разглядеть одного из грабителей, которые перед уходом уничтожили запись камер. Сторож описал его Дженнаро — и, конечно же, у Эррола провели обыск, а его самого арестовали. Ничего, что связывало бы его с налётом, не нашли. Я добился снятия обвинений: разыскал сторожа и выяснил, что описание, переданное Дженнаро, на Эррола не походило.
Вот с чего началось сегодняшнее дело — иск к нью-йоркской полиции о преследовании и незаконном аресте.
Вообще-то судиться с копами редко бывает хорошей идеей. Злить полицию обычно себе дороже. Но я защищаю обвиняемых по уголовным делам, а значит, злить копов — часть моей работы. Этим объясняются некоторые неприятности в моей жизни. Разумнее было бы не лезть в драку с полицией, даже если у тебя уже нарисована мишень на спине. Ведь мишень станет только больше.
Если, конечно, не победишь.
Причём с разгромным счётом.
Чтобы выиграть дело у нью-йоркской полиции или любого другого правоохранительного ведомства, нужно доказать, что полицейский соврал. Планка очень высока. Как убедить людей, что правду говорит твой клиент с судимостями, а заслуженный госслужащий лжёт?
Чаще всего никак.
Лучше договориться.
Город в этом деле представлял Пол Шилтон — профессиональный юрист в унылом костюме, получавший удовольствие от отказов по искам. В деле Эррола Джексона у Шилтона было одно решающее доказательство: полицейский блокнот патрульного Дженнаро.
Блокнот — важнейший инструмент американского полицейского. Их учат пользоваться им на каждом вызове. Прямо на месте записывают разговоры с подозреваемыми и свидетелями, время прибытия, описание происшествия — всё подряд. Это куда больше, чем записная книжка для памяти. При умелом использовании блокнот превращается в живую хронику событий, почти в отдельного очевидца, подтверждающего показания. Зная, как убедительно он выглядит, копы регулярно им злоупотребляли: порой оставляли на страницах пустые места, чтобы потом вписать удобную версию событий. За такое можно лишиться работы, но кто узнает? Осознав возможности для подтасовок, полиция Нью-Йорка несколько лет назад разработала приложение вместо блокнотов в кожаных переплётах. Цифровую запись со временем создания уже не исправишь.
Но угадайте что? У копов, которые любят мухлевать, приложение порой «не работало» или «не ловило сеть». Тогда они возвращались к бумажному блокноту — на всякий случай. И могли подогнать показания под человека, которого хотели арестовать, вписав подробности позже.
По словам ночного сторожа, он описал Дженнаро сорокалетнего чернокожего мужчину с короткими волосами и татуировкой на лице. Эрролу было чуть за двадцать, никаких татуировок у него не было, зато дреды были самые настоящие.
Вот это я и хотел обсудить с Шилтоном. Пока он отвергал все приглашения поговорить о мировом соглашении. Я решил попробовать ещё раз, до появления судьи.
Вставая, я похлопал по высокой стопке юридических томов, которую сложил слева на нашем столе, и подошёл к Шилтону. Парень молодой — впереди долгая карьера по части порчи чужих жизней. Он поднялся, скривив ничем не примечательное лицо. Высокий, худой, бледный. Представилось, как по вечерам он хохочет над роликами в «ТикТоке», где полицейские избивают прохожих.
— Поверь, тебе не нужен этот процесс. Давай сейчас договоримся на условиях, которые устроят всех. Эрролу — двадцать пять тысяч компенсации, город не признаёт ответственность, соглашение закрываем от публики, чтобы не было дурной прессы. И ещё одно: Дженнаро оставляет Эррола в покое. Копы не трогают его семью.
Голос у Шилтона был высокий и визгливый, будто половое созревание обошло его стороной.
— Ты с ума сошёл, Флинн. Знаю, сторож ждёт за дверью, чтобы дать показания. Только ты забываешь: четыре часа он просидел под дулом пистолета, до этого отработал четырнадцатичасовую смену и был слишком измучен и напуган, чтобы помнить, что рассказал полиции. А у Дженнаро есть запись в блокноте, подтверждающая его воспоминания об описании преступника. И описание, разумеется, совпадает с твоим клиентом. Сторож записал, что сообщил Дженнаро? Нет.
— Дженнаро изменил описание в блокноте под Эррола уже после ареста. Что случилось дальше, мы оба знаем. Он снова пришёл к сторожу, сказал, что нашёл грабителя, опасного типа, которого нужно убрать с улиц, и показал фотографию Эррола. Только не предусмотрел, что сторож окажется порядочным человеком и не поддастся давлению, когда его заставят опознать Эррола. Послушай, двадцать пять тысяч не разорят город, просто...
— Сторож тогда записал описание, которое дал Дженнаро? Нет. Я уже сказал:
— Мне и не придётся, — сказал я.
— Это ещё почему?
— Потому что вообще не придётся ничего доказывать словами. Я не стану выступать перед присяжными со вступительной речью, даже не задам ни единого вопроса. Выиграю это дело, не произнеся ни чёртова слова. Закон на моей стороне, — сказал я и указал на стопку юридических книг.
— Удачи, — бросил Шилтон.
Я вернулся к нашему столу и сел рядом с Эрролом. Он повернулся к семье. Его жена Шавон и бабушка, которую мне представили просто как «Бабушку», будто она приходилась бабушкой всем на свете, сидели за нашим столом на зрительских местах.
Эррол выглядел встревоженным. Бабушка ободряюще сжала ему руку.
Тут вошла судья. Мы встали, приветствуя её. Потом, когда все снова расселись, она велела пригласить присяжных.
Я открыл один из материалов, раскрытых сторонами по делу: фотокопию блокнота Дженнаро. Приложение, конечно, «не работало», и он воспользовался бумагой. Почерк аккуратный, неторопливый.
В левом нижнем углу страницы стоял жирный номер: 59. Я вызвал подлинный блокнот в суд повесткой. Не получил права его изучить — только потребовал, чтобы его предъявили в зале. Шилтон передал мне копию записи, относящейся к делу Эррола, со страницы 59. Остальные записи мне были недоступны: там содержались сведения о других полицейских вызовах.
Перед этой проблемой закон был бессилен. Я хорошо представлял, как Дженнаро внёс ложную запись с описанием Эррола вместо того, что на самом деле сообщил сторож. Но без блокнота доказать это не мог.
А по закону увидеть его мне не полагалось.
Шилтон поднялся и произнёс вступительную речь. Объяснил присяжным: если они поверят офицеру Дженнаро и его записи, сделанной сразу после разговора со сторожем, то у полиции имелись достаточные основания для ареста. Затем вызвал патрульного к свидетельской трибуне.
Задние двери зала распахнулись, вошёл полицейский в форме. Дженнаро был ниже Шилтона и куда круглее. Этакий бульдог на двух ногах: комок мышц и жира, ни намёка на шею, красное лицо.
Толстой левой рукой он крепко сжимал блокнот.
Чтобы добраться до трибуны, Дженнаро предстояло пройти по центральному проходу между рядами зрителей, миновать деревянную калитку, отделявшую публику от адвокатов, а затем пройти между столами сторон.
Когда он поравнялся со мной, я откинулся на спинку стула и вытянул ноги.
Моя левая лодыжка зацепила его правую ступню. Дженнаро полетел вперёд лицом вниз, вскинув руки, чтобы смягчить падение.
— Господи, простите! — Я вскочил, пожалуй, чересчур поспешно, и, бросившись ему помогать, опрокинул стопку из пятнадцати юридических томов на своём столе.
Тяжёлые книги с грохотом посыпались на пол вокруг Дженнаро. Я схватил его за левую руку и помог подняться.
От смущения он покраснел ещё сильнее.
— Вы целы? Боже, извините, — сказал я.
— Нормально. — Он стряхнул мою руку, нагнулся за упавшим блокнотом, поднялся на трибуну и принёс присягу. Я тем временем собрал свои книги и сложил обратно на стол.
Шилтон дал Дженнаро несколько секунд устроиться, а потом начал допрос.
— Присяжные уже знают, о чём идёт спор. Позиция города такова: вы записали описание, полученное от ночного сторожа, и оно совпало с истцом. Давайте сразу перейдём к главному. У вас при себе
— Да. Она в служебном блокноте. — Дженнаро поднял переплетённую в кожу книжицу.
— Для протокола: вы не внесли эти сведения в приложение? — спросил Шилтон.
— Там не было связи. На такие случаи я держу в патрульной машине стандартный полицейский блокнот и воспользовался им.
— А запись разговора с нательной камеры есть?
— Обычно я её не включаю, когда говорю со свидетелями. Включил, когда задерживал истца, Эррола Джексона.
— С разрешения суда прошу вас не спеша найти нужную запись в блокноте и зачитать её.
— Конечно, одну секунду.
Дженнаро открыл блокнот.
На его лице проступили удивление и растерянность.
Я знал, что он увидел. На первой странице — надпись, которой там никак не могло быть. Чёрным маркером. Печатными буквами.
Дженнаро перевернул страницу.
Когда он поднял голову, я улыбнулся ему самой располагающей своей улыбкой.
Потом подмигнул и кивнул на блокнот перед ним.
Дженнаро перевернул страницу.
Он снова взглянул на меня как раз вовремя, чтобы увидеть: я держу телефон над его подлинным блокнотом, лежащим прямо передо мной на столе защиты. После того как я подставил Дженнаро ногу и уронил книги, я подменил его блокнот тем, который он теперь читал. Подлинник я открыл на странице с более поздними записями. У корешка торчали крошечные обрывки бумаги. Нумерация перескакивала с 57-й страницы на 59-ю. Без сомнений, на вырванной странице находилось первоначальное описание, данное сторожем. Я сфотографировал разворот.
Румянец Дженнаро начал бледнеть от страха. Он перелистнул дальше.
Следующая страница.
Дженнаро перевернул ещё одну страницу.
На следующей было написано:
Он захлопнул блокнот и уставился на меня. Глаза едва не вылезли из большой круглой головы. Несколько мгновений Дженнаро потребовалось просто для того, чтобы снова начать соображать. Но решение он принял быстро.
— Ваша честь, — обратился он к судье, — простите, кажется, я принёс не тот блокнот. Можно мне время, чтобы найти нужный?
Судья закатила глаза.
— Объявляю пятнадцатиминутный перерыв. Мистер Шилтон, к возвращению суда сообщите, сколько времени офицеру Дженнаро понадобится, чтобы принести подлинный блокнот. Часа должно хватить, но мне нужен точный срок.
Судья встала. Дженнаро почти бегом покинул свидетельскую трибуну и увёл Шилтона в угол зала. Они заговорили приглушённо и тревожно.
— Что происходит, Эдди? — спросил Эррол.
Шилтон стоял ко мне спиной, но по тому, как он опустил голову и как поникли его плечи, я понял всё, что требовалось.
— Похоже, справедливость торжествует, Эррол.
Дженнаро покачал головой. Страх сменился злостью: лицо налилось красным, будто у лобстера. Он вылетел из зала, не обращая внимания на оклики Шилтона.
Шилтон жестом позвал меня поговорить. Я сунул блокнот Дженнаро в карман пиджака и подошёл.
— Проблемы с вашим главным свидетелем?
— Послушай, мы подумали. Принимаем твоё предложение, Флинн. Двадцать пять тысяч, город не признаёт ответственность, соглашение закрытое.
— Я же предупреждал, что выиграю дело, не произнеся ни слова в суде? Вижу, с Дженнаро у вас проблемы. Город может не признавать ответственность, соглашение останется закрытым. Но я предлагал урегулировать дело за пятьдесят тысяч, Шилтон. Не за двадцать пять.
— Что? Не прошло и десяти минут с тех пор, как ты сказал, что согласен на двадцать пять!
— Тебе бы слух проверить. Я сказал «пятьдесят».
— Нет, не сказал.
— Ты записал моё предложение?
Теперь настала очередь Шилтона меняться в лице. Шея у него покраснела.
— Нет, — ответил он.
— Что ты мне сам говорил?
Шилтон уставился в пол. Ходов у него больше не осталось.
— Согласен. Господи, да ты не адвокат. Ты чёртов мошенник, Флинн.
— Хочешь верь, хочешь нет, а я принимаю это за комплимент.
Бабушка Эррола обняла меня так, что едва не переломала рёбра. Я не возражал: был занят тем, что смотрел, как Эррол и его жена мысленно считают деньги.
Иногда мне очень нравится эта работа.
Телефон завибрировал: напоминание о встрече в респектабельной юридической фирме на Уолл-стрит.
И тут мне почудилось, что день вот-вот стремительно покатится под откос.
Эдди
Юридическая фирма «Бьюкенен и Дафф» занимала три этажа небоскрёба на Уолл-стрит. Даже мальчишка, возившийся с ксероксом в подсобке, был одет лучше меня.
Я сидел один в переговорной, положив ладони на ореховый стол. Передо мной стояла стальная кружка с горячим кофе. Его налил из металлического кофейника помощник с золотыми «Ролексами» на запястье, а затем ушёл звать хозяев, с которыми мне предстояло встретиться. Крупнейшие юридические конторы города я видел и прежде. Несмотря на все их старания, ни впечатлить, ни запугать меня не удалось. Я умел выигрывать процессы и был чертовски хорош в своём деле. Просто мы с ними играли в разных лигах. Пожалуй, даже в разные игры. Этажом ниже у них располагалась нефтяная компания. Под моим офисом в Трайбеке работал тату-салон. На стене переговорной, кажется, висел Пикассо. У нас картин не было; повезло уже тем, что стены покрасили. Ближе всего к произведению искусства в моей фирме находилась гравюра в рамке: четыре бульдога играют в бильярд. Висела в кабинете Гарри Форда. Бывший судья, мой лучший друг и консультант фирмы, Гарри разбирался в праве лучше любого человека в этом здании. Только за его работу клиенты платили сто долларов в час. Тут, подозреваю, уборщик зарабатывал больше.
В общем, это был уже совсем не Канзас.
Дверь открылась, вошли двое мужчин.
Один — высокий, широкоплечий, в синем двубортном костюме в полоску, розовой рубашке и розовом галстуке. Густые рыжие кудри были зачёсаны назад с помощью геля, воска или моторного масла. Что бы это ни было, под потолочными светильниками шевелюра блестела. Мужчина протянул мне мясистую ладонь. Мы пожали руки.
— Рад знакомству, Эдди. Много о тебе слышал.
— Не всему верьте, — ответил я.
Он запрокинул крупную рыжую голову, и живот затрясся от смеха. Только тогда я как следует разглядел его спутника: маленького человечка почти в таком же костюме. Синяя полоска, белая рубашка и розовый галстук с узором, похожим на плитку. В отличие от большого приятеля он был худ и бледен. Лицо чем-то напоминало мышь: острый нос, крошечные глаза так глубоко посажены, будто боятся всего, что видят, бледные губы обнажают мелкие острые зубы. Я взглянул на его обувь и заметил каблуки со скрытыми вставками для роста.
— Я Рекс Бьюкенен, — представился большой. — А это Рональд Дафф.
Дафф шагнул вперёд и кивнул. Ни рукопожатия, ни приветствия.
Я кивнул в ответ.
— Присаживайся, — сказал Бьюкенен и опустился напротив. Дафф выдвинул кресло во главе стола, слева от меня. Тут я заметил, что сиденье у этого кресла на добрых тринадцать сантиметров толще обычного. Так Дафф мог смотреть почти в глаза более рослым собеседникам. Мелочь, но она многое объясняла. Кресло сделали специально для него. Сидеть на подушке он счёл бы унизительным, а создавать впечатление власти ему было слишком важно, чтобы рост всё портил.
— Спасибо, что приехал, Эдди. Как я объяснил по телефону, у нас есть очень дорогая нам клиентка, но сейчас мы не можем официально представлять её интересы. Хотим, чтобы ты подключился и помог. Скорее всего, от тебя потребуются только консультации и поддержка.
Адвокаты держатся за ценных клиентов, будто те сделаны из золота. Даже подумать о том, чтобы передать такого клиента другому юристу, их может заставить разве что профессиональная этика.
— Спасибо за звонок. Кто клиентка?
— Ванесса Вандерпул, — с выражением произнёс Бьюкенен, словно имя должно было что-то мне сказать.
Я кивнул и попытался вспомнить, кто она, чёрт возьми, такая. Имя прежде слышал или читал, но откуда — не сообразил.
— Простите, напомните мне...
— Она замужем за Патриком Вандерпулом. Сыном Джулиана, — объяснил Бьюкенен.
Имя Джулиана Вандерпула знали почти все. Газетчик, разбогатевший в семидесятых на торговле акциями. На вырученные деньги он скупил ещё больше газет, а в восьмидесятых основал собственную телесеть. Позже прибавились издательства и примерно тридцать радиостанций. Последние двадцать лет большую часть доходов ему приносил развлекательный «новостной» канал. Новостным он был лишь по названию: поддерживал тех политиков и те партии, которые устраивали Джулиана Вандерпула. Бьюкенен назвал его по имени — значит, они знакомы давно. На Джулиана подавали в суд, наверное, чаще, чем на кого-либо ещё на планете: главным образом из-за методов, которыми его газеты и телеканалы освещали жизнь знаменитостей и политиков. Журналистская этика в списке приоритетов не значилась. Но, несмотря на иски, разводы, слияния компаний, скандалы и конкуренцию соцсетей с новыми технологиями, Джулиан оставался одним из богатейших людей мира. А значит, обладал властью. Президенты к нему прислушивались. Технологические магнаты его побаивались. Однажды его империю унаследует Патрик.
— Так что случилось с Ванессой? Почему вам понадобился я?
— Долгая история. Трагическая, если честно. Ты, возможно, знаешь, что Патрик баллотируется в губернаторы. На прошлой неделе у себя дома убили сотрудницу его предвыборного штаба — молодую женщину по имени Молли Грин. Полиция допросила всю команду, включая Ванессу и Патрика. В процессе всплыли кое-какие обвинения, не связанные с убийством.
— Какие обвинения?
Маленький Дафф извлёк из пиджака сложенный документ и ручку и положил передо мной. За последние пару минут он впервые шевельнулся. Я почти забыл, что он здесь.
Развернул бумагу и пробежал глазами. Соглашение о неразглашении. Всё, что прозвучит в этой комнате, подпадает под адвокатскую тайну. Обычное дело.
Я расписался и вернул документ. Дафф молча взял его, склонился так низко, что чуть не коснулся листа носом, проверяя подпись и дату. Повернулся к Бьюкенену. Они обменялись безмолвным взглядом, и Бьюкенен продолжил:
— Да, посторонние обвинения. Ходит совершенно нелепый слух, будто у Патрика был роман с Молли. Чушь, он всё отрицает, но полиция вцепилась в эту историю. Других зацепок нет, вот они и кружат над семьёй, словно мухи, пытаясь раскопать грязь и завести дело.
— Они подозревают Патрика в убийстве?
— Пока не знаем. Возможно. Разумеется, это полная ерунда. Ванесса целиком и полностью поддерживает мужа. А наша проблема тоньше: мы не хотим оказаться в положении, когда представительство его жены создаст потенциальный конфликт интересов.
— И рассказать, в чём именно конфликт, вы не можете: узнай я подробности, и сам уже не смог бы представлять Ванессу?
— Мы консультировали её и присутствовали при допросе в отделе убийств, но оказались в потенциально неудобной ситуации.
— То есть роман всё-таки был? — спросил я.
— Поверь, Эдди, мы не хотим навредить ни Ванессе, ни Патрику. Несколько раз обсуждали это и решили, что лучше и для неё, и с точки зрения чистоты процедуры будет отдельный адвокат. Если у полиции появятся новые вопросы...
— Например, знала ли Ванесса об отношениях мужа с убитой?
— Патрик заявил полиции, что никаких отношений не было. Вот почему мы пригласили тебя.
На мой вопрос он так и не ответил. Бьюкенен тщательно выбирал слова.
Я подался вперёд.
— Рекс, в городе найдётся полсотни фирм с нужным опытом по уголовным делам. В некоторых сотни юристов и почти безграничные ресурсы. Мою к таким не отнесёшь, мягко говоря. Почему вы пришли ко мне?
— Не принижай себя, Эдди. Мы следили за твоими делами. Знаем, на что ты способен. Сам понимаешь, для Ванессы нам нужен лучший защитник. И, разумеется, мы обеспечим тебя всем необходимым.
Чушь.
По крайней мере, большая её часть. Я действительно прославился победами в сложных и громких делах. В суде чувствовал себя как дома. Но по сравнению с этими ребятами моя контора — мелочь. Они выбрали меня, потому что рассчитывали мной управлять. А главное — управлять тем, что Ванесса станет рассказывать.
— Кто-нибудь из них причастен к убийству?
— Я уже ответил, Эдди. Ни у одного руки не замараны. Мы понятия не имеем, кто убил Молли Грин в той квартире. Бывший парень, случайный псих с улицы, хоть Ганнибал Лектер. Но одно знаем точно: ни Патрик, ни Ванесса к этому не имеют отношения. Теперь о гонораре...
— Откуда вы знаете, что она этого не сделала?
Бьюкенен замолчал и посмотрел на меня.
— Просто знаем. Ясно?
— Вы её спрашивали?
— Ты адвокат по уголовным делам или священник? — рассмеялся Бьюкенен.
— Ни то ни другое у меня не слишком хорошо получается, — ответил я. — Зато лжеца я обычно чую за пятнадцать метров. Прежде чем возьмусь за дело, мне нужно убедиться, что Ванесса невиновна. Иначе сделки не будет.
Бьюкенен покосился вправо — на молчаливого коротышку с каменным лицом, который сидел в полосатом костюме на своём кресле для взрослых.
Дафф кивнул.
— Нас это устраивает, — сказал Бьюкенен. — Как я говорил, гонорар. Тысяча долларов в час плюс расходы. Подходит?
— Пусть будет полторы тысячи. И мне не нужны ваши сотрудники и ресурсы. Без обид.
— Полторы — ладно, но... Нам бы очень хотелось, чтобы рядом с Ванессой было знакомое лицо. Консультант, формально не сотрудник фирмы. Поможет держать курс. И ещё полдюжины помощников. Официально все будут прикомандированы к тебе от нас.
— Один юрист. У меня места в офисе немного.
— Договорились. Организую встречу с Ванессой сегодня попозже.
— Что вы можете рассказать об убийстве Молли Грин?
— Передам копию наших материалов. Пока их немного. Есть заключение патологоанатома...
— Откуда оно у вас?
— Сказать не могу. У нас есть связи, Эдди. Просто попало к нам.
— Причина смерти?
Бьюкенен и Дафф снова переглянулись.
— Окончательно не установлена. Указана только
— Да бросьте. Я всё равно прочту отчёт. Говорите уже.
— Предполагаемая причина смерти Молли Грин — обезглавливание, — сказал Бьюкенен.
— Господи. Почему лишь
— Потому что полное исследование было невозможно, — ответил он, и в конце фразы голос его чуть поднялся.
— Не понимаю.
Когда заговорил Дафф, я вздрогнул. Всё это время он молчал. Голос оказался сухим и скрипучим, словно шёл не из горла, а из ствола мёртвого дерева.
— Полностью исследовать тело нельзя: голову до сих пор не нашли.
Эдди
«Дели на Второй авеню» по каким-то непостижимым для меня причинам теперь располагалось на Третьей. Но сэндвич с пастрами там делали едва ли не лучший из всех, что я пробовал. Кому-то больше нравился «Кац», спорить не стану, но в этой части города ничего лучше не найти.
Гарри Форд взял обеими руками знаменитый сэндвич и откусил. Я начал с картошки фри — она там лучше всего. Когда Гарри ещё работал судьёй, он был моим наставником. Со временем мы стали лучшими друзьями. В отличие от меня сегодняшним утром, он держал юридические книги не для красоты — он их читал. Правда, пил немного больше, чем следовало, и теперь его знания закона уже не были такими острыми, как прежде. Гарри винил возраст, а не выпивку.
Под столом тихо заскулил его пёс Кларенс. Гарри взял со своей тарелки немного копчёной ветчины и угостил его.
— Я разрешил привести собаку, но не говорил, что её можно кормить, — заметил проходивший мимо официант.
— Это собака-помощник. И он заказал себе отдельную тарелку, — ответил Гарри.
— С чем именно он вам
— Кусает невежливых официантов.
Тот приподнял бровь и пошёл дальше.
— Мне не нравится это дело, — сказал Гарри.
— Будь твоя воля, мы бы вообще никаких дел не брали.
— Будь моя воля, мы не брались бы за дела, из-за которых влипаем в неприятности. Денег было бы меньше, зато и шрамов тоже. Может, и людей в команде было бы больше.
Недавно из фирмы ушла моя партнёрша Кейт Брукс.
Справедливость в Америке обходится недёшево. И я не о гонорарах адвокатов. За справедливость расплачиваешься частицей души. Кейт поступила правильно, заплатила свою цену и теперь хотела побыть одна, прийти в себя. Она хороший человек: честная, искренняя, верная и один из лучших адвокатов своего поколения. Можно считать, что для защиты обвиняемых она подходила идеально. Или не подходила совершенно — смотря как взглянуть. Она справлялась с работой лучше меня, но никогда не хотела переступать черту.
Весы правосудия в этом городе перекошены. На стороне обвинения и вес, и рычаги. Иногда, чтобы уравновесить чаши, приходится слегка гнуть закон.
Кейт Брукс правила не гнула. Поэтому пока она не работала адвокатом.
— Если человек невиновен и ему нужна моя помощь, у меня нет выбора, Гарри. Это мой долг.
— Выбор есть всегда. Когда-то ты ошибся. Взявшись за то дело, ты не знал, что клиент виновен. С тех пор таскаешь эту историю на плечах, словно наковальню. Пора её сбросить, парень. Всех не спасёшь.
— Могу попытаться.
— И однажды потерпишь неудачу. С этим тоже можно жить.
— Но не сегодня. Пойдёшь со мной знакомиться с клиенткой?
Гарри отложил сэндвич и отпил воды.
Кларенс ткнулся ему в ногу. Гарри поставил на пол всю тарелку с ветчиной и гладил пса по спине, пока тот ел. Я помнил, как Кларенс появился у Гарри. Не могу сказать, что Гарри нашёл его на улице: с тем же успехом можно утверждать, что это Кларенс нашёл Гарри.
— Она Вандерпул, Эдди. В этой семейке невиновных нет.
— Она вышла за одного из них. Не урождённая Вандерпул.
— Тем хуже. Представь, что она добровольно вошла в эту семью.
— Необязательно разделять её политические взгляды или взгляды мужа, чтобы ей помочь. Мне кажется, убийство совершила не она. Только ощущение, но я хочу встретиться и убедиться. А потом буду за неё бороться. Вот чего я не понимаю: почему та фирма сплавляет клиентку нам?
— Похоже, они знают, что у Патрика был роман с убитой. Но полиции он пока всё отрицает. Если выяснится, что солгал, ему не поздоровится. Вот и конфликт интересов. Муж и жена могут оказаться по разные стороны. Представлять обоих одному адвокату нельзя.
— Если слухи о романе с Молли подтвердятся, у Патрика будут серьёзные проблемы.
— Роман делает подозреваемой и Ванессу, — сказал Гарри. — Даже если ничего не было и всё лишь слухи, ревнивый супруг не впервые срывает злость на предполагаемом сопернике. Не менее вероятно, что Патрик убил девушку, чтобы скрыть измену. Он готовится баллотироваться в губернаторы. Эта пара стоит на вершине горы денег, привилегий и власти. Падать им далеко. А по моему опыту, те, кому есть что терять, готовы зайти дальше всех, лишь бы спасти себя.
— Дело мутное. Но, может, всё это просто дымовая завеса. Если Ванесса невиновна, я всё равно хочу помочь. Ты со мной?
— Парень, если берёшься, я рядом. Всегда.
— Это что за дворняга?
На счету корпоративного юриста Рекса Бьюкенена было больше ста миллионов долларов. Он владел дорогой недвижимостью в нескольких странах, командовал армией безжалостных судебных адвокатов и во всех отношениях был крайне влиятельным человеком.
Но только что оскорбил Кларенса. И Гарри. И, стоя в кабинете Рекса, я ему посочувствовал.
— Это Кларенс, — сказал Гарри. — Куда я, туда и он.
— Не сказать, чтобы породистый, — заметил Бьюкенен.
Гарри наклонился к Кларенсу. Пёс преданно смотрел на хозяина.
— Кларенс, познакомься с Рексом. Несмотря на имя, он не собака. Но если продолжит тебя обижать, будет возить больным задом по этому красивому ковру.
— Не хотел никого обидеть, — сказал Бьюкенен. — Просто никогда таких собак не видел. Какая порода?
— «Хайнц-57». Всего понемногу, как в их соусе. У Кларенса тоже сортов пятьдесят семь.
— Обычно мы не пускаем собак в офис.
— Людей вроде
— Присаживайтесь, господа. Я приведу Ванессу. Папку оставил вон там, на журнальном столике.
Он вышел. Мы с Гарри устроились на диване. Личный кабинет Бьюкенена был почти такого же размера, как вся наша контора. Я взял со стеклянного столика папку и открыл.
Она оказалась тонкой. В начале — краткие сведения о клиентке.
Ванессе Вандерпул тридцать лет. Она два года замужем за Патриком Вандерпулом, которому уже за тридцать. Сейчас живёт в Верхнем Ист-Сайде, хотя в списке недвижимости значились и другие адреса: дом в Хэмптонсе, дом в Малибу, квартиры в Париже, Лондоне и Цюрихе.
Их брак описывался словом
Молли Грин три месяца назад устроилась личной помощницей в предвыборный штаб Патрика.
Об отношениях Патрика или Ванессы с Молли в папке ничего не было.
Я открыл заключение судмедэксперта.
Короткое и жуткое.
Причину смерти установить не удалось: голову жертвы до сих пор не нашли. На руках обнаружили кровоподтёки, которые могли свидетельствовать о нападении, на подошве левой ступни — порез шириной около дюйма. Голова была отделена между третьим и четвёртым шейными позвонками. Срез получился неровным. По рваным, неоднородным краям кожи на шее эксперт заключил, что голову отделили какой-то пилой.
Кроме того, вокруг шеи были кровоподтёки. В заключении об этом не говорилось, но я предположил, что они могли возникнуть при обезглавливании.
Мы с Гарри читали вместе.
Закончив, я бросил папку на столик и откинулся на спинку дивана.
— Это сделал мужчина, — сказал Гарри.
Я кивнул.
Дверь открылась. Вошла высокая женщина в чёрном пальто. На ней были чёрные брюки, кремовая шёлковая блузка и белый кашемировый шарф. Длинные волосы когда-то были ярко-русыми, но теперь она позволила седине слегка проступить. Это делало её старше, чем можно было подумать при первом взгляде. На коже — ни морщин, ни следов пластических операций.
— Эдди Флинн? — спросила она.
Мы поднялись и пожали руки. Она улыбнулась, показав ровные белые зубы. Я представил Гарри, и ему досталась такая же улыбка.
Ванесса опустилась на колени возле Кларенса и ласково погладила его по голове. Пёс поднял на неё взгляд. С ним она провела больше времени, чем с нами. Потом улыбнулась, села напротив и закинула ногу на ногу. От неё пахло духами «Шанель». Какими именно, я не понял; просто узнал запах, который когда-то любила моя бывшая жена.
— Какая у него чудесная морда, — сказала она, глядя на Кларенса.
Ванесса Вандерпул ждала, когда мы начнём разговор. Держалась с уверенностью и непринуждённостью богатого человека. Я молчал; заметил, как она прищурилась и поджала губы. Уперлась подбородком в тонкие пальцы.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я.
— Время тяжёлое, но мы стараемся справиться. А вы, мистер Флинн?
— Зовите нас просто Эдди и Гарри. Вам объяснили, зачем мы здесь?
— Рекс сказал, что мне лучше, если его фирма не будет представлять нас обоих. Он порекомендовал вас. Я не возражаю, но, кажется, прежде чем взять меня в клиентки, вы хотели узнать, убила ли я её?
Она говорила уверенно и серьёзно. Не высмеивала нашу просьбу, какой бы необычной та ни казалась.
— Рекс сказал верно. Мы не представляем людей, которые хотят с нашей помощью уйти от правосудия.
— Для адвоката по уголовным делам сомнительная бизнес-модель.
— Возможно. Зато все мы лучше спим в своих квартирах по умеренной цене. Вижу, светскую беседу вы не любите. Тогда прямо к делу: вы убили Молли Грин?
В глазах Ванессы что-то сверкнуло.
Она смотрела мне прямо в лицо.
— На самом деле я рада, что вы спросили. И простите, если до этого прозвучала легкомысленно. С той девушкой случилось ужасное. Полиции я не боюсь, потому что ничего дурного не сделала. Но Рекс хочет меня защитить, и, пожалуй, он прав. Доверие для меня очень важно. Мне нужен адвокат, который действительно мне верит. Тот, кому я смогу доверять. Поэтому скажу прямо: я не убивала Молли Грин.
Я молчал. Чувствовал на себе взгляд Гарри.
— Спасибо, миссис Вандерпул, — сказал он. — Насколько мы понимаем, расследование продолжается. Что вы можете рассказать о погибшей?
— Я почти её не знала. Это так печально.
— Когда вы впервые познакомились с Молли Грин?
— Кажется, мельком увиделись, когда её только наняли. Поначалу Патрик вёл кампанию из офиса в центре города. Я бывала там редко. Последние шесть недель он развернул работу и стал трудиться из дома; тогда я чаще с ней сталкивалась. Могли обменяться парой любезностей на кухне, когда обе приходили за кофе. Я присутствовала на нескольких совещаниях, она вела записи. Но она была помощницей Патрика. По-настоящему я её не знала. Удивлюсь, если за всё время мы обменялись хотя бы двадцатью словами.
— Какой она вам показалась? — спросил я.
— Трудолюбивой. Тихой. Делала, что ей говорили. Очень организованной. Помню, у неё постоянно был в руках айпад: она занималась расписанием Патрика. Господи, такая молодая. Умная и красивая. Ужасная трагедия. В голове не укладывается.
— О чём вы с ней разговаривали?
— Здоровались. Иногда я спрашивала, как идёт кампания или как прошёл день. Просто из вежливости, понимаете? Она работала у Патрика. Мы не дружили.
— Ваш муж был с ней близок?
Она откинулась в кресле.
— Она была сотрудницей, и только. Патрик даже не помнит, как зовут нынешнюю невесту его отца. Он не особенно интересуется личными подробностями. Молли была исполнительной помощницей. Больше ничего.
— Где вы были в ночь её смерти?
— Дома.
Снова прямой ответ. Только на этот раз он звучал заученно. Коротко, отрывисто, никаких подробностей. Такой ответ вполне мог подсказать Бьюкенен. Раскапывать тут ещё и раскапывать. Что вы делали дома? Смотрели телевизор? Готовили? Заказывали еду? Что ели? Патрик был с вами? Если да, всю ли ночь? Когда вы легли спать? Пользовались телефоном? Кому-нибудь звонили?
И ещё миллион вопросов.
— Вы бывали в квартире Молли Грин? — спросил Гарри.
Ванесса подалась вперёд, открыла рот, но замялась. На миг опустила глаза к Кларенсу. Когда подняла взгляд, казалось, будто ответ она нашла где-то на полу.
— Нет. Никогда там не была.
Мы оба могли продолжить расспросы, но на первой встрече с потенциальной клиенткой давить не стоило.
— Когда нам станет известно больше, появятся новые вопросы. А пока, если с вами свяжется полиция, сразу звоните нам, — сказал Гарри.
— Обязательно. Патрик много трудился, чтобы достичь нынешнего положения. Я не хочу, чтобы что-то этому помешало. Но ещё важнее: ту девушку убили. Я хочу, чтобы убийцу нашли. Хочу справедливости для Молли. Спасибо за встречу, было приятно познакомиться.
Она встала и вышла.
Когда дверь закрылась, Гарри спросил:
— Ну?
Я всю жизнь был мошенником и ложь чую за версту. Безошибочных людей не бывает, но я к этому близок.
— А
— Думаю, нужно взять её дело. Не факт, что ей вообще предъявят обвинение. Мы слишком мало знаем, а пока против неё и мужа, похоже, нет ничего, кроме слухов. Давай, — сказал Гарри.
Я кивнул.
— Ладно.
— И всё?
— И всё.
— Погоди, а
Я покачал головой.
— Не знаю. Всё, что нам известно, говорит: она не тот человек, который это сделал. Особенно характер ранений. Но... не знаю. Не могу её прочитать. Не понимаю, хороший это знак или плохой. Очевидно, Бьюкенен с коллегами уже натаскали её отвечать на вопросы. Практика у неё была. Возможно, именно это меня и смущает. Пока посмотрим, куда всё пойдёт. Мне нужно на воздух. Скажи Бьюкенену, что мы согласны.
ДАТА СМЕРТИ — 17 ФЕВРАЛЯ (предположительно).
Записи камеры наблюдения № 2 в доме потерпевшей (задний служебный вход). Составила детектив Лоррейн Кэри.
Время во всех записях соответствует отметкам на видеозаписи.
20:43 — К служебной двери подходит женщина около двадцати пяти лет, с чёрными вьющимися волосами, в длинном лиловом пальто и чёрных сапогах до середины икры. Личность подтверждена: ПОТЕРПЕВШАЯ (MG). Открывает дверь электронным ключом. Дверь открывается наружу. Женщина медлит. Оборачивается.
20:44 — К женщине у двери подходит мужчина лет тридцати пяти, в тёмном костюме и тёмном пальто; светлые волосы зачёсаны назад. Предположительно Патрик Вандерпул (PV). Оглядывается. Кладёт руку женщине на поясницу. Оба входят в здание. Дверь закрывается.
22:18 — Мужчина, предположительно PV, выходит из здания через служебную дверь.
22:31 — К служебному входу подходит светловолосая женщина с собранными волосами, в длинном коричневом пальто, белой блузке и белых брюках. Останавливается возле двери.
22:32 — Женщина смотрит вверх, на камеру наблюдения. Личность подтверждена: Ванесса Вандерпул (VV).
22:32 — Служебная дверь открывается. VV входит в здание.
23:58 — VV выходит через служебный вход. В левой руке несёт большую чёрную спортивную сумку «Найк» с белым логотипом.
Ванесса Вандерпул
Ванесса подставила руки под тёплую воду и смывала мыло, наблюдая, как пена стекает по золотому обручальному кольцу и помолвочному с бриллиантом.
Теперь она чиста. Так она себе сказала.
На чистоте Ванесса была помешана. Иногда по вечерам после увлажняющего крема руки щипало. Кожа саднила, а костяшки порой трескались до крови. Слишком частое, возможно даже навязчивое мытьё рук в сочетании с зимним холодом делало своё дело.
Каждый раз, вымыв руки, она будто начинала с чистого листа. Снова становилась чистой.
Ванесса закрыла кран, упёрлась ладонями в края раковины и склонилась над ней. Опустила голову, глубоко дыша, пытаясь заставить мысли и тело замедлиться.
Всё будет хорошо.
В висок кольнуло болью. «Адвил» или «Тайленол» помогут.
Сегодня предстояло много дел. Последние приготовления к вечеринке по случаю годовщины свадьбы.
Она отошла от своей раковины к раковине мужа и открыла его шкафчик с лекарствами.
Там стояли старые флаконы с гелем для душа, нетронутые одеколоны, в стаканчиках торчали несколько зубных щёток. И, конечно, лекарства. Ванесса достала из кармана брюк флакон «Тайленола», открыла и положила одну капсулу на изогнутый край раковины.
Снова посмотрела в шкафчик и нашла «Викодин». То, что нужно. Потянулась за ним и вдруг заметила что-то за бутылкой ополаскивателя для рта на средней полке.
Отодвинула бутылку. Маленький серебристый подарочный пакет. Она достала его, заглянула внутрь и вынула узкую ювелирную коробочку.
На крышке было выгравировано имя мастера:
«Сайнфелд, Нью-Йорк. Основано в 1948 году».
Она уже видела эту надпись на коробочке от помолвочного кольца. Ванесса невольно взглянула на бриллиант: он поражал её красотой ничуть не меньше, чем при первой встрече. Семь карат, овальная огранка, выполненная мастерами «Сайнфелда», чтобы камень сверкал ярче. Она поняла, что Патрик собирается сделать предложение, когда он повёл её туда выбирать украшения. Ювелирная мастерская располагалась, разумеется, в Бриллиантовом квартале Манхэттена, но витрин на улице не имела. Туда попадали только по записи: лестница, ничем не примечательная стальная дверь, повсюду камеры наблюдения, а внутри — зал с одними из лучших драгоценностей мира. У «Сайнфелда» покупали бриллианты и президенты, и саудовские принцы. Каждое изделие изготавливали вручную на заказ и клеймили фирменным знаком на белом золоте собственной марки. В тот день ей измерили безымянные пальцы на обеих руках. Она уже знала зачем, хотя примеряла простые украшения из белого золота и делала вид, что не догадалась о планах Патрика.
Теперь, стоя в ванной, она ещё до того, как открыла прямоугольную коробочку, знала: внутри нечто особенное.
Открыла — и замерла.
Тонкий браслет из белого золота.
Усыпанный бриллиантами.
Цена наверняка выражалась шестизначной суммой.
Он хотя бы помнил, что на следующей неделе у них годовщина. Нет, она несправедлива. Подарок великолепный. Они знакомы два с половиной года. В начале отношений такое украшение ошеломило бы её. Теперь при всей его красоте она не была ошеломлена. Скорее ощутила странное утешение. Или спокойствие. Уверенность в том, что он по-прежнему её любит.
Ванесса быстро закрыла коробочку, убрала в пакет и поставила перед ним ополаскиватель. Потом взяла флакон «Викодина», открыла и высыпала на ладонь пару капсул.
Только одну, подумала она.
Проглотила белую капсулу, затем присмотрелась к «Тайленолу», оставленному на раковине. Та же форма, тот же цвет. Разницу заметишь, лишь если внимательно рассматривать.
Она бросила капсулу «Тайленола» во флакон «Викодина», закрыла и вернула в шкафчик. Ей не хотелось, чтобы Патрик узнал.
— Возможно, придётся отменить эту затею в Хэмптонсе, — сказал Патрик из спальни.
У неё перехватило дыхание. Так небрежно бросил. Ни капли внимания, ни мысли о ком-то, кроме себя.
Она снова посмотрела на пакет, видневшийся за ополаскивателем.
— Под «затеей» ты имеешь в виду праздник по случаю нашей годовщины? — наконец спросила она. — Я сегодня еду в дом проверить, как закончили с интерьером. Дай мне знать.
— Мел, возможно, вечеринку в доме придётся отменить, — сказала Ванесса.
Она стояла на коленях на кафельном полу большой ванной на втором этаже их дома в Хэмптонсе. Телефон лежал рядом, на громкой связи, среди чистящих средств, тряпок и ещё двух предметов.
— Что-то случилось? Ты в порядке? — спросила Мел.
Мелисса управляла домом в Ист-Хэмптоне. Ванесса потратила много времени и денег на его подготовку: новую мебель, освещение, технику. Всё обновила. Теперь в интерьере должна была преобладать морская тема. Мел помогала следить за работами и организовывала годовщину, включая приглашения.
— Со мной всё нормально. Я тебе сообщу. Видела, что кухня почти готова.
— Если мы отменим и поставщики еды спросят, почему откладываем, можно ли им...
— Скажи, что из-за кампании Патрика. Что-то возникло. Спасибо, Мел.
Она отключилась.
Ванесса уже вычистила раковину и унитаз, не забыв протереть за бачком. Теперь посмотрела на остальные предметы на полу: плоскую отвёртку длиной в шесть дюймов и рулон армированного скотча. Оторвала полоску сантиметров тринадцать, положила посередине ручку отвёртки и подползла к унитазу. Завела руку за бачок, прижала отвёртку к его задней стенке и приклеила.
Оторвала ещё кусок скотча и наложила крест-накрест поверх первого, чтобы тот наверняка не отстал. Держаться должно крепко.
Она взяла рулон, поднялась и в последний раз оглядела ванную. Сработает.
Выйдя на широкую площадку второго этажа, Ванесса положила скотч обратно в сумку с покупками из города. Для морского интерьера Мел заказала декоративные корабельные фонари — резные стеклянные колпаки с металлическими ручками, в которых по старинке сжигали керосин. Они напоминали штормовые лампы со стеклянными трубами. Ванесса наполнила маслом четыре фонаря на площадке и убрала бутылку в сумку рядом с двухсотмиллилитровым флаконом любимых духов и баллончиком жидкости для запуска двигателя.
Хотя с двигателем её «Мерседеса» всё было в порядке.
Прежде чем выйти из ванной, она проверила замок. Старый врезной механизм со скважинами с обеих сторон; ключ торчал изнутри. Ванесса попробовала запереть дверь с обеих сторон, убедилась, что замок работает. Иногда старые ручки и защёлки заедали.
Теперь к вечеринке она наконец готова.
Ванесса схватила сумку, спустилась, забрала пальто и заперла дом. Нажала кнопку на автомобильном брелоке — багажник «Мерседеса» открылся.
Она положила бумажный пакет рядом со спортивной сумкой.
Сумка была фирмы «Найк».
Чёрная.
С белым росчерком логотипа.
Ванесса села за руль и завела двигатель.
Когда автомобиль подключился к Apple CarPlay, пришло сообщение.
От Молли Грин.
«Патрик говорит отменить вечеринку в Хэмптонсе».
Ванесса планировала праздник месяцами. До последней мелочи: украшения, угощение, музыканты, гости, среди которых отец Патрика, Джулиан. С ним было мучительно трудно согласовать удобную дату. Подстроиться нужно было под него, иначе он бы не приехал.
Она перенесёт праздник.
Время есть.
Её план прекрасно сработает.
Браслет стал спасительной соломинкой, за которую можно держаться.
Ванесса подозревала, что Патрик несчастлив, но, возможно, всему виной давление отца, который толкал его на очередную попытку стать губернатором. Она гадала, только ли в этом проблема. Да, он заставил отменить праздник, но это ещё не означало, что он несчастен. Он ведь не собирался уходить от неё. В конце концов, купил по-настоящему прекрасный подарок.
Всё будет хорошо. Нужно лишь ещё немного удержать брак.
Она глубоко вдохнула и выдохнула вместе с воздухом злость, запотев при этом стекло. Написала Мелиссе, чтобы та отменила праздник.
Выругалась. И поехала домой, на Манхэттен, к Патрику.
Ванесса оставила «Мерседес» на улице, поднялась по ступеням и вошла в дом. Остановилась у столовой, которую теперь переименовали в штабную комнату.
Джефф Гилберт стоял в углу, скрестив руки, и смотрел на укреплённый высоко на стене телевизор с местными новостями. Рассказывали о стрельбе в Бруклине средь бела дня: попытка ограбления закончилась ужасно. Редеющие волосы Гилберт каждое утро обрабатывал каким-то спреем. Лысину это маскировало разве что издали. И то зимой. Летом, в сильную жару, Ванесса порой замечала, как по его щеке ползёт струйка чего-то похожего на чёрную патоку.
— Нужно повесить это на Колриджа, — сказал Гилберт. — Хайди, подготовь Патрика к шестичасовым новостям. Пусть выступит против мягкой политики Колриджа в отношении преступности. Подай жёстко: мы не обвиняем его лично в этой смерти, но ведь к ней привела его политика. Поняла?
Хайди, светловолосая девушка лет двадцати с небольшим в синем костюме «Шанель», лихорадочно записывала и обещала немедленно заняться делом. Она работала в отделе связей с общественностью. Джефф нанял её главным образом за эффектную внешность. Красоту портило лишь неизменно отсутствующее выражение лица, словно она потеряла что-то важное, но никак не могла вспомнить, что именно и куда положила. Джефф нанимал только молодых красавиц. Размер одежды интересовал его больше резюме.
За столом сидел Патрик. Рядом с ним — Молли Грин.
Очень рядом.
Стол был длинным. Свободного места хватало. Пиджак Патрик снял и повесил на спинку стула. Загорелые руки упирались в подбородок, пока он смотрел новости. На нём были сшитая на заказ голубая рубашка и жёлтый галстук, на запястье — винтажные золотые часы «Ролекс Субмаринер». Золотые запонки с рубинами Ванесса находила чрезмерно броскими. С ними он выглядел так, будто владеет собственным островом. Хотя острова у него, разумеется, не было. Пока.
У его отца их было два.
На Молли была зелёная шёлковая блузка. Короткие тёмные кудри обрамляли тонкие черты лица и оттеняли бледную кожу. Она опустила голову, разглядывая айпад на столе. Дома не было жарко, температура держалась на уровне семидесяти пяти градусов по Фаренгейту. И всё же пуговиц на тонкой зелёной блузке Молли было расстёгнуто больше, чем можно было ожидать.
— Как дела в штабе? — спросила Ванесса.
Молли резко подняла голову. Вздрогнула, взглянула на Патрика и отодвинула стул на пару сантиметров.
— Дорогая, ты уже вернулась, — сказал Патрик. — Как там дом?
— Замечательно выглядит. Не буду мешать вашим замыслам. Молли, можно тебя на минуту?
Как и другие девушки, нанятые Джеффом, Молли была красавицей. Однажды на вечеринке Ванесса услышала, как он повторяет фразу какого-то политика: мол, его команда не самая умная, зато уж точно самая горячая. Молли была горячей. Возможно, чересчур. Но Ванесса, разумеется, думала не о температуре её тела и не о расстёгнутых пуговицах. Молли сидела слишком близко к её мужу.
Это тревожило.
Ванесса привыкла доверять инстинктам.
Молли улыбнулась, встала и пошла за ней мимо ряда сумок с покупками в прихожей, на кухню. Кухня была просторной, с внушительным островом под мраморной столешницей и огромной плитой на двенадцать конфорок. Ванесса пользовалась только одной — утром, когда жарила яйца. Еда её мало занимала. А вот кофе — совсем другое дело. Кофейник всегда был полон. Она налила себе чашку, открыла холодильник, добавила немного миндального молока. Повернулась к столешнице и выдвинула ящик. Пальцы замерли над аккуратной стопкой серебряных чайных ложек.
Память бывает жестока.
В голове мелькнули картины.
Плоскогубцы, сжимающие ручку ложки.
Пламя паяльной лампы, накрывающее изгиб металла. Огонь стекает с его краёв, словно жидкость.
Чаша ложки чернеет, затем начинает светиться.
Шипение, дым, запах собственной обгоревшей кожи.
А вместе с ними страх, который она испытала тогда и который вновь ожил в груди.
За долю секунды память проиграла отчётливые движущиеся картинки со звуком. Тем самым звуком, который она слышала, когда обжигалась плоть...
Она схватила ложку, захлопнула ящик и размешала кофе.
Повернулась к Молли и прислонилась спиной к столешнице.
— Вечеринку в Хэмптонсе перенесём, — сказала Ванесса.
— Спасибо. Тогда Патрик сможет записать подкаст. Подтвердить это организаторам?
— Конечно. Патрик так хочет.
— Его отец, кажется, очень настаивал. У подкаста миллионы прослушиваний. Он всерьёз заботится о кампании Патрика.
За те несколько шагов от столовой до кухни Молли успела застегнуть две пуговицы на блузке. Ванесса это заметила.
— Думаю, Патрик хотел сказать тебе сам. Прости за сообщение, — добавила Молли. Она подняла левую руку, чтобы убрать за ухо выбившуюся прядь. Рукав скользнул к локтю, и Ванесса увидела...
Браслет.
Тонкое белое золото.
Ошибиться невозможно.
Браслет, который Патрик прятал у себя в шкафчике.
Тот, который Ванесса приняла за подарок к годовщине.
Она открыла рот, но не произнесла ни слова. Так и стояла с раскрытым ртом, не в силах выдохнуть.
Ванесса скосила глаза, проверяя, не идёт ли кто-нибудь на кухню.
— Давно это продолжается? — спросила она.
Молли на миг нахмурилась, пытаясь понять вопрос.
— В штабе я три месяца.
— Я не о работе. Как давно ты спишь с моим мужем?
Молли плотно сжала губы. В глазах вспыхнуло возмущение от прямого обвинения.
Ванесса услышала шаги в коридоре и прижала палец к губам. Продолжила обычным голосом:
— Как у тебя отношения с остальной командой? Хайди по-прежнему придирается?
— А... нет, вовсе нет. На самом деле мы отлично ладим, — ответила Молли тем же тоном. Должно быть, она тоже услышала шаги Патрика и решила подыграть. — Кажется, я наконец разобралась, как всё устроено в предвыборном штабе.
Ванесса медленно моргнула: она поняла подтекст и дала Молли понять, что Патрик для той — запретная территория.
— Очень рада, — сказала она. — Вписаться бывает непросто. Знаешь, большинство помощниц так долго здесь не задерживаются.
Молли едва заметно наклонила голову, словно уловила скрытую угрозу.
— Патрик мне очень помогает. Я уже освоила...
— Моё имя помянули всуе? — спросил Патрик, входя на кухню. Он сразу подошёл к Ванессе и по-хозяйски обнял её за талию.
— Не всё на свете вертится вокруг тебя, — ответила она. — Я спросила Молли, освоилась ли она. Бегать за тобой, следить за расписанием и вовремя доставлять тебя куда нужно — нелёгкая работа.
— Молли привнесла свежую струю. Она прекрасно справляется. — Патрик встал рядом с Ванессой лицом к Молли.
— Спасибо вам обоим, — сказала Молли. — Я очень благодарна за возможность здесь работать. Мне правда нравится. Вы оба так добры ко мне и так... щедры.
На последних двух словах она нарочито поднесла палец к подбородку, выставив напоказ запястье с браслетом.
Ванесса стиснула зубы.
— Лучше вернусь к Джеффу. Он хотел обсудить ваше расписание на неделю. Осталось согласовать много встреч, нужно обзвонить людей, — сказала Молли.
Она развернулась и направилась к двери.
Но прежде чем она вышла, Патрик окликнул её:
— Прекрасная работа, Моллс.
Теперь у него было для неё и ласковое прозвище.
— Она и правда прекрасно работает? — спросила Ванесса.
— Она замечательная. Да, — ответил Патрик, а через мгновение добавил: — Почему спрашиваешь?
— Я ей не доверяю. В ней что-то не так. Кажется, она что-то скрывает.
— Тебе показалось. С ней всё нормально. Слушай, мне правда жаль, что приходится отменить вечеринку. Отец сказал, что кампания важнее.
— Ничего, — сказала Ванесса и высвободилась из его объятий. Повернулась к кухонному окну. В отражении увидела, как Патрик уходит.
На каждом шагу его взгляд был прикован к фигуре впереди.
К Молли.
Теперь Ванесса знала: Молли способна разрушить всё. И ещё она знала, что Молли смелая. Та стояла здесь, на кухне Ванессы, и выставляла напоказ браслет. Смелость это или глупость? Может, и то и другое. Молодая женщина оказалась куда сложнее, чем Ванесса сначала думала.
Закрывать глаза на происходящее больше нельзя.
Молли Грин была намного умнее пустоголовых девиц с модельными амбициями, которых обычно нанимал Джефф. Хуже того, она, похоже, скрывала свой ум.
Другого выхода Ванесса не видела. С Молли придётся разобраться.
Так или иначе.
Патрик Вандерпул
— Возможно, придётся отменить эту затею в Хэмптонсе, — сказал Патрик из спальни.
Произнеся это, он застыл перед зеркалом. Держал в пальцах концы галстука, воротник поднят: вот-вот попробует завязать полувиндзорский узел. Склонил голову набок и прислушался — ответит ли Ванесса из примыкавшей к спальне ванной?
Тишина.
Вулканы не извергаются внезапно. Сначала появляются признаки: ритмические подземные толчки, деформация земли, поднимающаяся магма, изменение температуры и сильный запах серы. На миг Патрик подумал, что жена его не услышала, но вода в ванной не шумела и фен не жужжал. Значит, расслышала прекрасно.
— Под «затеей» ты имеешь в виду праздник по случаю нашей годовщины? — наконец спросила она.
Чёрт.
— Я сегодня еду в дом проверить, как закончили с интерьером. Дай мне знать.
Сначала он услышал стук её каблуков по отполированному полу из красного дерева толщиной в дюйм. Ванесса заказала его в прошлом году. Удивительно, но настроение жены Патрик угадывал по одному только стуку каблуков.
Она вошла в спальню — тёмные брюки, кремовый кашемировый свитер с открытыми плечами и огромным воротом, широкий чёрный кожаный ремень с крупной золотой пряжкой на талии.
Он ждал возражений.
— Отец горы свернул, чтобы Джефф договорился об интервью для подкаста. На «Ютубе» и «Спотифае» сейчас собирают больше зрителей и слушателей, чем на телевидении в прайм-тайм. Я не могу подвести отца. Ты знаешь, какой он...
Ванесса кивнула. Ничего не сказала, но, выходя, улыбнулась ему.
Патрик думал об этой улыбке, пока одевался. Нежности в ней не было. Нечто другое. Глаза прищурены, губы сжаты.
В ней была жалость. Ванесса знала, каков Джулиан Вандерпул. Патрик рассказывал ей кое-что из прошлого. Знала, что ему не хочется быть ни губернатором, ни мэром, ни конгрессменом. И уж точно не хочется работать на отца. Но уйти от него невозможно. У Джулиана большие планы на сына, а Патрик не мог его подвести. Он всегда делал то, что велел папочка.
Всегда.
Теперь он злился на жену. Её жалость ему не нужна. Он не какой-нибудь неудачник. Он Вандерпул.
Отец постоянно ему об этом напоминал.
Прежде чем спуститься, Патрик зашёл в ванную, открыл шкафчик над своей раковиной, отодвинул ополаскиватель и достал спрятанный подарок.
Когда он сунул его в карман, по спине пробежала возбуждённая дрожь.
В бывшей столовой, переоборудованной под предвыборный штаб, Патрик смотрел на макушку Молли Грин. Она, как обычно, не поднимала глаз от айпада. Листала дни в календаре, отмечала в телефоне важные встречи — те были выделены красным.
— У меня для тебя кое-что есть, — сказал Патрик.
Молли подняла взгляд. Он передал ей подарочный пакет, который прятал в ванной.
Она открыла его. Рот раскрылся почти так же широко, как крышка коробочки.
— Боже мой, какой красивый!
— Давай помогу. — Патрик вынул браслет, надел ей на запястье и защёлкнул замочек. От блеска бриллиантов её прекрасные глаза словно заискрились.
— Это от «Сайнфелда», — сказал он.
— Шутишь? Он, наверное, стоит целое состояние.
— Дело не в этом. Я... хотел бы подарить тебе кое-что другое.
— Что?
— Кольцо с бриллиантом, — тихо, почти шёпотом ответил Патрик.
Молли взглянула на дверь, прислушалась, потом наклонилась и поцеловала его.
— Нужно, чтобы ты утвердил рекламные макеты, — объявила Хайди, входя в комнату.
Они отпрянули друг от друга, улыбаясь, словно влюблённые подростки.
Молли подняла глаза. Высокая, красивая блондинка Хайди уверенно подошла к Патрику, положила перед ним макеты, наклонилась и повернула голову к Молли.
— По-моему, всё хорошо, — сказал Патрик.
Хайди улыбнулась им обоим. С понимающим видом.
Вошёл Джефф и включил настенный телевизор.
— Посмотрите репортаж. Хайди, задержись. Пока приостановим макеты. Возможно, стоит изменить текст, подчеркнуть, что Колридж мягок к преступникам. Сейчас увидите.
Он нашёл местный новостной канал и прибавил звук.
Открылась входная дверь.
По полу застучали каблуки.
Ванесса вернулась.
Патрик пропустил мимо ушей слова Джеффа о новостях и легонько коснулся руки Молли. Та улыбнулась, а он указал пальцем на браслет. Молли взглянула на него, прикрыла рукавом и положила руки на стол.
— Как дела в штабе? — спросила Ванесса.
Молли испуганно подняла голову и отодвинула стул от Патрика на несколько сантиметров.
— Дорогая, ты уже вернулась, — сказал он. — Как там дом?
— Замечательно выглядит. Не буду мешать вашим замыслам. Молли, можно тебя на минуту?
Молли встала и последовала за Ванессой на кухню.
Патрику захотелось выпить. С Джеффом, вошедшим в раж, день обещал быть долгим. Выйдя в коридор, он услышал на кухне приглушённые голоса. Замедлил шаг и постарался ступать тише.
Молли стояла к нему спиной.
Ванесса смотрела на неё с яростью. Потом метнула взгляд в сторону Патрика и тут же снова посмотрела на Молли.
Взгляд её смягчился, она откинулась назад, плечи расслабились.
Теперь Ванесса заговорила обычным тоном:
— Как у тебя отношения с остальной командой? Хайди по-прежнему придирается?
Ему нужно быть осторожнее. И Молли тоже. Ванессу недооценивать нельзя. При первом знакомстве она произвела впечатление даже на его отца.
Будь осторожен, сказал себе Патрик.
Иначе всё плохо закончится.
Эдди
Правосудие — странная игра.
За годы работы я привык почти ко всем её правилам. Кроме одного: скорость постоянно меняется. Дело может месяцами едва двигаться, а потом вдруг взрывается, и ты носишься, тушишь пожары. Давление бешеное, на кону всё.
Такие уж правила игры.
Большинство словно не замечает, что играют человеческими жизнями.
А я замечаю.
Прошло две недели с тех пор, как я согласился представлять Ванессу Вандерпул. Она подписала соглашение и внесла на наш счёт аванс в пятьдесят тысяч долларов. Куда больше, чем я обычно беру. Чёрт, я до сих пор защищал парней, которые расплачивались коробками помидоров, ноутбуками, телевизорами и всем остальным, что могло «упасть с грузовика» на магистрали в Нью-Джерси.
Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Принцесса».
Я ответил:
— Привет, Эми.
Моей дочери скоро исполнится шестнадцать — бывшая жена Кристина не даёт об этом забыть. «Скоро» означает месяца через четыре, но с её размахом подготовки это действительно уже завтра. Для семьи и друзей забронировали ресторан в отеле в центре города, для Эми с подругами заказали лимузин покататься по Манхэттену, а после — отдельный зал этажом ниже. Разумеется, никакого алкоголя. В групповом чате «Сладкие шестнадцать Эми» мне каждый день сообщали, кто подтвердил приглашение.
Планировать я, конечно, не умею. Никто не знает этого лучше моей бывшей жены. Моя роль в подготовке сводилась к тому, чтобы выбивать ответы у приглашённых и оплачивать счета. Вообще-то мне ещё повезло.
— Пап, Кейша через пару недель празднует шестнадцатилетие в городе. Мама сказала, что потом я могу остаться у тебя, если ты отвезёшь меня на вечеринку и заберёшь.
— Конечно, буду рад. Когда и где?
— Пришлю сообщение. Там будут родители Кейши, так что сопровождать меня не нужно. Шампанское я пить не стану и к полуночи буду готова ехать домой.
— Хорошо. Может, перед вечеринкой поужинаем вместе...
— Не успею, пап. Там и так накормят. Пришлю подробности. Люблю тебя.
Она отключилась, прежде чем я успел ответить.
Увидеть её будет приятно, даже если весь вечер я просто проработаю водителем «Убера». Зато утром смогу отвезти Эми завтракать в нашу любимую блинную.
Я встал за кофе. Дениз, секретарь нашей фирмы, снимала целлофан с коробки новенького ноутбука.
— Тебе налить? — спросил я.
— Давай. Кстати, Глыба О'Нил расплатился по счёту.
— Чек за него, полагаю, не дал? — Я кивнул на ноутбук, разливая кофе из термоса по двум чашкам.
— Нет. Но мне давно нужен новый компьютер. На прошлой неделе говорила: у моего перестала работать клавиша Q. Приходилось переписывать юридические документы Гарри так, чтобы в них не встречалась эта буква.
— Пилочка для ногтей есть?
— Есть, знаю. Соскоблить серийный номер на аккумуляторе.
Зазвонил телефон на её столе. Дениз взяла трубку.
— Эдди, тебя спрашивает детектив Лоррейн Кэри. Насчёт Ванессы Вандерпул.
— Поговорю здесь. — Я протянул Дениз чашку.
— Детектив Кэри? Эдди Флинн. Как поживаете?
— Мы хотим, чтобы ваша клиентка Ванесса Вандерпул приехала в участок и ответила на несколько вопросов. Звоню договориться о времени.
Прежде с Кэри я не сталкивался. Голос уверенный, без тени волнения. С адвокатами защиты она явно разговаривала не впервые, хотя по телефону казалась совсем молодой.
— И никаких любезностей? Ни пары слов для знакомства? Сразу к делу — теперь так принято?
— Я думала, вы заняты, Флинн. Решила не отнимать время. Разве вы не выставляете счета по часам?
— Я всего лишь стараюсь быть дружелюбным. У вас появились новые сведения по делу Молли Грин, которыми вы готовы поделиться?
— По телефону дело не обсуждаю. Нам нужно, чтобы ваша клиентка приехала и ответила на вопросы.
— Большинство детективов вашего участка я знаю, но с вами, кажется, не встречался.
— Детективом стала год назад.
— Если не секрет, сколько вам лет?
— Двадцать шесть.
— Значит, вы один из самых молодых детективов в нью-йоркской полиции. Поздравляю, серьёзное достижение. А коллеги как относят...
— Нам нужно, чтобы ваша клиентка явилась и ответила на вопросы, — перебила она.
— Она арестована?
Молчание. Потом:
— Сейчас нет.
— Уверены, что не хотите обсудить погоду? Если продержите меня на линии ещё десять минут, я смогу выставить клиентке счёт за полные полчаса.
На другом конце вздохнули.
— Значит, она не придёт?
— Теперь понимаю, как вам удалось так рано стать детективом.
Раздался громкий
Чёрт, как же мне не хватало этого звука.
— Она на тебя разозлилась? — спросила Дениз.
— На некоторых людей я так действую. — Я оглядел офис. Здесь были только Гарри и Кларенс. — Где Блок?
— В Чайнатауне. У неё частное поручение.
— Что она там делает?
— Пытается, чтобы её ограбили.
— Ты говоришь так, будто это должно мне что-то объяснить.
— Ну, сам знаешь нашу Блок.
Блок
Нью-Йорк, как и любой город, меняется под влиянием решений властей, миграции, экономики, общественных и культурных сдвигов, политических землетрясений. Итог обычно неоднозначен. Но нынешние времена казались мрачнее многих прежних трудных периодов.
Уровень преступности, из-за которого в семидесятых и восьмидесятых некоторые районы города были закрыты даже для копов, снова резко вырос. Настолько, что ни полиция, ни мэрия, ни окружная прокуратура не могли провернуть привычный трюк — подкрасить статистику, чтобы всё выглядело гораздо лучше, чем на самом деле.
Об этом говорили в новостях. Каждый день.
Становилось больше грабежей, убийств, краж со взломом, сексуальных преступлений и нападений на почве ненависти. Рост продолжался давно. Но пока вода в кастрюле не забурлит, никто не замечает, что его варят.
Манхэттен вот-вот должен был закипеть.
Полицейских не хватало. Для тех, у кого нет будущего, тормозов и ясных отношений с законом, настало настоящее Рождество. И это ещё речь только о правительстве.
На Блок были бейсболка «Янкиз» и тёмные очки, синие джинсы, ботинки «Док Мартенс» и привычный синий пиджак поверх белой футболки. С плеча свисала сумка для ноутбука. С телефоном в руке и открытой картой она шла по Мотт-стрит. В Чайнатауне на квадратный километр приходится больше жителей китайского происхождения, чем где-либо ещё в западном мире. Туристы его обожают, как и ньюйоркцы, ценящие вкусную еду, дружелюбных людей и яркие улицы.
В этот час улицы были полны туристов.
И Блок выглядела одной из них.
Намеренно.
Она остановилась, подняла взгляд на здания, потом вновь уставилась в телефон — будто пыталась сориентироваться. На самом деле из-под тёмных очков Блок следила за четырьмя белыми парнями, которые курили у китайского ресторана Манна. Прикидывала, кто из них подбежит сзади и вырвет сумку, а кто схватит телефон.
Кажется, они уже распределили роли. Здоровяк в майке «Никс» возьмёт сумку, самый мелкий — телефон. Телефон можно выхватить и убежать, а для сумки нужна грубая сила.
Блок повернулась к ним спиной и сделала вид, что сверяется с картой. Встала лицом к витрине китайской продуктовой лавки и через отражение следила за двумя мужчинами, переходившими к ней улицу. Маленький был с бритой головой, в чёрных спортивных штанах и чёрной футболке. Пересекая дорогу, он взял левее, чтобы подбежать с левой стороны, на ходу вырвать телефон и умчаться. Следом здоровяк ударит сзади и заберёт сумку.
Таков был их план.
Мелкий исчез из отражения, но Блок услышала, как по тротуару зашлёпали его кроссовки. Он разбегался.
Блок напряглась.
Она не нервничала.
Готовилась.
Телефон в вытянутой левой руке. Вес перенесён на правую ногу.
Мелкий приближался слева. До неё оставалось метра три.
Когда он шагнул вперёд, Блок перенесла вес на левую ногу. По инерции выбросила вперёд правый ботинок пяткой вниз и резко наступила.
Важен был точный миг: попасть под ногу бегущего на полной скорости человека.
Ботинок ударил сверху по его ступне. Стой он на месте, ощутил бы только боль. Но он бежал. Тело продолжило лететь вперёд, а ступня осталась намертво прижата к асфальту.
Треск разорвавшегося ахиллова сухожилия прозвучал громче, чем хруст мелких костей стопы и даже вывихнутой лодыжки. Крупные сухожилия рвутся со звуком выстрела. Парень рухнул лицом на тротуар и со скрежетом проскользил ещё полтора метра, оставив за собой кровавый след от изуродованного лица.
Блок сбросила сумку с правого плеча и тем же плавным движением подхватила ремень. Раскрутилась на пятке, словно олимпийская метательница молота, и выбросила руку. Сумка врезалась в ошеломлённое лицо здоровяка в майке «Никс».
Глухой удар пришёлся по левой щеке и рту, а затем сумка по дуге задела нос. От силы замаха ноги мужчины оторвались от земли.
За ноутбук Блок не переживала. Тот лежал в офисе Эдди, на её столе. Да и красному глиняному кирпичу весом чуть больше двух килограммов, который она положила в сумку, ничего бы не сделалось.
У сумки была отличная подкладка.
У лица парня — нет. Нос свернуло влево, в воздух брызнула кровь.
Двое приятелей замерли у ресторана. Сигареты прилипли к губам, рты раскрылись от потрясения.
— Поможете дружку собрать зубы? — спросила Блок.
Один хлопнул другого по руке.
— Валим.
Оба бросились прочь.
Из ресторана Манна вышел невысокий коренастый пожилой китаец в ослепительно белой рубашке и чёрных брюках. Подошёл к Блок.
— Вы не со всеми разобрались, — сказал он. — А если вернутся? Неделями ошиваются тут, грабят туристов. Полиция ничего не делает. Вы говорили, что остановите всех.
— Не вернутся, мистер Манн.
Она наклонилась к здоровяку, который лежал на спине, прижав ладони ко рту. Сквозь пальцы пузырилась кровь.
— Эй, болельщик «Никс». — Блок вытащила Мэгги из плечевой кобуры. Поднесла «Магнум-500» к его лицу. Глаза у парня расширились от ужаса при виде огромного пистолета. — Вернёшься — так мягко уже не обойдусь. Ясно?
Мужчина, опираясь на локти, отползал назад, оставляя на рубашке кровавые пятна.
Он попытался что-то сказать, но из-за крови и выбитых зубов Блок не разобрала ни слова. Как бы там ни было, звук напоминал полное согласие.
В этот момент по Мотт-стрит подъехала машина и остановилась перед парнем, который всё ещё пытался отползти. Двигатель хлопнул, из выхлопной трубы вырвались огонь и чёрный дым. Потом заглох.
Слово «машина», пожалуй, было слишком щедрым. Выглядело так, будто её придумал человек, который ни разу не видел автомобиль, зато когда-то слышал его описание по телефону. Коричневая, грязная, помятая — и это ещё лучшие её качества.
Габриэль Лейк выбрался из своего «Понтиака Ацтек» под скрип и вой водительской двери. Чёрный пиджак и брюки выглядели не намного лучше машины. Белая рубашка измята. Кудрявые чёрные волосы он утром помыл, но, кажется, не причёсывал с тех пор, как президентом был демократ.
— Что тут происходит? — спросил он.
— Работа с местным сообществом, — ответила Блок.
— Эдди тебя ищет. У нас дело.
Эдди
В судебном процессе знание — половина победы.
Нельзя выходить в суд, зная меньше противника. Иначе натыкаешься на стены, попадаешь в засады и выглядишь полным идиотом. Вторая половина — уметь распорядиться тем, что знаешь. Как и многое в жизни, это похоже на покер. Допустим, у тебя на руках два туза, а на стол вышли ещё два. Никакой пользы, если ставишь не так. Слишком резко — отпугнёшь остальных. Слишком осторожно — не возьмёшь максимум со своей выигрышной руки.
Суд устроен так же.
Для начала нужно прочитать игроков.
В кабинет вошёл Габриэль Лейк, за ним Блок. Двое лучших сыщиков, с которыми мне доводилось работать. Лейк раньше служил в ФБР, был одним из сильнейших специалистов по поведению преступников. Выламывал двери серийным убийцам. Человек странный, чуть не в ладах с миром. Хотя сам он считал иначе: это мир чуть не в ладах с ним. Его разум работал, как ветряк посреди урагана. На повседневные мелочи вроде приличной одежды, музыки, кино и прочих пустяков, которыми наслаждаются остальные, места в голове не оставалось. Кроме расследований он тщательно относился только к еде. Питался «правильно», а значит, почти не ел ничего из того, что большинство людей назвало бы едой. При этом был преданным другом и смертельно опасным врагом. Блок по-своему к нему привязалась. Насколько она вообще к кому-либо привязывалась.
— Пришлось посылать Лейка тебя искать. Тебя ограбили?
Блок кивнула.
— Скольких отправила в больницу?
Она подумала и подняла два пальца.
— Есть кто-то, из-за кого мне стоит беспокоиться?
Блок покачала головой. Лишнего она не говорила.
— В деле Ванессы Вандерпул пошло движение. Копы хотят с ней поговорить.
— О чём? — спросил Лейк.
— Не сказали.
— Значит, пойдёшь с ней и узнаешь?
— Ещё чего. Она не арестована, а разговоры с нью-йоркской полицией до добра не доводят. Что бы они ни выяснили, для ареста этого пока недостаточно. Нам нужно узнать их следующий ход и опередить их.
— Что вообще за история с Вандерпул? — спросил Лейк.
— Она меня заинтересовала. Кларенсу она понравилась, он ей тоже. Не уверен, что она рассказывает нам всё, но девушку, по-моему, убила не она. Возможно, у полиции есть что-то, чем они смогут ошибочно повесить на неё убийство. Или что-то, из-за чего я сам передумаю её защищать. В обоих случаях хочу знать об этом сейчас.
— Зачем ты взялся за дело, если не доверяешь клиентке? — спросила Блок.
Как всегда, она била прямо в точку. Я заметил Гарри: он стоял у двери своего кабинета и слушал. Для большинства адвокатов тут нет проблемы. Клиенты постоянно им лгут. Но у меня так не получается. Я не могу вернуть опасного человека на улицу. Один раз уже прошёл этим путём, и никакие деньги в кармане не сделают от этого легче.
— Я взялся, потому что не доверяю её мужу и прежним адвокатам.
— В каком смысле? — спросил Гарри.
— Бьюкенен и Дафф солгали и мне, и Ванессе. Могли обратиться к десяткам дружественных фирм и передать дело. Но пришли к нам. У нас репутация людей, которые добиваются результата, так что Ванессе легко объяснить, почему ей стоит к нам перейти. При этом наша контора настолько мала, что Бьюкенен и Дафф думают: нас можно либо контролировать, либо раздавить. Их настоящий клиент — семья Вандерпулов. Подозреваю, они хотят подставить Ванессу, чтобы вытащить Патрика. Пока одного этого подозрения мне достаточно, чтобы её представлять.
— Что нам делать? — спросил Лейк.
— Мне звонила детектив Лоррейн Кэри. Она слишком молода, чтобы руководить таким расследованием, поэтому выясни, кто её напарник. Убийство громкое, в участке будут держать язык за зубами: утечка в прессу никому не нужна. Разузнай всё, что сможешь, о Кэри и напарнике. К месту преступления вас не подпустят, даже не пытайтесь. Хочу знать, где они бывали и, особенно, встречались ли с возможными экспертами.
— А ты что будешь делать?
— Поговорю с губернатором. На выборах он будет соперником Вандерпула. Если на Патрика или Ванессу есть компромат, их политический противник наверняка его раздобыл.
Эдди
Не раз слышал, что быть губернатором крупного американского штата — одна из самых тяжёлых работ в стране.
Пусть попробуют защищать обвиняемых на Манхэттене.
Или двенадцать часов обслуживать столики в ресторане одного из самых оживлённых городов мира.
Пафосные речи меня не убеждали.
Гарри тоже.
Мы сидели на красной кожаной скамье в конце длинного мраморного коридора губернаторской резиденции. Тяжёлые двустворчатые двери справа вели в приёмную, а за ней — в роскошный кабинет губернатора Фэрфакса Колриджа Третьего. Назвать одного ребёнка Фэрфаксом — уже, по-моему, несчастье. Дать это имя второму — невезение. Но когда доходит до третьего, это уже похоже на халатность, как сказал когда-то один знаменитый ирландец. У администрации Колриджа оправдания тоже подходили к концу. Управлять штатом, где соседствуют столь большое богатство и такая нищета, непросто. Всё же это не двойную смену отпахать в переполненном ресторане, хотя и прогулкой по парку не назовёшь.
Попали мы сюда исключительно благодаря Гарри Форду. Отставного судью городским или штатным чиновникам игнорировать не положено. Даже если после отставки он связался с сомнительной конторой адвокатов по уголовным делам.
— Как будем действовать? — тихо спросил Гарри.
— Карьерный политик, преданный государственный служащий. Способ тут только один.
Гарри кивнул:
— Ясно. Значит, играть грязно.
Двери рядом с нами открылись. Молодой парень в костюме на два размера меньше нужного сообщил, что губернатор готов нас принять.
Мы прошли через богато убранную приёмную, затем через ещё одни двустворчатые дубовые двери в большой кабинет. Багровый ковёр, дубовые панели на стенах, два огромных окна и стол, предназначенный будто для человека куда важнее Фэрфакса Колриджа Третьего. Сам он сидел за этим столом в полосатых брюках и с красными подтяжками, спущенными с плеч белой шёлковой рубашки.
По столу были разбросаны папки, документы, ручки и ноутбук.
Когда мы вошли, Фэрфакс не встал и даже не поднял глаз от листа перед собой.
Мы с Гарри остановились за двумя кожаными креслами напротив его стола.
Я взялся за спинку одного, чтобы отодвинуть и сесть, но Гарри коснулся моей руки. Я взглянул на него; он покачал головой. Терпеть не могу эти игры. У власти в этом городе свой этикет. Нужно уметь мило улыбаться и целовать перстень.
Через десять секунд молчания Фэрфакс отложил бумагу, поднял голову и откинулся на спинку.
— Прошу, — сказал он, жестом указывая на кресла.
Мы сели. Губернатор улыбнулся и сцепил пальцы на животе.
— Как тебе на пенсии, Гарри?
— Работы стало ещё больше. Поэтому и пришёл. Моего коллегу Эдди Флинна знаешь?
Губернатор посмотрел на меня. Дежурная улыбка застыла на лице.
— Только по репутации. Рад знакомству, Эдди. Чем могу помочь, господа?
Вот тут начиналось сложное. Убийство Молли Грин попало на первые полосы, но подробностей сообщали мало и официально никого не называли подозреваемым. Пресса терпеливо ждала намёка на то, что полиция рассматривает Вандерпулов. Под прессой я подразумеваю лишь некоторые газеты, сайты и телеканалы. Большинство крупных новостных площадок контролировал Джулиан Вандерпул. Едва ли он позволил бы своим марионеткам написать что-нибудь дурное о сыне.
Я не мог сообщить Фэрфаксу, что мы представляем Ванессу. Даже говорить, что защищаем кого-то из семьи, было нежелательно. Приходилось выражаться туманно. Хотя я не сомневался: Фэрфакс прекрасно осведомлён о ходе расследования. Нам оставалось несколько раундов походить вокруг друг друга, прежде чем кто-нибудь ударит справа.
— Патрик Вандерпул готовится бросить вам вызов, — сказал я. — Уверен, вы собрали о нём сведения. Сейчас мы представляем определённые интересы и не хотим, чтобы политические амбиции Патрика превратили его жену в мишень.
— Вот как. Думаете, я могу просто позвонить начальнику полиции и велеть арестовать Ванессу или самого Патрика за убийство? Думаете, я стану пользоваться должностью ради выборов?
— Кончай придуриваться, — сказал Гарри. — Ты бы собственную бабушку продал, если бы это помогло удержаться в кресле.
Натянутая улыбка губернатора стала почти искренней.
— А как, по-твоему, я вообще избрался? Не волнуйся, Гарри. Бабушек у меня больше нет.
— Если набросишься на Вандерпулов, это будет выглядеть как политическое преследование, — заметил Гарри. — Как там это модное словечко? «Судебная война»?
— Я попросил мэра и начальника полиции сообщать мне о ходе расследования, но могу заверить: на само дело я никак не влияю.
— Потому что у вас есть целая куча другого компромата, которым можно швырнуть в противника? — спросил я.
— Послушайте. — Фэрфакс подался вперёд, положил локти на стол. — С деньгами, которые Патрик Вандерпул может привлечь на кампанию, я обязан себя защищать. В нынешние времена обвинительный приговор вовсе не гарантирует конца политической карьеры. По крайней мере, в нашей стране. А мне ни к чему, чтобы Вандерпул изображал жертву политической охоты на ведьм. Среди его сторонников рейтинг только вырастет. И ещё медиаимперия отца... Газеты меня уже не так тревожат. Хуже фабрики троллей.
— Фабрики троллей? — переспросил Гарри.
— Выходит статья в сети. Через несколько секунд она уже в «ТикТоке», «Инстаграме», X, «Фейсбуке». Её разносят тысячи троллей, иногда настоящие влиятельные блогеры, но в основном всё разгоняют боты. Цунами дерьма. Как при любой ядерной угрозе, лучшее средство — иметь собственную боеголовку и направить её на самое уязвимое место противника. У меня такой пока нет, но, возможно, я близок.
— Если раздобудете ракету, куда направите? — спросил я.
— Разумеется, в Патрика. Я не идиот. Знаю, что Бьюкенен и Дафф обслуживают Вандерпулов. При всём уважении, Эдди, ты не Рекс Бьюкенен. Значит, предполагаю, они сплавили тебе Ванессу. Будь осторожен: её интересы и интересы Патрика могут сильно различаться.
— Потому мы здесь. Если вам известно что-то о муже, что поможет защитить Ванессу, или что-то о ней самой, что может повредить её защите, мне нужно знать.
Он откинулся в кресле и постучал пальцами по столу. Поочерёдно посмотрел на нас и слегка кивнул. Кажется, мы друг друга поняли.
— На меня работают одни из лучших частных сыскных агентств города. Проверили Патрика, нашли почти ничего. Кроме одной зацепки. Слова приходится выбирать осторожно: не все сведения попали ко мне вполне законным путём. Сыщики упёрлись в стену, но каждый подозревал, что за ней что-то есть. У тебя работает Блок. Если я покажу направление, а она найдёт нечто взрывоопасное — то, что можно зарядить в мою боеголовку и направить на Патрика, — ты поделишься находкой в духе взаимного сотрудничества?
— Если не тронете мою бабушку, возможно, — сказал я.
Фэрфакс рассмеялся.
— Тереза Чейз. Больше сказать не могу. Там что-то есть, но говорить об этом нельзя. Да вам и не нужно: имя выведет Блок на след. Только работать ей придётся быстро. И ещё кое-что, о чём тебе следует знать. От меня ты этого не слышал.
Он посмотрел на часы.
— Примерно через полчаса детективы отдела убийств арестуют Ванессу Вандерпул за убийство Молли Грин.
Блок
— Почему ты не купишь нормальную машину? — спросила Блок.
Она сидела на пассажирском сиденье «Ацтека» Лейка. Они ехали за бежевым «Краун Виктория» по улицам нижнего Манхэттена.
— Это нормальная машина. Незаметная, — ответил Лейк.
— Она уродлива. Торчит, как больной палец.
— Зато не кажется опасной. Никто не подумает, что на такой машине едет человек с целью, планом или хоть какими-нибудь амбициями. Она для тех, кто предпочитает не высовываться и ничего не ждёт от жизни. Если доедет до конца квартала — уже достижение.
Блок покачала головой, не отрывая взгляда от дороги. «Краун Виктория» остановился у бубличной. Лейк держался через две машины. Он припарковался на другой стороне улицы, метрах в шести позади полицейского седана.
С водительского места вышла молодая женщина с рыжевато-каштановыми волосами. Чёрные джинсы, чёрное зимнее пальто. Выпуклость на правом боку подсказала Блок, что у женщины пистолет. Детектив Кэри была одной из самых молодых сотрудниц отдела убийств, каких Блок встречала. На вид только вчера окончила академию. Важное дело об убийстве ей могли доверить лишь при одном условии: напарник — опытный ветеран, а саму Кэри готовят к быстрому повышению.
Из бубличной высунулась громадная голова, огляделась. Следом появилось остальное тело. Одна голова, наверное, весила килограммов тридцать пять. Почти квадратная, бледная, окаймлённая каштановыми волосами. Они только подчёркивали огромную лысину на макушке — на такой можно сервировать столик.
Глазки маленькие, рот способен целиком проглотить бублик, шеи нет. Белая рубашка размером с парус небольшой лодки была натянута на туловище и заправлена в брюки под толстый кожаный ремень. Тёмный галстук не доставал даже до пупка и выглядел словно стрелка, указывавшая на раздутый живот. В левой руке мужчина нёс коричневый бумажный пакет, в другой — вероятно, свой пиджак.
Блок достала телефон и сфотографировала его. Сама она этого человека не знала, но почти не сомневалась: Эдди узнает.
Толстяк помахал детективу Кэри.
Потом обернулся.
Из кофейни вышел другой мужчина. Выше первого и, наверное, такой же широкий, но жира в нём было примерно столько, сколько у толстяка на шее. Он был моложе, с квадратной челюстью, в чёрной одежде и с короткой бородой.
Мужчины заговорили.
Только тут Блок заметила пакет в руке лысого: толстый конверт размером с рукопись, заклеенный скотчем.
Она сделала ещё один снимок. Мужчина в чёрном указал на конверт, передал его лысому, хлопнул того по плечу и ушёл, по пути озираясь по сторонам. Кэри к нему не подходила и не разговаривала.
— Подозрительно, — сказал Лейк.
Блок кивнула.
Лысый с трудом втиснулся на переднее пассажирское сиденье «Краун Виктории», устроив подвеске суровое испытание. Кэри села за руль, повернулась к нему, включила сирену и резко выехала со стоянки в поток машин.
Лейк тронулся следом.
— Она полицейского подобрала? — спросил он.
— Должно быть. Тот, в чёрном, на копа не похож.
Они следовали за полицейской машиной, но потеряли её, когда та свернула на север, к Верхнему Ист-Сайду.
— На этой колымаге не догоним. Остановись здесь, я спущусь в метро, — сказала Блок.
— Мы же не знаем, куда они едут. Как ты...?
Лейк осёкся. Блок ждала, когда до него дойдёт.
— Кэри утром звонила. Хотела допросить Ванессу, получила отказ. Теперь включила сирену и везёт старшего детектива. Они едут её арестовывать. Прямо сейчас.
— Позвони Эдди, — сказала Блок, вышла и бросилась в метро.
Когда она поднялась по ступеням станции на Восточной Семьдесят седьмой улице и вновь оказалась среди городского шума, вся вспотела и тяжело дышала. Стояла зима; в метро теплее, чем наверху, но пот выступил не из-за жары и не из-за бега.
Блок ненавидела тесные пространства, а под землёй испытывала настоящий страх. Но спуститься это ей не помешало. Она просто выдержала. Именно это и делало её сильной. Каждый день она тренировалась, дважды в месяц ходила в тир и трижды в неделю бегала. Ничего этого ей не хотелось, но она знала:
В боли и трудности был смысл. Столкнувшись с препятствием в любой области жизни, Блок помнила телом и разумом: через него можно пройти и выбраться по другую сторону.
Она пробежала до Третьей авеню, повернула налево и помчалась к Восемьдесят первой улице.
Завернув за угол, увидела, как Ванессу выводят из дома в наручниках и сажают на заднее сиденье «Краун Виктории» Кэри.
Чёрт.
Она опоздала.
Эдди
В комнате для допросов пахло застарелым потом, рвотой и чем-то ещё, о чём даже думать не хотелось.
Ванесса сидела рядом на холодном металлическом стуле и держалась лучше, чем я ожидал. Когда с неё сняли наручники и закончили оформление, мне удалось ненадолго с ней поговорить. Теперь мы ждали детективов Бена Ларкина и Лоррейн Кэри.
— А если они?.. — начала Ванесса. Я приложил палец к губам.
— Здесь записывают каждое слово. Помните об этом, прежде чем заговорить. Мой совет прежний: молчите. Посмотрим, что у них есть. Им нужно, чтобы заговорили
— Подожду, — сказала она.
Дверь открылась. Вошла молодая детектив. Лоррейн Кэри была ростом чуть меньше полутора метров, стройная и бледная. Длинные тонкие каштановые волосы спускались далеко по спине. Папка в её руках казалась тяжелее самой Кэри. Она положила её на стальной стол.
За ней вошёл человек, чью фотографию Блок прислала мне меньше получаса назад. Огромный лысый мужчина в костюме. Блок спросила, знаю ли я его. Лично — не совсем: мы пару раз сталкивались. Зато его репутацию я знал. Детектив Бен Ларкин в колледже играл в американский футбол. Разумеется, линейным защитником. С его габаритами он один мог бы перекрыть почти всю линию. Некоторые, увидев его, испытывали жалость из-за размеров. Зря: большую часть массы составляли мышцы. Да, живот появился, но меня он, думаю, одной рукой поднял бы и швырнул сквозь этот стальной стол.
Большинство копов, впрочем, Ларкина не жалели. Виной тому его репутация. Десять лет назад никакого живота ещё не было, карьера шла в гору, а дела он закрывал старательно и успешно. Потом всё изменилось. Ларкин испортил задержание, неправильно пометил и потерял улики, а в суде обо всём солгал. Подозреваемым был биржевой брокер с Уолл-стрит, обвиняемый в покушении на убийство своей подруги. Из-за Ларкина тот вышел на свободу. Сам детектив так и не оправился: следующие десять лет просидел за столом, главным образом разбирая чужие отчёты о сверхурочной работе. Вместо того чтобы сажать преступников, налегал на пончики.
Печальная история. Ларкин стал наглядным примером того, что бывает с полицейскими, когда те крупно ошибаются.
Второго мужчину с фотографии Блок — одетого в чёрное, который передал Ларкину пакет, — я вообще не знал. Никогда прежде не видел. Но на копа он не походил.
Ножки металлического стула застонали под весом Ларкина. Странная получилась пара.
Что-то здесь было не так. И не потому, что рядом с Ларкиным Кэри выглядела как его обед.
Она начала с напоминания Ванессе о её правах, затем раскрыла лежавшую перед ней папку.
— Мы поговорили с людьми из предвыборной команды вашего мужа, — сказала Кэри. — С руководителем кампании Джеффом Гилбертом и остальными сотрудниками, включая Хайди Суонсон. Две недели назад, когда вас допрашивали, вы сообщили полиции, что почти не знали погибшую Молли Грин и едва с ней разговаривали. Ещё сказали, что не знаете никого, кто мог бы желать ей зла. Хотите изменить что-нибудь в своих ответах?
Я внимательно наблюдал за Ванессой. Она выслушала вопрос, не изменившись в лице. Ни удивления, ни испуга. Сидела прямо, скрестив ноги, с ровной спиной и расслабленными руками на коленях. Лицо пустое. Словно она чего-то ждала.
Губы её приоткрылись. Я подался вперёд и поставил локоть на стол, просто напоминая о своём присутствии. А заодно, надеюсь, и о необходимости держать рот на замке.
Ванесса промолчала. Только смотрела на Кэри.
— Не разговариваете? Умно. Но поздновато. Мистер Флинн должен был быть рядом с вами две недели назад. Выяснилось, что сотрудники вашего мужа помнят всё иначе. По их словам, вы были близки с Молли, часто разговаривали с ней наедине. Скажите, чем она вас так разозлила?
Ванесса снова ничего не сказала. Это труднее, чем кажется. Сидеть и слушать, как полиция обвиняет тебя в ужасном, — естественно хочется спорить, защищаться, объяснять, что они всё поняли неправильно. Она держалась хорошо. Настоящая выдержка.
— Вы также утверждали, что ни разу не бывали в квартире Молли Грин. А у нас есть запись камеры наблюдения: в ночь убийства вы туда приходили. Хотите изменить показания?
Клиенты лгут. Адвокатам, полиции, священникам. Земля вращается, солнце восходит — что тут нового? Ванесса была не первой клиенткой, солгавшей мне, и не станет последней. Люди лгут по множеству причин. Это ещё не доказывает их вину.
В деле об убийстве почва под ногами часто сдвигается. Но не ждёшь, что именно твоя клиентка устроит землетрясение. Я слишком давно играл в эту игру, чтобы чувствовать себя преданным. Зато теперь у меня появились вопросы к Ванессе. Не здесь. Не сейчас. Но скоро.
— Мы обнаружили вашу ДНК в квартире Молли. Как она туда попала?
Ванесса медленно моргнула. Может быть, едва заметно признала, что понимает, к чему всё идёт.
В тот миг она выглядела так, будто пропустила нокаутирующий удар и пытается прийти в себя.
Она не ответила.
— Потому что Молли спала с вашим мужем? Поэтому вы её убили?
Теперь появился мотив.
— И дальше молчите? Хорошо, перейдём к делу. Ванесса Вандерпул, вам предъявляется обвинение в убийстве первой степени.
Я не спешил отводить от неё взгляд.
Холодная. Застывшая. Вся её жизнь рушилась у неё на глазах, а лицо не выражало ничего.
И всё же в глазах, возможно, мелькнуло нечто знакомое.
Выражение говорило о многом.
Такое смирение приходит к тем, кто понимает: собственными действиями уже решил свою судьбу. Карма — или та расплывчатая штука, которую называют справедливостью, — наконец явилась свести счёты. Я уже это видел.
Такое выражение бывает на лицах виновных.
Эдди
— Всё будет хорошо, — сказала она.
Обычно такие слова говорю я. Или что-нибудь похожее.
От клиента я услышал их впервые.
Но именно это произнесла Ванесса, пока её оформляли по обвинению в убийстве.
Невозмутимо. Словно произошла канцелярская ошибка, которую вот-вот исправят. Мелкое неудобство. Дело было не только в привычке богатых считать себя неприкосновенными. Либо ей придавали уверенность деньги и власть, либо существовала другая причина. Возможно, она знала, что невиновна.
Невиновные всегда верят, что их отпустят.
Поначалу.
Потом знакомятся с американским правосудием.
В зале суда убеждения меняются быстро.
Я пообещал заняться освобождением под залог: через пару часов она будет на свободе. Но, даже когда я говорил, её слова продолжали звучать у меня в голове. По коже пробегали мурашки.
Ради неё я надеялся, что она права.
Я попросил дежурного сержанта посадить её в отдельную камеру. Он оглядел Ванессу с головы до ног и кивнул. Система уголовного правосудия обращается с людьми по-разному в зависимости от их положения. Так быть не должно: ни Конституция, ни законы не содержат даже намёка на подобное. Скорее наоборот. На словах перед законом все равны.
Проблема лишь в том, что правосудие — бизнес, как и всё в Америке.
Здоровье. Рождение. Тюрьма. Даже смерть. На каждой стороне жизни в старых добрых Соединённых Штатах кто-нибудь зарабатывает.
Покинув участок, я понял, что в голове слишком много мыслей. Нужны были свежий воздух и взгляд со стороны. Оказавшись на тротуаре и повернувшись спиной к полицейскому зданию, я посмотрел в пепельно-серое небо, полной грудью вдохнул выхлопы проезжавших машин и попытался собраться.
В бытность мошенником я выживал благодаря тому, что внимательно слушал собственные инстинкты.
Сейчас каждая клетка тела советовала мне бежать от этого дела. Предчувствие было скверным. Что-то не так. Обстоятельства не складывались в единую картину. Я был уверен только в одном: клиентке я не доверяю. Значит ли это, что она виновна?
Возможно.
А возможно, и нет.
Прочитать её было трудно. В одну минуту я верил, что она невиновна, в следующую внутренний голос велел бросить дело и уносить ноги. Я смотрел прямо перед собой, погрузившись в мысли, и почти не заметил, как у бордюра остановился большой чёрный внедорожник. Не обратил внимания и на двух мужчин, вышедших спереди.
Пока они не встали прямо передо мной.
У одного были короткие чёрные волосы и одутловатое лицо. Огромные плечи — словно под воротник рубашки затолкали два арбуза. На щеках и шее прыщи. На вид ему было лет двадцать пять, так что подростковые угри, вероятно, уже должны были пройти. Потом я заметил выпирающие на шее вены и ярко-розовый, даже тёмный оттенок кожи.
Все признаки злоупотребления анаболическими стероидами.
Поверх чёрного костюма — чёрное шерстяное пальто. На ногах не туфли, а ботинки на шнурках.
Второй был ниже, но шире, примерно того же возраста. Коротко стриженные обесцвеченные волосы, через макушку тянулся шрам. Такое же пальто. Такие же чёрные брюки и ботинки.
Оба держали руки на расстоянии от боков из-за чрезмерно развитых широчайших мышц спины. Стояли, расставив ноги на ширину плеч и слегка согнув колени. Похоже, им часто приходилось хватать людей, которые вовсе не хотели, чтобы их хватали.
— Мистер Флинн, вам придётся поехать с нами. Сейчас, — сказал блондин.
— Сейчас я занят. Запишитесь на встречу через мой офис. — Я тоже расставил ноги пошире и вынул руки из карманов. Правда, по боксёрскому мешку не бил уже давненько.
Эти двое выглядели тренированными бойцами. Лет на пятнадцать моложе, килограммов на восемнадцать тяжелее меня, полны сил и явно провели на тренировочном ковре немало часов.
Но нехватку молодой прыти я мог возместить опытом, хитростью и умением драться грязно.
— Это не подождёт. Поедете с нами, — повторил блондин.
— Вдвоём вы, может, и затолкаете меня в машину. Зато потом несколько недель будете зализывать раны. Подумайте хорошенько.
Открылась задняя дверь внедорожника. Невысокая женщина в сером костюме спустила каблуки на асфальт у тротуара. Машина была не так уж высока — просто для неё великовата. На вид ей было чуть за тридцать. Рыжие волосы, россыпь веснушек на светлой коже, кожаная сумка через плечо и тёмные очки. Она подошла к мужчинам. Те обернулись, признали её присутствие и снова уставились на меня. Несмотря на небольшой рост, женщина держалась со спокойной властностью.
— Я надеялась, мы поговорим на заднем сиденье, а не на углу улицы, — сказала она.
— Наверняка вы так всем парням говорите.
Она пристально посмотрела на меня. Обычно я не хамлю незнакомым людям. Но эти двое явно собирались запихнуть меня в машину и увезти чёрт знает куда. Вежливости такая перспектива не пробуждала. Как и их предполагаемая начальница.
— Простите, шутка. Мама учила меня не садиться в машину к незнакомцам.
— Меня зовут Саманта Восс. Я адвокат-консультант, назначенная фирмой «Бьюкенен и Дафф». Ваше связующее лицо по делу Ванессы Вандерпул.
Я вспомнил, как Бьюкенен предлагал целую команду юристов. Я отказался и согласился лишь на одного. Было ясно: кого бы он ни прислал, этот человек будет докладывать ему о каждом шаге. За одним следить проще, чем за целой группой. И всё-таки я понятия не имел, что означает «адвокат-консультант». Возможно, её формально отделили от фирмы, чтобы соблюсти правила о конфликте интересов.
— Рад знакомству, но вам незачем здесь быть. Я справляюсь.
— Как раз наоборот, мистер Флинн. Вам назначена встреча, на которой вы должны присутствовать. А я обеспечу освобождение миссис Вандерпул под залог в течение часа.
— Очень любезно. Но у меня в расписании никакой встречи нет, а к клиентке я вас не подпущу.
— К
Блондин улыбнулся. Похоже, он не впервые видел, как Восс берёт верх над собеседником.
— С другими я не очень срабатываюсь. Почему бы вам самой не представлять миссис Вандерпул? А я поеду домой. С меня этой истории уже достаточно.
— Боюсь, человек, который ждёт встречи с вами, этого не допустит, — сказала она.
Блондин сделал шаг ближе.
Намёк я понял.
Их двое. Оба крупнее и сильнее. С одним, может быть, я бы справился. С двумя — нет. Исходов у ситуации было всего два: мы все сядем в машину побитые и в крови либо сядем без представления, а я дождусь более удобного момента.
— Кто этот мудак, которому так приспичило со мной встретиться?
— Скоро узнаете, — сказал блондин.
Эдди
Не у многих есть дом на Манхэттене.
Ещё меньше тех, у кого их два.
И совсем немногие владеют целым кварталом.
Только один человек жил в двух объединённых особняках в квартале, который целиком принадлежал ему.
Между двумя мужчинами в пальто я стоял в огромном мраморном холле, напомнившем мне мэрию. На консольном столике непринуждённо лежала коллекция яиц Фаберже. Без всякого защитного стекла. Над ними, если я не ошибался, висел Джексон Поллок — полотно тянулось высоко вверх, туда, где должен был быть второй этаж. Перекрытие убрали, чтобы гости попадали в холл, от которого даже у миллиардера отвиснет челюсть. На одной этой стене с яйцами и картиной было денег больше, чем я когда-либо видел.
Под аркой у винтовой мраморной лестницы виднелся уединённый сад. Наверху открылась дверь. На площадку вышел мужчина и начал спускаться. По сравнению с ним парни рядом со мной казались маленькими. Громадина с челюстью размером с раковину, ногами толщиной с моё туловище и бледными руками, невероятно раздутыми мышцами. Руки покрывали татуировки, похожие на армейские. Чёрные брюки, чёрная футболка, короткий ёжик волос, седина на висках. Кожа белая и словно восковая. Мраморная статуя.
На бедре — пистолет в кобуре с быстрым доступом.
Только когда великан спустился до середины лестницы, я заметил за ним маленького человека. Одет так же, но на нём одежда выглядела детской. Кожа на бритой голове покрылась возрастными пятнами, густые белые волосы на руках придавали им вид, словно он засунул ладони по локоть в аппарат для сахарной ваты. В руке — толстая сигара, дым клубился у лица. Губы тонкие, как червячки, с лиловатым оттенком. Тёмные очки в толстой чёрной оправе. Загар на коже явно постоянный; вероятно, поддерживал его поездками на Карибы по выходным.
— Обыскали его? — спросил великан с акцентом, который я не сразу распознал.
Мужчины в пальто переглянулись и пожали плечами.
— Он адвокат. Оружие вряд ли носит, — сказал блондин.
Великан цокнул языком и посмотрел на меня.
— Руки вверх.
Тут я узнал южноафриканский акцент. Поднял руки и стоял смирно, пока он ощупывал ноги, руки и туловище. Из кармана достал телефон, выключил.
— Потом вернём.
— Джулиан Вандерпул, — представился маленький человек с густым бруклинским акцентом. — Поговорим.
Ни рукопожатия, ни улыбки. Только дело.
Он направился под арку у лестницы. Я пошёл следом, великан шагал позади. Лишь тогда я понял: сад вовсе не под открытым небом. Над ним стеклянная крыша и система климат-контроля для экзотических растений и тропических деревьев. Тёплая волна обдала меня ещё до того, как я разглядел стекло наверху.
Джулиан устроился в плетёном кресле, закинул ногу на ногу и указал на кресло напротив. Я сел. Он снял очки и положил на столик.
В глаза ему было трудно смотреть. Радужки необычного синего цвета — как скандинавское озеро летом. Но вместо привычных белков вокруг них виднелась краснота, словно в глазах полопались все капилляры. Будто два сапфира лежали в чашах с кровью. Когда Джулиан затягивался сигарой, казалось, что у него три пылающих глаза.
— Ты подаёшь надежды, Флинн. Следил за твоими делами. На ногах соображаешь быстро. Умеешь разделать свидетеля и заговорить с присяжными. Мне нравится. Мешает только твоя совесть. Это слабость. Серьёзно относился бы к карьере — имел бы крупных клиентов. Я могу их тебе устроить: нефтяные компании, фармацевтические корпорации, политики. Открою нужные двери.
— Нет, спасибо.
Его губы раздвинулись, показав мелкие округлые зубы. Наверное, это была улыбка.
— Моральная гордыня — страшная болезнь нашей страны.
— Совесть — моё главное оружие. Благодаря ей я не представляю нефтяников, большую фарму и политиков.
— Тогда пора тебе проснуться. Твой настоящий клиент в этом деле —
— Как уже говорил, виновных я не представляю.
Джулиан запрокинул голову и расхохотался.
— Боюсь, выбора у тебя нет. Я внесу залог за Ванессу через подставную фирму. Сегодня она выйдет на свободу, а я обеспечу рекордно быстрое назначение процесса. Будь готов.
— Не знал, что вы управляете ещё и судами, а не только прессой.
— Будешь дураком, если недооценишь моё влияние. Чтобы было ясно: мой сын баллотируется. Он для меня главное. В идеальном мире его жену быстро и безупречно оправдают. Хочу, чтобы эта дрянь исчезла максимум через три месяца.
— Волшебной палочкой не поделитесь?
Джулиан подался вперёд.
— У меня есть медиаимперия, двести тридцать миллиардов долларов и список контактов, который тебе и не снился. Пока будешь действовать по моим указаниям. Обстоятельства изменятся — получишь новые.
— Я принимаю указания только от клиентов.
— До тебя ещё не дошло, да? Ничего, дойдёт. Пока будешь защищать Ванессу, причём хорошо. Если её осудят — значит, осудят. Мне глубоко насрать. Меня волнует сын. Окружной прокурор займётся Ванессой, а ты, дружок, не будешь произносить имя моего сына в зале суда. Вообще не откроешь рот на эту тему. Послушаешься — сделаю тебя богачом. Попробуешь обвинить Патрика, чтобы оправдать Ванессу, — попадёшь в ад. У меня денег больше, чем у Господа, но знаешь, на что уходит большая часть?
Я молча смотрел на него.
— На страховку. Плохое случается постоянно.
Я стиснул челюсти. Горло перехватило.
Он наклонился ближе.
— Одним звонком могу устроить её в Гарвард на полную стипендию. Или сделать так, чтобы ни один приличный колледж страны её не принял. Могу натравить ФБР, налоговую и Министерство юстиции на твоих друзей, бывшую жену, грёбаного домовладельца, даже почтальона. Каждый из них долго будет жрать овсянку в федеральной тюрьме. А тебя уже утром отправят самолётом в гнилую тюрьму строгого режима в Лагосе. Всё ещё не понимаешь? Не видишь, кто теперь главный? При этой администрации прежние ставки больше не действуют. Нет законов. Нет правил. Во всяком случае, для таких, как я. Я рушил карьеры президентов, кинозвёзд, принцесс, премьеров и целых правительств. А ты? Ты мне на завтрак, Флинн. А теперь убирайся и делай свою работу.
Мне хотелось ответить.
За словом в карман я не лезу. Угрозы терпеть не могу. Я успел бы вскочить и вцепиться в тощую глотку Джулиана Вандерпула, прежде чем его горилла меня остановит.
Но не сделал этого. Пальцы согнулись и сжались в кулаки.
Я повернулся к здоровяку.
— Как тебя зовут?
Он не ответил. Только расплёл свои толстые татуированные руки и засунул большие пальцы за пояс. Правая ладонь оказалась в нескольких сантиметрах от пистолета.
— Ты ещё здесь? — спросил Джулиан. Загар на щеках словно потемнел; на шее вздулась вена.
Я не двинулся.
Разжал кулаки и заговорил спокойно, сдерживая чувства.
— Если Ванесса невиновна, я ей помогу. Но не ради вас. Если вы за мной следили, то знаете: на угрозы я реагирую плохо. Особенно когда угрожают друзьям и семье. Дайте мне работать, держитесь от меня и моих близких подальше. Тогда проблем не будет.
— Ты ничего не понял. Я тебе начальник, отец, спаситель и палач. Я для тебя всё, Флинн. Теперь иди.
Я не сдвинулся ни на сантиметр.
Злость Джулиана сменилась удивлением. Он привык, что люди вытягиваются по стойке смирно и немедленно выполняют каждое слово.
Я откинулся на спинку кресла.
Джулиан цокнул языком.
— Деккер, выгони его к чёртовой матери.
Горилла шагнул ко мне, мрачно глядя исподлобья.
Схватил за ворот рубашки, выдернул из кресла, развернул и толкнул к коридору.
Я не сопротивлялся.
Блондин и его приятель ждали в холле, потея в пальто.
Не дойдя до них, я почувствовал, как горилла напряг руку. Он дёрнул меня назад и снова швырнул вперёд. Движение было таким мощным и резким, будто он ударил меня в затылок. Я потерял равновесие, выставил руки, но всё равно приложился головой о мраморный пол.
Парни в пальто подхватили меня под руки и без труда подняли. Из рассечения над правой бровью первые капли крови упали на рубашку. Я услышал, как телефон стукнулся об пол. Мне позволили его поднять. Затем развернули к выходу и повели на улицу. Кровь затекала в глаза.
Ничего страшного. Порез того стоил.
Я достаточно разозлил Джулиана Вандерпула, чтобы тот позвал телохранителя и велел вывести меня.
Гориллу звали Деккер.
Именно он был вторым мужчиной на снимке Блок. Тот здоровяк, который встретился с детективом Ларкиным у бубличной и передал ему что-то в большом конверте.
Я не знал, кто он и что связывает его с Ларкиным. Но теперь у меня было имя.
В каждом убийстве тайна скрывается под несколькими слоями. Здесь их оказалось больше обычного. Слишком многое не сходилось. В одном я не сомневался: никто не говорил мне правды.
Пора было выяснить, что на самом деле случилось с Молли Грин.
Эдди
— Ты спросил Джулиана Вандерпула о Терезе Чейз? — поинтересовался Гарри.
— Нет. Сначала надо понять, кто она такая и какое, черт возьми, имеет отношение к Вандерпулам. Политический противник Пата считает, что из-за нее карьера Пата может оказаться под угрозой. Это оружие. А оружие не достают, пока не знаешь, как им воспользоваться, и… Ай! — вскрикнул я.
— Прости, — сказала Дениз, прижимая ватку к порезу над моим глазом. От тампона пахло дезинфицирующим средством: Дениз пропитала его йодом.
Я сидел на столе в конференц-зале. Рубашка была в крови, ворот расстегнут, галстук отправился в мусорную корзину.
Гарри прислонился к дверному косяку, пока Дениз обрабатывала рану. Рядом с ним сидела Лейк, а Блок слушала разговор, одновременно работая за ноутбуком.
— Маленькая адвокатша-демон добилась освобождения Ванессы под залог? — спросил я.
— Да, — ответила Дениз. — Она звонила, оставила тебе сообщение. Ванесса хочет встретиться с мисс Восс и с тобой.
— С нетерпением жду… Ой, щиплет! Ты мне этой штукой глаз выжжешь. Уж лучше умереть от инфекции.
— Не будь ребенком, — сказала Дениз и еще сильнее прижала вату к ране. Так и держала. Я стиснул зубы. Через несколько секунд она убрала тампон. — Все, кровь остановилась.
— Спасибо. — Я потер затылок. Назревала чудовищная головная боль.
— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила Лейк.
— Я надеялся, что у моих сыщиков и моего наставника найдутся идеи, — сказал я.
— Деккер, Ли Гарольд. В пятнадцать лет переехал в США из ЮАР. Бывший боец «морских котиков», служил на базе Литл-Крик в Вирджиния-Бич, — сообщила Блок, читая с экрана ноутбука. — В звании главного старшины подразделения специального назначения перешел в Группу специальных операций ЦРУ, а через два года ушел в отставку. Некоторое время работал наемником — поэтому на него и нашлось досье в сети. И газетные заголовки. После войны в Афганистане его группу проверяли: поступили обвинения в злоупотреблении алкоголем и наркотиками, а также в сексуальном насилии внутри подразделения. Он все отрицал. К тому времени он уже не служил, и дело ничем не кончилось.
— Очаровательный человек, — заметил Гарри.
— Нам нужно выяснить, что было в том конверте. Что Деккер передал детективу Ларкину и зачем? — спросила Лейк.
— Может, он передал ему какую-нибудь улику, чтобы подставить Ванессу? — предположил Гарри.
— Не сходится, — сказал я. — Джулиан не хочет, чтобы на его сына Патрика пала даже тень. Трудно вести кампанию под лозунгом борьбы с преступностью, если твоя жена — убийца.
— А если это была взятка? Чтобы полиция занялась Ванессой, а не Патриком? — спросила Лейк.
— Тоже сомнительно. Ванесса и Патрик связаны между собой, по крайней мере в политике. Да и полицейские в этом деле сами по себе загадка. Бен Ларкин — отработанный материал, а его напарница зеленее весеннего луга. Странно было бы увидеть здесь даже одного из них. А тут оба.
— Это не рядовое убийство. За расследованием следят все влиятельные люди города, — сказал Гарри.
— Когда среди подозреваемых сверхбогатые и влиятельные люди, каждый шаг следствия обсуждает и утверждает высшее начальство, — добавила Лейк.
— Ладно. Выясните, кто из детективов дежурил в день и час обнаружения тела. Возможно, Ларкину и Кэри просто повезло: они оказались единственными доступными детективами отдела убийств, а потом кто-то позволил им вести дело дальше. Если они в тот день не дежурили, надо узнать, кто дежурил и как дело досталось этой команде мечты.
Блок кивнула и поднялась, собираясь приступить к делу.
— Подожди, еще одно. Фэрфакс, губернатор, назвал женщину — Терезу Чейз. Я поискал в интернете и ничего о ней не нашел. Выясни, кто она, и поговори с ней.
— Если она не связана с нашим делом, зачем тебе о ней знать? — спросила Лейк.
— Джулиан Вандерпул мне угрожал. И всем вам тоже. Если Тереза Чейз знает что-то компрометирующее о Джулиане или его сыне, я хочу это выяснить. Нам понадобится рычаг давления.
— А что будем делать мы? — спросил Гарри.
— Поговорим с Ванессой. Пора нам пообщаться начистоту. Потом я хочу поговорить с ее мужем.
— Уверен, что хочешь открыть эту дверь? — спросил Гарри.
— Нам придется ее выбить. Кто-то отрезал молодой женщине голову в ее собственной квартире. И я не думаю, что это была наша клиентка.
— Что-то не слишком уверенно у тебя прозвучало, малыш, — заметил Гарри.
— Она нам солгала, но на то должна быть причина. Может, защищает мужа. Нужно объяснить ей, что лучшая защита — указать присяжным на другого подозреваемого. На Патрика Вандерпула. Мне плевать, что говорит Джулиан: мы обязаны сделать все возможное для нашей клиентки, хочет она того или нет. А значит, взяться за ее мужа всерьез.
Ванесса
Иное молчание бывает таким тяжелым, что от него почти глохнешь.
Невысокая женщина рядом с Ванессой на заднем сиденье автомобиля не произнесла ни слова с тех пор, как села в машину. Мисс Восс была независимым адвокатом, которого Бьюкенен и Дафф наняли в качестве консультанта по делу Ванессы.
Ванесса не верила ни единому слову. Вся эта затея защищала лишь одного человека — Патрика. Восс могла сколько угодно объяснять юридические тонкости и изображать независимость и беспристрастность, но чек за ее услуги подписывал Джулиан Вандерпул.
Тишина давала Ванессе время подумать.
Осмыслить события дня. Арест, допрос.
Спокойно уложить все это в голове.
Составить план.
Машина остановилась у дома Ванессы. Восс открыла дверь и вышла. Ванесса последовала за ней на тротуар. Стоя рядом, она возвышалась над адвокатом, но сама чувствовала себя куда меньше этой миниатюрной женщины. Восс нельзя было недооценивать. Жесткое угловатое лицо, мощные икры и мускулистое тело, под стать напряженным чертам.
Она походила на строительный гвоздь в рыжем парике.
А Ванесса знала, кто держит молоток.
Восс заговорила негромко, но слова у нее были твердыми и острыми, как алмазный резец.
— Когда завтра встретитесь с Флинном, ни слова о том, что мы обсуждали. Он идиот. Верит в систему правосудия и держится за свои нравственные принципы. Это его слабость. Мы воспользуемся ею и выжмем из него все, что нужно. Патрик спросит, что произошло в полиции. Вы повторите ему мои слова: вас арестовали, у полиции есть доказательства, но что именно им известно, мы пока не знаем. Через пару дней станет яснее. Суд назначат быстро. Через несколько месяцев все закончится. Скажите, что все будет хорошо. Вас оправдают, и вы вместе оставите эту историю позади. Понятно?
Ванесса медлила. Во рту пересохло, мысли путались. Ее трясло, и вовсе не от холода. Восс стояла неподвижно, точно чертова статуя, и смотрела на нее снизу вверх.
Наконец Ванесса кивнула.
— Понятно.
Восс спустя мгновение склонила голову набок. Странное движение: взгляд по-прежнему упирался в глаза Ванессы, а все остальное тело осталось неподвижным. Словно механическая кукла. Чужая и холодная.
— Мы уже говорили об этом. Уверена, вы лжете мужу не впервые. И не в последний раз. Просто идите и скажите, что не знаете, какие у полиции доказательства против вас, но все будет хорошо.
Не добавив больше ни слова, Восс села обратно в машину и захлопнула дверь. Автомобиль тронулся.
Ванесса смотрела ему вслед. За тонированными стеклами Восс было не разглядеть, но Ванесса знала: та наблюдает за ней.
Несколько мгновений она простояла на тротуаре спиной к любимому дому из коричневого песчаника. Внутри ждал Патрик.
Она чувствовала его присутствие.
Совсем не так, как жена чувствует мужа. И не так, как любящая женщина — любимого человека. Без тепла, любви и ощущения безопасности.
Она чувствовала его как чье-то присутствие во тьме.
Поднимаясь по ступенькам к входной двери с ключами в руке, она подумала: а что, если развернуться и убежать? Уйти прямо сейчас. Больше никогда не входить в этот дом. Никогда не видеть его лица.
Дверь открылась.
На пороге стоял Патрик в синей рубашке. Кожа под глазами припухла, волосы растрепались, словно он только что проснулся после дневного сна.
— Я услышал машину. Ты в порядке?
Ванесса какое-то время смотрела на него, не в силах ответить.
Потом вспомнила свою роль. Вспомнила, что должна сделать. Острые слова Восс все еще звучали в ушах.
— Я в порядке. Все будет хорошо, — сказала она.
Он не обнял ее. Не в его привычках. Он вырос в доме, где не утешали близких, в доме, где и самой любви не понимали.
Он просто посторонился, приглашая ее войти.
Она глубоко вдохнула и шагнула в прихожую. Дверь, изнутри укрепленная тяжелой стальной пластиной для безопасности, захлопнулась за ее спиной так громко, что Ванесса вздрогнула. Но сейчас ей казалось, что дверь нужна не для того, чтобы никого не впускать. Она не давала выйти ей самой.
— Что сказали адвокаты? — спросил он.
— Она… Они сказали, что суд назначат быстро. Через несколько месяцев все кончится, и мы сможем оставить это позади.
Он приблизился сзади. Когда заговорил, его горячее дыхание коснулось ее шеи.
— Прекрасная новость.
Она пошла по коридору на кухню, достала из холодильника бутылку воды и принялась жадно пить. Патрик стоял позади. Она слышала его шаги по полу и чувствовала, что он все ближе. Он следил за ее реакцией, пытался уловить настроение, чтобы понять, в каком положении оказался и как это дело может на нем отразиться.
— Хочешь поесть? — спросил он.
Она поставила бутылку на столешницу, не поворачиваясь к нему, и покачала головой.
Его занимало что-то еще. Он хотел что-то узнать, но пока не решался спросить.
— Мне надо отдохнуть. Поспать, — сказала она.
— Конечно. Только один вопрос…
— Они упоминали браслет Молли?
Она резко обернулась и посмотрела на него. Он опирался на кухонный островок, руки опущены, ноги скрещены — сама непринужденность. Но напряженный взгляд выдавал его с головой.
— Что? — спросила Ванесса. — Какой браслет?
— Бриллиантовый. Тот, который она носила. Они о нем говорили?
Ванесса взяла бутылку и направилась в коридор, к лестнице.
Когда она проходила мимо, он внезапно схватил ее за плечо. Она дернулась и расплескала немного воды на блузку.
— Браслет. Они спрашивали о браслете? — повторил он. Теперь в голосе слышалась угроза.
— Нет, — ответила она и попыталась высвободиться. Но он не отпускал. Пальцы впились ей в руку. Он заглядывал ей в глаза, пытаясь понять, говорит ли она правду.
Страх — странная штука. Казалось бы, ей давно пора к нему привыкнуть. Она прожила с ним столько лет. Не каждый день, но каким-то образом он всегда был рядом. Его мог вызвать взгляд Патрика, то, как он сжимал кофейную чашку, ледяной оттенок одного слова, сорвавшегося с его кривящихся губ, или даже его дыхание.
Он был глубоко искалеченным человеком. Об этом позаботился отец.
Искалеченные люди причиняют боль другим.
Так уж устроен мир. Ванесса знала это лучше всего на свете.
Ведь она тоже была искалечена.
Она знала страх так же хорошо, как собственное лицо. И все-таки всякий раз, как сейчас, он ощущался по-новому: пульсировал в венах, ползал по коже, холодным языком касался затылка.
Каким бы знакомым ни был страх, он всегда приходил чужаком.
Патрик отпустил ее.
Она поспешно отвернулась. Грудь вздымалась все чаще, пока страх мягко обнимал ее ледяными руками. Она взбежала по лестнице.
— Ванесса, — окликнул он. Она уходила от него так быстро, как только могла, и не хотела оборачиваться. Ни за что.
— Стой! — крикнул он. — Нам надо поговорить.
— Я не хочу с тобой разговаривать. Адвокаты сказали, что не следует.
— Нам нужно поговорить. Я должен тебе кое-что сказать. Поверишь ты или нет — не знаю. Я любил ее, Ванесса. И часть меня до сих пор любит тебя. Есть кое-что, о чем ты должна узнать…
Патрик
Он услышал, как подъехала машина.
Патрик мгновенно вскочил с кресла, подошел к окну спальни и выглянул сквозь жалюзи. На улице Ванесса разговаривала с невысокой рыжеволосой женщиной в деловом костюме. Консультант, которого нашел Бьюкенен, — Восс. Однажды он уже видел ее на встрече с отцом. Холодная, отстраненная. Настоящая убийца — так назвал ее отец.
Живот свело.
Восс и Ванесса все еще разговаривали на тротуаре.
Он быстро спустился по лестнице и выбежал в прихожую. Открыл входную дверь как раз в тот момент, когда Ванесса стояла перед ней с ключами в руке.
— Я услышал машину. Ты в порядке? — спросил он.
— Я в порядке. Все будет хорошо, — ответила она.
Он посторонился, пропуская ее. Обнимать не рискнул: ей стало бы только неловко, а ему нужно было, чтобы она заговорила. Он захлопнул за ней дверь.
— Что сказали адвокаты? — спросил он, следуя за ней по коридору.
Она замедлила шаг.
— Она… Они сказали, что суд назначат быстро. Через несколько месяцев все кончится, и мы сможем оставить это позади.
Он подошел к ней вплотную сзади. Захотел схватить за плечи, развернуть к себе и накричать. Потребовать, чтобы она начистоту рассказала, что известно полиции и что она сама им сообщила.
Рука уже потянулась к ней, но он опустил ее. Рисковать нельзя. Нужно, чтобы она заговорила сама.
— Прекрасная новость.
Он прошел за ней на кухню. Ванесса достала из холодильника воду, закрыла дверцу и встала лицом к столешнице, спиной к нему. Откупорила бутылку и отпила.
Пока он смотрел на ее затылок и бутылку у губ, в голове стучала одна мысль.
— Хочешь поесть? — спросил он.
Не поворачиваясь, она поставила бутылку на столешницу и опустила взгляд вслед за ней. Шея обнажилась; кожа цвета меда и ванили натянулась над выступающим позвонком.
Она покачала головой.
— Мне надо отдохнуть. Поспать.
— Конечно. Только один вопрос… — сказал он. — Они упоминали браслет Молли?
Она резко обернулась и уставилась на него. Патрик не хотел ее вспугнуть и постарался придать себе как можно более непринужденный вид.
— Что? — спросила Ванесса. — Какой браслет?
— Бриллиантовый. Тот, который она носила. Они о нем говорили?
Не ответив, она взяла бутылку и собралась уйти.
Он, не подумав, схватил ее за плечо. Ванесса остановилась, из бутылки выплеснулось немного воды.
— Браслет. Они спрашивали о браслете?
— Нет, — сказала она и попыталась вырваться. Лжет? Он всматривался ей в глаза, стараясь разглядеть в них что-то, кроме страха.
Он отпустил ее.
Что, черт возьми, она делает? Ванесса умела выживать — это он знал наверняка. Когда они познакомились, начали встречаться и она согласилась выйти за него, Патрик не питал иллюзий. Тогда он любил ее, но какая-то его часть всегда сомневалась в ее любви. Неудивительно. Он был богат так, как большинству людей и не снилось. Богатство влияло на каждые отношения в его жизни. Оно стало призмой, через которую он смотрел на мир, а мир — на него. Кто любил его самого, а не человека с его банковским счетом?
Отец почти ничему его не научил. Они никогда не бросали мяч в саду, не ездили на рыбалку, не пили вместе пиво и не ходили на бейсбол. По-настоящему они тоже никогда не разговаривали. Джулиан ожидал, что сын будет учиться, наблюдая за ним. В юности Патрик ходил за отцом по задымленной редакции, смотрел, как тот сидит за огромным столом и выкрикивает приказы. А однажды отец вызвал его в кабинет, чтобы он увидел нечто, оставившее след на всю жизнь.
Утро Патрик провел на черном кожаном диване за комиксами. Отец сидел за громадным письменным столом и разговаривал по телефону. Стол был старше и больше президентского стола «Резолют» — по крайней мере, так утверждал отец. Для него подобные вещи имели значение.
Только эти слова, казалось, могли сделать отца хоть немного счастливым. Друзей у него, по правде, не было. Но стоило другому миллиардеру купить яхту или новый «Бентли», как отцу требовался вариант побольше, побыстрее и желательно такой, какого не могло быть ни у кого другого.
Стол изготовили на заказ. Это был капитанский мостик корабля, с которого отец управлял своей империей.
Патрик поднял глаза от комикса про Супермена. В кабинет вошел седовласый мужчина в блестящем серебристом костюме и сел перед громадной деревянной столешницей. Кресло для посетителей было маленьким и неудобным: в нем приходилось сидеть прямо. Это был мистер Черри. Борис Черри. Его фамилия всегда смешила Патрика. Необычная — он и не знал, что людей могут звать как фрукты. Он часто видел Бориса в квартире отца и на приемах, куда его заставляли надевать галстук и слишком жесткие брюки. Там Бориса представляли как
— Подойди сюда, Патрик, — сказал отец.
Он отложил комикс и встал рядом с Джулианом по другую сторону стола.
— Как дела, малыш? — спросил Борис, нервно улыбаясь.
Патрик кивнул и улыбнулся в ответ. Тогда он мало говорил. Отец утверждал, что он слишком много болтает, и в его присутствии Патрик нарочно молчал.
— Сколько мы знакомы? Лет двадцать? — спросил отец.
— Может, и больше. Что случилось, Джулиан? Я могу чем-то помочь?
Патрик стоял рядом с креслом отца, положив ладонь на стол и чувствуя пальцами текстуру отполированного дерева. Отец несколько секунд молчал, и Патрик занервничал. Борис заерзал в кресле, стараясь не показывать страха. Отец часто кричал. А когда он кричал, становилось страшно.
— У меня нет времени на всякое дерьмо, Борис. Ты уволен. Забирай свое гребаное пальто и убирайся с глаз долой, — сказал отец.
Мужчина долго не двигался. Его светлые, словно стеклянные глаза увлажнились. Он достал платок из нагрудного кармана и прикрыл рот, всхлипывая.
— Но… Я ведь ничего плохого не сделал… Я… Я всегда… Моя жена, дети — как я буду о них заботиться? — выдавил он сквозь слезы.
Джулиан смотрел на него. Холодные красные глаза словно прожигали мужчину насквозь.
— Посмотри, Патрик. Ты видел когда-нибудь что-нибудь более жалкое? — сказал отец и нажал оранжевую кнопку на большой панели настольного телефона.
В кабинет вошли двое охранников, подхватили Бориса под руки, подняли из кресла и вынесли прочь. Он продолжал плакать.
— Зачем ты так сделал? — спросил Патрик.
— Он слишком удобно устроился, — ответил Джулиан. — Я крестный его ребенка. Был шафером на его второй свадьбе. Долгие годы он был вторым человеком в компании. Но знаешь что? Я ему не доверяю. В этом мире нельзя доверять никому, кроме семьи. Слышишь?
— Он тебя предал?
— Я не дал ему такой возможности. Людей можно подпускать к себе, но лишь на определенное расстояние и на определенное время. Иногда нужно напомнить им, с кем они имеют дело. Он был дерьмом на моем каблуке, сын. Я его соскреб.
Патрику тогда стало ужасно жаль Бориса. Он покачнулся, а живот скрутило странным, уже знакомым образом. Он никогда прежде не видел, чтобы взрослый плакал, и испугался.
— Не жалей его, сын. Ни капли. Сочувствие — враг. Сочувствие — слабость. Смотри и учись у старика. Однажды ты можешь стать президентом. Я сделаю из тебя великого человека.
Если ради величия требовалось такое, Патрик уже тогда понял — и теперь понимал не хуже, — что не хочет быть великим. Бориса предал сам отец. И получил от этого удовольствие.
Отец всегда был рядом — но вместо любви и поддержки давал деньги и власть. Так решались все проблемы Патрика: пьянство, наркотики, сотни тысяч долларов, потраченные на реабилитацию. И ни одного доброго слова.
Только боль. Боль и предательство. Вот кем был его отец на самом деле.
Патрик больше не хотел становиться таким великим человеком.
Он коснулся правого плеча и провел пальцами по шраму сквозь рубашку. Шрам горел и чесался.
Патрик вышел вслед за Ванессой и остановился у подножия лестницы, пока она стремительно поднималась наверх.
— Ванесса, — позвал он.
Она не ответила и продолжала идти.
— Стой! — крикнул он. — Нам надо поговорить.
— Я не хочу с тобой разговаривать. Адвокаты сказали, что не следует.
— Нам нужно поговорить. Я должен тебе кое-что сказать. Поверишь ты или нет — не знаю. Я любил ее, Ванесса. И часть меня до сих пор любит тебя. Есть кое-что, о чем ты должна узнать…
Блок
До правды добраться нелегко.
Работа детектива — долгий, кропотливый поиск, в котором одна за другой исключаются неверные версии. У частного сыщика задача немного иная. Он приходит, когда расследование уже началось. Камни перевернуты — во всяком случае, большинство. Теперь нужно заново посмотреть, что под ними скрывалось: без предвзятости, без заранее выбранного подозреваемого. Потом очередь за маленькими камешками, которые полицейские поленились отодвинуть. Какая история спрятана под ними?
И в начале, и в конце все сводится к упорной работе и зоркому глазу.
Блок закончила разговор по телефону и посмотрела через столик закусочной на Габриэла Лейка. В щетине и на висках уже пробивалась седина, хотя ему еще не было сорока. Мешки под глазами, морщины и седые волосы появились не от возраста. Они достаточно долго работали вместе. Напарник почти не спал, толком не ел, не занимался спортом и так и не разобрал коробки в квартире, куда переехал год назад.
Он тихонько постукивал пальцами по столу и смотрел на остатки яиц пашот у себя в тарелке. Его мотор всегда работал на пределе, стрелка тахометра зависла в красной зоне. Разум не отдыхал никогда, во всяком случае полностью. Судя по времени, когда от него приходили сообщения, Блок знала: спит он тоже мало. Всю жизнь он охотился на чудовищ. Настоящих чудовищ. Прежде всего серийных убийц.
Долго работать в красной зоне невозможно. Рано или поздно что-нибудь взорвется.
И Лейк время от времени взрывался. Обычно когда настигал добычу. Для бывшего агента ФБР он на удивление легко пренебрегал правилами системы. Именно сопротивление этой системе едва не стоило ему жизни. Кто-то в бюро подставил его, отправив в дом, полный вооруженных наркоторговцев, защищавших свой товар.
Лейка вынесли медики на носилках. Торговцев — в мешках для трупов.
После этого остались шрамы снаружи и внутри. На самой душе.
Теперь, встретив чудовище, Лейк не колебался.
Блок гадала, не помогает ли ему искать подобных себе то, что он и сам способен убить.
— Что удалось выяснить? — спросил он.
Блок допила кофе, сложила бумажную обертку от черничного маффина и бросила на пустую тарелку.
— Когда нашли тело, Кэри и Ларкин не дежурили. Они даже не были напарниками, — сказала она. — Кэри повысили до детектива в день обнаружения тела. Это ее первое убийство. Весь участок только об этом и говорит. Капитан тоже в ярости.
— Значит, ему приказали сверху. Кто-то влиятельный поставил новичка и первоклассного неудачника на громкое убийство. Странно, — сказал Лейк.
— Если этот кто-то хочет управлять расследованием, вполне логично.
— Терезу Чейз нашла?
— Пока нет. Моя знакомая проверила основные базы: в Нью-Йорке ничего. Теперь ищет шире и ждет результатов из ViCAP.
Программа по задержанию опасных преступников объединяла сведения о нераскрытых насильственных преступлениях. При всех недостатках эта база порой помогала вычислить преступника по сходству жертв и повторяющимся признакам.
— Твой криминалистический набор еще в той…
— Да. А что?
— Ларкин и Кэри сейчас в участке не любимчики. Остальные детективы видят в деле Молли Грин шанс на повышение и злятся. В семь место преступления должен проверить патрульный Терри Джонсон. Мой знакомый. Его брат работает в отделе убийств, он один из тех, кого Кэри обошла, получив это дело. Когда Терри придет проверять квартиру, у него будет с собой новая пломба.
Лейк взглянул на часы и постучал по ним. Старые электронные «Касио». Стекло поцарапано, жидкокристаллический дисплей тускнел вместе с садящейся батарейкой. Он нажал боковую кнопку и повернул руку, прикрывая экран от света, но цифры так и не разглядел.
— Который час?
— Самое время купить новые часы. Половина шестого. Отсюда до дома полчаса.
— Поедем на моей машине.
— Если хотим попасть туда сегодня, лучше на моем джипе. Бери набор.
Западный Гарлем, Сто тридцать пятая улица. Ряд домов из серого кирпича напротив закусочной «Бас-стоп» на углу Бродвея. В каждом четыре этажа; в вестибюль вела прочная стальная дверь, рядом на стене располагались кнопки домофонов. Блок позвонила. Замок зажужжал, и Лейк толкнул дверь.
В доме был один лифт; слева от него начиналась лестница. Стены то ли покрасили в желтый, то ли они пожелтели от времени.
Камер нигде не было.
Они поднялись на второй этаж.
В коридоре их ждал полицейский в форме. На каждом этаже было четыре квартиры. Они миновали две двери и подошли к патрульному, стоявшему у двери с желтой пломбой размером примерно с поднос: ее наклеили на дверь и раму.
В руке у него была запечатанная упаковка с новой пломбой. Подходя, Блок и Лейк надели черные одноразовые перчатки, чтобы не оставить следов.
— У вас десять минут. Вы меня не видели, я вас тоже, — сказал полицейский.
Он повернулся, достал из кармана ключ, разрезал им пломбу, отпер дверь и отступил.
В квартире было темно, шторы задернуты. Блок нашла выключатель и зажгла свет. Входная дверь открывалась прямо в гостиную.
— Смотрите под ноги, — сказал полицейский.
Блок опустила взгляд. На сером ковре темнело большое, около метра в ширину, пятно. Засохшая кровь пропитала ворс. Пятно находилось посреди комнаты. Здесь стояли диван напротив телевизора и книжный шкаф с пыльными книгами в мягких обложках. Книги были повернуты наружу пожелтевшими страницами, а не корешками — возможно, ради красоты.
Справа виднелась открытая дверь. В проеме можно было различить кафельную стену и маленькую раковину. Ванная.
За гостиной, отделенная барной стойкой, находилась небольшая аккуратная кухня. Белые шкафчики, стальная раковина, микроволновка, духовка, над ней электрическая плита. На виду не было ничего, даже грязной кружки.
Слева от кухни располагалась маленькая спальня. С двуспальной кровати сняли все белье, оставив голый матрас. Еще там были шкаф, комод и несколько пар обуви, выстроенных в ряд под окном. Блок внимательно осмотрела матрас. Следов крови не было.
Стены украшали безликие репродукции — черно-белые фотографии манхэттенских небоскребов. Такие же висели в гостиной и коротком коридоре у входа.
Кроме пятна крови на ковре, ничто не указывало на борьбу или насилие. Все стояло на своих местах.
Блок принюхалась.
— Тоже чувствуешь? — спросил Лейк.
— Что это?
Запах казался странно знакомым. Какое-то химическое вещество.
— Похоже на растворитель, — сказал Лейк. — Напоминает тот, которым криминалисты пользуются, чтобы снимать ДНК с отпечатков пальцев. Только здесь концентрация гораздо выше.
Сильнее всего пахло у входной двери и возле пятна на ковре.
— Может, им обработали пятно? — предположила Блок, опускаясь на колени и принюхиваясь к полу.
Она отпрянула, прикрыв нос запястьем.
— Нет, ковер ничем не обрабатывали. Кровь все еще пахнет.
Лейк зашел в ванную. Блок вернулась в спальню и принялась осматривать ящики. Белье, носки, свитера, джинсы. В шкафу — платья и пальто. Она перешла на кухню, открыла шкафчики и ящики. Обычная кухонная утварь. Оставив кухню, Блок вернулась в гостиную.
Между диваном и телевизором стоял журнальный столик со стеклянной столешницей. В кофейной кружке лежала дюжина ручек. Кружка была старая, с выцветшей картинкой ветряной мельницы на одной стороне. На другой когда-то имелась надпись, теперь стертая. Слишком много раз ее мыли в горячей посудомоечной машине. Рядом лежали две большие тяжелые книги: одна о кофе, другая о промышленном дизайне в архитектуре. Первую покрывал тонкий слой пыли. Блок раскрыла обе и пролистала.
Потом встала, подошла к книжному шкафу, вынула наугад несколько книг, пролистала. Ничего.
Из-за угла появился Лейк.
— Загляни в ванную.
Она пошла за ним.
Ванная была крошечной: унитаз, маленькая раковина, низкая ванна с душем и желтой занавеской. Белый кафель на стенах, один вытяжной вентилятор — и больше ничего.
Здесь тоже пахло химией, особенно возле маленькой раковины.
— Я уже осмотрел всю комнату с ультрафиолетовым фонарем. Ни крови, ни слюны — ничего, — сказал Лейк.
— Поищем отпечатки, — сказала Блок.
Она достала из сумки Лейка флакон порошка для выявления отпечатков и большую кисть, вернулась на кухню. Набрала порошок на кисть и быстро обработала столешницу, ручки ящиков, раковину. Потом прошла в спальню, нанесла порошок на дверные ручки, шкаф и ящики, даже на обувь под окном.
— У меня ничего. Ты что нашла? — спросил Лейк.
Блок выпрямилась и покачала головой.
— Видела когда-нибудь такое? — спросил он.
— Нет. А ты?
— Ни разу. Уходим.
Они собрали вещи и уже направились к выходу, когда Блок остановилась. На стене висела репродукция в раме. По ту сторону стены была ванная. Стену выкрасили в белый, как и все остальные, но картина привлекла ее внимание.
Кувшинки Моне. Яркие, красочные.
Не то.
Блок повернулась к ближайшей картине над телевизором — еще одному черно-белому виду Манхэттена. Провела указательным пальцем по верхнему краю рамы. На пальце осталась пыль. Она вернулась к репродукции Моне и провела по раме другим пальцем.
Чисто.
Блок посмотрела на Лейка.
— Кто-то ее протер. Здесь всю квартиру вычистили.
Она посмотрела на пятно на полу. Здесь случилось нечто ужасное. Оборвалась жизнь, тело изуродовали. Убийца тщательно убрал за собой. В этом убийстве чувствовался холодный расчет. Методичность и точность.
И подготовка.
По дороге обратно в офис Блок позвонила Эдди.
— Мы осмотрели место преступления, — сказала она. — В гостиной на ковре широкое пятно от лужи крови. Вероятно, там ей отрезали голову. Все остальное вычищено.
— Вычищено? Полицией? Хозяином квартиры?
— Не хозяином, — сказал Лейк. — Он первым делом выбросил бы ковер. Блок имеет в виду, что вычистили всю квартиру. Ни единого отпечатка пальца. И это еще не все. Ни одной фотографии Молли Грин. Ни писем, ни документов, ни ноутбука, ни телефона, ни планшета. Даже чертовой зарядки в розетке нет. Техника, вероятно, числится среди изъятых полицией улик, но дело не только в ней. Постельного белья тоже нет. Один голый матрас. Никаких средств для ванной, зубной щетки, пасты, даже полотенца. Во всей квартире нет ни единого следа Молли Грин, кроме ее одежды и обуви.
— Что это значит? — спросил Эдди.
— Это значит, что ее стерли, — ответила Блок.
— Зачем? — спросил Эдди.
— Пока не знаю. Но если выясним зачем, найдем убийцу.
Эдди
— Хочу заявить официально, — сказал Гарри. — По-моему, это плохая идея.
Я не ответил, лишь поглубже сунул руки в карманы пальто. Мы молча смотрели на дом из коричневого песчаника, где жили Ванесса и Патрик Вандерпулы. Было темно, но еще не поздно. В гости мы не напрашивались. Мы даже не поднялись по ступенькам к двери. Никто нас не заметил. Проще простого было развернуться и уйти.
Но я не мог. Один из богатейших и влиятельнейших людей мира держал меня за горло и был готов наступить на горло моим близким, если я не подчинюсь.
Выхода пока не было.
А вопросы были.
Особенно после того, что выяснили Блок и Лейк.
Почему делом занимаются Кэри и Ларкин? Кто их назначил? Кто вычистил место убийства, где молодую женщину лишили жизни и изуродовали? И какое, черт возьми, отношение все это имеет к Ванессе Вандерпул?
— Знание — сила, — сказал я.
— Если надеешься услышать здесь правду, мы ошиблись адресом.
— Я не говорил, что услышу правду. Клиенты врут. Большинство. Надо понять почему.
Я шагнул вперед, подошел к двери и нажал на звонок.
Рядом на стене были домофон и камера.
— Кто там? — раздался мужской голос.
— Эдди Флинн и Гарри Форд. Мы к Ванессе.
Тишина.
По твердому полу застучали шаги. Дверь открылась.
На Патрике Вандерпуле была светло-голубая рубашка с жестким белым воротником. Красные шелковые подтяжки держали серые брюки высоко на талии. Широкий рот с угловатыми губами, острый нос, пристальный взгляд голубых глаз. Его коротко подстриженные, зачесанные назад волосы уже седели и вились от природы. На мизинце красовалось золотое кольцо с черным квадратом и каким-то незнакомым мне символом — на той же руке, где было обручальное. Других украшений не было, галстука тоже. От одеколона мог бы чихнуть верблюд.
— Мистер Вандерпул, мы адвокаты вашей жены. Нам нужно ее увидеть, — сказал Гарри.
Патрик немного постоял, держась за дверь и переводя взгляд с меня на Гарри. На Гарри его взгляд задержался.
— Она вам звонила? Пригласила? — спросил Патрик.
— Нет, но нам надо немедленно с ней поговорить, — ответил я.
— Она легла спать.
Глаза Патрика расширились, губы приоткрылись, когда Гарри вошел в дом и сказал:
— Тогда вам лучше ее разбудить.
Было видно, как Патрик подыскивает слова, чтобы выставить нас за дверь. Я вошел следом за Гарри, прежде чем он их нашел.
— Это важно, мистер Вандерпул. Скажите ей, что мы здесь, — добавил я.
Дверь за нами захлопнулась. Патрик широким шагом прошел мимо, размахивая руками.
— Ждите в гостиной.
В гостиной стояли друг напротив друга два дивана, между ними — журнальный столик. Над большим мраморным камином висело зеркало в позолоченной раме. Эркерное окно выходило на улицу.
Я сел рядом с Гарри. Мы услышали, как по лестнице застучали кожаные туфли Патрика. Когда он отошел достаточно далеко, я заметил:
— Само очарование, правда?
— В «Бьюкенене и Даффе» ему уже сказали, что убийство может ударить и по нему. Мы здесь люди со стороны. Значит, удар может прийти от нас. У него есть причины нас опасаться, — ответил Гарри.
— Ты всегда видишь в людях хорошее.
— А почему, по-твоему, я взял к себе на работу мошенника, едва окончившего юридический факультет?
— Больно.
— Следи за словами в этом доме. Уведем ее отсюда, вернемся в офис. Здесь не место для трудного разговора.
На лестнице послышались шаги. Двое: один ступал тяжелее, другой гораздо легче.
Патрик ввел Ванессу в гостиную, держа ее за руку своей левой рукой. Она переоделась в темно-синие льняные брюки, белую футболку и сандалии. Я заметил, как Ванесса дернула рукой, словно пытаясь освободиться.
Но Патрик крепко держал ее. Они сели вместе на диван напротив нас.
— Мистер Флинн, мистер Форд. Все в порядке? Проблемы с залогом? Я вас не ждала, — сказала она.
— Нам надо поговорить, Ванесса. Мистер Вандерпул, вы не возражаете? — спросил Гарри с предельной вежливостью, осторожно намекая, что хозяину стоило бы выйти.
— Против чего я не должен возражать? — Патрик прищурился. В его вопросе слышался вызов.
— Нам нужно поговорить с нашей клиенткой наедине, — сказал я. — Если позволите. Это недолго. Может, пока сварите кофе?
— Я не варю кофе. И все, что вы хотите сказать Ванессе, можете сказать мне.
Он впился в меня взглядом. Я вдруг понял, что ни разу не видел, как он моргает. Кому-то такой человек показался бы пугающим. Я молчал. Гарри тоже. Мы просто сидели на диване. Оставалось только прямо велеть ему убираться к черту. Я заметил, как Ванесса следит за ним. По ее взгляду понял: она тоже все заметила. Она знала мужа лучше почти всех на свете и умела безошибочно читать его настроение. Заговорила медленно и тихо.
— Милый, им нужно поговорить со мной наедине.
— Это недолго, — добавил Гарри. — Заварили бы нам кофейку: и отвлечетесь, и старика согреете.
— Боюсь, Патрик не умеет варить кофе, — сказала Ванесса.
Мы промолчали. Наверное, когда растешь богатым, не приходится самому варить кофе. Мне хотелось спросить, умеет ли он хотя бы сам подтирать задницу, но сейчас было не время.
Он резко поднялся, не разжимая пальцев, переплетенных с пальцами Ванессы. Потянул ее за собой и направился к двери, почти волоком выводя из комнаты. Я откинулся на спинку дивана, чтобы лучше видеть. В коридоре Ванесса вырвала руку, но Патрик тут же схватил ее за другое запястье.
Гарри тоже откинулся назад и схватил меня за руку, когда я попытался встать. Усадил обратно. Я посмотрел на него. Гарри покачал головой. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы заметить, что меня задело. Я сдержал злость. Едва.
Патрик сжал ее запястье сильнее.
Я встал, вдохнул и постарался сбить напряжение.
— Ванесса, может, поговорим где-нибудь наедине? И ради вашего мужа вам, пожалуй, лучше несколько дней пожить в другом месте. Пресса пока не узнала об аресте, но скоро узнает. Уверен, Патрик не хочет, чтобы перед домом дежурили папарацци. Многие издания охотно подхватят эту историю. Его предвыборной кампании это не поможет.
Они о чем-то зашептались, но слов я не разобрал. Патрик отпустил ее.
— Ты прав, Эдди, — сказала она. — Я только соберу сумку.
Она обогнула мужа и побежала наверх.
Патрик уставился на меня. Когда Ванесса отошла достаточно далеко, он спросил:
— С каких пор тебя так заботит моя политическая карьера?
Гарри вышел из гостиной.
— Мы хотим как лучше для Ванессы и ее семьи, — сказал он.
— Она ваша клиентка. Я — нет. Не лезьте в мои дела.
— Сегодня я встречался с вашим отцом, — сказал я. — Его беспокоит, как дело Молли Грин отразится на семье. Вы правы: для меня на первом месте Ванесса, а вы — ее семья. Пожалуй, мне стоит последовать совету вашего отца и попытаться защитить вас всех.
— Мне не нужна твоя защита.
— Разумеется, Патрик.
— Для тебя я
Мои пальцы сжались в кулаки.
— Прошу прощения,
Он замер.
Не знал, что делать.
— Идемте, — сказала Ванесса, появившись в коридоре с дорожной сумкой и пальто на руках.
Когда мы уходили, она даже не посмотрела на мужа.
Никто не произнес ни слова.
И это говорило о многом.
В машине Гарри я сел с Ванессой сзади.
— Спасибо, — сказала она. — Я знаю, ты хотел как лучше. Но не стоило этого делать.
— Он всегда так себя ведет? — спросил я.
— Иногда.
— Он раньше тебя бил?
Она отвернулась к окну, за которым проплывал город.
Я молчал. Она тоже.
Какое-то время мы ехали в тишине. Я понял, что сегодня не время задавать ей трудные вопросы. Сначала нужно больше узнать об уликах обвинения. Потом можно будет выложить карты на стол.
Гарри спросил, в каком отеле она хотела бы остановиться. Где-нибудь в стороне от привычных мест, где она прежде не бывала. Мы выбрали «Хилтон Гарден». Гарри повернул налево и поехал в центр.
— Тебе придется не высовываться, пока дело не закончится. Никому не звони, кроме меня.
— А как же та женщина, второй адвокат? Восс?
— Я хочу, чтобы ты отказалась от ее услуг, но пока рано. Сейчас просто перестанем выходить с ней на связь. Мне надо подумать.
— Что будет дальше?
— Ждем материалы обвинения. У твоего свекра влиятельные друзья. Суд назначат быстро. Восс этому поспособствует. Когда поймем, что именно есть у прокурора, откажемся от Восс, начнем свое расследование и приготовимся к борьбе. Сейчас не хочу засыпать тебя вопросами. Поговорим позже, когда узнаем больше. Но один вопрос все-таки есть. Ты когда-нибудь слышала имя Тереза Чейз?
— Нет. А должна?
— Ее упомянул один из политических противников твоего мужа. Сказал, что ему о ней известно. Мои сыщики ничего не нашли, и я подумал, может, ты знаешь.
— Прости. Никогда не слышала этого имени.
— О чем Патрик шептал тебе перед нашим уходом?
Она повернулась ко мне. Я вновь увидел страх в ее глазах.
— Я не могу сказать.
— В каком смысле?
— Не могу тебе рассказать.
— Со мной ты в безопасности, понимаешь? Возможно, потребуется время, прежде чем ты это почувствуешь, но я действительно хочу тебе помочь, Ванесса. Не ради денег, репутации или чертовой рекламы. Я берусь за дело, только когда хочу кому-то помочь. Мне кажется, тебе нужна помощь. И ты многое скрываешь. Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь правду.
Она отвернулась к окну, покрытому каплями дождя. В стекле отражались огни отеля.
Когда она снова посмотрела на меня, страх исчез. Она приняла решение.
— Сегодня был тяжелый день. Дай мне немного времени. Я соберусь с мыслями и расскажу тебе все.
Эдди
Прошла неделя. Ванесса пряталась в отеле «Хилтон Гарден» в центре города.
Восс позвонила мне наутро после ее заселения и спросила, где наша клиентка. Я ответил, что не знаю. Она сказала, что я вру, и я согласился. Объяснил, что Ванессе нужно время прийти в себя, а когда мы получим материалы дела, я свяжусь с Восс.
Материалы обвинения доставили в мой офис дождливым утром четверга. Дениз расписалась за пакет, который принес полицейский, и сразу отнесла его нам с Гарри.
Бумажные документы, альбом фотографий и копия всего содержимого на флешке. Гарри вставил флешку в компьютер. Я сел на край его стола с бумагами и альбомом.
Я всегда сначала смотрю фотографии. Хочу понять, какую историю расскажет место преступления само по себе, прежде чем прочту остальные улики. Так проще сохранить непредвзятость. Знай я заранее версию обвинения, она могла бы повлиять на то, что я увижу на снимках.
Прокурор не передает защите абсолютно все доказательства. По правилам он обязан раскрыть те, которые намерен использовать в суде, а также все найденное, что может помочь защите.
Фотографий было всего пять.
Так мало, что к ним впору было приложить сигнал тревоги.
Криминалист наверняка сделал десятки снимков.
На двух из пяти квартира была снята общим планом. На переднем плане лежало обезглавленное тело молодой женщины. На животе, руки вдоль тела, ноги прямые. Обнаженная, бледная.
Я вспомнил, что в заключении вскрытия упоминался порез на подошве ее левой ноги. Крупного плана пореза не было, но вторую фотографию сделали с противоположной стороны, и я кое-как различил темную черточку на подошве. Ступни были грязными: возможно, Молли ходила по квартире босиком.
Стекла на полу не было. Ничего не разбито. Мебель не сдвинута.
Последний снимок крупным планом показывал шкатулку для украшений на стальном столе. Его сделали не в квартире. Шкатулка была украшена кристаллами или полудрагоценными камнями. Табличка с номером вещественного доказательства рядом позволяла оценить размеры: около двадцати сантиметров в длину, тринадцати в ширину и пятнадцати в высоту. Ее стилизовали под миниатюрный сундук с сокровищами. На вид тяжелая. В правом углу недоставало трех камней, там же виднелось темное пятно.
Я еще раз пролистал альбом, проверил папку с документами и конверт, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.
Дело было не столько в том, что показывали снимки, сколько в том, что они пытались скрыть.
— У тебя на флешке тоже пять фотографий? — спросил я.
— Только что посмотрел, — ответил Гарри. — Пять. Пожалуй, впервые вижу такое в деле об убийстве. Они наверняка сделали сотню снимков. Где остальные?
— У прокурора. Они сосредоточились на теле, возможно, стараются не показывать, насколько чистой была остальная квартира. Понимаю почему. Блок сказала, что место преступления словно вылизали.
— Показания свидетелей прочитал?
— Как раз собирался.
— Предупреждаю: нам они не помогут.
— Расскажи главное.
— Руководитель предвыборной кампании Патрика, Джеффри Гилберт, утверждает, что Ванесса пристально следила за Молли. Ревновала ее и подозревала, что та пытается соблазнить ее мужа.
— Плохо.
— Подожди, пока дойдешь до криминалистов. Полного отчета пока нет, но, похоже, на этой вычурной шкатулке нашли кровь Молли. И еще один образец ДНК, вероятно оставленный при прикосновении. Он принадлежит Ванессе.
— ДНК нашей клиентки и кровь Молли на шкатулке — вот и готово дело обвинения.
У прокурора уже было почти все, что нужно для обвинительного приговора. В разгар ссоры Ванесса бьет Молли шкатулкой по голове и убивает ее. Но я не представлял, как обвинение докажет, что Ванесса отрезала Молли голову, и зачем ей понадобилось совершать такое зверство. Это была серьезная проблема для прокурора. Умелый обвинитель мог бы убедить присяжных, что Ванесса в припадке ревности убила Молли, заподозрив ее в романе с мужем. Но убедить их, что затем она обезглавила жертву, было куда труднее.
— И еще вот это, — сказал Гарри и открыл файл.
Появилось видео с камеры наблюдения у запасного выхода в задней части здания, рядом с небольшой стоянкой. На записи стояли дата и время. Мужчина, похожий на Патрика Вандерпула, входил в здание, а спустя некоторое время выходил. Потом в кадре появилась женщина — без сомнения, Ванесса Вандерпул. Уходя, она несла спортивную сумку.
— Черт, — сказал я. — Ты понимаешь, что они заявят?
— Ага, — ответил Гарри. — Прокурор скажет, что в сумке голова Молли. Что она в отчаянии пыталась спрятать доказательство своего преступления. Нужно поговорить с Ванессой. Может, она сумеет это объяснить.
— А если объяснение совсем простое? — спросил я.
Гарри откинулся на спинку кресла, скрестил ноги. Отложил ноутбук, сцепил пальцы на животе и принялся вращать большими пальцами. Так он обычно думал и расслаблялся. Каким-то образом это помогало ему находить выход из бесчисленных трудных ситуаций. Но теперь все было иначе. Гарри думал не о деле. Он думал обо мне. Я понял это по его пристальному, проницательному взгляду. Редко он смотрел так, но когда смотрел, я знал: он пытается заглянуть мне в голову. Гарри уже догадался, что я собираюсь сказать. Он молчал и ждал, пока я произнесу эту мысль вслух, чтобы мы могли рассмотреть ее со всех сторон, распробовать, понять, что она значит и как мы к ней относимся.
— Может, самое простое объяснение состоит в том, что наша клиентка виновна, — сказал я.
Гарри не ответил. Кивнул, признавая, что мысль высказана. Дал ей осесть.
Потом спросил:
— Ты хочешь знать, думаю ли я, что она убила Молли?
— Хочу.
— Нет, — твердо и без колебаний ответил Гарри.
— Почему?
Он отвел взгляд.
— Ты разбираешься в людях куда лучше меня. Но, по-моему, ей недостаточно дорог Патрик, чтобы убивать Молли Грин.
— Мрачновато.
— Он богат, но, думаю, при разводе Ванесса получила бы немало. Мне кажется, он ее контролирует, Эдди. Возможно, там есть и насилие. Ты думал о том же. Рано или поздно она расскажет. Жестокость мужа вместе с его изменой дала бы ей веские основания для выгодного развода. Роман Патрика с Молли был бы для Ванессы лучшим подарком.
— Тогда почему она нам лжет? Почему не рассказывает всего? Теперь прокурор может доказать, что она солгала полиции. Она сказала, что никогда не была в квартире Молли. Но на возможном орудии убийства обнаружили ее ДНК, а запись камеры доказывает, что в ночь убийства она там находилась и всем об этом лгала. Нам придется немало потрудиться, чтобы убедить присяжных в обоснованном сомнении.
— И все-таки убийство не складывается, — сказал он.
— Что же нам делать?
Зазвонил мой телефон. Блок.
— Наконец-то нашла зацепку по Терезе Чейз, — сказала она без приветствия и вступлений. Сразу к делу.
— Кто она?
— Мы с Лейком едем в Ист-Хамптон, чтобы выяснить. Мы искали жертв, преступления, умерших. А сегодня утром я попробовала другой запрос и получила результат. Тереза Чейз числится пропавшей без вести.
— Пропавшей? Давно?
— Шесть лет.
— Есть хоть какая-то связь с Вандерпулами?
— Одна, — ответила Блок. — Согласно материалам, последним человеком, который видел ее живой, был Патрик Вандерпул.
Она пообещала позвонить, когда узнает больше, и отключилась.
Мы с Гарри весь день изучали материалы обвинения, снова и снова перечитывали документы. Дениз договорилась, что вечером мы встретимся с Ванессой в ее отеле. Я не ждал этой встречи с радостью, но она была необходима.
Я услышал быстрые, возбужденные и легкие шаги на лестнице к офису.
Я прекрасно знал, кто идет. Встал, открыл дверь кабинета и вышел в приемную как раз тогда, когда вошла Эми. В руках у нее была дорожная сумка, на ней — джинсы и толстовка с капюшоном. Платье она несла в чехле.
— Пап, ты не забыл, — сказала она.
— Конечно нет. Мы с Гарри можем сводить тебя на ужин, потом нам нужно увидеться с клиенткой, пока ты будешь на вечеринке. Когда закончите, я за тобой заеду.
На лестнице застучали более тяжелые шаги. Следом за Эми появилась Кристин.
— Он забыл, — сказала она.
— Я не забыл. Весь день ждал сегодняшнего вечера. Честно.
— Рада вечеринке? — спросила Дениз.
— Я нервничаю. На ужин времени нет. Мне еще надо накраситься и собраться. Пап, поедем к тебе?
— Конечно. Только пальто возьму. Кристин, как дела?
— Хорошо. Только не забудь потом ее забрать.
— Не забуду. Господи. Почему вы решили, что я забыл про сегодня?
— Потому что мы договаривались встретиться у тебя дома. Мы оттуда только что приехали.
Дениз встала из-за стола и пробормотала что-то о ходатайстве по раскрытию материалов, которое нужно подписать у Гарри.
— Прости. Я помнил, что это сегодня, просто потерял счет времени, — сказал я и попытался сменить тему. — Как Кевин?
— У него память пока работает, — ответила Кристин.
— Пап, пойдем, — сказала Эми.
Она улыбалась, пытаясь остановить ссору, назревавшую между мной и ее матерью.
— Сейчас, — ответил я и повернулся за пальто.
— Эдди, — позвала Кристин. Я обернулся. Она подошла следом, чтобы Эми нас не слышала.
— Прости. Знаю, у тебя голова занята другим. Я вижу, когда ты ведешь крупное дело. Повседневные мелочи вытесняются из твоей большой головы, особенно когда от суда зависит чья-то жизнь. Прости. Не надо было мне этого говорить.
— Все нормально. Не переживай. И за нее тоже: она отлично проведет время.
— Вот это меня и беспокоит. Напомни ей, что она обещала не пить шампанское. И вообще никакого алкоголя.
— Напомню.
Кристин отвернулась, поцеловала Эми на прощание и ушла.
Гарри вышел из кабинета вместе с Кларенсом. Пес бросился к Эми. Она присела, прижалась к нему лицом и рассмеялась, когда он перевернулся на спину, подставив живот под ласку.
— Встретимся позже в отеле Ванессы. Мне нужно отвезти Эми на вечеринку к подруге.
— Можем отложить разговор до завтра, — предложил Гарри.
— Не могу. Надо понять, куда, черт возьми, движется дело и почему наша клиентка солгала всем, в том числе нам.
Блок
Дорога из Манхэттена в Ист-Хамптон занимает разное время в зависимости от сезона и часа.
Зима подходила к концу, весна уже напоминала о себе, машин на шоссе было немного. Сто десять миль они проехали за два с половиной часа. Летом на тот же путь уходит от четырех до семи. Ист-Хамптон — курортный городок для манхэттенской элиты. Пляжи и облик старого города манят миллионеров провести лето на Лонг-Айленде. Дом с бассейном дешевле восьми миллионов здесь не купишь, а семейные магазинчики на Мейн-стрит почти вытеснили «Прада», «Гуччи» и «Ральф Лорен». Здесь проводили лето Клинтоны, Роберт Дауни-младший живет в переделанной ветряной мельнице. Самое желанное дополнение к здешней недвижимости теперь не теннисный корт и не бассейн с подогревом, а вертолетная площадка: сверхбогатые не желают семь часов стоять в пятничной пробке.
Блок свернула с Монтокского шоссе, названного в честь одного из коренных народов, которых силой, подкупом или обманом лишили земли. Еще один крутой поворот налево — и они оказались на стоянке управления полиции Ист-Хамптона за местным аэропортом.
Блок припарковала джип и заглушила двигатель. Ни одной полицейской машине на стоянке не было больше двух лет; все оснащены новейшей техникой. За участком стоял полицейский вертолет. Для полиции маленького городка они были обеспечены лучше большинства городских коллег.
— Похоже скорее на загородный клуб, чем на участок, — заметил Лейк.
Блок кивнула.
Они вышли и вошли в здание. Ему было уже несколько лет, но для Блок любое место, пахнущее свежей краской, казалось новым. Дежурный сержант выглядел так, будто прошел ту же косметическую процедуру, что и здание. Особая работа — охранять богатых. Конечно, полиция следила не столько за порядком среди миллионеров и миллиардеров, сколько за тем, чтобы чужаки не грабили их дома, а прислуга, живущая к западу и югу от поселка в домах куда скромнее, исправно стригла газоны, варила кофе, водила такси и стирала белье.
Рождественских чаевых одного этого участка хватило бы на месяц работы участка в Бронксе.
— Блок к капитану Лэндри, — сказала она.
Дежурный поднял глаза от зеркальца на столе — он как раз любовался загаром — и взял телефон.
— Каким увлажняющим кремом пользуетесь? — спросил Лейк.
Блок закатила глаза.
— Смотря утром или вечером, — ответил сержант. — На каждый день в основном «Лореаль». Вечером предпочитаю средство с алоэ.
Лейк кивнул.
— Спасибо.
Они сели ждать капитана.
— Алоэ? — спросила Блок.
— Полезная штука. Тебе тоже стоит попробовать.
— Порой я тебя не понимаю.
— Что плохого в увлажняющем креме?
— А что плохого в том, чтобы купить еды и положить ее в холодильник? Погладить рубашку? Бриться чаще раза в неделю?
— У меня просто правильно расставлены приоритеты.
— Мисс Блок? — раздался голос.
Перед ними стоял мужчина средних лет в форме: черные брюки, белая рубашка с нашивками и черно-золотые погоны по званию. Густые седеющие усы, возможно, тоже полагались по званию. В нагрудном кармане рубашки ровным рядом сидели три серебристые ручки, зацепленные колпачками за край ткани. Рубашка была чистой и старательно выглаженной.
— Капитан Лэндри, — сказала она, поднимаясь для рукопожатия. — Просто Блок.
— Рад знакомству, Просто Блок. А этот джентльмен?
— Он неважен, — ответила Блок.
— У вас есть удостоверение? — спросил Лэндри.
Она протянула лицензию частного детектива. Лэндри взглянул на нее, положил на стол дежурного и попросил сделать копию.
— Для нашей отчетности, понимаете. А у мистера Неважного?
— Он со мной.
— У него есть лицензия?
— Может, поговорим в вашем кабинете? — предложила Блок.
Лэндри упер толстые пальцы в бока. Промолчал. И с места не двинулся. Дорогу он перегородил основательно. Обойти не получится.
— Обычно я предпочитаю не называть имя, — сказал Лейк. — Лицензии частного детектива у меня нет. Как сыщик я не застрахован и не состою под надзором. Налоги плачу, вежлив, законы большей частью соблюдаю. За меня беспокоиться не надо. Я просто помогаю Блок.
— Хотите говорить о Терезе Чейз — назовите имя и предъявите документ.
— Может, подойдет старая карточка видеопроката «Блокбастер»? — спросил Лейк.
— Достаточно имени.
— Габриэл Лейк.
— Так это
Лейк посмотрел на него. Лэндри ответил тем же.
— Я думал, вы крупнее, — сказал капитан.
— Часто такое слышу.
— Значит, лицензии сыщика в штате у вас нет?
— Я консультирую.
Лэндри смотрел на него, водя языком по внутренней стороне щеки. В голове у него, похоже, вертелись разные мысли.
Наконец он сказал:
— Ладно, проходите оба в кабинет. Профессиональное сотрудничество — основа хорошей полицейской работы. Кстати, кто ваш клиент?
— Не можем раскрыть, — ответила Блок.
— Понимаю. Идемте. Кофе хотите?
Блок кивнула. Лейк покачал головой.
— Принесите нам пару свежих чашек. И удостоверение, — сказал Лэндри дежурному.
В кабинете капитана экранов и техники было больше, чем Блок привыкла видеть. На столе стояли два монитора, на стене висел еще один широкий экран, в углу работал телевизор с местными новостями; звук убавили почти до нуля.
Лэндри заметил, как Блок осматривает кабинет.
— Полезно идти в ногу со временем. Отсюда я могу в любую минуту следить за каждым сотрудником на дежурстве. Садитесь. — Он указал на два кожаных кресла перед столом.
На столе лежала тонкая папка в синей обложке. Старая, края загнулись. Лэндри сел и раскрыл ее. Блок наклонилась вперед.
В папке было страниц десять-двенадцать. Не больше.
Удручающе мало для дела о пропавшей женщине.
Вошел дежурный, раздал кофе, достал удостоверение из заднего кармана и вернул Блок. Она отпила. Кофе был горячим, но несвежим. На вкус — как из старой кофеварки, работающей по двенадцать часов в день и придающей каждой порции одинаковый привкус перестоявшего кофе.
— В основном этим занималась береговая охрана, — сказал Лэндри. Он заметил, как Блок оценивает толщину папки. — Тереза Чейз плавала у восточного берега. Только что была на виду — и вдруг исчезла. Отбойное течение. Нас, как положено, вызвали, мы записали основные сведения и передали дело береговой охране. Трагический несчастный случай. Больше почти нечего рассказать.
— Она утонула? — спросил Лейк.
— По всей видимости. Тело так и не нашли.
— Расскажите о ней, — попросила Блок.
— Двадцать восемь лет. Близких родственников нет. Несколько лет назад оба родителя погибли в автокатастрофе. Где-то была сводная сестра, но мы ее не нашли, и сама она не объявилась. Тереза окончила университет по специальности «английская литература», немного работала в местной газете: писала рецензии на фильмы, обзоры ресторанов и тому подобное. По общему мнению, хорошая девушка. Очень жаль.
— Кто сообщил о ее исчезновении?
Лэндри положил руку на стол, прикрыв предплечьем большую часть раскрытой папки.
— Местный житель, который был на пляже.
— Имя записали? — спросила Блок.
— Конечно. Но оно не так важно. Он поступил правильно: сразу позвонил. Береговая охрана быстро вышла в море. Сделали все возможное, чтобы ее найти. Просто иногда такое…
— Можно взглянуть на отчет? — перебила Блок.
— Как я сказал, там почти ничего нет.
— Местного жителя звали Патрик Вандерпул?
Лэндри проглотил глоток горького кофе.
— Да, именно так.
— Они дружили? Встречались? — спросила Блок.
— Когда ищешь тело, унесенное в море, это мало что меняет. Отбойному течению безразлично, кто с кем встречался.
Блок задумалась.
— Полагаю, у вас есть отчет береговой охраны о поисках?
— Разумеется.
— Можно его посмотреть?
Лэндри замешкался.
Тут заговорил Лейк:
— Он поможет убедиться, что для спасения Терезы сделали все возможное. Для тех, кто потерял близкого человека, это иногда важно.
— Конечно, — сказал Лэндри и вынул отчет из папки.
Один лист: сообщение береговой охраны и описание поисков, включая обследованный район, анализ течений и предполагаемые места, куда ее могло унести. Первым делом Блок посмотрела имя сотрудника, составившего документ: Пол Винчестер, детектив. Потом не спеша прочла остальное. Все необходимое она уже узнала.
Вернув лист Лэндри, она спросила:
— Есть еще что-нибудь, на ваш взгляд, важное?
Он поднял тонкую папку.
— У нас материалов немного. Это скорее дело береговой охраны.
— Может, стоит поговорить с детективом, который вел дело?
Лэндри кашлянул, подался вперед и оперся локтями о стол.
— Он у нас больше не работает. Личные проблемы. Психическое здоровье и все такое. Досрочно вышел на пенсию по медицинским показаниям. Он не расскажет ничего сверх того, что сказал я. Мне его жаль. Эта работа берет свое — сами знаете. Не хотелось бы его тревожить. Да и с лекарствами, которые он принимает, он, наверное, полдня собственного имени не помнит, не говоря уже об остальном.
Блок еще отпила кофе, поставила чашку.
— Спасибо за помощь.
Они с Лейком встали, и капитан проводил их из здания.
— Жаль, что вы проделали такой путь почти зря. Рад был познакомиться, — сказал он.
Они пожали руки. До машины Блок и Лейк шли молча.
Сев внутрь и закрыв двери, они увидели Лэндри на стоянке. Он стоял, засунув руки в карманы.
Оба молчали. Слова были не нужны. Блок завела двигатель и помахала Лэндри, когда они выезжали. В зеркале заднего вида она увидела, как он развернулся и пошел в участок.
Лейк смотрел в телефон.
— Нашел Пола Винчестера в Саг-Харборе.
— Дай адрес, — сказала Блок, указывая на экран навигатора. Лейк ввел его. Ехать час.
— Что думаешь? — спросил он.
— Думаю, как минимум половины материалов в папке не хватает. Порой трудно отличить некомпетентность от сокрытия улик.
— Лэндри не некомпетентен. Видела ручки в его кармане?
Блок их заметила, но значения не придала. Ее ум работал иначе. Ей было трудно понимать людей. Она уловила, что Лэндри осторожничал с информацией и не хотел, чтобы кто-то копался в старом деле. Но так ведут себя многие полицейские: никому не нравится, когда работу оценивают задним числом.
— Видела. И что?
— Сегодняшняя рубашка, только из химчистки. Ручки нужны ему, чтобы делать пометки, исправления, дополнения — разными цветами. Стол, одежда, весь кабинет в идеальном порядке. Человек дотошный. Он не боится, что кто-то оценит работу его участка. К тому же вышел на стоянку и убедился, что мы уехали. По крайней мере, одно мы о нем знаем.
— Что?
— Ни единому его слову верить нельзя. Полиция на самом высоком уровне что-то скрывает ради Патрика Вандерпула.
Эдди
Пробки на Манхэттене никогда не бывают настолько ужасными, как ожидаешь. Хотя хорошего в них тоже мало. Если глупо выехать в час пик, часто пешком добраться быстрее. Был четверг, приближалось шесть вечера, но мы все же двигались неплохо. Многие, кто работал в городе, по-прежнему проводили по два дня в неделю дома. По четвергам и пятницам дороги теперь свободнее, чем раньше.
— Ты прекрасно выглядишь. Повеселись и будь осторожна, — сказал я.
Она поправляла помаду, глядя в боковое зеркало. Не знаю, как это произошло, но мне казалось, что мой ребенок вдруг начал превращаться во взрослую девушку. На ней были темно-синее платье, туфли в тон и розовая джинсовая куртка. Волосы собраны наверх.
— Никакого алкоголя. И наркотиков тоже, — сказал Гарри с заднего сиденья.
— Учту, Гарри, — ответила она.
— Я потом напишу, проверю, как ты, — сказал я.
— Пап, у меня есть телефон. Не пиши. Со мной все будет хорошо. Если понадобишься, позвоню. Обещаю. Увидимся в полночь.
Я остановился у отеля. Она вышла и побежала к группе девочек, только что выбравшихся из «Хамви» и стоявших на тротуаре. Я опустил стекло, чтобы напоследок еще раз напомнить про алкоголь, но услышал лишь радостный пронзительный визг, которым они приветствовали друг друга. Они шли на одну из первых по-настоящему больших вечеринок. Когда твоей дочери исполняется шестнадцать, большинству ее друзей тоже около того. Календарь праздников, казалось, был расписан целиком. Правда, в самом городе проводили лишь некоторые из них.
Я смотрел, как она исчезает среди подруг. Гарри вышел с заднего сиденья «Мустанга», откинул переднее кресло и сел рядом со мной.
— С ней все будет хорошо, — сказал он. — Поехали, покончим с этим.
Я вздохнул, влился в поток и проехал еще десять кварталов до другого отеля, где ждала наша клиентка.
В номере Ванессы были гостиная, спальня с двуспальной кроватью и отдельная столовая. В ванную я не заглянул, но предположил, что она размером с половину моей квартиры. Ночь здесь стоила дороже моей первой машины.
Мы расположились в столовой, разложив на столе материалы обвинения. Сначала дали ей все прочитать, потом следили за реакцией. Кое-что ее удивило, особенно показания Джеффа Гилберта.
— Он лжет, понимаете? — сказала она.
— Значит, ты никогда не ревновала Молли? — спросил Гарри.
— Нет. Мы никогда не ссорились, даже резкими словами не обменивались… Господи, я с ней почти не разговаривала. Для меня она была просто сотрудницей Патрика. Гилберт боится потерять работу. Если это дело уничтожит предвыборную кампанию Патрика, он останется без места. Все они его защищают.
До сих пор мы разговаривали с ней в лайковых перчатках. Пришло время надеть боксерские, весом в два фунта, и начать бой.
— Ты до сих пор нам лжешь. Пора прекратить, — сказал я.
Она хотела ответить, но слова застыли на губах: Гарри открыл ноутбук, повернул экран к Ванессе и включил запись камеры наблюдения.
Она молча смотрела. Невозмутимо. Холодно.
Запись кончилась.
Ванесса откинулась на спинку стула и посмотрела на нас.
Ни черта не сказала.
Я выложил ей все как есть.
— Прокурор покажет эту запись присяжным. Напомнит, что ты сказала полиции, будто никогда не была в квартире Молли. Ты солгала. Он заявит, что ты знала или подозревала о романе Патрика с Молли. Дождалась, пока муж выйдет из ее квартиры, и вошла сама. А когда примерно через час уходила, в спортивной сумке лежала ее голова.
Она ответила сразу:
— Когда я уходила, Молли была жива.
Мы с Гарри переглянулись.
— Что было в сумке? — спросил я.
— Сменная одежда Патрика, запасная зубная щетка, белье, носки и другая обувь. Я сказала Молли, что она должна прекратить с ним встречаться. Она согласилась.
— Ты солгала нам. Солгала полиции. Сказала, что романа не было, что почти не разговаривала с Молли, что никогда не заходила к ней. Если ты ее не убивала, к чему вся эта ложь?
Ванесса опустила голову и уставилась на туфли. Прежде она сидела прямо, теперь сгорбилась так, что спина изогнулась дугой. Будто на моих глазах человек снял маску.
Она посмотрела сначала на одного из нас, потом на другого, но промолчала.
— Не говори, что пыталась защитить политическую карьеру мужа, — сказал Гарри. — Мы видели, как он с тобой обращается. Кроме совершенно неуместной верности, нет причин его защищать.
— Я защищала не его, — наконец сказала она. — Я пыталась защитить ее.
— Молли? — спросил Гарри.
Она кивнула.
— Почему мы должны тебе верить? — спросил я.
Ванесса закатала рукава и показала руки.
— Господи, — выдохнул Гарри.
— Поначалу он бил руками, — сказала Ванесса. Говорила тихо, но в каждом слове слышались сила и горе. — Потом очень быстро стало хуже. Мы были женаты год, когда… Это была первая годовщина свадьбы… Ему показалось, что я недостаточно благодарна за украшения, ужин и балет. Тогда он начал меня обжигать. Первый раз — сигарой, потом стало хуже. Он нагревал ложки на плите или кухонной горелкой. Когда горячий металл касался моей кожи, он смеялся. Это я помню. Наверное, никогда не забуду. Он говорил, что ожоги напоминают не быть слабой.
Она умолкла. В солнечном свете блеснула слеза, скатившаяся по щеке. Ванесса опустила рукава.
— Он осторожен, — сказала она. — Не причиняет боль там, где это легко заметить. И началось все не сразу. Постепенно.
Неважно, живешь ты от зарплаты до зарплаты или снимаешь гостиничный номер за две тысячи долларов в сутки: бессилие, уязвимость и ощущение, будто тебя заперли в кошмаре, одинаковы для всех.
Я хотел ей помочь.
Она снова села. Лицо горело от смущения.
Признаться, что ты жертва, нелегко.
— Расскажи, что произошло в ночь убийства, — попросил Гарри.
— Я поговорила с Молли о Патрике. Сначала она отрицала, но я сказала, что все знаю. Наверное, ей стало стыдно. В углу гостиной я увидела его спортивную сумку. Сказала, что забираю вещи, а она должна перестать с ним встречаться. Что утром ей нужно позвонить в офис, сообщить Джеффу об увольнении и больше не возвращаться. Вот и все. Я забрала сумку и ушла.
— Как на шкатулке оказались твоя ДНК и кровь Молли? — спросил я.
Вот оно: главное доказательство обвинения, требующее ответа Ванессы. Если мы не найдем разумного объяснения, присяжные вернутся к самому простому: кровь оказалась на шкатулке потому, что во время ссоры ей нанесли удар, и лишь одна из двух женщин осталась жива. Три минуты совещания — и обвинительный вердикт.
— Понятия не имею, как на шкатулке оказалась моя ДНК. Я ее в жизни не видела.
Разумным объяснением это не было. Но сейчас меня беспокоило не столько содержание ответа, сколько то, как она его произнесла. Она сжала кулаки, наклонилась вперед, посмотрела прямо мне в глаза и заговорила четко, внятно — будто пыталась убедить меня.
Клиенту, который говорит правду, не нужно убеждать адвоката. Он отвечает честно и без игры на публику. Я еще не распознал все признаки лжи у Ванессы. Но этот… Этот тревожил.
Я был почти уверен: насчет шкатулки она лжет.
Означало ли это, что она убийца?
Для меня — возможно, нет. Для присяжных?
Несомненно.
Умалчивая об этом, я только навредил бы ей.
— Ванесса, если прокурор предъявит эту улику в суде, а ты заявишь, что никогда не видела шкатулку, тебя осудят.
— Ничего не могу с этим поделать. Я говорю правду.
— Я тебе не верю, — сказал я.
— Может, со временем поверишь.
— На записи у тебя в руках спортивная сумка. Где она теперь?
— Я оставила ее дома. Там были вещи Патрика. На днях я искала сумку по всему дому, но не нашла. Должно быть, он ее выбросил.
— Он наверняка увидел, что ты принесла ее из квартиры Молли. Что-нибудь сказал?
— Зачем? Он должен был понять, что я там была. Что ему оставалось сказать? «Спасибо, что привезла мои вещи из квартиры любовницы»?
Мы с Гарри переглянулись.
— Почему ты до сих пор с Патриком? — спросил Гарри. — Ты могла уйти. Знаю, это нелегко, но многим женщинам удается найти в себе силы.
— Я осталась, потому что нигде на этой планете от него не скрыться. У него власть, которую вы и представить себе не можете. Куда бы я ни уехала, моя жизнь превратится в ад. Я знаю, что никогда не стану свободной. Если только он сам не захочет со мной развестись. Может, тогда отпустит. А может, и моя голова однажды исчезнет.
— Думаешь, Патрик приказал убить Молли? — спросил я.
— Не думаю. Я знаю.
— Откуда? — спросил Гарри.
— В тот вечер, когда вы пришли к нам домой и я уехала, незадолго до вашего появления я собиралась подняться наверх, подальше от него. Он остановил меня и сказал, что ему нужно кое-что рассказать. Сказал, что между нами не должно быть секретов. Он любил Молли. И меня любил, но произошел несчастный случай. Он ударил ее и убил. Не хотел этого. Сказал, что потом вернулся и попытался спрятать доказательства, сделав… ну, понимаете… Господи, помогите мне. Я этого не делала. Вы должны мне поверить.
Ванесса
Скрывать эмоции и истинные чувства было для Ванессы так же легко, как ездить на велосипеде.
Она делала это всю жизнь.
Но иногда, пусть и очень редко, велосипедисты падают. На тропинке попадается незамеченный камень, переднее колесо подламывается и выворачивается, велосипед рывком уходит в сторону, а человек летит в грязь.
Когда дверь гостиничного номера закрывалась, Флинн все еще смотрел на Ванессу. Он не прятал сердца. Оно у него словно висело на шее. Конечно, она читала о нем. Знала, что он хитер и невероятно умен, умеет управлять судьями, присяжными и свидетелями и переигрывать прокуроров. Но все это было игрой. В любой момент она могла заглянуть Флинну в глаза и увидеть, что он чувствует. Он был хорошим человеком.
Ванесса задумалась, способен ли он так же легко заглянуть в ее сердце. С ним нужно быть осторожнее.
Навернулась слеза. Она почувствовала, как теплая дорожка потянулась по щеке.
Дверь закрылась.
Ванесса подошла к глазку и выглянула.
Коридор был пуст. Флинн и Форд ушли.
Она задвинула засов.
Вытерла лицо и перевела дух. Закрыла глаза, расслабила плечи, повела шеей. Выдохнула. Сердце еще билось часто, но она вновь овладевала собой.
Прятала чувства.
Как езда на велосипеде.
— Они ушли, — сказала она.
В роскошном отеле не скупились на отделку, мебель и оборудование. Поворот ручки двери спальни прозвучал для нее как щелчок затвора, досылающего патрон в винтовку. Дверь распахнулась почти беззвучно. Потом по толстому ковру мягко зашуршали кожаные туфли.
Ванесса вернулась в гостиную и свернулась на диване.
— Ты хорошо справилась, — сказала Саманта Восс.
Адвокат стояла над ней. При своем росте Восс редко доводилось смотреть на кого-то сверху вниз, но когда удавалось, ей, как казалось Ванессе, это нравилось.
В этой маленькой женщине скрывалось много опасного.
— Все сделала как надо. Продолжай рассказывать мне обо всем и слушать меня — так мы удержим Флинна на твоей стороне. И помни: здесь командую я.
— Если командуешь ты, почему сама меня не защищаешь? — спросила Ванесса.
— Потому что у меня есть знания, тактика и опыт, но я не Флинн. Представь скачки. Сколько ни тренируй лошадь, одни от природы быстрее других. Генетика. Ничего не поделаешь. Флинн — чистокровный скакун. Поверь, в стране очень мало людей, способных на то, что делает он. Он построит твою защиту, но ему нельзя использовать сказанное тобой против Патрика. Помни об этом. Когда придет время, Патрика нужно защитить любой ценой.
Ванесса не хотела оказаться в таком положении. В одном углу Восс, Патрик и Джулиан, в другом — Флинн, а между ними ей некуда деться.
Она выпустила Восс из номера и пообещала сообщить, когда Флинн выйдет на связь.
Прислонившись к двери, Ванесса дала холодному дереву остудить лицо. Потом повесила цепочку, пошла в ванную и вымыла руки.
Снова и снова.
Пока кожа не саднила.
Ванесса вновь закрыла глаза и уронила голову на грудь.
Поддерживать столько лжи было трудно. Она напоминала паутину: нити расходились и переплетались. Стоило ветру, ветке или чему-то еще порвать одну ниточку, ей приходилось спешить и чинить ее, прежде чем рухнет вся сеть.
Суд угрожал всему. Нужно лишь пережить его. Для этого следовало довериться правильным людям и надеяться, что паутина пока выдержит.
Еще немного ей требовалось сохранять сеть крепкой.
Лишь выиграть время и поймать в эту хрупкую паутину нужного человека.
А потом она сможет его сожрать.
Патрик
Ничто на свете не заставляло Патрика чувствовать себя таким маленьким и беспомощным, как ожидание у двери отцовского кабинета.
Строительство таунхауса закончили, когда Патрику было четырнадцать, но отец переехал туда лишь незадолго до его шестнадцатилетия. Еще долго шла отделка и устранялись недоделки. Учитывая, что два таунхауса объединили в огромный особняк, Патрик не удивлялся, что на все ушло пять лет. На третьем этаже стены были обшиты темным дубом и увешаны картинами охоты: всадники в красных куртках, свора гончих и лес. Над каждой картиной горел светильник с зеленым стеклянным абажуром. Этот этаж напоминал гостиную старого английского гольф-клуба. Патрик сидел на зеленом кожаном диване с мебельными гвоздиками. Правая нога отбивала тревожный ритм по дубовому паркету елочкой, и стук эхом уходил по коридору к массивной дубовой двери в конце.
Он потер ладони, пытаясь избавиться от нервного напряжения.
Дверь открылась, и Деккер большими шагами направился к нему.
— Входи, — сказал он.
Патрик молча поднялся и на мгновение встретился с ним взглядом. Южноафриканца почти всегда было трудно понять. В его глазах стояла мертвая пустота, будто он увидел все самое страшное, на что способны люди, и смирился со своей ролью в этом. Деккер был почти на пятнадцать сантиметров выше и гораздо шире в плечах. Рядом с ним Патрик еще сильнее чувствовал себя провинившимся ребенком, которого вызвали к отцу.
Он подошел к открытой двери, остановился и обернулся. Деккер все еще смотрел ему вслед. В этом взгляде было что-то расчетливое: так мясник разглядывает говяжью тушу, прикидывая, откуда вырезать лучшие куски.
Патрик вошел в кабинет отца и закрыл дверь.
Старик в белой рубашке и красном галстуке сидел за любимым столом. Между пальцами дымилась одна из сигар по пятьсот долларов, какие он курил всегда. Стол тоже был прежний — из его манхэттенского кабинета. Теперь он стоял в комнате поменьше и потемнее. Позади отца полки были заставлены романами, которые тот никогда не читал, и фотографиями с мировыми лидерами. На снимках отец ужинал с полковником Каддафи, играл в бридж с Саддамом Хусейном и позировал на трапе собственного самолета рядом с Генри Киссинджером. Патрик гадал, понимали ли эти известные люди тогда, что стоят рядом с равным им.
Его отец был чудовищем другого рода, но не менее опасным.
И намного богаче.
Садясь, Патрик разглядывал древесные волокна столешницы под глубокими слоями лака. Что угодно, лишь бы не смотреть в кроваво-красные глаза отца.
— Мы не позволим этой истории испортить твои шансы на выборах, — сказал отец. Дым вился над его губами, похожими на гусениц.
— Не понимаю как. После такого скандала грязь прилипнет навсегда.
— Несомненно. Но кое-что мы можем изменить. Можем решить, к кому именно прилипнет грязь. Нужно сделать так, чтобы не к тебе. Но я должен знать, готов ли ты, Патрик.
Впервые за день Патрик поднял голову и посмотрел в налитые кровью глаза отца.
— Конечно, пап. Я понимаю, как это для тебя важно. Ты столько для меня сделал.
— Хорошо. Наконец-то думаешь головой, а не членом. Ты связался с двумя чертовски опасными женщинами. Нужно позаботиться, чтобы за это поплатился тот, кто надо. В суде ты будешь свидетельствовать против Ванессы.
— Это будет сложно. Все узнают о нас с Молли. А если спросят о Терезе?
— Неужели ты настолько тупой? Нет, не отвечай. Ты баллотируешься на государственную должность, значит, точно не самый острый нож в ящике. Теперь задача — ограничить ущерб. Я не подтирал тебе задницу, когда ты был младенцем, но, Господи Иисусе, сколько же дерьма пришлось за тобой убирать потом! Погоди. Ты ведь снова не употребляешь?
— Нет. Я чист. Никаких наркотиков.
— Пьешь?
— Умеренно. Ты же знаешь, алкоголь никогда не был настоящей проблемой.
—
— Но если я обвиню ее в убийстве, ее адвокат обвинит меня.
— Восс присматривает за делом от нашего имени. И за Эдди Флинна не волнуйся. Он под контролем.
Когда отец говорил «под контролем», это могло означать что угодно. Сам Патрик был под его контролем, как и множество других людей. Но никто из них не был ему верен. Нельзя быть верным человеку, который правит страхом.
— Все должно выглядеть правильно, Патрик. Ради выборов. Так что пойдешь к Рексу Бьюкенену и подашь на развод.
Патрик снова уставился на стол.
— Разве это не разозлит Ванессу? Ты сам сказал, что она опасна. Если я обвиню ее, она обвинит меня.
— Ты посмешище. Знаешь об этом?
— Пап…
— Заткнись. Помнишь Бориса Черри?
Перед глазами вспыхнула картина: Борис сидит там же, где сейчас Патрик, по другую сторону того же стола. Двадцать лет он был близок с отцом, служил его правой рукой. А отец заставил Патрика смотреть, как его увольняют. Как Борис умоляет оставить ему работу. Как плачет, словно ребенок.
— Помню, ты заставил меня смотреть, как его уволил, — сказал Патрик.
— А знаешь, что случилось с ним потом?
Патрик покачал головой.
— Помню, что он умер. Но не помню как.
— Я позаботился, чтобы в нашей отрасли его больше никто не нанял, Патрик. Единственная работа в медиа, на которую Борис мог рассчитывать, — ночами подметать полы в «Си-эн-эн». Через полгода после увольнения он покончил с собой. И знаешь что, сын? Когда я узнал, то обрадовался, что уволил его. Сразу понял: решение было правильным. Помнишь, как он плакал? Слабак. Я всегда это знал. А когда Борис шагнул с крыши собственного дома, только убедился. Нет, я не зверь. Отправил вдове венок. Маленький, дешевый. Чтобы она точно поняла, как мало я ценил ее покойного мужа. Выживают только сильные, сын. И ты переживешь эту историю. Тебя выберут в Нью-Йорке, а через пять лет — Белый дом.
Лишь через несколько секунд Патрик заметил, что рот у него открыт и он ошеломленно таращится на отца. После того дня они никогда не говорили о Борисе. Патрик слышал о его смерти, но до этой минуты не знал, как отец к ней отнесся. Это не было неожиданностью, но услышать такое все равно оказалось тяжело.
— Хоть раз в жизни будь сильным, — сказал Джулиан и снова затянулся. Патрик увидел, как краснеет кончик сигары, и вздрогнул.
Джулиан заметил реакцию сына и проследил за его взглядом до сигары. Вынул ее изо рта, подул на раскаленный дымящийся кончик и улыбнулся.
— Нет ничего важнее, чем добиться для тебя должности. Разведешься со своей женой-сукой, но завершать развод мы не станем, пока не пройдет суд и ее не осудят. Тогда тебе не придется платить алименты. Потом вернемся к кампании. Понятно?
Патрик кивнул.
— Скажи это, — потребовал Джулиан.
Губы Патрика шевельнулись, но звука не последовало.
— Скажи, что будешь свидетельствовать против нее.
— Я буду свидетельствовать против нее.
— Скажи, что разведешься с ней.
— Я разведусь с ней.
— Еще раз.
Он снова был испуганным мальчиком в кабинете отца. Полным ненависти и страха.
— Я разведусь с ней.
— Громче…
— Я разведусь с ней!
— Что такое слабость?
— Сочувствие — слабость, — ответил Патрик.
— Ты слаб?
— Нет, пап. Не слаб.
— Потому что если не сможешь этого сделать, есть другой способ…
Патрик почувствовал во рту желчь. Сглотнул и сжал кулаки, чтобы руки перестали дрожать.
— Я сделаю, — сказал он.
— Советую. Иначе Ванесса совершит большую глупость. Давление суда и тяжесть вины могут оказаться для нее невыносимыми. Людям в таком положении иногда кажется, что выход только один. Так что будь мужчиной, сын. Иначе мне придется позаботиться, чтобы Ванесса бросилась с крыши отеля.
Эдди
Я сел на барный стул и заказал два больших бурбона.
В баре было тихо и темно, пахло несвежим пивом и старым деревом. Именно как я любил. В углу сидели двое пьянчуг в окружении пустых бутылок и стопок. Они тихо бормотали, заплетаясь языками. Музыки не было. Две дыры в стене за спиной, свисающий между ними провод и старая пожелтевшая краска говорили о том, что когда-то посетитель сорвал с этой стены музыкальный автомат. Возможно, это был выразительный акт музыкальной критики. А может, просто под руку попалось нечто, чем удобно ударить другого по голове. Неважно. Я радовался тишине. Сколько можно слушать «Free Bird»?
Юный бармен относился к делу с усердием студента, которому ради оплаты жилья приходится работать в трех местах. Он лениво налил чистый «Джим Бим» в два стакана и поставил их на стойку. Ни салфеток под стаканами, ни вопроса о льде. Здесь ни лед, ни салфетки не были в ходу.
Гарри сел рядом и опустил кожаный портфель на пол.
Он потянулся к своему стакану, но, заметив напиток передо мной, замер.
Ничего не сказал. И не требовалось. Он смотрел, как я гляжу на свой стакан и решаю, что делать. Я не пил уже много лет. За исключением редкого бокала. Не то чтобы свалился с телеги трезвости — просто иногда бежал рядом. Гарри взял свой стакан и сделал большой глоток.
Причмокнул и поставил его обратно.
Бармен отошел, достал телефон, облокотился на стойку и, водя пальцем по экрану, принялся смотреть видео в «Тиктоке».
Гарри снова взял стакан, допил и торжественно поставил его на стойку с такой силой, что бармен должен был насторожиться. Но тот продолжал смотреть в телефон.
— Кого нынче только не берут на работу, — заметил Гарри.
— Могу попросить Дениз забрать Эми. Думаю выпить, — сказал я.
Он взял мой стакан, отпил и поставил перед собой.
— Тебе не выпивка нужна. Тебе нужен покой, — сказал Гарри. — Ты не знаешь, что, черт возьми, произошло в квартире Молли Грин. Хочешь верить Ванессе, но чувствуешь: что-то не сходится. Я знаю, как работает твоя голова. Ты хочешь утихомирить бурю. Не выйдет. Утром она будет ждать тебя вместе с похмельем, от которого рухнуло бы здание.
— Знаю, что не стоит, но мне все это ненавистно. В лучшем случае Ванесса расскажет суду, как муж признался ей в убийстве Молли Грин. Именно этого мне приказали не допустить. Джулиан Вандерпул набросится на нас всех. Я знаю таких людей. И все впустую: Патрик откажется от своих слов и сам предоставит прокурору готовое обвинение. Присяжные поверят в версию о ревнивой жене, и Ванесса сядет за убийство. Может, справедливо. Может, нет. Я уже не могу сказать наверняка.
— Если бы все было так просто, — ответил Гарри. — Ты, пожалуй, лучший адвокат, какого я видел, но законов ты не знаешь.
— Достаточно знаю. А для редких юридических тонкостей у нас есть консультант, бывший судья. Старый, слишком много пьет и ужасно странный. Ходит со старым «Кольтом» образца 1911 года под мышкой и всюду таскает собаку. Не слыхал о нем?
Гарри улыбнулся, но лишь на мгновение. Что-то в его мыслях быстро стерло улыбку.
—
— Это должно мне о чем-то говорить?
— Супружеская тайна. Сообщения, доверительно переданные одним супругом другому в силу брака, защищены. Право сохранить их в тайне принадлежит супругу, который их сообщил.
— Можно еще раз, только по-человечески?
— Ванесса не может дать показания о признании Патрика в убийстве.
— Чего?
— Старый принцип из английского общего права. Теперь он закреплен законом и целой чередой судебных решений. Он возник во времена, когда женщины юридически считались движимым имуществом мужей. Собственностью, проще говоря. В последние годы привилегия защищает обоих супругов. Даже если муж признался ей, что он Зодиак, зарыл Джимми Хоффу под задним крыльцом и похитил ребенка Линдберга, свидетельствовать об этом она не сможет. Это такая же священная тайна, как разговор клиента с адвокатом.
— Вот дерьмо.
— Именно. Неважно, что он сказал. Это конфиденциальные сведения, защищенные законом. Она не может свидетельствовать о его признании.
— Даже защищая саму себя?
— Нет. Похоже, закон считает святость брака важнее истины.
— А если она выпалит это перед присяжными?
— Судья распустит коллегию и назначит новый процесс, а Ванессу посадят за неуважение к суду.
— И кто-то еще считает профессию мошенника нечестной.
Бармен все еще не отрывался от телефона. Гарри допил мой бурбон и с грохотом поставил стакан. Парень обернулся. Гарри указал на пустой стакан.
— Еще по две? — спросил он, подходя.
— Моему другу «Пепси», мне еще две порции. Лучше оставь бутылку. Не хочу отвлекать тебя от телефона.
— Вы уверены? Придется заплатить за всю бутылку, даже если не допьете.
Гарри отсчитал купюры и положил на стойку.
— Как-нибудь справлюсь.
Бармен налил мне «Пепси» и вернулся к телефону в другом конце стойки.
— Итак, у нас есть предполагаемое орудие убийства с кровью жертвы и ДНК клиентки. Ванесса солгала полиции, что не была в квартире Молли, но на записи камеры она входит туда и выходит в ночь убийства со спортивной сумкой, в которой, похоже, находится голова жертвы. У ее мужа был роман с Молли, так что мотив налицо. Наша защита: муж издевался над клиенткой, она боялась его и поэтому лгала. Тот же муж признался ей, что убил Молли, но использовать это в суде или рассказать кому-либо еще мы не можем. Даже если попытаемся обвинить в убийстве мужа, его отец, один из самых влиятельных людей Америки, бросит против нас все силы. Я что-нибудь упустил?
— Вроде ничего. Разве что клиентка лгала не только полиции, но и нам. Кто знает, говорит ли она сейчас правду? Может, она выдумала признание, чтобы мы перестали смотреть на нее и занялись мужем.
— Мне нужно что-нибудь покрепче «Пепси».
— Лейк и Блок звонили? — спросил он.
— Нет. Надеюсь, найдут что-то полезное.
Телефон завибрировал.
На экране: «Принцесса».
Я посмотрел на часы. До того времени, когда нужно забирать дочь, оставалось несколько часов.
Я ответил:
— Эми, как вечеринка? Все хорошо, милая?
Но заговорил незнакомый голос.
— Мистер Флинн, это Кейша. Вам нужно срочно сюда приехать. С Эми что-то не так.
Блок
Недвижимость в Саг-Харборе — одна из самых дорогих в мире. Не то место, где ожидаешь встретить полицейского на пенсии, особенно живущего на эту пенсию. Здесь было много богато украшенных церквей, возведенных в память о погибших в море. Как и в Ист-Хамптоне, сохранились ветряные мельницы. Старый город вырос на доходах от китобойного промысла, разбогател на продаже плоти.
Как и во многих процветающих местах Америки, здесь не нужно глубоко копать, чтобы обнаружить в земле старые пятна крови.
Блок и Лейк ехали по кварталу, словно сошедшему с семейного фильма пятидесятых годов. Огромные белые деревянные дома бок о бок на сочных зеленых лужайках, разделенных белыми штакетными заборами. На подъездных дорожках — электромобили и итальянские спорткары. В конце улицы они остановились возле дома, стоявшего немного в стороне от остальных. Он был гораздо старше, словно новые, большие дома выросли вокруг него, а он упрямо остался на месте. Дом был меньше соседских и нуждался в уходе: краска облупилась, газон местами поредел и зарос сорняками.
Они поднялись на крыльцо. Блок позвонила.
Дверь открыл плотный мужчина в слишком просторной клетчатой рубашке и выцветших мешковатых джинсах. Волосы редели, борода едва пробивалась, левый глаз слегка подергивался. Либо одежда была чужой, либо он недавно сильно похудел.
— Чем могу помочь? — спросил он.
Блок заметила, что он стоит боком к двери, скрывая правую половину тела. Правая рука висела у бедра. Она знала: в этой руке пистолет. По легкой дрожи в голосе поняла, что мужчина нервничает.
— Мистер Винчестер? Я Блок. Это мой напарник Габриэл Лейк. Мы частные сыщики. Можно войти и поговорить?
— О чем?
— Мы расследуем исчезновение. Одно из ваших старых дел.
— Не могу помочь, — сказал он и начал закрывать дверь.
— Мы только что говорили с капитаном Лэндри. Сложилось впечатление, что он рассказал не все. Решили спросить вас, — сказал Лейк.
Винчестер замешкался и уставился на них.
— Документы есть?
Блок показала лицензию частного детектива.
Винчестер посмотрел на Лейка. Тот тепло улыбнулся.
— Вы тот федерал, о котором говорят?
— Когда-то был.
Винчестер взял лицензию Блок, изучил и вновь взглянул на нее.
— Так вы
— Всем спокойнее, когда за ним кто-то присматривает, — ответила Блок.
— Входите. — Винчестер распахнул дверь. Повернувшись и зашагав в глубь дома, он снял «Кольт» с предохранителя и опустил его в кобуру на правом бедре.
Он привел их в уютную кухню, старую, но ухоженную. Сосновые шкафчики в деревенском стиле, отполированная плита и капельная кофеварка, судя по запаху только что закончившая работу. По приглашению хозяина они сели за круглый стол и оба с готовностью согласились на кофе. Блок знала, что Лейк пить не станет, но он понимал: принять гостеприимство полезно, чтобы наладить контакт.
Винчестер принес кофе и сел рядом с Блок.
— Лэндри сказал, что вы ушли на пенсию по состоянию здоровья. Как вы? — спросил Лейк.
— Паршиво, чаще всего. Я согласился на пенсию, потому что иначе меня уволили бы.
— Что случилось? — спросила Блок.
Винчестер отпил кофе, несколько секунд изучал их, потом поставил кружку. Похоже, он решил, что говорить дальше.
— Я наслышан о вас обоих. Лично не знаком, но по репутации знаю: вас считают порядочными людьми. Так что перейду к делу. Меня выжили со службы не потому, что я плохо работал. Напротив, потому что работал тщательно и добросовестно. И не понял намека прекратить задавать неудобные вопросы. Если вы приехали ко мне, значит, речь о Терезе Чейз. Я понял это, едва вас увидел.
— Мы видели папку у Лэндри. Для дела об исчезновении в море материалов там маловато. Какие вопросы вы задавали? — спросил Лейк.
— Правильные. Вы видели дело Терезы Чейз. В нем сказано, что она пропала и, вероятно, случайно утонула. Но все было иначе. Во всяком случае, я так думаю. Не верю, что Тереза Чейз утонула.
— Думаете, ее убили? — спросила Блок.
— Да. Только доказать не могу.
— Еще бы. Без тела что-либо доказать трудно, — сказал Лейк.
Винчестер впился в него взглядом.
— Тело у меня есть.
— Вы нашли его в море?
— Нет. Нашел труп женщины, закопанный в лесу. Примерно ровесницы Терезы. Умерла примерно тогда же, когда та исчезла. Думаю, история о том, что ее унесло в море, была отвлекающим маневром. Никто не станет искать тело в лесу, если все уверены, что женщина утонула. Насколько я мог судить, это и была Тереза Чейз.
— Личность установили официально? — спросила Блок.
Он на мгновение уставился в окно и напрягся, словно услышал кого-то на заднем дворе. Блок и Лейк тихо сидели на месте. Через несколько секунд Винчестер снова посмотрел в кружку. Заговорил, глядя в черный кофе.
— Официально опознать тело не удалось. Не так-то просто, когда у трупа нет головы.
Эдди
Шины «Мустанга» взвизгнули, когда я затормозил у отеля, где оставил Эми.
Я выскочил из машины. Гарри следом.
У стены отеля, прямо на тротуаре, сидела она.
Эми.
Вокруг стояли те же девчонки, которые всего несколько часов назад визжали от радости.
Она опустила голову на грудь. Девочка, вероятно Кейша, стояла на коленях рядом, обнимая ее за плечи.
— Ее вырвало, — сказала Кейша. — Но ей все еще плохо.
Я опустился на колени, взял Эми за лицо и приподнял подбородок. Глаза полузакрыты, кожа горячая на ощупь. Остальные девочки дрожали от холода. На платье Эми остались брызги рвоты.
— Что, черт возьми, случилось?
Сразу раздалась какофония высоких, перепуганных голосов.
— По одной, девочки. Все хорошо, — сказал Гарри.
— Мы не знаем, — ответила Кейша. — Она была в порядке, потом пошатнулась на танцполе. Мы сели, попили воды. Потом она совсем ослабела, сказала, что ее тошнит. Я предложила позвонить вам, и мы вышли на улицу. Ее вырвало, а теперь она почти не приходит в себя. Но клянусь, алкоголя она не пила. Клянусь жизнью, Богом клянусь, она…
— Хорошо, хорошо, — сказал я и наклонился к дочери.
— Эми, слышишь меня?
Она застонала, наклонилась, и ее снова немного вырвало.
Тогда я заметил вспышку.
Поднял глаза.
Мужчина в черном пальто снимал нас на дорогой фотоаппарат.
— Убирайся к черту, — сказал Гарри.
Тот опустил камеру, улыбнулся, развернулся и побежал.
— Зачем он фотографировал? Думал, мы на отель в суд подадим? — спросила Кейша.
— О чем ты? Ты его знаешь? — спросил Гарри.
— Он раньше за баром работал.
Мы с Гарри переглянулись.
— Спасибо, Кейша. Дальше мы сами. Гарри, открой дверь машины. Едем в больницу.
— Пап, от этой одежды воняет, — сказала Эми.
Она лежала на больничной койке. Я достал из багажника свою спортивную сумку. Теперь на ней были серые тренировочные штаны и футболка с надписью «The Black Keys». В вену на тыльной стороне ладони ввели иглу-бабочку; от нее шла трубка к пакету с физраствором над кроватью.
Я промокнул ей лоб влажным полотенцем.
— Может, и воняет, зато на одежде нет рвоты.
— Прости, пап.
— Не беспокойся. Машину можно отмыть. Новую дочь мне не купить.
Молодой врач, уже осматривавший Эми, отдернул зеленую занавеску вокруг кровати. Казалось, он ненамного старше нее.
— Как самочувствие? — спросил он.
— Я ужасно зол и, кажется, перенес небольшой сердечный приступ, — ответил я.
Доктор посмотрел на меня.
Эми улыбнулась и впервые за вечер рассмеялась. Мне сразу стало легче. Ее смех был одним из лучших звуков на свете.
— Вообще-то я спрашивал вашу дочь, — сказал врач.
— Он понял. Просто хотел меня рассмешить, — сказала Эми. — Мне гораздо лучше, спасибо.
— Отлично. Все показатели улучшаются: пульс значительно снизился, температура возвращается к норме. Как живот? — Он достал из кармана маленький фонарик и проверил ее глаза.
— Ощущения странные, побаливает. Но больше не тошнит.
— Хорошо.
— Это из-за еды? — спросила Эми.
Врач посмотрел на меня. Я кивнул.
— Эми, знаешь, что такое «руфи»?
— Что? Рогипнол?
— В данном случае не совсем он, но что-то похожее. К счастью, организм быстро отторг наркотик. Если бы тебя не вырвало вскоре после того, как ты его выпила, последствия могли быть намного хуже. Скоро заболит голова, но мы выводим вещество из организма и даем все необходимое для полного восстановления. К утру ты будешь чувствовать себя гораздо…
— Что за херня здесь происходит? — крикнула Кристин, влетев из-за занавески. Я посторонился, и она обняла Эми. По лицу было видно: по дороге сюда она плакала.
— Вашей дочери подмешали наркотик в напиток, — сказал врач. — Она быстро поправляется. Ваш муж все сделал правильно, и она…
— Он мне не муж, — перебила Кристин.
Вовремя появился Кевин, запыхавшийся и раскрасневшийся от бега.
— С ней все будет хорошо, — сказал я, похлопав его по плечу.
— Спасибо, Эдди, — ответил Кевин и обнял Эми и Кристин.
Я взглянул на потолок и выдохнул. Я тоже паниковал, просто старался не показывать этого ради Эми. Теперь опасность миновала, и сердце наконец начало биться медленнее.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Дениз:
Я не успел поговорить с Дениз. Кажется, Гарри тоже.
Пришло еще сообщение. На этот раз ссылка.
Я открыл ее.
Открылся сайт X.
Фотография Эми: она сидит на тротуаре у отеля, ее рвет, я стою перед ней на коленях. Но это была не просто фотография.
Это была иллюстрация к статье. Я прочел заголовок:
Я открыл статью.
Ее опубликовали в сплетнической рассылке на «Сабстеке». Там ссылались на многочисленные записи в X, «Фейсбуке» и «Инстаграме», опубликованные, судя по всему, ботами и троллями.
Сотни публикаций. И везде тот же снимок.
И еще кое-что.
Ссылка на другую колонку светских сплетен.
Это было в
Новостном интернет-издании.
Принадлежавшем Джулиану Вандерпулу.
— Я только напишу Кейше… — сказала Эми.
Я выхватил у нее телефон.
— Пап?
— Эдди, ты что творишь? — вскрикнула Кристин.
— Не давайте ей смотреть в телефон, — бросил я, выбегая из палаты. Гарри стоял в коридоре. Он с отвращением глядел на свой экран. Услышав, как я бегу к нему, резко поднял голову.
Должно быть, Дениз отправила ему то же сообщение.
— Спасибо, Гарри. Прости. Попроси Дениз тебя забрать, — сказал я, пробегая мимо.
— Эдди! Эдди, не делай этого! Стой!
Он продолжал звать, когда я миновал лифты и бросился по лестнице вниз на два этажа, а затем вышел через боковую дверь к машине.
Когда я затормозил у угла, тормоза «Мустанга» перегрелись и начали отказывать. От сцепления шел жуткий запах. Кажется, я его сжег, когда после последнего светофора переключился с первой сразу на четвертую.
Я вышел, открыл багажник, достал прямую монтировку из тайника под полом и спрятал в рукаве пиджака. Зажал стальной конец в ладони, захлопнул багажник и завернул за угол.
У входа по обе стороны двери стояли двое парней, которых я впервые видел в сопровождении Восс. Те же черные пальто. У бордюра стоял тот же черный роскошный внедорожник.
Ближе ко мне был блондин со шрамом в волосах. Я подходил слева, держась у стены, чтобы его приятель не заметил меня раньше времени. Блондин услышал шаги и повернулся.
На мгновение растерялся.
Меня здесь быть не должно. Ему не поручали за мной ехать. Картина не складывалась.
Он расставил ноги и развернулся ко мне, а я пробежал последние три метра, опустил правое плечо и на всей скорости врезался ему в грудь. Восемьдесят четыре килограмма разъяренного отца вышибли из него воздух.
Он тяжело рухнул. Мне повезло, что он был крепким: я отскочил от него и не упал следом. Его приятель, коренастый культурист с сыпью от стероидов, поднял руки, готовясь к драке.
Я разжал левую ладонь.
Рукоять монтировки сама легла в нее под действием тяжести.
Я взмахнул ею над головой. Глаза охранника расширились, он поднял руки для защиты, а я шагнул вперед.
Ударил сильно и под острым углом.
Я не собирался его убивать.
Но когда монтировка угодила в правое колено, он, наверное, пожалел, что остался жив.
Он упал с криком.
Первый охранник катался по земле, хватаясь за грудь там, куда я ударил плечом. Задыхался, пытаясь вдохнуть. Я повернул его на бок, поднялся и метнул монтировку в водительское окно внедорожника. Стекло разбилось. Замигали аварийные огни, завыла сигнализация.
Я толкнул входную дверь и вошел.
Примерно через метр передо мной были еще две створки. В этом тамбуре слева висела охранная панель с цифровой клавиатурой и большой зеленой кнопкой с надписью «ТРЕВОГА».
Я ударил по кнопке и распахнул двери.
Пока по дому разносился вой сигнализации, я оказался в мраморном холле, где уже бывал несколько недель назад. Коридоры слева и справа. Впереди — проход к зимнему саду, рядом изящная лестница наверх. Яйца Фаберже и произведения искусства дороже большинства манхэттенских квартир.
Я сложил ладони перед собой, уставился вперед и замер.
Слева застучали шаги. Быстрые. Я неспешно обернулся и увидел еще одного охранника, одетого во все черное. Моложе остальных. Увидев, как я спокойно стою в холле, он замедлил шаг. Остановился передо мной, широко расставив ноги и держа руки наготове, чтобы в случае чего сбить меня с ног. Незваные гости бывают разными. Мужчина в хорошем костюме и галстуке, неподвижно стоящий в холле, плохо вписывался в привычную картину.
Прежде чем он заговорил, я сказал:
— Кажется, что-то горит.
— Горит?
— Да.
Он опустил руки.
— Что горит?
— Твои яйца.
Я шагнул вперед, уперся левой ногой в пол и правой нанес удар, которым можно было бы забить филд-гол с сорока ярдов.
Он тут же пожалел, что широко расставил ноги. Схватился за пах и рухнул на пол, хватая ртом воздух и не в силах закричать.
Я опустился на одно колено: справа приближался еще кто-то. Повернул лежащего охранника на бок. Для человека, который не видел моего удара, казалось бы, что я ему помогаю.
— Что тут, черт возьми, случилось? — раздался голос за спиной. Новый охранник подошел поближе, пытаясь заглянуть через мое плечо. Голос был низким. Я увидел носок армейского ботинка у тела его товарища. Резко вскочил, вложив в подъем всю силу ног, развернулся и попал ему апперкотом точно под подбородок.
Он пошатнулся. Я схватил его левой рукой за галстук и трижды сильно ударил правой, пока ноги у него подкашивались. Третий удар уже был лишним: после второго он потерял сознание, но мой кулак продолжал движение к его челюсти. Я не отпускал галстук, пока он падал, чтобы тот не разбил череп о мраморный пол.
Когда он благополучно оказался на полу, я отпустил галстук и обернулся.
Деккер уже почти спустился по лестнице. Позади него шел Джулиан Вандерпул, завязывая пояс шелкового халата.
— Какого хрена? — спросил Деккер, увидев двух охранников возле меня: один корчился на полу, зажав руки между бедрами, другой громко храпел.
Я не обратил на Деккера внимания и посмотрел прямо на Джулиана.
— Моя дочь? Вы накачали наркотиками мою дочь? — спросил я, по-прежнему сжимая правую руку в кулак.
— Я никого не накачивал. Попросил своего человека сделать несколько снимков и написать историю. Он сделал. Хорошее освещение, не находишь?
— Ей всего пятнадцать, ты сукин…
— Я хотел напомнить тебе, кто здесь главный, — сказал Джулиан. — Новости быстро сменяют друг друга. Завтра таблоиды напишут о скором суде над Ванессой и опубликуют заявление Патрика, что он подал на развод. Мы отрезаем Ванессу от семьи. Если она попытается обвинить моего сына в убийстве, я уничтожу вас обоих. Считай это
— После сегодняшнего вечера вы помогли мне принять решение. Вы жестокий больной ублюдок. Я не могу причинить боль вам. Во всяком случае напрямую. Зато могу ему. Он единственный, кто вам дорог. Я позабочусь, чтобы он страдал. И это
— Зря ты сюда вломился, — сказал Деккер.
— Я не вхожу никуда, если не знаю, как потом выйти, — ответил я.
— Ты нарушитель. Мы имеем право стрелять в нарушителей, — сказал Деккер.
— Деккер, не убивай его. Всади пулю в колено за то, что он козел, — распорядился Джулиан.
Сигнализация ревела, отражаясь от стен.
Я застыл и смотрел, как Деккер тянется к оружию.
Услышал щелчок быстросъемной кобуры.
В мгновение ока пистолет оказался у него в руке. Он поправил прицел, и ствол опустился ниже.
Деккер улыбнулся, наслаждаясь мгновением. Ему понравится нажать на спуск, почувствовать отдачу, услышать выстрел и увидеть сладостную секунду боли, когда пуля попадет в цель.
Улыбка исчезла, когда его взгляд скользнул куда-то мне за плечо.
— Полиция Нью-Йорка! Брось оружие! Брось пистолет!
Он сразу поднял руки, отпустил «Глок», и тот со стуком покатился по ступенькам.
— На пол! Живо на пол!
Я медленно обернулся, подняв руки.
Двое патрульных с пистолетами наготове. Один целился в меня, другой — в Деккера.
Я не вхожу туда, откуда не знаю выхода.
На этот раз меня, возможно, вынесут в наручниках. Но я знал, как быстро полиция приезжает в этот район, особенно на тревогу из самого большого частного дома Манхэттена.
Когда нужна охрана, полицейский эскорт очень кстати.
Я опустился на колени и посмотрел на Джулиана.
Его налитые кровью глаза пылали яростью.
Я лег, заложил руки за спину, ощутил колено на позвоночнике и услышал звон наручников.
— Рад вас видеть, офицеры, — сказал я. — Услышал сигнал тревоги, подумал, пожар, и прибежал на помощь. Как удачно, что вы здесь. Я как раз собирался звонить: кто-то украл монтировку из моей машины.
— Что здесь, черт возьми, происходит? — спросил один из полицейских.
— У меня есть разрешение на этот пистолет, — сказал Деккер.
Никто не объяснил происходящего. Джулиан молчал и буравил меня взглядом.
— Это еще не конец, — сказал он.
Полицейский поднял меня с пола. Я посмотрел на Джулиана.
— Тут вы правы. Я только начинаю.
Блок
Когда Винчестер закончил рассказывать Блок и Лейку все, что знал о деле Терезы Чейз, солнце уже садилось за черные деревья. Окно за его спиной идеально обрамляло закат. Поля тянулись до горизонта и далекой полосы леса. Поглощенный рассказом, Винчестер, казалось, не замечал угасающего света. Маленькая кухня погрузилась в темноту. Лишь договорив и подняв пустую чашку, он щелкнул выключателем по пути к кофеварке.
Блок обрадовалась свету. История и так была достаточно мрачной, хотя, возможно, именно поэтому ее и стоило рассказывать в сгущающихся сумерках.
Винчестер был уверен: тело, которое нашли в лесу отец с сыном во время охоты, принадлежало Терезе Чейз. Правда, без головы. Тело обнаружили через несколько месяцев после того, как Терезу якобы унесло в море. Обычно при обнаружении останков применяют целый ряд процедур, позволяющих в большинстве случаев установить личность.
Снятых с тела отпечатков пальцев в базах не оказалось.
Стоматологические карты не помогли.
Никаких особых примет. Ни татуировок, ни шрамов.
Профиля ДНК тела не было в базе пропавших без вести. Хозяин квартиры Терезы после ее исчезновения освободил жилье от вещей и тщательно все вычистил, как делал обычно. Не осталось даже волоса на расческе, который можно было бы надежно связать с Терезой и использовать для сравнения ДНК.
МРТ не показала следов старых переломов или хирургических операций, по которым иногда удается опознать человека. В частности, не было металлических пластин с серийными номерами, по которым можно найти пациента, хирурга и больницу.
Ничего.
Вернее, оставался один способ. И именно из-за него у Винчестера начались серьезные неприятности.
Родственников Терезы Чейз, которых удалось бы разыскать, не осталось. У нее была единокровная сестра по отцу, Уиллоу Чейз, но та, судя по всему, употребляла наркотики и настолько исчезла из поля зрения, что найти ее никто не мог. Двоюродные родственники для сравнения не годились, а оба родителя Терезы умерли больше пяти лет назад.
Винчестер попросил у капитана Лэндри разрешения обратиться в суд за ордером на эксгумацию родителей — Стивена и Дианны Чейз, чтобы сравнить их ДНК с найденным телом.
Лэндри категорически отказал. Заявил, что доказательных оснований для эксгумации нет. Ему было безразлично, что найденная женщина примерно одного возраста с Терезой и умерла примерно тогда, когда та исчезла.
Больше Винчестер ничего не мог сделать.
Сидя на темной кухне, Блок вновь прокручивала его рассказ в голове.
Лейк легонько толкнул ее коленом и глазами указал на Винчестера. Блок отвлеклась от мыслей. Он стоял, опираясь на кухонную столешницу, крепко зажмурив глаза. Плечи вздрагивали.
На дубовую поверхность падали слезы.
— Простите, что расстроили вас, Пол, — сказал Лейк.
Винчестер глубоко вдохнул, вытер лицо большими ладонями.
— Ничего. Глупо с моей стороны… Просто… Я ее подвел. Подвел эту девушку. Я знаю, что это Тереза.
— Вы сделали все, что могли, — сказала Блок. — Вам нечего стыдиться. Вот Лэндри этого о себе сказать не может.
— Он боится, — ответил Винчестер. — Поэтому и выжил меня, когда я за его спиной пошел к судье за ордером. Чертов судья отказал сразу и сообщил, что уже обсуждал с Лэндри отсутствие оснований для эксгумации родителей Терезы. Они не хотят, чтобы правда вышла наружу. Думаю, этот сукин сын Патрик Вандерпул убил ее — в приступе злости или случайно. Просто знаю. А они защищают его из-за отца. Знаете, сколько Вандерпулы жертвуют в местный полицейский фонд?
Блок покачала головой.
— Я тоже не знаю. Но точно больше пятисот семидесяти пяти тысяч долларов, которые Вандерпул заплатил за парк новых патрульных машин.
Винчестер резко развернулся, подскочил к окну и выглянул наружу. Блок хотела что-то сказать, но он приложил палец к губам. Прислушивался.
Блок и Лейк переглянулись.
Некоторые слова Винчестера звучали неправдоподобно. Блок не очень хорошо распознавала ложь, но понимала, что некоторым проще поверить в заговор и сокрытие улик, чем в обычную некомпетентность. Особенно тем, кто что-то потерял. Для Винчестера обращение к судье за спиной Лэндри стало последней каплей. Ему предложили уйти на пенсию по состоянию здоровья и забыть о Терезе Чейз — или быть уволенным. Он выбрал пенсию, но не забыл Терезу. Недавние слезы это подтверждали. И, возможно, говорили о большем: Блок казалось, что Винчестер принадлежал к редкой породе полицейских, которые не просто заботятся о жертвах, но считают своим личным нравственным долгом добиться для них справедливости.
Однако ему слышались посторонние звуки. У Блок и Лейка было обостренное чувство опасности. Она могла признать, что у Лейка оно развито еще лучше. И ни один из них не услышал и не почувствовал никого за пределами дома Винчестера.
Он был хорошим полицейским. Возможно, в деле Терезы Чейз его подозрения имели основание. А возможно, он ошибался.
Блок не сказала ему, что сейчас они работают на защиту жены Патрика Вандерпула, обвиненной в убийстве и обезглавливании другой молодой женщины — Молли Грин.
В одном Блок была почти уверена.
— Спасибо, что все рассказали, — произнес Лейк, вставая.
Винчестер не отводил взгляда от окна, пока они почти не подошли к выходу.
— Наверное, надо было захлопнуть дверь у вас перед носом. Все равно от вас мне проку не будет, — сказал он.
— И все-таки спасибо, — ответила Блок. Они вышли. За ними захлопнулась тяжелая дверь; Блок услышала, как задвинулись два засова, затем зазвенела предохранительная цепочка.
Когда они благополучно сели в джип, Лейк спросил:
— Что думаешь?
— Возможно, он нащупал что-то важное.
— Уверена?
— Детектива с такой репутацией, опытом и количеством раскрытых дел не выживают просто так. Что случилось с ним из-за Терезы Чейз — вот почему я думаю, что он прав. Одно знаю точно: у него паранойя.
Покидая улицу, они проехали мимо припаркованного у бордюра «Лендровера Дефендер» с тонированными стеклами. Он стоял достаточно далеко от дома Винчестера и из-за изгиба дороги был едва виден оттуда, но его пассажиры могли замечать каждого, кто приезжал и уезжал. Когда Блок и Лейк приехали, машины не было. Блок бы заметила. Она видела, как Лейк смотрит в боковое зеркало, наблюдая за «Лендровером» по дороге к шоссе.
— Насчет сокрытия улик ты, думаю, права, — сказал он. — А вот насчет Пола не уверен. Если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят.
Пол Винчестер
Ему всегда снился один и тот же сон.
С восьми лет.
Он сидел босиком, скрестив ноги, на ковре посреди гостиной старого дома. На нем была пижама с Капитаном Кейвменом, по телевизору шла
Он проголодался. Она уже должна быть дома.
Когда мама придет, сделает ему бутерброд с арахисовым маслом и джемом, положит на маленькую фарфоровую тарелку в цветочек и нальет холодного молока. Теперь он волновался: она сильно опаздывала.
Он подумал, не пойти ли на кухню и не сделать ли бутерброд самому. Но несколько недель назад уже пытался, и вышло плохо. Он изорвал ломтик белого хлеба «Уандер» в клочья, пытаясь намазать твердым арахисовым маслом прямо из холодильника. С клубничным джемом проблем не было, но собрать все вместе он не сумел. Можно было взять ложку и поесть прямо из банок, однако ему нравилось именно сочетание сладкого красного джема, соленого арахисового масла и толстого ломтя сладковатого белого хлеба.
Он скучал по маме.
На
Тут он увидел красные и синие вспышки на крыше полицейской машины, остановившейся у дома.
Из нее вышел крупный полицейский, самый высокий мужчина из всех, кого Пол когда-либо видел. Белая форма, черные очки-авиаторы в золотистой оправе. И шляпа, почти как у ковбоев, только с золотистым шнуром вокруг тульи. Полицейский снял ее, прежде чем постучать в дверь. Когда он опустился на колени и сказал Полу, что оба его родителя погибли, от его дыхания пахло жевательным табаком.
И домой они больше никогда не вернутся.
Обычно в этот момент Пол просыпался, напуганный и расстроенный. Странным образом ему даже чудился тот же запах жевательного табака.
Но в последнее время все изменилось.
Уже давно.
Несколько лет назад у сна появилось продолжение.
То, которое он видел сейчас.
Он лежал на полу гостиной, катался по ковру и рыдал навзрыд. И вдруг щекой, восьмилетней детской щекой, коснулся чего-то холодного. Открыл глаза: рядом лежало обнаженное тело женщины без головы.
Она тоже плакала. У нее не было ни рта, ни глаз, ни головы, но он все равно слышал ее рыдания.
Вот с этого места сон стал новым. Здесь Пол всегда просыпался.
Как и сегодня ночью.
Он сел в кровати, обливаясь потом и тяжело дыша.
Но на этот раз все было иначе.
Он по-прежнему слышал, как рыдает обезглавленная женщина.
Ужас сжал грудь и холодом прошел по телу, словно плоть стягивали с костей.
Потом он понял: это не безголовая Тереза Чейз преследует его во сне. Визжала охранная сигнализация в телефоне.
Он схватил аппарат.
Оповещение сообщало, что сработали датчики движения во дворе и перед домом.
Пол уже слышал эту сирену. Обычно ее включали еноты, особенно на заднем дворе.
Но никогда прежде датчики не срабатывали одновременно
Еноты не нападают с двух сторон, перекрывая выходы.
Так делают только люди.
Пол вытащил «Кольт» из кобуры с быстрым доступом, закрепленной сбоку на тумбочке. Поднялся в майке и трусах, босиком. Все еще тяжело дышал, но теперь им владел совсем другой страх.
Это было наяву. Это действительно происходило.
Не стоило разговаривать с частными сыщиками. Он понимал это тогда и понимал сейчас.
Но он поступил правильно. Рассказал все, что знал, во что верил и чего не сумел доказать. Блок и Лейк — профессионалы с грозной репутацией. Они не остановятся, пока правда не выйдет наружу. И тогда, возможно, он перестанет слышать, как труп Терезы Чейз плачет во сне.
Он тихо открыл дверь спальни. Держа пистолет перед собой, осторожно прошел к верхней ступеньке. Нижний этаж утопал в густой, тяжелой тьме. Пол задержал дыхание. Слышал удары собственного сердца и шум крови в ушах — почти оглушительный.
Какие у него варианты?
Ждать, пока они поднимутся наверх?
Плохой выбор.
Здесь его загонят в угол. Выхода нет.
Нужно спуститься.
Осторожно, с дрожащим в руках пистолетом, он ступал вниз. Босые ступни чувствовали ребристый рисунок ковра. Глаза широко раскрыты, все чувства обострились.
Он замер.
Предпоследняя ступенька. Доска расшаталась. Стоит наступить — скрипнет.
В такой тишине это будет все равно что сигнальная ракета, указывающая его точное местонахождение.
Пол испугался по-настоящему. Он уже знал такой страх: когда много лет назад к двери подошел тот высокий полицейский, он сразу понял, что с родителями случилось нечто ужасное. И спустя годы страх часто возвращался. Парализующий холод, будто он провалился в ледяное черное озеро.
Именно таким представлялся ему нижний этаж. Непроглядно черным. Холодным.
Полным страха.
Зубы застучали, он крепко сжал челюсти. Переложил пистолет в правую руку, левой схватился за перила. Нужно было перешагнуть расшатанную доску. Он вытянул правую ногу и осторожно поставил на последнюю ступеньку. Теперь было немного видно прихожую. Поднимая левую ногу, чтобы тоже спуститься, он потерял равновесие и дернул за перила, стараясь не упасть.
Перила
Правая рука затряслась так сильно, что он едва не выронил пистолет. С губ сорвался тихий всхлип. На лестнице стоял не пятидесятипятилетний Пол, а тот испуганный мальчик.
Тогда он увидел луч фонарика. Сначала тот освещал пол. Появился силуэт мужчины в черном, с черной лыжной маской на лице. Фонарик крепился под стволом пистолета и частью луча высвечивал глушитель, удлинявший ствол.
Все происходило как в замедленной съемке. Луч пополз вверх, к Полу.
Он не мог пошевелиться.
Не мог вытянуть руку. Даже направить пистолет на свет.
Он был не из тех полицейских. За все годы службы ему ни разу не пришлось даже доставать оружие, и теперь это сказалось.
— Нет, — тихо сказал он.
Как только луч скользнул по его телу, Пол осел на ступеньки и выронил пистолет.
Воздух разорвал оглушительный
Пол закрыл глаза. Но еще до того, как успел зажмуриться, заметил, что свет исчез.
Боли не было. Он задумался, не умер ли. Может, смерть ощущается именно так.
Потом открыл глаза и увидел фонарик на полу, направленный в сторону окна.
Моргнул. Из темноты вышла еще одна фигура и схватила его за руку.
— Все хорошо, — сказала Блок.
Зрение прояснилось. Пол встал, чувствуя ее крепкую хватку на запястье. Она помогла ему спуститься с последних ступенек.
Он посмотрел вниз. Человек в черном лежал неподвижно чуть поодаль от лестницы. Его балаклава странно деформировалась, словно половина головы исчезла. Пятно на стене позади него и блеск магнума в другой руке Блок объясняли все.
— Вы спасли меня, — сказал Пол.
— Мы пришли через поля за домом. Но не благодарите пока. Это еще не конец, — раздался другой голос.
Пол прищурился и увидел Габриэла Лейка. Тот стоял на коленях у окна гостиной и смотрел наружу.
Пол понемногу приходил в себя, оцепенение проходило.
Тогда он услышал двигатель. Посмотрел вслед за Лейком и увидел, как к дому без фар подъехал большой черный внедорожник.
Из него вышли трое мужчин в черном. На головах черные лыжные маски, в руках короткие штурмовые винтовки.
— Всем на пол! — крикнул Лейк.
Блок
Винчестер вскрикнул от боли: Блок вдавила его лицом в деревянный пол и удерживала.
Сначала он сопротивлялся.
Через секунду началась стрельба.
Они лежали, прижавшись к полу.
На оружии стояли глушители, но выстрелы все равно были слышны. Правда, тише, чем треск пуль, пробивающих оконные стекла, обшитые деревом стены, разносящих телевизор в гостиной и посуду на кухне за ней. Планировка дома была сквозной: с открытыми входной и задней дверями можно было выстрелить с крыльца из дробовика прямо через весь дом, не задев ничего, кроме воздуха.
Но эти пули не вылетали через заднюю дверь. Одна пробила старую трубу: из дыры в дальней стене ударила струя воды, заливая кухонный пол.
Приглушенный стрекот штурмовых винтовок был частым, как удары по медной тарелке. Секунд через пятнадцать, может, двадцать стрельба прекратилась.
Блок услышала тяжелые шаги по гравию. Звук удалялся.
По меньшей мере один из нападавших обходил дом к задней двери.
Она повернулась к Лейку, но тот уже поднялся и направился на кухню. Пригнувшись под струей воды из трубы, он резко развернулся, опустился на колени и прижался спиной к кухонному островку. За ним находилась задняя дверь. Блок все еще лежала на полу у подножия лестницы, но продвинулась вперед, прижав левое ухо к полу и стараясь разглядеть кухню.
Задняя дверь едва виднелась. Когда они с Лейком входили, ее оставили открытой. Первый нападавший, должно быть, обошел дом спереди и пролез в боковое окно гостиной.
Она видела Лейка, но сама лежала достаточно далеко: только голова у самого пола и глаза выглядывали из-за проема гостиной. Тот, кто войдет через заднюю дверь, вряд ли ее заметит. Тем более сквозь брызги воды.
Лейк посмотрел на нее и кивнул.
Она ответила кивком.
За годы совместной работы у них появился собственный безмолвный язык. Поскольку Блок говорила мало, он сформировался особенно быстро.
Задняя дверь бесшумно открылась шире. Мужчина в маске вошел в кухню со штурмовой винтовкой, поводя стволом из стороны в сторону и проверяя углы.
Она кивнула Лейку и продолжила следить за человеком у двери.
Лейк лег на живот, протянул руку вдоль кухонного островка, навел «Глок» и трижды выстрелил под узким углом. Наверняка он знать не мог, но с такого расстояния хоть один быстрый выстрел должен был попасть в человека в дверном проеме.
Один и попал. Пуля пробила боковую часть ботинка.
Мужчина рухнул и ударился затылком о пол. Успел лишь поднять глаза: над ним уже стоял Лейк, направив «Глок» ему в лицо.
Лейк нажал на спуск.
Затылок мужчины вновь ударился о пол.
На этот раз он там и остался.
Блок перекатилась на спину и посмотрела в переднюю часть дома.
Прислушалась.
Тихо. Темно.
Потом разошлись облака.
Лунный свет проник через пулевые отверстия на фасаде. В гостиной и коридоре наклонные лучи легли на пол серебряными пятнами.
Один луч далеко слева, в гостиной, вдруг исчез. Появился снова, но погас соседний — словно задули свечу. Снаружи кто-то медленно и бесшумно двигался вдоль фасада к двери, не подозревая, что луна выдает его точное местоположение.
Магнум в руке Блок следовал за человеком снаружи.
Затем справа, в коридоре, прервались другие лунные лучи.
Две фигуры сходились у входной двери.
Блок нашарила левой рукой на полу «Кольт» Винчестера.
Вытянула обе руки с пистолетами, направляя их на темные промежутки, где нападавшие заслоняли лунный свет. Затаила дыхание. Руки постепенно сближались, удерживая обе цели на мушке.
Еще ближе. Оба ствола сошлись у входной двери.
Блок нажала на оба спуска. Магнум дернулся от отдачи; пуля пробила стену, впустив в дом луч света гораздо шире прежнего. Она бросила «Кольт», обхватила магнум обеими руками и трижды выстрелила во вторую цель.
Поднялась, отбросила опустевший магнум, подобрала «Кольт» и ногой распахнула дверь. На лужайке лежали два тела. Оба мертвы. Одному случайная пуля из магнума оторвала руку по локоть.
— Чисто, — сказала Блок.
— Чисто, — ответил Лейк.
— Уходите, — слабо произнес Винчестер.
Она резко обернулась. Он лежал на спине. В левый бок попали две пули из первой очереди через дом. Из одной раны пузырилась кровь. Пуля задела по меньшей мере одно легкое.
— Звони 911, — сказала Блок.
Лейк вошел в коридор, опустился на колени и достал телефон.
Блок прижала обе ладони к ранам и навалилась сверху, стараясь остановить кровь. Пол закашлялся, изо рта хлынула кровь.
Лейк начал набирать номер.
— С-стойте, — выговорил Винчестер. — Поздно.
— Помоги мне, — сказала Блок.
Он слишком быстро терял кровь. Остановить ее не удавалось. Под ним уже растекалась большая лужа.
— Никому не звоните. Я не выживу. И не хочу, чтобы Лэндри застал вас здесь. Дайте мой пистолет и убирайтесь к черту. Иначе он добьется, чтобы вас обоих посадили за это. Я знаю.
Блок и Лейк переглянулись.
— Возьмите… — Он попытался заговорить снова, но захлебнулся новым приступом кашля. Дыхание клокотало. Огромным усилием он все же прошептал:
— Возьмите мой телефон. Там все материалы по неопознанной женщине и… запись камер за эту ночь. Достаньте его. Достаньте Вандерпула. Возьмите телефон и добей…
Его глаза закатились, голова упала набок. Он испустил последний вздох.
Лейк огляделся, бросился наверх и вскоре вернулся с телефоном Винчестера.
— Надо уходить.
Блок откинулась на пятки и встала.
— В тебя попали?
— Нет, я цел. А ты?
— В меня тоже. Но со мной далеко не все в порядке. — Она посмотрела на кровь на руках. В лунном свете кровь казалась почти черной.
— Он прав, уходим. Если они хотят все скрыть, им невыгодно объявлять, что двое возможных преступников сбежали. Пока выглядит так, будто Винчестер сам справился с нападавшими.
— Мои пули не соответствуют его пистолету.
— Лэндри поймет, что мы здесь были. Если придет за нами, разберемся. Но сейчас нельзя попадаться на месте массового убийства в его юрисдикции.
— Осмотри тела, — сказала Блок.
Лейк пошел на кухню. Блок перевернула мужчину в коридоре. Ни бумажника, ни удостоверения, ни наличных. Она оттянула ворот черного свитера и осмотрела плечи.
Татуировка: перевернутый кинжал в лавровом венке. Она сфотографировала ее. Снимать лицо было бессмысленно — его больше не было.
— Проверь у остальных руки, нет ли татуировок, — сказала она.
Блок осмотрела два тела у входа. Документов не было; у одного на правом предплечье татуировка из нескольких наложенных друг на друга роз ветров. Она сфотографировала рисунок и лица обоих. У них были MP5, небольшие армейские пистолеты-пулеметы. Блок подошла к «Лендроверам», проверила бардачки. В одном лежала единственная папка, в багажнике — сумка с запасными магазинами для MP5. Больше ничего.
Она взяла папку. Вместе они ушли тем же путем, которым пришли: через поле за домом Винчестера к джипу Блок. Остатками воды из бутылки она смыла кровь с рук. Через десять минут они уже ехали по шоссе в сторону Манхэттена.
— У того, на кухне, были татуировки? — спросила Блок.
— Нет. Почему ты просила проверить?
— Как они двигались. Это бывшие военные. Посмотри. — Она передала телефон.
Лейк изучил фотографии, достал свой телефон и начал поиск.
— Боевой нож острием вниз в лавровом венке — довольно распространенная татуировка спецназа. Но вот эта роза ветров более конкретна. Погоди… Нашел. Спецназ ЮАР.
— Деккер южноафриканец. Служил в армии США, но готова поспорить: за годы наемничества у него появилось много знакомых в спецназе родной страны, — сказала Блок.
— Можно посмотреть папку? — спросил Лейк.
Она кивнула, и он взял ее с заднего сиденья.
Внутри было всего несколько листов.
Первый — старое фото Пола Винчестера, сделанное лет десять и на девять килограммов раньше. Указаны нынешний возраст, адрес и перечень разрешений на оружие. Остальные две страницы Лейку не пришлось изучать долго.
— Здесь мы, — сказал он.
— Мы тоже цели?
— Может быть. А может, просто представляем интерес. Одно ясно: Пол Винчестер умер потому, что мы к нему приехали. И в этом виноват капитан Лэндри. Он сообщил Деккеру или его хозяину, но группу убийц организовал именно Деккер. Вероятно, он даже служил вместе с кем-то из этих людей. Когда-нибудь стоит его убить. Просто на всякий случай.
— Не думаю, что тебе стоит это делать, — сказала Блок.
— Почему?
Она взглянула на руки на руле. В тонких складках кожи еще темнели полоски засохшей крови.
— Потому что его хочу убить
Эдди
— Флинн!
Я открыл глаза. Боль прострелила позвоночник и отдалась в шее. Из пиджака вышла плохая подушка, а деревянная скамья в камере не сделала моей спине ничего хорошего.
Я опустил ноги на пол, сел и потер шею. Спал от силы час-другой. Ночью привели парня под метамфетамином. Он еще час метался по камере, кричал и плакал, уверяя всех, что в его квартире поселился гигантский таракан: съедает весь сухой завтрак и не платит аренду. Остальные четверо сокамерников были завсегдатаями. Даже бандит, который мог бы засунуть этого пятидесятикилограммового торчка в ботинок, понимал, что угрозами не заставишь его замолчать. А если избить — станет лишь хуже. Оставалось тихо сидеть и ждать, пока действие наркотика ослабеет.
— Флинн! Ты здесь остаться хочешь?
Полицейский у двери камеры держал руку на служебном ремне, положив ладонь на баллончик с перцовым газом: вдруг кто-нибудь вздумает рвануть к выходу, когда он откроет решетку.
Я поднялся, размял спину, схватил пиджак и повернулся к сокамерникам.
— Дариус, надеюсь, у вас с сестрой все наладится. Энди, если адвокат не сумеет свести обвинение к одному пункту, звони мне. Всего хорошего, парни. Держитесь.
— Пока, Эдди, — отозвались Дариус и Энди. Остальные помахали или пожелали удачи, кроме торчка: тот уже мирно спал под скамейкой в углу.
Я подошел к двери. Полицейский отпер ее и выпустил меня.
— Спасибо за гостеприимство.
— Всегда пожалуйста. Похоже, ты тут неплохо провел время, Флинн.
За спиной хлопнула дверь.
— Компания хорошая, а вот кровать ужасная и обслуживание никуда не годится. Не ждите пяти звезд на «Трипэдвайзоре».
Я прошел за ним по коридору, через помещение оформления освобождаемых к стойке дежурного сержанта. На скамье, с виду куда более удобной, сидел Гарри. Увидев меня, он встал, но не поздоровался.
— Освобожден без предъявления обвинений. Распишись здесь, Эдди, — сказал дежурный, протягивая пластиковый пакет. Внутри лежали галстук, шнурки, пачка денег, телефон, часы и отцовский медальон Святого Христофора на серебряной цепочке. Я поблагодарил его, расписался за вещи и вернул ручку.
— Гарри, я не хочу это слушать.
Он поднял ладони.
— Поговорим в машине.
Мы вышли и пересекли улицу к его старому зеленому спортивному кабриолету. Ненавижу эту машину. Некоторые британские автомобили мне нравятся, но даже сами британцы этот не любили. Хотя стоял холод, солнце светило слишком ярко на мой вкус. Гарри опустил верх.
— Может, поднимем крышу? — спросил я.
— Механики четырех мастерских так и не поняли, как ее починить. Хорошо хоть дождя нет. К тому же выглядишь ты паршиво, а пахнешь еще хуже. Свежий воздух нам обоим на пользу.
— Нотаций мне сейчас не надо, — сказал я, садясь рядом с водителем и морщась от резкой боли в спине. За ночь на скамье придется расплачиваться неделю, а то и две.
— Тем хуже: нотации все равно будут, — ответил Гарри. Он сел за руль, безуспешно попытался завести двигатель, нажал на газ, вытянул подсос и попробовал снова. На этот раз мотор наконец закашлялся и ожил. Гарри выехал со стоянки. С нескольких попыток и после изрядной ругани он втиснул рычаг на первую передачу и нажал газ.
— Лучше отчитай сцепление этой развалины. Ни я, ни оно тебя не слушаем.
— Тебе повезло, что тебя не везут в центральный участок за нападение при отягчающих обстоятельствах, порчу имущества и бог знает что еще. Думаю, Джулиан Вандерпул и начальник его охраны не стали подавать заявление, потому что тогда им пришлось бы официально признать: адвокат в дешевом костюме прошел через целую команду охранников, вооруженный лишь монтировкой и обаянием. Тебе чертовски повезло. Ты мог сесть. Мог лишиться лицензии адвоката.
— Начинаю думать, что потеря лицензии пошла бы на пользу моему здоровью в долгосрочной перспективе.
— Шути сколько хочешь, но есть люди, которым ты дорог.
— Как Эми?
— Она в порядке. Телефон ей пока не дали. Кристин увидела статьи. Они с Кевином пытаются добиться судебного запрета, чтобы фотографии удалили.
— Не сработает, но пусть попробуют. Займутся делом. Пока Кристин занята, не станет обвинять меня.
Гарри достаточно надолго отвел взгляд от дороги, чтобы смерить меня уничтожающим взглядом.
— Она настолько зла? — спросил я.
— В ярости. Понимает, что это последствия одного из твоих дел. Спросила, связано ли случившееся с кем-то из клиентов. Я сослался на право не свидетельствовать против себя, но Кристин не дура. Она говорила Кевину о том, чтобы через суд ограничить твое общение с Эми.
— Что она сказала?
— Она этого не сделает. Я убедил ее пока подумать. Сосредоточься на Эми ближайшие пару дней. Когда Кристин остынет, увидит все иначе. Надеюсь. Но послушай: избить охранников Джулиана Вандерпула ради угрозы ему — не лучший способ помочь Кристин успокоиться. Тебе самому пора остыть. Когда ты поймешь, что стал адвокатом? Оставь прежнюю жизнь позади.
— Адвокат я или каменщик — все равно это я.
— Вот почему Кейт… Вот почему она ушла.
По заминке я понял: говорить этого он не хотел. Но горечь его слов еще долго висела в машине. Моя партнерша по фирме ушла потому, что была хорошим человеком. Честным профессионалом, который помогал клиентам с помощью закона. Но закон не работает. А я не могу с этим мириться. Я уже пробовал идти таким путем, и люди пострадали.
Когда закон отказывает, мне приходится действовать по-своему.
— Есть новости от Блок и Лейка?
— Они ждут нас в офисе. Поездка в Ист-Хамптон выдалась насыщенной.
— Насколько?
— Возможно, крупный прорыв в деле. И пятеро погибших.
Я выслушал рассказ Лейка о том, что накануне случилось в Ист-Хамптоне и что они узнали от капитана Лэндри и, главное, от покойного детектива Пола Винчестера. Бывшие южноафриканские спецназовцы отчетливо указывали на Деккера, главного приспешника Джулиана Вандерпула.
Некоторое время мы сидели молча.
— Разве это не поможет Ванессе? Чертовское совпадение: две обезглавленные женщины, каждая незадолго до смерти была связана с Патриком Вандерпулом. Можно построить на этом защиту? — спросил Лейк.
— Признание Патрика перед Ванессой использовать нельзя, — ответил Гарри. — Но если докажем, что неопознанное обезглавленное тело, найденное Винчестером, принадлежит Терезе Чейз, это и будет защитой. Правда, вызовем на себя бурю со стороны Джулиана Вандерпула.
— Похоже, буря уже началась, — сказал я, глядя в телефон.
Я передал его Гарри. Блок и Лейк подошли ближе и посмотрели через его плечо.
Патрик Вандерпул опубликовал заявление: он немедленно подает на развод из-за предполагаемой причастности жены к убийству одной из его близких помощниц в предвыборной кампании.
— Надо поговорить с Ванессой, — сказал Гарри.
Я потер лоб, поднял руки над головой и выгнул ноющую спину, пока позвоночник не хрустнул с приятным щелчком.
— Мне нужен кофе.
Появилась Дениз с кружкой. Я отпил. Кофе почти остыл, но это было неважно. Нужно было топливо.
— В деле два подозреваемых: наша клиентка и ее теперь уже почти бывший муж. Полиция не рассматривает Патрика по определенной причине. И дело не только в том, что камера показывает Ванессу последней посетительницей квартиры. То же, что случилось в Ист-Хамптоне, происходит здесь. Полицейские уводят расследование от Патрика Вандерпула. Две женщины, с которыми у него были отношения, умерли и лишились головы. Похоже на повторяющуюся схему — если удастся это доказать.
Блок и Лейк переглянулись.
— Почему им отрезали головы? — спросил я.
Лейк сел на стол.
— В безумных убийствах играют роль разные психологические факторы. Изувечивание тела принимает множество форм. Обезглавливание без других повреждений встречается редко. Обычно такое видят в отдельных жестоких убийствах с религиозным или культурным мотивом у некоторых фундаменталистских групп. Но здесь, по-моему, не тот случай. Известны серийные убийцы, расчленявшие тела целиком, чтобы разбрасывать останки на большой территории. Холодный расчет: затруднить поиски убийцы. Сейчас с подобным работает группа по делам на трассе 66. Руку находят в одном штате, туловище — в другом. Расследовать крайне трудно.
— Но здесь исчезла только голова, — сказал Гарри. — Это не… Погоди…
— Как раз в этом есть смысл, — сказал я.
Блок, до сих пор внимательно слушавшая из кресла, поднялась. В глазах появился блеск.
— Почти невозможно установить причину смерти, — сказала она.
— В каком смысле? — спросил Лейк.
Мы трое уже ухватились за версию, а он еще не успел ее увидеть.
— В уголовном деле прокурор должен доказать все фактические обстоятельства преступления, — сказал я. — В том числе как умер человек. Если этих женщин убили ударом по голове, отрезав ее, убийца лишил обвинение возможности установить причину смерти. Нет ни черепа, ни мозга для исследования. Неизвестно, задушили ли жертву, ударили молотком, камнем или ножом, застрелили ли. Известно лишь, что голову отделили после смерти. Даже найдя орудие убийства, полиция не сумеет доказать, что именно им убили жертву.
— Умно. И ледяной расчет, — сказал Лейк. — Для нас это тоже большая проблема. Даже если чудом докажем, что неопознанная женщина — Тереза Чейз, мы не сможем доказать, что ее убили тем же способом или тот же человек, что Молли Грин.
— Пока нет. Но само обезглавливание станет связью с Патриком, если установим личность Терезы. До суда над Ванессой времени мало. Джулиан задействует все связи, чтобы назначить процесс как можно быстрее. Он хочет закончить с ним задолго до выборов. Ему нужна власть для сына, и он ни перед чем не остановится.
— Как нам хоть что-то доказать? — спросила Блок.
— Ты говорила, у Терезы была сестра по отцу?
— Уиллоу Чейз. Но это тупик. Винчестер искал ее годами. Она наркоманка, давно уехала и пропала задолго до убийства Терезы. Вероятно, и сама умерла.
— Если зависимость была серьезной, ее вполне могли арестовывать. Значит, где-нибудь может храниться ее профиль ДНК. Даже если она умерла, ее нужно найти. Может, у нее был муж или партнер, который согласится на анализ ДНК.
— Призрачный шанс, — сказал Лейк.
— Тогда заправляй ракету. Гарри, поговоришь с Ванессой?
— Конечно. А ты куда?
— Фотографии Эми до сих пор в сети. Нужно сделать звонок. — Я надел пальто.
— Кому ты собрался звонить? — спросил Гарри, когда я направился к двери.
Я остановился в проеме. Все ждали ответа.
Я покачал головой, открыл дверь и спустился на улицу.
Вдохнув холодный манхэттенский воздух, я закутался в пальто и пошел пешком. Одноразового телефона у меня не было, и я предпочел, чтобы звонок по этому номеру не зафиксировался у вышки рядом с офисом. Не ради себя — ради команды.
Назад дороги не было. Я уже ввязался по уши. Оставалось надеяться, что обожгусь только я.
Таксофон нашелся через пять кварталов. Я опустил в него монеты.
После третьего гудка ответили. Я поздоровался.
— Эдди Флай! Как поживаешь, летун?
Человека на другом конце провода я знал больше тридцати лет. Когда-то мы были почти братьями. Во многом оставались ими до сих пор. Помогали друг другу, когда могли. На него всегда можно было положиться, если нужно было сделать что-то неправильное в правильный момент.
Его звали Джимми Шляпа.
— Не очень, Джимми. Нужна помощь.
— Деньги или сила?
— Кое-что похуже.
Я думал, понадобится день. Может, полтора.
Но не прошло и восьми часов, как я уже ехал в благополучный пригород Куинса. Джимми любил говорить, что занимается решением проблем. Звучит вежливее, чем «возглавляет крупную итальянскую преступную семью Нью-Йорка», хотя описание было довольно точным. Пусть некоторые проблемы он создавал сам.
Когда речь шла о семье, решения находились быстрее.
И все же восемь часов — очень быстро.
Стемнело, когда я свернул на подъездную дорожку. Несколько лет сюда не приезжал и в каком-то смысле радовался, что снова увидел дом. Газон, как всегда, аккуратно подстрижен. Дом, похоже, недавно покрасили. «Кадиллак» с фиолетовой краской и серебристыми блестками занял всю дорожку. По сравнению с моим «Мустангом» он походил на авианосец. «Додж Рэм» хозяина стоял на улице. Предположил, что фургон в гараже.
Я нажал звонок и, ожидая, мысленно восстановил события последних восьми часов.
Выяснить личность фотографа вряд ли было сложно. Отель, где проходила вечеринка Эми, не принадлежал крупной сети и открылся лишь несколько лет назад. Прежде чем открыть гостиницу на Манхэттене, приходится пробиваться через тщательно выстроенные бюрократические преграды: получать десятки разрешений, соблюдать пожарные нормы, оформлять сертификаты для приема гостей и приготовления еды, договариваться с профсоюзами, чьи работники обеспечат работу отеля.
В бумагах можно увязнуть. К счастью или несчастью — зависит от того, с какой стороны смотреть, — за плату и скромный ежемесячный процент все трудности с профсоюзами и городскими ведомствами решаются быстро и гладко. Недешево: многим профсоюзным боссам и чиновникам нужно передать немало коричневых конвертов. Но именно это решает, откроется ли гостиница и сможет ли работать.
Если на Манхэттене нужно было чего-то добиться, платили Джимми Шляпе.
Я представил, как фиолетовый «Кадиллак» и черный фургон из гаража приехали в отель. Их пассажиры вошли в комнату охраны и просмотрели запись камер, обнаружив нового бармена — на самом деле папарацци, который рассчитывал заработать на снимках. Имя, адрес, номер социального страхования и телефон бармена быстро оказались у джентльмена на фиолетовом «Кадиллаке» и его высокого молчаливого спутника на черном фургоне.
Оставалось только выяснить, где бармен находится сейчас, и пригласить его проехаться в фургоне молчаливого господина до его дома.
Дверь открыл Тони Два Мата. Сперва это было нелегко понять: за массивной укрепленной дверью обнаружилась столь же непроходимая стена плоти.
— Эдди Флай, черт тебя дери! Какого черта поживаешь? — спросил Тони.
Те, кому интересно, почему Тони зовут Тони Два Мата, обычно быстро получают ответ, услышав, как он говорит.
— Нормально, Тони. Дениз сказала, что держит для тебя лазанью в духовке.
— Чертовски люблю ее лазанью. По-моему, Дениз наполовину итальянка. Отрицает, но я почти уверен. Заходи, мы сзади.
Моя секретарь встречалась с Тони, и даже простое упоминание о ней помогало ему умерить ругань. Дениз сама не возражала, но беспокоилась, что подумает ее мать о языке Тони, и старалась расширить его словарный запас. Он быстро превращался в Тони Один Мат. Это был максимум возможного. Тони Без Матерщины не предвиделся.
На номере его «Кадиллака» значилось «TNY 2FCKS».
Возможно, придется его заменить.
Тони провел меня через дом и заднюю дверь на просторный двор. Там стояло специально построенное одноэтажное помещение размером с три поставленных рядом грузовых контейнера. Собственное отопление с современной системой контроля температуры. Едва войдя, я почувствовал жар и высокую влажность. Здесь было очень жарко. Иначе нельзя.
Из-за питомцев.
Толстая стена из тройного стекла делила помещение надвое. За стеклом было темно, но на полу виднелась соломенная подстилка. Моя половина оставалась чистой и походила на мастерскую. На стенах висели инструменты, а также пистолеты, дробовики и штурмовое оружие. Посреди комнаты стоял большой рабочий стол с тисками на обоих концах. Но стол был необычный: цельнометаллический, с отверстиями посередине для стока жидкости.
Фотограф, который подмешал наркотик Эми, лежал на столе голый. Толстые кожаные ремни стягивали запястья, бедра, поясницу и щиколотки.
По другую сторону стола стоял Ящер в кожаном фартуке на голое тело. Прозвище ему никто не навязывал. Он сам на нем настоял, и не только из-за крупных татуировок рептилий на руках и ногах.
— Эдди, Ящер рад тебя видеть, — сказал Ящер.
Он часто говорил о себе в третьем лице. Меня это пугало, как и почти всех знакомых, но никто почему-то не решался ему об этом сказать. Тем более в такие минуты: Ящер поднес тридцатисантиметровый филейный нож к светодиодной лампе над столом и изучал лезвие.
Папарацци молчал. Неудивительно: рот заткнут кляпом с шариком. Но когда он увидел нож, из-под кляпа вырвался тонкий скулеж.
— Как его зовут? — спросил я.
— Кори Хилл, — ответил Тони. — Фрилансер. Я посмотрел снимки в его домашней студии. Любит фотографировать знаменитых женщин в коротких платьях, когда они выходят из машин. Чертов извращенец.
Тони протянул мне телефон Кори.
Я подошел к столу. Пленник сумел повернуть голову и увидел мое лицо. Глаза выпучились от страха, грудь быстро вздымалась, дыхание сбивалось. Пот пропитал тело, дрожь была такой сильной, что его словно трясло током. Я расстегнул ремень на затылке и вынул кляп.
— Пожалуйста, простите! Отпустите… Клянусь Богом, простите… Помогите! На помощь!
Я посмотрел на него.
— Кричи сколько хочешь, комната звукоизолирована. Что будет дальше, зависит от тебя, Кори. Это твой телефон?
Он кивнул.
Я поднес телефон к его лицу, экран разблокировался. Открыл почту и принялся листать письма.
— Ты отправил фотографии меня и дочери редакторам
— Но… но снимки настоящие. Меня… меня внесут в черные списки. Я больше нигде фотографию не продам. Пожалуйста, давайте я поделюсь деньгами…
— Ты не видишь всей картины, — сказал я. — Извини за каламбур.
Я указал на стеклянную перегородку. Ящер подошел и постучал по ней.
Кори перевел взгляд со стекла на меня, потом на Тони и Ящера.
— Что? Что происходит? Что за… Господи, твою мать! Что это за твари?
— Не надо так часто, черт возьми, ругаться, — сказал Тони Два Мата.
Из темноты под слабым светом светодиодов к стеклу направились два огромных пресмыкающихся. Тот, что крупнее, подошел вплотную к Ящеру, посмотрел на него и лизнул стекло длинным черным раздвоенным языком.
— Хороший мальчик, Эрни, — сказал Ящер.
— Это Эрни. Второго зовут Берт. Комодские вараны. И они голодны. Мой друг занимается утилизацией. В цифровом мире заставить тело исчезнуть все труднее. Берт и Эрни решают эту проблему. Двести фунтов плоти и костей они съедают очень быстро.
— Только зубы не любят, — заметил Ящер. — Они не перевариваются. Потом торчат из дерьма, как маленькие жемчужины. Им проще, если вытащить твои зубы до того, как мы порежем тело.
— Ч-что? — выдавил Кори.
— Думаю, карьера фотографа для тебя закончилась, так или иначе, — сказал я, набирая письмо редактору с телефона Кори. Это не заняло много времени. Я дал ему повариться в страхе. Он смотрел, как Ящер выкладывает инструменты на кожаную салфетку: плоскогубцы, филейный нож и пилу для костей.
— Итак, что выбираешь? Я отправляю письмо, ты возвращаешь гонорар и послушно играешь свою роль. Или я отправляю письмо, а ты просто исчезаешь.
— Погодите! Давайте поговорим! Я могу добиться, чтобы снимки удалили, но не могу сказать, что подделал их. Должен быть другой способ.
— Он не понимает, — сказал Ящер. — Возможно, поймет лучше, если отрезать ему ногу.
Он взял нож.
— Нет! — закричал Кори.
— Ты накачал его дочь наркотиком, — сказал Тони. — Будь моя воля, я бы отрезал тебе чертовы руки и ноги.
— Сделаю! Сделаю!
Я отправил письмо, разблокировал лицом Кори его банковское приложение и нашел платеж за фотографии. Перевел деньги обратно отправителю. Кристин уже отправила письмо с угрозой добиться судебного запрета на публикации. Теперь, когда фотограф письменно подтвердил, что снимки поддельные, их быстро снимут.
— Мы знаем, где тебя найти. Не вздумай передумать, — сказал я.
— Что угодно. Только отпустите.
— Освободите его.
Тони и Ящер сняли ремни. Кори, все еще дрожа, сел на столе.
— Спасибо. Клянусь, буду делать как сказали. Только отпустите, и я клянусь…
Он не увидел правый хук Ящера: тот ударил слишком быстро. А я заметил мелькнувший кулак, как дернулась голова Кори и ударилась о стол.
— Будь это дочь Ящера, он бы даже не стал резать этого ублюдка, — сказал Ящер. — Слегка надрезал бы и бросил к Берту и Эрни. Потом взял бы попкорн.
— Мне тоже это приходило в голову, — ответил я.
— Ошибка — оставлять этого гада в живых, — сказал Тони.
— Бояться нечего. Он не знает, где находится, а вы, полагаю, оставите его без сознания где-нибудь на углу, чтобы не привел полицию сюда. Имена он знает, но властям не пожалуется. Доказательств, кроме пары синяков и шатающихся передних зубов, у него нет. К тому же он не хочет, чтобы полиция расспрашивала в отеле, кто подмешал наркотик одной из гостей. С преступными организациями он не связан и перепуган до смерти. Все будет нормально. Спасибо вам обоим. Джимми я поблагодарю лично при встрече.
— Ты в порядке, Эдди? — спросил Ящер.
— Не особо. Как обычно.
— Если что-нибудь понадобится, звони Ящеру, — сказал Ящер.
— Учту. Дайте сегодня Берту и Эрни по лишней свиной отбивной.
— Может, заедешь к нам на лазанью? — спросил Тони.
— Нет, спасибо. — Я посмотрел на варанов. Они жадно глядели на лежащего без сознания Кори. — Аппетит пропал.
Я не рассказал Тони, что Дениз приносила мне лазанью на обед вскоре после того, как устроилась в фирму. Намерения у нее были добрые, но готовила она неважно. В пищу лазанья годилась плохо; помню, тогда мне пришло в голову, что из нее вышел бы отличный утеплитель для чердака.
Дениз любила Тони и любила готовить ему лазанью.
Тони любил Дениз и любил есть ее лазанью.
И меня это радовало.
Я вышел из дома Ящера, завел «Мустанг» и по громкой связи набрал Кристин по дороге на Манхэттен.
Включилась голосовая почта. Она не хотела со мной говорить.
— Кристин, снимок и статью удалят в течение часа. Остальные публикации и ссылки на них исчезнут через день-два. Я об этом позаботился…
Я замялся. Что еще сказать? Каким извинением дополнить тысячу прежних?
— Прости. Я так люблю Эми. И тебя тоже люблю. Ты знаешь. Я просто… Не хочу, чтобы из-за меня с кем-то случилось плохое. Ты правильно сделала, что пошла дальше. Правильно вычеркнула меня из вашей жизни. Если хочешь, я буду держаться в стороне. Столько, сколько сочтешь нужным. В суд обращаться не придется. Я не стану спорить. Только хочу, чтобы вы обе были в безопасности. Надеюсь, Эми в порядке. И ты тоже. Передай привет Кевину. Он хороший человек. И будет для Эми лучшим отцом, чем я когда-либо мог быть.
Я закончил разговор и посмотрел на дорогу.
Когда я пересекал мост Куинсборо, огни города поплыли перед глазами.
Я проморгался, смахнул слезы.
Вождение иногда странная вещь. Мне не нужно было в какое-то определенное место, я не выбирал маршрут, но руки сами поворачивали руль, и я очутился сначала в центре, затем направился к Челси.
Когда я остановился у корейской лапшичной, дождь барабанил по капоту «Мустанга». Я выбрался из машины и поспешил внутрь. Всего несколько секунд под ливнем, а уже пришлось стоять на коврике у входа и стряхивать потоки воды с пальто. Заказал куриный рамен и диетическую газировку, сел у стойки лицом к окну. Еду принесли быстро. Я склонился над миской, подставляя лицо теплу бульона, но мокрая рубашка все еще липла к спине. Скоро высохну. Меня это не беспокоило. Холод напоминал, что я жив.
За едой я поглядывал на дом напротив.
Третий этаж. Седьмое окно справа.
Лампа в квартире тепло освещала потолок. Фикус на подоконнике подрос с моего прошлого визита. Когда у людей трудные времена, они часто забывают о мелочах. По здоровому виду фикуса я судил, что у хозяйки квартиры дела идут неплохо.
Я ел лапшу, пил бульон большой деревянной ложкой, потом открыл банку диетической «Пепси». Бульон был соленым, как я люблю. Я всегда заказывал здесь одно и то же.
Садился на то же место.
Смотрел на то же окно.
И вдруг случилось неожиданное.
Из здания вышла молодая женщина в длинном коричневом пальто. Дождь немного ослаб, но она несколько секунд ждала у входа, пока за ней не вышел высокий молодой мужчина в черном пальто и не раскрыл широкий зонт. Она взяла его под руку и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.
В прошлый раз я видел эту девушку несколько лет назад у ее маленького обветшалого съемного дома в Бронксе. Она смотрела на большую кожаную сумку, которую я оставил на ступеньках, положив сверху белый конверт.
На конверте было ее имя.
Ханна Тубловски.
Я видел, как она прочла письмо, посмотрела на сумку, затем огляделась в поисках того, кто ее оставил. Тогда я нажал на газ в своем старом «Мустанге» и уехал, прежде чем она заметила меня.
Когда-то я защищал человека, обвиненного в попытке ее похищения. Добился оправдания, хотя к концу процесса понял: он виновен. Присяжные его оправдали, и первым делом он снова напал на Ханну. Я остановил его до того, как он ее убил, нашел связанной и тяжело раненной в его доме. Пока не приехала полиция, я разбил руки о его череп, но все равно продолжал бить его сломанными кистями и локтями по искалеченному лицу, пока сам едва не лишился сознания. Он выжил, а моя юридическая карьера едва не погибла. Гарри спас меня. Тогда я не хотел спасения. Я подвел девушку. Не прислушался к чутью и, что важнее, не прислушался к настоящей жертве. Из-за меня она серьезно пострадала.
На теле у меня множество шрамов, главным образом от пуль и ножей.
Но ничто не ранило так глубоко, как находка Ханны Тубловски в том доме и осознание, что я помог чудовищу избежать заслуженного наказания. Найдя ее, я сразу вызвал полицию и скорую. На этот раз ему не удалось уйти от правосудия. Его надолго посадили. Он до сих пор там и ест только через трубочку. Но мне от этого не легче.
В сумке, которую я тогда оставил Ханне, было три четверти миллиона долларов — деньги, выманенные мною у русской мафии. Я не искал прощения. Простить меня было нельзя. Я хотел дать ей возможность начать новую жизнь.
Время от времени я приезжал сюда, к ее новой квартире. Сидел в лапшичной через дорогу, ел горячий рамен и присматривал за ней. Она окончила колледж и устроилась на хорошую работу в архитектурную фирму. Помню, как пару лет назад улыбнулся, впервые увидев фикус в ее окне.
Теперь у нее был близкий человек.
Они остановились у бордюра, посмотрели по сторонам и пересекли улицу прямо перед лапшичной. Я опустил голову и уставился в бульон. Когда снова поднял взгляд, они проходили мимо окна. Ханна смеялась.
Я никогда к ней не подходил и не разговаривал. Мне нужно было лишь знать, что с ней все хорошо, что я не разрушил ее жизнь окончательно. И помнить о своей ошибке, чтобы больше ее не повторить. Я решил брать только те дела, где верил в невиновность клиента, и бороться за него всеми силами. Что бы ни случилось. Как бы опасно это ни было для меня самого.
Вот почему теперь у меня не осталось ни жены, ни дочери в жизни.
Я все еще выплачивал долг перед девушкой, которая едва не погибла из-за меня.
И буду выплачивать до могилы.
Я отодвинул миску, допил газировку.
С Ванессой я едва не повторил ту же ошибку. Перед глазами стояли старые ожоги на ее руках. Насилие Патрика, которое я видел сам. Неважно, что Ванесса мне лгала. Нужно довериться чутью. Когда-то я не сделал этого, и Ханна едва не погибла.
Больше я такой ошибки не допущу.
Нужно доверять сердцу.
Я достал телефон и набрал Блок.
— Главная задача — доказать, что неопознанное тело из дела Винчестера принадлежит Терезе Чейз. Понятия не имею как, но способ должен быть. Это единственный шанс Ванессы. И остерегайтесь Деккера: он связывает Джулиана, Патрика и оба убийства. Они знают, что вы говорили с Винчестером. Знают, что я иду за Патриком. Скоро сделают ход. Нужно подготовиться.
— Лейку стоит остаться с тобой и Гарри, — сказала она.
— Вы оба нужны мне в расследовании.
— Кто прикроет тебя? Вандерпулы уже отправили группу убийц за Винчестером, и все только обостряется. Следующим можешь стать ты.
— У Гарри для защиты есть старый служебный пистолет.
— А у тебя что? — спросила Блок.
— Мне хватит конверта, коробки пончиков, радиомикрофона, телефона и зажигалки.
Она на мгновение замолчала. Должно быть, пыталась понять, что я собираюсь делать с таким набором.
— Никогда не недооценивай силу инстинкта самосохранения, — сказал я. — Думаю, вам с Лейком стоит еще раз осмотреть квартиру Молли. Там ни черта не сходится. Это тебя беспокоит. Я чувствую.
— Она не просто чистая, — ответила Блок. — Ее вычистили до стерильности. И при этом якобы оставили шкатулку с кровью жертвы и ДНК Ванессы?
— Это часть нашей защиты, но нужны дополнительные доказательства. Насколько тщательно можно очистить место убийства, не оставив следов?
— Мы могли бы вернуться, но понадобится больше времени.
— Если потребуется, добуду судебный ордер. Просто будь готова. Возьми с собой вашего криминалиста Рэймонда.
— Что мы найдем, чего не увидели в прошлый раз?
— Картину. Репродукцию с кувшинками. Ты говорила, она не к месту. Начни с нее.
— Просто картина не подходит к остальному интерьеру. Даже если ее протирали, что с того?
— Тебя это беспокоит.
— Да.
— Вот и выясни почему.
Эдди
Суд по делу об убийстве — это не поиски истины.
Побеждает тот, кто убедительнее расскажет историю. Защита или обвинение? Чья версия событий покажется присяжным более правдоподобной? И даже если обвинение расскажет ее хорошо, докажет ли оно вину вне разумных сомнений?
Где здесь правда?
Раньше я говорил, что в зале суда ей нет места. Теперь не уверен. Сегодня истина стала чем-то расплывчатым, податливым. Америка расколота. Мир расколот. У каждой стороны своя правда. Свои факты.
Что происходит с миром, когда никто не обращает внимания на истину?
Ответ прост.
Война.
Судебный процесс и есть битва.
Оружие у всех одинаковое — вопросы.
Обычно вопросы задают, чтобы узнать правду. Но не на суде по делу об убийстве. Здесь вопрос — оружие, ловушка, щит и меч. Вопросы меняют восприятие, сбивают с толку, преобразуют факты, перекраивают память и даже время. За последние два месяца я мысленно оттачивал вопросы для процесса, как острые клинки.
За столом обвинения помощник окружного прокурора Курт Райли что-то записывал в блокнот. Уверен, у него тоже припасено несколько кинжалов для меня.
Несмотря на молодость, он был талантлив. Не просто от природы: Райли много работал. Приходил в офис первым, уходил последним. Не пил, не курил и не общался с коллегами вне работы. Все внимание — делам и здоровому образу жизни. Костюм был слишком тесным, как принято у парней под тридцать, которые проводят много времени в зале, слушая подкасты о дозировках креатина. В нем все было угловатым: челюсть, скулы, трицепсы и бедра. Неудачный костюм это подчеркивал, пуговица пиджака с трудом держалась на широкой груди. Я изучил противника. Восходящая звезда прокуратуры, выпускник Брауновского университета. Но несмотря на отличные оценки, особых связей в юридическом мире у него не было. Ему нужно было сделать себе имя. Прокуратура часто дает талантливым судебным адвокатам возможность затем перейти в частную практику.
Райли хотел выиграть и ради самолюбия, и ради своего начальника, окружного прокурора. Но громкий процесс давал ему еще одну возможность: убийство Молли Грин станет его прослушиванием.
Он встал, торжественно прошел в центр зала и остановился перед присяжными. Заговорил низким, уверенным голосом.
— Уважаемые присяжные, в конце процесса вам предстоит принять решение. Трудным оно не будет. Подсудимая Ванесса Вандерпул убила Молли Грин. Мы это докажем. А пока взгляните на подсудимую…
Пятеро мужчин и семь женщин повернулись к моей клиентке. Я заранее объяснил ей, что делать, когда присяжные посмотрят: встретить их взгляды. Обычный совет подсудимым. Глаза от судей отводят только виновные.
Ванесса надела темно-синий деловой костюм и белую блузку, собрала светлые волосы, почти не накрасилась, выбрала скромные украшения. Но скрыть главное было невозможно. С первого взгляда в ней угадывалась богатая, привилегированная женщина.
— Сейчас у Ванессы Вандерпул есть все. Не только богатство, но и власть. Эта власть ее развратила. А облеченные властью люди редко отдают ее добровольно. Власть пришла к ней через мужа, уважаемого политика Патрика Вандерпула. Подсудимая ревновала его к новой красивой личной помощнице, Молли Грин. Ревность переросла в навязчивые подозрения. Подсудимая убедила себя, что Молли пытается соблазнить ее мужа. Если бы это случилось, Ванесса могла потерять все. Она решила защитить себя. Свое состояние. Свой брак. В ночь на семнадцатое февраля она пришла в квартиру Молли и устроила ей сцену…
Райли указал на большой экран перед присяжными.
Помощники вывели изображение с подключенного ноутбука. На присяжных смотрела девушка лет двадцати пяти: темные кудрявые волосы, кожа теплого ванильного оттенка, прекрасная улыбка.
— Это Молли Грин. В ту ночь уничтожили ее молодость и красоту. Подсудимая вступила с Молли в схватку в ее квартире. Но это была не ссора, вышедшая из-под контроля. Ванесса Вандерпул пришла к жертве с единственной целью — убить. На шкатулке для украшений в квартире осталась ДНК подсудимой. На той же шкатулке нашли кровь жертвы. Мы вызовем эксперта по ДНК и криминалиста, которые докажут: подсудимая жестоко лишила Молли жизни, использовав шкатулку как оружие. Затем в ярости и ревности изуродовала тело. По версии обвинения, подсудимая ударила жертву этой шкатулкой и проломила ей череп. Чтобы скрыть преступление, она отрезала Молли голову. Знаю, всех нас это потрясает. Но здесь видны расчет и подготовка. Вы можете посмотреть на подсудимую и решить, что она не способна на такое ужасное деяние. Не обманывайтесь. Следуйте за доказательствами. Мы докажем не только убийство, но и покажем запись камеры: подсудимая выходит из дома жертвы со спортивной сумкой. И все мы понимаем, что находится в сумке, дамы и господа. Вы увидите, как Ванесса Вандерпул пытается скрыть преступление, избавившись от головы жертвы. Не дайте ей уйти от ответственности. Внимательно слушайте все свидетельства. Мы докажем вне разумного сомнения, что Ванесса Вандерпул — хладнокровная убийца. А вы восстановите справедливость для Молли Грин, признав подсудимую виновной.
Он умолк, повернулся к экрану и посмотрел на фотографию жертвы.
Присяжные проследили за его взглядом.
Не произнеся больше ни слова, Райли вернулся к столу обвинения и сел. Присяжным оставалось смотреть на молодую Молли Грин. Олицетворение юности, жизненной силы и всех возможностей будущего. Нельзя было смотреть на нее и не чувствовать горечи от столь рано оборвавшейся жизни.
Я видел печаль на лицах присяжных. Некоторые перевели сочувственные взгляды со снимка Молли на Ванессу, и выражения лиц ожесточились.
Молодые прокуроры часто прибегают к такому приему, компенсируя недостаток опыта. Многому на юридическом факультете не учат, и в суде это тоже постигаешь не сразу. Нужно время. В первые годы адвокаты сосредоточены на доказательствах, показаниях, голых фактах.
Но они еще не умеют завоевывать сердца присяжных.
Предполагается, что приговор по делу об убийстве — беспристрастная оценка доказательств, и ничего больше.
Так работает закон.
Но люди устроены иначе.
Обычные люди умеют прекрасно рассуждать. И все же большинство решений мы принимаем сердцем, а не разумом. Молодые прокуроры этого еще не поняли.
Так происходит каждый день и с каждым решением. Главный операционный директор «Форда» Кумар Галхотра однажды сказал: создание автомобиля требует сотен тысяч рациональных решений ради одного эмоционального решения покупателя.
Рациональная сторона речи Райли была безупречна. Мне не к чему придраться.
Его клинки были остры как бритвы.
Первую кровь он уже пустил.
Судья Элизабет Таннер, сравнительно недавно назначенная женщина под шестьдесят, спустила очки на кончик носа и посмотрела на меня. Как и всех судей, ее назначили политики. Ходили слухи, что ради должности судья Таннер оказала немало услуг. Плохой знак. Я решил не спускать с нее глаз.
Теперь моя очередь.
Вступительная речь защиты.
Я знал, что делать. Тысячу раз это делал.
Встал, вышел из-за стола и остановился перед присяжными в центре зала, точно там же, где стоял Райли. Психологический прием: если я займу его место и расскажу другую версию, она прозвучит весомее. Присяжные глубже воспримут ее как подлинную альтернативу. Словно я поднесу зеркало и переверну отражение.
В голове нарастало давление.
Я обернулся, окинул взглядом людей на скамьях для публики. Гарри сидел у стола защиты рядом с Ванессой и не сводил с меня глаз. За ним, в конце второго ряда, расположилась Восс с ручкой и блокнотом. Ванесса по моей просьбе отказалась от ее услуг, и причин приходить сюда у Восс не было. В деле о разводе интересы Патрика представляли Бьюкенен и Дафф. Все только начиналось, но мы уже использовали развод для помощи защите. Сегодня Блок получила задание, связанное с бракоразводным процессом. Самому разводу ее работа не поможет, зато, возможно, поможет нам здесь.
Как правило, бракоразводными делами я не занимался. Они грязнее уголовных и сложнее: два человека когда-то хотели прожить вместе всю жизнь, а теперь ненавидят друг друга и мечтают выпотрошить бывшего партнера. И это в простых случаях.
Здесь речь шла о деньгах. О чертовой уйме денег. Бьюкенен и Дафф предприняли все обычные для защиты Вандерпулов меры, включая брачный договор с железобетонным условием о сроке действия ограничений. Такие условия определяют, как права супругов меняются с течением брака, и защищают Патрика. Здесь договор практически лишал Ванессу супружеских прав до второй годовщины свадьбы.
Этот рубеж она прошла, но впереди ждала серьезная борьба.
Сейчас развод не имел значения. Если ее осудят, она не получит ничего. Этот процесс был важнее.
Зал суда заполнили журналисты и политики. Дело в любом случае отразится на надеждах Патрика на выборах. Вопрос лишь в том, пройдет ли по поверхности слабая рябь или накатит волна, которая похоронит его карьеру под пятном секса и убийства.
Я знал, чего хотел.
Закрыл глаза.
Вдохнул.
Представил Ханну Тубловски, счастливо поливающую фикус у окна своей квартиры.
Открыл глаза.
Раскрыл рот.
Все внимание — присяжным.
И заговорил:
— Уважаемые присяжные, не сомневайтесь: подобных дел этот суд еще не видел. Решение, которое вы примете в конце процесса, станет самым важным в вашей жизни, потому что от него зависит жизнь моей клиентки. Неважно, что у нее красивая одежда, деньги в банке и то, что некоторые называют привилегиями. Она вправе рассчитывать на такое же отношение, как любой другой гражданин. Но будем откровенны: с ней обращались совсем не так. Моя клиентка стала жертвой тяжелой несправедливости. Полиция назначила ее виновной в этом убийстве. Других возможных подозреваемых даже не рассматривали. Вместо того чтобы выяснить, что на самом деле произошло с Молли Грин в ночь на семнадцатое февраля, следователи стремились лишь к тому, чтобы мою клиентку осудили за убийство. Еще раз посмотрите на жертву…
Я намеренно оставил на экране улыбчивое, полное жизни молодое лицо Молли. Чтобы противопоставить версии Райли ее зеркальное отражение.
Рассказать эту историю иначе.
Взять сильнейшее доказательство прокурора и обратить против него.
— Эта девушка заслуживает справедливости. Ее требует наш город и наша система правосудия. Мистер Райли не хочет, чтобы вы увидели истину. Он хочет обвинительного приговора для Ванессы Вандерпул. Хочет защитить влиятельных людей, окружавших эту девушку при жизни и причастных к ее смерти. Вот присяга, которую вы принесли: добросовестно судить подсудимую и вынести правдивый, честный вердикт на основании доказательств. Прошу вас помнить о ней. На ней стоит наше общество. Она станет светом, который проведет вас через процесс. Сегодня и каждый день суда несите этот горящий факел. Следуйте за светом и, главное, за своим сердцем. К концу процесса вы всей душой будете знать, кто действительно убил Молли Грин. И это не молодая женщина за столом защиты.
Я помолчал и оглядел присяжных. Семь женщин и пятеро мужчин снова смотрели на фотографию Молли. Но теперь я увидел в их глазах нечто иное. Грусть оставалась. Некоторые выпрямились, моргнули, вновь посмотрели на ее лицо.
На подсудимую теперь никто не смотрел с ненавистью или презрением.
Я хотел показать присяжным зеркальное отражение версии обвинения: в нем должно проступить совсем другое лицо. Лицо настоящего убийцы.
Пока для зеркала была готова лишь небольшая рама. Поверхность оставалась мутной, отражение искаженным. В ходе процесса мне предстояло прояснить его.
И увести взгляды от Ванессы.
Я сел рядом с ней и успокаивающе похлопал по запястью. Она прошептала:
— Спасибо тебе за это…
— Пока не благодари, — тихо ответил я. — Нам еще далеко идти. Прежде чем станет лучше, будет хуже.
— Ваша честь, — сказал Райли, — обвинение вызывает первого свидетеля, Элисон Карим.
Началось.
Эдди
Пока Элисон Карим клялась говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, я сидел и думал, солжет ли она.
Закончив присягу, она села. Судья Таннер, чьи серебристые волосы почти каждое утро искусно укладывали в салоне, приветливо улыбнулась свидетельнице.
Раньше я не выступал у судьи Таннер и не знал, как она мыслит. Зато знал: десятилетиями она была адвокатом некоторых из самых коррумпированных компаний в мире, защищая их от закона.
Интересно, оставила ли она прежние привычки.
Обычно судьи свидетелям не улыбаются. Но Таннер прочла материалы дела и знала, что Элисон Карим юристы называют независимым свидетелем. Просто человек, случайно столкнувшийся с преступлением в повседневной жизни. Жертву она знала лишь как соседку, с которой иногда встречалась в коридоре. Еще важнее, с подсудимой ее ничего не связывало. Ее показаниям присяжные придадут большой вес.
Иными словами, никто не собирался нападать на Элисон Карим.
Судья могла приветствовать ее со всей благосклонностью своего положения. Эта свидетельница скажет правду.
Если все пройдет так, как я ожидал, мне не впервые придется увидеть, как судья расстается с ошибочными представлениями.
— Мисс Карим, назовите возраст, занятие и адрес, — попросил Райли.
— Мне пятьдесят девять, живу в доме «Дюраплекс», квартира двадцать семь. Работаю из дома специалистом по обслуживанию клиентов.
— Давно живете по этому адресу?
— Одиннадцать лет.
— Знали жильца квартиры двадцать шесть?
— Да, соседку. То есть какое-то время она была соседкой. Молли. Молли Грин.
— Долго она там прожила?
— Недолго. Месяца четыре или пять, самое большее.
— Насколько хорошо вы ее знали?
— Не очень. Помню, как она въезжала. Кажется, помогла ей с несколькими коробками книг в коридоре. Услышала шум, открыла дверь и увидела, как она мучается с сумками и коробками. Она была очень милой, предложила мне воды. Вежливая девушка.
Помощник окружного прокурора Райли умел работать со свидетелем. Сначала короткие вопросы, короткие ответы. Он задавал их быстро, выстраивая ритм, давая свидетельнице привыкнуть к звуку собственного голоса в суде. Словно разминка в спортзале. Разогнал кровь.
— Вы знали, кем она работает?
Теперь предстояло взять вес посерьезнее.
— Кажется, в политике.
— Откуда вы знаете?
— Однажды утром мы встретились в лифте. Она ехала на работу и прикалывала к пиджаку значок. Политический. Не помню надпись — что-то про голосование, лозунг. Мы разговорились, она сказала, что работает на Патрика Вандерпула, который на следующих выборах баллотируется в губернаторы.
— И больше вы ни о чем не говорили?
Я наклонился вперед. Райли ожидал более подробного ответа. Элисон упустила важную деталь, и он дал ей еще один шанс, даже мягко подсказал.
— Нет, — ответила она. — Я сказала, что политикой не увлекаюсь. Всегда казалось, что это слишком сложно для меня. Спросила, нравится ли ей работа. Она ответила, что очень, но, как на любой работе, есть проблемы. Сказала, что жена начальника к ней придирается.
Райли опустил голову к папке на столе обвинения, облизнул большой палец и перевернул страницу. Чистый театр. Он был увереннее, чем я думал. Ничего конкретного в папке не искал — просто тянул время. Давал последнему ответу заполнить тишину и закрепиться в памяти присяжных.
Жертву притесняла жена начальника — подсудимая. Это они запомнят.
— Мисс Карим, перейдем к ночи семнадцатого февраля. Помните что-нибудь необычное в тот вечер? — спросил Райли.
— Да, я услышала, как кто-то громко спорит. Стены у нас довольно хорошо изолируют звук, обычно соседей не слышно. Повезло, наверное. Но в тот вечер я услышала ссору, довольно жаркую. Сначала не поняла, откуда звуки. Подумала, сверху. Но возле ванной рядом с входной дверью они стали громче. Я открыла дверь и вышла в коридор. Сразу стало ясно, что спорят у Молли.
— Вы постучали к ней, спросили, все ли хорошо?
— Сначала нет. Люди ведь иногда спорят. И мне это не очень мешало. Подумала, лучше оставить ее в покое. Если бы я тогда постучала, всем стало бы неловко.
— Помните, во сколько это произошло?
— Довольно поздно. Точно не знаю. Телевизор работал, шли вечерние новости. Больше ничего не помню.
— Вы сказали, что сначала не постучали. Значит, потом все-таки постучали?
— Да. Как я говорила, сначала не вмешивалась, потом легла спать. В спальне почти ничего не было слышно. Я пыталась уснуть, когда раздался крик. Очень отчетливый. Так кричат, когда их убивают. А потом тишина. Я вскочила, надела халат и тапочки, вышла в коридор и несколько раз постучала в дверь Молли. Крикнула, спросила, в порядке ли она. Ответа не было, я сильно забеспокоилась. Вернулась к себе, немного походила по квартире, не зная, что делать. Подогрела молока, подумала и в конце концов позвонила в полицию. Не знаю, во сколько.
— Время звонка в службу 911 зафиксировано. Еще один вопрос. Вы говорили, что кричала женщина. А голоса, которые спорили раньше?
— Оба были женскими. В этом я уверена на сто процентов.
— Спасибо, мисс Карим. Останьтесь на месте. Возможно, мистер Флинн задаст несколько вопросов.
Сев, Райли не стал улыбаться помощникам, кивать или подмигивать. Эта свидетельница принесла обвинению много очков, но он не собирался хвастаться. Его выступление было лишено самолюбования. Он стремился победить.
Когда я поднялся, Гарри протянул мне несколько документов.
Я их не просил.
И не требовалось. Он увидел то же направление атаки, которое складывалось у меня в голове.
Прежде чем задать вопрос, я заметил взгляд судьи Таннер поверх очков. Не любопытство: в нем были предостережение и тревога перед тем, что я собираюсь сделать. На секунду она посмотрела куда-то за моей спиной, на человека среди публики.
Я быстро обернулся. Восс сидела прямо, широко улыбалась и небрежно скрестила руки. Когда я вновь взглянул на судью, уже не сомневался, что та смотрела именно на Восс.
Иногда, когда денег становится мало, я провожу выходные в Рино или Атлантик-Сити. В Вегас мне возвращаться нельзя: там на меня слишком большой спрос, и дело не только в жаре пустыни. В покере можно жульничать разными способами. Вопреки расхожему мнению, самый простой способ выиграть за столом техасского холдема — не сговориться с подсадным игроком. Чтобы обчистить даже чемпиона мира, гораздо полезнее тайно договориться с крупье. Он обеспечит сопернику хорошую руку, а тебе — еще лучше.
Я сам так делал. И как минимум пару раз это проделывали со мной.
Глядя сейчас на Восс и Таннер, я понял: судья подтасовала колоду против Ванессы.
Точно я этого не знал. Но подозрение было сильным.
Мне нужно было задать свидетельнице один вопрос.
И посмотреть, не ответит ли на него судья.
Эдди
— Мисс Карим, — сказал я, — вы лжете присяжным потому, что вам заплатили, или потому, что прокуратура вас заставила?
—
На мой вопрос ответила судья.
Райли вскочил, собираясь возразить, но Таннер его опередила. Теперь он стоял молча, словно сам удивился ее вспышке.
— Прежде чем обвинять независимого свидетеля во лжи под присягой, полагаю, у вас есть убедительные доказательства столь серьезного утверждения, которые вы готовы представить суду, — сказала судья. Из ее рта вылетели крошечные капли слюны, пронеслись над судейским столом и исчезли из виду прежде, чем достигли полированного пола.
Я посмотрел на Гарри.
Он нахмурился и, опустив голову, медленно покачал ею, словно не веря происходящему.
Судью либо прижали, либо купил Джулиан Вандерпул. Что именно, неважно. У нас были серьезные проблемы. Трудно строить защиту, когда судья не разрешает поднять даже один кирпич.
Таннер сверлила меня взглядом, с каждой секундой злилась все больше, ожидая ответа. Я обдумывал следующий ход. Необходимость за секунды менять тактику посреди перекрестного допроса по делу об убийстве называют умением думать на ходу. Но это нечто большее: словно приходится менять план вторжения уже во время битвы.
Брови судьи поднялись почти к линии волос.
Она ждала, что я скажу: пока нет, не сейчас. Попытаюсь потянуть время.
— Разумеется, доказательства есть, ваша честь.
Брови остались на прежнем месте, выражая недоверие.
— Вы предоставили эти так называемые доказательства мистеру Райли?
— Это он предоставил их мне. — И прежде чем она успела вмешаться, я задал следующий вопрос свидетельнице. — Мисс Карим, начнем сначала. В ночь убийства вы позвонили в 911, верно?
— Да.
Я поднял документ, который передал Гарри, чтобы присяжные его увидели.
— Диспетчер записал разговор. — Я хлопнул листом по столу. Гарри уже протягивал следующий документ. Я снова поднял руку. — Когда полиция приехала, вы говорили с офицером Гарсией. Он записал ваши слова о громком споре. Помните этот разговор?
— Помню.
Я положил лист, взял следующий, показал присяжным.
— Во время первоначального расследования вы также говорили с детективом Беном Ларкиным, и он записал показания. Помните разговор?
— Конечно.
Я собрал три документа и попросил передать свидетельнице.
— Внизу показаний ваша подпись?
Она взглянула на лист.
— Да, моя.
— Всего, мисс Карим, вы говорили с тремя представителями правоохранительных органов: диспетчером, офицером Гарсией и детективом Ларкиным. Они записали ваши слова. Ни в одном из трех разговоров вы не упомянули, что оба голоса, которые спорили, были женскими. Верно?
Она растерянно посмотрела на страницы.
— Не уверена. Кажется, я говорила.
— Вам
— Нет. Но думаю, я могла ее упомянуть.
— Могли? Минуту назад вам казалось, что вы сказали это наверняка. Теперь только предполагаете?
— Я не помню точно, что говорила.
— Но вы подписали показания, подтвердив их точность и правдивость. Солгали, когда ставили подпись?
— Конечно нет. Я не лгала. Все, что сказала полиции, — правда.
— Полагаю, так и есть. Во всех трех документах записана правда. Но сейчас вы лжете присяжным. Украшаете показания в угоду обвинению. Верно?
— Я лишь говорю правду.
Я вдохнул. Дал ей немного посидеть со своим отрицанием. Пауза выглядела естественной, словно я перехожу к другой теме.
На самом деле я мысленно формулировал следующий вопрос. Он должен был быть безупречным.
Разумеется, безупречных вопросов не бывает.
Бывает только безупречный ответ.
Этот вопрос был приманкой. Ответ я уже знал. Мисс Карим была умна и выберет самый разумный.
— Вы солгали не только насчет женских голосов. Ни диспетчеру, ни офицеру Гарсии, ни детективу Ларкину вы не сказали, что жена начальника притесняла Молли. Верно?
Прежде чем я закончил, по лицу свидетельницы стало видно, как лихорадочно работают мысли. Сначала тревога, затем она нашла ответ и уже ждала случая его произнести.
Гарри подался вперед. Краем глаза я заметил, как Райли сжал ручку в кулаке.
— Это не ложь. Когда я разговаривала с ними, не думала, что проблемы Молли с женой начальника имеют значение, — с удовлетворением ответила она.
Договорив, она кивнула и улыбнулась.
Райли ослабил хватку.
Объяснение выглядело правдоподобным и точным. Самое разумное.
По их мнению.
— Понимаю. Это не имело значения, потому что у полиции тогда еще не было подозреваемой?
— Именно, — ответила мисс Карим.
— Значит, ваши сегодняшние показания существенно отличаются от тех, которые вы раньше дали полиции?
— Ну да, но я объяснила почему.
— Конечно. Вы объяснили, что изменили показания после ареста Ванессы Вандерпул?
— Я… Я бы так не сказала. Я имею в виду…
— Мисс Карим, все три показания полиции вы дали до ареста моей клиентки, верно?
— Да.
— Значит, сегодня вы изменили их, чтобы поддержать обвинение против нее?
— Возражаю, ваша честь! — Райли наклонился через стол, держа ручку как кинжал, который мечтал вонзить мне в спину. Судья слушала его очень внимательно. Она удовлетворит возражение, что бы я ни сказал. Не хотела, чтобы обвинение так рано сошло с рельсов. — Все происходило иначе. Мистер Флинн искажает факты перед…
Я перебил его, прежде чем судья успела принять возражение.
— Ваша честь, если мистер Райли хочет дать показания, он в любой момент может занять свидетельское место. Но незачем: свидетельница и так лжет за него, помогая ему построить обвинение.
Присяжные это услышали. Я понял по скрипу старых кресел красного дерева: такой звук раздается, когда присяжный двигается, наклоняется вперед или откидывается назад. Любое движение присяжных — хороший признак.
Значит, слушают.
— Возражение принято. Присяжным не следует учитывать последние слова мистера Флинна и его последний вопрос. Объявляю короткий перерыв. Представителей сторон жду у себя в кабинете. Это касается
Судить об успехе процесса трудно. Множество мелких признаков редко складываются в однозначную картину.
Но когда я увидел улыбку Гарри и вздувшуюся вену на покрасневшей шее Райли, счел это добрым знаком. Если у прокурора давление выше, чем у меня, либо ему пора изменить рацион и заняться спортом, либо защита добилась успеха.
Таннер велела присяжным забыть последние слова, но они их не забудут. Людей особенно убеждает то, что они увидели или услышали как бы невзначай, хотя видеть и слышать этого не должны были.
Маленькая победа над первым свидетелем.
Предчувствие подсказывало: в этом деле побед будет немного. Даже за такую малость придется дорого заплатить.
И судья уже готовилась выставить счет.
Эдди
— Меня о вас предупреждали, — сказала судья Таннер.
Она тяжело опустилась в кресло за столом в своем кабинете. Мы с Райли стояли рядом перед ней. Потирая виски, она перевела взгляд с прокурора на меня. Райли сложил руки перед собой, выпрямил спину и выпятил грудь. Выглядел как курсант перед директором военного училища. А там бывают директоры? Или должность называется по званию? Я не знал и узнавать не собирался. Позволял мыслям блуждать, чтобы не сорваться.
Меня и так бесило, что приходится бороться с судьей, которую, по моему убеждению, купил Джулиан Вандерпул, хотя доказать это я не мог. Даже вслух сказать не мог. Не здесь. Бессмысленно, только усугубит положение, если это еще возможно.
Адвокат по уголовным делам всегда сражается с тяжелой машиной системы. Как ни маневрируй между шестеренками закона, как ни обходи опасные механизмы, система почти всегда побеждает. Добавьте прокуроров и судей с собственными целями. У невиновного больше шансов сорвать банк за столом рулетки, чем получить справедливый суд.
Такая борьба каждый чертов день выматывает.
Я был усталым, разочарованным и взбешенным.
— «Присматривайте за Флинном», — вот что мне сказали, — продолжила Таннер. — Но я ни на секунду не ожидала, что вы попробуете сорвать процесс настолько рано.
— Не нужно извиняться, ваша честь. Вы явно меня недооценили.
Она уставилась на меня, приоткрыв рот.
Райли шагнул в сторону, увеличивая расстояние между нами. Надул щеки, изображая потрясение.
— Не верится, что вы это сказали, — произнесла она, качая головой.
— Часто слышу.
— Какая
— И не говорите. Понимаю ваше возмущение. Набрался
Она выпрямилась, вытянула шею, злость придала словам стальную жесткость.
— Не сомневайтесь, мистер Флинн, я подам жалобу на ваше поведение. А пока штрафую вас на тысячу долларов за неуважение к суду.
При упоминании штрафа она прищурилась.
Райли с серьезным видом согласно кивнул.
— Я еще раз велю присяжным не учитывать ваш последний разговор с мисс Карим. Мне хочется вовсе исключить весь ваш перекрестный допрос. Если снова испытаете мое терпение, сделаю это без колебаний.
— Знаете, рядом с мистером Райли есть свободное место. Можете пересесть за стол обвинения. Присяжным будет понятнее.
— Вы всерьез обвиняете меня в предвзятости? — взвизгнула она.
— А вы всерьез утверждаете, что беспристрастны? — спросил я.
— Желаете подать ходатайство о моем отводе — подавайте. Но неуважительное поведение прекратится сейчас же. Чтобы вы не забыли, штраф увеличивается до
—
Он пытался вывести меня из себя.
Я покосился на него и покачал головой. Затем заставил всю ярость уйти вниз, еще ниже, до ботинок и сквозь пол. Для защиты Ванессы нужна была ясная голова.
Я залез в карман брюк, вынул толстую пачку денег, снял серебряный зажим и начал отсчитывать стодолларовые купюры.
— Что вы делаете? — спросила Таннер.
Я бросил стопку купюр на ее стол.
— Суд продлится минимум неделю. Здесь
Эдди
— Как все прошло? — спросил Гарри.
— Не лучший мой час.
Мы стояли в коридоре перед залом суда. Ванесса ждала в комнате для консультаций, где можно было укрыться от шума. В здании суда никому, включая прессу, не разрешалось фотографировать, но она все равно не хотела находиться среди журналистов, собравшихся на процесс. Те стояли вокруг, следили за нами краем глаза, печатали на ноутбуках, пристроенных на коленях, или яростно строчили заметки большими пальцами в телефонах.
— Стоило Патрику Вандерпулу перестать быть подозреваемым, и дело вдруг заинтересовало все виды прессы, — заметил Гарри.
— Да. А видел, кто еще пришел? Восс здесь.
— Ванесса ведь отказалась от ее услуг?
— Да, а она все равно здесь. И вряд ли из праздного любопытства. Если Восс явилась, значит, кто-то ей платит. Наверняка Джулиан.
— Буду за ней следить. И за тобой тоже. Ты так и не рассказал, что произошло в кабинете Таннер.
— Она оштрафовала меня за неуважение к суду. Еще раз велит присяжным забыть часть показаний свидетельницы. Не думаю, что это имеет значение. Присяжные все слышали и внимательно слушали. По крайней мере, мы заставили их задуматься. Возможно, судья даже позволит нам изложить защиту, и они смогут ее рассмотреть?
— Я бы на это не рассчитывал, — сказал Гарри.
— Как Ванесса?
— Держится. Она крепкая, Эдди. Возможно, крепче, чем мы думаем.
— Почему ты так считаешь?
— Не знаю. Иногда замечаю, как она смотрит вдаль. Ее трудно напугать. С Патриком она многое пережила. Думаю, ее занимает и развод. Там совсем другая грязная игра.
— Когда это закончится, нужно найти ей настоящего адвоката по разводам. Не наша специальность.
Гарри прислонился к пожелтевшей, покрытой пятнами мраморной стене и покачал головой.
— Она вообще знает, что ты затеял с адвокатами Патрика по разводу?
Я покачал головой.
— Она подписала соглашение, которое дает нам широкие полномочия действовать в ее интересах.
— Мы обязаны ей сказать.
— Не сейчас.
Гарри переступил с ноги на ногу, почесал голову.
— Не люблю скрывать что-то от клиентов. Особенно такое.
— Куда хуже, когда клиенты скрывают что-то от нас.
Он укоризненно посмотрел на меня.
— Это не одно и то же. Мне не по себе.
— Мне тоже. Но взгляни так: да, она сильная, но уже многое пережила. Не хочу давать ей надежду и потом уничтожать ее, если мы ошиблись.
— Почему ты ей не рассказал? — спросил Гарри.
Врать ему было бессмысленно. Некоторые люди сразу видят тебя насквозь.
— Я не до конца ей доверяю.
— Рассказать все равно придется. Если дело обернется против нас и судья узнает, что мы действовали без согласия клиентки, оба лишимся права заниматься юридической практикой. Выбора нет.
— Обязательно тебе всегда быть правым?
Молча я пошел за Гарри к комнате для консультаций, где мы спрятали Ванессу от журналистов.
Она тихо сидела за столом. Мы устроились напротив.
— Мы должны сообщить тебе кое-что, — сказал я. — Блок с коллегой едут в дом Патрика в Хамптоне. Ищут то, что может помочь нам в этом деле.
— При чем здесь дом в Хамптоне?
— Возможно, ни при чем. Возможно, это самое важное, — ответил Гарри. — Но мы обязаны сказать, что ведем расследование. Вдруг ты возражаешь.
— Нисколько. Просто удивительно, что Патрик пустил вас в дом.
Я умолк. Гарри толкнул меня под столом.
— Он знает, что мы туда придем, — сказал я, — хотя его адвокатам, Бьюкенену и Даффу, я, возможно, не объяснил истинную цель визита.
— Я так и подумала. Делайте все, что считаете нужным. Очень благодарна вам за помощь.
Гарри улыбнулся и сказал, что через несколько минут нужно возвращаться в зал.
— Мне только в уборную, — сказала она. Мы вышли из комнаты, а Ванесса прошла по коридору в женский туалет.
— Лейк или Блок выходили на связь? — спросил я.
— Лейк сообщил, что Патрик засел в отцовском доме. Деккер и вся команда охраны там же. Уже две недели никуда не выезжали.
— Как мы и ожидали, не высовывается. А Блок?
Гарри посмотрел на часы.
— Ей удалось заставить нашего криминалиста надеть новый костюм. Значит, вот-вот приступит к делу.
— Пусть поторопится. Времени почти не осталось.
Ванесса
В тесной грязной комнате для встреч с адвокатами в здании суда на Сентер-стрит Ванесса держала руки под столом, на коленях.
— Мы должны сообщить тебе кое-что, — сказал Эдди. — Блок с коллегой едут в дом Патрика в Хамптоне. Ищут то, что может помочь нам в этом деле.
Под столом ногти Ванессы впились ей в бедра. Она сжала пальцы еще сильнее, чувствуя острые кончики ухоженных ногтей сквозь ткань.
За годы лжи она усвоила: иногда, чтобы лицо и глаза не выдали тебя, нужно позволить чувствам проявиться где-то еще. Ложь накапливает давление. Стоит ударить по маске достаточно сильно — она треснет. Давлению нужен выход.
— При чем здесь дом в Хамптоне? — спросила Ванесса.
— Возможно, ни при чем. Возможно, это самое важное, — ответил Гарри. — Но мы обязаны сказать, что ведем расследование. Вдруг ты возражаешь.
Она напрягла живот и диафрагму, чтобы дрожь не проникла в голос.
— Нисколько. Просто удивительно, что Патрик пустил вас в дом.
Флинн промолчал. Но молчание сказало ей все: кому-то он насчет этого солгал, а Ванессе лгать не хотел.
— Он знает, что мы туда придем, хотя его адвокатам я, возможно, не объяснил истинную цель визита.
— Я так и подумала. Делайте все, что считаете нужным. Очень благодарна вам за помощь.
Гарри улыбнулся.
— Благодарить не за что. Скоро возвращаемся в зал.
— Мне только в уборную, — сказала Ванесса. Потребовалась вся воля, чтобы не поморщиться от того, как поспешно прозвучали эти слова.
Но судя по реакции адвокатов, они решили, что она просто нервничает перед возвращением в зал суда.
Она разжала руки, разгладила брюки, встала и вслед за ними вышла в коридор. Повернула к женскому туалету, вошла и проверила четыре кабинки.
Пусто.
Ванесса остановилась у самой дальней от двери раковины справа и посмотрела в заляпанное зеркало с трещиной. Женщина в отражении смотрела в ответ. Она как будто изменилась: глаза стали жестче, кожа бледнее. Ванесса верила в душу и гадала, много ли осталось от ее собственной.
Смерть меняет людей. Теперь она и есть эта женщина в зеркале? Или можно вернуться к прежней себе? Покажет время.
Дрожащими руками Ванесса вынула телефон из сумочки и открыла приложение для защищенной переписки. Набрала сообщение большими пальцами. Оно уйдет по защищенному каналу и исчезнет в течение часа. Но его прочтут.
И поймут.
Она отправила сообщение, убрала телефон и посмотрела на руки. Они были чистыми.
В зеркале те же руки казались грязными.
Она пустила горячую воду, подставила ладони, затем выдавила мыло и принялась растирать его между пальцами. Ногтями терла костяшки, кутикулы, каждый сантиметр кожи. Потом смыла пену.
Вода была слишком горячей. Кожа покраснела и горела.
Она все равно держала руки под струей, прикусив губу от боли.
Нужно было отмыться. Смыть грязь.
Где-то в глубине Ванессы или женщины в отражении жило знание: ее руки никогда не станут чистыми.
Потому что теперь она лучше всего понимала одно.
В одиночку уйти от ответственности за убийство невозможно.
Блок
— Зачем мне костюм? — спросил Рэймонд.
Блок посмотрела на него с водительского сиденья джипа.
Он сглотнул, уставился через лобовое стекло.
— Ты ведь не наряжалась.
— Не мне играть роль, — сказала Блок. — Я просто… сама собой.
Он оттянул ворот рубашки, ослабил галстук и принялся расстегивать верхнюю пуговицу. Уже полчаса они стояли в переулке и ждали. С каждой минутой Рэймонду становилось все неудобнее. Он не привык носить костюм и галстук; сперва и вовсе отказался. Гарри с трудом уговорил его. Визит к своему портному на Вест-Сайде и обещание щедрого обеда в итальянском ресторане «Пэтси» решили дело. Гарри жаловался, что на следующей неделе пришлось вести в «Пэтси» и портного — извиняться. Семидесятидевятилетний мастер никогда прежде не шил костюм человеку, явившемуся в ателье в камуфляжных шортах и футболке группы Napalm Death.
Даже Блок признавала, что костюм получился хорошим. Отлично сидел на крупной фигуре Рэймонда. Тот даже постригся, но наотрез отказался сбрить козлиную бородку. Гарри сумел незаметно дать парикмахеру двадцатку, чтобы тот ее «случайно» подровнял.
К автоматическим воротам подъехал серебристый «БМВ». За рулем один человек: молодой мужчина в темном костюме и голубой рубашке. Он вышел и помахал Блок. Она завела джип и мигнула фарами. Водитель открыл ворота брелоком, проехал, Блок двинулась следом.
— Поправь галстук, Рэймонд.
— Он меня душит.
— Сейчас я тебя задушу.
Рэймонд застегнул рубашку и выпрямил галстук.
Узкая подъездная дорожка извивалась среди старых деревьев. «БМВ» полз впереди, Блок ехала почти вплотную. Примерно через минуту деревья поредели, открыв большой дом под деревянной дранкой. За пределами Хамптона Блок не встречала подобных домов: маленькие деревянные пластинки покрывали его от фундамента до конька крыши. От времени и погоды они потемнели, особенно на навесе над крыльцом.
Блок припарковалась рядом с «БМВ» и подошла к молодому человеку в безукоризненном костюме. Рэймонд достал из багажника тяжелую черную сумку и присоединился к ним.
Огромный дом заслонял океан, но не его запах. Блок глубоко вдохнула. Она любила запах моря.
— Мистер Корбетт? — спросила она.
Тот кивнул и протянул визитку. В другой руке держал связку ключей.
— Надолго не задержимся, — сказал Корбетт.
— Столько, сколько потребуется, — ответила Блок.
— Разве оценка недвижимости занимает много времени?
— Качественная оценка — да, — сказал Рэймонд.
— Ваша визитка есть? — спросил его Корбетт.
Рэймонд промолчал.
— Он больше не работает риелтором, — ответила Блок. — Только проводит частные оценки рыночной стоимости.
— Мне нужно его имя для документов.
— Меня зовут… — начала Блок.
— Вас я знаю. Вы силовик Флинна. Прошу прощения,
— Оценщик. Он со мной. Его имя увидите в отчете, когда
— Отлично. Хотите так — пожалуйста. Знаете, мы просто тратим время друг друга. Дом приобретен до брака. Судья никогда не признает его общим супружеским имуществом. Ваша клиентка не получит за него при разводе ни цента.
— Я не адвокат. Просто слежу, чтобы ему дали оценить дом. Приступим.
Больше не разговаривая, они пошли за Корбеттом ко входу. Он отпер дверь. В прихожей прерывисто запищала охранная панель. Блок стояла за его спиной и видела, как он набирает на клавиатуре четыре цифры. После клавиши с решеткой раздался более громкий, удовлетворенный сигнал: тревога отключена.
В углу прихожей стояло богато украшенное кресло. Корбетт достал телефон и уселся в него.
Блок оглядела просторный холл с лестницей, ведущей на второй этаж. Морская тема: над дверью корабельный штурвал, на противоположной стене лакированные весла, подзорные трубы и барометры, повсюду натуральное дерево.
Обычная богатая летняя резиденция в Хамптоне.
— Не затягивайте, — сказал Корбетт.
Рэймонд вынул из черной сумки лампу-линейку и включил. Вместо белого света она испускала странное фиолетовое сияние. Он начал водить ею по полу и стенам.
— Что вы делаете? — спросил Корбетт.
— Проверяю плесень и сухую гниль, — ответил Рэймонд. — Дом старый. Не хочу, чтобы потом риелтор мужа оспаривал оценку, ссылаясь на несуществующую необходимость ремонта. Я знаю эти игры.
Блок не сдержала улыбку. Рэймонд вошел в роль. Хотя даже с костюмом и стрижкой не вполне походил на оценщика.
— Быстро это не закончится, да? — спросил Корбетт.
Блок взяла сумку Рэймонда и пошла за ним на кухню, пока он проводил лампой над каждой поверхностью.
— Располагайтесь поудобнее, мистер Корбетт.
Второй раз за несколько месяцев Блок шла за Рэймондом и этой странной лампой. В прошлый раз дом был намного меньше.
Квартира Молли Грин. Суд разрешил защите провести собственную криминалистическую экспертизу.
Рэймонд был ее специалистом по криминалистике уже много лет. Работал в частной лаборатории города и всегда находил для Блок время. С ней было полезно дружить. Сблизиться с Блок оказалось непросто, но когда выяснилось, что оба любят гонконгское кино, дружба пошла сама собой.
Если результаты анализа требовались срочно, Блок приносила образец и диск Blu-ray для Рэймонда. Обычно фильм с Тони Люн Чу Ваем, Чоу Юньфатом или любимцем Рэймонда Джеки Чаном. Такие анализы почему-то сразу получали высший приоритет. Рэймонд был тщательным, честным и быстрым — лучшими качествами криминалиста. А дружба с Блок облегчала ему жизнь. Ее знакомство придавало ему своего рода ореол крутизны: двери открывались. Главное, Рэймонда перестали травить. Вспыльчивые начальники и перекачанные частные сыщики больше не приставали к нему. Дружить с Блок — словно держать на заднем дворе ядерную ракету. Никто не рискнет злить тебя, опасаясь, что ты наведешь ее на их дом.
Несколько месяцев назад в квартире Молли Грин Блок почти не замечала, как Рэймонд водит прибором по комнатам. Ее занимало другое.
Репродукция Моне с кувшинками на стене.
Запах в воздухе.
К тому времени химический запах, который она уловила при первом посещении, исчез.
Она подошла к картине и осмотрела ее. Рама плотно прилегала к стене. Блок попыталась приподнять ее с крючка, но она не двигалась.
Может, ее приклеили монтажной лентой.
Она осторожно потянула раму на себя и подняла. Картина оторвалась от стены с легким треском и чмокающим звуком. Сначала Блок решила, что была права и картину приклеили. Но ни на раме, ни на стене не оказалось клейких полосок. Лишь один крючок.
Присмотревшись, она увидела: со стены сошло несколько крупинок белой краски и теперь они прилипли к раме.
Тогда она позвала Рэймонда.
Для многих сыщиков находка спрятанной улики — восторг, всплеск адреналина и дофамина. Ради этого они и работают. Блок чувствовала иное: что-то было не так. Зудящее раздражение. Обнаружение истины устраняло его.
Приносило облегчение, но странным образом не полное удовлетворение.
Рэймонд владел новейшими криминалистическими методами поиска крови и ДНК в самых разных условиях.
Тем днем Блок помогала ему в квартире Молли: они осторожно шлифовали и снимали слои краски со стены. Под ними обнаружились пятна крови. Рэймонд объяснил, что высохшая краска образует отдельный слой, почти как обои. Если осторожно снять его острым лезвием, можно исследовать то, что под ним.
Он собрал кровь и провел анализ ДНК. Кровь принадлежала Молли Грин.
Теперь Блок поняла, какой «растворитель» они с Лейком почувствовали при первом осмотре квартиры. Пахло свежей краской. Кто-то закрасил пятна крови Молли на стене.
Ни Блок, ни Лейк, ни Эдди не понимали зачем.
Зачем закрашивать следы крови жертвы на стене, оставив лужу на полу? Вопрос не давал Блок покоя. Но был установлен способ: спрятать кровь под краской.
Теперь, пока Рэймонд освещал пол в пляжном доме Патрика Вандерпула, Блок испытывала то же странное чувство. Оставила его в большом холле и прошла на кухню. Огромное помещение с длинным деревянным обеденным столом и дюжиной плетеных стульев по обе стороны. В конце — складная стеклянная дверь, открывавшаяся прямо на пляж. День пасмурный, над мелово-зеленым океаном низко висели темно-серые тучи. Песок после дождя оставался мокрым и при таком освещении походил на глину.
Белая пена касалась берега. Волны разбивались далеко в море и катились к дому. Вид должен был быть красивым — вся комната строилась вокруг него. Но Блок чувствовала лишь утрату. Океан всегда немного пугал ее своей силой. Люди так часто ее недооценивали. Наблюдая за приливом, она легко представляла, как молодую Терезу Чейз могли унести волны.
Безжалостное море забрало и не вернуло.
Такую историю было бы легко продать.
Но чем дольше она находилась здесь, тем сильнее подозревала, что дом опасен не меньше моря за окнами.
Что-то здесь не сходилось. Что-то скрыли.
Ей и Рэймонду нужно было найти…
— Блок, — позвал Рэймонд.
Она повернулась и пошла на голос. По тому, как он произнес ее имя, по интонации она поняла еще до встречи: Рэймонд что-то нашел.
Эдди
— Обвинение вызывает доктора Морроу, — объявил Райли.
У судебно-медицинских экспертов всегда узнаваемый вид.
Доктор Морроу был молодым мужчиной в строгом костюме со строгим выражением лица. Он подошел к свидетельскому месту, взял Библию и повторил присягу. На удивление чистые руки, толстые белые пальцы, похожие на мелки. Та же бледность на лице. У работающих с мертвыми она встречается постоянно. Может, от долгих часов в подземных моргах без солнца. А может, они перенимают оттенок кожи тех, кого исследуют. Не знаю. Но судебного медика с загаром я еще не встречал.
— Доктор Морроу, вы исследовали тело Молли Грин, верно?
Помощник Райли сидел с открытым ноутбуком, готовясь показать серию снимков тела и чудовищных увечий. Часть фотографий вместе с показаниями Морроу должна была подтвердить причину смерти, хотя в цепи доказательств имелись пробелы. Возможно, Райли попросил Морроу слегка исказить истину ради победы. Посмотрим. Но врача вызвали и по другой причине: потрясти присяжных. Показать им грубую физическую реальность убийства. Это не Голливуд, не сериал и не фильм. В жизни убийство отвратительно, страшно и безжалостно реально.
Фотографии затронут чувства присяжных. Разобьют сердца. Оставят след в памяти.
И вот эта последняя мысль застряла у меня в голове, словно прокручивающееся колесо.
Чувства.
Слабое место Райли в работе с присяжными.
Проще всего вызвать у присяжных ярость против убийцы, показав жертву живым человеком, а не снимком.
Я раскрыл папку и нашел список возможных свидетелей обвинения. Не всех вызовут. В списке семьдесят четыре имени — намного больше, чем понадобится. Старый прокурорский прием: завалить защиту кандидатами. Пусть тратит время на ненужных людей, разыскивает их, беседует, проверяет, сжигает деньги подсудимой на оплачиваемых часах адвокатов и отвлекается от действительно важных свидетелей и обстоятельств.
Лишь немногие могли помочь обвинению установить эмоциональную связь присяжных с погибшей. Прокуроры понимали: чтобы присяжные горевали по жертве, нужно показать им чужое горе. В списке были коллеги Молли, сотрудники штаба Патрика, но не было друзей и, главное, родных. Никого, кто по-настоящему скорбел бы о ней.
Райли тем временем вводил доктора Морроу в разговор: спрашивал о квалификации и опыте, утверждая его статус эксперта и внушая присяжным, что его слова — бесспорные факты. Я повернулся к Гарри и прошептал так, чтобы Ванесса не услышала:
— Только сейчас заметил: в списке свидетелей нет никого из семьи жертвы. Одни коллеги.
— У Райли меньше опыта, мог и не подумать, — так же тихо ответил Гарри.
— Он достаточно хорош, чтобы знать свои слабые места. Здесь что-то не так.
Гарри нахмурился, откинулся на спинку стула и провел пальцами по седым волосам. Так он часто делал, когда думал.
Вдруг подался вперед, схватил папку и быстро залистал страницы. Я прислушивался к Райли и Морроу: они все еще обсуждали службу врача в городе. До сути не дошли. Ванесса слушала свидетеля, лишь мельком взглянула на нас с Гарри, проверяя, чем мы заняты, и вновь обратилась к выступлению.
Гарри вырвал из папки лист и протянул мне.
— Ты прав. Картина не складывается.
Документ занимал один абзац. Показания патрульного, побывавшего на месте преступления, офицера Гарсии. Тот сообщил, что сопровождал Элисон Карим в морг, где она опознала останки Молли Грин по телосложению, приблизительному росту и небольшой татуировке дельфина на левом запястье.
— Ни слова о том, чтобы Гарсия попытался найти водительское удостоверение, запись о рождении или родственников, — прошептал я.
— Может, искал, но ничего не нашел. Мы почти ничего не знаем о девушке, Райли тоже не исследовал ее жизнь.
Все было слишком странно. Не совпадение.
Я написал Лейку, попросив поискать Молли Грин в открытых базах, включая сведения о семье. Полиция Нью-Йорка наверняка пыталась найти родственников, это обычный порядок. Но Гарсия не упомянул об этом ни в отчете с места преступления, ни в записи об опознании тела.
Лейк ответил, что займется.
— Что думаешь? — спросил Гарри.
— Три варианта. Полиция не сделала свою работу, Райли плохо проверил дело или им не удалось ничего найти.
— Как это понимать? Хоть что-то они бы нашли.
— Если только Молли Грин не та, за кого себя выдавала. Что, если она устроилась к Патрику Вандерпулу под чужим именем? Если у нее была иная цель? Убийство может быть связано не только со скандальным романом.
— Доктор Морроу, вы исследовали тело погибшей по этому делу, Молли Грин?
— Да. Я провел полное вскрытие…
Морроу наконец перешел к сути. Я сосредоточился на его словах и постарался отодвинуть мысли о Молли Грин. В этом деле ничто не было простым.
На большом экране перед присяжными появился снимок.
Обезглавленное тело молодой женщины.
Несколько присяжных ахнули. Некоторые отвернулись, потом заставили себя вновь взглянуть.
Снимок появился без предупреждения. Райли не попытался подготовить их, не извинился за зрелище, оставшееся после жестокого убийства. Он знал: большинство присяжных, если не все, унесут его с собой в могилу. Еще долго после суда, закрывая глаза ночью, будут видеть молодую женщину на стальном столе.
Именно этого он хотел. На это рассчитывал.
Райли собирался их потрясти.
И добился своего.
Я услышал, как Ванесса тихо шмыгнула носом. Только тогда заметил слезы. Лицо мокрое, скорбь и чувство потери написаны на нем. Обычно я велю клиентам никак не реагировать в зале суда. Сохранять спокойствие, а реагировать оставлять мне.
Но этого скрыть было невозможно.
Именно этого не хватало обвинению: подлинного горя, сочувствия.
Некоторые присяжные посмотрели на Ванессу.
Они пытались понять: она плачет потому, что знакомую ей женщину убили и изуродовали? Или с ужасом и стыдом смотрит на дело собственных рук?
Она плачет по Молли? Или по себе?
Гарри протянул ей платок, и она промокнула покрасневшие глаза.
— Доктор Морроу, какова, по вашему экспертному мнению, причина смерти?
Я наклонился вперед и внимательно слушал.
С его точки зрения возможен был лишь один ответ, тот же, что содержался в предварительном заключении. Он должен сказать, что смерть, вероятно, была насильственной, но установить ее точную причину невозможно. Это было единственное разумное профессиональное мнение.
Доктор Морроу перевел взгляд с Райли на присяжных и обратился прямо к ним:
— Вероятная причина смерти — травма черепа от удара тупым предметом.
Райли не удержался от самодовольной улыбки в мою сторону.
Вот теперь игра началась по-настоящему.
Лейк
Делать два дела сразу Габриэл Лейк не умел.
Он смотрел в экран ноутбука, лежавшего на руле его «Понтиака Ацтек».
Потом переводил взгляд вперед, на дом Джулиана Вандерпула.
Никакого движения. Отец и сын уже несколько дней сидели внутри вместе с охраной и управляли шумихой в прессе. Судя по количеству статей в принадлежащих Джулиану газетах, сюжетам на его телеканале и тысячам ботов и троллей, непрерывно распространявших ненависть и теории заговора в соцсетях, Ванесса Вандерпул стала самой ненавидимой женщиной Нью-Йорка, хладнокровной убийцей.
«Охотница за головами» — так ее называли тролли.
За последние дни никто из главных людей, за которыми он следил, не выходил из дома.
Он снова посмотрел на ноутбук.
После ухода из ФБР Лейку не были доступны те же базы, что Блок, поэтому искать приходилось в открытых источниках.
Пока результаты были скудными.
Подозрительно скудными.
Никакой записи о регистрации Молли Грин как избирательницы.
Никаких водительских прав, выданных в Нью-Йорке или соседних штатах.
Никаких страниц в социальных сетях.
Он уже собирался проверить записи о рождении, когда заметил движение у дома Вандерпулов.
Вышел огромный мужчина в черной кожаной куртке, серых джинсах и черных армейских ботинках. Огляделся в поисках машин, прежде чем переходить улицу. Тут Лейк узнал Деккера. Рядом были двое подручных — ниже ростом, но на вид тоже опасные. Последние выжившие из его отряда. Они быстро перешли улицу, сели в тонированный внедорожник «Мерседес». Загорелись задние огни.
Лейк захлопнул ноутбук, положил на пассажирское сиденье и голосовой командой отправил сообщение Эдди и Блок:
Он повернул ключ зажигания. Двигатель «Ацтека» кашлянул раз, другой — и заглох. Стартер продолжал крутиться.
Лейк выругался, выключил зажигание и немного подождал.
Черный «Мерседес» впереди тронулся.
Он попробовал снова, на этот раз решительно.
— Давай, малышка. Ты же знаешь, я тебя люблю.
«Ацтек» с трудом завелся, но звучал скверно. Лейк включил передачу, нажал на газ. Двигатель хлопнул.
«Мерседес» уже миновал светофор и набирал скорость на следующем квартале.
Лейк выругался и вдавил педаль. Никакого заметного результата: ни ругань, ни газ не помогли. Когда педаль дошла до пола, двигатель взвыл, машина словно переключилась на следующую передачу и снова хлопнула.
И все же она ехала. «Мерседес» оставался в поле зрения.
Грызя ногти, Лейк выжимал из машины столько, сколько осмеливался.
Он убеждал себя, что неисправность даже к лучшему. В ФБР он имел привычку держаться слишком близко к преследуемым автомобилям. Виной тревожность: боялся потерять цель. Занятия с инструктором по экстремальному вождению не помогли. В конце концов ему посоветовали лекарства.
Лейк не послушал. Тревога сохраняла его остроту восприятия, заставляла мозг работать быстро и благодаря привычке мысленно просчитывать катастрофы не позволяла оказаться в ситуации, к которой он не подготовился.
«Мерседес» свернул к зданию, похожему на автомастерскую, и остановился у роллетных ворот. Один из людей Деккера вышел, отпер замок ключом и поднял створку. Деккер загнал внедорожник внутрь. Подручный вошел следом и опустил ворота.
Лейк остановился метрах в шести и проверил местоположение по карте. Проследить за ними внутри было невозможно.
Он подождет, пока они выйдут.
Краснокирпичное здание в Бронксе, стальные ставни на окнах, над дверью — выцветшая нарисованная от руки вывеска старого автосервиса. Жаль, что тот закрыт. «Ацтеку», вероятно, требовался серьезный ремонт. Вчера он ездил нормально, но старые машины непредсказуемы: никогда не знаешь, когда они откажутся работать. Лейк считал, что это придает автомобилю характер. И характер у «Ацтека» действительно был — комический.
Он прикусил губу и оставил двигатель работать. Выключать его было рискованно: вдруг больше не заведется.
Лейк наблюдал за зданием, грыз ногти, стучал пяткой по полу. Машина чуть подрагивала, но снаружи этого не заметили бы. К ноутбуку возвращаться нельзя — происходящее требовало всего внимания.
За годы работы агентом, а теперь и своего рода частным сыщиком, он привык часами просто сидеть и смотреть. Сохранять бдительность не составляло труда. Вот спать было трудно.
Он с трудом разобрал показания часов. На панели «Ацтека» горело «2:30 ночи», так что и они не помогали. Сколько прошло? Пятнадцать минут? Двадцать? Может, больше.
Надо дать им время.
Он решил подождать еще двадцать минут.
Но уже через пять неохотно заглушил мотор и вышел. Оставить заведенный обычный автомобиль без присмотра в большом американском городе — все равно что подарить его. Прежде чем заглушить «Ацтек», Лейк долго думал. Эту машину вряд ли украдут. А даже если украдут, далеко не уедут.
И все-таки она принадлежала ему и была нужна. Он взял ключи, открыл багажник. Снял куртку, надел бронежилет и снова куртку. Переложил «Глок» из наплечной кобуры в поясную с быстрым доступом, закрыл багажник и запер автомобиль, чтобы сохранить ноутбук: он стоил дороже самой машины. Затем перешел улицу.
С этой стороны заглянуть внутрь было нельзя. Лейк обежал угол и нашел стальную дверь запасного выхода. Заперта. Он ускорился. На противоположной стороне здания обнаружились еще одни роллетные ворота, выходившие прямо на улицу. Они были подняты.
Он осторожно вошел. Одноэтажный гараж. Кроме уже осмотренного запасного выхода, здесь не было ни лестницы, ни других путей наружу, кроме ворот и единственной боковой двери с этой стороны.
Ворота открыты. Внутри только… «Мерседес».
Он позвонил Блок.
— Упустил Деккера и его людей. Почти уверен, они пересели в гараже в другую машину. Ворота с противоположной стороны здания остались открытыми. Куда бы они ни ехали, даже не потратили времени их закрыть. Вы еще в Хамптоне?
— Да.
— У вас спокойно?
— Да.
— Прости. Я не должен был их терять. Моя машина…
Он словно услышал, как Блок закатывает глаза при упоминании «Ацтека».
— Бывает. Не переживай, — сказала она. — Эдди, Гарри и Ванесса в здании суда, там они в безопасности. Здесь со мной адвокат из фирмы Вандерпулов. Он злится, но я все контролирую.
— Он кому-нибудь звонил после вашего приезда?
Тишина.
— Проверю, — сказала Блок.
— Перезвони мне.
Блок
— Подай мне мелкую наждачку, — попросил Реймонд.
Закончив разговор с Лейком, Блок достала из сумки Реймонда свежий лист мелкозернистой наждачной бумаги и протянула ему. Теперь на нём был белый защитный комбинезон с головы до ног и респиратор с сетчатым пылевым фильтром. От стены по полу расстелили белую простыню. Реймонд стоял на ней и шлифовал стену при ярком свете ламп.
— Вы в курсе, что это порча чужого имущества? — спросил Корбетт.
Он сидел на кухонном табурете и наблюдал за работой. Как только Реймонд взялся за наждачку, Корбетт принялся угрожать и фотографировать его.
— Мы же сказали: он проверяет, нет ли сухой гнили, — ответила Блок.
— Мне всё равно. Он портит имущество и не имеет на это права...
— У Эдди Флинна есть постановление суда, разрешающее эксперту осмотреть и оценить эту недвижимость, — сказала Блок. — Вот он и осматривает. И оценивает.
Корбетт ухмыльнулся и снова уткнулся в телефон.
— Вы кому-нибудь звонили? Рассказали, что мы тут делаем? — спросила Блок.
— Ещё как. Я позвонил начальнику, мистеру Даффу, а он — судье. Ваш клиент или ваша фирма заплатят за ущерб, и с лихвой, попомните мои слова. Вы вообще знаете, чей это дом?
Блок сказала Реймонду, что скоро вернётся: нужно забрать кое-что из машины. Выйдя на гравийную дорожку, она написала Лейку:
Младший юрист поговорил со своим начальником в фирме.
Лейк ответил сразу:
Из фирмы Вандерпула?
Да.
На экране запрыгали три точки: Лейк набирал сообщение.
Блок открыла багажник, приподняла настил и вынула тактический жилет и длинный предмет, завёрнутый в кожу. Прислонила их к бортику багажника.
Пришло сообщение от Лейка:
Наверное, тревожиться не о чем. Может, я просто параноик. Но будь начеку.
Блок посмотрела на жилет в руках и свёрток у багажника. Если внести их в дом, Корбетт окончательно сорвётся. Он и так вот-вот вызовет полицию.
Лейк часто тревожился. Иногда слишком часто. Но в этом, по мнению Блок, отчасти и заключался его дар. Он всегда замечал самое дурное в людях и потому умел поставить себя на их место, угадать их действия и побуждения, понять, как они совершили ужасные поступки, немыслимые для остальных. Так он и ловил преступников.
Ну, почти всех.
Она убрала жилет и свёрток обратно в джип, закрыла багажник и пошла к дому.
По дороге написала ещё:
Ты сейчас где?
Ответ пришёл быстро:
Жду техпомощь. Машина не заводится.
Тебя что-то беспокоит? — спросила Блок.
А когда меня ничего не беспокоило?
В прихожей Корбетт расхаживал туда-сюда, злой и взвинченный. Ещё бы: стены испортили, пока он должен был присматривать за гостями. Хотя что он мог сделать? Блок знала: полиция не станет вмешиваться. По закону дом принадлежал супругам, а Реймонда наняла Ванесса. Пусть он и не был риелтором, сюда он явился официально, по поручению клиентки. Полицейские сочтут это гражданским спором и уедут.
И всё-таки Корбетт нервничал. В фирме ему зададут жару: всё произошло у него под носом.
Блок прошла мимо лестницы и гостиной на кухню. Реймонд скоблил ножом стену напротив обеденного стола.
— Скоро закончишь? — спросила она.
— Нужно взять ещё пробы. Может, часа два.
Блок кивнула и подошла к стеклянным дверям, выходившим на пляж. Ветер усилился. Над стальным серым океаном собрались тёмные тучи; поверхность воды покрылась рябью.
— Надвигается буря, — сказала Блок.
Эдди
— Доктор Морроу, почему вы полагаете, что потерпевшая умерла от травмы головы? — спросил Райли.
— К этому логически приводит медицинское исследование тела. Хотя голову потерпевшей отделили между пятым и шестым шейными позвонками, причиной смерти стало не это. По моему мнению, голову удалили посмертно. То есть после смерти.
— Откуда вы знаете, что обезглавливание произошло уже после смерти?
— Следы на коже и пятом шейном позвонке указывают, что кожу, сухожилия, мышцы и кость перепилили клинком с зазубренной кромкой. Разрез один, ровный и достаточно прямой. Если бы потерпевшая была жива, я ожидал бы увидеть несколько разрезов от того же клинка: она сопротивлялась бы.
— Могла ли потерпевшая быть без сознания в момент нанесения этих увечий?
— Теоретически да, но, на мой взгляд, маловероятно. Подавляющее большинство исследованных мной случаев ампутации крупных частей тела явно приходилось на посмертный период. То есть после смерти.
Райли выдержал паузу, давая присяжным осмыслить сказанное, и продолжил:
— Доктор Морроу, почему же вы заключили, что причиной смерти стала травма головы?
— По сути, это логический результат исключения других возможных смертельных повреждений. Я исследовал каждый сантиметр тела потерпевшей и не нашёл признаков естественной причины смерти. Сердце, печень, почки и все остальные основные органы были в прекрасном состоянии, никаких признаков болезни; что ещё важнее, никаких травм других частей тела, которые могли бы привести к смерти. На подошве имелся порез, но он не мог оказаться смертельным. Поэтому я заключил, что смертельная травма должна была прийтись на череп и мозг, которые, разумеется, отсутствовали.
— Доктор Морроу, вы также исследовали шкатулку для драгоценностей, верно?
— Да.
— Достаточны ли её вес и...
— Возражаю, ваша честь, — сказал я. — Свидетель строит догадки.
Таннер покосилась на меня, затем улыбнулась Райли, проследив, чтобы я это видел.
— Ваша честь, — начал он, — свидетель исследовал предмет, который мы считаем орудием убийства, и как эксперт вправе высказать мнение, мог ли этот предмет причинить повреждения, которые, согласно его заключению, повлекли смерть потерпевшей.
Мало какой судья разрешил бы Райли продолжать. Это далеко выходило за пределы компетенции судмедэксперта: обвинение не представило ни одного доказательства травмы головы.
— Вопрос разрешается, — сказала Таннер.
Райли ещё не успел повторить и закончить его, как доктор Морроу выпалил ответ:
— Шкатулка весит почти три фунта, она прочная, с острыми углами. Я не сомневаюсь, что при использовании в качестве оружия ею можно проломить череп и нанести смертельное повреждение мозгу.
— Благодарю, доктор Морроу, — сказал Райли и сел с видом человека, которому сошло с рук убийство. Судья с ним церемонилась, а мне выписывала штрафы.
Я поднялся и обогнул стол защиты, подходя ближе к свидетельскому месту. Райли напрягся: казалось, он уже готов вскочить. Я это чувствовал. Судья тоже следила за мной как ястреб. Доктор Морроу заметил это: его взгляд метался от судьи к Райли. К своим защитникам. Каждый из них в любую секунду был готов наброситься на меня и разорвать.
Не хотелось заставлять их ждать.
— Доктор Морроу, вы меняете показания так, чтобы они соответствовали версии обвинения против моей клиентки. Верно?
— Возра...
Райли даже не пришлось договаривать.
— Мистер Флинн, вас неоднократно предупреждали относительно подобных вопросов, — сказала судья Таннер. — Ещё тысяча долларов штрафа.
— Переформулирую, ваша честь. Доктор Морроу, вы составили два заключения о вскрытии этой потерпевшей. Верно?
Короткий и точный вопрос, прямо в цель. С фактом не поспоришь — ни Райли, ни Таннер.
— Верно.
— Присяжным показали только ваше второе заключение, верно?
— Полагаю, да, но...
— Только второе заключение. Да или нет, доктор? — Я рискнул перебить его. Нельзя было дать ему возможность всё объяснить.
— Да.
Следующий вопрос следовало сформулировать особенно тщательно. Спросить прямо, почему присяжным показали лишь второе заключение, — и он наверняка выдаст вполне убедительное объяснение. Спрашивать свидетелей на процессе об убийстве опасно: порой они отвечают. Мне ответ был ни к чему. Нужно было держать каждое его слово под контролем и выстроить перед присяжными нужную картину.
— В первом заключении, которое скрыли от присяжных, вы пришли к другому выводу о причине смерти. Да или нет?
— Дело в том, что разница...
— Я не спрашивал, в чём дело. И не просил оправдываться перед присяжными. Я задал простой вопрос, на который можно ответить «да» или «нет».
Райли снова вскочил — ошибка новичка.
— Ваша честь, доктор Морроу вправе отвечать на вопрос мистера Флинна как сочтёт нужным, если при этом даст ответ.
Таннер ещё не успела заговорить, когда я парировал Райли — ради присяжных, не ради судьи:
— Ваша честь, я выясняю, почему доктор Морроу и окружная прокуратура решили скрыть от присяжных важное доказательство. Очевидно, мистер Райли не хочет, чтобы присяжные узнали правду. А я намерен её раскрыть.
Райли поморщился, словно с разбегу налетел на стену. У него оставался один выход. Если хватит ума, он им воспользуется.
— Ваша честь, подумав, я снимаю возражение. Пусть мистер Флинн тратит время. Я не против.
Последний укол можно было и стерпеть. Я заставил его замолчать; впредь он дважды подумает, прежде чем вмешаться: бесплатных поблажек от меня не будет.
Пока Таннер не решила оштрафовать меня снова, я поспешил дальше.
— Доктор Морроу, в вашем первоначальном заключении сказано, что причину смерти Молли Грин установить не удалось, но ею могло быть обезглавливание. И снова прошу ответить
Он замялся и посмотрел на Райли в поисках помощи. После их последнего обмена Райли предпочитал сидеть тихо, а у судьи пока не было повода меня одёрнуть.
— Да, — наконец сказал доктор Морроу.
— Чтобы присяжным было ясно: прежде чем написать второе, окончательное заключение, вы не исследовали тело Молли Грин повторно. Верно?
— Верно.
— Я лишь хочу исключить вероятность, что при повторном исследовании вы обнаружили какое-то другое повреждение, которое упустили или не заметили в первый раз.
Сразу видно, когда профессиональный свидетель оскорблён. Он выпрямляется или подаётся вперёд, выражение лица становится жёстче, а взгляд обращается к вам, хотя его учили отвечать, глядя на присяжных. Доктор Морроу прикусил губу, наклонился ко мне и сказал:
— При вскрытии я не упускаю важных деталей. Никогда не упускал и никогда... То есть...
Он прервался не потому, что запинался, — он следил за моей реакцией. Я приподнял бровь, словно не верил, что он вообще способен провести грамотное исследование. Шея Морроу покраснела, резко выделяясь на фоне белого воротничка и остальной мертвенно-бледной кожи. Теперь он по-настоящему разозлился.
— То есть... я не делаю ошибок, мистер Флинн.
— Правда? Ни разу?
— Ни. Единого. Раза, — процедил доктор Морроу.
— Ваше мнение о причине смерти потерпевшей изменилось после того, как прокуратура предоставила вам шкатулку, на которой якобы была кровь потерпевшей, и сообщила, что это орудие убийства. Верно?
— Я вправе пересмотреть предварительное мнение, приняв во внимание все относящиеся к делу факты, — ответил он с излишней торжественностью.
— Но то, что шкатулка послужила орудием убийства, не является установленным фактом, верно?
— Окружная прокуратура сообщила мне, что это орудие убийства.
У меня нашёлся убийственный ответ, но он увёл бы в сторону и, скорее всего, стоил бы ещё тысячи долларов. Я решил вернуться к этой реплике в последнем вопросе.
— Доктор Морроу, на исследованном вами теле нет следа смертельного удара, который мог быть нанесён этой шкатулкой. Верно?
Он помедлил и ответил:
— Очевидно, голову потерпевшей удалили, чтобы скрыть такой след.
— Так вы теперь ещё и детектив? Может, и мысли читать умеете?
— Возражаю, — сказал Райли.
— Принимается. Осторожнее, мистер Флинн, — сказала судья Таннер.
— Вы не исследовали череп потерпевшей, доктор Морроу, верно?
— Нет, по очевидным причинам.
— Следовательно, вы не знаете, не нанесли ли потерпевшей тридцать ударов по голове длинным заострённым предметом?
Судмедэксперт открыл рот, помедлил и сказал:
— Нет. Но я могу учитывать другие доказательства.
— На шее потерпевшей были кровоподтёки. Вы не знаете, не задушили ли её?
— Скорее всего, они возникли при отделении головы.
— Но наверняка вы этого не знаете?
— Нет.
— Потерпевшей могли выстрелить в голову, ударить ножом в голову или даже задушить подушкой. Верно?
— Возможно. Но, как я уже сказал, формируя заключение, я вправе учитывать дополнительные доказательства.
— Вы имеете в виду шкатулку. То есть, по вашему профессиональному мнению, когда окружная прокуратура сообщает вам, что нашла орудие убийства, вы вправе полностью изменить вывод о причине смерти?
— Я вправе принять это во внимание, да.
Пора было заканчивать. Остался один вопрос, чтобы подготовить последний удар.
— Обвинение утверждает, что Молли Грин убили этой шкатулкой, верно?
— Верно.
— Сначала я спросил, изменили ли вы своё мнение, чтобы оно соответствовало версии обвинения. И вы только что доказали, что именно так и поступили.
Райли напрягся, упёрся руками в стол обвинения, согнул локти, готовясь вскочить с возражением. Судья смотрела на него, ожидая возможности снова сбить меня с ног.
Его губы сжались, челюсть дёрнулась. Затем он расслабился, откинулся на спинку стула и прикрыл рот ладонью. Он не знал, не расставил ли я ему ловушку, а вопрос был допустимым. Слишком рискованно.
Доктор Морроу взглянул на судью. Та ответила ему взглядом. Помощи ждать неоткуда.
Меня тягостная пауза не смущала. Я молчал, не подталкивал его. Пусть присяжные посмотрят, как он извивается.
— Да, — с трудом выговорил он. — Я изменил мнение.
Несколько секунд я смотрел на него, наслаждаясь моментом. Присяжные встретились со мной глазами. Теперь они слушали во все уши. Дело уже не выглядело бесспорным.
— Ваша честь, — сказал я, — пока у меня больше нет вопросов. Но защите, возможно, понадобится повторно вызвать доктора Морроу.
Она сухо кивнула, и я пробормотал себе под нос в её сторону:
— И вы должны мне тысячу.
— Что вы сказали, мистер Флинн? — спросила она с явным раздражением. Скорее всего, она прекрасно расслышала.
— Прошу прощения, ваша честь, я просто разговаривал сам с собой. Сказал, что у обвинения всё идёт не по плану.
Райли потёр лоб и вздохнул. Судье Таннер стало так неловко, что она опустила голову, словно готова была провалиться сквозь землю. В конце концов, она сама спросила, а я лишь ответил. Кто-то из присяжных хихикнул.
Возвращаясь к столу защиты, я чувствовал, что удалось отвоевать часть позиций. Но понимал: вся работа может рассыпаться в любую минуту. Успешная защита — долгая прогулка по канату. Один внезапный порыв ветра грозит катастрофой.
Так устроен суд.
Райли собирался нанести ответный удар.
Ветер вот-вот поднимется.
Я только не знал, какой силы.
Блок
Блок ждала.
Блок наблюдала.
Ветер набирал силу.
Ветви деревьев качались. Листва шелестела.
И тут...
Чёрные шины серого фургона зашуршали по гравию у дома в Ист-Хэмптоне. Медленно, без спешки. За рулём сидел молодой мужчина с очень светлыми, почти белыми волосами. На пассажирском сиденье — мужчина постарше и, судя по тому, как низко он сидел, ниже ростом, с тёмными волосами.
Фургон остановился. Пассажирская дверь открылась. Невысокий темноволосый мужчина вышел и, хрустя сапогами по гравию, направился к крыльцу. На нём был серый комбинезон, слишком большой. Когда-то он, во всяком случае, был серым; возможно, хозяин похудел. Комбинезон покрывали пятна краски самых разных цветов, преимущественно светлых, но попадались и жёлтые, зелёные, красные. Такие же брызги виднелись на сапогах.
Лицо у него было суровое, обветренное, с отпечатком прожитых лет. Закатанные рукава обнажали крепкие предплечья. Для невысокого человека он был ладно сложен: не коренастый, но плотный. Долгие годы работы кистями и валиками придают телу особую форму. Наклейка на борту фургона гласила:
Когда он поднялся по ступеням, Корбетт распахнул входную дверь.
— Долго же вы добирались, — сказал он. — Думаю, тот тип уже заканчивает на кухне, но со стеной он устроил чёрт знает что. Послушайте, этот клиент очень важен для нас. Подберите краску так, чтобы никто не заметил следов. Ясно?
— Ясно, — ответил малорослый мужчина, доставая из набедренного кармана синие перчатки и натягивая их. — Тот тип уже закончил?
— Почти. Минут десять назад я видел, как он собирал вещи.
— Хозяин здесь?
— Нет, только эти двое. Риелтор и сыщица из юридической фирмы жены. Они оценивают дом, а их оценщик проверял, нет ли сухой гнили, или какого-то такого дерьма. Стена выглядит ужасно. Нельзя злить клиента.
Высокий светловолосый водитель вышел из фургона.
Блок ошиблась, посчитав его просто высоким.
Когда он встал на гравий, его голова оказалась выше крыши фургона. Настоящий великан. Худой и болезненно бледный, как труп, растянутый на дыбе. Его комбинезон и сапоги тоже были забрызганы краской, но комбинезон был смешно мал: штанины болтались у щиколоток, не доходя до голенищ сапог дюйма на три. Он обошёл фургон и открыл боковую сдвижную дверь. Внутри лежали связанный верёвкой брезент, вёдра и кисти, алюминиевые шесты и множество больших банок с краской.
Ещё один мужчина перелез через банки в глубине фургона и спрыгнул на гравий. Среднего роста, с бритой головой, загорелый и мускулистый. С шеи за уши уходили извивы татуировок.
Великан поднял брезент, отшвырнул его и вытащил толстый рулон синего прорезиненного полотна. Сбросил на гравий, взял за металлическую ручку пятигаллонное ведро с краской и направился к крыльцу.
Лысый пошёл следом, затащил рулон на крыльцо и раскатал его.
Корбетт стоял у открытой двери, рядом — невысокий темноволосый мужчина. Светловолосый великан поставил ведро на крыльцо и открыл его. Вынул оттуда отрезок верёвки, зажал зубами, затем достал из кармана рулон пластиковых мусорных мешков. Оторвал один, раскрыл, взмахом наполнил воздухом и обошёл крыльцо, заходя Корбетту за спину.
— Сколько вам понадобится времени? — спросил Корбетт.
— Совсем немного, — ответил коротышка.
Великан накинул мешок Корбетту на голову и туго затянул вокруг шеи. Корбетт бессмысленно замахал руками, его крики заглушил пластик. Великан вынул верёвку изо рта и обмотал вокруг его шеи, удерживая мешок.
Невысокий мужчина непринуждённо вытащил из комбинезона пистолет с глушителем и единожды выстрелил Корбетту в голову.
Но тело не упало. Великан, сжимая кулаками верёвку на шее Корбетта, пригнулся, развернулся и наклонился вперёд, взвалив его себе на спину. Он держал Корбетта спиной к собственной спине, кулаки с верёвкой сжал над левым плечом.
Ноги Корбетта болтались в воздухе.
Человек с пистолетом смотрел на дверь, прислушиваясь к звукам из дома.
— Быстрее, — сказал он.
Лысый присел, снял с правой ноги Корбетта ботинок, затем носок. Притащил пятигаллонное ведро и опустил в него босую ступню. Вынул нож и рассёк подошву.
Кровь хлынула в ведро.
— Держи ровно, — сказал лысый.
В теле недавно умершего человека кровь остаётся под высоким давлением. Даже после смерти мозга сердце ещё несколько секунд бьётся, а пулевое отверстие в черепе не разорвало крупных артерий, которые могли бы снять это давление. Они пользовались силой тяжести, чтобы слить кровь. Через десять секунд лысый вынул ступню из ведра. Она всё ещё кровоточила, но гораздо слабее. Великан выгнул спину и сбросил тело Корбетта на брезент.
Лысый достал из кармана что-то и передал великану: тонкую проволоку длиной примерно четыре фута с рукоятями, похожими на штопоры. На вид — удавка.
Но это была не удавка.
Лысый выхватил из комбинезона пистолет и встал рядом с коротышкой. Оба приняли стойку для стрельбы на ходу, удерживая пистолеты двумя руками, и вошли в дом.
Великан обвил проволокой шею Корбетта. Встал над ним, держа обе рукоятки примерно в футе перед лицом мертвеца. Прижал грудь Корбетта огромным сапогом и потянул правой рукой, опуская левую. Затем левой, опуская правую. Движения напоминали работу насосом: проволока ходила взад-вперёд по всей шее, как пила.
Великан заработал кулаками быстрее, затягивая петлю из режущей проволоки.
Через пять секунд Блок услышала визг металла, проходящего сквозь кость.
Не прошло и десяти секунд, как великан нагнулся, поднял мешок с отсечённой головой Корбетта и опустил его в ведро.
На руках у него виднелись капли крови, но немного. Заранее слив кровь из артерий, они уменьшили количество брызг. Великан закрыл ведро крышкой, опустился на колено возле обезглавленного тела Корбетта и завернул его в прорезиненный ковёр. Присел, взвалил свёрток на плечо, другой рукой поднял ведро и пошёл к фургону.
С момента их приезда прошло меньше трёх минут.
Всё было отлажено, привычно, гладко и неспешно. Тихая, холодная казнь с расчленением — словно они расправлялись не с человеком. Специалисты по избавлению от тел. Будто всю жизнь проработали на мясокомбинате.
Они перерабатывали людей.
— Господи Иисусе, во что ты меня втянула? — прошептал Реймонд.
— Ты снимаешь? — шёпотом спросила она.
Реймонд поднял телефон и кивнул.
— Как только появится возможность, уходи пешком. Позвони Лейку.
Блок приложила палец к губам. Реймонд закончил двадцать минут назад, но она велела ему оставить инструменты и пойти с ней через заднюю дверь кухни, по песку к деревьям вокруг участка. Оттуда можно было незаметно наблюдать за подъездом.
То, что Лейк параноик, ещё не означало, что за ней не придут.
Она схватила длинный свёрток, лежавший рядом среди прелых листьев. Развернула. Медленно двинулась сквозь листву вечнозелёных деревьев, окружавших дом. Пока под сапогами оставалась мягкая земля, великан её не услышит. Шум ветра в кронах тоже поможет.
Буря приближалась быстро.
Его дружкам — коротышке и лысому — понадобится две, может, три минуты, чтобы прочесать дом. Возможно, половина этого времени уже прошла.
Через девяносто секунд они выйдут из-за дома по их с Реймондом следам на песке.
Она никогда прежде не видела этих людей. Они с Лейком сфотографировали и изучили каждого человека из охраны Патрика и Джулиана.
Этой троицы среди них не было.
Очень важно оставить в живых как можно больше нападавших. Кто-нибудь заговорит. Кто-нибудь назовёт заказчика.
Великан поставил ведро у задней части фургона, свободной рукой открыл створки и забросил внутрь тело Корбетта. Тогда Блок шагнула на гравий.
Он резко обернулся. Его взгляд остановился на предмете в её руках.
Блок направила на великана ствол тактического дробовика «Беретта-1301».
Прямо в центр корпуса.
Приклад плотно прижат к плечу. Отдача у этой «Беретты» слабее, чем у большинства моделей, а газовый механизм автоматически подаёт следующий патрон в патронник. В магазине было шесть патронов двенадцатого калибра в любимой последовательности Блок: две пули, две порции картечи, ещё две пули. Пули — для пробития преград, картечь — для останавливающего действия.
С такого расстояния Блок могла проделать в великане дыру, которую ничем не заткнуть.
— Руки вверх, — сказала она.
Через тридцать секунд коротышка с лысым появятся слева от дома, с пистолетами в руках, в поисках цели, злые, разгорячённые адреналином. К тому времени ей нужно сменить место, укрыться и затаиться, чтобы поразить их незаметно.
Великан был безоружен. Нужно быстро и тихо вывести его из строя. И сохранить ему способность говорить.
Но он не подчинялся.
Руки висели вдоль тела, как говяжьи туши на крюках.
— Руки вверх. На колени. Сейчас же, — повторила Блок.
Великан не шевельнулся.
Только смотрел на неё, словно прикидывал, успеет ли переломить дробовик пополам, прежде чем она выстрелит.
Между ними было пять футов.
Через двадцать секунд у Блок появится компания.
Она метнула взгляд в сторону дома — не дольше чем на полсекунды — и вновь посмотрела на великана.
Он был большим, но не глупым. Знал, что подмога уже близко.
Ему требовалось лишь потянуть время.
Рискнуть приблизиться и тихо обезвредить его? А если придётся вырывать у него дробовик?
Или нажать на спуск и выдать своё местоположение двум вооружённым людям, которые охотятся за ней и Реймондом?
Безопасного выхода не было. Два варианта, оба рискованные.
Что выбрать?
На решение оставалось восемнадцать секунд.
Эдди
Большинство адвокатов говорят, что главное условие победы в суде — подготовка.
Я подготовился.
Сообщение на телефоне подтвердило: мои труды вот-вот окупятся.
Я стоял перед залом суда, в обшарпанном коридоре, где толпились журналисты, свидетели, полицейские и сотрудники прокуратуры, и смотрел на бежевые стены и тёмные запятнанные плиты пола. Думал о том, как готовятся обычные адвокаты: составляют документы, читают отчёты и показания, отрабатывают перекрёстный допрос, пишут и переписывают речи. Сотни, иногда тысячи часов подготовки и планирования.
А я заказал пончики.
Курьер вышел из лифта в мотоциклетном костюме для любой погоды, с большой простой белой коробкой, где лежала дюжина глазированных пончиков. Утром я уже сунул двадцатку охраннику у рамки досмотра и попросил сразу пропустить доставщика наверх и сообщить мне, когда тот появится.
Пропустить такое зрелище я не хотел.
Курьер осмотрелся. В коридоре стояло человек тридцать, ещё несколько сидели на скамьях у двустворчатых дверей зала суда. Он вынул из нагрудного кармана квитанцию о доставке и сверился с ней.
Я подробно описал получателя.
Курьер ещё раз окинул взглядом толпу и заметил нужного человека.
Того трудно было не заметить.
Я не слышал разговора, но видел, как курьер передал коробку с пончиками детективу Бену Ларкину. Тот выглядел озадаченным, но явно обрадовался. Два помощника прокурора рядом улыбнулись и рассмеялись. Ларкин тоже засмеялся, открыв коробку.
Курьер вручил ему конверт и ушёл.
Ларкин раздал пончики, оба помощника взяли по одному. Его напарницы, детектива Кэри, поблизости не было, но я предположил, что она недалеко. Может, в уборной. Ларкин взял пончик и откусил половину за раз.
Широкая улыбка с лица здоровяка исчезла, когда он вскрыл конверт. Не знаю, чего он ожидал. Может, записки от любимого человека, родственника или доброго напутствия от коллег по участку. По лицу было всё видно: тёплое любопытство сменилось недоумением, а затем — страхом.
Он закрыл коробку.
Поднялся.
Огляделся.
Я снова уставился на грязную плитку, продолжая следить за Ларкином краем глаза. Он засунул записку обратно в конверт и поспешно убрал во внутренний карман пиджака.
Пончики полетели в мусорную корзину.
Похоже, конверт подействовал как надо.
Подошёл Гарри:
— Судья скоро вернётся.
— Как Ванесса?
— Думаю, нормально. Она всё время смотрит на судью. Ты не замечал?
— Не следил за ней. Может, злится, что судья не на нашей стороне. Большинство рассчитывает на справедливый процесс. Нужно время, чтобы принять действительность. Надо подготовить её к тому, что дальше. Единственный выход — переложить вину на мужа.
— Скоро станет тяжело.
— Запись с камеры выглядит скверно. Я тут подумал: может, её можно объяснить иначе?
— Как ещё объяснить, что жена выходит из квартиры любовницы мужа с тем, что похоже на голову этой любовницы, в сумке?
— Думаю, способ найдётся, — сказал я.
Блок
В голове Блок решения, которые нужно принять за долю секунды, растягивались надолго.
Время относительно.
Когда перед тобой великан-убийца, а к тебе спешат двое вооружённых киллеров, оно течёт очень медленно.
Выстрелить из дробовика и выдать своё местоположение.
Или...
Рискнуть быстро и тихо свалить великана, оставив его в живых. Тогда будет свидетель, который сможет рассказать, кто их нанял и зачем.
К правде вёл только один вариант.
Шагнув вперёд, она опустила ствол и перехватила дробовик. Светловолосый гигант ухмыльнулся и широко раскинул руки, готовясь схватить её. Казалось, он мог бы оторвать ей голову голыми руками. Блок держала дробовик близко к телу, словно дубинку, но вместо замаха пригнулась, бросилась вперёд и резко ударила прикладом снизу по открытой шее великана.
Она целилась не в трахею, а в кость. И попала: трудно было промахнуться по подбородку размером с фарфоровую раковину.
Великан рухнул на колени, голова его запрокинулась. Блок уже проскочила мимо, вскинула приклад к плечу и направила ствол на правую сторону дома. Мушка замерла на углу здания. Не сводя с него глаз, она боком поднялась по ступеням крыльца, всё время держа угол под прицелом.
Из-за угла высунулась голова.
Блок нажала на спуск.
С края стены взметнулось облако кирпичной пыли. Когда оно рассеялось, показалась окровавленная лысая голова. За ней на землю рухнуло тело. Блок промахнулась, но осколки кирпича, выбитые выстрелом, сделали своё дело.
Пистолет выпал из мёртвых рук.
Блок прижалась правым плечом к стене и двинулась вдоль неё к краю, сокращая угол обстрела для коротышки с чёрными волосами в мешковатом комбинезоне. Она предположила, что он главный. Из-за угла он пока не показывался. После случившегося с лысым другом вряд ли ему хотелось высовывать оттуда хоть какую-нибудь часть тела.
Она сомкнула губы и попыталась замедлить дыхание.
Прислушалась.
Слышался только стук собственного сердца.
Чёрт.
Теперь преимущество у коротышки.
Он мог уже повернуть обратно, пройти через дом и через двадцать секунд выйти из парадной двери. Тогда он окажется у Блок за спиной, а она будет стоять у стены без укрытия. Или он мог обмануть ожидания, выскочить из-за угла и открыть огонь.
Чёрт.
Оставалось лишь сыграть с вероятностями.
Нужно расширить сектор обстрела: добежать до джипа и укрыться за ним. Оттуда хорошо видны и угол дома, и парадная дверь.
Она опустила дробовик, посмотрела на машину.
Тридцать футов.
Сапоги загрохочут по гравию.
Три плохих варианта.
Пройти через дом — но, возможно, он уже там, залёг на кухне и держит под прицелом плиточный пол, на который она ступит.
Броситься к джипу, рассчитывая на удачу. Но между ней и хорошей огневой позицией тридцать футов открытого пространства.
Или остаться на месте.
Что опаснее?
Дом. Джип и укрытие. Или ждать у угла.
Три способа выжить — и три способа погибнуть.
Последний вооружённый нападавший уже понимал, что Блок бесшумно расправилась с великаном. А его лысый напарник убит.
Для коротышки это была не первая такая операция. Обученный, опытный человек.
Вопрос лишь в том, насколько он сообразителен в этой ситуации и насколько ясно мыслит. Судя по профессионализму, людей он убивал давно.
Значит, либо очень умён, либо ему очень везёт.
В такие мгновения смерть приходит легко и быстро. Но убивает не столько ошибочное решение, сколько оцепенение, неспособность решить хоть что-нибудь.
Ни один из трёх вариантов ей не нравился.
Она выбрала четвёртый.
Блок подняла ствол к небу и дважды нажала на спуск.
Два быстрых выстрела.
Израсходовала вторую пулю в патроннике и заряд картечи.
Тут же упала на гравий животом вниз, уперев приклад в плечо.
Коротышка услышал выстрелы.
Он знал, что меньше всего Блок хочет выдать своё местоположение.
Поэтому решит, что она стреляла по единственной оставшейся цели.
По великану.
Значит, она должна быть перед домом, вероятно, за джипом, лицом к великану у фургона. Коротышка понимал, что отвлекающий манёвр — его главное оружие. Если он профессионал, то на всех парах вылетит из-за угла, побежит к фургону и будет стрелять на ходу.
Он не ожидает, что Блок осталась здесь. Что она лежит низко и ждёт, а в воздух выстрелила лишь для того, чтобы выманить его. Ведь он считает её достаточно умной, чтобы не идти на такой риск.
Коротышка выскочил из-за здания, стреляя по джипу.
Блок выпустила оставшиеся пули. Приклад ударил её в плечо.
Ноги коротышки оторвались от гравия. Встать на них ему уже не доведётся.
Она опустила пустой дробовик и, придерживаясь рукой за стену, поднялась. От адреналина у неё всегда слегка кружилась голова.
По гравию застучали шаги.
Тяжёлые, громкие.
Быстрые.
Блок обернулась, увидела, как локоть врезается ей в лицо, услышала глухой стук собственного черепа о стену. В глазах всё поплыло. Дробовик выпал из рук. Огромные ладони схватили её за куртку и снова ударили о стену. На этот раз она прижала подбородок к груди, и кирпичей коснулись только плечи, но и этого хватило, чтобы вышибить из неё весь воздух.
Она подняла глаза к лицу великана. Тот скалил зубы; левая сторона челюсти уже распухла от удара прикладом.
Боль в лице и затылке становилась всё острее. Блок была ей рада: боль разогнала дурноту, и мысли прояснились.
Если великан останется на ногах, исход предрешён. И ничего хорошего для Блок он не сулил. На поясе висел «магнум», но враг был слишком близко: достать пистолет и выстрелить, прежде чем он отберёт его, невозможно. Для такого приёма он был слишком силён.
Вместо этого Блок наклонилась к нему, отвела ноги назад и использовала инерцию падающего тела. Левой рукой обхватила его левое бедро, а основанием правой ладони с силой ударила сбоку по левому колену.
Левой она тянула бедро к себе.
Правой давила на колено.
Ноги великана разъехались в стороны. Он попытался приподнять левую ступню, выпрямить ногу и ослабить давление, но Блок уже навалилась на неё всем весом.
Тяжёлый удар обрушился ей на голову.
Она тянула.
Давила.
Великан закричал, когда коленный сустав разошёлся, и рухнул на спину, точно подрубленный дуб.
Блок стояла на коленях, тяжело дышала, трясла головой, пытаясь прийти в себя. Нужно вырубить его сейчас. Или выхватить «магнум» и пристрелить.
Сквозь адреналиновый туман пробилась одна мысль.
Оставить его живым для Эдди. Им нужно узнать, кто его прислал.
У неё появилась идея получше. Не стоит возиться с удушающим захватом. Один удар рукоятью «магнума» по голове — и он отключится.
Она потянулась к пистолету, прозванному Мэгги.
— Стоять! Полиция!
Голос прозвучал слева.
Капитан Лэндри направил на неё табельный пистолет.
— Медленно. Возьмите «магнум» большим и указательным пальцами за рукоять. Достаньте и бросьте.
Блок подчинилась. Лэндри приближался, держа оружие наготове. Она была быстра, но не настолько, чтобы поднять пистолет и навести на него раньше, чем он нажмёт на спуск.
Бессмысленно.
Другого выхода не было.
Блок бросила оружие к его ногам.
Поднимая руки, она заметила краем глаза синие и красные проблески сквозь листву. Должно быть, Лэндри оставил патрульную машину у ворот и тихо подошёл пешком.
— Не двигаться. Руки за голову. И даже не думайте тянуться к дробовику. Вы не настолько быстрая, — сказал Лэндри.
Блок сцепила пальцы на затылке.
В десяти футах от неё Лэндри присел и левой рукой поднял её «магнум», продолжая держать табельный пистолет в правой руке наведённым на Блок.
Великан лежал на спине, хватаясь за колено и судорожно дыша.
— В него стреляли? — спросил Лэндри, оказавшись рядом с ним.
— Нет, — ответила Блок.
Лэндри выпрямился во весь рост и беззаботно навёл «магнум» Блок на великана.
И снёс ему голову.
Он бросил «магнум» и нацелил собственный пистолет ей в голову.
— Где тот, кто нам позвонил?
Реймонд.
Чёрт. Надо было предупредить его не звонить местным полицейским.
— Сбежал, — сказала Блок.
— Я его найду. Но будет поздно: он уже получит пулю. Возможно, из вашего дробовика. Чем меньше выживших, тем проще здесь прибраться. По-моему, вы хладнокровно убили четырёх человек. Правда, один перед смертью успел в вас попасть. Думаю, в грудь.
Блок вспомнила о тактическом жилете. Боевой жилет «Мил-Тек» с двумя полиэтиленовыми бронепластинами — спереди и сзади. Каждая обеспечивала третий класс защиты, а весила всего три с половиной фунта. На пластинах она не экономила. Они выдержали бы стандартную натовскую пулю и весили на пять фунтов меньше стальных.
Если Лэндри выстрелит и попадёт в нагрудную пластину...
Будет больно, но она выживет.
Жилет её спасёт.
Жаль, он надёжно заперт в багажнике джипа.
Блок закрыла глаза.
И стала ждать выстрела.
Блок
Она вздрогнула.
Глаза закрыты.
Ждала боли. Страх давил на грудь, словно на неё положили наковальню.
Ничего.
Не больно.
Звук повторился. Теперь она поняла: не похоже на выстрел из пистолета сорок пятого или двадцать второго калибра.
Что-то другое.
Во второй раз он прозвучал ближе.
Лэндри всё ещё держал её под прицелом. Не стрелял, но пистолет был направлен прямо ей в грудь.
А сам он смотрел через левое плечо.
На подъездную дорожку.
Потом Блок услышала другой звук.
Двигатель.
И явно нездоровый.
Шестицилиндровый мотор V6, у которого работало от силы три цилиндра, а может, и два.
Рёв на высоких оборотах.
По гравийной дорожке на бешеной скорости нёсся «Понтиак Ацтек» цвета дерьма.
Лэндри убедился, что Блок не двинулась. Она по-прежнему стояла на коленях.
Он снова повернулся к машине, совершенно застигнутый врасплох. Блок представила, что он понятия не имеет, кто приехал на этой развалюхе. Но он полицейский, да ещё капитан, в форме, с пистолетом, наведённым на подозреваемую. Кого бы ни принесло, он сможет быстро отправить их восвояси.
«Ацтек» затормозил с пронзительным визгом, и в выхлопной трубе снова хлопнуло, выбросив огромное облако чёрного дыма.
Вот что слышала Блок.
Она не шевельнулась.
Ни на дюйм.
Ветер погнал облако дыма обратно на машину, скрывая водителя, когда тот открыл дверь.
Через несколько секунд дым рассеялся. Лэндри уставился на Габриэля Лейка, который направил на капитана «Глок». Лэндри отвернулся от Лейка и сосредоточился на Блок.
— Опусти пистолет, Лейк, и ложись на землю.
— Двоих ты не успеешь достать. Если выстрелишь в неё, умрёшь раньше, чем она упадёт. Ты и сам знаешь. Думаю, шума ты не хочешь, поэтому подкрепление не вызвал. Теперь здесь только ты и я. Блок без оружия. Опусти пистолет, и мы во всём разберёмся.
Лэндри молчал, но Блок увидела, как пистолет у него в руке задрожал. Он взвешивал варианты, а их оставалось немного.
— Хорошо, — сказал Лэндри. — Давай одновременно. Оба уберём оружие и поговорим.
Лейк вытянул руки через открытое окно «Ацтека», прикрываясь дверцей. Не шевелился. Цель на мушке.
Готов к выстрелу.
Тогда Блок заметила Реймонда на пассажирском сиденье: он пригнулся, закрыв голову руками.
— Хорошо, опустим пистолеты и вместе во всём разберёмся, — сказал Лейк.
Сначала Лэндри не двигался. Смотрел вдоль прицельной линии своего пистолета, стараясь удерживать мушку на Блок.
— Хорошо, — повторил Лэндри.
Его голова начала поворачиваться влево: он хотел видеть Лейка и повторить его движения, чтобы они одновременно опустили оружие.
Как только Лейк попал в поле зрения, ствол Лэндри чуть отклонился от Блок. Совсем немного, но этого хватило.
Хлопок.
Верхнюю часть головы Лэндри снесло, и он рухнул как подкошенный.
— Похоже, я разобрался сам, — сказал Лейк.
Эдди
Детектив Лоррейн Кэри была в новом сером брючном костюме и кремовой блузке. Волосы собраны, ногти ухожены. Сегодня был важнейший день в главном деле её карьеры. Макияж не до конца скрывал тёмные круги под глазами: похоже, она почти не спала. Неудивительно, что нервничала. Опустившись на свидетельское место, она скрестила ноги, затем снова разъединила их, поставила ступни на пол и положила ладони на колени. Костяшки пальцев побелели, шея покраснела.
Райли установил, что Кэри вела расследование, но не стал спрашивать о её опыте: его у неё не было. Вместо этого он сразу перешёл к допросу Ванессы и в нескольких местах попросил включить запись в зале суда.
Присяжные услышали, как Ванесса отрицала знакомство с Молли Грин и утверждала, что никогда не бывала в квартире Молли.
— Обнаружилось ли позднее в ходе расследования что-либо, ставящее под сомнение версию подсудимой? — спросил Райли.
— Да. Два важных доказательства прямо ей противоречат, — ответила Кэри нарочито ровным голосом. По-моему, реплику она заучила.
— Какие именно?
— Первое — шкатулка для драгоценностей, которую мой напарник, детектив Бенджамин Ларкин, исследовал в нашей криминалистической лаборатории. Он расскажет о ней подробнее. Второе — видеозапись с камеры наблюдения, которую я получила.
— Завтра обвинение вызовет детектива Ларкина для дачи показаний об этом доказательстве. Пока же расскажите подробнее о записи с камеры.
— Я заметила камеру у заднего входа в здание. Дом позади снесли, на его месте планировалось строительство. Владелец участка хотел обезопасить временную стоянку до утверждения строительных планов и установил камеру, направленную на неё. Я получила запись за ночь убийства и просмотрела её.
— С разрешения суда обвинение приобщает вещественное доказательство номер сто тринадцать. Давайте покажем присяжным относящиеся к делу фрагменты, а вы объясните, что на них происходит, детектив.
После того как присяжные услышали отрицания Ванессы, запись заставила нескольких из них изумлённо переглянуться.
— Какое время указано на записи? — спросил Райли.
— Двадцать два тридцать два, — ответила детектив Кэри.
— Опишите женщину, которая входит в здание потерпевшей.
— Светлые волосы собраны в хвост, белые брюки, светлое палевое пальто и белая рубашка. Лица на записи не видно, но женщина похожа на подсудимую, Ванессу Вандерпул.
Показали второй фрагмент. Райли остановил запись в тот миг, когда Ванесса, выходя из здания, будто бы взглянула прямо на камеру.
— Какое время указано на записи?
— Двадцать три пятьдесят восемь.
— Кто изображён на этом кадре?
— Совершенно очевидно, подсудимая Ванесса Вандерпул. Она выходит из здания потерпевшей.
— Опишите женщину на записи.
— Это Ванесса Вандерпул. Причёска та же, на ней та же одежда: белые брюки, белая блузка и светло-коричневое пальто. Только теперь в левой руке у неё чёрная спортивная сумка «Найк» с белым логотипом-галочкой.
— Детектив Кэри, нашли ли голову потерпевшей?
— Нет.
— Хватило бы в этой сумке места, чтобы спрятать отсечённую голову?
— Да.
— Изучив запись камеры этого здания, видели ли вы ещё кого-нибудь, кто входил или выходил из него до прибытия полицейских, обнаруживших тело потерпевшей?
— Нет.
Присяжная средних лет покачала головой и широко раскрытыми глазами уставилась на изображение Ванессы с сумкой. Другой присяжный, молодой парень в белой рубашке, беззвучно произнёс «ничего себе» и повернулся к соседям. Пожилой мужчина рядом кивнул, а старушка перекрестилась и что-то тихо пробормотала. Затем все снова посмотрели на экран.
— Больше вопросов нет, — сказал Райли.
Не успел я подняться, как судья Таннер объявила:
— Заседание на сегодня окончено. Завтра начнём с перекрёстного допроса детектива Кэри.
Если судья хотела посыпать солью рану, трудно было придумать способ лучше. Распустить присяжных сразу после самого убийственного доказательства по делу: теперь у них весь вечер и следующее утро, чтобы решить для себя, что подсудимая виновна.
С тем же успехом судья могла прямо сказать им: от такого удара защита не оправится, можете расслабиться до конца процесса, обвинительный вердикт обеспечен.
Гарри наклонился ко мне и, чтобы Ванесса не услышала, прошептал:
— Хочешь узнать моё профессиональное юридическое мнение?
Я кивнул.
— Нам пиздец, — сказал Гарри.
Эдди
Гарри был прав.
Эта мысль ни на секунду не покидала меня.
Я сидел на высоком стуле в «Тако Белл» на Таймс-сквер и жевал бумажную трубочку, торчавшую из стакана с газировкой.
Пить не хотелось, а есть здесь я вообще не собирался. Просто нужно было что-нибудь пожевать.
Местного жителя в этом ресторане встретишь в последнюю очередь. Царство туристов. Через эти двери проходили тысячи людей, и никто из них не был даже отдалённо связан с делом об убийстве Молли Грин или его расследованием. Если сюда случайно заглянет ньюйоркец, он закажет еду навынос. Тайная встреча в одном из самых оживлённых ресторанов мира звучит не слишком разумно, но на деле работает. Лучшего места, чтобы спрятаться у всех на виду, не найти.
Ларкин вошёл, опоздав на пять минут. Заметил меня, застыл и выругался. Подошёл к стойке, сделал заказ, затем сел за мой стол и поставил перед собой газировку и порцию начос.
— Иди сюда, Эдди, — сказал он и развёл руки для объятий.
Дружелюбием тут и не пахло. Я обнял его, позволил похлопать меня по спине, бокам, затем по карманам брюк и внутренним карманам пальто. Сам тоже похлопал его по спине и бокам — со стороны мы выглядели как старые приятели, хотя на самом деле он проверял, нет ли на мне прослушки.
— У тебя в кармане пальто телефон, — сказал он, отпуская меня.
Я вынул телефон и положил рядом со стаканом.
— Выключи, пожалуйста, — попросил он, садясь напротив.
Я выключил. Он боялся записи — как я и предполагал.
— Снимок, который я прислал, у тебя? — спросил я.
— Так и знал, что это ты.
— А кого ты ждал?
— Не знаю, — сказал он и достал фотографию, которую я положил в коробку с пончиками вместе с написанным на обороте приглашением встретиться здесь в назначенное время.
— Если тебя может шантажировать столько людей, на твоём месте я всерьёз задумался бы о переменах в жизни.
Он положил на стол снимок, где получает посылку от Деккера. Блок сделала его много недель назад, когда следила за полицейскими, пытаясь понять, какую роль они играют в расследовании.
— Пошёл ты, Эдди.
— Я хочу помочь, Ларкин. Внутренняя безопасность уже занималась тобой раньше. Я подумал, ты захочешь сделать всё возможное, чтобы это не повторилось.
Он запихнул в рот сразу несколько чипсов и захрустел. Крошки покрыли его губы и посыпались на синий галстук.
— У тебя два варианта, — сказал я, вынул из кармана зажигалку и положил на стол. — Я могу сжечь этот снимок. Сделать вид, будто ничего не произошло. Я его не видел, Блок не видела, его никогда не существовало. Или могу сжечь тебя. Выбирай.
— Невелик выбор, — ответил Ларкин; из его рта вылетели крошки начос, словно щепки из измельчителя древесины.
— Верно. Но виноват ты сам. Когда-то ты был хорошим копом, пока не загубил расследование, срезая углы. Если бы ты не был так хорош, тебя выгнали бы и сэкономили на пенсии. Теперь у тебя есть ещё один шанс. Но придётся в точности выполнять мои указания.
Он запил чипсы газировкой и спросил:
— Сколько?
— Деньги мне не нужны. Мне нужно кое-что другое.
— Что?
— Чтобы ты поступил правильно. Для начала считай, что больше не работаешь на Джулиана Вандерпула. Теперь ты работаешь на меня.
— А если я прямо сейчас арестую тебя за попытку шантажировать следователя во время процесса об убийстве, где твоя клиентка — единственная подсудимая? Тебя лишат лицензии, ты сядешь на десять, а то и пятнадцать лет за воспрепятствование правосудию. Как тебе такой вариант?
Он понизил голос и смотрел мне прямо в глаза.
Я немного помолчал, затем улыбнулся.
— Чуть не поверил, Ларкин. А тебе как такой вариант? Если я в течение получаса не позвоню Гарри Форду, он передаст этот снимок суду и окружной прокуратуре. А я спрошу тебя под присягой, зачем ты принимал подозрительную посылку от сотрудника отца единственного другого вероятного подозреваемого по делу об убийстве, которое ты расследовал.
Ларкин секунду смотрел на меня, потом снова отпил газировки.
— Отлично, — сказал я. — Рад, что мы разобрались. Первый вопрос: что было в посылке от Деккера?
— Ты не знаешь?
Я понятия не имел, что там, чёрт возьми, лежало.
— Конечно, знаю. Просто хочу услышать это от тебя. Ты должен доверять мне, а я — тебе. Иначе кто-то из нас окажется в тюрьме. И это буду не я.
Ларкин опустил голову, хмыкнул, затем выпрямился и набил рот новой порцией чипсов.
Жуя, он что-то сказал, я не разобрал, а затем услышал:
— ...и пятьдесят кусков.
— Пятьдесят тысяч — это был аванс или вся сумма?
— Половина. Ещё пятьдесят получил, когда жене предъявили обвинение.
— А что ещё ты назвал? Я не расслышал.
Он шумно отпил газировки, причмокнул и ответил:
— Дневник Молли Грин.
— Что в нём?
— Она играла роль. Молли Грин — вымышленная личность. Эта женщина лгала всем, чтобы подобраться к Патрику Вандерпулу.
— Зачем Деккер отдал тебе дневник? Это же мотив для Патрика. Какого чёрта они передали его полиции?
Он откинулся, долго тянул газировку через трубочку, пока она не забулькала воздухом. Поставил стакан и сказал:
— Деккер выбрал меня. Он знал, что в душе я хороший коп. Да, я мог сбиться с пути, то тут, то там потерять доказательство, если мне это было выгодно, но убийство невинной девушки не стал бы покрывать даже за сто тысяч. Он хотел, чтобы я понял: Молли не была невинной. Сказал прочесть дневник — и я увижу, что она ненормальная, хитрая и опасная. Она готовилась кого-то убить. Я решил, что ничего плохого не будет, если помогу настоящим жертвам.
— Патрик Вандерпул — жертва?
— Мог бы стать, если бы эта психованная добилась своего. Деккер велел сосредоточиться на жене, Ванессе. Сказал, что она сама разобралась с Молли. Что настоящий убийца — она. И что в ходе расследования нам следует молчать о том, кем Молли была на самом деле: если это вскроется, Патрику и его губернаторской кампании будет только хуже. Он велел прочитать дневник, а потом сжечь.
— Ты сжёг?
— Он в бардачке моей машины. Подумал, пусть будет страховкой. Если когда-нибудь понадобится услуга нового губернатора, смогу им воспользоваться.
— Дневник у тебя в кармане, — сказал я.
Он уставился на меня.
— Я тоже тебя обыскал. Давай сюда.
— С какой стати?
— Хочу убедиться, что ты не врёшь. Помнишь, что я могу сделать с помощью снимка?
Он сунул руку в карман пальто, замешкался. Взгляд блуждал по залу, мысли — неизвестно где. Я не знал, что его мучило. Может, он прикидывал, насколько снимок ему навредит, а может, дело было в другом. Сам по себе снимок станет лишь отправной точкой для внутренней безопасности. Проверить его расследование и финансы — дело недолгое. Полицейские паршиво умеют прятать грязные деньги. Но я не был уверен, что сейчас Ларкиным двигало исключительно желание спасти шкуру.
Копы не становятся продажными в первый день службы. Одни идут в полицию, потому что это у них в крови: целые поколения семьи носят форму. Другие — ради зарплаты, пенсии и уверенности в завтрашнем дне. В этом городе полицейских редко сокращают. Есть и те, кто поступает на службу по одной из двух причин: либо им нравится власть, которую даёт форма, либо они хотят приносить пользу — помогать людям и сажать преступников.
На секунду я задумался, зачем пришёл в полицию Ларкин. Начало карьеры у него было блестящим. Возможно, когда-то он принадлежал к лучшим. Он вынул дневник и положил на стол передо мной, рядом со стаканом.
При этом он долго выдохнул. Словно сбросил тяжёлую ношу с плеч. Как бы низко ни пал человек, внутри всегда остаётся часть, желающая подняться.
Я убрал дневник в пальто.
— Что ещё ты сделал для Деккера?
— Передавал кое-кому наличные. Деккер хотел, чтобы свидетели сотрудничали.
— Соседка, Элисон Карим. Кто ещё?
— Пока больше ничего не скажу.
— Судья?
— Ну ты и гад, Эдди. Да, ей тоже. Но послушай, это всё. Больше мне сказать нечего. Свидетельствовать об этом я никогда не стану. Не собираюсь садиться за то, что поступил правильно.
— Правильно?
— Да. Я позаботился, чтобы за преступление ответил тот, кто надо. Вот и всё. Наплевать, что я для этого сделал. Я уверен, что девушку убила твоя клиентка. С экспертизой я не мухлевал, Эдди. На шкатулке её ДНК и кровь жертвы. Она забила девушку этой шкатулкой, а потом унесла голову. Убила Молли и попыталась подставить мужа. Я не дал ей избежать наказания. Спросишь меня об этом под присягой — всё буду отрицать. Скажу, что Деккер дал мне дневник, а я передал его тебе. Что мы не использовали дневник, потому что он очернял жертву в глазах присяжных. Полиция Нью-Йорка не занимается обливанием грязью жертв убийства. Ничего другого из сказанного мной ты доказать не сможешь. На этом всё.
— Значит, это
— Послушай себя. Ты веришь клиентке? Она лгунья. Сказала, что никогда не была в доме Молли. Просто о камере за зданием не знала. Как я и сказал, на этом всё.
Он встал, оставил газировку и чипсы, забрал фотографию и ушёл.
Разговор пошёл не так, как я рассчитывал.
Я поднял стакан, вынул трубочку, открыл крышку и наклонил его. На ладонь выпал миниатюрный микрофон. Из-под стола я отклеил клейкую ленту и достал телефон. Провёл пальцем по экрану и остановил запись.
Я записал разговор тайно, нарушив закон. В суде запись могли вообще не принять. Если дать её послушать судье Таннер, она, скорее всего, испугается, что Ларкин выдаст её. А значит, не захочет, чтобы у него возникли неприятности и он заключил сделку со следствием. Продажный судья — куда более ценная добыча, чем продажный коп. Таннер похоронит запись, а заодно постарается похоронить меня и Ванессу.
И всё же у меня появился козырь.
Оставалось понять, как лучше им воспользоваться.
Поднимаясь из-за стола, я думал о Ларкине. Он продажный, и за это должен ответить. Но я понимал его доводы. Большинство копов, свернувших с пути, считают, что действуют ради благой цели: натягивают доказательства, скрывают нестыковки — лишь бы посадить плохих людей. Подстраивают систему под свои цели.
В чём-то Ларкин не так уж отличался от меня.
Я только надеялся, что в этом деле защищаю правую сторону.
Пробравшись через толпу на Таймс-сквер, я спустился в метро, сел на поезд, идущий в центр, и нашёл место в вагоне.
Достал дневник Молли Грин.
И начал читать.
Ванесса
Эдди опаздывал.
Она мерила комнату шагами, то сжимая, то разжимая кулаки. Кожа на руках огрубела. Ванесса несколько раз наносила увлажняющий крем, но он не помогал. Она слишком часто мыла руки. Было почти семь, когда в дверь гостиничного номера постучали.
— Они пришли, — сказала она.
Восс сидела на краю кровати Ванессы и приложила указательный палец к губам: нужно молчать. Ванесса закрыла дверь спальни, прошла через гостиную и открыла входную дверь.
Эдди выглядел усталым.
Гарри — словно пропустил несколько крепких порций. Когда он прошёл мимо, Ванесса уловила запах виски. Несильный, но заметный.
— Нам нужно многое обсудить. Лучше присядь, — сказал Эдди.
Ванесса кивнула и устроилась на диване. Эдди и Гарри сели напротив.
— Сейчас мои сыщики разговаривают с ФБР, — начал Эдди. — Ими занимается знакомый агент. Если коротко, трое мужчин убили одного из адвокатов твоего мужа, а затем попытались убить моих сыщиков и нашего эксперта по ДНК после того, как те нашли кровь на стенах твоего дома в Хэмптонсе.
Ванесса так сильно вонзила ногти в ладони, что ей показалось, будто проколола кожу. Посмотрела на следы и с облегчением увидела: крови нет.
— Почему они убили адвоката?
— Они прибыли зачистить место. Свидетелей не оставляют.
— Чью кровь они нашли? С Патриком всё хорошо? Он ранен?
— Его там не было. Кровь старая. Стену закрасили, чтобы скрыть пятно, но у нас есть отличный криминалист Реймонд. Он владеет новейшими методами обнаружения следов. Если осторожно снять краску, старое пятно крови можно исследовать. Метод не безупречен, но должен помочь. В квартире Молли Грин одну стену недавно покрасили, и Реймонд нашёл под краской её кровь. Зачем закрашивать пятно на стене, когда на полу осталась лужа крови потерпевшей, — пока загадка. Но кто-то пытался скрыть следы таким способом. Поэтому мы и проверили дом в Хэмптонсе.
— Почему именно его?
— Мы полагаем, что шесть лет назад в этом доме убили молодую женщину по имени Тереза Чейз. В лесу нашли обезглавленное тело, но установить личность официально не смогли. Патрик встречался с Терезой и заявил, что её унесло в море, когда она плавала у пляжа. Мы думаем, он убил её и кто-то помог замести следы. Мы получим образец ДНК из дома в Хэмптонсе и сравним с ДНК неопознанного тела из леса. Думаю, это подтвердит, что неизвестную убили в доме.
Она поднесла руки ко рту. Глаза наполнились слезами, пальцы задрожали.
— И ты... думаешь, он убил Молли, а потом... потом всё скрыли таким же образом?
— Думаем, да, но есть отличия. Эти люди разрезали адвокату подошву, чтобы слить кровь. У Молли на подошве был такой же разрез. А на теле из леса — нет, так что совпадение неполное. Люди, с которыми столкнулись мои сыщики, — профессиональные убийцы, специалисты по избавлению от тел. Мы считаем, их послал Патрик. Теперь тебе угрожает серьёзная опасность, Ванесса. Оставайся в помещении и никуда не выходи из номера без нас.
— Но почему?
Гарри ответил:
— Думаем, Патрик, возможно и его отец, пытаются свести ущерб к минимуму. Они могут решить, что проще тебя убить.
— О боже... Подождите, подождите. Не понимаю. Зачем Патрику убивать ту женщину? И зачем убивать Молли?
— Ты сама нам рассказывала, — сказал Эдди, глядя на её руки, всегда скрытые длинными рукавами. — Он бывает жестоким. Иногда теряет контроль. Я сам видел. И ты показывала нам ожоги на руках. Почему он убил Терезу Чейз, мы не знаем. Может, просто сорвался и зашёл слишком далеко. Но, кажется, у нас есть мотив убийства Молли.
— Какой?
— Молли была не той, за кого себя выдавала. Думаем, имя Молли Грин она присвоила. У неё не было родственников и почти никаких обычных документов. Мы не нашли свидетельства о рождении; налоговые записи начинаются лишь восемь месяцев назад, а номер социального страхования, похоже, поддельный. Доказать пока не можем, но считаем, что Патрик нашёл у неё в квартире дневник и прочёл его. Один дружелюбно настроенный полицейский передал дневник мне. По нашей версии, Патрик понял, что Молли — сводная сестра Терезы Чейз, девушка по имени Уиллоу Чейз. Мы считаем, что Молли на самом деле Уиллоу и хотела отомстить. Поэтому он убил её, прежде чем она успела навредить ему или убить. А затем прислал этих людей в квартиру, чтобы скрыть своё преступление.
— Господи... Не могу поверить...
— Ты сказала, что в ночь убийства пришла к Молли предупредить о Патрике и его вспышках ярости. Объяснить, что она совершает ошибку, что он способен на жестокость. Что Молли ответила? — спросил Эдди.
— Сказала, что не верит мне, что я просто ревнивая жена.
Ванесса промокнула слёзы под глазами, стараясь не размазать макияж. Казалось, грудь вот-вот разорвётся, а голова раскалилась до кипения.
— Ты не можешь свидетельствовать о признании Патрика, что он убил Молли. Но нам нужно, чтобы ты сказала присяжным: ты считаешь его убийцей. Расскажи о его жестокости, о том, как он тебя избивал, обжигал ложками, обо всём. О том, что у Патрика был роман с Молли и он её убил. Другого выхода у тебя нет, Ванесса: ты должна объяснить присяжным, что после твоего ухода из квартиры в ту ночь твой муж вернулся и убил Молли. Есть трудность: супружеская привилегия ограничивает то, что ты можешь говорить под присягой. Но Гарри ищет способ её обойти.
Ванесса кивнула.
— Я сделаю это. Расскажу правду.
Она изо всех сил старалась слушать Эдди и Гарри, но мысли мчались наперегонки, пульс колотился так, что отдавался в горле, словно барабанный бой гремел внутри головы и по всему телу.
Эдди взял ручку, написал что-то на листе блокнота, оторвал и передал ей.
— Что это? — спросила она.
— То, что я хочу видеть на тебе завтра.
— Хорошо, надену. А почему?
— Лучше тебе не знать, — ответил Эдди.
Они ещё минут десять разговаривали, убеждаясь, что с ней всё в порядке и она выдержит остаток процесса. Затем Эдди и Гарри ушли.
Закрыв дверь номера и слушая удаляющиеся по коридору шаги, Ванесса увидела своё отражение в зеркале во весь рост. Она похудела, скулы заострились, как не бывало со времён её юности. А ведь она старалась сохранить макияж. Лицо было испачкано слезами.
Она остановилась перед зеркалом.
Её трясло.
Она вытерла лицо, ещё сильнее размазав косметику, и вернулась в спальню.
Там её ждала Восс.
— Я всё слышала, — сказала Восс. — Напомнить, что случится, если ты обвинишь мужа в убийстве?
Ванесса покачала головой.
— Думаю, напомню. Если скажешь присяжным, что у Патрика был роман, что он жестокий человек, что ты считаешь его убийцей Молли...
— Поверь, я знаю, насколько опасен мой муж, — сказала Ванесса.
Восс взяла пальто, застегнула пуговицы и вышла из номера Ванессы, с силой захлопнув дверь.
Ванесса легла на кровать, медленно вдыхая и выдыхая. Давление в голове нарастало много часов, и теперь казалось, что череп вот-вот лопнет.
Как долго она сможет лгать Флинну?
И что важнее — как долго сможет лгать Восс?
Если лгать всем, рано или поздно тебя раскроют. Она убеждала себя продержаться совсем недолго. Флинн умнее Восс, и он докопается до всей правды о Молли Грин.
Оставалось надеяться, что он не разгадает
Но пока рано.
Флинн был адвокатом, но не таким, как прочие. У него доброе сердце и собственные нравственные правила. Он чётко различает добро и зло, его не купишь, но его суждения каким-то образом перекошены. Он делает то, что считает правильным, и плевать на закон. Она знала: ради её защиты он станет лгать и манипулировать свидетелями, пойдёт на всё необходимое.
Как он отреагирует, если ей придётся признаться, что она убийца?
Патрик
Для одних это утешение. Тёплое одеяло, в которое можно завернуться.
Для других — ледяная игла, царапающая кожу. Страх, опасность, подползающий ужас, поселившийся глубоко в животе.
Для Патрика
Все генетические преимущества Патрика, особенно внешность, достались ему от матери, Джун. Разумеется, она была моделью: иначе отец вряд ли заинтересовался бы ею. Джулиану мало было красивой женщины — нужно, чтобы её красоту признавали и чтобы другие мужчины её желали. Выбор спутницы, как и всё остальное, определялся престижем. Отец сам заработал свои миллиарды, но Патрик порой задумывался, сколько в нём осталось от худого мальчишки, который на первой работе таскал бумагу в типографии. Возможно, много. Обида на весь мир была у него размером с Небраску.
К моменту знакомства с Джун Джулиан уже расстался с первой женой. Джун продержалась в браке семь лет и стала бы рекордсменкой среди множества бывших миссис Вандерпул, разбросанных по всему свету. Если бы выжила. Тогда уже поговаривали о разводе. Даже в шесть лет Патрик замечал признаки. Ссоры становились жесточе. Мать безуспешно прятала синяки на руках, шее и плечах. По утрам он любил смотреть, как она красится, стоя в дверях спальни. Она сидела за туалетным столиком и похлопывающими движениями наносила на синяки консилер и тональный крем. Однажды он запнулся о собственные ноги в саду их дома в Лос-Анджелесе, а на следующий день над коленом и на голени выступили багровые синяки.
— Наверное, больно, милый, — сказала мама.
— Ничего. Намажем твоей волшебной краской, и они исчезнут, — ответил Патрик.
Её лицо в тот миг он не забыл никогда.
Когда он думал о матери, перед глазами возникали именно это лицо и это выражение. Теперь, лёжа в ванне огромного особняка отца на Манхэттене, он задумался: действительно ли лицо в его памяти принадлежит матери? После её смерти отец велел убрать все её фотографии из домов. Может, Патрик сам придумал этот образ.
Возможно, он давно забыл мать и теперь ему осталось лишь созданное воображением изображение.
Вода в ванне давно остыла.
Патрик посмотрел на пальцы: от долгого пребывания в воде подушечки сморщились и покрылись извилинами. Руки у него были тонкие, изящные. Ни дня в жизни он не работал. Мозоли, заработанные во время студенческих занятий греблей, давно исчезли благодаря ежедневному крему по шестьсот долларов за баночку.
Он рассматривал ладони, морщинки у суставов и тонкие линии приближающегося среднего возраста. До пятнистых старческих рук отца им ещё было далеко, но сходство уже проявлялось. Эти руки причиняли боль и дарили любовь. А иногда, когда он очень сильно злился, они словно переставали ему принадлежать. Становились руками другого человека.
Может быть, отца.
Он вышел из ванны, вытерся мягким белым полотенцем и оделся.
На верхней площадке лестницы прислушался, пытаясь определить, где отец. В любом доме его местонахождение выдавал голос — низкий, хриплый и слышный отовсюду. Кажется, Джулиан был внизу, хотя Патрик не мог утверждать наверняка. На кухне старика искать точно не стоило: вряд ли он когда-нибудь туда заходил.
У подножия лестницы Патрик свернул к кухне и услышал знакомый голос:
— Чем ты занимался?
Отец говорил из гостиной. Патрик взглянул на часы. Почти девять. Весь день он провёл наверху за ноутбуком: искал новости о процессе, листал социальные сети и чувствовал себя заключённым. Отец настоял, чтобы он не высовывался до конца суда. Сейчас любое упоминание в прессе означало вопросы о Молли Грин и процессе над женой. В каждом сообщении в интернете, теленовостях или газетах будут их имена. Патрику следовало избегать всего этого до вердикта. И даже потом можно снова разговаривать с прессой, лишь если присяжные вынесут нужное решение.
Отец развалился на белом кожаном диване. В одной руке пульт, в другой — неизменная сигара. На журнальном столике лежало несколько мобильных телефонов, будто он, чёрт возьми, торговал наркотиками. Большой экран над камином показывал принадлежащий ему новостной канал. Джулиан взглянул на сына, вскинул бровь, ожидая ответа.
— Следил за новостями о процессе Ванессы. Не высовывался.
— Прокуратура не сообщала, когда тебя вызовут свидетелем?
— Я в списке, но пока ничего не слышал.
Джулиан кивнул.
— Хорошо. И за кампанию не беспокойся. Через месяц или около того возобновишь, когда всё забудется.
— Через месяц? Я теперь не смогу баллотироваться. Думаю, стоит сняться с выборов, папа. Может, попробовать в следующем цикле. Может...
Ему хотелось сказать:
Разумеется, ничего этого он не сказал.
— Всегда ты был тряпкой, — сказал Джулиан и вновь посмотрел на телевизор. — Гляди.
Ведущий говорил о военных действиях США в Южной Америке. Бегущая строка внизу экрана сообщала о войне на Ближнем Востоке, угрозах правительства вторгнуться в страну союзника по НАТО ради безопасности США, гибели пятерых подростков при стрельбе в техасской школе, новых обвинениях членов правительства в торговле детьми для сексуальной эксплуатации, российской бомбе, убившей тридцать мирных жителей... И так без конца.
— Новости никогда не сменяли друг друга так быстро. Мир летит вразнос. Через экраны телефонов на каждого круглосуточно направлен пожарный шланг, из которого хлещут смерть, коррупция, война, насилие и убийства. Когда на человека выливают тысячи галлонов дерьма, он не заметит пары небольших кучек. Таких мелких засранцев, как ты. Сколько бы ни говорили об этом процессе, большинство твоих избирателей даже не знает, что Ванессу арестовали. А уж что убили кого-то из твоей команды — тем более. Подожди месяц после вердикта и возвращайся.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, но...
— Это не тебе решать. Я могу сделать тебя губернатором, сын. Но ты поступишь по-моему. Иначе вообще не баллотируешься. Иди готовь перезапуск кампании.
Патрик застыл, потеряв дар речи. Словно снова стал мальчишкой, лишившимся матери и выросшим в страхе перед отцом. Теперь он был достаточно взрослым, чтобы понимать: бояться этого человека разумно. Его следовало бояться.
Всем.
По плиточному полу коридора застучали приближающиеся сапоги.
Патрик повернулся. К нему шёл Деккер в чёрном кожаном пальто. Лицо его покраснело — то ли от холода, то ли от злобы, которую вызывают чрезмерные дозы анаболических стероидов, когда некого разорвать на части. Южноафриканец даже не удостоил Патрика взглядом. Прошёл мимо, словно тот был частью обстановки.
При виде Деккера отец выпрямился на диване.
— Выйди, Патрик.
Он подчинился. Но заметил, что Деккер не закрыл дверь. Патрик сделал вид, что направляется к лестнице, затем остановился, задержал дыхание и прижался спиной к стене всего в нескольких футах от двери, прислушиваясь к разговору.
Первым заговорил Деккер. Разобрать удавалось не всё: он, по крайней мере, говорил тихо.
Какие-то слова, потом: «...трупы... Хэмптонс... ФБР на месте».
— Твою мать, — сказал отец.
Вот это Патрик расслышал без труда.
— Тебя кто-нибудь видел?
— Нет. Мы сменили машину ещё до выезда из города.
— Кто из спецагентов руководит расследованием? — спросил отец.
— Билл Кеннеди. Старый друг Флинна.
— Твою мать.
— Что мне...
— Убери Флинна. Как можно скорее.
Тишина.
Патрик и раньше находился в комнате, когда воцарялась такая тишина. Отец умел словно вытянуть из воздуха весь кислород, и оставалось лишь сделать паузу, подумать и убедиться, что ответишь именно то, что он хочет услышать.
— Это может быть сложно. И в конечном счёте невыгодно, — сказал Деккер.
— Почему?
— Если Флинн исчезнет, подсудимая добьётся переноса заседаний. Я думал, ты хочешь быстрее закончить.
— Нет, всё не так. У Ванессы есть второй защитник, Гарри Форд. Он займёт место Флинна. Просто проследи, чтобы Таннер не отложила процесс и не назначила новый. Пусть Ларкин скажет ей: ещё сто тысяч, если в ближайшие три дня она обеспечит нужный вердикт. Это должно её убедить.
— Ларкин притих. Придётся поговорить с ним лично.
— Надеюсь, у нашего продажного копа не проснулась совесть. Скажи, что он должен довести дело до конца.
— А Блок и Лейк?
— Сейчас вокруг них слишком много шума. Разберёмся позже, через месяц или два. Флинн — главная цель. Мне всё равно, как ты это сделаешь и как это будет выглядеть. Через сорок восемь часов он должен быть мёртв.
Эдди
— Этот офис куда лучше той дыры на Западной Сорок шестой улице, — произнёс мужской голос.
Голос человека, которого я давно не слышал вживую.
Гарри ушёл домой выгуливать Кларенса, а мне нужно было заглянуть в офис и разобраться с работой. Блок и Лейк стояли возле своих столов с кружками горячих напитков. У Блок — кофе. У Лейка — какой-то травяной чай, прошедший через пищеварительную систему гватемальской кошки. За их спинами в кресле Блок развалился мужчина, положив обе ноги на её стол. На нём был светлый плащ поверх тёмно-синего костюма, белая рубашка, золотой зажим для галстука. В нагрудном кармане торчала серебристая шариковая ручка. Он был худ, рубашка почти висела на нём, а круги под глазами казались глубже и темнее, чем при нашей последней встрече несколько лет назад.
— Помнишь, чем кончилось твоё последнее вторжение в мой офис на Западной Сорок шестой? — спросил я.
— Насколько помню, ты отправил обоих моих агентов на больничный на неделю. У одного на руке был синяк размером с озеро Тахо, у другого сломаны два пальца. Ты всё ещё носишь кастет?
— Теперь предпочитаю керамический. Металлоискатель на него не реагирует. Как дела, Кеннеди?
Он снял длинные ноги со стола, встал, и мы обнялись.
Я не любитель федералов. С правоохранителями мы редко находим общий язык. Но Кеннеди был исключением. Однажды я спас ему жизнь, а он впоследствии — мою. Мы несколько раз разговаривали по телефону, но годами не виделись.
— Ты похудел, Эдди.
— А ты всегда был слишком тощим.
— Как ты?
— Бывало хуже, бывало лучше. Как семья?
— Дети быстро растут. А твои?
— Эми давно не видел. Кристин на меня злится. Может, до окончания дела оно и к лучшему. Спасибо, что позаботился об этих двоих.
— Не за что. Ваш эксперт снял на видео, как маляры убивают адвоката. Это помогло местным и моим агентам разобраться в ситуации. С погибшим капитаном полиции сложнее. Мы проверяем финансы Лэндри, чтобы подкрепить их рассказ. Думаю, Блок и Лейку некоторое время лучше не оказываться среди новых трупов.
— Ничего обещать не могу, — сказала Блок.
Мы с Кеннеди обменялись взглядами.
— Видишь, с кем мне приходится работать? — спросил я.
— Хоть для разнообразия трупы появляются не из-за тебя, — ответил Кеннеди.
— Когда Реймонд получит результаты анализа ДНК из-под краски в доме в Хэмптонсе?
— Через тридцать шесть часов, — сказала Блок. — Но, может, ждать и не придётся. Есть видео, на котором эти «маляры» отрезают адвокату голову; стены в квартире Молли и в доме в Хэмптонсе закрашивали. Теперь мы знаем, кто убил Молли Грин. Мы можем показать запись присяжным?
— Мы не знаем наверняка, на кого работали эти люди, — сказал я. — Пока нет надёжной связи с Патриком.
— Но адвокат Корбетт позвонил в фирму. Там сразу связались бы с Патриком, и он вызвал группу зачистки. Он единственный человек с мотивом, который знал, что мы в доме.
Я опустил голову.
— Патрик и, возможно, его отец — единственные, кто знал, что мы с Реймондом исследуем дом в Хэмптонсе, верно? — спросила Блок.
Я посмотрел на неё и покачал головой.
— Я рассказал Ванессе. Пришлось.
— Когда?
— Прямо перед вашим приездом.
— Она кому-нибудь позвонила, предупредила, что мы там?
— Насколько мне известно, нет.
— Но ты всё время был с ней в суде?
— Нет, она ходила в уборную.
— Когда?
— Сразу после нашего разговора.
— То есть могла предупредить группу зачистки?
— Не понимаю зачем. Она утверждает, что ничего не знала о Терезе Чейз.
— Но позвонить могла?
— Могла.
Мне пришла в голову мысль, которую пока не хотелось произносить вслух.
— А телефоны этих людей? — спросил я.
— Одноразовые, — ответила Блок. — Но доказательства... Две обезглавленные женщины, обе встречались с Патриком. Об исчезновении одной он сообщил, будто её унесло в море, хотя на самом деле её убили.
— Не будем забегать вперёд. Нужно дождаться анализа ДНК из дома в Хэмптонсе. Если он совпадёт с ДНК неопознанной обезглавленной женщины, мы продвинемся. Но помните: у нас нет профиля ДНК Терезы Чейз. Совпадение докажет, что неизвестную убили в доме, а не то, что она Тереза.
— И всё же, — сказал Лейк, — две обезглавленные женщины. А люди, которые, вероятно, это сделали, попали на видео.
— Это наводит подозрение на Патрика, но доказательств мало. Хотя есть кое-что, что может изменить ситуацию.
— Что? — спросил Лейк.
— Дневник Молли. Там описано, как она создавала себе образ, новую личность, чтобы сблизиться с Патриком Вандерпулом. Если читать между строк, она хотела попасть в дом в Хэмптонсе и поискать доказательства. Если я правильно понял, она мстила за сестру. Сблизилась с Патриком, чтобы уничтожить его. Молли — сводная сестра Терезы Чейз, Уиллоу, пропавшая много лет назад. Я не связал их, пока мы не выяснили, что Молли выдавала себя за другого человека. Теперь дневник складывается в общую картину. Попроси Реймонда сравнить ДНК Молли Грин и нашей неопознанной женщины из Хэмптонса. Держу пари, обнаружится родство. Для защиты Ванессы это куда сильнее.
— Постой, мы искали умершую Уиллоу Чейз и ничего не нашли в реестрах, — сказал Лейк. — Допустим, ты прав и Молли — Уиллоу Чейз. Если её ДНК внесли под вымышленным именем Молли Грин, разве профиль уже не должен был совпасть с профилем неизвестной?
— Нет, — ответила Блок. — В США профили ДНК хранятся в семи отдельных базах, разбитых по разным категориям. Сами по себе они не сверяются: каждую нужно искать отдельно. В целях защиты права на частную жизнь согласно Четвёртой поправке для поиска в базе нужны достаточные основания. Дело неизвестной не числилось убийством. Её профиль занесли в базу
— Одно меня всё ещё мучает, — сказал я. — Зачем убийца закрасил пятна крови на стене квартиры Молли? Тело не выносили, забрали только голову. А на полу кровь осталась. Не понимаю.
— Там не дом в Хэмптонсе, а многоквартирное здание на Манхэттене. Через задний вход они не ходили — иначе попали бы на камеру. Перед фасадом камер нет. Голову можно спрятать в ведре с краской, никто не заметит. Но тело, даже завёрнутое в брезент или резину, всё равно будет выглядеть как тело в свёртке. А выносить его нужно на людную улицу. Возможно, в ту ночь у дома стояли люди. Выносить тело было слишком рискованно, и они ограничились головой, — сказала Блок.
— Может быть. Но я не уверен. Попроси Реймонда ускорить анализ ДНК из Хэмптонса и поиск по базам. Если всё подтвердится, у нас появятся разумные...
Я осёкся.
Впервые по этому делу появилась реальная надежда и узкая дорожка к оправданию Ванессы. Но неприятное чувство в животе росло по мере приближения процесса. Теперь от одной мысли о нём мутило. Держать её в себе я больше не мог.
— Гарри всегда считал Ванессу невиновной, — сказал я. — У нас с ним была одна и та же мысль: женщины, даже безумные убийцы, обычно не обезглавливают жертв.
— И что? — спросил Лейк. — Теперь ты сомневаешься в клиентке? После того как мы увидели на записи, как именно эти люди убивают и расчленяют?
— В том-то и дело, что мы по-прежнему не знаем. Мы предполагаем цепочку событий, которая может оказаться неверной. Возможно, Патрик нашёл дневник в квартире Молли, понял, кто она, убил её и вызвал отцовских чистильщиков. Или оставил её живой и попросил отца прислать убийц, а они добрались до квартиры после ухода Ванессы. Всё это возможно. Но возможен и другой вариант: Ванесса убила Молли, а затем
— Ты всерьёз в ней сомневаешься? — спросила Блок.
— Я сомневаюсь в себе. Вы не знаете, но однажды я защищал человека по обвинению в похищении и добился оправдания. Только перед самым вердиктом я понял, что он виновен. Благодаря мне тот человек вышел на свободу и едва не убил молодую девушку, Ханну Тубловски. Её жизнь была разрушена, и вина за это лежит на мне. Я не хочу повторить ошибку.
Кеннеди положил руку мне на плечо. Ничего не сказал. И не требовалось.
— Я думал, ты оставил это позади, Эдди, — произнёс он, засунул руки в карманы и посмотрел в пол. Мужчинам нелегко разговаривать друг с другом.
— Не знаю, смогу ли когда-нибудь. Сейчас у Ханны дела гораздо лучше. Послушайте, у каждого из нас своя теория, но правду не знает никто. Молодую женщину убили — это факт. Патрик солгал полиции и до сих пор отрицает роман. Наша клиентка тоже солгала полиции и нам — и о романе, и о посещении квартиры Молли. И до сих пор не объяснила, как её отпечатки оказались на шкатулке.
— Что ты предлагаешь? — спросила Блок.
— Мы уже в самой гуще дела. Нужно довести его до конца, так или иначе. Продолжать работу, но выяснить, что произошло в квартире на самом деле. Есть справедливость, а есть закон. Иногда это разные вещи. Пока будем бороться. Посмотрим, что узнает Реймонд. А в это время я попрошу ФБР об ещё одной услуге.
— Конечно, — сказал Кеннеди. — Будто нам больше нечем заняться. Что тебе нужно?
— Арестовать одного человека.
— Кого именно?
— Скажу, но тебе не понравится.
Я включил запись разговора с Ларкиным и назвал человека, которого хотел арестовать.
— Запись недопустима в суде. Я не смогу предъявить её судье как основание для ордера. Чтобы арестовать человека, мне нужны достаточные основания.
— Думаю, они у меня есть.
— Какие?
— Ну, тебе придётся сделать вид, что я работаю на тебя. Но это всего лишь безобидная ложь. Я всегда рад помочь ФБР.
Эдди
— Я тут подумал, — сказал Гарри. В четверть девятого свежим утром мы шли по Сентер-стрит к зданию суда.
— При этом ты что-нибудь пил? — спросил я.
— Разумеется. Иногда лучше всего думается после бокала... или шести.
— И что полезного получилось из этой пьянки?
— Из размышлений, ты хотел сказать. Я изучал супружескую привилегию, как ты и просил. Любопытная вещь: она работает в обе стороны, Эдди. Нашёл несколько судебных решений, которые могут помочь. Эта привилегия — щит, призванный защищать обоих супругов как единое целое. Чем-то напоминает право не свидетельствовать против себя по Пятой поправке. Вот выдержки из решений. — Он вынул листок из старого кожаного портфеля.
Я читал на ходу.
— Сделал копии решений для судьи и Райли?
— Я не первый раз в суде.
— Ещё светлые идеи есть?
— Не знаю. Напьюсь вечером и расскажу, что выйдет.
Ванесса сидела в зале, одетая в точности по моей просьбе.
Она всё ещё не знала зачем. Ничего страшного.
Так даже лучше.
Детектив Лоррейн Кэри вернулась на свидетельское место. Судья Таннер смотрела на меня так, словно нашла на подошве что-то неприятное.
У присяжных была целая ночь, чтобы осмыслить показания Кэри и запись с камеры. Вчера они покинули суд с этими кадрами в голове, и это было для меня серьёзным препятствием. Райли и судья Таннер позаботились, чтобы присяжные обдумали убийственное доказательство, не услышав ни слова защиты. Сегодня они выглядели спокойнее, словно больше не требовалось внимательно следить за процессом. По-моему, они уже решили, что Ванесса виновна.
Иногда в суде немного помогает удача. По-хорошему, ей тут не место. Должны быть лишь показания, доказательства и слова адвокатов, но порой госпожа удача подставляет плечо. Может ли она склонить чашу весов правосудия? Вряд ли.
Может помочь?
Ещё как.
Детектив Кэри сидела с высоко поднятым подбородком, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Мне повезло с её выбором одежды.
Сегодня она была во всём чёрном. Чёрный деловой костюм, чёрная блузка, чёрные туфли.
После вчерашнего успеха она чувствовала себя уверенно. Видео доказывало, что Ванесса солгала полиции, отрицая посещение квартиры Молли Грин. Присяжные видели: прежде чем обнаружили тело, Ванесса последней вышла из здания, неся спортивную сумку «Найк». Со стороны казалось, что внутри голова потерпевшей.
Когда я поднялся для перекрёстного допроса, Кэри самодовольно ухмыльнулась.
Чтобы позлить меня.
И быстро вернула лицу нейтральное выражение, пока присяжные не заметили.
Вчера она выступила хорошо.
Сегодня всё будет иначе.
Я некоторое время смотрел на неё, нагнетая ожидание. Обогнул стол защиты и остановился перед присяжными.
Открыл рот, помедлил, затем вернулся к столу и взял три пустых стакана. Каждое утро судебные служащие приносили свежий кувшин воды. Повернувшись к свидетельнице спиной, я наполнил два стакана. Один для Ванессы, другой для Гарри. Поставил перед ними. Ванесса беззвучно поблагодарила меня.
Налил и себе, отпил.
Казалось, я слышал, как у Таннер поднимается давление.
— Вы уже готовы, мистер Флинн? — спросила она.
Я поставил стакан и повернулся к свидетельнице.
— Да, ваша честь. Детектив Кэри, почему вы уверены, что женщина на вчерашней записи — моя клиентка Ванесса Вандерпул?
Хуже вопроса для защиты не придумать. К тому же я сформулировал его худшим образом — открыто, без всяких ограничений. Словно в профессиональном бейсболе подал мяч снизу: даже почти слепой отбивающий отправил бы его на четвёртый ряд трибун. Теперь Кэри могла подробно изложить версию обвинения, вновь перечислив все губительные для нас детали.
Двое помощников Райли о чём-то зашептались, пытаясь подавить смех.
Райли не смеялся. У него хватало ума понять, что я не стал бы выставлять себя дураком в суде без причины.
— Можно снова показать запись? — попросила детектив Кэри. Помощники Райли вывели её на большой экран. Свидетельница ещё раз ударила по тому же месту, куда уже нанесла удар вчера.
— Женщина, которая входит в здание, одета в белые брюки, белую блузку и светло-коричневое пальто. У неё длинные светлые волосы. На этом фрагменте лица не видно, но когда она выходит, мы видим её лучше. Можно показать второй фрагмент?
Прокуратура включила следующую запись.
— Как видите, — продолжила Кэри, — это подсудимая. Лицо видно совершенно отчётливо. Камера ближе, волосы те же, одежда в точности совпадает: белые брюки, белая блузка, светло-коричневое пальто. Разница только в том, что теперь она несёт сумку «Найк», в которой, как мы полагаем, находится голова потерпевшей.
Закончив, Кэри улыбнулась мне.
Допрос оказался куда легче, чем она ожидала. Пора было немного возразить.
— Вы не знаете наверняка, что лежит в сумке, детектив?
— Нет.
— Но уверены, что женщины на обоих фрагментах — один и тот же человек, подсудимая миссис Вандерпул?
— Совершенно уверена. Изображения, особенно второе, предельно чёткие. Высокое разрешение — я чуть ли не могу прочесть название марки на верхней пуговице брюк. Чётче не бывает.
— Давайте убедимся. Миссис Вандерпул, встаньте, пожалуйста, на секунду.
Ванесса поднялась, и по её лицу медленно пробежало понимание.
Теперь она догадалась, зачем я попросил её так одеться.
В суд она пришла в белых брюках, белой блузке и светлом палевом жакете. Не то пальто, но цвет тот же.
Я приблизился к столу защиты, встал перед ним и снова повернулся к детективу Кэри.
— Вы говорите об одежде, очень похожей на эту?
Задавая вопрос и глядя на свидетельницу, я поднял правую руку сбоку, чтобы указать на подсудимую.
Рука на скорости задела полный стакан. Он опрокинулся, вода хлынула на стол защиты и Ванессу.
— Ой, прости, пожалуйста, — сказал я. Гарри уже вытаскивал из кармана платок.
Ванесса стряхивала воду с блузки и жакета, но больше всего досталось белым брюкам, на которых проступили тёмные мокрые пятна.
— Да, — ответила Кэри, улыбаясь моей неловкости. — Одежда почти полностью совпадает. Если не считать пят...
Она осеклась и крепко сжала губы.
Ловушка захлопнулась.
— Продолжайте, детектив. Закончите ответ.
— Я закончила.
— По-моему, вы хотели сказать: совпадает, если не считать пятен, которые теперь на её одежде. Верно?
Она промолчала.
Ответ был не нужен.
— Это одна из фотографий квартиры Молли Грин, сделанных вашим криминалистом.
Гарри вывел на экран снимок большого мокрого пятна крови на ковре.
— Это большая лужа крови, верно?
— Да, — сказала Кэри, распрямив скрещённые ноги и поставив обе ступни на пол. Спокойствие её покинуло.
— Итак, согласно версии обвинения, подсудимая вошла в здание, разбила потерпевшей череп шкатулкой, оставив на ней следы её крови, затем каким-то инструментом, который вы так и не нашли, отпилила ей голову и ушла, забрав голову в сумке. Всё верно?
Она сглотнула.
— Верно.
— И сделала это, не запачкав одежду ни единой каплей крови?
— Я не знаю.
— Знаете. Вы только что заявили, что на записи высокого разрешения подсудимую видно очень чётко. С учётом цвета её одежды любое пятно крови было бы прекрасно заметно, верно?
Я повернулся к Ванессе. Она не знала, что я задумал, но послушно стояла, сообразив, что садиться пока не следует.
— Не уверена, — сказала Кэри.
— Даже обычное пятно воды сейчас отчётливо видно. Кровь выделялась бы ещё сильнее, верно?
— Полагаю, да, — ответила Кэри.
— У здания есть ещё один вход?
— Да.
— Парадный, он же главный?
— Да.
— И камеры наблюдения над ним нет?
— Нет.
— Значит, после ухода моей клиентки кто угодно мог войти в здание и подняться в квартиру Молли Грин, а вы бы об этом ничего не узнали?
— Камеры над этим входом нет.
Не на это я спросил. Я уже собирался надавить, когда Райли опомнился.
— Возражаю, ваша честь. Мистер Флинн разыграл в суде недопустимую реконструкцию, притворившись, будто случайно пролил воду на одежду клиентки. Полагаю, надеть её сегодня он тоже велел. Прошу исключить из протокола весь перекрёстный допрос и указать присяжным не принимать его во внимание.
— Вода пролилась случайно, ваша честь. Нельзя же...
Мои оправдания её не интересовали.
— Возражение принимается. Присяжные не должны учитывать ничего из услышанного сегодня. Мистер Флинн, ещё тысяча долларов штрафа за неуважение к суду. В следующий раз штрафом не отделаетесь. Я отправлю вас в камеру. Понятно?
— У меня возражение, ваша честь, — сказал я. — По-моему, ваши действия сбивают с толку присяжных, мою клиентку и всех остальных в этом зале.
— Что вы имеете в виду? — спросила Таннер.
— Думаю, всем здесь стало бы гораздо понятнее происходящее, если бы вы спустились с возвышения и сели за стол обвинения рядом с мистером Райли. Тогда ни моя клиентка, ни присяжные не приняли бы вас за беспристрастного судью.
Среди присяжных кто-то резко втянул воздух.
Я донёс свою мысль.
На Гарри можно было не смотреть: я чувствовал его взгляд у себя на затылке.
— Заседание прерывается на час, — сказала судья Таннер. — Пристав, арестуйте мистера Флинна.
Эдди
Как ни странно, мне нравятся тюремные камеры.
Там тихо. Ничто не отвлекает.
Есть время подумать.
Я был почти уверен, что в основном разобрался в деле.
Похоже, бригада «маляров», с которой Блок столкнулась в доме в Хэмптонсе, имела отношение к убийству женщины, известной как Молли Грин. Возможно, они собирались вывезти тело, чтобы всё выглядело как исчезновение, и потому закрасили пятна крови на стене.
Разумное объяснение. Только это дело во многих отношениях бросало вызов логике.
За ним скрывалось нечто ещё. Гораздо большее.
Я лежал на бетонной скамье и смотрел на стену рядом. Она была покрыта надписями: знаки банд, имена прежних обитателей камеры, даты судов, названия музыкальных групп, лозунги. Кое-что написали шариковой ручкой, но большинство слов выцарапали на поверхности.
Я приложил к стене ладонь, закрыл глаза и дал мыслям свободно течь.
На поверхность сознания поднималось что-то, что давно зрело внутри. Я повернул голову от стены к облупившейся кремовой краске на прутьях решётки и двери. За ними, в коридоре, на стене висело объявление для заключённых. Правила камеры.
Я сел.
Возникла идея.
По коридору приближались шаги.
Гарри Форд нагнулся и заглянул ко мне сквозь прутья.
— В последнее время ты больше бываешь в камере, чем в зале суда.
— Жаль, что нельзя посидеть тут подольше. Здесь лучше думается.
К Гарри подошёл сотрудник исправительного департамента. Снял с пояса тяжёлую связку ключей и отпер дверь.
— Судья решила, что вы уже остыли, — сказал он.
Я встал, взял пиджак и вышел. Пока мы шли по коридору, я надел его и попросил у Гарри телефон.
— Твой сейчас вернут.
— Мне нужно немедленно.
Он протянул свой телефон. Я нашёл в контактах номер Блок.
— Это я. Фургон, на котором приехали маляры. Ты сказала, сзади было полно всякого: вёдра с краской, брезент, резиновые полотна. Не помнишь, картин там не было?
— Картин?
— В рамах. Попроси Билла Кеннеди прислать снимки содержимого фургона, сделанные его агентами. Помнишь репродукцию Моне в квартире Молли? Ты сказала, что она там не к месту.
— Помню. Наверное, повесили её, чтобы скрыть следы покраски.
— Они скрывали не пятна крови, Блок. Как у Реймонда дела с образцами ДНК из Хэмптонса?
— Говорила с ним час назад. Он обработал высохшие соскобы и загрузил их в аппарат для быстрого анализа ДНК. Результаты будут через час или два, затем понадобится ещё несколько часов для загрузки и поиска по базам.
— Пусть пока отложит. Есть кое-что важнее. Попроси его вернуться в квартиру Молли и обследовать стену.
— Мы уже прошлись по ней ультрафиолетовой лампой. Больше ничего не видно.
— Лампа не нужна. Пусть возьмёт металлоискатель.
Я закончил разговор и вернул телефон Гарри. Мы подошли к концу коридора и посту охраны. Мне отдали личные вещи: телефон, деньги и отцовский медальон со святым Христофором, который я носил каждый день. Снимал его только в тюремной камере, а в последнее время это случалось слишком часто.
— Судья потребует, чтобы ты извинился перед ней при присяжных, — сказал Гарри. — Если не собираешься, можешь сразу оставить вещи мне. Подержу, пока ты будешь ночевать здесь.
— Кого Райли вызовет следующим?
— Джеффа Гилберта, руководителя кампании Патрика. Думаю, он нужен как свидетель, чтобы подтвердить вражду между Ванессой и потерпевшей. Потом криминалист, за ним Бен Ларкин, последним — Патрик Вандерпул.
— Тогда надо пройти через это побыстрее. Теперь другого выхода нет: придётся разоблачить Ларкина. Спрошу, заплатили ли ему за преследование Ванессы. Когда он станет отрицать, попробую предъявить запись разговора в «Тако Белл».
— Думаешь, судья разрешит?
— С тайными записями трудно даже в обычных обстоятельствах. С этой судьёй — сомневаюсь. Но попробовать необходимо.
— Ваша честь, прошу прощения за свои слова, — сказал я.
Райли едва не потирал руки. Присяжные наблюдали довольно равнодушно, но я заметил: трое в первом ряду подались вперёд и внимательно слушали. Обнадёживаться было рано. Для обоснованного сомнения достаточно одного присяжного, и всё же мне показалось, что отношения между мной и судьёй их заинтересовали.
Гарри закрыл лицо руками, но подглядывал на меня сквозь пальцы. Наша клиентка сидела с каменным лицом, как мы её и попросили.
— И
Я разозлил целую вереницу судей. Но за ними тянулась ещё более длинная очередь полицейских и прокуроров. Для меня это было поводом для гордости.
— Прошу прощения, если мои слова вас оскорбили.
Не лучшее извинение. Но и не худшее — бывшая жена подтвердит.
Судья медленно постукивала ручкой по столу и смотрела на меня. Трое присяжных наблюдали за нами.
Я ответил взглядом.
Улыбнулся.
Ей это не понравилось.
Она покачала головой, повернулась к Райли и сказала:
— Вызывайте следующего свидетеля.
Политический консультант Джефф Гилберт не принадлежал к людям, которых хочется видеть на своей стороне. Дорогой костюм, сшитый по мерке, заказная голубая рубашка, тёмно-синий галстук, туфли ручной работы. На волосатом запястье болтался «Ролекс». Борода аккуратно подстрижена, как и брови; волосы тщательно уложены. Он походил на человека, который притворяется богатым, хотя я не сомневался, что денег у него хватает. Богатство ему не шло. Словно всю одежду он украл.
Райли не торопясь провёл Гилберта через вводные вопросы: кто он, чем занимается в кампании Патрика Вандерпула и кто ещё там работает, в том числе Молли Грин.
— По тому, как Ванесса разговаривала с Молли, было ясно, что она её ненавидит, — сказал Гилберт. — Ревновала мужа к молодой красивой женщине, с которой тот часто общался. Разумеется, между Патриком и Молли ничего не было. Но это не остановило безумную ревность Ванессы. Однажды я услышал, как она угрожала Молли. Велела держаться подальше от её мужа.
— Вы восприняли это как угрозу?
— Ещё какую, — ответил Джефф.
— Больше вопросов нет.
— Возьмёшь этого? — спросил я Гарри.
— Конечно. Думал провести коротко и ясно. Два удара подряд, — ответил он. Гарри часто представлял перекрёстный допрос боксёрским поединком.
— Действуй.
Так и поступают мастера. У молодых неопытных адвокатов на каждого свидетеля исписаны блокноты вопросов. Их так учат. И дело не только в почасовой оплате: часто они забрасывают свидетеля вопросами, боясь упустить важную подробность.
Забывают, что иногда ответ не имеет значения. Иногда сам вопрос важнее любого ответа.
Гарри поднялся.
Ударил слева.
— Сколько вам платят за работу в кампании Патрика Вандерпула?
Гилберт посмотрел на Райли, затем на судью. Ждал возражения. По его мнению, заработок отношения к делу не имел. Но Райли не возразил: он всё ещё остерегался вмешиваться в неизвестный ход допроса. Как бы это не обернулось против него.
— Я обязан отвечать? — спросил Гилберт.
Судья кивнула.
— Четыре миллиона триста тысяч долларов в год. — Он опустил взгляд на колени и смахнул с брюк невидимую пылинку, словно хотел смахнуть и сам вопрос.
Двое присяжных заметно округлили рты. Немалые деньги.
Гарри ударил справа.
— Кто платит вам эту зарплату?
Теперь Гилберту негде было укрыться, и он быстро ответил:
— Патрик Вандерпул.
Он приготовился к следующему вопросу.
— Это всё, что мне нужно было услышать. Спасибо, мистер Гилберт, — объявил Гарри.
Технический нокаут.
Гилберт огляделся с недоумением и лёгкой тревогой. И всё? Он рассчитывал провести на свидетельском месте часы: спорить, выслушивать обвинения во лжи, вести настоящий бой.
Ничего подобного не случилось.
Присяжные узнали, что этому человеку платят миллионы долларов, а такую кормушку никто не станет губить. Последние слова Гарри — «Это всё, что мне нужно было услышать» — нарисовали перед ними чёткую картину.
Чёрт, как же он хорош. Надо было ему вести весь процесс.
— Уважаемые присяжные, — сказала судья, — тот факт, что свидетель работает на другого участника дела, не имеет значения и никак не влияет на достоверность его ответов. Понятно?
Одна из трёх присяжных в первом ряду, наблюдавших за моими извинениями, женщина в синем свитере, подняла руку.
— Да? — спросила судья. — У вас вопрос? Будьте добры, шепните его приставу, сопровождающему присяжных.
Пристав, женщина примерно того же возраста, подошла. Присяжная что-то прошептала; пристав улыбнулась и кивнула.
— Ну? — спросила судья.
— Присяжная спрашивает, кто выносит вердикт: они с коллегами или вы, ваша честь?
Судья Таннер прямо посмотрела на присяжную.
— Вердикт выносят присяжные. Я объяснила это в начале процесса.
Женщина в синем свитере снова подняла руку. Пристав подошла, выслушала шёпот, удивлённо вскинула брови, затем повернулась к судье:
— Присяжная говорит: если решение должны принимать присяжные, то, при всём уважении, ваша честь, перестаньте указывать им, что думать.
Несколько присяжных в первом ряду закивали, ещё двое — в заднем. Я готов был расцеловать каждого.
Вот чем замечательны присяжные. Это обычные порядочные люди с двумя глазами, двумя ушами, а лучшие из них — с открытым умом и сердцем. Можно лгать им какое-то время, но однажды они назовут ложь ложью. При всех изъянах судебная система порой прекрасна.
— Вызывайте следующего свидетеля, мистер Райли, — сказала судья, стараясь не замечать слов присяжной. Пристав, которой пришлось их передать, выглядела слегка довольной. Что происходит за закрытыми дверями судейских кабинетов, мы знаем не всегда. Но если судья жестока или дурно обращается с сотрудниками, иногда те дают отпор. Приятно это видеть.
— Обвинение вызывает Дерека Ридинга, — сказал Райли.
Это был криминалист, обнаруживший на шкатулке кровь потерпевшей и ДНК подсудимой.
— Если суд сочтёт полезным, — сказал я, — защита согласна признать установленным фактом наличие на шкатулке крови потерпевшей и ДНК подсудимой. При условии, что нам позволят объяснить присяжным, каким образом ДНК клиентки могла оказаться на шкатулке.
Судья посмотрела на Райли. Он оказался связан по рукам и ногам. Он планировал долгий, скучный, но сокрушительный допрос криминалиста о крови и ДНК, всё — против Ванессы. Оспорить результаты нам было нечем. Её ДНК там действительно было, и пока Ванесса не дала объяснения. Незачем было оттягивать неизбежное.
— Вы не возражаете, мистер Райли? — спросила судья.
— Не могу возражать, ваша честь. Защита признаёт, что на орудии убийства обнаружены ДНК подсудимой и кровь потерпевшей.
— Нет, — сказал я. — Суду и присяжным прекрасно известно: мы признаём только наличие ДНК подсудимой и крови потерпевшей на шкатулке, находившейся в квартире потерпевшей. И ничего больше. Нет доказательств, когда и каким образом эти следы туда попали. Считать ли шкатулку орудием убийства — решать присяжным.
— Присяжные это поняли, мистер Флинн, — сказала Таннер, сочувственно посмотрев на них. Она старалась снова завоевать их расположение, показать, что стоит на их стороне. Не уверен, что у неё получилось убедить всех.
— Мистер Райли, эти факты признаны. Вызывайте следующего свидетеля.
Райли оглянулся на задние ряды, наклонился и прошептал что-то помощнику. Затем поднял взгляд на судью.
— Ваша честь, можно сделать небольшой перерыв? Следующим свидетелем должен быть детектив Ларкин, но сейчас его нет в суде.
— Найдите его, — сказала судья и поднялась со своего места.
Мы все встали и проводили её взглядом. За ней вышли присяжные. Едва последний из них покинул зал, Райли достал телефон.
Мы с Гарри переглянулись.
Подумали об одном и том же.
— Ну, возможно, Ларкину сказали, что сегодня он не понадобится. Наверняка его вызвали на завтра, — сказал Гарри.
— В первый день процесса он был здесь. После нашей встречи в «Тако Белл» больше не появлялся, — ответил я.
— Сколько он получил от Деккера? — прошептал Гарри.
— Всего сто тысяч. Коп не станет исчезать из-за такой суммы.
— Может, потребовал ещё. Или рассказал им о вашем разговоре.
— Ни слова бы не сказал. Он отдал мне дневник, хотя мог этого не делать. Я не слишком давил. Он мог солгать. Возможно, какая-то часть его хотела поступить правильно. Либо они заплатили ему достаточно, чтобы исчезнуть, либо поняли, что он переметнулся, и убрали его.
— Если они убили копа, значит, уже в отчаянии, — сказал Гарри.
— Не знаю. Иногда мне кажется, что мир изменился. Законы и правила перестают действовать, если власть у тебя в руках. Всё меньше людей готовы отстаивать справедливость. Теперь можно застрелить человека на Пятой авеню и спокойно уйти. Как и было обещано.
— Мир, может, и изменился, но люди остались людьми. Всегда найдутся те, кто даст отпор и укажет на несправедливость.
— Нас всё меньше, — сказал я.
— За себя говори. После этого дела мне предстоит ещё много выпить. Умирать в ближайшее время не собираюсь.
— Ты опасный тип, Гарри.
— Бывшие жёны говорят то же самое. Ну, почти.
Райли закончил телефонный разговор и подошёл ко мне с мрачным лицом.
— Мы не можем найти детектива Ларкина.
— То есть потеряли его, — сказал я.
— Нет, он просто не отвечает на звонки.
— Кто-нибудь видел его после вчерашнего дня?
— Нет.
— Значит, потеряли. Впечатляющее достижение: в нём шесть футов три дюйма роста и четыреста фунтов веса. Вряд ли он закатился за диван.
— Мы его найдём. Пока у меня есть ещё один свидетель. Чтобы доставить его сюда, нужен час, но я вызову Патрика Вандерпула.
Эдди
В комнате для встреч с адвокатами Ванесса всё ещё промокала салфетками брюки и блузку.
— Прости за воду. Я мог предупредить, но тогда всё выглядело бы подстроенным.
— Понимаю. Кажется, присяжные уловили смысл.
— Рад, что ты тоже заметила. Если продолжим так же, есть шанс добиться оправдания. Но лишь при условии, что ты сделаешь то, о чём мы договорились. После показаний Патрика у обвинения останется один свидетель. Если его не найдут, думаю, судья продолжит процесс и разрешит прокуратуре вызвать детектива Ларкина позже. Мы возражать не станем. Ларкин — граната без чеки. Неизвестно, в кого полетят осколки. Возможно, он признал бы постороннее вмешательство в дело. А может, и нет. Всем было бы трудно и опасно. Просто помни наш разговор. Запомни ответ, который мы обсудили, и повтори его слово в слово.
Она кивнула.
— Я сделаю это. Не подведу тебя.
В комнату вошёл Гарри.
— Патрик Вандерпул здесь. Пора возвращаться в зал.
— Помни, Ванесса: содержание личных разговоров с мужем раскрывать нельзя. Как бы на тебя ни давили. Только тот ответ, о котором мы договорились.
— Я помню. Не волнуйся. Я... — Она замолчала, словно обдумывая решение. — Подожди, кое-что ещё. Не помню, говорила вам или нет. Наверное, сначала я его защищала. Боялась. Но вдали от него мне стало легче мыслить ясно. Думаю, незадолго до смерти Молли Патрик подарил ей что-то очень дорогое.
— Что именно?
— Бриллиантовый браслет из белого золота. Однажды утром, незадолго до годовщины свадьбы, я нашла его спрятанным в шкафчике с лекарствами. Подумала, он купил браслет мне. И промолчала. Но он так его и не подарил. На годовщину я получила сумочку, мы сходили в ресторан и театр. Он пытался загладить вину за отменённый праздник в доме в Хэмптонсе. Столько всего произошло, что я забыла о браслете. Не знаю, имеет ли он отношение к делу, но вчера вечером я вспомнила: Патрик спрашивал, не упоминала ли полиция браслет на допросе. Вновь не уверена, значит ли это что-то. Решила сказать вам, пока помню.
Мы с Гарри переглянулись.
— Среди вещей Молли Грин браслета нет, и...
— Я знаю: моя ДНК на её шкатулке. Но клянусь, я никогда не видела эту шкатулку и не прикасалась к ней.
— Почему ты не сказала раньше?
— Не знаю. Прости. Наверное, стоило, но, как я сказала, я не понимала, важно ли это. Я так боялась. Ты не представляешь, каково жить с...
Она не договорила и почесала правое предплечье там, где показывала нам шрамы от ожогов.
— Ладно, прости, — сказал я. — Могу спросить об этом. Но браслета у нас нет, предъявить его нельзя, и вопрос может обернуться против нас. Ты хочешь, чтобы я спросил?
Она кивнула.
— Думаю, это выбьет его из колеи.
— Хорошо, — сказал Гарри. — Пойдём прижмём твоего мужа.
Патрик
Падение.
Именно это чувствовал Патрик на свидетельском месте. Он сосредоточенно слушал вопросы Райли, изо всех сил стараясь отвечать коротко и по существу. Ни одного лишнего слова. Пятки крепко упирались в деревянный пол, помогая сохранять прямую осанку и уверенный вид.
Но внутри он падал сквозь пустоту, болтая ногами. Всё тело вопило:
Мысли начинали разбегаться, спина взмокла от пота и адреналина. Воротник жал, пиджак тоже. Боже, лишь бы пот не проступил сквозь ткань. Костюм деловой, но, возможно, чересчур светлый. Чёрт, нужно сосредоточиться.
Он цеплялся за вопросы Райли, но ощущение падения не проходило.
Наверное, нечто подобное чувствовал старый друг семьи и бывший заместитель отца в компании Борис Черри, когда прыгал с крыши своего дома. Или когда отец уволил его. Патрик никогда не забудет лицо того человека, на глазах которого рушился весь мир.
— Мистер Вандерпул, опишите ваши отношения с женой, подсудимой, — попросил Райли.
Патрик положил ладони на колени и надавил, возвращая себя в настоящее.
— До этого дела у нас не было проблем. Ванесса была любящей и заботливой женой. Узнав об уликах, я понял, что больше не могу оставаться в браке, и поручил адвокатам подать на развод.
— Вы уже разведены официально?
— Пока нет. Судебная процедура ещё идёт, но отношения закончены. Я не мог остаться с человеком, способным так поступить с кем угодно, а уж тем более с сотрудницей моей кампании.
— Вы считаете, что ваша жена убила Молли Грин?
— Возражаю, ваша честь. Это лишь догадки, — сказал адвокат Ванессы.
До сих пор Флинн молчал, и Патрик почти забыл о его присутствии.
— Переходите к следующему вопросу, мистер Райли, — со вздохом сказала судья. Патрику показалось, что она нехотя признала правоту Флинна. Очевидно, друг друга они недолюбливали.
— Потерпевшая была умной, привлекательной молодой женщиной, мистер Вандерпул. Зная свою жену, допускаете ли вы, что она ревновала к женщине, ежедневно работавшей рядом с вами?
— Она ревновала безумно и ненавидела Молли.
— Почему вы так говорите?
— Мы из-за неё ссорились. Ванесса сказала...
— Возражаю, ваша честь...
Опять Флинн. На этот раз Патрик поморщился, глядя на адвоката защиты. Его редко кто прерывал — разве что отец.
— Свидетель и подсудимая состояли в браке, и все их личные разговоры защищены супружеской привилегией. Ни один из супругов не вправе раскрывать их содержание. Мистер Форд передаст суду соответствующие прецеденты.
Напарник Флинна, или его прислужник, старик в твидовом пиджаке, поднялся и передал судье и Райли стопку бумаг. Они просмотрели страницы.
В зале стало тихо, как в похоронном бюро. Патрик ненавидел похороны: они неизменно напоминали ему о материнских. Он снова увидел её лицо в гробу. Глаза закрыты неестественно, словно она хотела открыть их, но веки склеили. На коже лежал толстый слой косметики — будто даже после смерти она прятала синяки. Он вспомнил себя маленьким мальчиком, который гадал, не избито ли лицо матери под этим слоем пудры, не скрывает ли косметика что-то ужасное.
— Что скажете, мистер Райли? — спросила судья.
— Ваша честь, это не семейный суд. Мы рассматриваем убийство. Молодая невинная женщина мертва, и ради присяжных нам необходимо докопаться до правды.
— Вы прочли решения? Есть ли основания их не применять?
— Ваша честь... — начал Райли и замолчал. Ответить ему было нечего.
— Боюсь, выбора у меня нет. Возражение принимается. Продолжайте.
— Мистер Вандерпул, были ли вы в квартире потерпевшей в ночь её убийства?
Вот оно. Трудный момент. Неудобное признание. Патрик вспомнил уроки общения с прессой, придал лицу скорбное выражение, заговорил низким, уважительным тоном:
— Мы работали над моей политической кампанией. Дни у нас бывали длинные. Иногда мне нужно было просмотреть материалы к встречам следующего дня, и порой мы занимались этим в квартире Молли. Так ей не приходилось тратиться на дорогу ко мне домой или в офис. Я ушёл около десяти пятнадцати.
— Незадолго до того, как камера зафиксировала вашу жену, входившую в здание?
— Верно.
— Вы знали, что она была там той ночью?
— Нет. Узнал, лишь когда услышал об обвинениях.
— Мистер Вандерпул, я обязан спросить — мистер Флинн наверняка спросит. Вы убили Молли Грин?
Патрик опустил голову.
Он готовился к этому вопросу. Знал, что тот прозвучит. Много раз репетировал ответ перед зеркалом. Когда поднял голову, на глазах блестели слёзы. Он посмотрел на присяжных...
И солгал.
— Нет, я не убивал Молли Грин.
Эдди
Чёрт, какой убедительный скользкий сукин сын.
Я знаю один признак лжи: губы её произносят, а глаза продолжают держаться за правду.
Но его чувства не были притворными. Они выглядели настоящими. Ощущались настоящими. Возможно, он вспоминал какое-то трагическое событие из прошлого, а может, дал волю настоящим чувствам к Молли. Я не мог решить.
Его показания навредили нам меньше, чем я ожидал, во многом благодаря работе Гарри и неподготовленности Райли. Прокурора застали врасплох, и он так и не оправился. Будь он умнее или лучше подготовлен, Патрик мог бы выиграть для него процесс. Но Райли позволил сомнениям помешать себе. В суде главное — не совершить ошибку. Порой лучше сделать слишком мало, чем слишком много. Чем дольше говоришь, тем больше шансов оступиться.
Я решил последовать собственному совету.
Мне нужно было задать лишь один вопрос: убил ли он Молли Грин?
Но обвинение уже спросило.
Я решил провести допрос коротко. Опасно коротко.
И оставить присяжным немного загадки.
— Мистер Вандерпул, были ли у вас сексуальные отношения с Молли Грин?
— Разумеется, нет.
— Вы когда-нибудь покупали ей дорогие украшения?
Его глаза расширились — всего на полсекунды. Вопрос ударил по нему, как вспышка фотоаппарата, прежде чем он сумел взять себя в руки и вернуть спокойный вид.
— Нет. Я никогда не покупал ей украшений.
Я постоял, глядя на него.
Пока не убедился, что все присяжные следят за мной в ожидании следующего вопроса.
Я широко и довольно улыбнулся. Так улыбается человек, уверенный в победе.
— Больше вопросов нет.
Патрик резко повернул голову к прокурору, затем к судье и к присяжным. Растерянный. Встревоженный. На лице было написано:
Я сел.
Присяжные решат, что я поймал Патрика. Уличил во лжи.
Вопрос подсказала Ванесса. Но последнего козыря у нас не было. Не выйдет классической сцены в духе Перри Мейсона, когда я показываю чек, фотографию или ещё что-то, опровергающее слова свидетеля.
У меня ничего не было. Ни браслета, ни доказательств.
Только показания Ванессы, которая станет отрицать убийство.
Я подготовил для неё ответ, ловушку для Райли. Но очень надеялся, что Блок найдёт что-нибудь в квартире Молли.
Это станет моим третьим оружием. Если она обнаружит то, на что я рассчитывал, сила у него будет как у ядерной бомбы.
Я проверил телефон.
Сообщение от Блок:
В стене что-то пищит. Вскрываем.
— Ваша честь, с сохранением права позднее вызвать детектива Ларкина, если защита согласна, обвинение завершает представление доказательств.
— Вызывайте первого свидетеля, мистер Флинн, — сказала Таннер.
Я поднялся:
— Защита вызывает Ванессу Вандерпул.
Пока она приносила присягу говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, я думал о правиле, которым всегда руководствовался в уголовных процессах: почти всегда ошибка — позволять подсудимому давать показания.
На этот раз другого выхода не было.
Ближайшие минуты решат судьбу Ванессы.
Ванесса
Ванесса умела скрывать чувства.
Тренировки у неё теперь хватало.
Сердце колотилось, во рту пересохло, но она знала: стоит сделать хоть глоток воды — и её вырвет здесь, перед всем залом.
Она закинула ногу на ногу, сцепила пальцы на колене и потянула, будто закрепляла себя на стуле, готовила тело и разум к надвигающейся буре.
— Миссис Вандерпул, в каких вы сейчас отношениях с Патриком Вандерпулом?
— Он подал на развод. Мы давно не виделись.
— Но вы всё ещё супруги?
— Да. Юридически мы ещё женаты.
— Вы понимаете, что брак предоставляет вам определённую правовую защиту и ограничивает то, о чём вы вправе свидетельствовать в суде?
— Мне объяснили. Я понимаю, что такое супружеская привилегия.
— На записи видно, как в ночь убийства ваш муж вышел из здания Молли Грин в двадцать два восемнадцать, а вы вошли в двадцать два тридцать два. Что вы увидели, войдя в квартиру Молли?
Ванесса отпустила колено, распрямила ноги.
Подалась вперёд и заговорила прямо в микрофон:
— По совету адвоката я отказываюсь отвечать, поскольку мой ответ может уличить мужа.
Она откинулась от микрофона, словно только что зажгла перед собой огонь.
Прокурор наклонился над столом, качая головой, и принялся листать судебные решения, которые передал Гарри Форд. Такого он не ждал.
Флинн был хитрым сукиным сыном. Нашёл способ, чтобы она
— Миссис Вандерпул, был ли у вашего мужа роман с потерпевшей Молли Грин?
Ванесса медленно закрыла глаза, вновь открыла и придвинулась к микрофону.
— Отказываюсь отвечать, поскольку мой ответ может уличить мужа.
Она повернула голову и увидела, что судья делает пометки и смотрит на Флинна с нескрываемым презрением.
— Миссис Вандерпул, ваш муж склонен к насилию?
— Отказываюсь отвечать, поскольку ответ может уличить мужа.
— Закатайте, пожалуйста, рукава и покажите присяжным руки.
— Возра... — Райли вскочил с места, но лицо его выражало растерянность. Этого он не хотел. Возражение вырвалось по привычке, однако мозг подсказал, что в эту область лучше не заходить. Он не знал, что последует дальше, и не хотел спорить о том, имеет ли вопрос отношение к делу.
— Прошу прощения, снимаю возражение.
Флинн кивнул. Ванесса закатала рукава и показала шрамы присяжным и всему залу.
— Откуда эти шрамы?
— К коже прижимали раскалённую ложку. Иногда — пламя.
— Кто это делал, миссис Вандерпул? — мягко спросил Флинн, словно вопрос был воздушным шаром, плывущим над залом.
— Отказываюсь отвечать, поскольку это может уличить мужа.
Тишину нарушил стук женских каблуков по полу.
Ванесса увидела, как Восс быстро направляется к выходу и оглядывается на неё. Лицо жёсткое.
Тут Ванесса поняла: возможно, она спасает себя от пожизненного заключения, но жить ей осталось недолго.
Если её план не сработает.
— Последний вопрос, миссис Вандерпул, — сказал Флинн. — Чтобы всё было совершенно ясно: вы убили Молли Грин?
Ванесса сосредоточилась на присяжных, смотрела им в лица, произнося ответ:
— Нет, не убивала.
Она задержала взгляд на каждом по очереди.
Интересно, поняли ли они, что только что она солгала.
Эдди
— Больше вопросов нет, — сказал я.
Ванесса справилась. Она ничего не сказала.
Но присяжные поняли. Они умны. Улавливают подтекст и оттенки. Складывают собственную картину того, что произошло в квартире Молли Грин.
И Ванессы на ней нет.
Райли стоял во весь рост в центре зала. Перед ним сидела Ванесса, справа — присяжные. Он репетировал этот момент в уме. Представлял разговор. Тщательно продумал и взвесил каждый вопрос.
Пока я не пришёл и не бросил ему под ноги гранату.
По первому же вопросу я понял, что он выбит из колеи.
— Миссис Вандерпул, почему вы солгали полиции, сказав, что никогда не бывали в квартире потерпевшей?
Многим вопрос покажется удачным. Он вполне допустим, но его испортило одно-единственное слово:
При перекрёстном допросе нужны точные наводящие вопросы, на которые можно ответить одним словом.
Ему следовало сказать:
Ванессе было бы не отвертеться. Ответ один:
Спросив,
Теперь она объяснит причину. И ему это не понравится.
Ни капельки.
— Отказываюсь отвечать, поскольку мой ответ может уличить мужа, — сказала Ванесса.
Райли нажал сильнее, повысил голос и обрушил на неё следующие вопросы:
— Вы солгали полиции, потому что в приступе ревности убили Молли Грин, подозревая, что она спит с вашим мужем. Верно?
— Нет.
— Вы схватили первое, что оказалось под рукой, шкатулку, и ударили её так сильно, что проломили череп. Вот что было на самом деле?
— Нет.
— Затем, поняв, какую ужасную ошибку совершили, решили скрыть преступление. Отрезали ей голову, забрали с собой и избавились от улики, связывавшей вас с убийством?
— Нет.
Он перевёл дыхание, задумался. Что ещё спросить, не давая ей возможности обвинить мужа? Всё шло не по его плану. Оказалось куда труднее, чем он ожидал.
Лучше ограничить потери. Воспользоваться уже полученными показаниями.
— Больше вопросов нет, ваша честь.
— Суд продолжит заседание завтра в девять утра, — сказала судья Таннер. — Мистер Флинн, подготовьте следующего свидетеля.
Зал опустел. Присяжные выходили молча, и по лицам ничего нельзя было прочесть.
Шанс у нас появился. Теперь всё зависело от ночной работы Блок и Реймонда. Она проведёт всю ночь в его лаборатории, зная, что завтра утром я вызову её свидетелем.
Возле здания суда нас ждал Лейк за рулём своей развалюхи. «Понтиак Ацтек» выглядел хуже обычного. Когда Гарри с Ванессой забрались назад, в глушителе хлопнуло, из выхлопной трубы повалил чёрный дым. Я постучал в окно Гарри, и он опустил стекло.
— Ты не едешь в гостиницу? — спросил он.
— Нужно подготовиться к завтрашнему дню. Подумать. Прогулка поможет. Лучше вам всем провести ночь в гостинице, пусть Лейк сторожит. Теперь карты раскрыты. Судя по тому, как Восс вылетела из зала, какие бы угрозы она ни высказывала тебе тайком, Ванесса, их теперь попытаются исполнить.
— Ты знал? — спросила она.
— Я догадывался, что она разговаривает с тобой без нас. Угрожает, чтобы ты не обвиняла Патрика под присягой. Я не дурак. Другой причины ей быть рядом не было.
— Я последовала твоему совету. Сделала, как ты сказал.
— Знаю. Ты справилась, но сейчас опасное время. Берегите себя все. И слушайтесь Лейка. К тебе, Гарри, это относится вдвойне.
В глушителе «Ацтека» снова хлопнуло. Вздрогнули Ванесса, я и несколько прохожих. Ни Гарри, ни Лейк глазом не моргнули. Гарри воевал, а Лейк... что ж, Лейк есть Лейк.
— Прости за транспорт, — сказал я. — Когда доберётесь до гостиницы, позвони, чтобы я знал: вы в безопасности.
— Я за ними присмотрю, — сказал Лейк.
— Знаю.
Я посмотрел, как они уезжают, поднял воротник пальто и пошёл пешком.
Движение всегда помогает мне думать. Ритм шагов по тротуару, шорох шин по асфальту, гудки, моторы, обрывки разговоров прохожих, голоса уличных торговцев брецелями, музыка, смех и ссоры, доносящиеся из баров, запахи мусора, выхлопных газов, хот-догов и пива; неон, ярко горящий над тёмными подъездами; стеклянные небоскрёбы, ловящие последние солнечные лучи, словно наклонённые огненные озёра; пятнистые каменные башни старого богатства и власти; печальные, счастливые, испуганные и решительные лица людей, которые живут в этом городе и любят его со всеми противоречиями, радостями и потерями.
Чёрт, как же я люблю Нью-Йорк.
Не знаю, сколько я бродил, но в конце концов оказался на Западной Сорок шестой улице. Мой взгляд поднялся к окну бывшего офиса и квартиры.
Я остановился и вспомнил всё, что случилось с тех пор, как повесил здесь вывеску и начал адвокатскую практику. Все ошибки, людей, которым помог, и тех, кого потерял.
Что-то твёрдое с силой ударило меня по затылку.
В глазах помутилось и потемнело.
Я почувствовал, что падаю, но потерял сознание раньше, чем коснулся земли.
Эдди
Лучшие мгновения жизни длятся меньше секунды.
Первый раз берёшь на руки новорождённого ребёнка. Встречаешь человека, которого, ты знаешь, будешь любить всем сердцем до самой смерти. Оглядываешься и понимаешь, что все любимые люди счастливы, здоровы и в безопасности.
Мимолётный миг радости.
Худшие мгновения жизни тянутся вечность.
Сейчас мне досталось одно из таких.
Я только что очнулся в багажнике движущейся машины.
Казалось, внутри черепа перекатывается ржавый гвоздь. Рана на затылке ещё кровоточила. Во рту ощущался привкус выхлопных газов, снизу доносился гул шин, вокруг — рокот двигателя. Ничего не было видно, слишком темно. Только редкие белые искры проступали сквозь черноту — наверное, последствие удара по голове.
Руки мне не связали. Я ощупал карманы пиджака и пальто.
Ни телефона, ни бумажника, ни денег, ни ключей. Уперевшись правой ладонью, попытался переменить положение.
Тесно. Ноги согнуты и зажаты по углам.
Пол багажника ощущался странно. Не твёрдый пластик и не грубый волокнистый материал обычной обшивки.
Толстая плёнка.
Я ощупал её края.
Плёнку приклеили к внутренней поверхности багажника, чтобы я не оставил крови, волос, слюны или волокон ткани. Криминалисты ничего не найдут.
Ничего, что докажет: именно на этой машине меня привезли к последнему пункту назначения.
Каждая секунда в багажнике тянулась сотню лет.
Вот он, тот самый миг.
Он давно был неизбежен.
Однажды.
Когда-нибудь.
Это должно было случиться.
За жизнь я причинил боль многим. Некоторых любил, других ненавидел. Это не имело значения: я всегда старался поступать правильно, даже если для этого приходилось убивать.
Машина сбавила скорость и накренилась влево.
Поворот.
Понятия не имею, сколько мы уже ехали.
Одно точно: с шоссе съехали. Подвеска теперь работала изо всех сил, и каждый ухаб новым приступом боли отдавался у меня в голове. Мы ехали по какой-то грунтовой дороге.
Конец близко.
Мне и раньше приходилось попадать в переделки.
Но такой ещё не было.
И никогда не оставалось столько вопросов без ответа. Хотя я почти не сомневался, кто схватил меня на улице. Я разозлил очень опасную семью. Способность наживать неприятности была своего рода даром. Кристин, конечно, думала иначе.
Я вспомнил её и дочь Эми. Как они отреагируют, когда им скажут, что я пропал? Судя по профессионализму парней на передних сиденьях — при таком похищении на улице их всегда двое, — моё тело, скорее всего, никогда не найдут.
Странно, но именно это злило меня больше всего.
Родные и друзья не смогут как следует оплакать меня. Не будут знать, где я, хотя почти наверняка поймут, что мёртв. Мне знакомы боль утраты и то, что она делает с людьми, как ломает их жизнь. Не хотел я такой участи для близких. Особенно для дочери.
Себя было не жалко. Все когда-нибудь уходят.
Могила везде одинаково холодна.
Больно было за тех, кого оставлю.
Надо было раньше предвидеть это.
Порой мы слишком сосредоточены на том, что прямо перед глазами, и не замечаем настоящей опасности.
Машина замедлилась.
При повороте меня качнуло.
Колёса пошли по ещё более неровной земле. На серии бугров, а может, камней, меня швыряло по багажнику.
Теперь я понял: двое впереди — профессионалы.
А значит, у меня есть шанс.
Любители не продумывают всё до конца. Могут пытаться, но убить человека и спрятать тело — одно из немногих занятий, которому учатся только на практике. Руководства нет, а те, кого ловят, уже не могут применить уроки собственных ошибок.
Спустя несколько минут тряски машина остановилась.
Двигатель заглох.
Открылись две двери.
Передняя подвеска поднялась: оба вышли.
Двери захлопнулись.
Шагов не слышно.
Под ногами у них земля или трава.
Не твёрдый асфальт.
Я закрыл глаза и замер.
Багажник открыли.
Даже сквозь закрытые веки я ощутил свет одного или двух фонарей, направленных мне прямо в лицо.
— Вылезай, — произнёс мужской голос. Немолодой, с акцентом не из Нью-Йорка. Что-то знакомое. Южная Африка?
Деккер. Без сомнения, профессионал.
Я не двигался. Выждал несколько секунд.
Выстрелов не последовало.
Значит, его напарник тоже опытный убийца.
Любители не рискуют. Побоялись бы, что я попытаюсь выхватить оружие или убежать, и пристрелили бы меня прямо в багажнике. Надёжнее. Не сбегу. Но после этого у них возникла бы другая задача: снова хватать меня руками, вытаскивать тело на землю и тащить окровавленного к месту захоронения.
Любители носят трупы.
Профессионалы заставляют будущие трупы самим дойти до могилы.
— Вылезай, или прострелю колено, — повторил голос. Несомненно, Деккер.
Я моргнул, поднял ладонь перед лицом, заслоняясь от света.
Не помогло. Ничего не видно, чёрт возьми.
С трудом сел. Меня снова замутило. По голове ударили сильнее, чем я думал; вероятно, лёгкое сотрясение. А ведь в ближайшие минуты нужно сообразить, как избежать пули. Я встал на колени, перекинул левую ногу через край багажника, нащупал землю, повернулся и вытащил вторую ногу, словно слезал с велосипеда.
Фары машины оставили включёнными. Вокруг стоял густой лес, высокие деревья тянулись к небу. Справа через лес шла грунтовая колея. Едва различимая, но она была. Мужчин за светом фонарей я не видел. Один луч находился ниже другого — наверное, его держал человек невысокого роста. Второй, гораздо более крупный, должен был быть Деккер.
— Повернись. Иди прямо мимо машины. Не беги, пожалеешь, — сказал он.
Меня тошнило. Стоять прямо не получалось, пришлось опереться о машину. Голова горела. Я огляделся, надеясь увидеть вдали огни какого-нибудь населённого пункта. Но не увидел ничего. Только чёрный лес. Даже звуков не было: ни птиц, ни летучих мышей, ни зверей. Даже ветра.
Мёртвая зона посреди леса. И где угодно: я не знал, сколько пролежал в багажнике. Мы могли оказаться в Нью-Джерси, на севере штата, в Род-Айленде или Вирджинии.
Я взглянул на машину.
Тёмно-синяя «Хонда». От такой легко избавиться.
— Необязательно заканчивать этим, — сказал я. — Должен быть способ договориться.
— С тобой покончено. Можешь выбрать только между долгой мучительной смертью и быстрой лёгкой. Делай, что говорю, и всё кончится быстро. Продолжишь болтать — пожалеешь, что ещё жив.
Я повернулся и пошёл вдоль машины, держась за неё для равновесия. Далеко впереди ничего не различить. Лучи фонарей за моей спиной отбрасывали длинную тёмную тень за капот, между деревьев. Я заглянул через заднее боковое окно. На сиденье лежали кирка и лопата. Инструменты им понадобятся; ясно, что положить их ко мне в багажник они не захотели. Теперь достанут с заднего сиденья и понесут с собой.
В темноте без фонарей им не обойтись.
Деккер старший. В одной руке у него фонарь, в другой — пистолет. Тяжёлые инструменты он не потащит. Даже делить ношу не станет.
А вот его напарнику понадобятся и фонарь, и инструменты.
Значит, пистолет придётся убрать.
Я знал и то, что возле могилы они не бросят мне инструменты с приказом копать. Ошибка любителя. Даже с пистолетом в руках нельзя давать обречённому человеку оружие: он понимает, что его ждёт, и лопатой станет биться за жизнь.
Нет. Дойдём до места, и меня пристрелят. Я буду лежать тихо, пока они выкопают яму.
Всё говорило о том, что эти двое делали такое прежде. Их опыт давал мне кое-какие знания, которыми можно воспользоваться.
Я споткнулся, потерял равновесие и опустился на колено возле водительской двери.
Никто не придёт на помощь. Никто не сможет меня отследить. Похищения на улице никто не видел.
Я один. За спиной двое с пистолетами. Бежать некуда. Оружия нет.
Остаётся один ход.
Один шанс.
Скорее всего, он меня погубит.
Если сорвётся, они изменят план. Быстро пустят пулю в висок и дотащат тело до могилы. Не идеально, но безопаснее. По-профессиональному.
Я поднялся, двинулся вдоль машины и опёрся на боковое зеркало со стороны пассажира.
— Меня сейчас вырвет.
Наклонился, согнув колени и ссутулив спину.
Зеркало было в моих руках, скрытое от мужчин позади.
Я навалился на него всем весом, крепко обхватил двумя руками, прижал к животу.
И принялся расшатывать крепление, выкручивать его, притворяясь, будто меня рвёт.
— Господи, — сказал второй мужчина. У него был американский акцент. Он подошёл ближе, а затем я услышал, как открылась задняя пассажирская дверь. Он стоял прямо за мной.
Я подождал секунду, пока он распахнёт дверь до конца.
Ещё секунду, чтобы нагнулся к заднему сиденью.
Звякнула лопата, задев кирку, когда он схватил инструменты.
Один шанс.
Не разгибаясь, я крепко упёрся левой ногой в землю.
Подтянул правое колено к животу.
И со всей силой резко ударил правой пяткой назад, в открытую дверь.
Позади вскрикнули, посыпалось стекло. Я повернулся.
Американец осел на пассажирское сиденье, держась за голову. Его засыпали осколки бокового стекла.
Теперь Деккер пристрелит меня. Не станет больше рисковать. Но у него была одна проблема.
Он меня не видел.
Вообще ничего, чёрт возьми, не видел.
Когда я ударил дверью его напарника, то сорвал боковое зеркало с крепления. Теперь держал его в руках, отражая широкий луч фонаря Деккера прямо ему в лицо.
Он мгновенно отвернулся, закрыл глаза и задрал фонарь к небу. В другой руке сверкал пистолет.
У меня оставались секунды.
Я потянулся через разбитое окно задней двери, выхватил с сиденья лопату и двинулся.
Деккер стоял в семи-восьми футах от машины. Значит, мне нужно было за считаные мгновения пройти те же семь-восемь футов. Кратчайшее расстояние — по прямой, но это плохой выбор. Я шагнул влево, почти бесшумно по мягкой земле, и пошёл к нему по дуге: я точно знал, что он сделает.
Щурясь, Деккер навёл пистолет туда, где видел меня в последний раз. Зрение ещё не вернулось: отражённый свет фонаря ослепил его, тем более что в зеркале луч стал ярче. Он трижды быстро выстрелил. Я услышал звон нового разбитого стекла и металлический стук пули о корпус машины.
Моргая, Деккер повернулся ко мне. Возможно, почувствовал движение или услышал. Луч фонаря попал на меня. Я зажмурился и размашисто развернул корпус, плечи и руки — словно отбивал бейсбольной битой быстрый мяч, вложив в удар всю силу и скорость. От столкновения кисти затряслись, запястья и предплечья онемели. Я отпустил лопату, споткнулся и упал. Удар оказался такой силы. Тут же вскочил на четвереньки, подполз к Деккеру и нащупал пальцами его пистолет на холодной земле. Поднялся и навёл оружие. Он лежал на спине, ноги судорожно дёргались.
Фонарь валялся набок и светил на машину. Я поднял пистолет и проследил за лучом. Вторым оказался коренастый блондин, который возил меня к Джулиану Вандерпулу и которому я позже ударил по колену монтировкой. Он лежал с широко открытыми глазами и окровавленной рубашкой, мёртвой рукой всё ещё хватаясь за горло. Одна из пуль Деккера, выпущенных в меня, попала в него. Я проверил пульс на запястье. Пусто. Закрыл ему глаза, поднял фонарь с земли и направил свет на лицо Деккера.
Затем отвернулся.
Смотреть на это не хотелось.
Пистолет холодил и оттягивал руку. Я наблюдал, как дёргаются ноги Деккера, и подумал, не выстрелить ли ему в голову. Мысль мелькнула и исчезла: ноги вдруг замерли. Я проверил пульс.
Ничего.
Обыскал карманы. В пиджаке нашёл телефон. Связи не было.
Страх и адреналин отступали, и боль в голове снова накатила с удвоенной силой. Я повёл лучом фонаря вокруг.
Мы стояли на грунтовой дороге в лесу — скорее на тропе, уходившей выше и глубже в чащу. Если спуститься или подняться, возможно, появится связь.
В луче фонаря я заметил следы шин, ведущие вверх. Не свежие, но и не слишком старые. Посмотрел на следы, которые мы оставили по пути сюда.
Тот же рисунок протектора.
Я пошёл по старым следам вверх. Они внезапно обрывались всего в двадцати футах от места, где стояла машина.
На земле виднелись отпечатки подошв: две разные пары ботинок. И ещё туфли. Туфли гораздо больше ботинок. Три человека. Следы вели в лес. Я направил фонарь в заросли.
Чёрт.
Проверил телефон.
Одно деление сигнала.
Руки дрожали так сильно, что номер я набирал добрых тридцать секунд. Нажал вызов.
— Гарри, это я, мне...
— Где ты, чёрт возьми? Я названивал. Блок нашла твой телефон на Западной Сорок шестой улице.
— Не знаю, где я. Деккер и ещё один тип ударили меня сзади, запихнули в багажник и увезли бог знает куда...
— Ты цел?
— По голове досталось, но она у меня крепкая.
Тишина.
Затем:
— А они?..
— Они мертвы, Гарри.
Я перевёл дыхание: потерять сознание сейчас совсем не хотелось.
— Позвони Биллу Кеннеди, передай этот номер. Пусть он позвонит и определит, где я. Мне срочно нужны он и его люди. На месте должен быть кто-то, кому я доверяю. Ещё одну ночь в камере я не выдержу. И скажи ему, что передо мной в лесу большая куча свежевыкопанной земли.
— Ты точно в порядке? — повторил Гарри, на этот раз медленнее.
— Нет. Но мне гораздо лучше, чем я заслужил. Мне повезло. Господи, как же мне повезло.
— Что за куча земли?
— Судя по размеру, думаю, я нашёл детектива Бена Ларкина.
Эдди
— Приехали, — сказал Кеннеди.
Наверное, я задремал на заднем сиденье внедорожника, пока мы ехали по шоссе. Огляделся: мы стояли у здания суда на Сентер-стрит, уже рассвело. Я посмотрел на часы, но не смог разобрать цифры. То ли глаза, то ли мозг ещё не проснулись.
— Сколько времени?
— Восемь тридцать пять. Ты ведь не собираешься идти в суд?
— Другого выхода нет. Не волнуйся, я попросил привезти чистую одежду. — К машине как раз подходил Гарри с чехлом для костюма. Я посмотрел на грязные брюки и окровавленную рубашку.
— Меня беспокоит не одежда. Тебе следовало поехать в больницу, сделать томографию и нормально зашить рану на голове.
— Фельдшер заклеил её пластырными швами. Всё нормально.
— Она до сих пор кровоточит.
— Со мной всё в порядке. — Я отстегнул ремень, и голову вновь пронзила боль. — Спасибо, Билл. Правда.
— Не за что. Когда всё закончится, покажись врачу, ладно?
— Конечно, — ответил я, хотя не собирался. В боксе и за его пределами я получал достаточно ударов по голове, чтобы понимать, когда стоит беспокоиться. Возможно, лёгкое сотрясение, но, ощупав череп, я почти не сомневался, что перелома нет. Я жив, и пока это уже победа.
Я ещё раз поблагодарил Билла, выбрался из машины и оказался лицом к лицу с Гарри Фордом.
— Выглядишь дерьмово, — сказал он.
— А чувствую себя ещё хуже.
Он опустил чехол на тротуар и обнял меня.
— После всего этого нам нужен долгий отпуск. Поедем куда-нибудь в тепло, где есть пляж и бар. Забудем про этот город. Может, навсегда.
— Звучит неплохо.
— Можем напиться в том пляжном баре. Может, даже добиться ареста, в память о старых временах.
— Все добрались без происшествий? — спросил я, когда он отпустил меня.
— Лейк привёз нас с Ванессой на «Убере». Сегодня утром у «Ацтека» отвалились выхлопная труба и задний мост. Блок уже внутри. Говорит, нашла кое-что тебе по вкусу.
Когда я поднял голову от раковины в мужском туалете на восьмом этаже суда, вода в ней была грязной, красновато-коричневой. Вчерашней рубашкой я вытер лицо и грудь, затем осторожно промокнул волосы. Рана теперь сильно жгла.
Я надел чистые брюки и туфли и уже чувствовал себя немного лучше.
Блок протянула свежую рубашку. Я набросил её на плечи.
— Отчёт Реймонда об анализе ДНК передан прокуратуре и суду вместе с записью расправы над адвокатом в доме в Хэмптонсе.
Гарри уже был в зале с Ванессой и Лейком. До начала заседания оставалось десять минут. Пока я приводил себя в порядок, он держал оборону.
— Я нашла ещё кое-что. Думаю, тебе понравится. Уже передала прокурору и суду. — Она вручила мне одностраничный отчёт Департамента финансов Нью-Йорка.
Оставив рубашку расстёгнутой, я внимательно прочёл документ.
Потом прочёл ещё раз.
— Ты издеваешься?
Блок посмотрела мне на грудь.
— У тебя много шрамов.
Она всегда говорила то, что думала. Я опустил взгляд.
— Возможно, Гарри прав. Где-нибудь в мире найдётся обветшалый пляжный бар и пара свободных табуретов для нас. Мне везло, Блок. Рано или поздно удача заканчивается.
— Не сегодня, — сказала она, глядя на документ в моих руках. — Сегодня нет.
Когда я вошёл в зал, судья и присяжные уже сидели на местах.
Взглядом Таннер можно было резать стекло.
Я не обратил на неё внимания и направился к клиентке.
Прежде чем дело продолжится, мне нужно было кое-что от Ванессы.
Наклонившись над столом защиты, я прошептал:
— Заключим новое соглашение между адвокатом и клиенткой. Я знаю две вещи: ты не убивала Молли Грин и ты лжёшь мне с первой нашей встречи. Сейчас я выиграю для тебя дело, но не так, как ты думаешь. Когда всё закончится, мы сядем и поговорим. И ты расскажешь правду. Либо соглашаешься сейчас, либо я со всей командой выхожу из этой двери и ты ищешь другого адвоката.
Её ответ меня удивил, хотя удивляться не следовало.
— Судья не позволит тебе уйти.
Я дал словам повиснуть, затем ответил:
— Она может ненадолго посадить меня в камеру. Но тебе не нужен адвокат, который не желает тебя защищать. Я способен подставить тебя перед присяжными так же быстро, как спасти. Решай, Ванесса.
Она вдохнула, подумала и сказала:
— Хорошо.
— Отлично. И во время нашего разговора я пойму, если ты снова соврёшь.
Я подошёл к столу обвинения. Райли поднялся мне навстречу.
— Мистер Флинн, мы вас ждём... — начала судья.
— Уверен, вам за это хорошо платят, — ответил я.
— Что вы сказали?
— Прошу прощения, я сказал:
Я понизил голос, чтобы слышал только он.
— Сегодня я предъявлю их в суде. Слушай внимательно. Тебе предстоит принять решение.
— Что, чёрт возьми, означают эти новые доказательства, Эдди? Не понимаю.
— Поймёшь. Но пока забудь. Я не пытаюсь тебя провести, не устраиваю спектакль. Я пытаюсь помочь тебе. Слышал, что утром ФБР выкопало тело Бена Ларкина из неглубокой могилы?
— Слышал.
— Нашёл его я. Всё это дело смердит, и у тебя достаточно ума это понять. У тебя есть способности, безупречный послужной список обвинительных приговоров. Через год сможешь устроиться в хорошую фирму за достойную зарплату. Не позволяй этому делу запятнать тебя коррупцией. Иначе в этом городе будущего у тебя нет. Единственный выход — снять обвинения.
— Не могу. Окружной прокурор меня уволит. Все доказательства указывают...
— Полицейским и судье заплатили за то, чтобы они смотрели только в одну сторону. Потому доказательства и указывают на жену. Поверь мне, ради собственного блага. Я вызову свидетельницу. Затем ты встанешь и попросишь отозвать обвинительное заключение без запрета на повторное предъявление обвинения — ввиду новых доказательств. В прокуратуре никто тебя за это не осудит. А некоторые здешние фирмы с более либеральными взглядами даже благосклоннее посмотрят на твоё резюме. Решат, что ты честный человек, следуешь закону. Возможно, последний влиятельный человек в городе, для которого закон ещё что-то значит.
По лицу было видно: мои слова его задели. Но он колебался.
— Откуда мне знать, что ты не водишь меня за нос?
— Две причины. Во-первых, выслушай показания. Не убедят — не делай этого. Во-вторых, я вообще не обязан был с тобой разговаривать. Мог дождаться вердикта и просто разгромить тебя.
— Зачем просить отозвать обвинения с возможностью предъявить их снова? Её же тогда можно будет обвинить в будущем. Ты, наверное, имел в виду окончательный отказ от обвинения?
— Я сказал именно то, что хотел: с возможностью возобновления дела. Почему — не спрашивай. Знаю, в вашей конторе каждый юрист считает меня преступником и мошенником. Оправдывать свои поступки я не стану. Но одно скажу: я всегда делал то, что считал правильным. Сейчас правильным кажется это. Больше мне сказать нечего. Теперь
Я отвернулся от Райли.
— Защита вызывает Мелиссу Блок.
Эдди
Почти десять минут ушло на рассказ Блок о службе в полиции разных округов, работе специальным советником и инструктором по задержанию, обездвиживанию и экстремальному вождению. Когда мы закончили, присяжные не могли отвести от неё глаз.
— ...а сейчас я работаю на вас, мистер Флинн, как лицензированный частный детектив.
— Спасибо, мисс Блок. Пожалуйста, поясните присяжным запись, которую мы сейчас покажем. Предупреждаю: зрелище тяжёлое.
Мы включили видео, снятое Реймондом на телефон. «Маляры» приезжают к дому в Хэмптонсе, стреляют адвокату в голову, держат тело на весу и разрезают подошву, сливая кровь в ведро.
— Как вы считаете, опираясь на свой опыт расследования убийств, зачем преступники разрезали ступню потерпевшего?
— Простая физика и биология. Хотя человек уже умер и сердце перестало качать кровь, давление в кровеносной системе сохранялось. По закону тяготения жидкость течёт вниз. Они разрезали подошву, где проходят крупные вены, чтобы снизить давление. Так нельзя слить из тела всю кровь, далеко не всю. Но это существенно уменьшает количество брызг при последующем расчленении.
Остальную часть записи смотрели в тишине. Большинство присяжных выдержали до конца, но некоторые отвернулись, когда голову адвоката опустили в ведро. Я их понимал. Убийство часто бывает грязной ошибкой, совершённой в ярости. Но порой оно носит холодный, методичный и пугающе будничный характер.
— Мисс Блок, обратимся к обоим заключениям судмедэксперта по этому делу. Мы уже обсуждали различия в его выводах о причине смерти, но в обоих заключениях говорится о повреждении ступни потерпевшей. Прочтите, пожалуйста, выделенный мной отрывок.
Я передал ей оба документа. Блок зачитала одинаковую фразу из каждого:
— «На подошве левой ступни потерпевшей обнаружен глубокий разрез».
— Вы бывали на месте преступления, в квартире потерпевшей?
— Несколько раз.
— Нашли там кровавые следы ног?
— Нет.
— Насколько вам известно, нашли ли такие следы криминалисты полиции Нью-Йорка?
— Нет.
— По версии обвинения, подсудимая убила потерпевшую ударом тяжёлой шкатулки по голове. Соответствует ли это тому, что вы обнаружили на месте?
— Нет. Потерпевшая умерла не от удара шкатулкой по голове.
Райли подался вперёд. Присяжные были заворожены деловым спокойствием Блок.
— Пожалуйста, объясните подробнее.
— Когда я впервые пришла в квартиру, там чувствовался запах. Тогда я подумала, что это химикат или растворитель, использованный криминалистами. Теперь считаю, что пахло относительно свежей краской. На стене висела репродукция в раме, не подходившая к обстановке. Во время следующего посещения, вместе с экспертом защиты, я заметила: картину удерживал не только крючок, она прилипла к краске. Значит, её повесили, пока краска ещё не высохла. Я видела, как наш эксперт обработал стену химическим составом и просветил ультрафиолетовой лампой, чтобы найти кровь под краской. Мы обнаружили следы брызг крови, соскоблили покрытие и исследовали образцы на ДНК.
— Каков результат?
— Анализ подтвердил, что кровь принадлежала потерпевшей, Молли Грин.
— Мисс Блок, с вашим опытом расследования убийств, зачем преступнику закрашивать брызги на стене и вешать картину? Присяжные уже видели фотографию лужи крови на полу квартиры.
Блок кивнула, вдохнула и сказала:
— Этот вопрос мучил и меня. Вчера я вернулась туда с экспертом защиты. Мы ещё раз обработали стену люминолом и осмотрели в ультрафиолете, но больше следов крови не нашли. Однако, увидев, как действует группа убийц в доме в Хэмптонсе, и заметив в их фургоне множество банок и вёдер с краской и малярные принадлежности, мы проверили стену металлоискателем.
Я ненадолго замолчал, посмотрел на присяжных, убедился, что они следят за ходом мысли.
— Что обнаружилось?
— Металлоискатель подал сигнал в двух местах. Мы вскрыли стену. В одном случае прибор отреагировал на внутреннюю проводку. Во втором отверстии нашлась пуля двадцать второго калибра, застрявшая в стене.
Блок достала из куртки пакет для улик и подняла его. Внутри лежал маленький деформированный предмет размером с крупный орех кешью.
— Вот она. Её замазали свежей штукатуркой, поспешно высушили и закрасили. Для надёжности повесили картину — на случай, если штукатурка и краска оставят неровности.
— Из оружия какого калибра убили мужчину на записи?
— Точно такого же: двадцать второй.
— Пулю исследовали дальше?
— Да. Сегодня утром заключение получили суд и обвинение. Криминалисты нашли на пуле следы крови и органической ткани, вероятнее всего кожи или мозга. Анализ ДНК с научно признанной степенью достоверности подтвердил: кровь и ткани принадлежат Молли Грин.
— Объясните присяжным, что это означает для вас как следователя.
— Потерпевшей выстрелили в голову. Пуля прошла навылет и застряла в стене. Затем убийцы методично отделили голову тем же способом, который виден на записи, и замаскировали следы выстрела, заделав стену. Убийство совершила группа с видео. Им было легко входить в здание и выходить с малярными материалами, но выносить тело, даже завёрнутое в ткань или резину, слишком рискованно. Я выяснила, что перед главным входом в ту ночь дорожная бригада проводила ремонт. Рабочие заметили бы тело. Вероятно, убийцы вынесли голову в большом ведре из-под краски, как на записи.
— Но, мисс Блок, разве это не всего лишь версия? Обвинение могло бы утверждать, что стреляла подсудимая. Есть ли доказательства того, что в ночь убийства эта группа вообще находилась возле квартиры потерпевшей?
Блок придвинулась к микрофону.
— Документы Департамента финансов Нью-Йорка доказывают, что они были там.
— Каким образом?
— На видео хорошо виден номерной знак штата Нью-Йорк на машине убийц. Я проверила номер. Бюро по нарушениям правил парковки, которое входит в Департамент финансов, выписало этой машине штраф в ночь убийства. Фургон незаконно стоял на улице возле квартиры потерпевшей. Время штрафа подтверждает: машина оставалась там уже после того, как камера зафиксировала выход подсудимой через заднюю дверь здания. Перед главным входом камер нет. Штраф никто не оспорил. И не оплатил.
— Спасибо, мисс Блок.
Я отвернулся и оглядел зрителей, ища одно лицо. Специальный агент Билл Кеннеди сидел в заднем ряду и ждал своего момента.
Райли медленно поднялся.
Посмотрел на присяжных. Всё кончено. Что бы он ни сказал и какие бы вопросы ни задал, оправиться после этого обвинение уже не сможет.
— Ваша честь, в свете новых доказательств обвинение просит отозвать все пункты обвинительного заключения в отношении подсудимой с сохранением права предъявить их вновь.
— Крайне необычно, мистер Райли, — сказала судья Таннер. — Неужели у вас нет возражений против этих новых доказательств?
— Нет, ваша честь. Если бы они были представлены большому жюри в начале дела, подсудимой вообще не предъявили бы обвинения.
Таннер постучала ручкой по столу, бросила на Райли уже знакомый мне взгляд и сказала:
— Это недопустимо, мистер Райли. Поскольку вы заявили ходатайство в открытом заседании, у меня нет выбора: сообщу об обоих адвокатах в коллегию адвокатов Нью-Йорка и порекомендую дисциплинарное разбирательство. Обвинение отозвано. Присяжные свободны.
Она встала и уже собиралась уходить, когда заметила мужчину в тёмном костюме, быстро шедшего по центральному проходу. На ходу он достал удостоверение, показал приставу, прошёл мимо столов сторон, обогнул судейское место и поднялся по ступеням.
— Уильям Кеннеди, ФБР, руководитель специальной группы. Элизабет Таннер, вы арестованы по федеральным обвинениям в воспрепятствовании правосудию и должностной коррупции.
Я просил Кеннеди арестовать одного человека, но велел дождаться завершения процесса.
— Что всё это значит?
— Мы получили федеральный ордер на проверку ваших финансов, мэм. На ваши счета поступали суммы, указывающие на оплату влияния на судебные решения.
— Нелепость! Любой такой ордер незаконен. У вас нет оснований копаться в моих делах.
— Есть. Мистер Флинн помогал нашему расследованию. По нашему указанию он лично передал вам пять тысяч долларов наличными. Он подкупил вас от нашего имени.
Лицо её изменило цвет с такой скоростью, какой я ещё не видел: ярко-красные от злости щёки побелели от потрясения.
— Он оплатил штрафы! Деньги будут внесены в судебную кассу по завершении процесса. Этот наглый мерзавец сказал, что вносит аванс.
— Такова ваша версия, мэм. У мистера Флинна другая. Но это дало нам основание проверить ваши банковские счета. Теперь вам придётся пойти со мной.
Я обернулся в поисках Ванессы.
— Она поблагодарила, — сказал Гарри, — и ушла. Сказала, что хочет скрыться, пока журналисты её не поймали. Позвонит тебе, чтобы назначить встречу.
Я сел за стол защиты. Вокруг поднимался шум, зал бурлил из-за ареста судьи. Я откинул голову и посмотрел в потолок.
Потом закрыл глаза и попытался заглушить боль, пульсирующую в черепе.
— Эдди... — раздался знакомый голос. Я открыл глаза. Передо мной стояла Блок с телефоном в руке. Она протянула его.
— Реймонд получил результаты сравнения ДНК Терезы Чейз и Молли Грин на родство.
На экране было письмо Реймонда с результатами.
Я прочёл его и сказал:
— Передай Реймонду, что мне нужно от него ещё кое-что.
Ванесса
— На Пенсильванский вокзал. Пожалуйста, как можно быстрее, — сказала Ванесса таксисту.
Она закрыла дверь и перевела дыхание на заднем сиденье, когда машина отъехала от суда. Толпа журналистов преследовала её до лифта, но Ванесса успела войти, прежде чем они протиснулись за ней. Они собрались перед зданием суда и не заметили, как она села в такси.
Она выдохнула, пытаясь замедлить сердцебиение.
Флинн был блестящим адвокатом. Но чересчур умным — себе же на беду.
Она встретится с ним, как обещала. Не хотела делать его врагом, а правда, возможно, превратит его в союзника. Но пока рано. На какое-то время встречу придётся отложить.
У неё было дело.
Ванесса достала из пальто одноразовый телефон и написала мужу:
Полиция придёт за тобой. Но у них не хватит оснований предъявить обвинение.
Я могу это изменить.
Браслет у меня. Поэтому на шкатулке моя ДНК.
Я напишу, где мы встретимся. Вокруг должны быть люди. Я отдам браслет, а ты дашь мне то, что я хочу при разводе. На подготовку документов тебе понадобится время.
Подробности пришлю позже. Если попытаешься меня достать, браслет получит полиция.
Она отправила сообщение.
Цепочка событий запущена.
Теперь её не остановить.
Патрик покажет сообщение отцу. Он всегда так делал, когда попадал в беду: бежал к папочке.
А папочка попытается его спасти.
Ванесса так сосредоточилась на переписке, что перестала следить за дорогой и удивилась, когда водитель остановился у вокзала.
Она расплатилась наличными, вышла и направилась в главный зал.
К стойке хранения багажа «Амтрака» выстроилась небольшая очередь, но двигалась она быстро. Через несколько минут подошёл черёд Ванессы. За хранение она заплатила столько, сколько хватило бы на месячную аренду квартиры, но сумма её не заботила. У «Амтрака» камера хранения работала с сотрудниками, а значит, вещи были под надзором.
Она показала QR-код на телефоне. Сотрудник отсканировал его, скрылся за служебной дверью и вернулся из хранилища с чёрной спортивной сумкой «Найк» с белой галочкой.
Ванесса поблагодарила его, отнесла сумку в угол главного зала, подальше от толпы, грохочущей шагами по плитке, опустилась на колени и раскрыла её.
Всё было на месте, надёжно завёрнутое.
В том числе браслет, который она взяла из шкатулки Молли. Теперь он лежал в прозрачном пакете с застёжкой. Она вернула его в сумку и проверила остальное.
Один предмет Ванесса достала и прижала к груди.
Красную кожаную сумочку «Валентино». Подняла к подбородку, раскрыла, заглянула внутрь...
На мягкой тёмной кожаной подкладке лежал маленький серебристый револьвер.
Двадцать второго калибра.
Она защёлкнула сумочку, убрала в карман пальто, застегнула спортивную сумку и направилась к поезду, идущему на запад.
Через две недели всё закончится.
Ванесса
Для бедных один закон, для богатых — другой.
Ванесса давно это поняла. Но лишь за последние две недели осознала, что у поговорки есть и третья строка.
Один закон для бедных.
Другой для богатых.
А для сверхбогатых законов нет вообще.
Так устроена Америка. Возможно, и весь остальной мир.
Большую часть двух недель после суда она путешествовала по Среднему Западу, не задерживаясь нигде дважды и расплачиваясь наличными, на всякий случай. При этом внимательно следила за новостями и последствиями процесса.
На следующий день после окончания дела Райли уволился из окружной прокуратуры. Несколько журналистов писали, что его переманивают юридические фирмы. Судью освободили под залог до разбирательства по федеральным обвинениям. ФБР заявило прессе, что следствие продолжается, но пока не установлено, что все полученные судьёй деньги связаны с одним человеком.
Зато выявилась связь с убийством детектива Ларкина. Полиция Нью-Йорка объявила, что его убил бывший боец спецподразделения, действовавший в одиночку и, вероятно, страдавший от посттравматического расстройства.
Один закон для бедных.
Другой для богатых.
Для Патрика и Джулиана Вандерпулов закона нет.
Но сегодня вечером это не имело значения.
Ванесса сидела за рулём своего «Мерседеса» и проверяла чёрную сумочку «Гуччи».
Телефон.
Ключи.
Флакон духов.
Браслета в сумочке не было. Он лежал в прозрачном пластиковом пакете, приклеенном к животу. Встреча была опасной, и она не хотела отдавать браслет сразу. Сначала нужно убедиться, что сможет довести план до конца.
Маленький серебристый револьвер остался в красной сумочке «Валентино», надёжно спрятанной в бардачке. Внести его в дом она не могла.
Ванесса перекинула через плечо «Гуччи» на серебристой цепочке.
Потянулась к обуви у пассажирского сиденья. Чёрные туфли на высоких каблуках с открытым носком — за рулём в таких не поездишь. Она обулась, вышла и почувствовала, как каблуки погружаются в гравий дорожки. Придётся ступать осторожно. Туфли подходили к маленькому чёрному коктейльному платью, хотя были неудобными и по-своему некрасивыми.
Но сегодня без них не обойтись.
Как и без флакона духов.
Платье было без рукавов. Прежде она ни за что не надела бы такое на мероприятие Патрика: и он, и она думали о её шрамах.
Но после того как Ванесса показала их в суде, ей больше не было стыдно обнажать руки на людях. Она даже гордилась ими.
У большинства гостей были водители, поэтому подъездную дорожку дома в Хэмптонсе машины не загромождали. Пока ещё это был и её дом — во всяком случае, наполовину, но только пока.
Взглянув на здание, она вспомнила убийство адвоката фирмы «Бьюкенен и Дафф» и поёжилась.
У входа стояли двое крепких мужчин в смокингах.
Охрана Джулиана и гостей.
Провернуть обмен незаметно в публичном месте невозможно, а встреча в офисе адвокатов Джулиана и Патрика вызвала бы ещё больше вопросов — так утверждала Ванесса. Она согласилась только на встречу в доме в Хэмптонсе, во время праздника по случаю перезапуска губернаторской кампании Патрика.
Вторая попытка занять должность.
Внутри собрались тридцать четыре влиятельных богача — все друзья Джулиана. Во всяком случае, притворялись друзьями. Как и у Патрика, у отца настоящих друзей не было. Эти могущественные и чрезвычайно состоятельные люди готовы пожертвовать деньги, если знают, что однажды получат что-то взамен. Предпочтительно нечто, способное поднять стоимость акций их компаний. Вот что Ванесса усвоила о богачах: они одиноки. Любые отношения, даже с людьми своего круга, сводятся к обмену услугами.
Им это нравилось.
По договорённости с Патриком она войдёт по задней лестнице и встретится с ним и Джулианом в гостиной на втором этаже, вдали от гостей. Никто не увидит, как она приходит и уходит. И при этом она будет знать, что внизу свободно ходят шестьдесят-семьдесят человек: если возникнет угроза, можно закричать и привлечь их внимание.
Ванесса осторожно прошла по гравию к парадной двери.
Один из охранников в «пингвиньем» костюме протянул широкую ладонь.
— Нам нужно осмотреть вашу сумочку, мэм.
Она раскрыла «Гуччи». Он заглянул внутрь и кивнул напарнику.
Они искали оружие или проверяли, не положила ли она туда браслет?
Неважно.
— Провожу вас к задней лестнице, — сказал охранник. Прежде чем обойти дом, Ванесса заглянула сквозь стеклянные двери в холл.
Он был освещён изящными лампами и свечами, как она и задумывала. Управляющая домом Мелисса украсила комнаты в точности по указаниям Ванессы. Ротанговые кресла, вёсла и корабельный штурвал на стене, барометры, а главное — корабельные лампы.
Именно так она всё представляла. Мелисса выполнила указания до мелочей.
Дом должны были так украсить к празднованию годовщины свадьбы, которое Патрик отменил. Двух лет брака.
Ванесса мельком увидела гостей в смокингах и изысканных дизайнерских платьях. В основном старики с молодыми жёнами.
За охранником она обошла дом, вошла в боковую дверь и поднялась по лестнице — по сути, красиво отделанному пожарному выходу.
Наверху ждал Патрик, засунув руки в карманы. Когда она достигла просторной площадки второго этажа, он посторонился.
Охранник спустился по главной лестнице и остался внизу, чтобы гости не поднялись сюда, пока идёт семейный разговор. На диване возле огромного окна с видом на море ждал Джулиан Вандерпул в безупречном чёрном смокинге. Это место она любила больше всего в доме. Гостиная занимала часть верхней площадки; справа располагалась ванная комната. Рядом — столик с гладкой белой морской галькой, состаренным деревом и корабельной лампой, горевшей тёплым светом. Дальше начинались спальни.
Больше на этаже никого не было.
Личное семейное дело.
Перед Джулианом на столике стояли три бокала шампанского.
— Мне нужно выпить, — сказал Патрик. — Думаю, всем нам не помешает. — Он взял бокал себе, другой протянул Ванессе.
Она невольно заметила, как слегка дрожат его руки. Сделала глоток.
Патрик тоже отпил.
— Что это за херня, семейное воссоединение? — спросил Джулиан. — Дай номер счёта, Ванесса, я прямо сейчас переведу сто миллионов долларов. Ты подпишешь соглашение о разводе без установления вины сторон и получишь десять процентов состояния Патрика. Перевод организую немедленно. Но сперва покажи браслет.
Ванесса сделала ещё глоток, не сводя глаз с опасного старика. Смотреть на него было тяжело. Налитые кровью глаза выдавали болезни печени после многолетнего злоупотребления алкоголем. Ему было плевать. Напротив, Джулиан любил доставлять окружающим неудобство любым доступным способом.
— Я потребовала половину состояния Патрика. Мы так договорились. Хочу увидеть соглашение.
— Тебе нужны три миллиарда долларов? Потому что именно столько составляет половина. Ты ведь вышла за Патрика не из-за красоты и обаяния. Ты умеешь играть. Моего сына-идиота обманула, но меня — никогда. Где браслет?
— Я хочу покончить с этим сегодня. Нам с Патриком нужно подписать основные условия соглашения. Юристы потом проработают формулировки, но мне нужен обязательный для исполнения документ.
— Ну и дрянь же ты. Покажи браслет.
— Покажи соглашение. Знаете, Патрику не стоило покупать браслет у «Сайнфелдс». Они аккуратно записывают все покупки клиентов. Я знаю, у меня есть их кольцо. — Она взглянула на обручальное. — На браслете полно ДНК Молли. А магазин подтвердит, что купил его Патрик. Такой подарок — на сколько, на восемьдесят тысяч долларов бриллиантов? — делают любовнице, а не личной помощнице. Прокуратуре этого хватит, чтобы доказать роман. Недолго будет выяснить и то, что именно вы прислали маляров к Молли после того, как Патрик запаниковал и позвонил вам той ночью. Кому мне отдать браслет — вам или полиции? Если вам, покажите соглашение.
Патрик нервно переступал с ноги на ногу.
— Папа, просто покажи ей бумагу.
— Пошли вы оба к чёрту. — Джулиан достал из смокинга документ.
Бросил на пол. Патрик присел, поднял и отдал Ванессе.
Одна страница: согласие на развод и равный раздел всего состояния Патрика. Предполагаемая доля Ванессы — три миллиарда долларов.
— Ручка есть? — спросила она.
— Прежде чем ты подпишешь, я должен увидеть, за что плачу. В сумочке его нет, я знаю, — сказал Джулиан.
— Он при мне. Просто понадобится немного уединения, чтобы его достать. Не могла же я положить такую ценность прямо в сумочку.
Патрик вынул ручку и поставил подпись и дату возле своего имени.
Стал ждать.
— Я на минуту, — сказала Ванесса.
Ванная была в десяти футах, за углом площадки. Она вошла, закрыла дверь и повернула ключ. Поставила бокал на край раковины и посмотрела в зеркало.
Челюсть дрожала.
Если сейчас не взять себя в руки, Джулиан поймёт, что что-то не так. Он, конечно, ждёт от неё волнения, но не смертельного страха. Настоящую Ванессу он знал лучше собственного сына.
Ещё глоток шампанского.
Поможет.
У неё был план. Недавно его пришлось подправить, но всё уже на месте. Некоторые вещи требовалось сделать прямо сейчас.
Назад дороги нет.
Ванесса открыла сумочку, достала флакон духов, осторожно сняла распылитель и долила жидкость в бокал так, чтобы уровень казался прежним. Этого достаточно. Жидкость очень сильная. Она вернула распылитель на флакон.
Убрала его в сумочку и опустилась на колени перед унитазом.
Протянув правую руку за бачок, ощупала холодный пыльный фарфор, пока пальцы не наткнулись...
На рукоять плоской отвёртки. Она потянула и выкрутила её из клейкой ленты, удерживавшей инструмент. Не вставая, вставила кончик отвёртки в вентиль подачи воды.
Перекрыла его.
Теперь вода не поступала ни в унитаз, ни в маленькую раковину.
Она убрала отвёртку в «Гуччи», встала и нажала кнопку смыва.
Прислушалась.
Бачок не наполнялся. Вода внизу чаши опустилась почти до нуля.
Ванесса приподняла платье, отклеила от живота пакет с браслетом и снова разгладила подол.
В последний раз рискнула взглянуть в зеркало.
Пора.
Она отперла дверь ванной, вынула ключ и убрала в сумочку, затем закрыла дверь. С браслетом в одной руке, бокалом в другой и сумочкой на плече она вышла.
Джулиан поднялся с дивана и стоял теперь в нескольких футах от Патрика. Ждал. Патрик посмотрел ей в глаза, и она прочла в его взгляде тревогу.
Поначалу она не поняла почему. Затем увидела.
В одной руке у Джулиана была дорогая сигара, в другой — гильотина для сигар с перламутровой ручкой. Наблюдая, как она приближается, он срезал кончик. Убрал гильотину в карман брюк и похлопал по пиджаку в поисках зажигалки.
— Вам это нужно? — спросила она и бросила ему браслет.
Свободной рукой он поймал его, зажал сигару зубами, повертел прозрачный пакет с браслетом в обеих руках и поднял к свету. Удовлетворившись, вынул изо рта незажжённую сигару и оставил её в правой руке.
— У «Сайнфелдс» есть чудесные вещи. Этот браслет чуть дороже обычного. Дам за него пятьдесят миллионов, — сказал Джулиан.
— У нас была договорённость, — строго сказала Ванесса. Ей хотелось постепенно довести спор до накала, но теперь, когда сигара оказалась у Джулиана в руке, времени не осталось.
— Мы договорились.
— Ты ведь не думала всерьёз, что получишь три миллиарда? — улыбнулся он.
Момент настал.
Она выплеснула в него шампанское, крепко держа бокал за ножку. Нужно было попасть на живот и грудь, не задев лицо или глаза. Затем она позволила бокалу упасть на ковёр.
— Какая же ты сука. Тебе ещё повезёт, если уйдёшь отсюда живой. Патрик, выведи эту тварь. Ничего она от нас не получит. — Он оттолкнул её, затем оттянул мокрые рубашку и смокинг, чтобы ткань не касалась кожи, широким шагом вошёл в ванную и закрыл дверь.
Ванесса вынула из сумочки ключ и подбежала к двери.
Осторожно, бесшумно вставила его в замок.
И повернула.
Изнутри донеслись ругательства, затем шум холодной воды из крана. Остатки воды в трубах скоро закончатся.
Она вынула ключ.
Зажала в ладони.
И посмотрела на мужа — возможно, впервые по-настоящему.
Он дрожал, по щекам текли слёзы.
Трубы застонали от проходящего воздуха. Вода почти иссякла.
— Прости, — сказал Патрик.
— Знаю. И ты меня прости.
Она подошла и протянула ключ.
— Я не могу. Сделать это должен ты.
Он смотрел на чёрный ключ у неё на ладони.
Протянул дрожащую руку и взял его.
Ванесса мысленно вернулась на несколько месяцев назад, к последнему вечеру в манхэттенском доме.
Она поднималась по лестнице, уходила от Патрика и его вопросов о браслете, когда он сказал:
Позднее она сообщила Флинну, что Патрик признался ей в убийстве Молли. Ещё одна ложь. Но необходимая, как и все остальные.
В действительности он рассказал нечто совсем другое. И Ванесса не сомневалась, что это правда.
Теперь, в гостиной на втором этаже, трубы выли, когда вода в них закончилась.
Ванесса протянула Патрику ключ от ванной.
Он взял его и передал ей соглашение о разводе и свою ручку.
— Уходи.
— Нет. Я должна убедиться, что ты сделаешь это. Сделай. Ради себя.
Он кивнул, и они вместе подошли к запертой двери.
— Куда, на хрен, делась вода? — приглушённо донёсся голос Джулиана сквозь толстую дверь красного дерева.
Ванесса сняла обе туфли с открытым носком. Одну отшвырнула, другую поставила на пол носком к узкой щели между дверью и ковром. Опрыскала дверь из флакона, затем сняла распылитель и вылила остальное на стельку туфли.
Жидкость потекла по коже и через отверстие у носка быстро просочилась под дверь ванной.
То были не духи, а эфир из баллона жидкости для запуска двигателя. Горел он страшнее всего на свете.
— Что это такое? Что за чёрт с водопроводом? У меня вся обувь мокрая.
Ручка двери внезапно повернулась так резко, что Ванесса испугалась, выпрямилась и отошла, босая.
— Что за... Выпустите меня...
— Сделай это, — сказала Ванесса. — Ради себя. Ради матери. Он заставил её страдать так же, как тебя.
Патрик взял со столика корабельную лампу, фитиль которой раскалился докрасна. Даже с нескольких футов чувствовался запах керосина.
— Папа, я больше не слабый. Это за маму. И за Молли, — сказал Патрик и швырнул лампу в дверь.
Пламя вспыхнуло мгновенно. Пол и дубовая дверь загудели в огне.
Потом раздались крики. Отец горел, как тот фитиль.
Как дьявол, которым он и был.
Патрик и Ванесса действовали быстро. Он перегнулся через перила и крикнул охране на лестнице:
— Пожар! Выводите всех, немедленно!
— Где ваш отец? — крикнул охранник, разворачиваясь и бросаясь вверх по лестнице.
— Он наверняка уже снаружи. Думаю, вышел по задней лестнице. Выведите всех!
Охранник замялся, не зная, что делать.
На втором этаже завыла пожарная сигнализация, оглушая всех. Внизу закричали люди, завизжали женщины.
— Выводи их! — крикнул Патрик.
Охранник развернулся, перепрыгнул через две последние ступени и заорал гостям, чтобы покинули дом.
Ванесса схватила Патрика за руку, они побежали к задней лестнице. Но она всё же оглянулась на ванную.
Дверь полыхала, потолок тоже. Керосин из лампы питал пламя, и огонь быстро распространялся.
Они сбежали по лестнице и выскочили в прохладную ночь.
Ванесса потянулась к руке Патрика и забрала ключ.
Он не сопротивлялся. Она переплела пальцы с его пальцами, и они побежали за дом, по траве. Вскоре босые ступни Ванессы ощутили холодный серый песок.
Она отпустила Патрика, побежала к кромке воды. Перед ней лежал огромный тёмный и зловещий горизонт.
Она изо всех сил швырнула ключ в бурлящую воду.
Затем обернулась к дому в Хэмптонсе.
Алое пламя уже проело крышу и выпускало в ночное небо чёрный дым.
Эдди
Я давно не бывал в парке Форт-Вашингтон.
В детстве часто сюда приходил. Именно в это место.
Здесь теперь меня ждала Ванесса.
Солнце садилось над Гудзоном. Вверху нависал величественный мост Джорджа Вашингтона, а впереди, на выступе земли возле одной из его огромных опор, стоял маленький красный маяк.
Ванесса опиралась на чёрные перила вокруг маяка. В детстве я впервые пришёл сюда после того, как прочёл книжку с картинками
Смотреть на него никогда не надоедало. Стальное сооружение ярко-красного цвета с конической крышей и оградой вокруг фонаря. Говорят, туда можно попасть с экскурсией, но у меня так и не нашлось времени. Маяк высотой всего сорок футов стал не нужен, когда построили мост Джорджа Вашингтона и его огни осветили реку для барж и катеров.
И всё же маяк остался.
Маленький смельчак, бросивший вызов великану. Если какое-нибудь сооружение и воплощало Нью-Йорк и его жителей, так этот красный маяк.
— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила Ванесса.
Погода была мягкой, но на ней всё равно было длинное пальто, чёрные сапоги и чёрные перчатки.
В левой руке она держала маленькую красную кожаную сумочку.
«Валентино» — я узнал марку. Сумочка была почти такого же красного цвета, что и маяк, словно Ванесса специально подбирала её в тон.
— Здесь тихо, — сказал я. — И мне нравится это место. Подумал, пора нам поговорить.
— Хорошо. О чём?
— Для начала о твоём покойном свёкре. Надеюсь, ты скажешь мне правду. Думаю, заслужил.
— Я оплатила твою работу и бесконечно благодарна за помощь. Но что ещё я могу сказать? Ты адвокат. Разве у вас нет правил? Откуда мне знать, что мои слова останутся между нами?
— Ты сама ответила на вопрос. Я по-прежнему твой адвокат. Адвокатская тайна. Всё, что ты мне расскажешь, уйдёт со мной в могилу. Если только не скажешь, что собираешься кому-то навредить: тогда я обязан попытаться это предотвратить. Но обо всём, что уже произошло, я буду молчать.
— Ладно. Пока подыграю. Столько я тебе должна.
— В доме в Хэмптонсе был серьёзный пожар. Откуда он взялся?
— Кто знает? Ты видел Джулиана, у него изо рта не вынималась сигара. Пожарные считают, что дело в ней.
Между нами было около пяти футов, а в этот ранний вечер поблизости не оказалось никого. Река текла спокойно, над мостом кружили птицы.
— Это заключение эксперта по пожарам?
— Причину не установили, но сказали, что, вероятно, виновата сигара. Патрик был очень благодарен пожарной службе Ист-Хэмптона за попытки спасти отца. Кажется, пожертвовал ей крупную сумму.
Я кивнул и заметил что-то на земле за сапогами Ванессы. Уже смеркалось, но я догадывался, что там лежит.
— А развод?
— Оформили на прошлой неделе. При разделе я получила три миллиарда. На самом деле они мне не нужны. Я никогда ничего этого не хотела, но должна была взять.
— Я знаю.
Она склонила голову набок и странно на меня посмотрела.
— Я знаю намного больше, чем ты думаешь, Ванесса. Проверим, верно ли я всё понял. Патрик нашёл дневник в квартире Молли. Решил, что она мстит ему за убийство девушки по имени Тереза Чейз...
— Он не убивал Терезу.
— Он тебе рассказал?
— Они оба пили и принимали наркотики. Тереза танцевала на кухонной стойке, поскользнулась, ударилась головой и сломала шею. Патрик запаниковал и позвонил отцу. Джулиан скрыл случившееся, потому что строил большие планы на сына.
— И ты веришь Патрику?
— Я узнаю лжецов, Эдди. Знаю, как они звучат, как думают, как лгут. Рассказ Патрика о Терезе — правда.
— Хорошо. Он забирает дневник, звонит отцу. Затем в квартиру приходишь ты. И делаешь почти то, о чём рассказывала мне: предупреждаешь Молли о Патрике.
Она опустила голову.
— Предупредила. Она не... Она... Я велела ей бежать, как сама когда-то сбежала. На этот раз она поверила. Сказала, что уедет из города. Но было уже поздно. Люди Джулиана, «маляры», добрались до неё раньше.
Я сделал шаг к Ванессе. Теперь мы стояли близко, глаза в глаза.
— Это не вся правда, верно?
Она крепче сжала красную сумочку.
— Патрик не убивал Молли. И ты не убивала. Но в каком-то смысле вы оба ответственны.
В её левом глазу заблестела слеза.
— Я старалась. Я сказала ей...
— Ты рассказала правду. О себе... о том, кто ты на самом деле.
Налетел ветер, подхватил слезу и унёс с её щеки.
— Мы сравнили ДНК, чтобы подтвердить родство Молли и неопознанной женщины. Оказалось, они не родственницы. Тогда я попросил Реймонда провести ещё одно сравнение. Вот оно и совпало. Молли — не Уиллоу Чейз.
Она глубоко вдохнула, задержала воздух на несколько мгновений и выдохнула неровно, охваченная страхом.
— Дневник принадлежал не Молли, а тебе. Ты её раскусила. Поняла, что она притворяется другим человеком и ведёт свою игру. Ты сама делала это два с половиной года, поэтому легко заметила. Накануне убийства ты встретилась с ней, велела отступить. Предупредила, что Патрик и его отец опасны. Возможно, она не поверила, посчитала тебя ревнивой женой. Тогда ты дала ей прочесть дневник. Найдя его в квартире, Патрик, естественно, решил, что это дневник Молли. Так подумали мы все. Если бы ты не попыталась предупредить её и не дала прочесть записи, возможно, она была бы жива.
— Она не понимала, с кем связалась. И понятия не имела, как далеко Джулиан зайдёт ради защиты сына. Которого, между прочим, ненавидел. Успех Патрика был нужен ему лишь ради собственных целей. Джулиан хотел ещё больше власти: управлять не только СМИ, но и страной. И всё же, как бы больно ни было, я чувствую себя убийцей Молли. Я дала ей дневник, хотя знала, что ей нужно быть осторожнее. В конечном счёте он и погубил её. Как и поступок Патрика. Он прочёл первые две страницы, больше, по его словам, не смог. Решил, что Молли — Уиллоу Чейз и пришла мстить. Позвонил отцу, и Молли погибла. Мы оба её убили, Эдди.
— А Джулиана ты всё это время собиралась убить? Долго же пришлось ждать ради смерти одного старика.
— До нашего последнего разговора в манхэттенском доме я думала, что Терезу убил Патрик, а потом скрыл это. В детстве мы с Терезой были близки. После смерти родителей связались не с теми людьми. Я подсела на героин и отдалилась от сестры. Когда выбралась из этого кошмара, узнала, что она пропала. Якобы утонула. Да моя сестра переплыла бы реку у нас за спиной! Я сразу поняла: случилось что-то ужасное. Нашла старого копа, Пола Винчестера, но не могла раскрыть, кто я и зачем задаю вопросы. Не знала, можно ли ему доверять. Однако мне показалось, что он боролся за правду о её судьбе, а кто-то заставил его за это пострадать. Тогда я решила, что так этого не оставлю. Меня не было рядом, когда Тереза во мне нуждалась. Она была единственным хорошим человеком в моей жизни. Мы слишком часто позволяли мужчинам причинять нам боль. Я решила заставить убийцу сестры заплатить. Хотела отомстить. Хотела смерти Патрика.
— Почему же не сделала этого раньше? Зачем вышла за него замуж? Почему не убила при первой возможности?
— У жизни наркоманки есть одно полезное свойство: знакомишься со множеством преступников. Я сблизилась с одним парнем, встречалась с ним ради наркотиков. У него были деньги, он умел прятаться и подкупать полицию. Он научил меня создавать фасад, сквозь который никто не пробьётся. Становиться другим человеком. Но сам он мог это делать лишь благодаря деньгам. Ты знаешь, как всё устроено, сам видел. На людей с властью закон не распространяется. А в Америке власть дают деньги. Если я хотела безнаказанно убить человека, которого считала убийцей сестры, мало было просто лишить его жизни. Нужно было отнять у него всё. Его власть.
— То есть деньги.
— Они не нужны были мне для себя. Мне нужна была власть, которую они дают. Власть, позволяющая стоять над законом. Достичь этого можно было лишь одним способом.
— Условие в твоём брачном договоре о сроке брака, — сказал я. — Если бы вы развелись или с ним что-то случилось в первые два года, ты не получила бы почти ничего. Права на долю состояния возникали только через два года.
— Я собиралась сделать это на вечеринке в честь второй годовщины свадьбы. В том самом доме, где, как я считала, он убил Терезу. Но вечеринку отменили, погибла Молли, а затем мы с Патриком поговорили по душам. Он рассказал правду о моей сестре. Если долго блуждать в грязи лжи, правда сверкает, словно бриллиант. Мы заключили сделку. На суде должны были выглядеть врагами, чтобы никто не заподозрил нашего союза. Был один человек, разрушавший наши жизни, и мы решили его остановить. Джулиан расчленил тело моей сестры. Скрывал от меня её смерть. Выбросил её, как мусор. Именно с этого начался мой путь. А ложь и убийства лишь множились. Он убил Молли, годами мучил Патрика и, возможно, даже забил насмерть его мать. Его нужно было остановить.
Прежде чем задать следующий вопрос, я напрягся. Ответ определит, что будет дальше.
— Я едва не погиб. Блок и Лейк тоже. Другим повезло меньше. Поэтому мне нужно спросить, а тебе — ответить честно. Помни, я распознаю ложь. Ты сказала Патрику, что Блок и Реймонд обыскивают дом в Хэмптонсе?
— Да. Но отцу он не говорил. Это были адвокаты, «Бьюкенен и Дафф». Как только их младший сотрудник позвонил, они предупредили Джулиана. А тот велел Деккеру вызвать маляров — как прежде с Терезой и Молли.
— Зачем ты рассказала Патрику?
— Мне нужно было его доверие. Если бы он узнал о вашем расследовании в доме и о смерти Терезы, то решил бы, что я тоже знала. Подумал бы, что я веду двойную игру. Отец всегда называл его слабым. Мне нужно было быть рядом и проследить, чтобы он довёл план до конца. Клянусь, я не хотела подвергать твою команду опасности.
— Полагаю, Патрик не знает, кто ты на самом деле?
Она покачала головой.
— И не узнает. Он считал Уиллоу Молли. Я не стала его разубеждать.
Я посмотрел на сапоги Ванессы, наклонил голову и разглядел лежавший за ними предмет.
— Расскажешь, кем была Молли? А ещё лучше... — Я указал на землю. — Покажи.
Она отступила в сторону и подняла чёрную спортивную сумку «Найк» с белой галочкой.
Протянула её мне. Другой рукой крепко держала красную сумочку.
Я поставил спортивную сумку на землю и раскрыл.
Внутри лежали телефон, ноутбук, блокнот и небольшая фотография в рамке. На снимке мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, седой, в элегантном костюме, держал на руках маленькую девочку.
— Крови в сумке нет. Головы там никогда не было. Молли отдала мне свои вещи на случай, если Патрик вернётся и начнёт переворачивать квартиру. Нужно было забрать и её саму.
— Думаю, она понимала риск, — сказал я.
— Здесь Молли с отцом. Молли — её настоящее имя. Но фамилия не Грин. Она Молли Черри. Это единственный снимок Молли с отцом Борисом, который много лет работал на Джулиана. Через неделю после съёмки Джулиан уволил Бориса. Патрик при этом присутствовал. Он рассказывал мне, как жестоко отец обошёлся с человеком. Патрик считал, что Джулиан уволил Бориса, чтобы преподать сыну урок жестокости и беспощадности в бизнесе. Через полгода Борис Черри прыгнул с крыши своего дома, и семья распалась. Мать Молли спилась и умерла ещё через три года. Детство Молли провела в приёмных семьях. Опекунов гораздо больше интересовал её трастовый фонд, чем горячий ужин для девочки или забота о ней. К совершеннолетию у неё не осталось ничего: ни денег, ни будущего, зато была запись о правонарушениях в подростковом возрасте и семья, которую она винила во всём. Она знала, что сын — самое важное в жизни Джулиана. Он хотел для Патрика политической власти. Молли решила подобраться к нему и найти компромат, который всё разрушит. А если не получится — рассказать прессе всю правду об их романе. Я не осуждаю её за попытку. Сама делала то же самое.
Грохот тяжёлого грузовика на мосту над нами заполнил паузу.
— Значит, теперь вы с Патриком в хороших отношениях?
— Можно и так сказать. Мы договорились разойтись. Расследование полиции против него по делу Молли ни к чему не приведёт. Нет связи между Патриком и малярами, недостаточно доказательств для обвинения и новых уже не появится.
— Браслет так и не нашли?
Она покачала головой.
— Я взяла его в ночь смерти Молли. Думала, однажды смогу использовать против Патрика как страховку, доказательство измены. А после его признания с помощью браслета добилась встречи с Джулианом, притворившись, будто шантажирую Патрика.
— А ожоги на твоих руках... Ты сама их сделала?
— У меня не было выбора. Я познакомилась с Патриком во время его первой предвыборной кампании. Работала в штабе, как Молли. Он тогда тоже был женат, хотя брак начал рушиться ещё до меня. Джефф Гилберт прекрасно ведёт кампании, но в людях разбирается плохо. Часто говорит, что сотрудники у него не лучшие, зато самые горячие. Глубокий вырез и улыбка в некоторых кругах политики открывают многие двери. Я смогла сблизиться с Патриком, как позднее Молли. Но слишком долго была наркоманкой. Я избавилась от зависимости, однако следы от уколов можно скрыть только одним способом.
— Ты опасный противник, Уиллоу. Я тоже неплохо чувствую ложь. Такая у меня работа. По-моему, сегодня ты сказала правду. Спасибо.
Я отвернулся, но чувствовал на себе её взгляд.
Остановился.
Позволил ей смотреть мне в спину. Не оборачивался.
— Пистолет в сумочке тебе не нужен, — сказал я. — Рад, что ты так и не воспользовалась им. Судя по твоему рассказу, Молли знала, чем рискует, и вступила в очень опасную игру. На твоём месте я бы начал новую жизнь. Погибло много людей — с этим тебе придётся жить. Джулиан Вандерпул угрожал моей дочери и попытался убить меня, поэтому задам лишь один вопрос: он был в сознании, когда загорелся?
Над головой крикнула птица. Река тихо плескалась о берег.
— Да.
Я кивнул.
— Удачи. Построй себе хорошую жизнь. Я забуду о тебе, Уиллоу. Советую и тебе забыть обо мне.
Я пошёл вдоль реки к машине. Через минуту обернулся.
Уиллоу исчезла.
— Собирай чемодан, Эдди. Утром летим в Рио, — сказал Гарри.
В офисе впервые за долгое время было тихо. Блок и Лейк отдыхали в приёмной вместе с Дениз. Гарри сидел за ноутбуком.
— Ты уже купил билеты?
— И не только. Нашёл отличный отель прямо у пляжа, неподалёку захудалый бар. Там есть бильярдные, казино и куча возможностей влипнуть в неприятности.
Открылась входная дверь.
На пороге стояла девочка с большим рюкзаком. Она опустила его на пол.
— Пап, можно я поживу у тебя? — спросила Эми.
После больницы я её не видел: Кристин не позволяла встречаться. Я писал Эми, чтобы убедиться, что она в порядке. Фотографии, на которых она лежала одурманенная возле отеля, быстро исчезли из интернета. Школьные пересуды тоже стихли.
Я раскрыл руки, и она бросилась в объятия.
— Гарри, может, отменишь мою бронь и возьмёшь ещё три билета? Пусть с тобой едут Лейк, Блок и Дениз. Чёрт, спроси и Реймонда, хочет ли он. За счёт фирмы. Вы все заслужили отпуск. А я останусь здесь.
Она уткнулась мне в грудь.
— Я скучала.
— Я тоже. Мама знает, что ты здесь?
— Нет. Я больше не могу там оставаться. Они запрещают мне с тобой видеться.
— Я ей позвоню и скажу. Она не обрадуется.
— Скажи, что я всего на несколько дней. Посмотрим, что она ответит.
Я крепко обнял дочь.
Сказал ей не волноваться. Что всё обязательно наладится.
Мне так хотелось в это верить.
Бывают тяжёлые времена. Жизнь порой беспощадна. Иногда кажется, что передышки не дождёшься.
Тогда я вспоминаю, сколько в мире хороших людей.
Однажды кто-то сказал фразу, и она осталась со мной. Не помню даже, кто.
В конце концов всё будет хорошо.
А если сейчас нехорошо — значит, это ещё не конец.