© 2025 Klett-Cotta – J. G. Cotta'sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, Stuttgart

© OOO «Ад Маргинем Пресс», 2026

Переводчик Марина Васильева

Книга Томаса Вагнера «Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969» посвящена одному из самых драматичных и плодотворных периодов в истории немецкой социальной мысли. Драматичность периода передает уже первая часть заглавия, которую можно перевести и как «Авантюра модерна», «Афера модерна» или «Приключение модерна»[1]. Однако именно неистовость событий прошлого, настоящего и, как может показаться при чтении, будущего вместе с накалом интеллектуальной дискуссии находятся в фокусе Вагнера.

Автор создает не сухой академический текст, а живое, увлекательное повествование, почти детектив, прослеживающее интеллектуальные и личные перипетии главных действующих лиц: Теодора В. Адорно, Арнольда Гелена, Хельмута Шельски, Юргена Хабермаса, а так же менее известных широкой публике, но крайне важных фигур, таких как, например, восточногерманский философ Вольфганг Харих. Вагнер не ограничивается дуэлью гигантов Адорно и Гелена, а вводит в повествование фигуру отца-основателя[2] послевоенной немецкой социологии – Рене Кёнига, который выступает своего рода арбитром интеллектуального диспута. Анализ позиции Кёнига и его размышлений, направленных как против спекулятивного характера «критической теории» Адорно, так и против антропологического консерватизма Гелена и Шельски, раскрывает сложность рассматриваемой эпохи социологии.

Перед читателем разворачивается панорама послевоенной Западной Германии: от руин и «часа ноль»[3] до экономического чуда и студенческих волнений конца 1960-х годов. Это было время, когда Германия, только что пережившая тотальный крах национал-социалистической диктатуры, пыталась заново осмыслить себя, свои травмы и свое будущее. Социология оказалась в эпицентре этих процессов. Она стала не просто академической дисциплиной, а ареной, на которой столкнулись фундаментальные вопросы о природе человека, границах свободы, значении институтов и, конечно, о том, как справиться с грузом прошлого, которое никак не хотело оставаться в прошлом. После 1945 года Германия лежала в руинах. Концентрационные лагеря стали достоянием общественности, и на немецкий народ легла историческая ответственность за преступления, не имеющие аналогов в истории. В такой ситуации возник соблазн объявить о «часе ноль», тотальном разрыве с прошлым, начале совершенно новой истории. Однако, как убедительно показывают и Вагнер, и многие исследователи этого периода, «час ноль» был скорее мифом, необходимым для реабилитации, чем реальностью.

Политический раскол, закрепленный образованием ФРГ и ГДР в 1949 году, усугубил ситуацию. В Восточной Германии под патронажем Советского Союза утверждался «антифашистский миф основания» (Gründungsmythos des Antifaschismus), согласно которому ГДР, унаследовавшая традиции антифашистского Сопротивления, разорвала всякую преемственность с Третьим рейхом. В Западной Германии, напротив, доминировала другая стратегия: «Оставить прошлое в прошлом» (Vergangenesvergangen sein lassen), как призывал первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, «в твердом убеждении, что многие уже субъективно искупили свою незначительную вину»[4].

Эта установка имела вполне конкретные и тревожные последствия. Денацификация, проводимая западными союзниками, быстро выдохлась и к началу 1950-х годов превратилась в фарс[5]. Вместо «перевоспитания» (reeducation) и наказания преступников началась их интеграция в новое государство. Символом этого процесса стало ироничное и разговорное слово «персильшайн» (Persilschein)[6] для официального «Свидетельства о невиновности» (Entlastungszeugnis)– документа о прохождении проверки и подтверждении невиновности, удостоверяющего личность гражданина Германии с безупречным, незапятнанным прошлым. Такое свидетельство получали бывшие нацисты, чтобы занять должности в судах, министерствах, университетах и даже в канцелярии Конрада Аденауэра. Преемственность кадров стала мрачной реальностью Боннской республики. Известный немецкий политолог Курт Зонтхаймер с горечью констатировал «продолжение узнаваемого национал-социалистического духа в послевоенном государственном устройстве Германии»[7]. В ФРГ, таким образом, доминировала стратегия «подведения черты» (Schlussstrich), которая включала амнистию и интеграцию бывших функционеров НСДАП в демократические институты.

В свою очередь, в ГДР утвердился «антифашистский миф основания» как другая форма ухода от вины через ритуальный антифашизм. Восточная Германия провозгласила себя полностью свободной от наследия Третьего рейха, а большинство немцев объявлялись жертвами нацизма или героями Сопротивления. Отмечая однозначное отмежевание – под превентивным лозунгом «Никогда больше» (Nie wieder) – от национал-социалистического режима в год образования немецких государств, исследователи пишут о «двойном преодолении прошлого» (doppelte Vergangenheitsbewältigung) и даже о «разделенном воспоминании» (geteilte Erinnerung) и «двойной послевоенной истории» (Doppelte Nachkriegsgeschichte). Оба государства использовали «час ноль» для собственной легитимации, но ни одно из них не провело последовательной работы с виной.

Именно в эту двойственную реальность формального демократического обновления и реальной кадровой и мировоззренческой преемственности пришла социология. Вагнер показывает, как эти различия влияли на интеллектуальную жизнь. Вместо «чистого листа» и «подведения черты» происходила кадровая преемственность; вместо разрыва с прошлым он фиксирует его замалчивание и инструментальное использование. Из восьми первых кафедр социологии только три были отданы вернувшимся эмигрантам или антифашистам (Хоркхаймер, Кёниг, Штаммер). Остальные пять заняли ученые (Гелен, Шельски, Герхард Макенрот, граф Макс цу Зольмс и Вернер Цигенфус), из которых, по замечанию автора, «первые трое, по крайней мере в тот или иной период, были убежденными нацистами»[8]. Вагнер детально описывает, как в этой ситуации работал механизм «коммуникативного замалчивания» (термин Германа Люббе) – негласного соглашения не обсуждать нацистское прошлое друг друга ради достижения общих институциональных целей. Кроме того, появление общего врага в лице Советского Союза создало мощный антикоммунистический консенсус, позволявший бывшим нацистам и левым эмигрантам, разочарованным в сталинизме, легко находить общий язык.

Для анализа этой неистовой коллизии в книге предлагается обратиться к рамке, сформулированной Ю. Н. Давыдовым[9] и включающей противопоставление «стабилизационного» и «кризисного» сознания. Социология 1949–1969 годов стала сценой, где этот конфликт разыгрывался в чистом виде между Геленом и Адорно, а Кёниг пытался занять позицию рационального третейского судьи. Однако особенность подхода Вагнера заключается в том, что он не изображает эти два типа герметичными лагерями, а показывает их парадоксальное переплетение и иногда взаимопроникновение в публичных диспутах, кулуарных соглашениях и судьбах людей. Стабилизационное сознание, описанное Арнольдом Геленом, исходит из антропологической предпосылки, что человек— «недостаточное существо», не обусловленное инстинктами, опасное в своей пластичности и избытке влечений. Его могут спасти только сильные институты – такие как государство, семья, армия, бюрократия, – которые снимают нагрузку (Entlastung) и направляют поведение в безопасное русло. Критика институтов, по Гелену, ведет к хаосу. Социология при таком взгляде становится «административной вспомогательной наукой», поставляющей данные для управления и стабилизации.

Кризисное сознание, которое в книге Вагнер связывает прежде всего с фигурами интеллектуалов Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера, видящих в модерне «управляемый мир», где отчуждение достигло предела, а инструментальный разум превратился в новую форму господства, предполагает критическое переосмысление социальных структур. Институты в такой парадигме не спасают, а угнетают. Критика – это не разрушение ради разрушения, а единственный способ сохранить возможность освобожденного состояния. Прошлое не подлежит забвению, «преодоление прошлого» возможно только через критическую рефлексию, которая представляет собой моральный и политический императив. Социология, таким образом, обязана быть критической теорией, даже если не может предложить готового рецепта «правильной жизни»[10].

Самая сильная сторона Томаса Вагнера в том, что он отказался от упрощенного нарратива «дуэли гигантов», где два идеологических лагеря ведут непримиримую борьбу. Вместо этого он показывает запутанную, противоречивую и полную неожиданных альянсов историю становления западногерманской социологии. Причем переплетение «стабилизационного» и «кризисного» сознания у Вагнера проявляется на нескольких уровнях.

Самый яркий пример такого переплетения – отношения Адорно и Гелена. В 1958 году Адорно сделал набросок уничтожающего отзыва на назначение Гелена в Гейдельберг. Однако всего через несколько лет началась их интенсивная переписка, обмен книгами, совместные ужины и знаменитые радио- и теледебаты. Их сблизил поставленный обоими диагноз современному «управляемому миру», где человек низведен до «придатка машин». Различия касались не диагноза, а решений: Гелен призывал сохранять институты, Адорно – освобождать от них человека. Интеллектуальное уважение оказалось сильнее политической вражды, а такие бытовые детали, как приветы от жен и совместные прогулки, придавали их общению человеческое измерение, не отменяя глубины разрыва.

Еще более драматичными и противоречивыми представлены отношения Гелена с восточногерманским философом-марксистом и антифашистом Вольфгангом Харихом, который стал восторженным почитателем Гелена, своего «классового врага» и выразителя стабилизационного сознания правого толка, но спустя десятилетие после его смерти обличил его в плагиате основных идей у еврейского врача Пауля Альсберга. Харих изначально видел в геленовской антропологии недостающее звено для обновления марксистской теории, так же их сближала позитивистская оптика и определенные симпатии к политике Сталина. Более того, теория Гелена о человеке как культурном существе обнаруживает сродство с брехтовским тезисом о том, что «судьба человека – быть человеком»[11]. Здесь становится ясным, почему в диспуте Гелен vs. Адорно восточногерманский марксист принимает сторону не своего, казалось бы, идеологического и теоретического союзника Адорно, а консервативного мыслителя Гелена. Харих критикует теорию Адорно за абстрактный и утопический характер и призыв к освобождению индивидов от институциональности. Вагнер убедительно показывает, что в условиях разделенной Германии границы между стабилизационным и кризисным сознанием становились подвижными, а интеллектуальный ландшафт эпохи оказывался сложнее простых бинарных оппозиций «Восток – Запад», «левый – правый» и пр.

В интеллектуальной драме для Вагнера особенно значимой становится упомянутая фигура Рене Кёнига, долгое время остававшегося в тени публичной дуэли. Его позиция критически важна для понимания «великой эпохи»: Кёниг предстает рационально-критическим реформатором, отвергавшим оба полюса. Он не принимал технократический вариант стабилизационного сознания, превращавшего социологию в инструмент власти[12], своего рода социальную статистику, которая обеспечивает власть надежными данными и подкрепляет институциональные структуры. Но он так же не разделял абстрактного негативизма кризисного сознания критической школы, пренебрегавшего эмпирической реальностью. Да и «к самому понятию критики [выделено Кёнигом] следует очень внимательно присмотреться»[13], как он сам пишет в эссе о роли социально-научной интеллигенции. Для Кёнига социология – строгая эмпирическая наука, призванная служить демократии и выполнять функцию «критической совести» нации. Он требовал от интеллигенции самодисциплины и отказа от идеологических спекуляций. Кёниг в равной степени критиковал Гелена за его нацистское прошлое и апологию власти, а так же Адорно за опасные для новой демократии дискуссии с человеком, чьи взгляды были ей враждебны. Именно Кёниг резко осудил сближение Адорно и Гелена, высказавшись против революционного консерватизма и пессимистической критики культуры. Вагнер показывает, что Кёниг пытался удержать социологию в рамках рационального и ответственного дискурса. В отличие от харизматичных, но полярных интеллектуалов из Франкфурта и Мюнстера, Кёниг выступил в роли системообразующего центра, чье влияние основывалось не на эпатаже, а на фундаментальной институциональной работе.

Кёниг стал самой бескомпромиссной фигурой в вопросе отделения новой социологии от нацистского наследия. Его роль в «великую эпоху» заключается не столько в создании ярких теорий, сколько в строительстве «чистого», самодостаточного профессионального цеха. Он видел в Адорно идейного противника, а в Гелене – морального изгоя, и его главный вклад в победу либеральной демократии был институциональным. В качестве руководителя научно-исследовательского института в Кёльне и главного редактора ведущего немецкого социологического издания Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie он создал ту самую «аппаратную», профессиональную социологию[14], которая, вооружившись эмпирическими методами, пережила интеллектуальные бури 1960-х годов и смогла занять прочное место в обществе. Издание четырнадцатитомного «Руководства по эмпирического социальному исследованию»[15] до сих пор определяет стандарты и научный язык профессии социолога в Германии.

Итак, в «великую эпоху» социология имела три основных центра: Франкфурт (критическая теория Адорно и Хоркхаймера), Мюнстер (технократический консерватизм Шельски, ученика и последователя Гелена) и Кёльн (эмпирическая социология Кёнига). При этом для Кёнига научные разногласия были неотделимы от политической и моральной оценки прошлого. Он позиционировал себя как бескомпромиссного борца с попытками реставрации нацистского представительства в науке. Его отношение к Арнольду Гелену было резко отрицательным. Кёниг не только не принимал антропологические теории Гелена, но и активно препятствовал его карьерному росту и даже лекционным занятиям, когда просил студентов, как пишет Вагнер, «разложить на стульях записки, в которых слушателей предупреждали о выступлениях старого нациста»[16]. Своего противника он называл «трусливым приспособленцем», а его труды – «научным фасадом», за которым скрывается старая нацистская идеология. По мнению Кёнига, Гелен, опубликовавший в 1940-м свой главный труд «Человек», в годы после краха нацизма не только не подверг свои взгляды ревизии, но и продолжал транслировать в ФРГ те же авторитарные идеи. Это делало их диалог невозможным. С Адорно и Хоркхаймером ситуация была сложнее. Формально они все были эмигрантами и противниками нацизма, что делало их естественными союзниками. Однако по ключевому вопросу о природе социологии Кёниг расходился с франкфуртцами так же сильно, как и с консерваторами. Он категорически настаивал на том, что «социология вообще возможна только как эмпирическая социология, то есть как социальное исследование»[17]. Критическая теория Адорно казалась ему умозрительной и «революционно-консервативной», неспособной дать науке надежного, проверяемого знания.

При этом одним из ключевых вопросов этого этапа социологии было преодоление нацистского прошлого. Кёниг здесь занял особую позицию, которую можно охарактеризовать как стабилизационное сознание через дистанцирование. В отличие от Адорно с его идеей «проработки прошлого» через тотальную критику «коллективной амнезии» и в отличие от Гелена, который эту критику отвергал, Кёниг сделал ставку на профессиональную чистоту дисциплины. Он считал, что будущее социологии за объективными, эмпирическими данными. Этот подход идеологически нейтрализовывал дисциплину, что позволяло ей развиваться и получать госзаказы, причем Кёниг использовал институциональные рычаги, чтобы не пускать в нее тех, чье прошлое казалось ему запятнанным. Эта позиция проявилась и в конфликте с Хельмутом Шельски, которого Кёниг обвинил в моральном падении, узнав, что он публично защищает Гелена, своего друга и коллегу. Кёниг считал, что личная дружба не может быть оправданием для научного сотрудничества с «закоренелым нацистом». Он видел в этом не просто личный выбор, а симптом «воистину вызывающего ужас процесса опошления»[18], при котором в интеллектуальной среде стираются границы между жертвами и палачами.

Парадоксальные и неистовые приключения модерна достигают кульминации в 1968–1969 годах. Завершение «великой эпохи» ознаменовалось не естественным уходом ведущих фигур из науки, а временем, когда дисциплина, претендовавшая на статус центральной рефлексивной инстанции общества, распалась на противоборствующие лагеря и ее ключевые представители оказались интеллектуально изолированными. Символическим рубежом стало изгнание Адорно из университетской аудитории, его смерть, а так же маргинализация Гелена, – всё это совпало с политическими изменениями и творческими кризисами.

Сближение кризисного сознания критической теории и стабилизационной антропологии социальных институтов не привело к синтезу; напротив, оно обнажило радикальную несовместимость этих модусов. Адорно, вдохновлявший студентов критикой капитализма, отчуждения и господства, подвергся унизительному давлению со стороны собственной аудитории. Гелен же интерпретировал протестные движения как эмпирическое подтверждение собственной антропологии хаоса. В работе «Мораль и гипермораль» (1969) он возложил на левых интеллектуалов ответственность за деструктивные последствия критики институтов, усматривая в ней провоцирование агрессии. Это привело к разрыву с его учеником Хельмутом Шельски, который упрекнул Гелена в «ницшеанизме сверхсилы»[19] и в неспособности извлечь уроки из национал-социалистического прошлого. Гелен удалился в интеллектуальную изоляцию, обозначив себя «комментатором разрухи»[20]. Его методологический тупик выразился в перформативном противоречии, – требуя отказа от критики, он сам непрерывно ее практиковал. Спустя годы после его смерти многолетний почитатель Гелена Вольфганг Харих из ГДР так же отвернулся от него, обнаружив факт неотреферированного заимствования идей врача-еврея Пауля Альсберга.

Драматизм ситуации, реконструируемой Вагнером, заключался в том, что ни геленовская стабилизация, ни адорновская критика не обеспечили успешного преодоления прошлого. Сближение и последующий разрыв двух мыслителей символизируют более сложный тупик западногерманского общества, не достигшего синтеза порядка и ответственности. Единственной сферой, где сохранялась возможность диалога, было искусство. Оно служило пространством пересечения социологических и политических дилемм, привилегированной средой для рефлексии об общественных изменениях. Гелен и Адорно сходились в том, что авангардные практики отражают структуру индустриальной цивилизации и предлагают момент освобождения. Асимметричный треугольник Гелена, Адорно и Бенна, дополненный эпизодическим включением Брехта при посредничестве Хариха, показывает, как искусство, устраняя идеологические и методологические барьеры, в «великую эпоху социологии» превращалось в поле, где разворачивалась борьба за право определять границы человеческого.

Книга Вагнера ставит вопросы, и глубина вопросов оказывается важнее ответов. Ключевыми остаются проблемы забвения и/или преодоления прошлого, рефлексивности кризисного и стабилизационного сознания, а так же вопрос, насколько «антагонистически взаимозависимы» (в классификации Майкла Буравого) публичная, профессиональная (академическая), критическая и прикладная (заказная) социологии. Наконец, значим вопрос о роли искусства как пространства, где идеологические, теоретические и методологические барьеры временно устраняются, но затем воспроизводятся с новой силой.

Спустя полвека эти вопросы не только не утратили значения, но и реактуализировались в новом методологическом споре, который наглядно демонстрирует непреходящую актуальность дихотомии «Гелен – Адорно». Сегодня эта линия воспроизводится в противостоянии аналитико-эмпирической социологии Хартмута Эссера и «новой критической теории» Хартмута Розы[21]. Эссер, апеллируя к веберовскому идеалу «науки о действительности», требует от социологии понятийной точности, каузального объяснения и эмпирической верифицируемости, ориентируя дисциплину на запросы государства и управления. АХартмут Роза с его концепцией резонанса и отчуждения в эпоху ускорения возрождает пафос кризисного сознания Адорно. Социология должна не измерять ресурсы, а диагностировать качество жизни, фиксировать патологии «безмолвия мира» и сохранять нормативный потенциал критики. Однако, как и Адорно, Роза сталкивается с упреками в спекулятивности, недостатке эмпирической базы и «нормативном монизме» – претензии на универсальный мета-критерий успешной жизни, игнорирующий власть, господство и капиталистические производственные отношения. Критики (М. Хартман, К. Кирхгоф, М. Брумлик) указывают, что его «социология отношения к миру» рискует остаться благонамеренной феноменологией, не затрагивающей структур неравенства.

Сам методологический спор, развернувшийся вокруг учреждения «Академии социологии» в Мангейме (2017), воспроизводит старую позитивистскую антиномию: количественное измерение vs. качественное понимание, каузальное объяснение vs. герменевтическая интерпретация. За этими эпистемологическими расхождениями вновь проступает фундаментальный вопрос о том, чем должна быть социология – инструментом стабилизации существующего порядка или инстанцией его имманентной критики. Тем самым книга Вагнера оказывается не столько исторической реконструкцией, сколько концептуальной матрицей для понимания актуальных теоретических битв в немецкой (и не только) социологии. Главная ценность этой работы заключается в демонстрации того, что спор Гелена и Адорно не закончен, а лишь сменил декорации: вместо послевоенной Германии с ее незавершенным преодолением прошлого – глобализированный поздний модерн с его ускорением и новыми формами отчуждения, вместо радио-и теледебатов – страницы специализированных журналов и институциональные конфликты. Антагонизм «стабилизации» и «критики» остается двигателем дисциплинарной рефлексии.

Однако методологический спор – лишь одна из линий реактуализации дихотомии «Гелен vs. Адорно». Вторая, не менее значимая, касается самой проблемы преодоления национал-социалистического прошлого. Вагнер убедительно показывает, что послевоенная немецкая социология раскололась именно по линии отношения к этому прошлому: стабилизационное сознание (Гелен, Шельски) стремилось к функциональному забвению, институциональной преемственности и «подведению черты», тогда как кризисное сознание (Адорно, Хоркхаймер) требовало неустанной рефлексии, памяти о жертвах и негативной диалектики как единственной формы моральной аутентичности. Раскол, описанный Вагнером на материале 1950-1960-х годов, спустя полвека не только не утратил остроты, но и обрел новое измерение в объединенной Германии.

Сегодня эта дискуссия реактуализировалась в форме «двойного преодоления прошлого» (doppelte Vergangenheitsbewältigung). Как отмечает Е. А. Дармина[22], после 1990 года к осмыслению нацистского периода добавилась необходимость переработки наследия диктатуры СЕПГ в ГДР. При этом обе «проработки прошлого» находятся в сложном, подчас конкурентном отношении. Западные немцы (весси) по-прежнему делают акцент на холокосте и коллективной вине, тогда как восточные немцы (осси) часто воспринимают режим СЕПГ как более близкую и лично затронувшую их травму. Возникает асимметрия памяти, которую Федеральный фонд переоценки диктатуры СЕПГ называет «асимметрией работы над прошлым». Эта конфигурация напрямую воспроизводит старую дилемму Вагнера: возможен ли синтез между требованием стабильности (интеграция бывших граждан ГДР, «остальгия») и императивом критики (разоблачение структур Штази, осуждение коммунистической диктатуры)?

Более того, сама «ментальность подведения черты», которую Адорно диагностировал уже в 1949 году и которую Вагнер анализирует на материале эпохи Аденауэра, вновь дает о себе знать. В 1990-2000-е годы разгорелись ожесточенные споры о том, следует ли «подвести черту» и под историей ГДР, а в последние годы – и под дискуссиями о национал-социализме. Публичные выступления Мартина Вальзера (1998) и дебаты вокруг «нормализации» немецкой памяти показывают, что желание «выйти из тени прошлого» не утратило остроты. Одновременно праворадикальные силы, включая партию АдГ, активно используют риторику «подведения черты», требуя прекратить «культ вины» и переключиться на «страдания немецкого народа» (бомбардировки, изгнания). Это прямое продолжение той стратегии «релятивизации» и «перекодировки прошлого», которую Вагнер зафиксировал в ранней ФРГ.

На языковом уровне эти процессы отслеживает политолингви-стика. Конрад Элих вводит понятие «идеологическое амальгамирование» – не только в нацистском дискурсе, но и в его современных трансформациях. Он предупреждает: «трансформации национал-социалистических идеологических амальгам в современном обществе идут полным ходом»[23]. К этому добавляется и проблема «деисторизации» прошлого, когда исторические события вырываются из контекста и становятся инструментом текущей политики.

Таким образом, книга Вагнера оказывается не только историей «великой эпохи социологии», но и ключом к пониманию современности. Описанные антиномии – стабилизация vs. критика, институциональное замалчивание vs. просветительская рефлексия – продолжают определять поле битвы за немецкую идентичность. Методологический спор Эссера и Розы, споры о «двойном преодолении прошлого» и «подведении черты» – симптомы незавершенности проекта, который Вагнер назвал «великой эпохой». Именно поэтому его работа сохраняет не только историческую и теоретическую, но и политическую актуальность в приключениях уже позднего модерна.

Дмитрий Катаев, доктор социологических наук, профессор кафедры социологии, ЛГПУ имени П. П. Семенова-Тян-Шанского

Берлин, столица ГДР, когда-то весной или в первые месяцы лета 1965 года. У магнитофона сидят двое. Один из них – Вольфганг Харих, редактор издательства Академии наук, ему слегка за сорок. Другой – Манфред Векверт, моложе на восемь лет, главный режиссер «Берлинер ансамбля», театра на улице Шиффбауэрдамм, основанного писателем Бертольтом Брехтом, к этому времени уже девять лет как покойным. Харих на свободе всего несколько месяцев. В 1950-е годы он, убежденный коммунист, возглавляя группу заговорщиков, разработал дерзкий план, как преодолеть разделение Германии, и намеревался свергнуть правительство Ульбрихта, препятствующее его реализации. Вскоре участников заговора раскрыли, и Хариха приговорили к десятилетнему заключению, которое будущий редактор отбывал в печально известной тюрьме «Баутцен»[24]. С тех пор как строительство Берлинской стены закрепило разрыв между Востоком и Западом, минуло четыре года, но в ГДР по-прежнему сохранялся интерес к духовной жизни, протекавшей по другую сторону железного занавеса. В том числе и в театре на Шиффбауэрдамм, которым теперь руководила вдова Брехта Хелена Вайгель.

По крайней мере, передача на тему «Социология – наука о человеке?», которая транслировалась 3 февраля 1965 года на радио Südwestfunk и вышла в повторе 21 марта 1965-го на NDR, вызвала большой интерес, и Векверт велел ее записать. Но, вероятнее всего, ажиотаж был связан не столько с темой, сколько с известными противниками, приглашенными на дискуссию в студию: Теодор В. Адорно, речистый влиятельный левый интеллектуал, выступил против Арнольда Гелена, одного из самых незаурядных представителей правого консерватизма. Поначалу напряжение, кроющееся в такой расстановке сил, едва ощущалось, поскольку участники дискуссии, как в какой-то момент заметил Гелен, «в главных посылках были едины»¹. Человек в современном мире – в этом диагнозы, поставленные обществу дискутантами, почти совпадали – создал институты, которые совершают над ним насилие, и на их внутреннюю динамику он в попытках направить ее или управлять ей едва ли мог повлиять. Но в одном позиции ученых четко различались. Если Адорно при очевидном бессилии акторов всё-таки подходил с критических позиций к изменчивости состояния «управляемого» мира, описанного социологом Максом Вебером полвека тому назад как «клетка зависимости» (das Gehäuse der Hörigkeit), то Гелен считал усилия оппонента безнадежными и к тому же крайне опасными². Всё потому, что институты, в которые встроены люди, он рассматривал как необходимые для выживания. Они освободили животное, не определяемое инстинктами, – таким он видел человека – дали ему необходимую опору и защитили его как от агрессии сородичей, так и от непостоянства собственной натуры. Лишь так, на взгляд Гелена, были созданы условия, чтобы направить огромный творческий потенциал, присущий людям в отличие от животного мира, на социально приемлемый и необходимый для дальнейшего существования вида путь развития.

В отличие от Адорно, Гелен видел в отчуждении человека, которое вызвано и обусловлено созданным им искусственным миром, в первую очередь не зло, а условие существования подлинной свободы. Вместо того чтобы дальше расшатывать доверие к институтам, и без того потерпевшим тяжелый урон от существенной критики в первой половине XX века, следовало сохранить то, что в них еще оставалось невредимым³. В конце почти часовой передачи Гелен заметил, что склонен «согласиться с важной ролью безопасности»⁴. Здесь дискуссия получила новый импульс. В позиции Гелена Адорно, понимая его расположение духа, углядел «основу глубокого отчаяния», подталкивающего ученого «теоретически идентифицировать себя именно с той властью», которую он «сам, как и все мы», боится⁵. Вместо этого Адорно хотел бы поспособствовать освобождению людей от принуждения, которое они не могут постичь: «Единственное мое желание – мир, устроенный так, что люди не его излишние придатки и – ради бога – что вещи существуют ради людей, а не люди ради вещей, которые к тому же ими и созданы»⁶. Можно было бы сказать: «Точно подмечено», однако Гелена это признание не тронуло. «Вы вправду верите, – изрек он, – что тяготы, связанные с сущностными проблемами, издержками рефлексии, заблуждениями, которые мы совершаем, пытаясь обрести самостоятельность, и которые имеют серьезные последствия, под силу всем перенести?» Адорно принял вызов:

Гелен ответил:

Но, по мнению Гелена, она таит в себе и опасность, поскольку Адорно склоняется к тому, чтобы «человек не довольствовался тем малым, что у него при всей катастрофичности положения еще осталось»⁸. Гелен сам, как с тяжелым вздохом обратился он к собеседнику, ищет в действительности лишь одно: «честное дело, которому можно служить»⁹.

Кто же вышел победителем из этого диспута? Чьи аргументы были убедительнее, позиция – более понятна, ораторский талант – значительнее? Для обоих слушателей из ГДР ответ не вызывал сомнений. Они были убежденными марксистами. Один ощущал себя причастным к идее активно действующего, вмешивающегося в политику эпического театра. Другой во время тюремного заключения решил отныне защищать от всех возражений первый опыт построения социализма на немецкой земле. В последние месяцы войны Харих ушел в подполье и присоединился к коммунистической группе Сопротивления. С этого времени он причислял себя по меньшей мере к таким же убежденным антифашистам, как Адорно, вернувшийся из американской эмиграции в родной Франкфурт-на-Майне. Что касается диспута, оба – как Векверт, так и Харих – всё же были на стороне не Адорно, а его противника, с которым Хариха, невзирая на границы между оккупационными зонами и существенные различия в мировоззрении, с конца 1940-х связывала дружеская переписка. О Гелене он предположительно узнал в 1941–1942 годах. Гимназист, в то время увлекавшийся философией, прогуливал школу, чтобы посещать лекции Николая Гартмана в Берлинском университете¹⁰. Интенсивно философской антропологией он сам занялся в ходе работы над диссертацией о «Гердере и гражданской гуманитарной науке» («Herder und die bürgerliche Geisteswissenschaft»), завершенной в 1951 году. К этому времени Харихуже «год находился на должности редактора издательства Aufbau-Verlag, отвечал за издание классических произведений и философии»¹¹. Работа позволяла ему поддерживать контакт с такими опытными интеллектуалами, как Эрнст Блох и Дьёрдь Лукач, которые по-разному были связаны с делом революционного марксизма и рабочего движения¹². Гелен воплощал собой полную противоположность. Его интересовало только сохранение буржуазного государственного устройства. При фашизме он принадлежал к заклятым врагам Хариха и его товарищей. Молодой коммунист знал об этом. Однако Харих был убежден, что Гелен как человек выдающегося ума в конце концов признает превосходство марксистского подхода. Он надеялся, что сможет убедить классового врага принять научно обоснованный социализм. «Если Гелен изучит марксизм и отнесется к нему с той же искренней пытливостью, как и к другим своим источникам,– записал Харих в 1952 году при чтении работы Гелена „Социально-психологические проблемы в индустриальном обществе“ („Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft“),– [он] неизбежно примкнет к коммунистической партии или левому крылу социал-демократов. (Что, впрочем, было бы огромным приобретением для рабочего движения!)»¹³ Когда Гелен 16 марта того же года сообщил, что его интересы теперь развиваются больше в позитивистском, нежели в философском направлении, Харих через шесть дней ответил:

Чтобы подкрепить желаемое интеллектуальное и политическое развитие Гелена, он послал ему книги Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Лукача и Блоха¹⁵. Доступ к такой литературе в ФРГ ранней эпохи Аденауэра был затруднен. В стремлении Хариха склонить Гелена на сторону марксизма скрывалась немалая доля юношеской мании величия. Пройдет больше десяти лет, но он в попытках изменить политические взгляды Гелена не продвинется ни на шаг и, вероятно, признает, что из того, пожалуй, марксиста не сделаешь. Тем не менее личным отношениям ученых это, по-видимому, никак не повредило. Так, 23 июля 1965 года Харих после радиопередачи написал Гелену в Ахен о мнении, которого они с Веквертом придерживаются: «В диспуте с Адорно Вы правы»¹⁶. Они соглашались с тезисом Гелена, что поведение человека следует направлять с помощью стабильных институтов, не позволяя ему сбиться с верного пути, и категорически отвергали призыв Адорно к освобождению индивидов от институциональности. Конечно, их согласие было лишь самого общего свойства. Ведь в конкретном историческом случае определенные институты – Харих ссылался на роль капиталистической частной собственности – сами были «фактором хаотизации и неопределенности». То, что собственность господ Круппа и Флика к кризисным явлениям прошедшего периода, как продолжал Харих, «не так уж непричастна, едва ли вызывает сомнения».

В действительности Хариху не понравилось в выступлении Гелена на радио лишь одно: «иногда он мирился с тем», что его собеседник «не давал ему и слова сказать». Гелен не воспользовался возможностью привести цитаты из своих книг, «которые могли бы стать убедительным ответом на аргументы Адорно». Харих резюмировал: «Мы бы предпочли услышать Ваш доклад об Адорно».

Всё это вызывает целый ряд вопросов. Почему Харих, восходящая звезда философии в ГДР 1950-х годов, выступал именно на стороне Гелена? По ключевым аспектам у него, знатока теории Маркса и убежденного поборника общества, свободного от капитализма, было гораздо больше общего с Адорно, нежели с защитником авторитарных институтов, «великим мыслителем консерваторов», как в полном восхищении охарактеризовал Гелена один из главных идейных первопроходцев сегодняшних «новых правых» Армии Молер. И что подтолкнуло ведущего представителя критической теории к тому, чтобы во всё более открытые для реформ 1960-е годы провести с Геленом, «любопытнейшим противником демократии» в Германии, как охарактеризовал его Рудольф Аугштайн, серию радио- и телебесед, сопровождая их растянувшейся на несколько лет перепиской? В отличие от Адорно, который чувствовал себя связанным с духом Просвещения и собирался преодолеть традиционные отношения господства, его противник выступал в конечном счете за то, чтобы по возможности защитить репрессивные инстанции от существенной критики. Для ответа на поставленные вопросы следует внимательно изучить особенности сложившейся ситуации в политической, социальной и культурной сферах в постгитлеровской Германии, вскоре разделенной на два государства. Высокие должности в частном секторе экономики занимали бывшие нацисты. Большое количество прежних приверженцев нацизма работало в ведомствах и министерствах, полиции, судах, земельных парламентах и бундестаге¹⁷. Федеративная республика в том виде, в каком она сложилась после Второй мировой войны,– современное общество с цветущей экономикой и системой управления – в значительной мере шла по пути прогрессивного развития под руководством тех, кто еще несколько лет тому назад представлял, как с тысячелетним рейхом будет шагать в числе победителей. Преодолевая значительные моральные колики, журналист Вилли Винклер писал: «Настоящая перезагрузка в федеративной республике произошла именно при участии старых нацистов»¹⁸. Схожим образом это проявилось и в науках, в том числе в социологии, которую долгое время ее сторонники и противники считали дисциплиной с левым уклоном. Общение Адорно и Гелена, порой принимавшее форму дружеских встреч, началось в период, когда жертвы нацистского режима и те, кто в той или иной степени был с ним связан, с одной стороны, критически относились друг к другу, с другой стороны, по вполне практическим соображениям искали способы наладить отношения в профессиональной сфере. К тому же, когда федеральное правительство в Бонне взяло курс на западную интеграцию[25], возрожденный враждебный образ «коммунизма» стал основой для совершенно новых союзов между преступниками и жертвами. По сути, ситуация в социологии не сильно отличалась от происходящего в органах власти, СМИ и остальных научных отраслях в университетской среде. В послевоенное время эта поддерживаемая западными союзниками научная дисциплина считалась полезной для восстановления страны, и социология собиралась занять место нового – после теологии, философии и исторической науки – ведущего медиа для рефлексии общества. Здесь любопытна одна деталь: умению размышлять о себе посредством социологии западногерманское общество научилось не только у либерально настроенных демократов, но так же и у ученых, за несколько лет до этого принадлежавших, а то и охотно себя причислявших к интеллектуальной элите национал-социалистической Германии. Таким образом, эти социологи участвовали в модернизационном процессе, который в сильно упрощенном взгляде на послевоенную историю сводится прежде всего к деятельности Франкфуртской школы, а именно – в образовании интеллектуального фундамента ФРГ. В политическом отношении Адорно и Гелен, которых причисляли к ведущим социологам 1960-х годов, с юности были весьма далеки друг от друга. Оба происходили из образованных буржуазных семей, выросли в одно время при схожих условиях, детьми пережили кайзеровскую Германию и Первую мировую войну, а в молодости – закат Веймарской республики, сотрясаемой кризисами с самого ее основания. Оба после войны публиковали книги, которые при их жизни читали далеко не только узкие специалисты, и видели в искусстве среду (Medium), позволяющую выявить общественные изменения с помощью социологии. Однако тридцатью годами ранее, когда при одобрении консервативно настроенной и разделяющей крайние националистические взгляды университетской среды правое движение собиралось покончить с парламентской республикой, они с твердым убеждением стояли по разные стороны баррикад.

На площади перед Рёмером, старинной ратушей Франкфурта, сложили костер. Коричнево- и чернорубашечники сдерживали собравшуюся толпу. Из узких улочек стекались факельщики. В толпе смешались партийные униформы и фуражки, яркие ленты и верхушки головных уборов студенческих корпораций. «Факелы,– вспоминал Пауль Тиллих тот мокрый после дождя вечер 10 мая 1933 года,– мерцали в темноте, озаряя фантастическим светом фронтоны домов»¹. Профессор философии и социологии наблюдал за зловещими декорациями из окна Рёмера. «В конце по площади, трясясь, проехала повозка, которую тянула пара волов; на нее были погружены книги, выбранные в качестве жертв»². Обступив повозку со всех сторон, шли студенты в белых фартуках забойщиков, позади шагал университетский капеллан. Шествие сопровождалось звуками траурного марша в исполнении небольшого оркестра. Гротескная процессия направлялась к костру между фонтаном Правосудия и церковью святого Николая³. «Когда повозка подъехала к костру, капеллан забрался на нее и произнес обличительную речь. Он бросил первую книгу в разгорающийся костер. Сотни других книг последовали за ней»⁴. Два дня спустя во Frankfürter Nachrichten появились такие строки об этом действе: «Университетская молодежь соорудила костер и сожгла марксистскую и ненемецкую литературу»⁵. Вот уже несколько лет разногласия в университете неоднократно разрешались кулаками. Когда в результате выборов в рейхстаг 14 сентября 1930 года НСДАП стала второй по величине парламентской фракцией, сотни «штурмовиков» в форменной одежде запели у главного университетского входа Песню Хорста Весселя[26]⁶. Университетский дух в то время стоял по большей части не на левых, а на правых позициях. Разве что Франкфуртский университет был в Германии в числе немногих, «где нацисты потерпели поражение»⁷. В одной из своих речей декан философского факультета Тиллих встал на сторону студентов-евреев и представителей левого движения, которые в июле 1932 года подверглись нападению со стороны штурмовых отрядов и сокурсников-фашистов⁸. Несколько месяцев до выбора Адольфа Гитлера рейхсканцлером были настоящим пиром во время чумы: еще в феврале 1932 года Тиллих и его жена Ханна пригласили гостей на карнавальную вечеринку в их квартиру во франкфуртском районе Нидеррад⁹. Ассистент Тиллиха Харальд Пёльхау[27] явился в форме полицейского. Курт Рицлер, доверенный рейхсканцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега в Первую мировую войну, надел коричневую рубашку штурмовика. Остроумная насмешка над грубой властью. Присутствовал и Адорно: он появился в костюме Наполеона Бонапарта. В прошлом году под руководством Пауля Тиллиха молодой философ защитил диссертацию «Кьеркегор. Конструкция эстетического» и вместе с ним проводил семинары по философии истории Гегеля, «Воспитанию человеческого рода» Лессинга и «Основным проблемам философии» Георга Зиммеля¹⁰. 14 апреля 1933 года Тиллих был освобожден от должности на основании изданного за неделю до этого закона о восстановлении профессионального чиновничества[28]. В октябре с женой и дочерью он эмигрировал в США. Двумя месяцами ранее они вновь встретились с четой Адорно в курортном местечке Бинц на берегу Балтийского моря¹¹.

8 сентября 1933 года приват-доцента Адорно, которого согласно принятым через два года расовым законам[29] могли бы заклеймить как «полуеврея», так же лишили права на преподавание¹². Как Тиллих и многие другие затронутые репрессивными мерами университетские преподаватели, он, недооценивая серьезность положения, поначалу боялся эмиграции и пытался как-то приспособиться к стремительно ухудшающейся ситуации, чтобы остаться в Германии. B Amtliches Mitteilungsblatt der Reichsjugendführung, пропагандистском издании гитлерюгенда, он опубликовал исключительно благоприятную рецензию о выполненном Гербертом Мюнцелем переложении на музыку стихов, написанных лидером гитлерюгенда Бальдуром фон Ширахом. По замечанию Адорно, это был выдающийся труд «не только потому, что благодаря выбору стихов Шираха отличается осознанным национал-социалистическим характером, но и благодаря своему качеству – необычайной творческой воле. И дело не в патриотическом настроении и смутном восторге – через композицию всерьез ставится сам вопрос о возможности создания новой народной музыки»¹³.

По словам Адорно, это переложение «соответствует образу нового романтизма, возможно, того вида, который Геббельс определил как „романтический реализм“»¹⁴. Через много лет студенческий журнал DerDiskus раскритиковал мыслителя за публикацию, и Адорно выразил сожаление о написанном. «Истинная ошибка,– писал он в 1963 году,– заключалась в моей неверной оценке ситуации; если хотите, в глупости того, кому неимоверно тяжело далось решение эмигрировать»¹⁵. На место Тиллиха быстро нашелся кандидат: по указу от 6 мая прусского министра науки, воспитания и образования Бернхарда Пруста заместителем на летний семестр был назначен молодой ученый из Лейпцига, ярый сторонник националистических взглядов по имени Арнольд Гелен¹⁶. Высокоодаренный и чрезвычайно тщеславный преподаватель философии вырос в лейпцигской буржуазной семье, к которой принадлежал целый ряд ученых и высокопоставленных госслужащих. Его рано скончавшийся отец, доктор Макс Гелен, был уважаемым книготорговцем и издателем, на чьих полках находились как военные учебные пособия и юридические тексты, так и националистические труды¹⁷. Незадолго до выборов в рейхстаг, прошедших 5 марта 1933 года, Гелен занял политически однозначную и выгодную для карьеры позицию. Он подписал «Заявление немецкой интеллигенции о поддержке Адольфа Гитлера»[30] и 1 мая, так же как Мартин Хайдеггер и Карл Шмитт, вступил в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Гелен получил членский номер 2432245 и платил «ежемесячный членский взнос в размере пяти рейхсмарок»¹⁸. Он стал членом Национал-социалистического союза учителей (NSLB), и рейхсминистр воспитания назначил его на два семестра «руководителем» Национал-социалистического союза преподавателей университетов (NSDoB)[31] в Лейпциге. В этой должности он был «вторым человеком после ректора (теперь „фюрера“[32])» в университетской иерархии¹⁹ и по поручению партии должен был заниматься приглашением и назначением на должности по национал-социалистическим воззрениям²⁰. С 1933 по 1935 год Гелен был «руководителем ячейки» на партийной основе в лейпцигском местном подразделении Бёлиц-Эренберг. После короткого периода во Франкфурте он вновь возвращается в Лейпциг, становится ассистентом социолога и руководителя Института истории культуры и всеобщей истории Ханса Фрайера, а в 1934 году – сначала в качестве заместителя, а затем в должности ординарного профессора – заступает на кафедру своего научного руководителя Ханса Дриша, который из-за пацифистских взглядов и еврейского происхождения вынужден покинуть университет²¹. В 1935 году Гелен вступил в Германский союз противовоздушной обороны (RLB) и в «Национал-социалистическую народную благотворительность» (NSV)[33]. В 1936 году преподавал в Академии Национал-социалистического союза университетских преподавателей и платил ежемесячный членский взнос в размере одной рейхсмарки и двадцати рейхспфеннигов²². Кроме того, он занимал должность «редактора Имперской службы поддержки немецкой письменности при уполномоченном фюрера по духовному и идеологическому воспитанию»[34]²³. А значит, писал рецензии для небезызвестного, отвечающего за идеологические вопросы «ведомства Розенберга»[35]²⁴. В конце 1938 года Гелен отправился в Кёнигсберг, чтобы принять так называемую кафедру Канта. В январе 1940 года ученый был приглашен в «очищенный» от противников национал-социализма Венский университет, где так же взял на себя руководство Институтом психологии. По-видимому, Имперское министерство воспитания поручило ему вместе с его лейпцигским покровителем Гюнтером Ипсеном реорганизовать философский факультет Венского университета, «потому что здесь, используя междисциплинарный подход в гуманитарных науках, следовало разработать перспективы немецкой экспансии в Юго-Восточной Европе в сфере культурной, экономической и демографической политики». Но поскольку Ипсена и Гелена призвали на службу военными психологами, планам не суждено было реализоваться²⁵. С октября 1941 по май 1942 года Гелен в должности советника военной администрации писал экспертные заключения для психотехнического испытательного пункта войск в Праге – учреждения, призванного с помощью прогрессивных научных методов поддерживать у населения желание воевать²⁶. Затем его вновь перевели в Вену, где появился центр военной психологии²⁷.

Гелен был намерен выполнить для фашистского государства подготовительную работу, придумав легитимирующие формулировки и общие установки. Первое издание его главного антропологического труда «Человек. Его природа и положение в мире» в 1940 году и дальнейшие многочисленные редакции содержали пассажи, в которых он следовал идеологической линии Альфреда Розенберга (1893–1946). Он использовал понятие Zuchtbild (букв, «образец воспитания/ селекции», «представление о воспитании»), и речь шла как о «внедрении германских свойств характера»²⁸, так и о «высших системах управления». И хотя заявленная им в 1935 году «философия национал-социализма» осталась неопубликованной²⁹, там, где представлялась возможность, Гелен ясно давал понять, что согласен с новой политической системой. В изданных до Второй мировой войны текстах ученый не раз прибегал к принятым тогда среди партайгеноссе формулировкам. «Лишь внутри одной расы,– писал он в 1934 году в Zeitschrift für Deutsche Kulturphilosophie,– существует общность витальных ценностей, лишь в одном народе – общность политических ценностей и свойств характера»³⁰. В свою очередь в Völkischer Beobachter Гелен критикует Гегеля, так как тот «не постиг изначальную действительность фёлькише»³¹. Не упускает он и возможности сделать недвусмысленные реверансы в сторону фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера. В ежемесячнике Völkische Kultur Гелен цитирует высказывание Гитлера о том, что абсолютный идеализм инстинктивно совпадает с самым глубоким познанием. «Эти слова,– замечает Гелен,– совершенная правда»³². В отличие от Ханса Фрайера или их общего ученика Хельмута Шельски его не привлекала романтика походов и костров молодежного движения. По натуре он был индивидуалистом, держался особняком и надменно, даже со старой профессурой, с которой соприкасался в Лейпциге. Современники свидетельствовали о его щегольском виде в тот период³³, так что даже среди студентов ходил слух, будто Гелен носит только шелковое нижнее белье, которое специально заказывает из Парижа³⁴.

Что касается назначения в Лейпциг, Гелен не был идеальным кандидатом для дрезденского министерства науки, воспитания и образования. Нацистским политикам он казался слишком буржуазным. Партийные идеологи, такие как педагог Эрнст Крик, упрекали Гелена в том, что в его антропологии отсутствует расовое обоснование. Для философа Герхарда Лемана теория действия Гелена была недостаточно ориентирована на Volksgemeinschaft, «народное сообщество»³⁵. В итоге ученый получил назначение лишь потому, что философский факультет хотел видеть в этой должности только его³⁶. В отсутствие шумихи Гелен смог без помех продолжить образцовую карьеру при фашистском режиме. При всём глубоком уважении, которое Гелен питал к добродетели беспрекословного повиновения, солдатом он стал скорее из чувства долга, нежели по склонности. Когда его перевели на должность психолога вермахта, он постоянно просил освобождения от этой службы и требовал книг для продолжения научной работы³⁷. По-видимому, ситуация изменилась, лишь когда стало ясно, что Германия войну проиграет. Теперь Гелен не только внешне выказывал политическую лояльность и преданность власти, но и был готов погибнуть в солдатском строю вместе с Третьим рейхом. Его позицию в то время отражают два характерных эпизода.

На фронте О первом стало известно от его будущего коллеги, социолога Дитера Клэссенса. В начале 1960-х после доклада, который Гелен читал по приглашению Мюнстерского университета, они вместе с другими коллегами пошли в пивную. Там Гелен рассказал, как после русской атаки он с несколькими товарищами вынужден был скрываться в небольшом лесу близ тогдашней немецкой границы в Силезии. Один фельдфебель предложил улизнуть, мол, война и без того уже проиграна. Гелен навел на него пистолет и пригрозил: «Только сделайте шаг, и я пристрелю вас!» Дезертирства не произошло. На вопрос молодого коллеги, действительно ли Гелен выстрелил бы, тот ответил: «Разумеется!»³⁸ Его ответ потряс собеседника, но не Клэссенса, который сам служил в войну офицером. По словам Клэссенса, он и ему подобные ощущали себя в то время олицетворением немецкого государства, одинокими волками, образующими «живую стену формальной лояльности»³⁹.

После войны Гелен продолжал выступать за сильное государство, подчеркивал необходимость иерархического общества, придерживался антилиберальных и авторитарных позиций. Это хорошо сочеталось как со старым режимом, так и с его новой сферой деятельности в Высшей школе управления[36] в Шпайере, учрежденной французской военной администрацией по образцу Парижской национальной школы[37]. Туда в 1947 году имперский профессор, после войны отстраненный от государственной службы в Австрии и классифицированный оккупационными властями как «попутчик», был приглашен на кафедру социологии, организованную на территории западных оккупационных зон. Первые годы были трудными. Письма могли идти до адресатов по десять дней. Его первый визит к президенту Высшей школы управления не состоялся, потому что Гелен не получил пропуск для перехода из американской во французскую зону. Кроме того, найти жилье было чрезвычайно трудно⁴⁰. В том же году, размышляя о себе как об университетском преподавателе, он писал:

Приехав в Шпайер, Гелен попал в университетскую провинцию: здесь готовили неученых, а будущих чиновников. Но, по сути, это отвечало его стремлениям к сохранению и укреплению общественного порядка. Социологию он понимал как обращенную к действительности «управленческую вспомогательную научную дисциплину», стоящую на службе у партийных организаций и правительственных учреждений, государственных органов и других институтов⁴². Сначала он руководил философским отделением университета, затем получил должность ординарного профессора на кафедре социологии и психологии. С 1951 по 1953 год занимал должность ректора⁴³.

Вторую историю, о которой следует здесь упомянуть, рассказал сам Гелен. Его, тяжело раненного на Силезском фронте обер-лейтенанта, доставили в госпиталь на юге Германии, где вскоре после окончания войны его навестили офицеры французских оккупационных властей. По словам Гелена, они предложили ему продолжить профессорскую деятельность после процесса денацификации: он же, дескать, преступлений не совершал. Гелен отказался. Понятие денацификации вызывало у него недоумение. «Или ты был нацистом, или нет, и он им был и признает это. Перестанет ли он когда-нибудь им быть, покажет время, покажет ход событий, в том числе ход вашей политики, господа!» Об этом случае, как сообщал Вольфганг Харих, Гелен рассказал ему в 1952 году лично⁴⁴.

К тому времени прошедший сквозь огонь и воду диалектики и марксизма-ленинизма философ из управляемого советской военной администрацией сектора Берлина давно стал страстным почитателем трудов Гелена и, совершая поездку с лекциями по Западной Германии, ненадолго остановился в Шпайере, чтобы личной встречей закрепить многолетнюю интенсивную переписку сученым, столь далеким от него по политическим взглядам. При этом юноша был не только убежденным в необходимости классовой борьбы партийным коммунистом, но и пламенным антифашистом, не собирающимся приносить себя в жертву войне. В 1942 году его призвали в вермахт, однако он неоднократно уклонялся от пребывания на фронте, симулируя воспаление седалищного нерва, а через год был арестован за самовольное оставление части. В 1944 году Харих дезертировал, скрываясь в Берлине, установил контакт с группой Сопротивления «Дядя Эмиль» и наконец примкнул к коммунистической группе Сопротивления «Эрнст» под руководством Алекса Фогеля⁴⁵. Позже Харих стал членом Коммунистической партии (КПГ) и затем Социалистической единой партии Германии (СЕПГ)[38]. Первое время после войны он зарабатывал на жизнь литературной и театральной критикой. В еще не разделенном стеной городе у него было много знакомств в сфере культуры, всюду известного тогда театрального критика Фридриха Люфта он причислял к друзьям, и вскоре в кругах интеллектуалов и журналистов про него говорили как про перспективного автора, о котором еще услышат в будущем⁴⁶. Чем же объясняется его восторженное отношение к Гелену? В первую очередь тем, что высказывания Гелена о сущности человека, с одной стороны, основывались не на метафизических суждениях, а на передовых для того времени знаниях в области естественных наук и, с другой стороны, содержали положения, относящиеся к теории действия, которая казалась близкой к развиваемой Марксом и Энгельсом идее об основополагающем значении труда для развития вида. Наряду с Максом Шелером и Хельмутом Плеснером Гелен был одним из самых значительных представителей сформировавшегося после Первой мировой войны в Германии научного течения – философской антропологии, главные достижения которой он привел в опубликованной в 1940 году книге «Человек». Одна из гипотез о том, что характерный для человека способ отвечать на вызовы окружающей среды (Umwelt) объясняется недостаточной приспособленностью органов, была сформулирована еще в 1922 году в книге «Загадка человечества» («Das Menschheitsratsel») врачом-евреем Паулем Альсбергом, который через несколько лет был отправлен нацистами в концлагерь Ораниенбург[39], а в 1934 году вынужден был эмигрировать в Англию. Через шесть лет после публикации Макс Шелер процитировал один значимый фрагмент в более известной книге «Положение человека в Космосе» (1928). Сам Гелен, хорошо знакомый с книгой Шелера, поначалу не приводил имя Альсберга в своем главном труде. Это было не то имя, упоминание которого позволило бы чего-то добиться в университетской сфере. По сей день до конца не ясно, Гелен плохо знал труды изгнанного из Германии еврейского мыслителя и вскоре о нем забыл или же ввиду обстоятельств того времени посчитал, что может безнаказанно у него заимствовать. Однако это не помешало Хариху, узнавшему через много лет после смерти Гелена о том, что тот умолчал об Альсберге, занять однозначную позицию. Но об этом позже. Здесь лишь важно сказать, что вслед за Геленом Харих рассматривал человека как существо, которое, с одной стороны, в силу биологических задатков вынуждено изменять окружающий мир своими действиями так, чтобы в нем выжить, и которому, с другой стороны, приходится реагировать на созданную им искусственную окружающую среду и черпать из нее новые импульсы для дальнейшего развития. Харих был убежден, что подобные размышления Гелена полностью соответствовали духу времени. В 1949 году в издательстве, близком к Коммунистической партии Австрии, вышел в свет труд всемирно известного археолога-марксиста Вира Гордона Чайлда «Люди делают свою историю сами» («Man makes himself»)[40]⁴⁷. Харих считал, что содержащуюся в нем главную идею о человеке как самостоятельно созидающем условия своей жизни существе безупречно дополняли рассуждения Гелена. Гелен, как неоднократно подчеркивал Харих⁴⁸, сделал решающие шаги из ошибочной буржуазной позиции в верном направлении и описал человека таким образом, что у него многому могли бы поучиться и марксисты. Харих был восхищен. Труд Гелена внес значительный вклад в марксистскую антропологию, которой еще не существовало, но которую, на его взгляд, необходимо было обязательно разработать. В отношении философии товарищи считали Хариха своего рода вундеркиндом, молодым гением – такие редко встречаются в рядах убежденных, восторженных, но не всегда сведущих в теоретических вопросах коммунистов. Еще в 1948 году ему, студенту, поручили читать лекции по введению в диалектический и исторический материализм на педагогическом факультете Гумбольдтского университета. При этом Харих был не догматиком, пересказывающим содержание партийных брошюр или учебников, а независимым мыслителем, воспринимающим марксизм не как догматическое учение, а как инструмент мышления. Он довольно рано столкнулся с непониманием со стороны менее гибких во взглядах партийных товарищей. Когда его поначалу факультативную дисциплину превратили в обязательный экзаменационный предмет, Харих выступил категорически против: «превращение знания, которое следует перенимать по убеждению, в школьную муштру»⁴⁹, крайне возмутило его, и в 1952 году он отказался от курса. К тому времени он уже три года состоял в переписке с Геленом. По воспоминаниям Хариха, их общение началось в 1949 или 1950 году с письма в Шпайер профессору, который был на двадцать лет его старше⁵⁰. Так зародилась дружба интеллектуалов на расстоянии, растянувшаяся на многие десятилетия. Преклонение Хариха перед Геленом с годами едва ли уменьшилось. Марксисты, как сообщал Харих в 1974 году уже вышедшему на пенсию ординарному профессору, «когда-нибудь в XXI веке» поставят ему «памятник»⁵¹. По собственному признанию, Харих «никогда не соприкасался» с критической теорией, связанной с именами Адорно и Хоркхаймера, и «не испытал ни малейшего [ее] влияния»⁵².

Когда в мае 1949 года Макс Хоркхаймер впервые после вынужденной эмиграции на несколько недель приехал во Франкфурт, его встретил разоренный город. Последствия Второй мировой войны были здесь более зримы, чем, например, в Шпайере, по большей части не пострадавшем от бомбардировок союзников, почти в ста километрах отсюда. Прекрасный франкфуртский Старый город лежал в руинах. Все до единого мосты над Майном были взорваны в последние дни войны немецкими войсками. Дома патрициев, в окружении которых вырос Адорно, составляли часть разрушенного ландшафта. Оперный и драматический театры, фондовая биржа и здание университета имени Иоганна Вольфганга Гёте не избежали этой участи. Но научный состав и его позиции едва ли изменились. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Хоркхаймера на первом заседании философского факультета. Там он встретил главным образом тех коллег, которые сделали карьеру при национал-социалистах и путь в диктатуру в большинстве своем или активно поддерживали, или по меньшей мере принимали без сопротивления. Как он писал позднее, это была «группа людей, которые чистосердечно участвовали в эре концлагерей и в том, что пришло ей на смену, то есть, по правде говоря, они наши заклятые враги»⁵³. За те чудовищные преступления, которые всего несколько лет тому назад совершались от имени немецкого народа, многие представители образованной буржуазии не чувствовали себя ни в малейшей степени ответственными. Как 6 апреля 1949 года своему издателю Максу Нидермайеру писал поэт Готфрид Бенн, национал-социализм был «подлинной и глубоко обдуманной попыткой спасти пошатнувшуюся Западную Европу. То, что перевес получили неподходящие и преступные элементы, не моя вина, и это сложно было предвидеть»⁵⁴. Так думали многие представители образованных слоев. В юные годы они надеялись, что строительство сильного государства нового типа позволит преодолеть раскол в обществе, ставший заметным в кровопролитных столкновениях между левыми и правыми, и Германия как нация наконец обретет под руководством близкого народу фюрера надлежащий ей статус мировой державы после исключительно жестких и к тому же ощущаемых как унизительные контрибуций Версальского договора. Многие преподаватели высшей школы стали восторженными сторонниками режима, построили карьеру в университете и в администрации⁵⁵. Часто они занимали места своих бывших коллег-евреев, либералов или левых, которые были арестованы нацистами, убиты или вынуждены эмигрировать,– эту судьбу с ними, правда, разделили и некоторые противники гитлеровского режима консервативных или правых взглядов. После полного поражения Германии, под впечатлением от картин из лагерей смерти, шокирующих даже в прошлом закоренелых нацистов, многие изменили риторику. Прежде убежденные члены национал-социалистической партии теперь объявляли себя сторонниками вновь открытых или обретенных ценностей «христианского Запада», остававшихся в тени при фашистском режиме. Превозносились такие модные слова, как «дух», «душа» или «культура», которые, конечно с другим семантическим подтекстом, использовались и при национал-социализме, а современное массовое общество отвергалось или критиковалось⁵⁶. В буржуазных кругах люди снова «были склонны к серьезным разговорам, неустанно предавались глубокомысленным рассуждениям, эстетствовали, как будто можно легко, плавно вернуться к манерам, которые ушли в прошлое вместе со славным XIX веком»[41]. Вскоре вновь открытый на Зенкен-берганлаге, 26, Институт социальных исследований стал одним из первых академических учреждений, в котором в послевоенной Германии можно было изучать социологию. По сравнению с другими странами дисциплина еще сильно отставала в методологии и теоретической части. «Современная социология,– писал Арнольд Гелен 7 февраля 1949 года,– существует в Германии лишь как постулат»⁵⁷.

Сам Гелен прикладывал все силы, чтобы изменить это. С брошюрой «Социально-психологические проблемы в индустриальном обществе», первым крупным послевоенным сочинением, ученый в том же году вновь взошел на сцену академической общественной жизни. Этому предшествовал поиск новых интеллектуальных ориентиров. В конце войны философ потерял место «имперского профессора» в Австрии. Сначала он устроился в Иллерайхене неподалеку от Ульма и в течение двух лет старательно обменивался с бывшим учеником Хельмутом Шельски, вернувшимся с Восточного фронта, выписками из книг и заметками, стремясь достичь мирового уровня исследований в области социальных наук. Как нельзя кстати было то обстоятельство, что Шельски проживал тогда в небольшом местечке Йолинген, совсем неподалеку от бывшей столицы баденского княжества Карлсруэ⁵⁸. Там у него был доступ к книжному фонду American Library казармы США и, следовательно, к ключевым трудам по социальным наукам и культурологии, психологии и социальной антропологии⁵⁹. С помощью журналов, радио и заново обустроенных библиотек американские офицеры, ответственные за культурную и образовательную сферы, намеревались приобщить немцев к ориентированному на потребление образу жизни открытого рыночного общества⁶⁰. От новых научных дисциплин – политологии и социологии – военное правительство ожидало, что они возьмут на себя главные образовательные задачи в рамках установленного демократического «перевоспитания» (Reeducation)⁶¹. Нельзя сказать, что американские авторы были Гелену совсем незнакомы. Труды некоторых ученых он начал изучать еще в лейпцигский период, в 1930-х. Американский ученый-правовед Карл Н. Ллевеллин из юридической школы Колумбийского университета (Columbia University Law School) с 1928 по 1933 год неоднократно принимал приглашения прочитать лекции в Лейпциге и вслед за Хансом Фрайером разработал социологическую теорию права, которая оказала влияние на социальные реформы «нового курса» Рузвельта⁶². Ранее Эдуард Баумгартен во время пребывания в Америке с 1924 по 1929 год познакомился с идеями других выдающихся представителей прагматизма, таких какУильям Джеймс и Джон Дьюи. Новизна этихавторов заключалась в том, что они с небывалой «радикальностью делали выводы, исходя из краха метафизических истин»⁶³. При национал-социалистах Баумгартен решительно выступал в поддержку этих теорий, хотя речь шла об авторах исключительно демократического толка, и их идеями подпитывал активистскую идеологию целого ряда авторов, которые, как и он сам, а так же член СС Ханс Липпс, Герхард Леман, Гелен и Шельски, были ярыми сторонниками нацистского режима⁶⁴. Они интерпретировали прагматичную теорию действия в духе фашистских идей о поступках, принятии решений и власти и толковали американский «идеал демократии» в русле идеологии «народного сообщества»⁶⁵. Сначала Гелену показалась любопытной теория действия Джона Дьюи, положения которой он развил уже в 1940 году в первом издании книги «Человек». Он так же хотел отбросить метафизические предположения и вместо этого разработать «эмпирическую философию человеческой способности к действию»⁶⁶. Это был важный шаг в цепочке рассуждений, в конце которой он воспринимал себя не как философа, приверженного умозрительным идеям, а как социолога, обратившегося к исследованию непосредственной действительности с помощью естественнонаучных методов. Теперь в суждениях о социальных процессах и условиях Гелен хотел не размышлять об аргументированном или даже предельном обосновании норм, не строить предположения о сущности бытия или смысле и цели истории, а основываться на наблюдениях, контролируемых с помощью методов, и на данных, полученных эмпирическим путем. При этом исходить следовало из той точки зрения, что человек – существо действующее. Определение социологии, данное Максом Вебером в 1920 году и имеющее чрезвычайную значимость в кругах специалистов, звучит так:

Гелен вновь обратился к прагматизму, включив в 1950 году в переиздание «Человека» теорию символического интеракционизма Джорджа Герберта Мида и его концепцию «обобщенного другого». Однако в одном отношении он сохранял дистанцию. Он оценивает, как писал сам Гелен Хельмуту Шельски через несколько лет после окончания войны, «социальную картину в целом как слишком парламентскую»⁶⁷. Пользуясь богатым книжным фондом библиотеки Карлсруэ, друзья углублялись в труды Торстейна Веблена, Толкотта Парсонса, Дэвида Рисмена, Клода Леви-Стросса, Франца Боаса, Георгия Гурвича и Рут Бенедикт⁶⁸. Ввиду поразительных успехов в международной социологии им предстояло сперва «достичь зарубежного уровня исследований, перенять результаты, теории и методы, сначала вообще познакомиться с ними и знать их»,– так звучала оценка Гелена в то время⁶⁹. Он использовал предоставленные оккупационными властями ресурсы, чтобы как ученый сориентироваться в новой системе, и вскоре объединился с коллегами, у которых был схожий политический бэкграунд и которые пытались повлиять на развитие социологии в Германии.

На высоком посту В фельетонах общенациональных ежедневных и еженедельных газет, в журналах и продукции главных издательств в первые годы после войны консервативные голоса различного толка звучали значительно чаще, чем либеральные или левые⁷⁰. Авторы, которые публиковались еще в Третьем рейхе, составляли более 4/5 персонала в СМИ, занимавшихся политическими и культурными вопросами⁷¹. Это было связано и с тем, что после 1933 года прогрессивная часть интеллектуальной и медийной элиты покинула родину. Вернулось не более трети из примерно трех тысяч интеллектуалов, бежавших после 1933 года. Лишь сто восемьдесят из почти двух тысяч журналистов смогли вновь устроиться в газете или журнале, около шестидесяти-семидесяти после войны нашли работу на радиоканалах. Не всегда их принимали с распростертыми объятьями. Было широко распространено недоверие по отношению к реэмигрантам, в ком, согласно пропагандировавшемуся нацистами образу врага, видели «преимущественно группу левых интеллектуалов-евреев»⁷². Большая часть населения чаще думала о солдатах вермахта, остававшихся в советском плену, чем об убитых евреях, синти и рома, коммунистах и других жертвах режима. Многим немцам ближе оказывались страдания пленных, поскольку среди них были их мужья, сыновья, дети и внуки. На почтовой марке за десять пфеннигов, выпущенной в 1953 году по случаю восьмилетия окончания войны, изображен бритый наголо человек, словно от боли вытянувший голову за колючей проволокой, и по краям надпись: «В память о наших пленных»⁷³. Такие настроения царили в обществе, когда 13 июля 1949 года задним числом (от 1 мая) гессенское земельное правительство пригласило Макса Хоркхаймера в качестве ординарного профессора на недавно созданную кафедру философии и социологии во Франкфуртском университете. Предвосхитив дальнейшее развитие, он назвал ее «кафедрой искупления»⁷⁴. Со стороны министерства образования, обер-бургомистра Франкфурта и факультета экономики и социальных наук предпринимались попытки возродить Институт социальных исследований, которым руководили Хоркхаймер и Адорно. Восстановив научно-исследовательскую организацию, созданную в 1923 году и финансируемую за счет частного имущества фонда и привлеченных государственных средств, оба левых интеллектуала намеревались внести вклад в построение либеральной демократии на немецкой земле по западному образцу, что отвечало научным и политическим планам оккупационных властей. При этом они своевременно заняли однозначную позицию в намечающейся холодной войне. В 1950 году они заявляли:

Хоркхаймер убедительно говорил о грозящей в случае нападения русских на Европу опасности. Если произойдет вторжение приспешников Сталина, как полагал Хоркхаймер, интеллектуалы, избежавшие смерти от рук нацистов, могут «лишь надеяться, что вновь спасутся от тоталитарных палачей»⁷⁶. Враждебное отношение к Советскому Союзу представляло собой в то время что-то вроде минимального консенсуса между западными оккупационными властями и вернувшимися эмигрантами с одной стороны и деятелями, попутчиками и благополучателями нацистского режима – с другой⁷⁷. Антитоталитарный консенсус позволял оставить прошлое прошлому и к пользе всех участников начать практическим образом сотрудничать друг с другом. После избрания ректором Франкфуртского университета в 1951 году Хоркхаймер наладил контакт с политической и культурной элитой. В числе гостей университета были федеральный канцлер Аденауэр, писатель Томас Манн и федеральный президент Теодор Хойс⁷⁸. Чтобы обеспечить Институту социальных исследований надежную экономическую основу, уже в начале 1950-х Хоркхаймер воспользовался советом банкира Германа Йозефа Абса, который при нацистах в качестве члена правления Deutsche Bank занимался «аризацией» кредитных институтов и предприятий⁷⁹. Находясь в должности члена наблюдательного совета I. G. Farben[43], Абс участвовал в сделках концерна, который управлял первым финансируемым на частные средства концентрационным лагерем[44] Освенцим III – Моновиц⁸⁰.

Новая жизнь на руинах После войны Абс был арестован на три месяца, однако быстро убедил представителей британской и американской военной администрации в том, что его финансовая экспертиза может быть им полезна. Он возглавил Кредитный институт по восстановлению (KfW), который входе реализации форсируемой американским правительством программы экономического восстановления Европы, известной так же как «план Маршалла», после голодной зимы 1946–1947 года должен был обеспечить западным немцам возможность покупать продукты питания, топливо и лекарства из США. Соглашение, выгодное для обеих сторон. С одной стороны, финансовая поддержка США служила желанной мерой по оживлению промышленности⁸¹. С другой стороны, таким образом Западная Германия теснее связывалась с либерально-капиталистическим лагерем, возглавляемым правительством в Вашингтоне и сформировавшимся в результате геополитической и идеологической расстановки сил первых послевоенных лет в ходе противостояния с Советским Союзом. Когда в апреле 1949 года министры иностранных дел США, Канады, Великобритании, Франции и нескольких других западноевропейских государств собрались в Вашингтоне для подписания договора о создании организации Североатлантического договора (НАТО), многим политикам альянса казалось, что предназначение западных немцев заключается именно в том, чтобы они внесли существенный военный вклад во внушающей опасения войне с Советским Союзом⁸². В свою очередь, большинство немцев связывали западную интеграцию с надеждами на экономическое процветание и защиту от «красной угрозы» с Востока⁸³. Так часто упоминаемые сегодня либеральные или демократические ценности были в то время не столь привлекательны для широких кругов. Когда 23 августа 1949 года Основной закон, разработанный группой экспертов в замке Херренкимзее и принятый большинством голосов в Парламентском совете после двухсот шестидесяти пяти дней переговоров под председательством бывшего обер-бургомистра Кёльна Конрада Аденауэра, был обнародован и вступил в силу, лишь двадцать один процент населения, согласно опросу, выразил большую (и тридцать три процента – скорее умеренную) заинтересованность в этом⁸⁴. Оставшимся сорока процентам, то есть почти половине, это событие было совершенно безразлично⁸⁵. Популярностью пользовалось потребление, политика интересовала меньше. В июне в магазинах впервые за десять лет снова можно было купить бананы, а строчка «Когда на Капри алый закат тонет в море» из шлягера Руди Шурике «Капри-рыбаки» стала музыкальным олицетворением вновь ожившего интереса немцев к Италии⁸⁶. Поэтому в отношении общественных настроений Парламентский совет, в состав которого входили назначенные премьер-министрами одиннадцати земель шестьдесят один мужчина и четыре женщины, был нерепрезентативен, ведь речь шла в основном о тех, кто отвергал нацистский режим и зачастую лично пострадал от репрессий. Многие немцы скорее узнавали себя в фигуре «типичного потребителя Отто»[45] (Otto Normalverbraucher) из кинохита года «Берлинская баллада»⁸⁷. Германия, в которую вернулся Адорно после короткого пребывания в Париже в зимний семестр 1949–1950 года, была всё той же, где среднестатистический бюргер, воплощенный молодым и еще стройным как кипарис актером Гертом Фрёбе, вынужден был сражаться с бюрократией, недостатком продуктов и нехваткой жилья. Адорно должен был заместить Хоркхаймера на кафедре, но и экстраординарному профессору в ту пору оказалось не так уж легко найти постоянное жилье. Из-за сложной ситуации с проживанием и еще не ясных профессиональных перспектив его жена Гретель предпочла повременить с переездом и на несколько месяцев задержалась в солнечной Санта-Монике. Первые дни Адорно ночевал в пансионате «Цеппелин», который находился в двух шагах от университета на Бокенхаймер-Ландштрассе. Затем он снял меблированную комнату неподалеку от оперного театра во франкфуртском районе Вест-Энд. В конце концов они с Гретель поселились в квартире, в которой еще до эмиграции вели совместное хозяйство⁸⁸. В университете Адорно провел семинар по философии на тему «Диалектика» и прочитал лекцию по теории общества.

По мнению Хоркхаймера и Адорно, университетам не хватало преподавателей, мышление которых было бы прочно спаяно с идеями Просвещения и которые знали бы, как воплотить дух свободы в общественной практике. Конечно, поначалу они не были уверены, смогут ли сами на долгое время утвердиться в качестве влиятельной интеллектуальной силы. Хотя в 1951 году напротив руин прежнего здания ученые торжественно открыли Институт социальных исследований, восстановленный по большей части на средства американской военной администрации, в политическом раскладе сил в университетской среде однозначной ясности не было¹. Во главе лишь трех из имеющихся изначально в ФРГ восьми кафедр социологии стояли вернувшиеся эмигранты или высланные антифашисты – Хоркхаймер, Рене Кёниг и Отто Штаммер². Оставшимися пятью заведовали Гелен, Шельски, Герхард Макенрот, граф Максцу Зольмс и Вернер Цигенфус, причем первые трое, по крайней мере в тот или иной период, были убежденными нацистами. Уже через год после окончания Второй мировой войны было восстановлено Немецкое социологическое общество, созданное в 1909-м и распущенное при председательстве Ханса Фрайера в 1934 году. В профессиональное объединение, которым первое время руководил Леопольд фон Визе, входили как противники нацистского режима (Хельмут Плеснер, Адорно, Хоркхаймер, Рене Кёниг, Отто Штаммер), так и коллеги, построившие карьеру при Гитлере (например, Вильгельм Эмиль Мюльман, Хельмут Шельски и Элизабет Пфайль). В собственном институте Адорно и Хоркхаймер были вынуждены работать вместе с младшими научными сотрудниками, которые, как и большинство молодых немцев, выросли при фашизме и испытали его влияние. Летом 1950 года ученые предприняли эмпирическое исследование, чтобы выявить сохранившиеся фашистские и прогрессивные демократические взгляды населения. Они отправили студентов из числа сотрудников Института во Франкфурт и его окрестности для проведения интервью с членами групп, представителями союзов или посетителями пивных, что позволило составить примерный репрезентативный срез населения³. Так называемое групповое исследование прекрасно сочеталось с форсируемым американскими оккупационными властями приобщением немцев к ценностям либеральной демократии. Интерпретируя протоколы исследования, первые сотрудники Института социальных исследований одновременно сталкивались с собственной причастностью к национал-социализму. Моника Плеснер, жена работавшего в то время в Институте Хельмута Плеснера, вспоминала:

По словам Плеснер, ГретельАдорно была тогда для каждого из описанных молодых мужчин кем-то вроде исповедницы, отпускавшей им мелкие политические грехи⁵. Двое других сотрудников, занимавших высокие должности, так же в той или иной степени были связаны с рухнувшим режимом. В 1956 году в Институт социальных исследований приняли опытного государственного статистика, бывшего члена НСДАП Рудольфа Гунцерта. Наряду с Адорно и Людвигом фон Фридебургом он занял руководящую должность, став третьим директором. Что касается фон Фридебурга, в двенадцать лет он был принят в военно-морское отделение гитлерюгенда, в апреле 1941 года в шестнадцать лет начал военную подготовку и в 1942 году восторженно приветствовал Адольфа Гитлера во время выступления в Берлинском дворце спорта. В августе 1944-го фон Фридебург стал самым молодым командиром немецкой подводной лодки во Второй мировой войне. Его отец, Ганс-Георг фон Фридебург, в звании адмирала командовал подводным флотом. После того как его непосредственный начальник гросс-адмирал Карл Дёниц стал преемником покончившего с собой главы Третьего рейха, отецЛюдвига на короткое время вступил в должность главнокомандующего военно-морскими силами и в этом качестве 9 мая подписал Акт о безоговорочной капитуляции вермахта в ставке Красной армии в берлинском предместье Карлсхорст. Через две недели он был арестован британской военной полицией и в тот же день свел счеты с жизнью⁶. Когда через несколько лет у Людвига фон Фридебурга, работавшего с 1953 года ассистентом в Институте социальных исследований, появился шанс получить собственную кафедру в Свободном университете Берлина или в Мюнхенском университете, Адорно 26 апреля 1961 года оставил отзыв, в котором подтверждал, что тот в полной мере освободился от фашистских взглядов. «Вызывая в памяти определенные размышления Фрейда,– писал Адорно,– можно предположить, что именно те качества, которые развились в офицерской среде, а именно лояльность, сознание долга и чувство коллективной ответственности, усилились в нем до такой степени, что обеспечили полное освобождение»⁷. Утверждение, что ориентация на добродетели военного или аристократического сословия благоприятствовала развитию антифашистских взглядов, часто озвучивалось консерваторами, будь то речь о кружке Сопротивления, который сложился вокруг совершившего покушение на Гитлера графа Клауса Шенка фон Штауффенберга, или о Гансе Шолле, считавшемся главным автором листовок «Белой розы». В случае с Адорно никто не мог этого предположить. Через год Фридебург действительно был приглашен на кафедру в Свободный университет Берлина, но спустя четыре года вновь вернулся во Франкфурт, где с октября 1969 по 1974 год занимал должность министра образования, науки и культуры земли Гессен.

В первые годы после войны социологи, опасающиеся привлечения к ответственности американской военной администрацией ввиду их участия в политике фашистского режима, держались в стороне от активной общественной деятельности. Но уже в 1950 году стало заметно, что политические приоритеты оккупационных властей начинают меняться. В западных немцах администрация надеялась обрести военных союзников в борьбе против распространения коммунизма по всему миру. В свою очередь Аденауэр полагал, что, упрочив связи Федеративной Республики с Западом, сможет постепенно восстановить утраченный государственный суверенитет разделенной и сильно уменьшившейся в территориальном плане страны. Уже вскоре после окончания войны, когда утром 25 июня 1950 года северокорейские войска при поддержке Китая и Советского Союза вошли в Южную Корею, отношения между супердержавами, прежними союзниками во Второй мировой войне, США и Советским Союзом, обострились настолько, что начало новой мировой войны казалось лишь вопросом времени⁸. Вот-вот могли появиться русские, и федеральный канцлер Конрад Аденауэр готов был принять их за своим письменным столом в Бонне. Его ближайший советник по внешнеполитическим вопросам Герберт Бланкенхорн попросил у верховного комиссара французской оккупационной зоны Андре Франсуа-Понсэ двести пистолетов, чтобы в случае нападения защищать ведомство канцлера до последнего вздоха⁹. В мае 1950 года Аденауэр вместе с главой ведомства канцлера Гансом Глобке заложил первый камень в основание новых вооруженных сил и собрал группу специалистов, призванных составить ядро будущего министерства обороны. Теодор Бланк, уполномоченный канцлера по вопросам, связанным с увеличением численности союзнических войск, был назначен Аденауэром руководителем ведомства, названным его именем[46]. По действующему оккупационному праву четырех держав эти действия были незаконны¹⁰. Однако американское правительство под руководством Гарри Трумэна горячо приветствовало участие Германии в обороне Западной Европы¹¹.

Вместо преследования бывших нацистов, теперь, в ситуации всё более заметной конфронтации с Советским Союзом, который прежде считался незаменимым союзником в антигитлеровской коалиции, больше внимания уделялось привлечению в свои ряды этих идеологически надежных и испытанных в боях сторонников старого режима. Время, когда можно было затаиться и спрятаться, очевидно, подошло к концу. Лейпцигский этнограф, психолог и социолог Гюнтер Ипсен был в числе первых, кто ясно это осознал. «Какой-либо американской угрозы, – рассуждал он в одном из писем, – я… больше совсем не вижу, это в прошлом <…>. Угроза исходит от самой Германии. И именно от тех, кто не заметил, что 1950 год вовсе не 1945-й»¹². Больше десяти лет тому назад Ипсен стремился стать ведущей фигурой в немецкой социологии. Он был намерен придать запланированному в 1939 году в Будапеште, но сорвавшемуся из-за начала войны конгрессу Международного института социологии (Institut International de Sociologie, IIS, МИС) немецкое, другими словами, национал-социалистическое лицо. Ипсен и дружный с ним оберштурмбаннфюрер СС Генрих Хармьянц, руководитель ведомства по делам управления кадровой политикой в области гуманитарных наук в Имперском министерстве науки, воспитания и народного образования, в тот период решающим образом покровительствовали карьере их партийного товарища Гелена¹³. Когда Ипсен занял важные университетские должности в Кёнигсберге и затем в Вене, Гелен последовал за лейпцигским коллегой. В апреле 1951 года Ипсен совместно с Вильгельмом Э. Мюльманом, Хансом Фрайером и другими социологами с неблагоприятным политическим прошлым создал организацию, которая должна была позволить правым голосам вновь приобрести влияние внутри дисциплины, и Гелен был с ними. Речь шла о формировании немецкой секции МИСа, остававшегося до начала Второй мировой войны единственным признанным международным профессиональным объединением. Когда в 1949 году в рамках ЮНЕСКО была создана Международная социологическая ассоциация (ISA), чьим председателем выбрали американского социолога-урбаниста Луиса Вирта, Немецкое социологическое общество присоединилось к этому профессиональному союзу. Международный институт социологии, восстановленный Коррадо Джини, правление Немецкого социологического общества под председательством Леопольда фон Визе, напротив, не признало в качестве равноценного международного объединения. Высказывались опасения по поводу неофашистских тенденций¹⁴. Не без основания. Действительно, еще несколькими годами ранее ученый-демограф Джини использовал профессиональные знания, служа режиму Муссолини¹⁵. Таким образом, сложилось два международных социологических общества, которые, конечно, пересекались по составу сотрудников. Семнадцать членов немецкой секции МИСа входили в то же время в состав Немецкого социологического общества, в их числе был специализирующийся на вопросах пространства, поселений, а в последние военные годы и беженцев Людвиг Нойндёрфер, о котором речь пойдет дальше. Вытекающие из этой неясной ситуации конфликты Ипсен назовет «гражданской войной в социологии».

В октябре 1950 года Арнольд Гелен читал доклад на заседании Философского общества в Майнце. Поскольку здесь же присутствовал Хоркхаймер, но по окончании выступления исчез, Гелен предположил, что тот хотел лишь незаметно его послушать. В декабре того же года Гелен направил письмо Шельски, которому, по-видимому, руководство Франкфуртского университета поручило написать отзыв для Института социальных исследований, с просьбой прислать ему этот отзыв для короткого ознакомления, поскольку, возможно, от него тоже потребуют что-то подобное¹⁶. Хоркхаймер и Адорно, напротив, поглядывали с крайним недоверием на тех коллег, кто приветствовал национал-социализм в 1933 году и после возвращения в Германию продолжал или вновь пытался задавать тон. «Факультет, в заседании которого я вчера участвовал,– писал Хоркхаймерв 1948 году жене Майдон[47], – чересчур дружелюбен и вызывает рвотный позыв. Этот сброд всё еще сидит здесь и строит мелкие коварные козни, как и до Третьего рейха (и при нем), будто ничего не произошло»¹⁷. Около двух третей от действующих в 1933 году двух тысяч профессоров и еще большая часть внештатных профессоров и приват-доцентов были настроены к Веймарской республике враждебно и поначалу встретили нацистский режим как минимум благосклонно¹⁸. Были широко распространены, конечно с различной степенью и не везде, антисемитизм, националистические идеи («фёлькише») и мышление в биологизаторских категориях¹⁹. Студенты придерживались в основном еще более правых взглядов, чем преподаватели, и во многих местах организовывали «кампании против профессоров-евреев»²⁰. Под волну увольнений и эмиграции, принимаемой подавляющим большинством университетских служащих без сопротивления, до 1938 года попало около тридцати процентов преподавательского состава и двадцати процентов профессоров²¹. На ученых советах, заседаниях и других университетских собраниях Адорно и Хоркхаймер встречали порой тех же самых сотрудников, которые до и во время национал-социализма занимали высокие посты. В относящемся к Мюнстерскому университету и финансируемом Фондом Рокфеллера дортмундском Центре социальных исследований, самом крупном в то время научно-исследовательском институте социальных наук в Европе, через несколько лет после окончания войны, по подсчетам, работали четырнадцать бывших имперских социологов²². Среди них были убежденные национал-социалисты, такие как Гюнтер Ипсен, ставший в 1951 году руководителем отдела²³, и Элизабет Пфайль, которая «до 1945 года, будучи редактором отраслевого журнала Archiv für Bevölkerungswissenschaft und Bevölkerungspolitik, поддерживала проекты по эмпирической социологии и сама занималась ими»²⁴. Очень востребована была экспертиза упомянутого социолога Людвига Нойндёрфера. Директор созданного весной 1943 года Социографического института во Франкфурте-на-Майне проводил исследования пространств в духе нацистской политики расселения для Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС и имперского комиссара по укреплению немецкой народности²⁵. Любопытно, что институт в значительной степени финансировался на средства благотворительного Фонда Рокфеллера, который после 1933 года продолжал поддерживать как уволенных нацистами ученых, так и тех, кто вел себя по отношению к режиму лояльно или подчинился общей идеологии, в случае с Нойндёрфером это происходило еще продолжительное время после вступления США во Вторую мировую войну²⁶. Может быть, в фонде предполагали, что, поддерживая эмпирические социальные исследования в нацистской Германии, не помогают режиму, а подрывным образом содействуют его дестабилизации? Когда «тысячелетний рейх» рухнул, Нойндёрфер вместе с коллегами предоставил американским офицерам уникальные сведения о социальной структуре Западной Германии²⁷. Ему удалось использовать свои знания в восстановлении страны и таким образом продолжить деятельность в Федеративной Республике почти без затруднений.

Когда в 1951 году на Вайнхаймском заседании[48] по эмпирическим социальным исследованиям Нойндёрфер представил свой специальный метод учета данных, Адорно был в высшей степени впечатлен «невероятным увеличением наглядности», которой таким образом можно добиться²⁸. Его многолетний соратник Хоркхаймер даже завязал личные контакты с коллегой, которого в равной степени ценили в бывшем окружении Гиммлера, Фонде Рокфеллера и военной администрации США и который в итоге стал советником федерального правительства: как писали, «семьи Нойндёрфер и Хоркхаймер тесно дружат»²⁹. Всего через семь лет после окончания войны Хоркхаймер поддержал бывшего исследователя рас Карла Валентина Мюллера доброжелательным отзывом. Бывший социал-демократ, интересующийся вопросами расовой гигиены, и директор училищ производственных советов свободных профсоюзов в Западной Саксонии, занимал в Третьем рейхе должность профессора в Имперском университете Праги как эксперт по расовой теории. В качестве специального уполномоченного по расовым вопросам он выступал в богемских землях за то, чтобы включить чехов в состав немецкой нации. После 1945 года Мюллер продолжил карьеру почти без затруднений и без особого ущерба для нее. Уже в 1946 году при поддержке нижнесаксонского министра образования, науки и культуры он создал Институт поддержки талантов (Institut für BegabtenFörderung) в Ганновере и вскоре стал одним из соучредителей научно-исследовательского общества по изучению международной проблемы беженцев. Когда Мюллер запрашивал финансирование у нижнесаксонского министерства образования, науки и культуры для своего Института эмпирической социологии, власти отправили запрос Хоркхаймеру о том, считает ли тот подобную поддержку целесообразной. В отзыве от 16 июня 1952 года социолог подтверждал, что коллега – добросовестный и усердный, а следовательно, достойный уважения эмпирик, «который, учитывая нехватку квалифицированных кадров, заслуживает поддержки»³⁰. Вероятно, Хоркхаймер не знал всех подробностей о деятельности Мюллера при нацистах, но в то, что ему не было ничего или почти ничего неизвестно о способствующих карьере занятиях Мюллера в области расовой теории и демографической политики, учитывая еще ограниченное число социологов в ту пору, верится с трудом³¹. Предположительно, в кулуарах социологи были не менее разговорчивы, чем представители других профессиональных групп. Именно так можно было получить представление, к какому политическому лагерю принадлежит собеседник.

Когда в 1953 году Хоркхаймер пригласил своего коллегу Гелена прочитать доклад во Франкфуртском университете, тот встретил предложение без особого восторга. Ему не нравилось, что франкфуртцы при поддержке американских оккупационных властей стремятся, по-видимому, завоевать большее влияние внутри научной дисциплины, ион опасался, не движет ли Хоркхаймером прежде всего заинтересованность в том, чтобы подслушать своего соперника, которого тот видел в Гелене. Гелен считал «этот вид подслушивания» неподобающим, но решил, как писал Шельски, «принять вызов»³². В конце доклада «Философские размышления о проблеме власти» у Гелена и Адорно появилась возможность присмотреться друг к другу в небольшом кругу. 11 декабря 1953 года – трудно сказать со всей уверенностью – по-видимому, состоялась первая личная встреча двух ученых. Мнение, которое вынес о собеседнике Гелен, было далеко не лестным. Адорно, как писал он Шельски, «не очень умен и болтает без умолку. Любопытна нравственная оценка, которая выносится против всего, что не представляет собой хотя бы жалкое подобие Просвещения»³³. Когда в 1954 году франкфуртец попытался привлечь Гелена в качестве автора для будущего журнала Philosophie und Gesellschaft, тот отреагировал крайне осторожно и заявил, что сообщит о решении после того, как ознакомится с первыми выпусками³⁴. Он продолжал сохранять недоверие. Когда весной 1955 года Хоркхаймер вновь обратился к нему и предложил поучаствовать в новом обсуждении, Гелен счел предложение «чрезвычайно странным»³⁵. Он полагал, согласно его сообщению Шельски, «что здесь замешан не только шпионаж (конечно!). Вероятно, есть и потребность выйти из изоляции и включиться туда, где происходит что-то новое»³⁶.

В 1952 году Вольфгангу Хариху наконец представился случай поговорить со своим другом по переписке Арнольдом Геленом лицом к лицу. В июне Харих отправился с лекциями в поездку по ФРГ, его железнодорожный маршрут пролегал через Гамбург, Дюссельдорф, Кёльн, Франкфурт-на-Майне, Мюнхен, Гёттинген, Ганновер и Гейдельберг, откуда он ненадолго заехал в Шпайер, чтобы навестить Гелена. На следующий год, в декабре 1953-го, ГДР собиралась почтить память философа Иоганна Готфрида Гердера по случаю стопятидесятилетия со дня его смерти и устроить всегерманское мероприятие. Выказывая почтение Гердеру, Гёте, Шиллеру, Лессингу, Баху или Гейне, СЕПГ прокладывала мостик к Западу и к буржуазной публике в социалистической части разделенной на два политических лагеря страны. Классики так же принадлежали к образовательному канону рабочего движения, который переняли Вальтер Ульбрихт и другие партийные функционеры³⁷. Хариху следовало громко разрекламировать предстоящее культурное событие. Он приехал по приглашению западногерманского Культурбунда[49], установившего с ним контакт через издателя Эрнста Ровольта, с которым тот дружил с 1946 года. Харихговорил о наследии Гердера и поэте «Генрихе Гейне и немецком культурном наследии». В дополнение к культурно-политической миссии Харих, поощряемый самим руководителем Культурбунда, членом ЦК СЕПГ и известным поэтом Иоганнесом Р. Бехером, усердно старался убедить западногерманских собеседников, в том числе и попутчиков в поездах, что недавнее предложение Сталина, отклоненное правительством Аденауэра, было сделано искренне и что его нужно принимать всерьез. 10 марта 1952 года советский глава правительства и лидер партии Иосиф Сталин через заместителя министра иностранных дел Андрея Громыко внес на рассмотрение трем западным союзникам предложение, принятие которого имело бы далеко идущие последствия. Предложение предусматривало отмену разделения Германии, проведение свободных выборов, заключение мирного договора с образованным общенемецким правительством и затем выведение оккупационных войск из соответствующих зон. При этом объединенная Германия должна была получить право создать вооруженные силы для своей обороны. С этим, разумеется, было связано условие, что расположенное между крупными державами в центре Европы государство обязано будет придерживаться нейтрального статуса и не вступит ни в какие коалиции или военные союзы³⁸.

Этим предложением Сталин ответил на становящееся всё более заметным формирование военного альянса в Европе, направленного против СССР и его союзников из числа европейских государств. Вновь вооруженная Федеративная Республика грозила стать стрелкой на весах, которая сместит баланс сил не в пользу Кремля. Три западных союзника – США, Франция и Великобритания – оценивали ситуацию схожим образом, и именно поэтому предложение Сталина казалось им неприемлемым. Они не хотели терять зоны влияния и опасались, что поначалу нейтральная Германия в долгосрочной перспективе, возможно, всё же попадет под советское влияние. К тому же они придерживались мнения, что военная защита Западной Европы, если когда-нибудь станет необходимой, будет возможна лишь при участии Германии³⁹. В Ганновере Харих через общего друга, журналиста Ганса Хуффцки, познакомился с издателем Spiegel Рудольфом Аугштайном. Новостной журнал тогда еще издавался в столице Нижней Саксонии. Что касается политических взглядов, у Хариха и убежденного антикоммуниста Аугштайна было не так много общего. Тем не менее в одном вопросе они были единодушны: для обоих воссоединение Германии стояло первым пунктом на повестке дня. Аугштайн и Харих стали закадычными друзьями, и марксисту из ГДР удалось заразить либерального журналиста восхищением перед непреклонным правым консерватором Геленом⁴⁰.

Встретившись в пфальцской глуши, оба интеллектуала в личном общении очень своеобразно старались наладить немецко-немецкое взаимопонимание. Харих до встречи писал:

Гелен был готов принять вызов. «Мы пустимся в жаркие дебаты,– сообщал он Хариху 2 мая 1952 года,– которые я надеюсь довести до внушительного градуса беспощадности при помощи лучших пфальцских вин»⁴². Встреча прошла для обеих сторон благоприятно. Харих познакомился с дочерью Гелена, которая была тогда еще подростком⁴³. Интеллектуалы прогулялись вокруг собора, поговорили о Фоме Аквинском и о совместимости тезиса о «недостаточном существе» с теорией Карла Маркса⁴⁴. В целом, как вспоминал Харих много лет спустя, два-три дня его визита прошли в дискуссиях⁴⁵. Правда, в одном деле во время этого, по выражению Хариха, «паломничества» в Шпайер он не продвинулся ни на миллиметр⁴⁶. Он намеревался прельстить Гелена кафедрой в Берлинском университете Гумбольдта⁴⁷. Тот факт, что Харих пытался переманить Гелена в Восточный Берлин, долгое время считался «ловко сочиненной историей»⁴⁸. Но это произошло на самом деле, о чем свидетельствует изданная в 2007 году книга воспоминаний его жены Анны, а так же письмо, опубликованное лишь в 2019 году в одиннадцатом томе полного собрания сочинений Хариха, полностью посвященного отношениям с Геленом⁴⁹. В ходе их встречи в Шпайере, как цитирует Анна Харих покойного супруга, он убеждал Гелена, что ему «просто необходимо стать марксистом и приехать в ГДР»⁵⁰. На это Гелен ответил: «Скажите-ка, вам разве неизвестно, что я был членом национал-социалистической партии?» Харих не видел в фашистском прошлом зазываемого им ученого действительно весомого препятствия. При переезде в ГДР, как предложил он Гелену, тот может попросту раскаяться, что был членом НСДАП. Харих тогда считал, что в Берлинском университете Гумбольдта такой ученый, как Гелен, крайне необходим ввиду абсолютной нехватки специалистов. Харих писал 26 апреля 1952 года в Шпайер, что там работает «профессор доктор Лизелотта Рихтер, толстая фройляйн на скошенных каблуках», которая лишь потому держится в ГДР, что «на Западе корифеи буржуазной философии ей утерли бы нос»⁵¹. Профессор доктор Вальтер Холличер, директор Института философии, по мнению Хариха, в своем предмете абсолютнейший невежда, «с трудом компенсирующий» недостаточное знание марксизма «тем, что самоотверженно лижет все доступные задницы»⁵². Доктор Шрикель якобы из чистой лени сменил медицину на философию и читает «постыдно примитивные лекции», а Курт Хагер – в общем-то очень положительный, обстоятельный и достойный внимания человек, к тому же превосходный партийный теоретик и дидактик⁵³ – не разбирается в истории философии, плохо знает литературу и искусство и не развивает новых идей⁵⁴. Конечно, противодействие назначению Гелена вполне ожидаемо, но Харих был убежден: «Наша партия ценит качество, и каждый, кто обладает у нас действительным влиянием, жаждет проложить путь для новых знаний»⁵⁵.

В 1955 году Гелен вместе с Шельски опубликовал «Учебник и справочник по современному обществоведению»[50]. Сборник был важным шагом на пути к тому, чтобы интегрировать современные социологические исследовательские подходы, методы и теории в научный ландшафт ФРГ⁵⁶. Так же считал в тот период и философ, находившийся еще в самом начале академической карьеры: Юрген Хабермас с восторгом отметил книгу в выпуске FAZ ot 23 июля, назвав ее «возвращением немецкой социологии», вынужденной при нацистах уйти на карантин⁵⁷. Еще во время учебы в Бонне в первой половине 1950-х Хабермас находился под сильным впечатлением от антропологически обоснованной теории действия Гелена. В 1954 году Хабермас работал над диссертацией под руководством философа Эриха Ротхаккера, который в 1933-м подписал заявление[51] немецких университетских преподавателей в поддержку Гитлера и затем в качестве руководителя отдела в министерстве пропаганды Геббельса отвечал за сожжение книг⁵⁸. Через своего научного руководителя Ротхаккера Хабермас познакомился с философской антропологией. Второе, идеологически «очищенное» издание «Человека», как впоследствии признался философ, к тому времени ставший ведущей фигурой интеллектуалов Боннской республики, было для него тогда наряду с трудом «Бытие и время» Хайдеггера «важнейшей книгой (из написанного современными авторами)»⁵⁹. Возможно, раннее увлечение Геленом было связано с тем, что развиваемый в его главном труде тезис о человеке как по своей природе нестабильном, всегда хрупком недостаточном существе содержит в себе не только антропологическое обоснование авторитарных порядков, к которому его часто сводили противники и сторонники книги. Как и в американском прагматизме, действие представляется в нем как творческий процесс, в котором восприятие, самонаблюдение, языковое кодирование и ритм при движении по кругу всегда сопряжены друг с другом⁶⁰. Своей деятельностью человек создает пространство для новых комбинаций двигательной фантазии, «так что в результате он обладает открытым множеством произвольно варьируемых двигательных умений»⁶¹. Действия в описанном Геленом значении предстают как «надстроечный закон всех человеческих реализаций»⁶². Можно сказать, что, пока человек шевелит хоть мизинцем, речь идет об интеллектуальном, творческом и языковом процессе. Важное в истории философии различение тела и духа – здесь вновь параллель с прагматизмом – при таком взгляде остается сомнительным, как и в развивающейся в тот период в США кибернетике, которая так же пыталась объяснить функционирование технических аппаратов, процессы в биологических организмах, решение человеческих проблем и общественные процессы с помощью циклических моделей с обратной связью⁶³. Поскольку человек в отличие от управляемых инстинктами животных не приспособлен ни к какой специальной среде, ему требуется колоссальный творческий потенциал для изменения внешнего мира таким образом, чтобы в нем выжить и с ним ужиться. Он создает себе вторую, искусственную природу. Человек от природы культурное существо.

В повседневной коммуникации Гелен не всегда достигал уровня своей теории. Как-то в начале 1970-х он навестил бывшего ахенского коллегу, который безудержно радовался первым шагам своей дочери, и Гелен с одобрением прокомментировал происходящее: у ребенка «хорошая поступь». Молодой отец был озадачен. Подобная формулировка была бы уместна, вероятно, в контексте разведения лошадей, но не применительно к маленькому человеческому существу, тем более от того, кто способен так многогранно описать связанную с действиями пластичность и креативность. Когда собеседник обратил внимание на удивительную разницу между грубым замечанием и изящными описаниями движений в трудах, ученый, ушедший в 1969 году с университетской службы, возразил: он всё это почерпнул лишь из книг⁶⁴.

Что касается Адорно, прагматистическое направление внутри ведущего в США философского дискурса не было ему близко. Хотя он и Хоркхаймер не сомневались, что соответствующие «авторы были либеральны, толерантны и оптимистичны»⁶⁵, последний считал, что это редуцированный до выполнения технических или экономических целей разум – идейное направление, в котором главенствует чистое самосохранение субъекта. Адорно так же видел в представителях прагматизма коллег, которые были не в состоянии создать противовес инструментальному разуму, господствующему в позднекапиталистическом индустриальном массовом обществе. Обоим немецким ученым были незаметны старания этих авторов «удержать в рамках индивидуализм владения»⁶⁶. Речь идет о получившей влияние с XVIII века традиции республиканской мысли, которая была связана в высокой степени с социальной и либеральной общностью и представители которой опирались на опыт основного, коммунального самоуправления, необходимого для развития творческих навыков в разрешении проблем. Например, политическая повестка Джона Дьюи была направлена «на восстановление находящейся под угрозой демократической общественности посредством возрождения к жизни местного самоуправления, в том числе в крупных городах, на предотвращение экспертократии, на ответственность общественности за непреднамеренные последствия, производимые в чудовищных размерах индустриальным обществом, на публичность и свободу социальных научных исследований»⁶⁷.

Это имело мало общего с сокращенной формой чисто инструментального разума, которая подталкивала индивидов адаптироваться к функциональным объективным необходимостям и таким образом повышала риск усиления тоталитарных тенденций в обществе. Точно таким же плохим знанием текстов, по-видимому, можно охарактеризовать отношение Адорно к философской антропологии Гелена. Вслед за Хоркхаймером Адорно считал ее устаревшей, как и работы Хельмута Плеснера, однако такое отношение не помешало Хоркхаймеру пригласить Плеснера вместе с женой Моникой на время в институт, пока Адорно и его супруга Гретель на короткий период уехали из Франкфурта в США⁶⁸. Возможно, косвенным признаком того, что Адорно не слишком близко был знаком с темой, служат взаимоисключающие аргументы, которые он выдвигал против антропологического подхода. Так, на докладе в Баде-Наухайме в 1957 году Адорно заявил, что ему претят «устойчивость и неизменность», которые Гелен приписывает человеческой натуре⁶⁹. В действительности речь идет не о закрепленной неизменности, а о неустойчивой природе человека, его необычной открытости и пластичности. Ведь именно эта неопределенность привела Гелена к мысли, что непредсказуемого в своих страстях человека следует с помощью сильных институтов направлять по регулируемым траекториям. В выступлении Адорно опирался не на собственные выписки из книг, а на те, которые он поручил сделать Хабермасу. В его главном философском труде «Негативная диалектика», опубликованном в 1966 году, Адорно вновь раскритиковал тезис «преуспевающей антропологии», согласно которому «человек открыт», «пуст» и антропология изображает «собственную неопределенность, лживость как точность и позитивность»[52]. Обе точки зрения сами по себе обоснованны, но противоречат друг другу, однако Адорно, против обыкновения, отказывается разрешить противоречие диалектически. Возможно, со временем ученый, не заявляя об этом открыто, изменил свои взгляды. Вольфганг Харих, напротив, был настолько проникнут философской антропологией Гелена, что в письме «уважаемому товарищу» Дьёрдю Лукачу от 8 октября 1952 года расхваливал книгу «Человек» как «талантливейшее в сравнении с другими произведение», созданное в то время буржуазным философом⁷⁰. К письму знаменитому венгерскому коллеге он приложил текст на пятнадцати машинописных листах об основных чертах теории действия Гелена. Его коллега по переписке и в самом деле заинтересовался книгой. Харих обещал ее раздобыть и тотчас прислать в Венгрию⁷¹. Обсуждая с Лукачем при разных случаях в 1955 и 1956 году концепцию его будущей книги по эстетике, Харих советовал до написания непременно прочитать работы Гелена по антропологии.

В начале 1950-х годов западногерманская общественность горячо обсуждала главным образом два политических вопроса: «Интеграция с Западом или перевооружение?» – так звучал первый, и «За или против перевооружения?» – второй. Если Вольфганг Харих в Восточном Берлине рассматривал двугосударственность как «временное явление, которое необходимо как можно скорее преодолеть»¹ и которое было навязано восточным немцам в результате основания Федеративной Республики в 1949 году, то федеральный канцлер Конрад Аденауэр больше не считал подобное преодоление реальной политической альтернативой в ближайшем будущем. Он форсировал создание новой западногерманской армии с целью надежной интеграции Федеративной Республики в возглавляемый США союз, который был направлен против расширения сферы советского влияния в Европе. Инициативу СССР по восстановлению единства Германии в 1952 году он оценил как попытку подорвать намеченный им курс на западную интеграцию. Аденауэр делал ставку на увеличение военных вооружений ФРГ. Правда, поначалу его планы по формированию немецкой армии, когда прошло лишь несколько лет после второй опустошительной для Германии мировой войны за первую половину XX века, особой популярностью не пользовались. Мы говорим о времени, когда тысячи солдат вермахта по-прежнему оставались в советских лагерях для военнопленных, а искалеченные на войне мужчины были неотъемлемой частью городского пейзажа. Огромное число ветеранов принимало обезболивающие, успокоительные и снотворные средства, чтобы справиться с физическими и душевными последствиями войны. Гелен был одним из них. Издание первого бестселлера Адорно «Minima moralia» он в марте 1951 года в письме своему другу Шельски, имевшему не одно боевое ранение, прокомментировал так: «Размышления из поврежденной жизни – с какой точки зрения?»² С протестом против курса на ремилитаризацию Аденауэр столкнулся в собственном правительстве. Когда 18 августа 1950 года федеральный канцлер высказался в New York Times о «необходимости сильных оборонительных вооруженных сил Германии» и передал верховному комиссару американской оккупационной зоны соответствующий этим устремлениям меморандум о безопасности, министр внутренних дел ФРГ Густав Хайнеман в конце того же месяца объявил об отставке. «Конечно, другие могут в любое время превратить Германию в поле боя,– объяснил он свой шаг,– но, втягиваясь в гонку вооружений, мы сами узакониваем нашу Германию как поле боя»³. Миллионы мужчин, среди которых были многие, кто служил в вермахте во Второй мировой войне, заявили, что «никогда больше» не желают быть солдатами и убивать или быть убитыми. «Без меня» – было написано на плакатах, которые они держали во время протестов. В 1951 году Густав Хайнеман и Мартин Нимёллер собрали шесть миллионов подписей против запланированной ремилитаризации⁴. В таких обстоятельствах переговоры правительства Аденауэра с западными оккупационными властями были ускорены и уже 26–27 мая 1952 года завершены подписанием Боннского договора[53] о создании Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) в Париже и пересмотром оккупационного статуса⁵. Когда зимой 1954 года депутаты бундестага вели дебаты о непредусмотренном Основным законом 1949 года «праве на формирование вооруженных сил», на улицах можно было видеть то, что позволительно назвать первым после войны немецким движением сторонников мира, организованным церковью и профсоюзами. Тем не менее при голосовании за изменение Основного закона, необходимого для создания вооруженных сил, СДПГ (Социал-демократическая партия Германии) уступила сторонникам ремилитаризации с результатом сто сорок четыре против трехсот тридцати четырех голосов⁶. Было закреплено, что положения Основного закона не препятствуют созданию объединенных европейских вооруженных сил. Но долгое время многие не знали, что Адорно и Хоркхаймер с их Институтом социальных исследований участвовали в тайно подготавливаемых планах по перевооружению и в этой связи сотрудничали с коллегами, которые в период нацизма были связаны с режимом. Проект, над которым они трудились, был посвящен отбору офицеров для будущей армии.

Адорно и Хоркхаймер по выработанным ими требованиям не были намерены заниматься социологией как специальной отраслью науки, а собирались соединить отточенные методы социальных исследований, освоенные ими «прежде всего в западных странах», «с теоретической и детерминированной гуманитарными науками мыслью», которую они «по большей части встречали дома в Германии»⁷. Таким образом, как следует из официального письма от 27 февраля 1951 года из Института социальных исследований в Институт развития связей с общественностью (Institut zur Förderung öffentlicher Angelegenheiten), планировалось предотвратить то, что «мысль об обществе распадется, с одной стороны, на техническую рутину и слепое накопление фактов, с другой – на недостаточно глубокий синтез и выведение абстрактных понятий». Выступая впервые после войны во Франкфуртском университете 8 июня 1948 года, Хоркхаймер сформулировал это так: «Философия принимает форму социальной теории, социология больше не считается специальной наукой и обретает философские черты»⁸. Требования были поставлены высокие. Действительно, доля, отведенная в Институте эмпирическим исследованиям, была значительной. Адорно в 1950-е годы так же активно участвовал в эмпирических исследованиях. Начало было положено летом 1950-го уже упомянутым и получившим известность как «групповое исследование» изучением политического сознания западных немцев. В другом исследовании франкфуртцы сравнивали различное влияние немецкоязычных радиопередач Voice of America (Голос Америки), Би-би-си, Радио Москвы и других радиостанций стран социалистического зарубежья⁹. И когда в середине 1950-х годов председатель правления машиностроительного концерна Mannesmann AG захотел узнать желания и взгляды своего персонала, Институт социальных исследований провел соответствующий опрос. В то время схожим проектом в области индустриальной социологии можно назвать лишь исследование 1957 года «Общественный образ рабочего» («Das Gesellschaftsbild des Arbeiters»), которое реализовали Генрих Попиц, Ханс Пауль Бардт, Эрнст Август Юрес и Ханно Кестинг в Центре социальных исследований в Дортмунде¹⁰. так же как Адорно и Хоркхаймер, Шельски и Гелен большое значение придавали опросам и другим методам эмпирических исследований. С помощью анкет и отработанных приемов интервьюирования и проведения опросов ученые пытались отследить взгляды соотечественников. Сбор социологами данных и их толкование – именно это, по мнению Гелена, составляло новизну их науки, оставившей позади период теоретического честолюбия¹¹. При этом сам он подобных проектов не проводил, в отличие от Шельски, который, занимаясь с 1950-х годов эмпирическими исследованиями немецкой семьи и изменений в ней, а так же послевоенного положения молодежи, существенно влиял на характер общественных дебатов по этим темам¹². Что касается политики, перед которой стояли грандиозные плановые задачи, здесь при всех различиях социологи, замешанные в разного рода внутренних конфликтах, были единодушны с оккупационными властями и заказчиками: им требовалось больше достоверных данных, которые можно использовать на практике для ускорения восстановления страны. И тут не было большой разницы, ты относишься к тем, кто во время войны осваивал последние достижения в методологии, находясь в эмиграции в США, или же занимался практическими вопросами «демографической политики» в нацистской Германии.

Эмпирические социальные исследования начали развиваться еще в национал-социалистической Германии. В первые годы после прихода к власти нацистов в Völkischer Beobachter или, например, в Westdeutscher Beobachter, официальном органе НСДАП и всех ведомств, были опубликованы восторженные сообщения об организованной в 1934 году встрече социологов в Йене, а так же о проведенном в мае 1935 года в Кёльнском университете Социологическом семинаре¹³. Поэтому говорить о том, что социологические исследования сошли на нет при национал-социализме, как порой утверждали в послевоенное время, будет неверно. Взять хотя бы Хельмута Шельски, который в 1941 году защитил диссертацию не только по философии, но и по социологии¹⁴. С началом подготовки к войне нацистские политики в области науки наряду с первоочередными прикладными естественными и техническими областями поддерживали прежде всего социологов, которые работали со статистикой и социографией¹⁵. При реализации крупных проектов и модернизации необходимых для этого административных инструментов социологические исследования играли важную роль, которую не стоило недооценивать¹⁶. Социология, ставшая после 1945 года самостоятельной академической дисциплиной с фокусом на эмпирических индустриальных и социальных исследованиях, могла использовать прошлый опыт¹⁷ Когда в 1959 году Адорно писал о «враждебном отношении Гитлера и его интеллектуальных приспешников к социологии как науке» и подчеркивал «ненависть национал-социалистов» к этой дисциплине, он рисовал картину, не совсем соответствующую действительности¹⁸.

Подготовка к созданию нового «вермахта», начавшаяся в условиях демократии спустя всего несколько лет после окончания войны, сулила важные импульсы социологам, работающим с эмпирическими исследованиями. Под эгидой созданного Аденауэром «ведомства Бланка» бюро под руководством Йозефа Х. Пфистерса в 1953–1954 годах особо занималось вопросом, как из бывших офицеров вермахта выделить тех, кто будет лояльным по отношению к демократическому режиму. С этой целью проводились заседания, и при посредничестве сотрудника Института социальных исследований Фолькера фон Хагена началось сотрудничество с представителями Франкфуртской школы. Совместно с Институтом демоскопии, созданным в 1947 году Элизабет Ноэль-Нойман и Эрихом Петером Нойманом, с характерологом и бывшим психологом вермахта Готхильфом Фликом и другими экспертами представителям критической теории и их коллегам предстояло разработать метод опроса для офицеров-испытуемых. Ноэль-Нойман, по ее словам, была «руководительницей ячейки» «Рабочего сообщества национал-социалистических студенток» (ANST), затем работала редактором еженедельной газеты Das Reich, выходившей тиражом свыше миллиона экземпляров¹⁹. Министр пропаганды Йозеф Геббельс любил писать собственноручно передовицу в газете, которую издавал²⁰. Позже Ноэль-Нойман вспоминала, что этот близкий сподвижник Адольфа Гитлера планировал сделать ее своей «адъютанткой», личной ассистенткой. Как она предполагала, Геббельс знал о ее диссертации об инновационных методах массового опроса в США и надеялся, что знания, полученные ею во время научной стажировки в Америке, пригодятся при исследовании настроений в Третьем рейхе²¹. Разработанный Джорджем Гэллапом, Элмо Роупером и Арчибальдом Кроссли метод опроса сделал возможным при сборе данных в изучении общественного мнения ограничиться репрезентативной выборкой в несколько тысяч респондентов, чтобы выявить, о чем думает многомиллионное население. После войны Алленсбахский институт[54] работал по этому же методу. Как вспоминает Ноэль-Нойман, она тяжело заболела, поэтому с новым местом ничего не получилось²². Институт социальных исследований так же пытался привлечь ее в качестве сотрудника. В 1951 году, по словам Ноэль-Нойман, которая вскоре получила определенную известность, Адорно пригласил ее защитить диссертацию во Франкфуртском университете, а Хоркхаймер обещал дать ей кафедру. Но у нее не было тогда горячего желания стать профессором, и она не хотела оставлять Алленсбахский институт. Однако была еще одна причина. Если с Хоркхаймером Ноэль-Нойман дружила и после его ухода из университета в 1960-е годы не раз навещала ученого в пристанище неподалеку от Лугано в швейцарском кантоне Тичино (Тессин)²³, то Адорно считала попросту отвратительным из-за действий, которые воспринимала как сексуальные домогательства: «Если в толпе не удавалось увернуться, он прижимался ко мне, можно сказать, обнимал меня так, чтобы в толчее это было незаметно и чтобы я не могла сопротивляться»²⁴. По этой причине она предложила Адорно «взять на ее место во Франкфурт молодого алленсбахского коллегу»²⁵.

Под коллегой имелся в виду Людвиг фон Фридебург. Но Адорно и Хоркхаймеру было важно не столько не допустить в Институт коллег с тем или иным политическим прошлым, сколько сохранить возможность направить развитие будущих вооруженных сил по демократическому пути. В одном из внутренних протоколов Института от 6 января 1953 года говорится:

По мнению ученых, благодаря работе над этим проектом Институт погрузился в самую гущу немецкой действительности и таким образом избежал работы в вакууме.

Скрытое сотрудничество Главное стремление Адорно отсеять кандидатов с авторитарными чертами психики из состава будущего офицерского корпуса было понятно. Если речь шла об отношении к Советскому Союзу, они с Хоркхаймером и без того находились в одной лодке с Аденауэром. В 1958 году Хоркхаймер жаловался в письме своему другу Адорно на некоего «студенческого пропагандиста», который в их Институте «содействует лишь проектам хозяев с Востока»²⁷. Он имел в виду Юргена Хабермаса, увлеченного в то время дальнейшим критическим развитием теории Маркса. Адорно и Хоркхаймер разделяли взгляд Аденауэра, что в случае необходимости либеральный Запад следует защищать от большевистской угрозы с применением военной силы – и не только с помощью американских дивизий на внутринемецкой границе между оккупационными зонами, как намеревался сделать лидер оппозиции, социал-демократ Курт Шумахер, но и с помощью собственных вооруженных сил, интегрированных в сильный военный союз западных стран²⁸. «Мы убеждены,– писал Хоркхаймер в 1958 году,– что любая слабость Западной Европы ввиду тоталитарного господства на Востоке рано или поздно приведет к порабощению; одно только географическое положение говорит об этом»²⁹. Но предавать огласке участие Института в «исследованиях по отбору» Адорно совершенно не хотел. Напротив. В 1954 году после совещания с Пфистерсом он ясно дал понять Хоркхаймеру, что лучше их участие скрыть. С этой целью финансирование следовало вести не через Институт социальных исследований напрямую, а через выделенного для этого сотрудника Карла Зардемана, которого необходимо было каким-то образом вывести из структуры организации. Франкфуртцы опасались, что, если широкой общественности станет известно об их участии в спорном проекте по перевооружению ФРГ, это может навредить репутации Института в близких ему левых кругах. Разумеется, их осторожность была небезосновательна. Их участие в ремилитаризации шло вразрез с мнением большинства левых, прежде всего в профсоюзах и СДПГ. В частности, Хабермас, ставший позднее ярым поборником интеграции ФРГ с либеральным Западом, в тот период еще придерживался «идеи демилитаризованной, нейтральной Германии и в 1953 году выбрал Общегерманскую народную партию[55], созданную бывшим членом ХДС Густавом Хайнеманом»³⁰. так же среди многих членов и сторонников ХДС и ХСС идея о новом перевооружении в их только недавно до основания разбомбленной стране была в послевоенное время совсем непопулярна. Когда в 1948 году нюрнбергский производитель игрушек Arnold выставил в рождественском магазине миниатюрный джип модели «Виллис» (Willys) американских вооруженных сил – первую с 1945 года произведенную в Германии игрушку на военную тему – и с большим успехом распродал ее, представительницы партии ХДС сочли это возмутительным и в 1950 году призвали федеральное правительство «не допускать производство и продажу военных игрушек любого рода на территории ФРГ»³¹. Таково было мнение большинства среди депутатов бундестага. Позже запрет был действительно принят, но в итоге не реализован правительством Аденауэра, мыслящим в военных категориях³².

В этот период начинают складываться три социологических центра, во главе которых стояли Хельмут Шельски в Дортмунде/Мюнстере, Рене Кёниг в Кёльне и Макс Хоркхаймер во Франкфурте-на-Майне. Они конкурировали между собой в вопросах идеологии и политики в сфере науки и старались привлечь «готовых к сотрудничеству социологов, таких как Штаммер, Либер, фон Визе или Плеснер»³³. Когда в 1958 году предстояли выборы нового президента Немецкого социологического общества, госслужащий Хельмут Плеснер договорился с Адорно, что это место ни в коем случае не отдадут Хельмуту Шельски. Как и Гелен, Плеснер пришел в социологию из философской антропологии. Но, в отличие от Гелена, научная карьера в нацистской Германии с самого начала была для него закрыта. В 1933 году из-за еврейского происхождения отца он потерял профессорскую должность в Кёльне, эмигрировал сначала в Турцию, затем в Нидерланды, где в период немецкой оккупации вынужден был жить нелегально. В деловых качествах Шельски Плеснер нисколько не сомневался. Еще в 1948 году Шельски пригласили в Академию по изучению коллективной экономики в Гамбурге, созданную профсоюзами, товариществами и муниципалитетом Гамбурга с целью реализации «свободного социализма» и обучения административного персонала для социальных и экономических организаций. Шельски не боялся сотрудничать с коллегами левых или либеральных взглядов³⁴. Однако Плеснер беспокоился, что в случае выбора Шельски большое влияние в Немецком социологическом обществе неофициально приобретет и приятельствующий с ним Гелен³⁵. Гелен не относился к тем нацистам, которые на фоне экономического подъема после катастрофического краха гитлеровского режима заводили дружбу с либеральной демократией. И ему явно пришлось не по вкусу заявление берлинского ведомства американского военного правительства по делам высшего образования на одном из заседаний в марте 1948 года в Зесхаупте о демократическом потенциале социальных наук³⁶. Вместо Шельски новым председателем правления стал социал-демократ Отто Штаммер, который был арестован по политическим причинам в 1933 году на короткий срок, долгое время оставался безработным и затем начал преподавать в Свободном университете Берлина. Плеснеру и Рене Кёнигу так же удалось уменьшить влияние Международного института социологии (МИС), объявившего о проведении 18-го Международного социологического конгресса с 10 по 15 сентября 1958 года в Нюрнберге. Кёниг, вернувшись в 1949 году из эмиграции в Цюрихе, был приглашен на факультет экономики и социальных наук Кёльнского университета, стал руководить созданным после войны Научно-исследовательским институтом социальных и административных наук и в 1954 году возглавил редакцию авторитетного социологического издания Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie³⁷.31 июля он попросил Адорно воспользоваться связями с FAZ, чтобы газета «ясно дала понять, кто именно выступает организатором – по большей части старые нацисты и фашисты, а так же сомнительной квалификации социологи калибра, например, нашего досточтимого господина Мюллера». Упомянутый бывший расовый теоретик с 1954 по 1959 год занимал должность генерального секретаря немецкой секции МИС. «В действительности,– продолжал в письме Плеснер,– речь идет о сугубо частном объединении, состоящем преимущественно из немецких национал-социалистов и итальянских фашистов. Эти группы в складывающейся ассоциации составляют примерно восемьдесят процентов членов»³⁸. Попытка Валентина Мюллера и Ханса Фрайера привлечь на конгресс в качестве докладчиков авторитетных деятелей провалилась, и федеральный президент Теодор Хойс, выразивший ранее готовность в качестве попечителя торжественно открыть конгресс, отказался от своего обещания.

Жребий брошен! В марте 1953 года умер Иосиф Сталин. Утром, когда мир узнал эту новость, Моника Плеснер, как обычно, пришла в бюро на Зенкенберганлаге, 26, чуть раньше восьми. В соседней комнате Макса Хоркхаймера уже горел свет. Это было странно: как правило, он появлялся на рабочем месте значительно позднее. Настроение у начальника было превосходным. Хоркхаймер потер руки и просиял. «Чудовище мертво»,– возликовал он и попросил коллегу собрать студентов³⁹. По воспоминаниям Моники Плеснер, «они должны были, вооруженные бумагой и ручкой – о микрофонах тогда не было и речи,– разойтись по городу и опросить прохожих на улицах, трамвайных остановках, на вокзале, покупателей в универмагах и на заправках о том, что они могут сказать о главной новости дня»⁴⁰. Социолог испытал явное разочарование, когда выяснилось, что франкфуртские сограждане отреагировали на событие спокойно или равнодушно. Фраза, что Сталин был всего лишь человеком, вывела его из себя: «Человеком? Извергом, таким же дьяволом, как Гитлер. Но человечество не спасти. Зачем я вообще надрываюсь? Всё не имеет никакого смысла»⁴¹. Смерть Сталина и конец Корейской войны летом 1953 года заметно повлияли на проект перевооружения. Принятые в рамках Парижского договора о Европейском оборонительном сообществе (ЕОС) и Боннского договора соглашения рассматривались как устаревшие. Национальное собрание Франции посчитало поддержку со стороны немецких войск излишней и 30 августа 1954 года отклонило Парижский договор. Хотя в начавшемся наборе добровольцев для контингента, поставляемого федеральным правительством в предусмотренную Парижским договором европейскую армию, необходимость отпала⁴², у американцев и британцев теперь не было препятствий для приема в НАТО самостоятельной западногерманской армии⁴³. В результате разработанная с помощью Института социальных исследований анкета для фактического конкурсного отбора офицеров почти никакой роли не сыграла⁴⁴. Когда в июле 1956-го Бертольт Брехт требовал провести народный опрос о предстоящем введении воинской повинности в обеих частях Германии, жребий был уже давно брошен⁴⁵. Среди высокопоставленных офицеров, которые занимали ответственные должности при формировании созданного 12 ноября 1955 года бундесвера, находились и те, кто верно служил еще Адольфу Гитлеру. Когда Аденауэру намекали на это, он, пожимая плечами, обычно отвечал: «[НАТО] попросту не примет от меня восемнадцатилетних генералов»⁴⁶. Канцлер добился своей цели, а именно – получил больше пространства для действий в международном поле в обмен на обязательную западную интеграцию ФРГ. Через год после этого Гелен изложил теорию институтов в книге «Первобытный человек и поздняя культура» («Urmensch und Spätkultu»), чтение которой сделало Хабермаса его решительным противником. Он упрекал Гелена в том, что тот обратил рациональные мотивы Просвещения против гуманистических⁴⁷. Спустя два года в справочной статье Хабермас высказал следующую критику: Гелен намерен связать индивидов с принудительными и надзорными учреждениями, так что у них «пропадет всякая склонность быть субъектом»⁴⁸. Схожие критические замечания высказал и Адорно, дискутируя с Геленом на 17-х Гессенских университетских неделях по переподготовке в области государствоведения, прошедших 12 февраля 1957 года в Бад-Наухайме. И в общем-то неудивительно, так как его замечания по поводу ложного убеждения Гелена об «устойчивости и неизменности человеческой натуры» отнюдь не основывались на тщательном изучении текстов противника⁴⁹. Вместо этого Адорно опирался, как он сообщал Хоркхаймеру в письме от 12 февраля 1957 года, на «ряд особенно прелестных цитат Гелена», которые по его просьбе подобрал Хабермас⁵⁰. Выбор и расположение цитат были неудовлетворительными в том смысле, что не позволяли понять, почему разрабатываемые Геленом категории и термины, которые он предполагал основывать на поддающихся проверке биологических, психологических, эволюционных и социальных фактах, были использованы Генрихом Попицем, Хансом Бардтом и Дитером Клэссенсом для разработки социологических тем⁵¹. Поскольку Гелен рассматривал деятельность, поведение и, следовательно, труд в качестве ключа к пониманию человека⁵², рассуждения Гелена вызывали большой интерес и у теоретиков марксизма, таких как социолог Лео Кофлер и позднее венгерский философ Агнеш Хеллер⁵³. Так что попытка Хариха добиться лицензионного издания «Человека» Гелена в ГДР была не такой уж необоснованной, как могло показаться⁵⁴. Адорно, напротив, был далек от антропологии Гелена. Внушая слушателям, что он в достаточной мере знаком с теорией Гелена, чтобы иметь возможность сказать о ней пару слов, Адорно немного привирал⁵⁵. Во всяком случае, для того чтобы эффективно использовать содержащиеся в ней противоречия, он знал ее далеко не так хорошо, как того требовали его взгляды на диалектическое мышление.

Весной 1958 года Макс Хоркхаймер в отзыве, заказанном Гейдельбергским университетом, занял четкую позицию по отношению к Гелену, который считался там перспективным кандидатом для назначения на вакантную кафедру социологии в университете. Оценка в сохранившемся черновике звучит однозначно:

Правда, этот недатированный текст написал не сам Хоркхаймер. Проект письма принадлежит перу Адорно, который при его составлении вновь опирался на выписки, подготовленные для него ассистентом Франкфуртского института социальных исследований Юргеном Хабермасом. Адорно тоже попросили дать отзыв о коллеге, преподающем в то время в университете в Шпайере. Для экономии времени Адорно сразу же сделал набросок для отзыва Хоркхаймера – таким образом, чтобы формулировки в заключениях не пересекались. Отзыв Адорно был разгромным:

Адорно пообещал своему коллеге Хельмуту Плеснеру сделать всё, что в его власти, чтобы помешать назначению Гелена⁵⁸. Плеснер еще во время войны в Гронингене прочитал первое издание «Человека», опубликованное в 1940 году, и пришел к выводу, что в тексте содержатся заимствования из его книги «Ступени органического и человек» («Die Stufen des Organischen und der Mensch»), вышедшей еще в 1928 году, при этом Гелен ни разу его не упомянул. Летом 1946 года на конференции в Гамбурге, посвященной Лейбницу, Плеснер воспользовался случаем и во время своего доклада публично обвинил Гелена в плагиате. В письме Карлу Лёвиту Плеснер сообщил, что на это Гелен отправил ему письмо, в котором «потребовал объяснений»⁵⁹. Встретившись с Геленом на философском конгрессе в Майнце в 1948 году, Плеснер в лицо ему заявил: «Господин Гелен, вы подлец». Тот ответил: «Будь мы в иных условиях, я бы привлек вас к суду»⁶⁰. Гелен, «убежденный в тысячелетии гитлеровского творения», как предполагал тогда Плеснер, наверняка думал, что «книга бесследно исчезла»⁶¹. Еще в конце 1950-х вернувшийся из эмиграции Плеснер видел в Гелене фашиста «того типа циничного аристократа СС, который при возможности готов пойти на любое преступление»⁶². В середине февраля Плеснер получил почтовую открытку от эмигрировавшего через Японию в США и ставшего ординарным профессором в Гейдельберге философа Карла Лёвита, который в связи с процедурой назначения попросил дать оценку политическому прошлому Гелена. Когда в результате переписки стало ясно, что Лёвит, несмотря на сомнения, вполне может представить социолога культуры в качестве коллеги, последовали яростные возражения Плеснера. 13 марта 1958 года он писал Лёвиту:

Адорно придерживался похожей точки зрения. В тексте отзыва он не высказывал ни малейших сомнений в таланте и научных качествах Гелена. В конце концов, тому удалось «свои тезисы со времен Третьего рейха» почти без изменений представить в условиях Федеративной Республики. Это, по мнению Адорно, доказывает его «характер и его независимость», но именно поэтому так же и его опасность⁶⁴. В политическом отношении оценка Адорно была понятна и последовательна. В итоге они с Хоркхаймером вернулись в Германию с намерением как можно сильнее ограничить академическое влияние коллег консервативных и правых взглядов, на которых они возлагали часть ответственности за триумфальное шествие национал-социализма. Поэтому чуть больше года спустя, когда наметились первые признаки осторожного сближения между учеными, находящимися в столь разных идеологических лагерях, это стало большой неожиданностью. Летом 1959 года Адорно известил коллегу, которого в общем-то недолюбливал, что приедет с докладом в Шпайер, и Гелен предложил что-нибудь выпить до выступления. Адорно был не против, но сделал ответное предложение: лучше они сходят после доклада «вместе поужинать»: «Как бы ни было заманчиво приглашение на коктейль – я реагирую на алкоголь в такой манере, которая не позволяет мне пить до выступления, тем более что я принципиально не использую записей»⁶⁵.

Среди большого количества коллег, с которыми в тот период поддерживали контакты Адорно и Хоркхаймер, были и те, с кем возникали «многочисленные и глубокие конфликты»⁶⁶. Франкфуртцы не взаимодействовали с уже устоявшейся сетью научных коопераций, а находились внутри нее и сами «в значительной мере участвовали в формировании конкретного профессионального окружения в науке»⁶⁷.

Перемирие К примеру, они содействовали встречам Объединения институтов по изучению социально-экономических проблем (Arbeitsgemeinschaft Sozialwissenschaftlicher Institute), основанного в 1953 году при активном участии Отто Нойло. Многолетний директор Центра социальных исследований в Дортмунде до 1931 года был членом СДПГ, но затем в период нацизма возглавил подразделение СА⁶⁸. На одном из собраний франкфуртцы пытались выяснить, можно ли получить дополнительное финансирование от Немецкого научно-исследовательского общества (ННИО) сверх уже выделенных средств на их текущую работу, которая была посвящена распространенным в среде рабочих и служащих представлениям о выходе на пенсию по старости. В докладной записке от 31 марта 1955 года фон Фриденбург сообщил Адорно, что присутствующий Герхард Макенрот, к тому времени председатель комиссии ученого совета ННИО по актуальным социальным и политическим вопросам, оценивает благоприятно возможность дополнительного финансирования для исследования, имевшего внутреннее название «Проект пенсионеров». Эти требования о дотациях необходимо было «как можно скорее направить ему или через него (не до конца ясно)»⁶⁹. Прежде чем статистик и ученый-демограф Макенрот занял ключевую позицию по распределению денег на исследования в ФРГ, он был убежденным нацистом, который в 1943 году получил назначение в Имперский университет Страсбурга. С целью снизить градус медленно закипающей «гражданской войны социологов», в правлении Немецкого социологического общества, которым руководил в то время Отто Штаммер, возник план провести съезд 28 и 29 октября 1960 года в гостинице «Охотничий замок Нидервальд» близ Рюдесхайма и в небольшом кругу попытаться достичь согласия. При всех идеологических и методологических различиях социологи, объединенные Немецким социологическим обществом, в главных узкопрофессиональных вопросах были единодушны. Их всех объединяла одна цель: укрепить в научной сфере позиции их дисциплины, которая превращалась во всё более специализированную, использующую эмпирические методы науку с собственным профилем⁷⁰. Подготовка к встрече сопровождалась сомнениями. Хельмут Плеснер, который не мог участвовать, был недоволен, что пригласили Гелена. Кёниг в свою очередь не возражал против участия Шельски, но сказал, что явится только в том случае, если не приедут Фрайер и Гелен. До самого начала съезда он не сообщал окончательного решения, но всё же появился. В конце мероприятия в «Охотничьем замке Нидервальд» Штаммер подвел итог: встреча прошла хорошо, хотя и не получилось разрядить напряженность в отношениях между видными членами Немецкого социологического общества. Поэтому он предложил при формировании состава правления на выборах в текущем октябре обратить внимание на то, чтобы в него вошли представители разных течений. Так правление сможет стать площадкой для открытых дискуссий⁷¹. Присутствующие профессора согласились, что ни одно из течений не может доминировать в профессиональном объединении и в одиночку определять теоретический фундамент и основное направление, в котором будет развиваться социология, становящаяся в общественном восприятии всё более значимой научной дисциплиной.

Поэтому конфликты внутри объединения не были подавлены полностью. Речь шла о теоретических и методологических вопросах, на которые постоянно влияло и политическое прошлое членов Немецкого социологического общества. На первом же заседании новоизбранного правления Шельски и Кёниг повздорили. До Шельски дошел слух, что кёльнский коллега на молодежном форуме в Эссене обозвал его старым нацистом, о работе которого и говорить не стоит. Кёниг в свою очередь иронизировал над тем, что Шельски выступил за назначение в Мюнстер Карла-Хайнца Пфеффера – бывшего нациста, который никогда не исправится. По собственному признанию, Кёниг не собирался быть могильщиком новой демократии⁷³.

В июне 1954 года в спокойном курортном местечке Бад-Вильдунген встретились два гения: Теодор Адорно и Готфрид Бенн. Социолог и поэт прибыли по приглашению земельного правительства Гессена для участия в Гессенских университетских неделях по переподготовке в области государствоведения. Бенн представил новую редакцию опубликованного еще в 1951 году и горячо обсуждаемого эссе «Проблемы лирики». В нем показано, что в противовес традиционному пониманию стихотворение не столько результат нахлынувшего на поэта вдохновения или поцелуя музы под впечатлением от красоты природы, сколько нечто сделанное, искусственный продукт, состоящий из слов, а не из красок и звуков, как в природе¹. Сидящий среди слушателей Адорно разделял точку зрения Бенна. Они разговорились и, по-видимому, были сильно впечатлены друг другом. «Такой вечер, как в Вильдунгене, забыть нельзя»², – писал Адорно поэту 14 ноября 1955 года. Из шестнадцать экземпляров изданной в том же году книги «Призмы. Критика культуры и общество» («Prismen. Kulturkritik und Gesellschaft»), высланной издательством Suhrkamp по поручению Адорно нескольким получателям, среди которых были его хороший знакомый со времен американской эмиграции писатель Томас Манн, Хельмут Плеснер и философ Карл Лёвит, один был отправлен Готфриду Бенну³. Тот в свою очередь в разговоре с главным редактором журнала Merkur Гансом Пешке еще 5 июля 1954 года представил Адорно толковым и остроумным человеком, а многолетнему другу по переписке сообщил: «Мы, можно сказать, потеряли голову друг от друга, правда, он еще очень себялюбив, заносчив и, разумеется с полным правом, тщеславен»⁴.

Ко времени их встречи рожденный в 1886 году поэт уже несколько лет как вернулся на литературную сцену после войны. Его считали новатором поэзии, толкователем и ярым защитником литературного модерна⁵. Всё началось с издания в 1948 году сборника «Статических стихов» – события, «мгновенно изменившего сцену немецкой послевоенной литературы»⁶. После выхода автобиографической «Двойной жизни» Бенн стал самым обсуждаемым немецким писателем в то время⁷. На его маленьком рабочем столе высились стопки писем от растущего числа поклонников, иногда достигая таких размеров, что он с трудом собирался с силами разобрать текущую корреспонденцию⁸. Бенн стал членом Дармштадской и Мюнхенской академии языка, получил литературную премию Георга Бюхнера и орден «За заслуги перед ФРГ». И вместе с этим – признание буржуазного истеблишмента, которого был лишен долгие годы. В то же время он умел произвести впечатление на нонконформистскую, увлеченную литературой молодежь. Она нашла в Бенне то, что искала: «новизну, строгость и радикальный уход от затхлости прошлого»⁹. К почитателям Бенна относился Хельмут Хайсенбюттель, а так же Ханс Магнус Энценсбергер, к которому в конце 1940-х годов в книжном магазине Foyles на лондонской Чаринг-Кросс-роуд попал в руки пожелтевший экземпляр первого лирического сборника Бенна «Морг и другие стихотворения» («Morgue und andere Gedichte») 1912 года¹⁰. «Я благодарен Вам. Всегда!» – написал каракулями шестнадцатилетний начинающий писатель Рольф Дитер Бринкман, приветствуя Бенна по случаю его семидесятилетия¹¹. Молодой Петер Рюмкорф в 1953 году попросил своего кумира в двух словах дать оценку нескольким приложенным к письму стихам. «Недавно я обнаружил,– говорилось в письме,– что мой способ формулировать мысли очень похож на Ваш»¹². С «революционным движением современных искусств», чьим выдающимся представителем в литературе он считал Бенна, Рюмкорф позднее ощущал «связанным и себя – до самых тончайших нервов»¹³.

Через несколько лет после смерти Бенна Ханс Магнус Энценсбергер посвятил уважаемому поэту следующие строки: «Оставьте господина доктора Бенна в покое! / Бель-Альянс-штрассе[56], все виды страховок. / Его пациенты никогда на него не жаловались»¹⁴. Очевидно, они были предназначены тем критикам, которых задевало, что Бенн долгое время действовал на стороне нацистов. От национал-социализма Бенн, страдающий из-за «презренных материалистических взглядов человека и его медицинская практика находилась в Берлине на Бель-Альянс-штрассе. современной цивилизации», ожидал правильного ответа на разрастающийся нигилизм¹⁵. В его глазах фашистскому режиму выпала задача продемонстрировать «формирующие, конструктивные принципы» против продуцируемого буржуазным обществом хаоса:

Пожалуй, можно сказать, что изначально Бенн представлял национал-социализм как инструмент желаемого им, в том числе в эстетическом плане, обновления Германии. Фашистское государство он рассматривал как коллективный «гезамткунстверк», синтез искусств, в создании которого он со своей волей к форме хотел участвовать и на котором как художник слова надеялся оставить отпечаток. В год прихода нацистов к власти он опубликовал тринадцать эссе, текстов и речей, в которых присягал на верность формирующему духу нового времени, которое «живет словно один отряд, марширующий в колонне коричневых батальонов»¹⁷. Вечером 24 апреля 1933 года на берлинской радиостанции Funk-Stunde можно было услышать такие слова Бенна: «Не разменивайся на возражения и болтовню, не примиряйся, закрой врата, строй государство!»¹⁸

Сближение с правителями-коричневорубашечниками вовсе не было временным заблуждением эстета, в политическом смысле сбившегося с пути¹⁹. В большей степени оно основывалось на убеждениях, которые он разделял с другими радикально настроенными правыми своего времени. «Революция справа», предсказанная в 1931 году Хансом Фрайером, казалось, наконец произошла. «Это новая эпоха исторического бытия,– писал Бенн другу 27 февраля 1933 года,– говорить о его достоинствах и недостатках глупо – она уже наступила»²⁰. Поэт не только принял «национальный подъем», который рассматривал как «неизбежный итог изменившейся политической обстановки»²¹, но и безоговорочно его приветствовал. Бенн не собирался оставаться в стороне, а хотел участвовать, когда представлялась для этого возможность. 29 марта 1934 года на банкете Союза национальных писателей в Берлине он выступил с приветственной речью в адрес итальянского поэта Филиппо Томмазо Маринетти, чей футуризм, как подчеркнул упоенный восторгом Бенн, «участвовал в создании фашизма»²². «Новый немецкий образ мыслей»²³ призван, по мнению Бенна, «содействовать работе над великим холодным стилем, до которого стремится дорасти Европа»²⁴. Решительным жестом футуристическое движение в Италии собиралось покончить с гуманистической традицией и взять стремительный технический прогресс за образец для переворота, который в результате позволит авангардистам устроить абсолютно новый порядок сообразно их требованиям. Бенн разделял их мнение. 30 апреля 1933 года в газете Berliner Tageblatt он выступил в поддержку искусства, которое «в определении направления не признает себя народным» и «не позволяет себя наглядно использовать на праздниках нации»²⁵. Чтобы искусство было в состоянии посылать необходимые импульсы фашистскому новому строительству, ему следует быть, как считал Бенн, автономным, подчиняться лишь собственным правилам. Это было по сути то же послание, которое в послевоенное время сделало его авторитетным среди прогрессивно настроенных интеллектуалов теоретиком эстетического модерна.

В начале 1930-х «национал-социализм» был довольно размытым идеологическим понятием. Поскольку не было до конца ясно ни в теории, ни на практике, «что именно делает „арийца“ „арийцем“, как должен себя вести „фольксгеноссе“ („соотечественник“) и какой вид примет „народное сообщество“», это позволяло широкому спектру молодых амбициозных интеллектуалов идентифицировать себя с системой, договориться с ней или надеяться на то, что она будет развиваться в соответствии с их представлениями²⁶. С совершенно разными целями – начиная от педагогической власти философов и проекта диктатуры комиссаров и заканчивая представлениями о полицейской власти на расово-биологической основе – интеллектуалы отваживались «запрыгнуть в национал-социалистический экспресс»²⁷. Успех политического движения НСДАП, объединяющего разнородные группы, мобилизовал волю к участию и «к личному освоению того, что новая власть называла „национал-социализмом“»²⁸.

Водоворот, вызванный фашистской мобилизацией сил, захватил и тех восторженных молодых националистов, которые позднее конфликтовали с режимом или пали его жертвой. Даже среди интеллектуалов-евреев поначалу находились единицы, кто, как, например, вдохновленный молодежными движениями правый консерватор, историк религии Ганс-Йоахим Шёпс, надеялся, что, будучи патриотом, после первоначальных трудностей в итоге сможет интегрироваться во всюду провозглашаемое «народное сообщество»²⁹. Наряду с Готфридом Бенном, Мартином Хайдеггером, Карлом Шмиттом, Хансом Фрайером, Эрнстом Криком, Эрихом Ротхаккером и Людвигом Клагесом Арнольда Гелена можно причислить к тем правым интеллектуалам, которые после января 1933 года по абсолютно разным мотивам и различным образом вставали на сторону нацистов, безоговорочно поддерживали проводимую теми перестройку общества и верили, что благодаря своим идеям смогут быть в новом государстве духовными лидерами³⁰. В 1945 году Хайдеггер, оглядываясь на прошлое, писал:

В конце концов он не добился успеха, так же как и другие названные правые интеллектуалы. Никто из этих ученых в итоге не был признан в качестве теоретиков движения нацистским руководством³². Так, например, Фрайер, видевший в возглавляемом Адольфом Гитлером национальном подъеме «потенциал экзистенциального обновления»³³, испытал свои силы «в философии национал-социализма, но уже из-за стараний зафиксировать ее вступил в конфликт с жизненным эликсиром нацистского движения – радикализирующейся динамикой»³⁴.

Возможно, по схожим причинам Гелен отказался от работы над собственной философией национал-социализма. Поскольку он следовал критерию научности и категорически отвергал «непосредственное подчинение философии политике»³⁵, конфликты с партийными функционерами, которые придерживались противоположной точки зрения, были предрешены. В партии, помимо функционеров, поддерживавших Гелена, были и те, кто ему не доверял, считая слишком буржуазным. Он действительно был индивидуалистом и не испытывал особого восторга от коллективной работы. Местному университетскому руководству пришлось отстаивать лейпцигскую должность профессора Гелена, преодолевая сопротивление саксонского нацистского правительства в Дрездене. Эрнст Крик, один из ведущих в то время идеологов расизма, был его врагом³⁶. Но «между неудавшимся выдвижением в качестве духовного лидера и незначительностью или вовсе гонениями в духовной сфере» пролегает «большое расстояние»³⁷. После первой эйфории от перемен даже со стороны консерваторов начали раздаваться критические высказывания в адрес фашистской системы, которые порой были весьма резкими и в некоторых случаях приводили к мужественному сопротивлению. Однако это вовсе не означало, что в остальных вопросах существовало принципиальное несогласие с режимом. «Тот, кто резко выступал против церковной политики Гитлера, вполне мог соглашаться с политикой в отношении евреев. А тот, кто осуждал враждебное отношение нацистов к интеллектуалам, мог в полной мере одобрять их крестовые походы на славянство и большевизм»³⁸. То, что Гелен в антропологических работах использовал не биологическое понятие расы, считая его малопригодным, а «миф о расе» как культурный факт, можно воспринимать как попытку дать фашистской идеологии, в некотором отношении открытой для толкований и остающейся полем идейных сражений, надежную научную основу. Понимаемая таким образом «раса» не проистекала из биологизма и вместо этого соответствовала разработанной Жоржом Сорелем (1847–1922) теории мифа. С такой точки зрения «раса» была не реальным фактом, а идеей, которая позволяла мобилизовать силы для исключения определенных групп из идеализированного «народного сообщества»³⁹. Таким образом, ведущим партийным идеологом Гелен стать не мог, однако в политическом плане оставался гибким. В эссе 1942 года, где он рассматривал критический портрет, составленный Меттернихом о Наполеоне, между строк можно прочитать осторожную критику личности Гитлера, при этом такое деликатное отступление не ставило под сомнение лояльность Гелена к фашистскому государству⁴⁰.

Очень часто расхождения с режимом и протест против него не шли в соответствии с четкой линией, которую мы, потомки, привыкли сегодня проводить между «преступным» и «непреступным»⁴¹. Когда молодой швейцарец Армии Молер добровольцем поступал на службу в войска СС, он допустил оплошность. На вопрос «Чьи труды повлияли на ваше решение приехать в Германию?» он ответил: «„Рабочий“ Эрнста Юнгера». Услышав ответ, его немецкие друзья изумились: «Ты спятил? Это же „Черный фронт“»[57]⁴². Это была фашистская партия в Веймарской республике, столь же воинственная, как и НСДАП, но конкурирующая с ней. Молеру следовало вместо этого ответить: «Труды фюрера»⁴³. Отклоняющееся от соответствующей партийной линии понимание, что соответствует национал-социалистическому духу, а что нет, могло для проигравшего в идеологической полемике иметь фатальные последствия.

Готфрид Бенн довольно рано вступил в конфликт с членами национал-социалистической партии, которые не желали считать его своим, в частности из-за нарочито грубого языка в ранних стихах. Кровь, гной и биологические жидкости не вписывались в рамки того, что допускало пропагандируемое ими «здоровое народное чувство». Бенн вскоре понял, что его конструктивному нашептыванию не удалось «достичь слуха власти»⁴⁴. В отличие от фашистской Италии, где футуризм получил место в государственном пантеоне искусства, искусство модерна к северу от Альп считалось недостаточно народным и, как правило, скорее подавлялось, нежели поддерживалось. Бенн отстранился от культурной жизни, закрыл в 1935 году медицинскую практику по лечению кожных и венерологических заболеваний и в качестве врача вступил в созданный из рейхсвера вермахт. Это было хорошее решение, поскольку уже в 1936 году НСДАП запретил издательству публиковать «Избранные стихи» («Ausgewahlte Gedichte») Бенна с национал-социалистической пометкой, а в 1938 году последовал официальный запрет на публикацию⁴⁵. Решением президента Палаты писателей рейха, немедленно вступившим в силу, Бенн был исключен из группы писателей⁴⁶. К тому времени он давно потерял веру в то, что новая власть придаст обществу, в его смысле, форму. В 1949 году в февральском выпуске журнала Merkur он с широким размахом изобразил себя одиноким волком, которого в равной мере ненавидят представители всех идеологических течений⁴⁷. Это, однако, не значило, что теперь он роптал на свое политическое прошлое. Фашизм, каким Бенн видел его через эстетические очки, был для него по-прежнему в основе хорошей идеей, которая просто плохо реализована не теми людьми. В первые годы после войны Бенна не хотели печатать как автора с неблаговидным политическим прошлым, но затем в течение короткого времени, к его удивлению, он стал одним из главных авторов молодой Федеративной Республики. «В общем, в новом демократическом немецком западном государстве он стал тем, кем, собственно говоря, хотел стать в Третьем рейхе»⁴⁸. Официальные премии, присуждаемые ему теперь, Бенн с благодарностью принимал. Однако он так и не сдружился с новой политической системой. «Материя подмочена»,– писал он в одном из писем в 1946 году⁴⁹.

В чтении текстов Бенна Арнольд Гелен находил утешение со стороны единомышленника, с которым сходился по ключевым пунктам. Его литература приободряла ученого, в ней он обретал опору⁵⁰. Бенн был тем автором, кто после Второй мировой войны, возможно, больше всех помог Гелену держаться в новое время с достоинством. Поражение Германии в войне и утрата государственной самостоятельности означали для них обоих, как и для многих соотечественников, отнюдь не освобождение, а катастрофу, которая, словно фатум, настигла их. Федеративную Республику Гелен вообще не рассматривал как правильное государство, способное своими силами обеспечить институциональную безопасность. Ведь теперь на немецкой земле действовали только крупные политические режимы иностранных держав: Советского Союза и Соединенных Штатов. Западная Германия была для Гелена не более чем возглавляемым ХДС и СДПГ социальным объединением, в котором всё больше групп демонстрировало свои интересы и не существовало вышестоящей инстанции, которая ради всеобщего блага могла бы поставить их на место⁵¹. В благодарственной речи на присуждении премии Конрада Аденауэра от фонда Deutschland-Stiftung в Киссингене в 1971 году Гелен сказал:

Расцвет «несокрушимого европейского значения и господства» Германии пришелся, по мнению Гелена, на период между 1850 и 1914 годом⁵³ – вильгельмовскую эпоху, конец которой он пережил еще подростком. Гелен цитировал по напечатанному в 1949 году сборнику рассказов Бенна «Птолемеец» («Der Ptolemäer»): «Первое действие несло сокола на кулаке, последнее держало синицу в руке»⁵⁴. Правые интеллектуалы, такие как Гелен, нередко в то время находили опору в кодексе чести, который призывал по возможности избегать рефлексии о своих запутанных связях с режимом, оцениваемом в большинстве случаев и ими самими – по меньшей мере в публичном пространстве – как преступный. Именно по этой причине Эрнст Юнгер после 1945 года не хвастался своими связями с группами Сопротивления из числа военных[58]⁵⁵. Полный крах, к которому национал-социализм привел Германию, следовало переносить с достоинством⁵⁶. О своем членстве в партии Гелен никогда не высказывался публично. Его бывший коллега Карл-Зигберт Реберг вспоминал, что Гелен лишь один раз заговорил с ним об этом во время совместной поездки на машине⁵⁷. Ни с того ни с сего Гелен начал рассказывать: «Мне сегодня кто-то написал из Франции. О том, чем я занимался в Третьем рейхе. Чудак, по-видимому, сошел сума». На возражение Реберга, мол, видно, кто-то пытался заявить по меньшей мере о его интеллектуальной проницательности, что, в общем-то, чудесно, ученый не отреагировал. После некоторого молчания Гелен сказал: «Ах, эта партия. Они подослали мне в институт шпиона. Я заявил на него. Его забрали в армию». И после еще одной паузы добавил: «Потом и он погиб».

«В политике Бенн натворил ужасных дел,– писал Адорно Петеру Рюмкорфу 13 февраля 1964 года,– но в самом высоком политическом смысле он по-прежнему с нами связан больше, чем многие и многие другие»⁵⁸. В случае «высокого политического смысла», который Адорно приписывал творчеству Бенна, речь шла о той самой автономии искусства, утверждение которой поэт когда-то счел подходящим рецептом, чтобы управляемую национал-социалистами Германию привести к желанной им и его единомышленниками форме. Радиобеседа на тему «l`art pour l`art»[59], на которую его прямо-таки настойчиво пытался уговорить Адорно после радостной для обоих встречи, испугала Бенна. Слишком велик был пиетет к ораторскому таланту франкфуртца, который умел впечатлить радиослушателей виртуозностью речи зачастую без какой-либо подготовки. Готфрид Бенн писал Теодору Адорно 30 января 1955 года:

Это был ясный отказ, который Бенн, конечно, не собирался представлять как общий отказ от участия в дискуссии. Напротив, он обещал Адорно как-нибудь при случае поговорить о критике модернизма очень популярного тогда – благодаря книге «Утрата середины» – историка искусства Ханса Зедльмайра⁶⁰. Адорно отказался от разговора со своей обычной непреклонностью. Если Зедльмайр видел в модернизме лишь распад, то Бенн питал надежду, что из распада можно «высвободить нечувственную формирующую энергию»[60]. Однако до радиобеседы дело не дошло: поэт тяжело заболел и в 1956 году умер. После смерти Бенна Адорно защищал его так же от критики со стороны левых. Когда Дьёрдь Лукач в опубликованной в 1958 году книге «Против неправильно понятого реализма» резко критикует стихотворение Бенна «Гимны» («Gesange»), Адорно вступается за него в ноябрьском выпуске журнала Der Monat⁶¹. Строфы, против которых выступил Лукач, звучат так:

Эти строки ничуть не выражают иррациональные, антигуманистические взгляды, которые привели к национал-социализму, как полагал Лукач, но в них содержится протест против производимого историей страдания⁶². Бывший заместитель наркома просвещения Венгрии в 1923 году принадлежал кружку молодых интеллектуалов, сосредоточившихся вокруг сторонника коммунизма рабочих советов Карда Корша, которые организовали в тюрингском Гера-берге близ Ильменау Первую марксистскую рабочую неделю и основали Институт социальных исследований. Вышедшая в том же году книга «История и классовое сознание» («Geschichte und Klassenbewusstsein») сильно повлияла на мышление молодого Адорно. Однако позднее, после опубликованной в 1954 году работы «Разрушение разума» («Die Zerstörung der Vernünft»), в которой Лукач выступает против Ницше как зачинателя фашизма, Адорно противостоит ему⁶³. В случае же стихотворения Бенна, по мнению Адорно, философ-марксист и литературовед воспользовался самой простой интерпретацией и раскритиковал за нюансы художественное произведение, «которое только благодаря нюансам и становится таковым»⁶⁴.

Неизвестно, встречались ли Бенн и Гелен лично, но по меньшей мере одна возможность была. Наряду с другими знаменитыми гостями, такими как философ Гюнтер Андерс, Ханс Фрайер и Юрген Хабермас, оба в 1955 году выступали на организованной Вуппертальским союзом конференции «Потребление культуры и культура потребления»⁶⁵. Гелен как участник конференции читал вступительный доклад, а встреча с читателями прибывшего на поезде из Берлина Бенна входила в вечернюю культурную программу и состоялась 22 октября в концертном зале. На самой конференции Бенн не присутствовал. Разозленный условиями выступления поэт – несмотря на предварительную договоренность, ему не предоставили микрофон – сразу после встречи с читателями ушел, даже не ответив повторным поклоном на аплодисменты и не подписав по традиции книги. Поэтому здесь встреча произойти не могла. Но нельзя исключать вероятность, что Гелен, относившийся, несомненно, к почитателям Бенна, мог смешаться с толпой фанатов, которая на протяжении полутора часов ждала его в фойе отеля, пока он обедал с прибывшей отдельно по соображениям секретности любовницей Урсулой Цибарт. Тем не менее вероятность эта совсем невелика: это не сочетается с его исключительно дистанцированным и аристократическим образом. К тому же наверняка сохранилась бы запись в воспоминаниях спутницы Бенна, изданных позднее в книге⁶⁶. Если бы встреча состоялась, тем для разговоров обоим интеллектуалам хватило бы с лихвой, в том числе в профессиональной сфере. Поэт был хорошо знаком с антропологией Гелена и обращался в «Проблемах лирики» к его теории действия, говоря о творческом потенциале, свойственном человеку как неустойчивому животному. Бенн писал: «Пластичность становления обретает новый размах, эмансипация духа пробирается ощупью в новое открывающееся пространство»[62]. Мы исходим из того, что Гелен не остался равнодушным к высокой оценке его работы со стороны уважаемого им поэта. В свою очередь эссеистика Бенна послужила ему большим подспорьем в попытках понять, как возникают современные произведения искусства. Для Бенна стихосложение было сравнимо с изучением веществ в медицинской лаборатории: «Что-то в вас исторгает несколько стихотворных строк или пробирается с парой строк наружу, нечто другое в вас тут же хватает эти стихи, кладет их в какое-то подобие наблюдательного аппарата, некий микроскоп, проверяет, окрашивает их, ищет патологии»[63]. Гелен считал этот исключительно трезвый подход к литературному производству в частности и современному искусству в целом очень убедительным. В новой поэзии, атональной музыке и абстрактной живописи тот же самый дух технического решения проблем становился, очевидно, таким же заметным, как в химическом или биологическом исследовании. Продолжая наблюдения Бенна, Гелен указал на «фамильное сходство искусств с новыми науками»⁶⁷.

Когда в 1960 году вышла книга Гелена «Картины времени. К социологии и эстетике современной живописи» («Zeit-Bilder. Zur Soziologie und Ästhetik der modernen Malerei»), она произвела фурор среди знатоков живописи. Галерист Даниель Анри Кан-вейлер назвал ее лучшей немецкой книгой по истории искусства за последние тридцать лет¹, молодой философ-марксист, журналист и позднее партийный теоретик Германской коммунистической партии Ханс ХайнцХольц считал ее «важнейшей работой по философскому толкованию современного искусства»². Посыл и цель книги следовали из названия, которое Гелен хотел ей дать изначально: «Картины, загадки и разгадки»³. Он хотел не отвергнуть работы труднодоступных для его понимания художников, а подобрать к ним ключ, с помощью которого у него получилось бы сделать их тайну доступной. Эта книга – «помощник в переводе, чтобы непонятые картины сделать понимаемыми, посредством свободного от жаргона, заостренного на сути языка»⁴. Публикация «Картин времени» отметила конец необычного процесса обучения, в ходе которого ненавистник стал знатоком и любителем многих произведений классического модерна. Итог работы Гелена был настолько убедителен, что ему без всякого умысла удалось расположить к себе некоторых самых яростных противников. Хельмут Плеснер под влиянием книги изменил свое мнение на противоположное. Едва прочитав ее, он – человек, который всего несколько лет тому назад требовал держать Гелена по возможности дальше от значимых и влиятельных позиций в науке,– сказал жене: «Мони, он должен стать моим преемником! Этот Гелен. Грандиозная книга»⁵. Заведующий кафедрой социологии в Гёттингене, очевидно, был полон решимости предложить конкурсной комиссии прежнего заклятого соперника в качестве преемника. «Дело до этого не дошло лишь потому,– вспоминал он позднее,– что философ Йозеф Кёниг, чье слово было решающим, убедил меня, что предложение по политическим причинам не имеет шансов и приведет лишь к нежелательной полемике»⁶.

Адорно тоже после прочтения – по-другому и не скажешь – был покорен книгой, о чем не преминул сообщить ее автору 2 декабря 1960 года: «Я невероятно впечатлен. Особенно тронул меня ряд совпадений совершенно неожиданного рода»⁷. Возможно, Гелен счел такую реакцию франкфуртца неожиданной удачей. «Наивысшее удовольствие, состоящее в том, чтобы тебя понимали умные люди,– писал он в 1962 году,– редко выпадало на мою долю»⁸. В этом случае оно ему было обеспечено. Ведь теперь Адорно рассматривал коллегу, оцениваемого им прежде крайне критично, в новом свете – как политического противника, с которым его тем не менее связывало принципиальное понимание достижений современных художников, всегда сопряженных с общественными процессами. Другими словами, он причислял Гелена к тем немногим интеллектуалам, с кем, по его мнению, он вообще мог дискутировать наравне⁹. «Положа руку на сердце, – продолжал он в письме Гелену, – скажу, что меня особенно трогает в Вашей книге то, как Вы идентифицируете себя с делом нового искусства, не впадая в апологетику и не отрицая его негативность, которая представляет собой его неотъемлемую черту. Но именно в этом вся суть. Остальное или пропаганда, или попросту реакционный взгляд».

В Западной Германии того периода современное искусство вызывало еще очень много споров. Публика, включая постоянных посетителей музеев и галерей, по большей части демонстрировала непонимание показанных произведений. Разумеется, это было следствием той нацистской пропаганды, которая 19 июля 1937 года привлекла свыше двух миллионов посетителей на открывшуюся в Мюнхене передвижную выставку «Дегенеративное искусство». У молодых парней, в том числе студентов, в послевоенное время возникало раздражение, а подчас и откровенная агрессия против абстрактных произведений¹⁰. Оценив высокую степень неприятия абстрактного искусства населением, политики из партии ХДС попытались заполучить голоса избирателей пренебрежительными замечаниями в его адрес. Еще в 1965 году федеральный канцлер Людвиг Эрхард (ХДС) в предвыборной борьбе надеялся набрать очки, кляня «неаппетитные явления дегенерации» современного искусства¹¹. Чем же объясняется то, что именно Гелен, идеологически занимающий крайне правые позиции и вплоть до первой половины 1950-х годов в основном нелестно отзывающийся о явлениях эстетического модерна, оказался восприимчив ко многим этим произведениям? Для ответа на этот вопрос стоит взглянуть на историю получения им образования. Наряду с философией и германистикой студент Гелен изучал историю искусства. На экзамене на получение ученой степени ему задавали вопросы о голландской живописи XV–XVII веков. Экзаменатор Лео Брунс засвидетельствовал «необычайно зрелую и уверенную манеру рассматривать картины»¹². В провокационных авангардистских акциях послевоенного времени Гелен, теперь уже человек средних лет, видел лишь жалкое подобие первых акций авангардистов, которые он застал еще подростком сразу после Первой мировой войны. В 1920 году, будучи гимназистом, он присутствовал в зале Центрального театра родного города Лейпцига на одном из первых немецких дадаистских мероприятий. Йоханнес Баадер, Рихард Хюльзенбек и РаульХаусман, называющие себя Обердада, Пипидада и Дадасоф, шокировали публику уже опробованным способом: выступлениями из бессмысленного набора слов, бурлескными танцами и «разрушающей слух музыкой на духовых и вспомогательных инструментах»¹³. На старшеклассника произвел впечатление этот перформанс avant la lettre, но это не привело его поначалу к основательному изучению авангарда. Гелена интересовала прежде всего живопись старых мастеров. Горячо обсуждаемого Пабло Пикассо, которого называли «папой римским современного искусства»¹⁴ и картины которого продавались за хорошие деньги, еще в 1955 году он наперекор моде считал отъявленным «мошенником»¹⁵. В ту пору Гелен был согласен с критикой культуры чрезвычайно популярного историка искусства Ханса Зедльмайра, чье решительное сведение счетов с художественным модерном в нашумевшей книге «Утрата середины» представлялось Гелену даже «слишком академичным и робким»¹⁶.

Ключевой тезис произведения, быстро ставшего бестселлером среди изданий по истории искусства, можно сформулировать следующим образом¹⁷: итогом эпохи Просвещения стало то, что искусства в XX веке еще сильнее отдалились от поддерживающей порядок христианской веры, и ярчайшее свидетельство этого – авангардисты, от футуризма до сюрреализма. «Новыми богами человека становятся природа, искусство, машина; Всё, Хаос, Ничто»[64]. Абстрактная живопись была для Зедльмайра выражением духовной дегенерации, утраты меры и середины. Идею автономного искусства он толковал как симптом фатального процесса распада, подготовившего почву для индивидуализма, коллективизма и национализма в их крайних бесчеловечных и разрушительных формах[65].

Эта точка зрения как нельзя лучше соответствовала консервативно-реставрационным тенденциям эры Аденауэра, сочетавшей обращение к ценностям «христианской Европы» с ускоренной переориентацией на Запад и враждебным отношением к коммунистическому Востоку. В такой ситуации не вызывает большого удивления, что Зедльмайр со своей «попыткой диагноза времени, его нищеты и величия, имеющей опору в искусстве» нашел мало поддержки у Адорно[66]. Критика культуры от бывшего члена НСДАП содержала, на его вкус, слишком много контрпросвещения¹⁸. Еще в 1950 году он высказал возражение Зедльмайру: у современного искусства больше нет середины, но именно в этом и заключается его историческое и современное значение¹⁹. Их диспут состоялся в рамках первой Дармштадтской беседы (Darmstädter Gespräche)[67] на тему «Образ человека в наше время», транслируемой по радио Hessischer Rundfunk. В центре города, еще лежащего в руинах, известные тогда интеллектуалы при большом интересе общественности не в последнюю очередь обсуждали вопрос, какая роль отведена – и отведена ли вообще – авангарду при строительстве нового общества. В этот период позиция Гелена была ближе к Зедльмайру, нежели к Адорно. В 1952 году социолог насмехался в одном из писем над «двенадцатитоновой музыкой, абстрактной живописью, теорией относительности и прочими благоглупостями»²⁰. Но уже через несколько лет ситуация изменилась. В то время как Зедльмайр, Хайдеггер и с ними миллионы соотечественников после провалившейся попытки установить фашистский порядок снова обратились к ценностям, предлагаемым католической церковью²¹, Гелен ничуть не уступал публицистам левого толка в радикальности неприятия пессимистических взглядов на культуру, имеющих религиозное обоснование²². Вольфганг Харих, вынужденный из-за антигосударственной деятельности провести несколько лет в тюрьме в ГДР, был поначалу немало удивлен, когда после освобождения взялся за чтение «Картин времени» Гелена. Харих надеялся увидеть сведение счетов с современным искусством, «арсенал против модернистского распада»²³. Но, к своему изумлению, он не нашел в книге имени Ханса Зедльмайра. «Не ошибусь ли я, предположив,– писал он Гелену 17 августа 1965 года,– что тот нацеливается на нечто сродни католичеству?»²⁴ Уклоняясь от прямого ответа, Гелен лишь ответил, что сначала хотел бы подождать, «возникнет ли <.. > вновь этот вопрос по окончании чтения»²⁵. Действительно, положительное отношение Гелена к историку искусства обернулось полной противоположностью. 19 марта 1959 года он встретился с Зедльмайром в рамках серии дискуссий «Спорные вещи» в зале кёльнского музея Вальрафа-Рихарца, и уже тогда между ними наметились серьезные разногласия. Так, в отличие от Зедльмайра, Гелен не собирался отвергать абстрактные картины в целом. Конечно, среди них было много, на его взгляд, мертвых или хаотичных, декоративных или с пустым содержанием. «Но есть так же настоящее и очень сильное искусство беспредметного содержания и стойкой жизненной силы»²⁶. По меньшей мере «определенные вершины» этого направления он высоко ценил²⁷. Когда Зедльмайр употребил слово «параискусство», Гелен высказал возражение: спорных обозначений в сфере науки по возможности лучше избегать²⁸. Желание многих консерваторов сдержать с помощью общей критики культурные изменения, вытекающие из динамики развития индустриально-технической цивилизации, было в его глазах заведомо обречено на провал. Гелен считал, что, цепляясь за отжившую культурную идею, невозможно двигаться дальше. Через три года в письме Армину Молеру он открыто обозначит расхождение с Зедльмайром: «Зедльмайр для меня, откровенно говоря, в вопросах нового искусства ни в коей мере не компетентен»²⁹.

Такая оценка сложилась в результате интенсивного и систематичного изучения темы, которой Гелен начал заниматься лишь во второй половине 1950-х. Его подтолкнул к этому неудовлетворительный опыт при посещении выставок, когда он, учившийся любить живопись в юные годы, теперь всё чаще встречал картины, которые приводили его в замешательство. Многие произведения современной живописи он воспринимал как загадку, раздражавшую его из-за незнания правил, с помощью которых можно было сразу расшифровать композицию формы или цвета³⁰. Во всяком случае, посредством усвоенных в университете категорий и критериев постичь их Гелен не мог. «Стоя перед непонятной картиной,– писал он позднее,– думающий человек чувствует себя неуютно, словно с ним настойчиво и со всей страстью пытаются заговорить на чужом языке»³¹. Но вместо того чтобы отвергнуть или просто не замечать на первый взгляд непонятное, он теперь намеревался найти ключ, с помощью которого можно решить загаданную новым искусством загадку. Гелен вступал на путь изучения еще незнакомого ему языка эстетического модерна, чтобы и на этом поле уметь отделять зерна от плевел. Не исключено, что интенсивная побочная связь могла положительно сказаться на развитии необходимой сенсорной восприимчивости к тонкостям еще незнакомого ему предмета. В экспедиции в многогранный мир авангарда Гелена сопровождала подруга, супруга вуппертальского предпринимателя, с которой он неоднократно посещал различные выставки³². Очевидно воодушевленный увиденным на этих экскурсиях, он весело сообщал Шельски, что в изучении авангарда сделал «забавные успехи» и собирается «в будущем с помощью подруги открыть галерею в Париже»³³. Внимательное изучение художественных образов кубистов и таких художников, как Пауль Клее, Пит Мондриан, Василий Кандинский или Макс Эрнст, было для постаревшего социолога сродни второй весне, которая затронула и его взгляды на старых мастеров. «В Риме мне бросилось в глаза,– писал он в мае 1957 года,– как под влиянием современного искусства изменяется отношение к старым мастерам, мне нравятся, вопреки обыкновению, совершенно иные художники: например, Якопо Бассано, Тинторетто гораздо больше, нежели Тициан, даже Франческо Альбани, в общем, маньеристы»³⁴.

Чтобы понять достижения модернистов, Гелен приложил много усилий. Еще в 1956 году он признавался другу по переписке Марселю Хорнику:

Другая сторона, с которой он хотел подойти к современному искусству, вскоре была найдена. Уже через год он сообщил Марселю Хорнику: «Я начинаю понимать»³⁶. Гелен постоянно делал открытия, которые, по-видимому, приносили ему большое удовольствие. «Так же бывает в предельно ясных состояниях бодрствования, при обдумывании и зрительных переживаниях, как во сне: не знаешь, во что это выльется и во что впутаешься»³⁷. Ключом Гелена к пониманию того, что было при первом взаимодействии трудно постижимым, стала рефлексия тем технически-экспериментальным способом, каким, на его взгляд, лучшие художники авангарда создавали свои произведения. Ряд работ Пикассо, которые представляли собой серии картин, оставили у него впечатление пробных технологических схем, когда нет представления, что должно получиться³⁸. Адорно использовал для похожего наблюдения другую аналогию. Понять гениальность такого художника, как Пикассо, можно лишь в контексте современной моды. Как-то Адорно предложил галеристуДаниелю Анри Канвейлеру «оценить искусство Пикассо, находя его истоки в „высокой моде“ одежды и прикладного искусства, и сделать это со всей серьезностью, а не в оскорбительном смысле»³⁹.

Упомянутый ДаниельАнри Канвейлер, известный галерист, проживающий в Париже, был дружен с обоими социологами. Его знакомство с Адорно, которому он подарил папку с оригинальными графическими работами Пабло Пикассо, произошло в 1949 году. Два года спустя Адорно закрепил дружбу визитом в Париж⁴⁰. Гелен познакомился с Канвейлером лишь в 1958 году в Мюнхене. Он специально приехал из Шпайера прослушать его доклад. Родившийся в 1884 году в Мангейме и выросший в Штутгарте торговец произведениями искусства в 1907 году переехал в Париж. Там на деньги родственников, служащих в Лондоне банкирами, он открыл галерею⁴¹. К этому времени выставляемые им художники, такие как Пикассо или Жорж Брак, уже порывают с традиционной изобразительной манерой. Они отказываются имитировать объемность предметов, создавая иллюзию с помощью света и тени, и изображают предметы рядом друг с другом с различных позиций, «с нескольких сторон, сверху, снизу»⁴² – аналогично тому, как наблюдатель представляет трехмерность предмета, глядя на него с разных сторон. Художники уподобляли «в изображениях фигур части тела, в портретах части лица, в натюрмортах предметы или их части всё более многообразным геометрическим формам»⁴³. Родился кубизм. «Граненое» изображение предметов на этих картинах настолько нарушало устоявшиеся зрительные привычки, что даже у профессиональных посетителей иногда возникало сильное раздражение. Даже доброжелательный дилетант, как писал в 1912 году многотиражный журнал о культуре Je sai tout, после посещения галереи Канвейлера почувствует себя «бараном перед новыми воротами»: он вроде бы и видит что-то, но не может точно понять что⁴⁴. Канвейлер понимал свою задачу как галериста в том, чтобы помочь потенциальным покупателям «это „что-то“, что он видит» расшифровать по примеру предметного изображения⁴⁵. Он был уверен, что вскоре новый изобразительный язык станет так же доступен широкой интересующейся искусством публике, как и картины импрессионистов, которые поначалу казались посетителям «лишь скоплением цветовых пятен»⁴⁶. Как предприниматель и просветитель-публицист в одном лице, Канвейлер помог целому ряду прославившихся позднее художников классического модерна выйти на международный рынок искусства. То обстоятельство, что Пикассо и Брак развили новые способы представления и видения параллельно, но независимо, без всякой связи друг с другом, галерист оценивал как важное свидетельство того, что в их работах проявляется нечто универсальное⁴⁷. Канвейлер рассматривал – и это видение представляло особый интерес с социологической перспективы Адорно и Гелена – индивидуальное произведение искусства как «обусловленное духом времени, и в качестве исполнителей его воли бессознательно действуют лучшие художники времени»⁴⁸.

Кроме того, Гелена привлекала идея, что за труднодоступными для понимания работами выдающихся художников скрывается достижение мысли, которое при соответствующем усилии можно распознать и расшифровать. После разговора с Канвейлером в Мюнхене он отметил в записной книжке: «[Канвейлер] во время Первой мировой войны усиленно занимался философией в Швейцарии, и на мой вопрос, можно ли его теорию постфактум отнести к сложившемуся кубизму, ответил отрицательно, но они много говорили друг с другом»⁴⁹. Хотя Канвейлер не сам изобрел новое направление в искусстве, Гелен не считал его всего лишь свидетелем, а видел в нем одного из участников тогдашних событий⁵⁰. «Возможно,– напишет он позднее Адорно,– я увлекся моей интерпретацией, но он верит этому!»⁵¹ Так или иначе, для Гелена Канвейлер – важный мостик в понимании современного искусства, который он разрабатывал в «Картинах времени». От него Гелен воспринял мысль, «насколько высокоинтеллектуальными были все великие художественные изобретения последнихдесятилетий, кубизм, кажущийся неистощимым, концепции Клее и Кандинского – всё то, чем живут по сей день»⁵². По мнению Гелена, во всех случаях речь шла о концептуальном искусстве, «peinture conceptuelle»[68]. Это понятие он позаимствовал из книги Канвейлера о художнике Хуане Грисе. Оно означало восприятие картины, «которое, во-первых, мысленно легитимирует смысл живописи, ее основание существования и, во-вторых, определяет основные свойственные картине черты, исходя из этой определенной концепции»⁵³. Грис в свою очередь в 1919 году высказался так: «Я хотел бы продолжить традицию живописи с помощью формы, воплощая в ней основанную на интеллекте эстетику»⁵⁴.

Живопись прошлых эпох изображала то, о чем публика, как правило, имела некое представление и что узнавала на полотнах, будь то известные истории из мира греческих богов или сюжеты из Ветхого и Нового Заветов. Религиозные идеи и мифологические представления, присутствовавшие в общем сознании как элементы мировоззрения и в головах зрителей, переводились в наглядное изображение с различной степенью мастерства. С модернистской живописью, как показывает пример кубизма, дело, очевидно, обстояло иначе. Даже при изображении предметов неопытный взгляд с трудом мог их распознать. Разрыв с привычными изобразительными формами, начатый еще импрессионистами и продолженный на новый манер кубистами, экспрессионистами и сюрреалистами, затруднял понимание. Это привело к важному последствию: чем абстрактнее становились картины, тем больше посетители чувствовали необходимость получить объяснение увиденного. «Смысл, больше не считываемый с картины однозначно,– рассуждал Гелен,– утвердился наряду с образом в виде комментария, литературы по искусству и, что каждому известно, так же в виде слухов об искусстве»⁵⁵. Для Гелена потребность современной картины в комментарии необязательно указывала на ее низкое качество. В удачных примерах концептуального искусства – об этом свидетельствуют соответствующие высказывания Пауля Клее и убедительное объяснение кубизма, данное Канвейлером,– подобные комментарии вполне допустимы. Гелен сам в первую очередь ценил те работы, в которых концепция изображения «включает в себя тезис об основании своего бытия и в связи с тезисом абстрактно дает ответ об изобразительных средствах и принципах формы»⁵⁶. При этом он был убежден: чем меньше работа соответствует таким условиям, тем менее четким должен быть комментарий к ней. Подчас зрителям одной абстрактной картины рекомендовалось понимать ее как аллегорию на результаты астрофизики, а другую – воспринимать через призму ее связи с абсолютной музыкой⁵⁷. Встретившись 27 января 1970 года в рамках транслируемой по телевидению открытой дискуссии с Йозефом Бойсом, Гелен попытался обличить его в том, что художник, несмотря на многословное эксцентричное выступление, не располагает последовательной, непротиворечивой и, соответственно, понятной эстетической концепцией. Гелен: «В прошлом году на Кёльнской ярмарке искусства можно было увидеть ваш автобус „Фольксваген“. И из него падало большое количество, не знаю, двадцать – поправьте меня – маленьких…» Йозеф Бойс: «Сорок…» Гелен:«…сорок маленьких саней, все одной модели и с определенной поклажей. Я долго стоял перед ними, и меня это развеселило. Мне, собственно говоря, нечего вам возразить». Бойс: «Ну и хорошо». Гелен: «Нет». Бойс: «Да, превосходно! Почему же нет?» Гелен: «Нет, в таком случае вы просто организатор игры». Бойс: «Да, почему бы и нет. Почему мы больше не можем посмеяться? Вы хотите искоренить смех? Хотите искоренить веселье? Хотите совершить революцию без смеха?» Гелен: «Я хотел бы вас спросить кое о чем конкретном: что вы…» Бойс: «Я могу лишь вам сказать, что в этой революции я хотел бы хорошенько повеселиться». Гелен: «Охотно верю. Верю…» Бойс: «И я хотел бы, чтобы другие тоже повеселились». Гелен: «Охотно верю в это, дорогой друг. Но я хотел бы спросить вас: почему вы не взяли детские коляски?» Бойс: «Почему? Я бы сказал: потому что именно так я определил тему. Я решил взять именно санки. Возьмите сами детские коляски и посмотрите, получится ли у вас сделать то, что заинтересует других»⁵⁸.

Монстры и уроды При всём скепсисе по отношению к некоторым формам проявления современного искусства, порой переходящем в полное неприятие, Гелен, как он признался в дискуссии с Бойсом, был не противником, а «настойчивым и поэтому зачастую разочарованным ценителем искусства» (со второй половины 1950-х – в том числе модернистского). Насколько сильно ученый каждый раз был способен восхищаться им, невзирая на отвращение ко многому, что он видел, например, на выставках Documenta[69], показывает его реакция на большую ретроспективу Фрэнсиса Бэкона в Кунстхалле в Мангейме в 1962 году, на которой немецкая публика впервые познакомилась с тогда уже получившим мировую известность художником. «Совершенно триумфальная выставка, люди слоняются по ней как побитые собаки»,– писал Гелен Армину Молеру сразу после короткого визита в Мангейм⁵⁹. «По террористической силе», как рассуждал Гелен в эссе для журнала Mercur, Бэкон превосходит «всех предшественников и конкурентов»⁶⁰. По словам ученого, были показаны «уроды», отсылающие к «клинически-клоакальному», среди них какой-то «монстр, который в то же время кажется пулеметом», рядом портреты, состоящие отчасти из целых фигур, отчасти лишь из голов. «В круг тем входят и животные: собака, шимпанзе, совы, дважды была показана мужская пара в гомосексуальном разврате»⁶¹. Их дополняет серия изображений папы римского[70] как некоего «страшного и всё же внушающего уважение существа в просторном облачении», причем с разинутым «в безудержном крике от ярости и страха» ртом⁶². Верующему католику, по мнению Гелена, такое изображение должно было показаться в высшей степени возмутительным. Сам Гелен не только не был шокирован, но и пребывал в полном восторге. Он полагал, что посредством этих картин безнадежность даже высших духовных инстанций становилась прямо-таки остро ощутимой. Гелен рассказал, что после знакомства скартинами, как он выразился, маркиза де Сада от живописи невозможно иметь дело с тем, что производят остальные современные художники. Молер вспоминал: «Держа в голове слова мастера, приезжаешь в Мангейм и затем вправду покидаешь Кунстхалле как побитый»⁶³.

Гелен не испытывал проблем с восприятием грубой манеры изображения, а экспериментальный переход жанровых границ приносил ему большое удовольствие при написании собственных произведений. В одном письме Гелен заметил, что во время работы над книгой «Первобытный человек и поздняя культура» «использовал технику некоторых романов: забегал вперед и возвращался к прошлому, в конце помещал отдельные ставшие самостоятельными эпизоды»⁶⁴. Он занимался конструированием внутри воображаемого пространства, «несколько сюрреалистично, но таким образом появляется возможность прийти к очень интересным результатам». Гелен замыслил скрестить философию, этнологию и художественную литературу, что приносило ему безграничное удовольствие⁶⁵. Меньше радовали художники, которые, как ему казалось, не воспринимали свое дело достаточно серьезно. Молер пишет:

Тем не менее Гелен никогда полностью не утрачивал интереса к новым веяниям в искусстве. Еще в начале 1970-х его заметили в ахенской «Новой галерее» шоколадного фабриканта Петера Людвига и его супруги Ирены: Гелен, «наморщив лоб, явно взволнованный, беседовал с молодой спутницей, осматривал радикальные работы американских фотореалистов и силился дать толкование»⁶⁷.

Осенью 1961 года радиостанция Südwestfunk в Баден-Бадене пригласила Ханну Арендт провести радиобеседу с Арнольдом Геленом. Арендт, завоевавшая всемирную известность благодаря объемной книге «Истоки тоталитаризма», к тому времени опубликовала свой главный теоретический труд «Удел человеческий». Гелену вполне понравился развиваемый в «оригинальной книге»¹ взгляд на «мировое и индустриальное общество»², в котором человеческий вид всё больше сливается с созданными им же техническими устройствами³. Гелен написал для журнала Merkur рецензию, натолкнувшую редактора Südwestfunk Герберта Балингера на идею о радиобеседе, которую можно было бы провести в рамках передачи «Nacht-studio» («Ночная студия»). До этого они часто сотрудничали с Геленом. На запрос руководителя программы Хорста Крюгера, интересно ли Арендт побеседовать с Арнольдом Геленом о сущности публичности, она ответила положительно. Упомянув 1 ноября о своей заинтересованности в подобном разговоре, Арендт добавила: «Тем более что я смогу побеседовать об этом с господином Геленом». Нашедшая после бегства от нацистов новое пристанище в Нью-Йорке, она знала о фашистском прошлом будущего партнера по дискуссии. Когда в начале лета Арендт приехала в Германию, наряду с книгами писателей Ханса Магнуса Энценсбергера, Ханса Эриха Носсака, Кристиана Гейслера и Петера Вайса ей рекомендовали «Картины времени» Арнольда Гелена – «бывшего наци!», как сообщала она оставшемуся в Америке мужу Генриху Блюхеру⁴. К тому времени книга «Человек» уже имелась в личной библиотеке супругов. Однако в твердом согласии Арендт была загвоздка: автор намеревалась приехать в Европу лишь как минимум через год. Поэтому с ее согласием нельзя было «ничего поделать, если только сам господин Гелен при случае не наведается в Америку»⁵. Но когда и при следующем приезде Арендт в Германию встреча по неизвестным причинам не состоялась, Крюгер летом 1963 года предложил Гелену пригласить вместо нее Адорно. Оба не возражали. Незадолго до рождественских праздников Адорно представил коллеге на рассмотрение несколько предложений по проведению дискуссии. Письмо заканчивалось словами «наилучшие пожелания в праздничные дни Вам и Вашей многоуважаемой супруге, так же и от Гретель»⁶.

Очевидно, свежий глоток воздуха, привнесенный «Картинами времени» в отношения столь разных ученых, оказал долгосрочное влияние. В декабре 1960 года Адорно отправил коллеге свою только что вышедшую книгу о композиторе Густаве Малере, которая по отношению к рассуждениям Гелена о модернистской живописи в какой-то степени выглядела так же, как Давид по отношению к Голиафу, и, возможно, должна была показать ему, Гелену, что он, Адорно, «не наивный утопист или кто-либо ему подобный»⁷.

Гелен был впечатлен текстом, на это Адорно ответил, что сильно страдает от ограниченности официального научного сообщества: «Подобный отзыв значит для меня намного больше, чем Вы можете подумать»⁸. Оба стремились к более близкому знакомству. Адорно намекнул коллеге, что будет рад, если его как-нибудь «во время рождественских каникул дорога приведет во Франкфурт»: «Если вдруг решитесь, дайте мне, пожалуйста, знать»⁹. Гелен тоже был заинтересован в дальнейшей встрече, но посчитал недолгий новогодний период не слишком удобным и вместо этого предложил использовать его запланированную поездку во Франкфурт в субботу 14 января, чтобы встретиться в воскресенье до обеда¹⁰. Адорно согласился, но при условии, что Гелен останется у них с Гретель на обед. «Мы оба,– писал Адорно 23 декабря,– будем этому очень рады»¹¹. Встреча устроилась так благоприятно, что Гелен – так же от имени жены и дочери – пригласил чету Адорно в Шпайер. Правда, прошло еще девять месяцев, прежде чем поездка состоялась. Причина заключалась в том, что Гелен должен был пройти курс лечения в Бад-Кёнигсхофене. Уже несколько лет он страдал нарушениями сна и принимал лекарства. Но во время очередного обследования по поводу его давно возникшего недуга вдруг выяснилось, что Гелен стал одной из первых жертв успокоительного и снотворного средства «Контерган». С 1957 года это лекарство, считающееся очень надежным и не имеющим побочных эффектов, отпускали без рецепта, но уже через четыре года сняли с продажи, поскольку появились подозрения, что оно приводит к поражению нервной системы и в большом числе случаев к появлению пороков развития у новорожденных. Вошедший в историю медицины скандал под названием «контерганское дело» вызвал тогда большой резонанс. Что касается визита супругов Адорно в Шпайер, Гелен предложил использовать возможность и вместе осмотреть город. В первое посещение Шпайера Адорно посетовал, что времени было недостаточно¹². Гелен заметил, что для этого представится хорошая возможность в конце сентября или начале октября, поскольку к тому времени откроется только что отреставрированный собор. Кроме того, можно будет осмотреть спроектированное Зепом Руфом новое здание Высшей школы административных наук (Hochschule für Verwaltungswissen-schaften). Продолжая традиции Баухауса и ориентируясь на барселонский павильон Миса ван дер Роэ, архитектор Зеп за три года, с 1958 по 1960 год, построил на западной окраине города одноэтажное светопроницаемое учебное здание со стеклянными стенами, выступающими плоскими крышами и тремя внутренними двориками с садом в парке университетского кампуса. Гелен считал постройку ансамбля очень удачной. Кроме всего прочего, он предложил совершить поездку на виноградники Пфальца и, если получится, объединить ее с посещением дворца и парка Шветцингена. Ихжены созвонились и договорились на субботу, 30 сентября: досадное обстоятельство для супругов Гелен в одном отношении – в таком случае их дочь Каролина не могла присутствовать, поскольку до начала октября находилась в Англии.

Для экономии времени Гелен предложил забрать супругов Адорно в оговоренный день в 11:13 с вокзала в Мангейме – на своем «фольксвагене-жуке»¹³. Произведенная в Вольфсбурге практичная машина становилась всё более доступным транспортом для развлечений подобного рода. «Жук» превратился в символ благосостояния, свободного времени и мобильности. Идея о создании «народного автомобиля» возникла в 1920-е, была взята на вооружение нацистами и наконец воплотилась в модели VW1200. С середины 1950-х предприятие привлекало итальянских гастарбайтеров к производству и тем самым уже тогда дало толчок трудовой миграции из южных, еще по большей части аграрных регионов Европы в северные индустриальные страны. Еще до 1957 года львиную долю механических транспортных средств составлял двухколесный транспорт. Но уже через два года по немецким улицам ездило 3,3 миллиона личных автомобилей. Всего за пять лет цифра выросла более чем вдвое, достигнув значения в 7,7 миллиона. «Жук», производимый с 1950 года в Ирландии, с 1951-го в Южной Африке, с 1953-го в Бразилии и с 1964-го в Мексике, стал самым популярным экспортным товаром немецкого автопрома и известным по всему миру символом доступного широким массам прогресса¹⁴. Обещание благосостояния, которое дал национал-социализм немецкому народу – начиная с индивидуальной мобильности, регулярных поездок в отпуск и заканчивая собственным жильем, теперь реализовывалось под знаком демократии. Немцам больше неведомы были классы, теперь они все потребители. В 1949 году на витрине универмага можно было увидеть плакат с изображением министра экономики и надписью: «Эрхард приказывает, мы следуем!»[71]¹⁵

О том, что именно происходило во время совместной прогулки двух профессорских семей, сведений не осталось. Вероятно, встреча для всех участников прошла весьма благоприятно. Во всяком случае принесенные супругами Адорно хризантемы, по-видимому, произвели впечатление на хозяев, а после встречи Адорно был доволен похвалой, полученной им от Гелена за работу о «Конце игры» драматурга Сэмюела Беккета, эссе о заимствованиях, речь о Томасе Манне и «Теорию полуобразования» («Theorie der Halbbildung»)¹⁶. Можно сказать, что если вплоть до 1950-х годов, будучи непримиримыми идеологическими противниками, ученые подозрительно приглядывались друг к другу, то, договорившись через два года после дружеской прогулки совместно провести первую беседу на радио, они уже были на короткой ноге. 14 октября 1963 года Адорно сообщил будущему спарринг-партнеру по радио, что встретил на Франкфуртской книжной ярмарке ведущего Nachtstudio Хорста Крюгера и договорился с ним о «гонораре по шестьсот марок на каждого»¹⁷. За лекции Адорно получал от двухсот до тысячи немецких марок. На радио авторский гонорар в некоторых случаях дополнялся небольшим гонораром диктора¹⁸. Для сравнения: месячное жалование квалифицированного рабочего в то время не превышало трехсот немецких марок¹⁹. «Думаю,– сообщил он Гелену в следующем письме незадолго до рождественских праздников,– мы могли бы легко устроить дело в январе, в Баден-Бадене. Я намерен дать мыслям и разговору течь спокойно, не сковывать беседу материалом, но я хотел бы узнать, что Вы думаете на этот счет, чтобы не возникло расхождений»²⁰.

Воскрешение в эфире В те годы для большинства семей радио было неотъемлемой частью домашнего быта. По нему передавались новости, политическая аналитика, дискуссии. так же по радио шли прямые трансляции церковных служб и спортивных мероприятий, передачи об искусстве и культуре, развлекательная программа: от различного рода викторин, передач с популярной и классической музыкой до радиоспектаклей. Ежедневное среднее время прослушивания составляло около трех часов²¹. У Адорно за спиной был не один десяток лет работы со СМИ. Еще во время Веймарской республики он попробовал свои силы у микрофона на радиостанции Südwestdeutsche Rundfunk, где ведущим программы был его друг Эрнст Шён²². Вскоре после возвращения во Франкфурт у Адорно завязались контакты с радиокомпанией Hessischer Rundfunk, и теперь он всё чаще появлялся в студии для участия в том, что в 1950 году в своей первой речи на западногерманском радио назвал «воскрешением культуры». Как опытный диктор, он говорил неповторимым ровным, спокойным тоном, так что при многократном прослушивании его можно было узнать, стоило ему произнести слово. «Он мог говорить мягко и тепло, настойчиво и решительно, а так же с ожесточенным неистовством»²³. Большую часть радиовыпусков (в общей сложности их было триста) Адорно инициировал сам и обговаривал их – нередко в письмах – с редакторами. Некоторые из них известны и сегодня: Альфред Андерш, Ханс Магнус Энценсбергер, Петер Хамм, Хельмут Хайсенбюттель, Адольф Фризе, Хайнц Фридрих, Хорст Крюгер, Рольф Либерман, Винфрид Циллиг²⁴. В период духовного пробуждения, планирования и восстановления после войны на радиостанциях начали обсуждать общественные темы. Наряду с критиками культуры старой закалки, которые на разные лады стенали об упадке Западной Европы, в гонорарных ведомостях всё чаще появлялись социологи в качестве внештатных сотрудников. Рене Кёниг, глава Кёльнской социологической школы эмпирических исследований, Теодор Адорно и Арнольд Гелен соперничали с авторитетными представителями важнейших социологических течений того времени за право толковать общественные и политические процессы. Все они использовали возможность познакомить с основными идеями их дисциплины публику за пределами университетских аудиторий. Одной-единственной передачей можно было охватить аудиторию, превосходящую тираж специализированного издания в несколько раз²⁵.

По крайней мере, влияние Адорно на часть буржуазной молодежи было поразительным. Завороженные голосом ученого намного старше их, молодые люди знакомились с теорией, которая казалась им новой формой поэзии. Теория сопровождалась обещанием уйти от провинциальности²⁶. В романе «Луговая долина» («Wiesengrund») бывшая студентка Адорно Гизела фон Высоцки на примере своего юношеского альтер эго – главной героини Ханны Вербецирк – описывает, какое сильное влияние ученый оказывал на тогдашнюю молодежь, которая в поздний час внимательно прислушивалась к его изящно преподносимым мыслям²⁷. Радио 1950-х, как вспоминает писатель Клаус Райхерт, было своего рода альтернативной школой, альтернативным университетом и своими философскими и социологическими проектами помогало его молодому поколению сориентироваться в непонятной действительности²⁸.

Дело для посвященных Несомненно, Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер были более частыми гостями на радио, чем их именитые коллеги, такие как Ханс-Георг Гадамер, Мартин Хайдеггер, Карл Ясперс, Хельмут Плеснер, Леопольд фон Визе или тот же Арнольд Гелен. Очень часто передачи с участием Адорно после первого выхода в эфир затем брали другие общественно-правовые радиостанции. Поэтому почти каждую неделю на какой-нибудь радиостанции можно было услышать его претенциозные умственные упражнения²⁹. С одной стороны, это приносило ему много восторженных отзывов, с другой – вызывало у радиокомпаний обеспокоенность возможным перенасыщением слушателей таким «потоком Адорно»³⁰. Однако, несмотря на вездесущность франкфуртца, об однозначном, скажем так, идеологическом доминировании критической теории на радио врядли можно говорить. Врядли – потому что в 1950-е годы он выступал в эфире в первую очередь как теоретик музыки, специалист по эстетике и социальный философ. Публика, которую он мог заинтересовать этими темами, была поначалу исключительной. Если смотреть лишь на цифры, в 1950 году высшее образование было не очень распространено. Лишь четыре процента населения имели полное среднее образование с правом поступления в вуз и знали один иностранный язык³¹. Поэтому неудивительно, что часто в адрес радиостанций раздавались жалобы на «напыщенный» и непонятный из-за обилия иностранных слов язык. В одном стихотворении слушательницы, переданном в 1951 году на станцию Nordwestdeutscher Rundfunk и состоящем из девяти строф, говорится следующее: «Кто у радио дни коротает свои / И новости хочет узнать, /Тому стоит словарь приобрести, / Чтобы хоть что-то понять»³².

Сначала выпуски Адорно были делом для посвященных. Содержание, по всей видимости, оставалось для немалой части слушателей книгой за семью печатями, в том числе для многих, у кого было право на высшее образование или кто уже его получил. Более широкие общественно-политические темы, которые могли быть интересны не только крохотной элитарной группе, например о правильном подходе к нацистскому прошлому, заняли значительное место в его репертуаре лишь в 1960-е годы³³.

Арнольд Гелен, напротив, с самого начала стремился выражаться так, чтобы его мысль была доступна и неспециалистам, по меньшей мере тем, кто окончил старшие классы. Он учился говорить простым языком, участвуя в культурных мероприятиях союзов предпринимателей: на них с 1950-х годов охотно приглашали таких деятелей, как он, которые стремились не сломить капитализм, а стабилизировать существующие условия³⁴. Свои радиовыступления социолог тоже воспринимал как шанс отточить зачастую трудное для ученого искусство говорить понятно. «Ученый,– писал он редактору Südwestfunk Герберту Балингеру 23 декабря 1951 года,– должен уметь выражать мысли так, чтобы разумные люди его понимали, и это одна из причин, почему я с большим удовольствием работаю на радио»³⁵. Гелен каждый раз предлагал переработать свои рукописи, чтобы сделать их интереснее для слушателей³⁶. Что касается Адорно, вероятно, вышло более ста дискуссий и бесед на радио, в ходе которых он стал более понятным широкой образованной аудитории. Еще в 1950-е годы он провел дискуссии с писателем Элиасом Канетти, актрисой Лоттой Ленья, филологом и религиоведом Карлом Кереньи, арт-дилером Даниелем Анри Канвейлером и исследователем образования Хельмутом Беккером³⁷. Адорно зачастую целенаправленно выбирал для беседы тех интеллектуалов, которые далеко отстояли от него по идеологическим или политическим вопросам³⁸. В ведении разговора он следовал стратегии, в чем-то напоминающей некоторые восточноазиатские боевые искусства: в ходе дискуссии он пытался «добиться такой позиции, при которой в диалектике аргументов сила противника трансформировалась в главное преимущество критической теории»³⁹. Раз за разом – он, казалось, и сам был в этом убежден – Адорно добивался первенства в этом виде интеллектуального вин-чуна, сохраняя вместе с тем исключительную вежливость. Он любил использовать такие фразы, как «возможно, я могу всё же…», «может быть, вы были бы так любезны…», «если позволите, я бы хотел всё же еще…» и «на это я мог бы очень просто ответить». Таким запасом устойчивых, но подбираемых под каждый случай формулировок он демонстрировал дистанцию и рефлексивность. В то же время они позволяли выиграть время на обдумывание, благодаря чему речь Адорно звучала необыкновенно свободно и изящно⁴⁰.

Со временем франкфуртец взял за привычку по возможности отказываться от предварительных договоренностей с собеседниками. «Каждый раз,– писал Адорно в 1965 году после встречи в студии с журналистом Петером фон Хазельбергом,– я сталкиваюсь с тем, что такие беседы получаются тем лучше, чем меньше они подготовлены; в ином случае они теряют именно то, что и делает их настоящим разговором»⁴¹.

Виртуозность владения ораторской рапирой, которую Адорно проявлял в импровизированной речи, внушала должное уважение его противникам. В преддверии первого разговора, который записывали на студии Südwestfunk и выпустили в эфир в конце января 1964 года под заголовком «Публичность – что это значит?»⁴², он сообщил Гелену, что хотел бы просто «дать мыслям и разговору течь спокойно, не сковывать беседу материалом»⁴³. Во время беседы ученые сначала подошли к теме с различных, однако не взаимоисключающих позиций. Если Адорно, исходя из перспективы истории понятий, вспомнил, что философ Джон Локк противопоставлял «публичность» тайной «кабинетной дипломатии» абсолютизма, то Гелен пошел еще дальше. Используя широкий культурно-исторический контекст, он описал множество случаев, в которых рождалась публичность. Праздники, рынки, выступления властей, церковные собрания или судебные процессы в его изложении возникали как ситуации, в которых проявлялось предельное участие всех в одном деле и люди находились на виду друг у друга. С этим и связано понятие Ansehen[72]⁴⁴. По замечанию Гелена, вступление в пространство публичности – на это обратила внимание Ханна Арендт – связано с усилением жизненной действительности, со своего рода увеличением бытия. У Адорно не было принципиальных возражений, однако он видел различия между публичностью самой по себе, которую описывал Гелен, и публичностью, которая осознает саму себя как таковую и способна рефлексировать о собственном понятии⁴⁵. Гелен подошел к теме скорее с социологических, а Адорно – с философских позиций. Они сошлись в том, что частная сфера индивидов должна быть защищена от злоупотреблений со стороны медиапредприятий, которые испытывают экономическое давление конкуренции и торгуют новостями как обычным товаром. Доводы Адорно, что в освещении выборов журналисты больше внимания обращали на индивидуальные черты характера кандидатов, нежели на объективные интересы, у его оппонента возражений не вызвали. По следующему пункту ученые придерживались разных мнений. Гелен настаивал: институты, замышляющие что-либо претворить в жизнь, вполне легитимно заинтересованы в том, чтобы держать свои планы в секрете. Адорно такая общая формулировка не устраивала. На его взгляд, описанная собеседником взаимосвязь существует прежде всего в капиталистическом классовом обществе, в котором экономические группы конкурируют между собой, хотя Гелен прав в том, что правительству, слишком рано обнародовавшему план, грозит крах. Когда Гелен добавил, что в этом случае соблюдать секретность разумно, Адорно возразил: секретность остается всё же потенциально опасной, поскольку склонна оборачиваться против участия народа в тех случаях, которые его касаются. В солидарном обществе, в котором бы не осталось принципиальной противоположности интересов, она могла бы исчезнуть. Но при отсутствии такого общества необходимы СМИ, которые критикуют секретность. Такого рода аргументы задели Гелена за живое:

То, что он считал это абсолютно нереалистичным, подразумевалось само собой. Беседа получила новый импульс, когда Адорно заговорил о политическом скандале, произошедшем полтора года тому назад, взбудоражившем умы немецкой республики и повлекшем за собой настоящий правительственный кризис. Так называемое дело журнала Spiegel подвергло правительство Аденауэра тяжелому испытанию.

10 октября 1962 года в главной статье новостного журнала, вышедшей под заголовком «Бундесвер условно обороноспособен» (Spiegel, №41)[73], содержалась критика действующего министра обороны Франца Йозефа Штрауса (ХСС) за плохую подготовку армии на случай войны.

НАТО оценили боеспособность каждой страны по четырехбалльной шкале.

ФРГ получила самую низкую оценку – «условно годен для обороны». Нехватку традиционного вооружения политик, по мнению авторов статьи, намеревался компенсировать приобретением ядерных минометов Davy Crockett. Офицер запаса бундесвера подал в суд, обвинив авторов в государственной измене. То было заявление, «уничтожавшее все гарантии старого прусского чинуши и юриста Аденауэра»⁴⁶. Он потребовал от Штрауса «прямого объяснения» и уполномочил его поступать так, как он считает правильным. Через восемнадцать дней после выхода статьи под руководством федерального прокурора Зигфрида Бубака была проведена ночная операция, в ходе которой прошли обыски и были опечатаны здание Spiegel в Гамбурге, офис редакции в Бонне и несколько частных квартир⁴⁷. Аугштайн[74], редакторы Клаус Якоби и Йоханнес Энгель, а так же автор статьи Конрад Алерс были арестованы – последнего взяли под стражу во время отпуска в Испании, не предоставив необходимый для этого международный ордер на арест и не подключая Интерпол. Вопреки ожиданиям, пресса, прежде в основном верная правительству, отнеслась к делу с острой критикой и солидаризировалась как с коллегами, так и с поднявшимися на демонстрации во многих немецких городах рабочими, служащими и студентами⁴⁸. Альфред Андерш, Мартин Вальзер, Уве Йонсон, Ханс Магнус Энценсбергер, Марсель Райх-Раницкий и другие члены «Группы 47»[75] в «Манифесте в защиту Spiegel» заявили, что считают «информирование общественности о так называемых военных тайнах моральным долгом», а ПЕН-центр ФРГ призвал федерального канцлера защитить закрепленные Основным законом свободу выражения мнения и свободу печати⁴⁹. Постепенно выяснилось, насколько сильно в деле было замешано правительство, в особенности министр обороны. Следственные мероприятия прокуратуры результатов не дали, обвинительный приговор вынесен не был, а пять министров из Свободной демократической партии (СвДП) и Штраус покинули посты⁵⁰. В разговоре с Геленом Адорно восторгался организованной на частной основе прессой, которая ради сохранения доверия, сферы влияния и из экономического расчета выступила с решительными действиями в защиту свободы слова и, преследуя особые личные интересы, совершила воистину демократический и просветительский шаг. Гелен толковал скандал иначе. Пресса поверила, что у нее теперь намного больше власти, чем прежде. На его взгляд, вообще неуместно говорить, что она, по-видимому, смогла отправить министров в отставку. Когда Аугштайн предложил «любопытнейшему противнику демократии» в Германии провести беседу или написать эссе в Spiegel, Гелен ответил отказом⁵¹. Для него журнал был «ферментом разложения», некой движущей силой в разрушении и без того уже в его глазах сильно поврежденного общественного строя⁵². Он возразил Адорно, что вообще неясно, какое участие в действительности приняло население в разрешении этого скандала. По крайней мере, ему неизвестны опросы, которые содержали бы высказывания по этому случаю. Его противник тут же снова поддержал дискуссию. «В Институте социальных исследований, – сказал Адорно, – мы провели опрос и вскоре опубликуем результаты». На это Гелен ответил: «Вы провели опрос? Насколько…» Адорно: «Я не хотел бы говорить…» Гелен (снисходительно): «Да, разумеется, условие о соблюдении тайны». Адорно: «…но кое-что я могу сказать. Участие всего населения в деле и степень информирования поразительно высоки». Гелен (заинтересованно): «Намного больше, да?» Адорно: «Намного больше, чем мы полагали».

Летом 1965 года Гелен предложил своему коллеге Адорно, выбранному между тем председателем Немецкого социологического общества, составить новый список кафедр и доцентур по их научной дисциплине. Со временем их стало так много, что, казалось, можно легко потерять представление и попросту проглядеть важные статьи по интересующим аспектам. Адорно пообещал поднять эту тему на ближайшем заседании правления и на общем собрании Немецкого социологического общества. Во многом, как писал он в ответ Гелену, даже для непосредственных участников важные стороны собственной дисциплины остаются неизвестными¹. Возникшая неопределенность была связана с внушительным ростом социологии за прошедшие двадцать лет. Из мелкого факультативного предмета на задворках факультетов выросла научная дисциплина, от которой вскоре после окончания войны ждали ответа на насущные социальные вопросы². Большая часть транспортной инфраструктуры, промышленности и примерно пятая часть имеющегося в бывшей Германской империи жилья были разрушены. Из восемнадцати миллионов солдат вермахта треть погибла или считалась без вести пропавшей. Десять миллионов находились – некоторые вплоть до 1956 года – в военном плену. Более двенадцати миллионов беженцев устремились из бывших немецких восточных территорий на запад, и их предстояло так же где-то разместить и обеспечить всем необходимым, как и восемь миллионов тех, кто был освобожден из концентрационных и трудовых лагерей и лагерей смерти. Значительная часть из этих людей находилась в Германии в качестве Displaced Persons (DPs), перемещенныхлиц, по меньшей мере временно³. В большинстве случаев сами бедствующие семьи, у которых те были размещены на постой, не были рады землякам. Противоречия внутреннего немецкого миграционного кризиса временами достигали такого масштаба, что военные власти британской оккупационной зоны всерьез опасались гражданской войны⁴. Войны не случилось, тем не менее миграционные движения на сильно сократившейся территории так расшатали социальную структуру, что существующие прежде различия в религии, будничных ритуалах и диалектах, в особенности если говорить об устойчивых к резким изменениям сельским регионам по сравнению с городской средой, заметно ослабли⁵. В этой ситуации первоочередной научной задачей представлялся сбор данных, с помощью которых можно было бы спланировать восстановление материального хозяйства. Транспортные пути следовало отремонтировать и расширить. Необходимость снабжать население продуктами питания и медицинской помощью ставила перед администрацией задачи по планированию, которые трудно выполнить без надежных цифр. Была ли семья в силах сразу после войны противостоять отрыву от привычныхусловий целых слоев населения?⁶ Как обстояло дело с сознанием рабочих? Способны ли они были включиться в новые, действующие по более демократичным правилам промышленные предприятия? Это лишь некоторые из множества вопросов, дать ответ на которые возложили на социальные науки. С 1955 по 1960 год число кафедр удвоилось – с одного десятка до двадцати пяти. Дисциплина получала всё больше общественного признания. Социологов можно было услышать в СМИ, а их книги выпускались большим тиражом⁷.

Взлет социологии происходил на фоне небывалого экономического подъема, за которым вскоре закрепилось название «экономического чуда». Поначалу для большей части населения Германии не было ничего более насущного, чем удовлетворение самых базовых потребностей. Как только продуктов питания после военной карточной системы и голодной зимы стало достаточно, возник культ хорошей и изобильной пищи. Растущий объем живота у бюргеров тогда оценивался скорее как свидетельство вновь обретенной буржуазности, нежели как риск для здоровья. Затем последовал культ одежды, обустройства жилья и наконец отпуска. Быть современным человеком значило теперь быть так же потребителем, а в отношении новейших продуктов индустрии развлечений – иметь возможность в любое время высказать свое мнение. Уровень индустриализации уже в 1930-е годы был очень высок, и, что касается уровня жизни, по сравнению с другими странами Германия находилась далеко впереди. Уже тогда некоторые черты городской культуры потребления были похожи на американский образец: начиная с рекламы моющих средств и кока-колы в иллюстрированных журналах и заканчивая распространением развлечений на радио⁸. ФРГ стремительно подтягивалась к этому уровню. После 1945-го ежегодный средний темп роста общественного продукта достиг уровня, более чем в два раза превышающего показатели в Германской империи, после создания в 1871-м переживавшей экономический бум вплоть до начала Первой мировой войны⁹. Теперь с ростом реальных зарплат почти все слои населения могли иметь доступ к товарам длительного пользования. Если еще в 1950 году для покупки фольксвагеновского «жука» производственному рабочему нужно было работать один год и сто двадцать восемь дней, то в 1959 году – лишь сто семьдесят четыре дня. Стремительное изменение всего жизненного мира включало как создание новых жилых площадей, так и повсеместное подключение общественных и частных аппаратов к телефонной сети или массовый туризм, тесно связанный с распространением личных автомобилей¹⁰. «В период c 1951 по 1961 год парк легковых автомобилей вырос в семь раз – с семисот тысяч до <…> пяти миллионов»¹¹. В условиях почти полной занятости и растущей покупательной способности низших и средних классов потребительские возможности представителей различных слоев населения, казалось, всё больше уравниваются. Уровень безработицы стремительно упал с более десяти до менее чем двух процентов¹². Хотя социальное неравенство не исчезло, покупательная способность низшего и среднего классов росла, что служило основой для сопровождаемой рекламной индустрией культуры досуга, которая вела большую часть населения «к порогу новой и до сих пор незнакомой ступени общественного благосостояния»¹³. Никто, судя по складывающейся ситуации в 1950-е, не должен был голодать в Федеративной Республике. Растущее использование моторизованной техники в сельском хозяйстве и изготовление химической промышленностью синтетических материалов, применяемых всё более разносторонне (от минеральных удобрений и до одежды и садовой мебели), было частью технического прогресса, который вызвал подлинную эйфорию по поводу пластика. Прилагательное «современный» стало в повседневной жизни почти повсеместно употребляемым словом¹⁴.

Как лучше всего можно было охарактеризовать это общество? Еще в 1953 году Шельски говорил о «нивелированном обществе среднего класса»¹⁵, в описании которого – как подчеркивал Гелен десять лет спустя – «можно было бы обойтись без понятия „класс“»¹⁶. Тем самым управляемая партиями ХДС и ХСС страна «экономического чуда» получила свою первую социологическую формулу самоидентификации, которая деконструировала понятие «класса» как анализируемый концепт. С тех пор в социологии не утихают споры по поводу понятий «слой» и «среда»: или это лучшие инструменты для описания социальной действительности, или они служат для сокрытия лежащих в основе капиталистических отношений господства, или есть возможность объединить части этих теоретических подходов. Но что хорошо выражало понятие «нивелированного общества среднего класса», так это ощутимое всеми и трудно оспоримое обстоятельство, когда рабочие, служащие, чиновники и предприниматели начали сближаться между собой в привычках проведения досуга и потребления. Вместе с общенациональными радио-, а позднее и телепередачами потребление промышленных и стандартных товаров и услуг делало общество гомогенным в гораздо большей мере, чем прежде¹⁷. В этом отношении назвать положение дел «нивелированным» было оправданно. Во всяком случае, такое понятие в полной мере отражало повседневный опыт многих немцев, которые успели пожить еще при Германской империи, когда имели значение сословные элементы. Впрочем, понятие было в высокой степени идеологически окрашенным, так как скрывало, насколько по-прежнему неравномерно была распределена собственность на средства производства в государстве, которым с 15 сентября 1949 года руководил федеральный канцлер Конрад Аденауэр и которое было тесно связано с капиталистическими ценностями. Для христианско-демократического правительства, любившего в предвыборной борьбе намекать на то, что социал-демократическая оппозиция действует в качестве пятой колонны Москвы, описанное экономическое и социальное развитие было исключительно выгодно. Подлозунгом «Никаких экспериментов» партия Аденауэра 15 сентября 1957 года добилась лучшего в своей истории результата на выборах. ХДС получил 50,2 %, СДПГ – только 31,8 % всех голосов. Современный диагноз близкого профсоюзам политолога-марксиста Вольфганга Абендрота таков:

В профсоюзах распрощались с концепцией классовой борьбы, надеясь, что «социальная рыночная экономика» будет развиваться дальше в партнерстве с союзами предпринимателей. В свою очередь представители СДПГ решили уйти от традиционной направленности партии как партии рабочего класса и стать открытыми для представителей всех социальных слоев. Ввиду смены курса в ноябре 1959 года на внеочередном партийном съезде в Бад-Годесберге была принята новая политическая программа, которая ориентировалась на достижение большего роста и благосостояния, а так же регулируемое вмешательство государства в экономику, но не стремилась побороть либеральную рыночную экономику как таковую¹⁹.

Если в 1920-е годы во всех политических лагерях Германии капитализм рассматривали как с трудом обуздываемую силу, грозящую расколоть общество на всё более противостоящие друг другу классы, социолог Ханс Фрайер в 1955-м поставил другой диагноз современному обществу. Он полагал, что индустриальное общество, всё сильнее интегрированное под влиянием технологических потребностей, само породит силы, препятствующие его распаду на ожесточенно сражающиеся друг с другом группы. В его «Теории современной эпохи» («Theorie des gegenwartigen Zeitalters») человек вынужден приспосабливаться ко второй, всё более технически обусловленной искусственной природе, которая предстает перед ним «как властная среда, хотя и произведенная им самим»²⁰. В этой среде он действует как отчужденный от собственных стимулов исполнитель сменяющихся функций, который способствует тому, чтобы самостоятельные процессы по возможности протекали без помех²¹. В индустриальном обществе люди находятся не под влиянием других людей, а под давлением, которое оказывают на них сами обстоятельства²². В 1931 году Фрайер критиковал современное капиталистическое общество как «отчуждение жизни от себя самой»²³. Это было близко тому, что в то время обсуждалось во франкфуртском Институте социальных исследований, и молодой Герберт Маркузе, один из наиболее влиятельных мыслителей критической теории после войны, отозвался о вышедшей годом ранее книге лейпцигского ученого «Социология как наука о действительности» («Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft») как о «наиболее продвинутом научном осмыслении» науки, «вообще единственном радикальном осмыслении»²⁴. В 1930-е как Гелен, так и Шельски по очереди работали ассистентами у Фрайера, это хорошо подходило и с идеологической точки зрения. Ученик Хоркхаймера Хайнц Маус тоже отправился в Лейпциг для написания диссертации у Фрайера, когда его изначально намеченный научный руководитель вынужден был эмигрировать²⁵. Социолог левого толка, работавший после войны сначала ассистентом идеолога национал-большевизма Эрнста Никиша в Университете им. Гумбольдта, затем вновь в Институте социальных исследований и позднее у Вольфганга Абендрота в Марбурге, поддерживал в этот период так же контакты с интеллектуалами, разделявшими взгляды национал-революционного движения, такими какХуго Фишер, с которым он, например, обсуждал его книгу «Ленин. Макиавелли Востока» («Lenin. Der Machiavell des Ostens»), написанную тридцатью годами ранее²⁶. Всех этих авторов из широкого политического спектра «консервативной революции» – понятие было введено в политологический дискурс Молером только после войны – объединяло то, что они тщательным образом читали Маркса²⁷. Выводы, к которым пришел Фрайер в результате критического анализа капиталистического общества, казались не менее радикальными, чем у современных ему социалистов. Так, он требовал «выявлять присущие классовому обществу тенденции развития» и понимать «современное общественное устройство в аспекте изменчивости»²⁸. Говорят, в период национал-социализма он заступался за многих студентов левого толка, в случае Мауса сведения точные. Подобно Марксу и Энгельсу в «Манифесте Коммунистической партии», Фрайер представлял предшествующую историю как череду борьбы классов и подмечал, что желаемое общество уже в общих чертах вырисовывается в структурах существующего²⁹. Возвращение к традиционным общественным формам или сословному порядку, о которых тогда еще грезили многие консерваторы, было для него исключено³⁰. Существовал лишь путь вперед³¹. Это звучало прогрессивно, однако директор Лейпцигского института истории культуры и всеобщей истории и заведующий первой, созданной специально под социологию кафедры в Германии при всей открытости по отношению к разрабатываемому Марксом и Энгельсом аналитическому аппарату был далек от того, чтобы самому принять левые убеждения³². Для него пролетариат, давно интегрированный в структуры индустриального общества, больше не обладал революционным потенциалом. Он принадлежал к тем профессорам, которые ожидали от национального подъема значительных перемен и поэтому становились убежденными сторонниками нацистов.

На Фрайера оказал влияние восторженный дух молодежного движения, тем не менее, как социолог, он требовал не романтизирующего, сглаживающего имеющиеся противоречия, а лишенного иллюзий взгляда на социальную действительность³³. «Капиталистическое общество рождает противоречия,– писал он в 1930 году,– которые неспособно самостоятельно разрешать, а тем более устранять»³⁴. Обостряющийся кризис, по его прогнозу, будет разрешен в народном восстании. Переворот может произойти с левой или – этот вариант ввиду тогдашнего подъема националистических движений в Европе он, конечно, считал гораздо более вероятным – с правой стороны. В любом случае затем следует установить сильное государство, и дать ему возможность железной рукой подавить властные устремления «концернов и картелей», и таким образом создать условия для реального «народного сообщества»³⁵. В 1933 году он считал, что пришедшие к власти национал-социалисты смогут преодолеть описанное Марксом отчуждение. После проигранной войны из рассуждений Фрайера исчезает дискредитированное фашистским употреблением понятие «народной общности». Хотя в 1953 году при поддержке бывшего ассистента Шельски приглашенный в Мюнстерский университет социолог продолжал придерживаться диагноза об отчуждении человека в современном обществе, теперь он больше не видел «никакого политического выхода из кризиса культуры. В его текстах больше нет места революционному пафосу, надежде на радикальный переворот всех отношений»³⁶. Капиталистическое индустриальное общество было для него теперь не переходным феноменом на пути к новому общественному строю³⁷, а конечной точкой развития. Вариант преодолеть его на пути к общественной утопии остался для него в прошлом. Единение общества теперь обеспечивалось в первую очередь функциональной интеграцией заданных технических процессов и системного давления обстоятельств.

Гелен так же в 1930-е годы хотел преодолеть разделенное на классы и подверженное угрозе разложения порядка индустриальное общество с помощью «народной общности». Но в отличие от Фрайера, Шельски и других националистов он при этом не отталкивался от идеального образа удачной, неотчужденной жизни. С легкой иронией он говорил в 1950-е о ставшем однообразном «традиционном протесте против ощущаемого всюду духа рационализации»³⁸, поскольку не видел способа преодолеть тенденции отчуждения в индустриальном обществе. Внутреннее и внешнее поведение людей, структуры сознания и господствующие идеи вынуждены в нем принимать «форму приспособления»³⁹. Сопротивляться здесь бесполезно. Когда в Третьем рейхе Гелен встал на сторону тех, кто при каждой появляющейся возможности заклинал о народной общности, в его случае это не имело ничего общего со склонностью к походной романтике, народности и тому подобному. Во всяком случае, он симпатизировал подражавшему в то время крепким парням – любителям природы Мартину Хайдеггеру не больше, чем Адорно. В 1932 году Гелен назвал Хайдеггера «йогом из Фрайбурга»⁴⁰ и еще в 1970-е насмехался над тем, что «шварцвальдский специалист по диалектам» – как он прозвал его в разговорах – смог устроиться благодаря мелкобуржуазным фотографиям и текстам, «чей видимый глубокий смысл происходил из прожевывания слов»⁴¹. То, что успешный автор труда «Бытие и время» собственноручно делал копии рукописей своихлекций для молодого поколения, Гелен считал неслыханным. Сам он обращался с подобного рода текстами прагматично. Иногда он их просто выкидывал. Первоначальных версий книг нет в его наследии. Вместо благоговейного обращения он подходил к книгам с холодной рассудительностью, которую порой применял даже к произведениям искусства: то, что не подходило, делалось подходящим. Картину XVII века Гелен подрезал таким образом, чтобы при переезде она могла пройти в дверь его ахенской квартиры⁴².

Прощание с философией Такой же деловой, функциональный подход Гелен применял и в отношении идей. Вместо того чтобы, как другие национал-социалисты, верить в «народное сообщество», он ценил его прежде всего потому, что видел в нем некое подходящее средство, которое позволило бы стабилизировать государственный строй. При этом Гелен сам не сильно-то и хотел встраиваться в существующие иерархии. Он был индивидуалистом, который полагал, что необходимо приветствовать сильное государство не как воплощение некой идеи, а из холодного расчета. То, что попытка фашистов установить прочный порядок с треском провалилась, заставило Гелена переосмыслить свои взгляды. Теперь нельзя было и думать о статусе Германии как великой державы, и будет ли установлен стабильный режим под контролем оккупационных властей – по окончании войны было поначалу неясно. Как и Фрайер, Гелен, по крайней мере на время, оставил надежду на ориентированное на определенные идеи и проводимое политикой обновление общественного строя. В начале карьеры он интенсивно занимался философией немецкого идеализма, теперь же многие размышления классиков казались ему бесплодной казуистикой, в которой он больше не намерен был участвовать. В 1960 году Адорно отправил ему специальное издание своей работы «Содержание опыта философии Гегеля» («Erfahrungsgehalte der Hegelschen Philosophie»). Однако Гелен утратил интерес к Гегелю. В 1957 году после встречи с Карлом Шмиттом, которого он в остальном высоко ценил как автора, Гелен иронизировал, что тот «как раз открыл для себя именно Гегеля и намерен теперь навязать его всем окружающим»: «Он ужасно действовал мне на нервы»⁴³. Будь то классический немецкий идеализм или современный ему экзистенциализм, в философии Гелен больше не видел подходящего орудия мысли для получения актуального знания. Там, «где философы остаются обывателями, которые приписывают своим чувствам мировое значение,– писал он 26 августа 1960 Шельски,– вполне справедливо появление нужных взглядов у социологов или литераторов, например у Ионеско»⁴⁴. Это было индустриальное предприятие, которое он теперь рассматривал как «ядро современного общества»⁴⁵. Здесь производилось общественное богатство и тем самым создавались условия для перераспределяющего ресурсы государства всеобщего благоденствия, основные структуры которого Гелен считал непреложным продуктом длительного исторического развития⁴⁶. Возникло сплетение из политических, социальных и экономических организаций, с трудом постижимое даже специалистами; в нем, казалось, каждый зависит от каждого. «Стагнация в металлургической промышленности,– полагал он в 1956 году,– отразится на киноиндустрии, на налоге на сигареты, на кассах взаимопомощи, на числе слушателей в высших учебных заведениях»⁴⁷. За минимальную социальную стабильность отвечали функционально взаимосвязанные «суперструктуры»⁴⁸. С точки зрения Гелена, связанные друг с другом в своих функциях организации настолько сильно обособились в контроле за индивидом, что людям не осталось ничего иного, как покориться превосходящим силам технических, общественных и экономических условий.

Индивид, на готовность к действиям которого еще в 1930-е годы делали ставку пропагандисты национального подъема, казался теперь лишь заменимым элементом в связи с техническими процессами, которые будут протекать и без него⁴⁹. До предела рационализированный и технизированный мир был похож, с одной стороны, на клетку зависимости (das Gehäuse der Hörigkeit), о которой еще в начале XX века говорил Макс Вебер. С другой стороны, он обусловливал возможность развития до сих не реализованного потенциала действий и в этой мере предоставлял прежде отсутствовавшие шансы на потребление для большой массы населения. Свою задачу как социолога Гелен видел в том, чтобы постичь труднодоступное простому наблюдению взаимовлияние между учреждениями этой структуры, организованными по научно-техническим принципам, и действующими в них индивидами⁵⁰. Приобретенное знание позволит поддержать эти институты в выполнении стабилизирующих задач. По сути, в Высшей школе административных наук в Шпайере Гелен находился на нужном месте, пусть и жалованье было ниже, а репутация – скромнее, чем у университетской профессуры. На мероприятиях по повышению квалификации в бундесвере, полиции, федеральной почте, округах высших земельных судов и министерствах внутренних дел он был желанным докладчиком. Гелен читал доклады в Дуйсбургском университетском обществе – научном объединении, созданном в 1950 году представителями рейнской крупной промышленности и финансируемом ими,– и говорил о текущей общественно-политической ситуации на годовых собраниях союзов предпринимателей. Гелен входил в совет Фонда Сименса и принимал активное участие в работе фонда Вальтера Раймонда, основанного в 1959 году Федеральным объединением союзов немецких работодателей, на коллоквиумах которого ученый конкретизировал свои теоретические размышления по актуальному политическому обоснованию предпринимательской бюрократии. Ведущим представителям капитала он рекомендовал представить в публичном пространстве их взгляды на социальную действительность, создав ежедневную газету с миллионным тиражом и применив все доступные средства воздействия на психологию масс⁵¹. Возможно, еще в 1941–1942 годах, во время службы советником военной администрации на испытательном пункте персонала Военно-психологической службы, Гелен, находясь в оккупированной немецкими войсками Праге, понял, насколько эффективны методы пропаганды, разрабатываемые властями и военными США на основе результатов эмпирического социального исследования. Там они использовались, чтобы усилить поддержку войны среди населения. Возможно, то, что победа союзников – употребим любимое выражение Гелена – «на деле доказала» полезность методов, и сыграло роль в его повороте к социологии и социальной психологии. Смена научной области оправдала себя. Уже скоро Гелен с его щедро оплачиваемыми лекциями стал часто цитируемым авторитетным ученым в кругах предпринимателей. Выдвигаемый с различными акцентами Фрайером и Шельски аргумент, согласно которому из объективных закономерностей научно-технической индустриальной цивилизации проистекает не существовавшее ранее в истории человечества, формирующее индивидов давление адаптации, сконцентрировался в широко распространенном сегодня определении «логика вещей», перенесенном Шельски на политическое поле⁵².

Правительство, как писал Шельски в 1961 году, теперь должно обеспечить использование технических средств с наилучшей функциональностью и производительностью⁵³. Оно стало «органом управления объективных необходимостей, а парламент – контролирующим органом объективной правильности»⁵⁴. Казалось, часто используемые им и Геленом выражения «технический век», «индустриальное общество», «техническое государство» или «научная цивилизация» находятся по другую сторону от идеологических разногласий по социализму и капитализму, диктатуре и демократии, рыночной и плановой экономике, либерализму и фашизму. На фоне распространенной в первые послевоенные годы среди немецких бюргеров идеологической усталости они попали на благодатную почву, что позволило обоим социологам стать главными глашатаями технократического консерватизма, охватившего общество. На взгляд Гелена, человечество в целом вступило в стадию Nachgeschichte – связанную воедино благодаря возможностям информационных технологий, прозрачную и поэтому не таящую неожиданности эпоху постистории, «в которой больше ни одно значительное событие не пройдет незамеченным»⁵⁵. Вместо прогресса, выходящего за пределы достигнутой буржуазной культуры, на который надеялись его коллеги левого толка, Гелен ожидал в будущем «нечто вроде застывания в режиме подвижности»⁵⁶. Это наблюдение об основополагающей статичности динамического состояния в миниатюре он воплотил в образе культурной кристаллизации. По его мнению, она сопровождалась стремительными, но независимыми социальными переменами, подогреваемыми взаимодействием точной науки, техники и промышленного использования и больше не поддающимися управлению. Как в 1962 году в докладе на седьмом Немецком философском конгрессе в Мюнстере заявил Гелен, человечество, ставшее полностью зависимым от функционирования созданных им же машин, утратило теперь всякий политический контроль над ходом последующей истории⁵⁷. Для героизма, новаторского духа, опыта с пограничными ситуациями, а так же для политических революций, будь то слева или справа, в индустриальном массовом обществе второй половины XX века больше места не осталось. Время утопий, открытых горизонтов, безумной, прекрасной религиозности, но так же и время философских систем и умозрительных рассуждений, к его сожалению, прошло. Он сам, как сообщил ученый в заключение доклада, больше не может причислить себя ни к одному направлению в философии – науке, которой он занимался долгие годы⁵⁸. В общественной и духовной жизни сейчас можно лишь создавать новые комбинации в целом одного и того же, что, на его взгляд, справедливо и для рынка искусства. Еще в начале XX века шокирующие, иногда новаторские изобретения авангардистов теперь лишь варьируются. Очевидно, на диагноз, поставленный им обществу, повлиял опыт личных неудач. Из молодого национал-консерватора, увидевшего в приходе к власти фашистов возможность направить академическую карьеру к новым берегам, он превратился в ученого, искалеченного войной не только физически. Диагностируемый им конец истории означал для индивидов потерю возможностей углубить свой опыт, открыть действительно что-то новое и превзойти самих себя. Геройская позиция, позволявшая причислять его, как и многих других буржуазных интеллектуалов его поколения, хотя бы временно к пылким приверженцам национального подъема, схлопнулась до готовности храбро принимать то, что изменить нельзя, и вдобавок ежедневно справляться с необходимыми задачами, что касается работы, семьи и каких бы то ни было других сфер⁵⁹. Там, где больше не было возможностей для подъема, оставалось улаживание дел в качестве этики «исполнения»⁶⁰. Человеческому роду, как сказал Гелен, можно рекомендовать послушаться совета, который «дал Готфрид Бенн: „Рассчитывай на свои ресурсы“»⁶¹.

На докладе Гелена на седьмом Немецком философском конгрессе в Мюнстере среди слушателей в зале сидел Адорно, и он был первым, кто попросил слово в заключительной дискуссии. С главными тезисами, изложенными Геленом, он согласился. Он так же признавал зависимость современного человека от созданных им же институтов технической цивилизации и во многом был согласен с его трактовкой современного искусства как противовеса бессознательно принимаемому индустриально-техническому прогрессу¹. Хотя Гелен больше не видел принципиально нового развития в сфере эстетического производства, произведения искусства, как ему казалось, предоставляли момент освобождения от чудовищного социального давления, которое на индивида оказывают государство, социум и общественное мнение в массовом обществе. В другом месте выступления он использовал образ горы, давящей на индивида. Художники завоевывают свободу с боем и создают ограниченное пространство, «в котором еще есть возможность свободно передвигаться, переводить дух и спонтанно действовать, получая результаты напрямую»². Тем, кто еще был восприимчив к очарованию искусства, возможно, оно казалось последним пристанищем свободы, в котором становились зримы «безмолвное познание, безмолвная рефлексия»³. Любовь молодежи к абстрактным картинам Гелен объяснял в почти что поэтическом предложении потребностью в освобождении, понимаемой им так⁴: «В удачных случаях зримое, внешне звучащее слово может дать волю чувствам»⁵. Вероятно, у него, так же как у Адорно, такой счастливый опыт был. В отличие от Гелена франкфуртский мыслитель придерживался мнения, что в моменты свободы искусства не только появляется шанс на освобождение, но и свыше того – возникает потенциал открыть новые пути развития для общества. Если Гелен замечал прежде всего стагнацию культуры, то Адорно верил в прогрессивное движение искусств, происходящее в соответствии с диалектической последовательностью. Адорно так же разделял позицию Гелена в том, что теперь он не исходил из понятия человека, как было широко распространено в философии, а рассматривал действия индивида, ихход и структуры из социологической перспективы. Правда, грубый образ, с помощью которого Гелен объяснил прагматичное обращение с терминами, его не слишком убедил: термины были для Гелена каркасом, который он строил, чтобы по возможности точно описать положение вещей. Если цель не достигалась, то они отбрасывались⁶. Адорно же выступал за то, чтобы не только описывать явно обнаруженное, но и вслед за Гегелем раскрывать скрытые за явлениями и диалектически развиваемые понятия. В дальнейшие различия по этому научно-теоретическому вопросу противники углубляться не стали. Однако Адорно высказал возражение по другому, не менее важному вопросу.

Сближение Что касается понимания «безвыходности воспринимаемой ситуации»⁷, Адорно был довольно близок Гелену. Еще в начале их переписки ему было важно, чтобы коллега из Шпайера не воспринимал его как наивного утописта: «Если говорить об анализе современного положения, включая намечающееся в обществе одурачивание,– заверял он коллегу-консерватора,– здесь у нас вряд ли будут большие расхождения»⁸. Но этим, как уже в следующем предложении прояснил Адорно, он ни в коем случае не собирался ограничиваться:

Человек в современном обществе, не защищенный, с точки зрения Адорно и Гелена, от превосходства машин, не должен с этим мириться. В конце концов, их превосходящие силы можно распознать и обличить как иллюзию. По мысли Адорно, ни в коей мере люди не обречены на то, чтобы быть лишь объектами произведенных ими же устройств. Прогноз Гелена о бесконечности застывшей в состоянии неизменности культуры – его негативная утопия давала неверную оценку ведущим силам общества и поэтому была неточной⁹. Адорно считал желательным преодоление капиталистического общества, и в его работе по большей части речь шла о том, чтобы сохранить возможность мыслить о всеобъемлющих изменениях. Однако формулировать конкретные революционные цели и их реальное воплощение он страшился, имея перед глазами испытавший влияние сталинского режима негативный образ социалистических стран за железным занавесом. На его взгляд, коммунистические партии смогли обеспечить существенно меньшую свободу, чем либеральные демократии капиталистического Запада.

Несмотря на веские возражения, высказанные Адорно, Гелен был так впечатлен его частичным согласием, что сразу по возвращении из Мюнстера подчеркнуто поблагодарил франкфуртца в письме¹⁰. К этому времени ученые уже обменивались по почте своими новыми опубликованными работами и радовались положительной на них реакции¹¹. Благодаря личному общению, начавшемуся в 1961 году со взаимных визитов во Франкфурт и Шпайер, тон их переписки стал доверительнее и в формулах вежливости, которыми обменивались ученые, теперь упоминались и их супруги¹². Перед рождественскими каникулами 1963 года чета Адорно направила Гелену «наилучшие пожелания в праздничные дни»¹³. Порой в письмах говорилось о личных переживаниях. Так, в июле 1962 года Адорно сообщил о несчастном случае, произошедшем с его женой во время совместной поездки из Вены в Вахау. Гретель растянула связки на обеих ногах («при царящем между нами симбиозе это чрезвычайно сильно затронуло и мою работу»). В субботу они должны были отправиться на пять недель в деревушку Зильс-Мария, в лесной домик, где Адорно надеялся «приобрести изрядную долю невежества», чтобы потом снова в некоторой степени созреть для интеллектуальных задач¹⁴. Гелен порекомендовал ему посетить выставку Макса Эрнста в Кёльне и через год подтвердил Адорно информацию, которую узнал во время отпуска в Энгадине: друг Адорно Георг Пихт приходится двоюродным братом супруге Гелена¹⁵.

Приятельское общение Адорно с Геленом в 1960-е годы далеко не у всех его коллег было встречено с пониманием. 11 июня 1963 года в Вене произошел случай, служащий красноречивым тому доказательством. Оба социолога находились на заключительном этапе записываемой для телевидения дискуссии на тему «Духовные предпосылки развития литературного города». Гелен приехал на поезде прямо из Ахена и радовался предстоящей встрече с Адорно и его супругой. Увидев присутствовавшего тут же на съемках Гюнтера Андерса, Гелен обратил на него внимание Адорно. Этот философ, в прошлом имевший любовную связь с Ханной Арендт, вынужден был, как и Адорно, бежать из Германии из-за антисемитского преследования и, как и Адорно, после войны вернулся из американской эмиграции в Европу, правда не во Франкфурт, а в столицу на Дунае, где теперь и жил. В октябре 1955 года на конференции «Потребление культуры и культура потребления», организованной Вуппертальским союзом, Андерс сцепился с Геленом. Если Андерс в докладе критиковал новый для Германии феномен телевидения как технического средства, грозящего сделать людей недееспособными, то Гелен, так же как и участвующий в конференции Ханс Фрайер, надеялся, что новое средство информации выполнит стабилизирующую и объединяющую общество функцию¹⁶. Оба в то время занимались подготовкой к публикации теории современного массового общества. Гелен подготавливал работу «Душа в техническую эпоху» («Die Seele im technischen Zeitalter»), Андерс – «Устарелость человека» («Die Antiquiertheit des Menschen»). Восемь лет спустя в Вене уже во время приветствия произошел скандал: Андерс демонстративно отказался пожать руку Гелену, которого он невысоко ценил. Со своей стороны Адорно почувствовал себя оскорбленным такой грубостью и 24 июня упрекнул Андерса в том, что он «показывает гордость мужа перед трон ом, где никаких тронов нет»[78]¹⁷. С таким человеком, как Гелен, у которого всё проистекает из радикальной пессимистичности, он может «побеседовать лучше и серьезнее <…>, чем с бесчисленным множеством людей среднихуспехов»¹⁸. Для Андерса поведение Адорно осталось непонятным. С Хайдеггером, возразил он, тоже не сел бы рядом. Андерс продолжил: из-за нацистского прошлого Гелен даже не смог вернуться в Венский университет, хотя «коричневые», сменившие затем цвет на черный, были там особенно популярны. Во всяком случае, он не в состоянии «обмениваться в легкой беседе новостями по критике культуры» с таким человеком, как Гелен¹⁹. В этом вопросе они с Адорно не пришли к общему знаменателю. «Решившись поехать в Германию,– писал Адорно 31 октября в Вену,– я ясно осознавал, что в таком случае буду вынужден иметь дело с нацистами, бывшими или закоренелыми; мне кажется наивным каждый раз об этом рефлексировать»²⁰. Кроме того, ему в принципе всё равно, кому он пожимает руку, пока ничего не прилипает к бумаге, на которой он пишет. Он избегает «контактов с людьми, совершившими подлые поступки»: «Что касается Гелена, несомненно одного из самых сложных случаев, речь идет не об этом, а о позиции, которая, несомненно, противоположна мне также, как и Вам, и по отношению к которой одного лишь негодования недостаточно»²¹.

Суровый упрек После посещения Вены напряженности в общении Гелена и Адорно стало значительно меньше. Участие в разговоре в Музее XX века[79] Адорно было, по его выражению, навязано, и ко всему прочему ему нужно было выполнить так называемые общественные обязательства, вечера он посвятил «Гибели богов» и «Кавалеру розы»[80] и – чтобы избежать встречи с Голо Манном[81] – в ратуше больше не появлялся. Так, следующая встреча ученых, к сожалению, не состоялась²². Гелен сожалел, что не нашлось времени для спокойного разговора, и предложил двум-трем коллегам, у кого была такая возможность, встретиться в ближайшее время для обмена мнениями. Кого он при этом имел в виду, у нас сведений нет. Но одно известно точно: Рене Кёнига среди них быть не могло. Если Гелен читал лекции в пределах его досягаемости, авторитетный мыслитель Кёльнской социологической школы не упускал возможности попросить студентов разложить на стульях записки, в которых слушателей предупреждали о выступлениях старого нациста²³. Опороченный таким образом коллега благоразумно избегал мероприятий, на которых мог столкнуться с Кёнигом. В ноябре 1960 года Кёниг читал в Мюнхене доклад, в котором упрекнул теорию Адорно в близости к революционному консерватизму. Оба антидемократических направления, которые потерпели исторические неудачи,– учение марксизма и концепция революции справа Ханса Фрайера – теперь формулировали пессимистичную критику культуры, возвращаясь к идеологической расстановке сил, выступавших против Веймарской республики в 1920-е годы²⁴. «Я хотел бы воспользоваться возможностью,– писал Кёниг 24 октября 1961 года Адорно,– чтобы совершенно открыто и по-дружески выразить большую обеспокоенность тем, что в своих взглядах, касающихся критики культуры, Вы всё больше сближаетесь с группой Фрайера, Гелена, Шельски»²⁵. По его мнению, людей, чья связь с нацистами доказана, следует держать подальше от академической среды – не в последнюю очередь для того, чтобы лишь несколько лет как существующее демократическое государство завоевало доверие в глазах молодого поколения. По словам Кёнига, Гелен в своей главной работе, изданной в 1940 году, воспользовался научными изысканиями полуеврея Макса Шелера и Хельмута Плеснера, не ссылаясь на них. Поскольку Гелен никогда публично не раскаивался, он, по предположению Кёнига, как и прежде, был нацистом, чему находилось множество косвенных доказательств в сочинениях «трусливого приспособленца»²⁶. «Личная дружба»²⁷ между Геленом и Адорно, о которой твердил Хельмут Шельски, была в глазах Кёнига убедительным свидетельством воистину вызывающего ужас процесса опошления²⁸: «После того как однажды Адорно справедливо спросил, как после Освенцима можно продолжать философствовать и писать стихи[82], это противоречие, похоже, растворилось в воздухе»²⁹.

За несколько недель до встречи в Вене Гелен сообщил франкфуртскому другу по переписке, какое сильное впечатление на него произвело эссе Адорно «Те двадцатые» («Jene Zwanzigerjahre»)³⁰. Текст, посвященный их общему другу Даниелю Анри Канвейлеру, входил в книгу «Вмешательства» («Eingriffe»), которую Адорно прислал коллеге, в то время живущему в Ахене. О 1920-х годах – времени, когда они были молоды и, будучи честолюбивыми выпускниками университетов, находились в начале профессиональной карьеры,– оба стареющих ученых хранили живые воспоминания. Ностальгическое обращение к прошлому Адорно использовал как повод для размышлений о том, в какой степени происходящее в современной культуре следует рассматривать лишь как повторение нововведений, появившихся до начала Первой мировой войны. Героические времена кубизма, раннего немецкого экспрессионизма, свободной атональности Шёнберга и его школы приходятся примерно на 1910-е годы. К 1924 году достижения художественного модерна начинают угасать. «Слушая пластинки, которые с недавних пор возвращают к жизни шлягеры, куплеты двадцатых, поражаешься, как мало изменилось в целой сфере»³¹. Этот взгляд на культуру современности был довольно близок диагностированной Геленом «культурной кристаллизации», застыванию в режиме подвижности. Хотя то тут, то там возникали произведения искусства, делавшие эстетически переживаемым (asthetisch erfahrbar) отсутствие свободы, большая часть производимого в сфере новейшего искусства сводилась, с точки зрения Адорно, к вариациям одного и того же. «Тому, кто знает толк в таких вещах,– писал он,– стоит лишь посмотреть на названия бесчисленных книг, картин, композиций последнего времени, чтобы почувствовать нечто разочаровывающе вторичное»³². Чтобы не стать лишь копией искусства 1920-х годов, современному следует сперва осознать условия собственного существования. «Теперь его общественная сцена не, скажем, пришедший в упадок поздний либерализм, а управляемое, продуманное, интегрированное общество, „управляемый мир“»³³. По мысли Адорно, внедряемая повсеместно логика использования ресурсов, характерная для капиталистического общества, сводит различное к общему знаменателю товарной стоимости и лишает его своеобразия. Это, в свою очередь, содействует идентифицирующему мышлению в общих понятиях, которое стремится представить изменчивое положение вещей как нечто устоявшееся и остающееся неизменным. Задача же философии и искусства – донести в опыте переживаний то, что проявляющийся как взаимосвязь судьбоносных процессов мир скрывает в себе так же возможность быть обращенным к лучшему. Философствование Адорно можно описать как попытку сохранить как таковое «беспредметное, единичное или особенное», которое скрывается за общими понятиями и стирается становящимися всё более тоталитарными структурами управляемого мира. Чтобы попытка увенчалась успехом – это социологическая составляющая его подхода к действительности,– философам, так же как и художникам, необходимо понимать общественные условия их труда. При этом речь для Адорно идет не о представлениях, как выглядит желаемое общество и какими политическими методами можно достичь устройства просвещенного и живущего в согласии с природой общества, а лишь о том, чтобы сделать свободу – как возможность мыслить – явной и эстетически переживаемой в произведениях искусства. Тот, кто огульно судит современное искусство как труднодоступное для понимания – будь это даже из заинтересованной в построении свободного, социалистического общества перспективы,– грозит тем самым «задушить последние необузданные порывы, нашедшие спасение в искусстве, и помочь конформизму стать тотальным»³⁴.

Представление Адорно о свободе, казалось, было не от мира сего. «Нет никакого иного света знания,– писал он в последнем фрагменте опубликованной в 1951 году „Minima moralia“,– кроме того, что проливает на мир избавление: всё прочее исчерпывается воспроизведением и всегда будет чем-то техническим»[83]. Сборник острокритических высказываний долгое время оставался единственным успешным изданием ученого. Книга с подзаголовком «Размышления из поврежденной жизни» и начальным тиражом в три тысячи экземпляров стала лонгселлером и, как и большинство публикаций Адорно, рассматривалась не как социологический, а как философский текст. Вплоть до начала 1960-хгораздо большим успехом у публики, чем работы авторов критической теории, пользовались социологические труды Гелена и Шельски, которые и в послевоенное время сохраняли отношения «учитель – ученик». У пришедшего из скаутского движения «Следопытов» студента Шельски молодой приват-доцент Гелен вызвал такое восхищение, что он отказался от изначально планируемой учебы в Кёнигсберге, остался в Лейпциге и посвятил себя академической философии³⁵. Во время войны он сначала был ефрейтором, затем лейтенантом и наконец обер-лейтенантом, чередуя службу с университетскими занятиями. В 1941 году Шельски стал ассистентом Ханса Фрайера в Будапеште в местном Немецком институте культуры и в 1943-м получил приглашение в национал-социалистический Имперский университет Страсбурга. Однако на кафедру он не заступил, поскольку был откомандирован на Восточный фронт³⁶. После войны в научной карьере он сначала по-прежнему ориентировался на пример Гелена, заметно подражая своему наставнику, который был старше его на семь лет, в манере держать себя и в выступлениях³⁷. Продажи работы Гелена «Душа в техническую эпоху», вышедшей в 1957 году в серии карманных книг rowohlts deutsche enzyklopädie, складывались в высшей степени благоприятно и для автора, и для издательства. К 1960 году тираж составил сорок тысяч экземпляров³⁸. В изданной в том же 1957 году книге Шельски «Скептическое поколение» («Die skeptische Generation») удалось создать широкий портрет немецкой молодежи в период восстановления страны. Молодое поколение немцев отличалось недоверием к любой форме направляемого идеологией действия и прагматичной концентрацией на соответствующих актуальных проблемах. Опубликованная в 1955 году «Социология сексуальности» («Soziologie der Sexualität») Шельски пользовалась еще большим успехом у читателей. Уже за два года после выхода первого издания издательство продало сто тысяч экземпляров³⁹. Вначале такие цифры для социологических работ, публикуемых Франкфуртским институтом социальных исследований, были недостижимы. Первый тираж изданных в 1956 году «Социологических экскурсов» («Soziologische Exkurse»)[84] оказался распродан лишь около пяти лет спустя. Похожая ситуация складывалась с большинством книг Адорно вплоть до 1960-х годов⁴⁰. Подчеркнутый Геленом и Шельски трезвый, насколько возможно далекий от всяких социалистических идей по улучшению мира социологический взгляд на перемены в обществе хорошо подходил ко времени, когда возглавляемая Конрадом Аденауэром партия ХДС добилась абсолютного большинства на выборах в бундестаг в 1957 году, использовав направленный против СДПГ слоган «Никаких экспериментов». У них при этом не было своей организации, собственного печатного органа, специальной партии и лозунга, с помощью которых они могли бы следовать согласованной стратегии. Но понятия, с помощью которых бывшие национал-социалисты пытались описать специфику западногерманского общества, были жадно подхвачены как изданиями, например Die Zeit, Spiegel, FAZv и Die Welt, так и журналистами общественно-правового радиовещания. Поэтому многим медиапотребителям технократический консерватизм, выведенный на современный уровень с помощью средств социологии, казался не особым идеологическим течением наряду с остальными, а общим движением к беспристрастности, трезвому взгляду и ясности⁴¹.

Осенью 1953 года Леопольд фон Визе, руководивший в то время Немецким социологическим обществом, при участии Адорно написал открытое письмо в министерства образования, науки и культуры, в котором требовал массово внедрить предмет в общее образование. Согласно письму, учителям всех форм школьного образования следовало пройти обучение социальным наукам, во всех профессиональных училищах и средних специальных учебных учреждениях необходимо преподавать предмет обществоведения, используя соответствующие учебные пособия⁴². Спустя год Франкфуртский университет ввел первую дипломную учебную программу по социологии⁴³. Количество студентов на ней непрерывно росло: с тридцати в 1955 году до шестисот двадцати шести в 1968-м, то есть за этот период количество учащихся увеличилось более чем в двадцать раз⁴⁴. Научные занятия темой «общество» стали всюду считаться делом серьезным, а профессия социолога вызывала всё больший интерес у молодого поколения⁴⁵. Об этом свидетельствовало то, что начали появляться учебники и пособия по введению в дисциплину. Во второй половине 1950-х наряду с уже упомянутым справочником, который был издан Геленом и Шельски и так понравился молодому Хабермасу, были опубликованы юбилейный сборник, посвященный Хоркхаймеру, подзаголовком «Социологические экскурсы» (1956), «Социологический словарь» («Wörterbuch der Soziologie»; 1955), изданный Бернсдорфом и Бюловым, «Введение в социологию» («Einführung in die Soziologie»; 1955) Альфреда Вебера, выпущенный Вернером Цигенфусом «Социологический словарь» («Handbuch der Soziologie»; 1956) и изданный Рене Кёнигом «Социологический словарь Фишера» («Das Fischer Lexikon. Soziologie»)⁴⁶. В тот же период представители профсоюзов, партий, народных университетов, церковных институций и союзов промышленников всё больше осознавали практическую ценность социологических исследований⁴⁷. В 1965 году Гелен писал, что он и его коллеги «никак не могут удовлетворить»⁴⁸ растущий спрос. На его взгляд, социология, к которой он относил так же социальную психологию, сместила с трона бывшую королеву всех наук – философию⁴⁹. Теперь именно социология стала ведущей наукой⁵⁰, при помощи которой общество осознает самое себя, и когда в 1962 году Гелена при назначении в Ахен поставили перед выбором философской или социологической кафедры, он выбрал последнюю. К этому времени поначалу скромное влияние Адорно и Института социальных исследований на общественное мнение стало намного заметнее по мере интенсивного обсуждения темы национал-социализма и антисемитизма в политическом образовании. В народных университетах, церковных дискуссионных кружках, учреждениях по работе с молодежью и профсоюзных семинарах теперь обрели сферу деятельности множество учителей, которые или занимались у Хоркхаймера и Адорно, или же испытали влияние выпускаемых ими на радио лекций⁵¹. В 1963 году при определяющем участии Адорно комитет по вопросам преподавания и обучения Немецкого социологического общества выступил за то, чтобы на занятиях по политологии подробнее рассматривать различные интересы конфликтующих друг с другом групп и повышать информированность школьников об оглупляющей с точки зрения социологов культурной индустрии. Представления о необходимых задачах, которые под влиянием критической теории развивали преподаватели социальных и гуманитарных предметов в грядущем десятилетии, в значительной степени содействовали закреплению значимых социологических идей в широких слоях общества⁵².

Еще в 1959 году Адорно выступил против очень популярного тогда тезиса Шельски о смене классового общества «нивелированным обществом среднего класса». Хотя в ходе роста благосостояния условия жизни и потребительские привычки различных слоев общества действительно уравнивались, ситуация не сильно изменилась, принимая во внимание решающий для распределения шансов обладать властью критерий – собственности на средства производства. Кто обладал ею, принадлежал к буржуазному классу, а кто нет – был пролетарием⁵³. По мнению Адорно, то обстоятельство, что молодой рабочий в своем образе жизни приближался к буржуазным слоям, ни в коей мере не доказывало, будто оппозиции между капиталом и трудом больше не существует или она стала потенциально менее конфликтной. Когда рабочие и лица наемного труда не осознают ущемленности своего положения, проистекающего из структуры капиталистического общества, первоочередной задачей прогрессивной воспитательной работы должна быть помощь в формировании соответствующего классового сознания. 8 апреля 1968 года на 16-м Немецком социологическом конгрессе – Съезде социологов (Soziologentag) – Адорно во вступительном докладе вновь дал понять, что разрабатываемый с середины XIX века Марксом и его учениками инструмент анализа по-прежнему пригоден для того, чтобы вскрывать противоречия современного общества.

С точки зрения действующих производственных сил Федеративная Республика отличалась индустриально-техническим характером, который стал предметом анализа во многих социологических работах вслед за трудами Фрайера, Шельски и Гелена. Согласно этим работам, люди представляют собой «придатки группы взаимодействующих машин»⁵⁴. Но лишь «производственными силами», то есть свойствами машин, применяемыми методами и технологией производства, главные черты общества полностью определить нельзя. Для этого необходимы так же действующие в нем правила, способы их установления и осуществления – в общем, то, что в используемой Адорно марксистской терминологии называется «производственными отношениями». Даже если по обе стороны от железного занавеса производство осуществлялось промышленным способом с использованием передовых технологий, правила и условия, по которым это происходило, существенно различались. Зная, что в одном обществе автомобили производились на конвейере, еще нельзя было делать далеко идущие, во всяком случае, исчерпывающие выводы о правовой системе, процессе принятия политических решений или культурной жизни людей. К примеру, в отличие от восточных социалистических индустриальных обществ на капиталистическом Западе производство осуществлялось ради прибыли⁵⁵. Кто надеялся понять общество, лишь исходя из уровня развития его индустриально-технического производства, тот, согласно Адорно, поддавался серьезному заблуждению и рисковал создать маскирующую социальную действительность идеологию⁵⁶. Правда, Адорно и сам больше не был уверен в том, возможно ли еще в принципе представить современное, без конца разделяющееся на подсистемы общество посредством одной логически связанной и непротиворечивой теории⁵⁷.

3 февраля 1965 года Адорно и Гелен во второй раз встретились в радиостудии Südwestfunk на передаче под названием «Социология – наука о человеке?». За три года до Франкфуртского социологического конгресса[85] Адорно еще раз пояснил, почему для обозначения взаимосвязи современных социальных условий не намерен употреблять популярное у коллег и используемое не в последнюю очередь его противником понятие «индустриальное общество». На его взгляд, термин содержал два аспекта, которые он не мог рассматривать как равноположенные: с одной стороны, развитая техника и, с другой, особые отношения обмена, в рамках которых происходит соответствующее общественное производство.

В отличие от Гелена, Адорно, опираясь на аналитические работы Маркса и Энгельса, считал по-прежнему чрезвычайно важным, осуществляется современное промышленное производство в соответствии с логикой получения прибыли и рыночной конкуренцией или, например, в условиях какой-либо социалистической плановой экономики, «…той почвой, на которой техникой приобретается власть над обществом,– писали они с Хоркхаймером в „Диалектике Просвещения“ о капиталистических способах производства,– является власть экономически сильнейших над обществом»[86]. На его взгляд, в социалистических производственных отношениях при тех же технических достижениях можно добиться гораздо большей индивидуальной свободы – хотя бы в принципе. Ведь – и в этом он был согласен с Геленом – в Китайской Народной Республике или в Советском Союзе соответствующих успехов не было. На возражение Гелена он ответил: из значимых событий в истории Немецкого социологического общества.

Он был посвящен теме «Поздний капитализм или индустриальное общество?».

По последнему пункту левые, правые и либералы Федеративной Республики были между собой согласны. Уже вскоре после окончания войны наметившаяся конфронтация западных союзников с Советским Союзом – проводимая обеими сторонами жесткая политика Холодной войны – идеологически сопровождалась антикоммунистическими настроениями, которые представляли собой мост взаимопонимания между левыми антисталинистами, бывшими фашистами и либеральными демократами. Ученые, которые прежде более или менее воодушевленно поддерживали нацистский режим, в новой ситуации получали нередко используемую ими возможность договориться с новой властью. Бывшие фашисты превращались в надежных союзнических партнеров либерального Запада, содействующих своим опытом построению Федеративной Республики. К концу войны в «большевизме» видели, как правило, главного врага, теперь к этому убеждению можно было почти беспрепятственно примкнуть. Консервативно настроенная буржуазия не очень-то и желала выполнять унизительные требования по демократическому перевоспитанию, но долго уговаривать ее на сотрудничество с американскими оккупационными властями против этого врага не пришлось. Если нужно было выступить против Советского Союза, в особенности СССР сталинского периода, то тут существовало что-то вроде минимального консенсуса так же со многими вернувшимися из эмиграции левыми учеными и интеллектуалами, которые после московских процессов (с 1936 по 1938 год)[87], заключенного с Гитлером договора о ненападении (1939) и, наконец, подавления Венгерского восстания (1956) отвернулись от Сталина².

С происходящим за железным занавесом Адорно, чье мышление было ориентировано на освобождение индивида, ни в коей мере не хотел быть связанным. Если он понимал теорию Маркса как инструмент критики, то там ее, казалось, использовали в первую очередь как средство замаскировать репрессивную власть под просвещенную и рациональную. Еще во время эмиграции в США Адорно и Хоркхаймер стремились к тому, чтобы не быть уличенными в отношениях с коммунизмом. Термины, по которым и непосвященный бы с первого взгляда обнаружил их связь с теоретическим арсеналом марксизма, они использовали на публичных выступлениях и в аденауэровской Германии довольно скупо. Долгое время на франкфуртских семинарах имя Маркса появлялось крайне редко и скрывалось за именем Гегеля. На это намекает почтовая открытка, которую как-то прислал из Трира Хельмут Плеснер,– «сердечный привет из родного города Гегеля»³. Сдержанность обоих мыслителей критической теории в использовании марксистской терминологии объяснялась не только неприязнью к доктринерской разновидности подчеркивающего свою научную основу социализма, но и в значительной мере репрессивными мерами, грозящими тем, кто попадал под подозрение как скрытый коммунист или приспешник Советского Союза⁴. Тому, кто в этом отношении заходил слишком далеко, следовало понимать, что его в скором времени исключат из дискурса, так же как и тех, кто публично слишком положительно отзывался о национал-социализме⁵. Еще задолго до вынесенного в 1956 году запрета Коммунистической партии Германии[88] организованных коммунистов преследовали как «друзей русских» и потенциальных врагов государства⁶. Поскольку Институт социальных исследований зависел от государственной поддержки, чтобы продолжать вести исследовательскую работу и таким образом сохранять научное и общественное влияние, осторожность Адорно в употреблении марксистской терминологии была абсолютно уместна⁷. Сам запрет КПГ заметно отличался от либеральной практики других западноевропейских демократий⁸. Тот, кого подозревали в поддержании контактов «с той стороной», после запрета легко мог быть наказан. Для этого достаточно было принять приглашение от профсоюза в ГДР или поучаствовать в организации летних лагерей для западногерманских детей в «восточной зоне»⁹. В начале лета 1951 года около десяти тысяч подростков из ФРГ, возвращавшихся со «Встречи Германии» в Восточном Берлине, в течение двух дней удерживали на границе ФРГ и ГДР близ местечка Херренбург, поскольку они отказывались регистрировать свои имена. На запрещенной демонстрации в Эссене двадцатиоднолетний член Союза свободной немецкой молодежи Филипп Мюллер был застрелен полицейским¹⁰[89]. В коалиционных кругахХДС и ХСС вплоть до 1980-х, когда набрало популярность движение сторонников мира, обычной практикой было клеймить давно уже отбросившую все революционные амбиции СДПГ как «пятую колонну» Советского Союза. На выборах в бундестаг 1953 года партия Аденауэра незатейливо сообщала: «Все дороги марксизма ведут в Москву! Поэтому – ХДС». Вполне понятно, что Адорно не хотел иметь ничего, совсем ничего общего с «реально существующим социализмом», реализуемым в ГДР, Советском Союзе и других странах-участницах Варшавского договора, и подчеркнуто дистанцировался от «восточных деспотов», «взявших власть в свои руки в восточной зоне и вообще во всём восточном блоке»¹¹.

Еще в прочитанном в 1957 году докладе «Об отношении индивида и общества сегодня» Адорно пояснил, что не питает ни малейшей симпатии к «галиматье», то есть путаной, непонятной или бессмысленной болтовне, «которую на той стороне называют диалектическим материализмом»¹². На взгляд Адорно, задача теоретика не в том, чтобы разработать положительный идеал «и затем насильно устроить мир в соответствии с ним», а «свободно и спонтанно» содействовать развитию тех объективных возможностей, «которые сами по себе намечаются в обществе, чтобы привести в порядок положение вещей»¹³.

Категорическое неприятие Адорно восточного марксизма очень задевало Вольфганга Хариха, ярого сторонника того самого диалектического материализма, который чернили представители критической теории. При этом он сам с конца 1940-х часто жаловался на «сектантство узколобых, полуобразованных доктринеров» на философском факультете университета Гумбольдта, а со второй половины 1950-х государственное и партийное руководство ГДР из-за его конспиративной деятельности видело в нем врага государства¹⁴. Учитывая разделяемые Харихом основные понятия марксизма и общие антифашистские убеждения, с определенной долей уверенности можно сказать, что, если бы ему пришлось выбирать между теориями Адорно и Гелена, он вступил бы в то время в команду Гелена. Во всяком случае, за кулисами официальной научной и культурной политики ГДР Харих не прекратил с некоторым успехом громко расхваливать философа, который в другом отношении – в том числе и в его глазах – был классовым врагом-консерватором, чьи политические воззрения он категорически отвергал. 19 апреля 1956 года он отправил Бертольту Брехту собственноручно изготовленную копию фрагмента текста из только что изданной книги Гелена «Первобытный человек и поздняя культура», которая принадлежит сегодня фонду архива Брехта Берлинской академии искусств¹⁵. В цитируемом Харихом пассаже Гелен выражает недовольство методом вчувствования в литературе: если бы сегодняшние поэты знали, что происходит в человеке в его последний час или что испытывает женщина, хранящая любовь в тайне, то действительность и представление о ней были бы неразличимы. По мысли Гелена, в великом, особенном искусстве между ними всегда проступают стилистические средства стиха. Здесь ученый прибегает к Брехту. Против описанной бездумности вчувствования, как пишет Гелен, драматург разрабатывает «свой художественный принцип „остранения“»¹⁶. Хариху было важно, чтобы Брехт узнал об этой цитате. В свою очередь спустя десять лет он рассказал Гелену, «что в последние месяцы перед смертью Брехт довольно много времени посвящал изучению книги „Первобытный человек и поздняя культура“»: «Обсуждал ее со мной и был приятно тронут цитированием в ней»¹⁷. Такой большой разрыв во времени объясняется тем, что Харих вынужден был в течение нескольких лет отбывать тюремное наказание за измену родине. Актрисе Хелене Вайгель, вдове Брехта и руководителю театра «Берлинер ансамбль», он писал, что драматург «так же живо» интересуется «Картинами времени» Гелена¹⁸.

Много ли времени Брехт действительно посвящал чтению этих сочинений, неизвестно. В списке хранящихся в его библиотеке книг находится разве что специальное издание эссе Гелена «О некоторых категориях освобожденного, в особенности эстетического поведения» 1950 года¹⁹. Вероятно, Харих получил его лично от Гелена, во время визита в Шпайер или по почте, и затем передал драматургу. Харих мог быть причастным и к тому, что Гелен со своей стороны получил малоизвестное, опубликованное в 1951 году[90] эссе Брехта «Новая техника актерского искусства», откуда несколько лет спустя приводил цитаты в подтверждение своих мыслей.

Самоуверенность, с которой Харих выступал посредником между двумя такими разными учеными, светилами с Востока и Запада, может удивить сегодняшнего читателя. Разумеется, его хорошие отношения с Брехтом возникли не на пустом месте. За несколько лет до этого честолюбивому молодому интеллектуалу удался ловкий ход: именно Харих проложил дорогу в Восточный Берлин драматургу, вернувшемуся из эмиграции летом 1948 года. На приеме, который Культурбунд давал в честь Брехта, их представил друг другу главный редактор издательства Aufbau-Verlag Макс Шрёдер. К тому времени Харих уже стяжал первые лавры как публицист и театральный критик в газете Tägliche Rundschau, издававшейся под эгидой советской военной администрации. Вскоре после первой встречи Харих навестил давно почитаемого им писателя в отеле «Адлон». Там Брехт и Вайгель рассказали ему о планах создать собственный театральный ансамбль²⁰. Не увидев содействия со стороны муниципального совета, Брехт подумывал вновь уехать из города²¹. Чтобы помешать этому, Харих, уже имевший опыт общения с советскими «культур-офицерами» и руководящими функционерами его партии СЕПГ, взялся за дело. Он убедил целый ряд авторитетных деятелей культурной жизни Берлина и театральной сферы Восточной и Западной Германии вступить в комитет, который в результате с успехом встал на защиту театра Брехта в Восточном Берлине²². Брехт получил свой театр «Берлинер ансамбль», который после временного пребывания в здании Немецкого театра на Райнхардт-штрассе в 1953 году переехал в Театр на Шиффбауэрдамм – именно там четверть века назад премьера «Трехгрошовой оперы» Брехта произвела фурор²³. Давно получивший мировую известность литератор был так впечатлен интеллектуальным потенциалом молодого Хариха, что в обязательном порядке отправлял ассистентов на его лекции, которые проходили в расположенном рядом университете Гумбольдта. Они должны были научиться там мыслить диалектически. «Каждые понедельник и четверг, до начала репетиций, то есть с 7:30 до 9:30, – вспоминал один из молодых ассистентов Брехта Манфред Векверт,– мы должны были посещать занятия и подтверждать наше присутствие подписью Хариха»²⁴. Для него то, что он слышал там, было почти равносильно пробуждению. В 1952 году Векверт записал в дневнике: «Небо выше, свет ярче, мир радостнее. Я вдруг понимаю то, о чем вовсе не знаю; я изрекаю то, что мне еще предстоит узнать; и я убеждаю других в том, в чем сам был только что убежден»²⁵. Там, на занятияхХариха, Векверт впервые познакомился и с антропологией Арнольда Гелена. От Хариха он знал, что, хотя Гелен был сторонником нацистов, его теория о человеке как культурном существе, которое самостоятельно создает свою среду, противостояла идеям о расовом предопределении и доказывала тезис Брехта: «Судьба человека – быть человеком»²⁶.

Векверт – если верно то, что писал Харих Гелену,– с определенными оговорками стал последователем теорий Гелена и «соединил их с основными идеями Брехта» в вышедшей в издательстве Aufbau-Verlag книге²⁷. Когда почти десять лет спустя Векверт узнал о трансляции уже не раз упомянутой здесь радиобеседы «Социология – наука о человеке?», он, как рассказывалось в начале этой книги, велел записать разговор. Разумеется, у него был личный интерес, но так же он хотел обсудить тему с бывшим учителем Харихом, на долгое время исключенным из всякого интеллектуального обмена с коллегами.

Харих после долгих лет заключения не так давно вышел на свободу. Точнее, в декабре прошлого года. Роковым для убежденного коммуниста стало его выступление в защиту объединения Восточной и Западной Германии. 15 января 1955 года Советский Союз в очередной раз предложил провести общенемецкие свободные выборы под международным контролем и на этот раз сопроводил предложение подчеркнутой угрозой, что «в случае вхождения ремилитаризирующейся Германии в НАТО дальнейшие переговоры по немецкому вопросу утратят силу»²⁸. Харих ощущал настоятельную потребность действовать и активно обсуждал с единомышленниками, собиравшимися вокруг клуба Культурбунда и издательства Aufbau-Verlag, каким образом можно преодолеть разделение Германии. После того как в феврале 1956 года на XX партийном съезде Никита Хрущёв, первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), впервые вынес на обсуждение преступления, совершенные при правлении его предшественника – скончавшегося три года назад Сталина, во всех университетских городах ГДР образовались небольшие группы интеллектуалов марксистско-ленинского толка, дискутировавших о реформах за закрытыми дверями. Неформальная группа вокруг Хариха состояла в лучшем случае из двадцати пяти человек²⁹. Осенью того же года он, воодушевленный оппозиционными движениями в Венгрии и Польше, разработал проект «особого немецкого пути к социализму»³⁰. Условием сотрудничества СЕПГ и СДПГ, без которого была бы невозможна социалистическая единая Германия, Харих считал всеобъемлющую партийную реформу в Восточной Германии, что «включало в себя и свержение закоренелого сталиниста Ульбрихта»³¹. Три года тому назад, 17 июня 1953 года, когда ГДР сотрясали забастовки и крупные демонстрации, именно Брехт отговаривал Хариха, лежащего в больнице с язвой желудка, от опасных планов переворота, считая их слишком рискованными³². Вместо того чтобы отстаивать модель самоуправления по югославскому образцу, какэто планировал Харих, они договорились о маленькой цели, которой действительно добились: низвержение Государственной комиссии по делам искусств, мучавшей их и их коллег предписаниями³³. Когда в августе 1956 года писатель скоропостижно скончался в возрасте пятидесяти восьми лет, больше рядом не было никого, к чьему мнению Харих бы прислушался, чтобы отказаться от своих далекоидущих планов³⁴. И с того времени на него повалились несчастья. Харих как глава группы единомышленников вступил в контакт с западноберлинской СДПГ и самовольно в письменном виде представил советскому послу Георгию Максимовичу Пушкину план по объединению Германии. По возвращении из очередной поездки в ФРГ Хариха, а так же заместителя руководителя издательства Aufbau-Verlag Вальтера Янка и ряд других деятелей арестовали по подозрению в конспиративной деятельности. Вскоре после этого на 30-м пленуме Центрального комитета СЕПГ было вынесено решение о наложении строгого партийного взыскания на тех членов, которые враждебными высказываниями угрожают единству партии. В длящемся лишь три дня, с 7 по 9 марта 1957 года, процессе Хариха осудили за «формирование конспиративной антиправительственной группы» и приговорили к десяти годам заключения³⁵. Предпосылкой для такого жесткого вмешательства государственной власти стало подавленное советскими войсками Венгерское восстание. Харих был досрочно освобожден по амнистии по случаю пятнадцатой годовщины образования ГДР.

В одном существенном пункте – и это стало отчетливо понятно в радиобеседе Адорно и Гелена, к которой в Восточном Берлине внимательно прислушивались Харих и Векверт,– позиции ученых значительно расходились: в соотношении свободы и институционального принуждения. Если Адорно хотел освободить человека от всех репрессивных инстанций, для Гелена главной целью была стабилизация неустойчивого ввиду биологических задатков существа с помощью институционального порядка таким образом, чтобы он не направлял органически присущий ему избыток побуждений (AntriebsÜberschuss)[91] против себя и соплеменников. Откуда проистекала эта склонность придавать такое большое значение стабильности общественного порядка? В одном из первых писем Теодору Адорно Гелен сам дает подсказку, где следует искать ответ: еще в детстве он не разделял оптимизма своего окружения, например, по поводу начала Первой мировой войны, приветствуемой большей частью бюргеров. «Я хотел бы,– писал он Адорно 16 ноября 1960 года,– перефразируя один термин моего старого учителя Дриша, сказать: существуют предшествующие знания о беспорядке. К моему раннему опыту относится нечто похожее на местную склонность положиться на судьбу»³⁶. Гелен в полной мере осознавал выраженную в ограничении свободы репрессивную сторону институтов. И он так же не склонен был ее приукрашивать. Но ввиду сложившейся в детстве психической предрасположенности он рассматривал такие институты в выгодном свете, как действенную меру против стремления человека к упадку. На его взгляд, особенно институты традиционного формата – государство, церковь и семья – помогали «неопределившемуся животному» (Ницше) защититься от самого себя³⁷. К происходящему на его глазах процессу демократизации в ФРГ Гелен с самого начала и до последнего времени относился «с непонятливой отчужденностью, а порой и вовсе с открытой враждебностью»³⁸. Свою задачу как социолога он видел в содействии стабилизации того, что в его представлении еще в принципе осталось от устанавливающих порядок институтов.

Адорно в этой позиции – не без эмпатии – углядел «основу глубокого отчаяния». Из-за отчаяния Гелен теперь склонен «теоретически идентифицировать себя именно стой властью, которой» он «сам, как и все мы», боится³⁹. Если для представителя критической теории критериями сложившейся разумной жизни были понятия «рефлексия» и «критика», для Гелена таким критерием выступала тесно связанная с традиционными отношениями господства идея служения. Решение индивида подчиниться тому, что от него требовал институт, для Гелена было уже имеющей силу моральной позицией – вне зависимости от того, как этот институт был устроен.

Вольфганг Харих, несомненно, находил в своей жизни сразу несколько благородных дел, которым готов был служить: антифашизм, построение социализма и позже экология. В «Берлинер ансамбле» осужденного врага государства приняли с распростертыми объятьями. Векверт не смог отказать себе в удовольствии лично забрать с вокзала человека, которому он был обязан глубокими знаниями марксистской теории и истории философии, и выпил с ним первую кружку пива в ресторане «Йоханнисхоф»⁴⁰. Через несколько дней после освобождения Харих посетил «Берлинер ансамбль», где его возвращение отпраздновали в театральной столовой с большим размахом. Хелена Вайгель, художественный руководитель театра Брехта, посоветовала страдающей тогда от любви актрисе и певице Гизеле Май завести роман: «Возьми-ка Хариха, он отсидел восемь лет, остер каклезвие бритвы»⁴¹. Та вняла совету, и вскоре живший прежде у матери интеллектуал вместе с «уймой книг» въехал в ее мансардную комнату, расположенную в двух шагах от улицы Шиффбауэрдамм⁴². Харихжелал как можно скорее вновь наладить контакт с Геленом. Разумеется, он не хотел создавать у властей ГДР впечатление, будто сразу после освобождения возобновляет старые контакты с Западом. Поэтому роль посредника взял на себя западноберлинский театральный критик Фридрих Люфт. 10 июля 1965 года он сообщил Гелену, что встретил в Восточном Берлине Хариха, у которого, учитывая обстоятельства, дела идут очень хорошо⁴³. В свою очередь Гелен, долго не раздумывая, тут же написал Хариху. В ответе свежеиспеченный влюбленный и бывший арестант с гордостью поведал о новой подруге и приложил к письму фотографию Гизелы Май. Харих так же написал, что, если ей однажды представится случай выступить в Ахене, он ее попросит непременно навестить Гелена. Хотя Май ничего еще у Гелена не читала, она знакома с его теориями, ведь у нее роман с ним, Харихом, ходячим популярным изданием трудов Гелена, а в «Берлинер ансамбле» ее руководитель – Векверт⁴⁴.

Личные отношения между западногерманским правым консерватором и восточногерманским коммунистом за то долгое время, когда они не могли вести переписку, очевидно, не ухудшились. В то же время на новое предложение Адорно о беседе на радио Гелен отреагировал скорее сдержанно. В ходе предшествующих дискуссий отчетливо проявились их разногласия. Если отказ Гелена от любой формы рефлексии, не связанной с действием, и его дифирамбы институтам приняли черты некой религии порядка⁴⁵, Адорно безоговорочно настаивал, что человек должен быть освобожден от условий, которые его подавляют. Его позиция тоже имела черты, которые можно было бы назвать «религиозными», однако Адорно казалось, что речь идет ни больше ни меньше о спасении человечества своими руками. Он считал себя приверженцем сформулированной Марксом в работе 1844 года «К критике гегелевской философии права» идеи, что необходимо «ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом»[92]. По сравнению с ним устремления Гелена выглядели значительно скромнее: вместо того чтобы пытаться улучшить плохую действительность в смысле эмансипации с помощью теоретических трудов, он хотел только немного посодействовать «в сохранении того, что еще осталось от подлинной системы управления»⁴⁶. Возможно, принципиальные трудности Гелена, которые возникали из-за выступлений Адорно в защиту Просвещения, были причиной его сдержанной реакции в отношении дальнейших предложений провести радиобеседы. Быть может, другой причиной служило то, что Гелен чувствовал себя неспособным выступить на равных в свободной беседе с более подкованным в ораторском мастерстве коллегой. Во всяком случае, 5 октября 1965 года Гелен писал во Франкфурт, что ему передали, будто в разговоре он лишь вставляет возражения и поэтому настоящей беседы не складывается⁴⁷. Быть исключительно суфлером в монологах Адорно, пожалуй, последнее, чего хотелось Гелену. Не будет ошибкой предположить, что критика Хариха в адрес слишком слабого, на его взгляд, выступления Гелена питала опасения ученого. В этом случае общение Гелена с Харихом, никогда не упоминавшееся в переписке с Адорно, по крайней мере косвенным образом повлияло на беседу двух мыслителей. Больше всего Гелену хотелось бы, как он дал понять Адорно, получить объективную информацию о том, как восприняли прошлые беседы их последователи⁴⁸. На предложение Гелена заранее наметить ход будущей дискуссии, чтобы никому из них не грозило отойти на задний план, Адорно отреагировал успокаивающе. По словам Адорно, и его упрекали в том, что он слишком деликатно обращается с тезисами своего противника в дискуссии: «Мне кажется, стоит просто вести эти разговоры конструктивно, не ставя себя в зависимость от подобных реакций»⁴⁹. Ввиду исключительной лояльности, с которой они всегда вели дискуссию, он не думает, что с кем-то из них двоих в диспуте поступили несправедливо.

В конце 1950-х у Адорно установился ежедневный рабочий распорядок. Ранним утром он играл на фортепиано, до и после обеда сидел в угловой комнате дирекции Института социальных исследований на улице Зенкенберганлаге, расположенной рядом с одной из шумных магистралей города. По вторникам и четвергам Адорно проводил лекции и семинары по философии и социологии¹. С 11 января 1969 года просмотр телевизионных программ по субботам стал ритуалом, который мыслитель с крайним неудовольствием позволял нарушать. Ровно в 17:45 он вместе с Гретель усаживался перед телевизором, чтобы в ранней вечерней программе телеканала ZDF посмотреть серию «Дактари» (Daktari). По-видимому, все главные возражения, которые он обычно выдвигал против телевидения в целом и популярных развлечений в частности, теряли силу, пока критик культуры смотрел передачу, снятую в африканском заповеднике. Любовь Адорно к животным восходила к раннему детству, когда он с родителями посещал Франкфуртский зоопарк. Когда Адорно предложил директору зоопарка Бернхарду Гржимеку, ставшему популярным благодаря оскароносному документальному фильму «Серенгети не должен умереть» («Serengeti darf nicht sterben»), приобрести парочку вомбатов, в этом ощущалась большая доля детской увлеченности, равно как и в том, что вскоре он был захвачен любимыми так же у совсем маленьких зрителей телеприключениями самки-шимпанзе Джуди, косоглазого льва Кларенса и их помощника-человека². Об отношении Гелена к телевидению мы знаем лишь то, что он сам сказал Адорно в одной из транслируемых в 1964 году радиопередач: «Я поймал себя на том, что в любое время включаю телевизор и жду, что же там появится»³. Как своего рода хронист он опасался, что новое средство информации из-за непосредственного столкновения зрителей со «страданиями населения какой-либо страны» может притупить их моральные чувства⁴. В то время ФРГ уже начала превращаться из общества радио в общество телевидения. В 1957 году насчитывался миллион домовладений, имевших телевизор, а в 1961 году их было уже почти четыре миллиона. Через десять лет число аппаратов, которые с 1967 года начали показывать цветные передачи, увеличилось более чем втрое⁵. Интеллектуальные дебаты были намного меньше представлены в новом ведущем СМИ, чем на радио, однако запрос на образовательные программы, особенно на третьих программах[93] телеканала ARD, по сравнению с сегодняшним днем был поначалу очень высок. Передачи, ставшие прежде успешными на радио, старались теперь произвести в визуальном варианте для телевидения. В 1967 году настала пора для Адорно и Гелена. Адорно уже давно пытался привлечь Гелена к очередному словесному поединку на радио и надеялся, что при этом «решительно возьмутся за сову Минервы»[94] и, например, в беседе «о проблеме интеллектуалов» смогут наконец действительно поспорить. «Я думаю,– писал он Гелену в марте,– мы мысленно настолько уверены в гуманности подобных диалогов, что можем спокойно пойти на риск»⁶. Их частная переписка в то время, как и раньше, отличалась доброжелательностью. Так, Гелен порадовал коллегу присланной фотографией купели в церкви Сан Фредиано⁷. Зная, что Гелен собирается поехать в Стамбул, Адорно пожелал ему хорошего путешествия и, изменив своей обычной лаконичности, расписал, как однажды во время полета в Австрию они с Гретель попали в сложную ситуацию, связанную с этим городом. Вместо того чтобы выгрузить багаж в Вене, где супруги провели две недели, его увезли дальше в Стамбул. «Лишь через два дня он вернулся, едва избежав полета в Сайгон»⁸.

Когда Гелен наконец передал Адорно предложение телеканала WDR о съемке их телевизионной беседы, тот немедленно согласился участвовать⁹. Правда, в телефонном разговоре с телеканалом Адорно настаивал на повышении гонорара¹⁰, с чем был вполне согласен Гелен, который любил жаловаться на скупость радиостанций. Адорно вторил его жалобам. «Возможности как раз телекомпаний уклониться от выплаты гонораров,– сообщил он другу по переписке,– по моему опыту, очень высоки»¹¹. Не сошлись они только в вопросе, необходимо ли провести генеральную репетицию. Если Гелен хотел точно знать, «куда пойдет путь»¹², Адорно по-прежнему предпочитал спонтанные разговоры – в том числе и на телевидении¹³. 3 июня 1967 года прошла трансляция дискуссии под названием «Свобода и институт». Ведущим выступил Александр фон Кубе, будущий руководитель научных программ на WDR. Подводку к теме дал Гелен, начав с определения предмета разговора:

Адорно дополнил сказанное замечанием, что институты «продолжаются в сознании людей». Под этим он подразумевал выработанный образ мышления и поведения, устойчивые формы, «которые по отношению к людям стали в некоем роде самостоятельными». Поначалу создавалось впечатление, будто оба гостя, перекидываясь репликами, подыгрывают друг другу. Но затем ведущий фон Кубе слегка заострил мысль Адорно, заговорив об институтах как о своего рода власти, которая противопоставлена человеку как нечто, по-видимому, чуждое, и это вызвало возражение Гелена. Никоим образом институциональные нормы, установки и представления не выступают по отношению к индивиду просто «по своей внутренней сути как чужая и угнетающая власть». Адорно в свою очередь настаивал на «подавляющем характере» институтов, но соглашался с оппонентом, что они представляют собой так же то, что люди ощущают как свободу, без которой «бы не было опредмечивания (Vergegenstandlichung) этих социальных форм». Тем самым он ссылался на идею Гелена, изложенную в эссе 1952 года «Рождение свободы из духа отчуждения». Брак, собственность, церковь и государство – здесь Карл Маркс был совершенно прав – суть обособленные продукты человеческой кооперации, которые «теперь скорее сами управляют поведением людей, нежели люди управляют ими»¹⁴. Это отчуждение Гелен оценивал прежде всего положительно. Ведь оно обеспечивало возможность «продолжительного отношения человека с самим собой и себе подобными»¹⁵. Тот, кто вступает «в эти крупные, направленные на сохранение и поглощение порядки и условия, которые будут существовать и после нас», возможно, встретит в них «более высокую форму свободы, чем та, которая заключается в самоутверждении»¹⁶.

Не в последнюю очередь Гелен считал наличие институтов необходимым потому, что они защищали людей от друг друга и от самих себя. «Я всегда считал: задумай их [институты] уничтожить, останется не добрый человек, один только добрый по своей природе человек, а нечто очень опасное и таинственное, что радикально изменит реальность нашего повседневного бытия». Попытка освободить человека от институциональных связей, учитывая его скептический взгляд на современников и соплеменников, была связана с опасностью освобождения чудовищных разрушительных сил:

Он опасался, что, если в соответствии с идеализмом дать волю определенным характерам, голубой цветок романтизма окажется частью дьявольской ботаники, чье «место рядом с эшафотом и газовыми камерами»¹⁸. Развернувшееся при национал-социалистах насилие – так, пожалуй, можно интерпретировать его высказывание – было результатом не избытка, а дефицита институционального порядка. Свободу, понимаемую в позитивном значении, Гелен вообще мог представить лишь в связи с отчуждением. Ее можно узнать, лишь когда человек развивает дистанцированное отношение к тому, что под влиянием медиа «случайно откладывается в голове и сердце»¹⁹. На его взгляд, институты предлагают человеку возможность включиться в конкретные социальные взаимосвязи и в то же время освобождают его от переработки, упорядочения и оценки беспрерывно обрушивающихся на него впечатлений. Лишь тот, кому не нужно постоянно принимать решения по любому поводу, может развить свои способности в определенной области до некоторого уровня. В таком понимании институты создают лишь предпосылки для любого успеха в творческой сфере. К удивлению ведущего, в этом пункте Адорно согласился с Геленом: «Без сомнения, свобода предполагает этот момент. В этом я с вами хотел бы полностью согласиться. Гегель тоже говорит о свободе по отношению к объекту именно в этом смысле, что в известной степени отчуждаешься от собственной случайности». Когда фон Кубе попросил Гелена проиллюстрировать на конкретном примере, как институты помогают высвободить креативную энергию людей, тот привел в пример вузы. На протяжении столетий те освобождают трудящихся в них ученых, чтобы они могли заниматься высокоспециализированной трудоемкой исследовательской деятельностью. Без этого исключительно сложное сооружение наук не было бы воздвигнуто и достигнутых с его помощью успехов в научном познании вообще невозможно было бы добиться. «Если бы всякий раз нам приходилось самостоятельно осваивать азы жизненных потребностей, было бы не так уж много свободы в нашей жизни, не правда ли».

Конец семьи При этом так же, как и Адорно, он не питал иллюзий по поводу репрессивной стороны, принудительного характера многих институтов. Однако он склонен был подчеркнуто одобрять эту жесткость как якобы необходимую. Когда в институты люди включаются сознательно, их по меньшей мере «сжигают и потребляют собственные создания, а не дикая природа, какживотных»²⁰.

На возражение его тогдашнего сотрудника Реберга, что эти устрашающие слова, возможно, могли бы впечатлить как описание господствующих порядков, однако, наоборот, представляют собой циничный призыв к действию или, точнее, ктерпимости, Гелен совершенно невозмутимо привел в пример «жен и домохозяек: здесь даже существуют эмпирические доказательства, как люди сгорают в институте»²¹. В то время замужним женщинам в ФРГ не разрешалось заниматься профессиональной деятельностью без согласия супруга. Лишь с 1962 года они получили право завести собственный банковский счет, и лишь в 1977 году в параграфе 1356 Гражданского кодекса появилось следующее предложение: «Оба супруга имеют право заниматься профессиональной деятельностью».

Любопытно, что именно институт буржуазной семьи, оценку которому давал Адорно еще в 1951 году в знаменитом сборнике острокритических очерков «Minima moralia», служит условием критического мышления. Распад классической формы семьи в ходе капиталистической модернизации он описывал – в этом его описание не сильно отличалось от того, о чем говорил Гелен,– как существенное повреждение когда-то достигнутого гуманного уровня: «В то время как система продолжает существовать, вместе с семьей исчез не только наиболее действенный агент буржуазии, но исчезло и сопротивление, которое пусть и подавляло индивида, всё же делало его сильнее, а то и вообще порождало. Конец семьи парализует силы противодействия»[95]. Нетипичный пассаж для Адорно, поскольку, как правило, он подчеркивал не освобождающее действие, а репрессивную сторону институтов. В случае Гелена дело обстояло с точностью до наоборот. Можно сказать, что позиции философов были зеркальны: Адорно и Гелен наглядно показывали друг другу именно то, что собеседник не видит, не хочет видеть или по меньшей мере считает недостойным внимания. В телепередаче Адорно убедительно подчеркивал, что речь идет об очень неоднозначном явлении. Ведь освободительная функция институтов всегда сопровождается тенденцией войти в конфликт с образованным с их помощью свободным сознанием. По этому пункту у Гелена не было возражений, и он продолжил дебаты другой мыслью. Существуют институты совершенно различного рода, в которых востребована немного другая моральная и духовная сторона людей. «Мораль в браке иная, чем в городском совете, и в свою очередь последняя отличается от морали в заводском цехе». Не оспаривая это по сути, Адорно лишь предостерег ставить совершенно разные социальные формы фактически на одну и ту же ступень лишь на основании их логической равноправности. Вес этих институтов абсолютно различен. В самом широком смысле институты экономики оказывают на нашу жизнь несравненно более сильное и существенное влияние, чем, например, членство в каком-нибудь спортивном союзе. Вопрос свободы действительно выкристаллизовывается лишь в отношении индивида к влиятельнейшим институтам. Гелен был единодушен с Адорно в том, что «современное общество порождает одновременно как огромную значимость институтов, так и потребность в критике и свободное сознание». Тем не менее очень многие нуждаются в институтах. «Для многих наших сограждан, которым было бы трудно самостоятельно решать жизненные проблемы, они образуют остов, на котором те могут стоять, и эту практически гуманитарную сторону я бы не хотел совсем выносить за скобки». В отношении критики существуют разные варианты. Гелен согласен с объективной критикой, которую можно высказать любому хорошо знакомому институту. На возражение ведущего, что в случае института интересует лишь то, функционирует ли он, Адорно дополнил: «Выполняет ли он функцию, которая заложена в его идее, или же он функционирует лишь в интересах отсрочить собственный конец и сохранить существование. Это разные вещи».

По определению, продолжил Адорно свою мысль, институты направлены на порождение совершеннолетнего человечества. Он вовсе не собирается спорить с тем, что бесчисленное множество людей нуждаются в них по причине авторитарного устройства их характера, существование которого доказано им в книге «Исследование авторитарной личности». Гелен не согласился с понятием авторитарного характера. Ведь речь идет о совершенно прекрасных, милых и добрых людях. Приведя в пример студента, вьющего гнездышко в раннем браке, он дал Адорно основание для ответной реплики: тем, кто рано вступает в брак, и их детям, если семья позже распадается, приходится за это дорого заплатить. Здесь франкфуртец показал более реалистичный взгляд на действительность, чем приверженный старым идеалам консерватор. Смысл институтов, по мысли Адорно, состоит теперь именно в том, чтобы управлять положением вещей и больше не допускать господство человека над человеком. Это он считает решающим пунктом дискуссии. Чтобы человек действительно сам мог определять свою судьбу, действительность должна допускать это. Становясь совершеннолетними[96], люди перерастают нужду в институтах, и задача воспитания в смысле эмпатии к человеку заключается в следующем: «оно делает людей совершеннолетними и ограничивает роль институтов, которую им приписывал Кант, контролем за тем, чтобы свобода одного человека не нарушала свободу другого». Если люди сегодня поступают так, как это должным образом описал Гелен, тогда на совести института лежит то, что он не обеспечил возможности существования в нем людей как совершеннолетних. Это и есть, собственно, причина критики институтов. В этом месте дискуссии Гелен повел себя как коллега, который не возражает против любого вида критики. Он считает совершенно уместным улучшить положение вещей, вызывающее недовольство. Однако необходимо предложить альтернативу. Его не устраивает, что критику высказывают люди, которых он считает недостаточно квалифицированными. Например, профессиональное занятие журналистикой, где не требуется разрешения на ведение профессиональной деятельности, о чем Гелен уже говорил в радиобеседе на тему «Публичность» три года тому назад, он считает совершенно неподобающим²². К тому же он опасается деструктивной силы, которая, на его взгляд, грозит выйти наружу, если будет подвергнут сомнению существующий порядок. Гелен продолжил:

Адорно согласился с утверждением Гелена, что критику необходимо разбираться в соответствующем предмете. Не согласился он с противником в одном пункте: устранение неправильного явления само по себе сомнительно, если не называются его положительные стороны. В нынешней ситуации важно прежде всего поставить вопрос о рациональности институтов, то есть о том, выполняют ли они возложенную на них задачу. Адорно сказал:

В конце речи Адорно, по-видимому, намекал на способ, с помощью которого Гелен в книге «Первобытный человек и поздняя культура» пытался разъяснить себе и читателям, как в ранней истории возникло нормативное содержание обязательств (normative Verpflichtungsgehalt) самых первых институтов.

На четвереньках В этом сочинении Гелен размышлял совершенно иначе, чем это было принято до тех пор в философской традиции. В классических теориях общественного договора, развиваемых в эпоху Просвещения в XVII веке такими авторами, как Жан-Жак Руссо, Томас Гоббс или Джон Локк, государственный правопорядок возводился к добровольному соглашению рационально действующих индивидов. Ведь ни один человек в анархическом природном состоянии не мог быть уверен, что его в пору сомнений не ограбит или не убьет недоброжелательный сосед. Томас Гоббс (1588–1679), например, утверждает, что установление государственного порядка представляет собой заповедь разума:

Гелен так же был сторонником идеи сильного государства. Конечно, он не разделял мнения, что нормативное содержание обязательств институтов изначально проистекало из свободного решения рационально мыслящих индивидов. Наоборот. В дискурсе Просвещения он видел начало, с его точки зрения, фатального процесса, которое в современную эпоху привело к критическому переосмыслению и подрыву устоев институтов²². Поэтому их непосредственные истоки следует искать в другом. Основываясь на большом количестве изученных работ по этнологии и ранней истории, Гелен разработал модель возникновения общественного строя, в котором основу прочности институтов образовывало не заключенное между индивидами или группами соглашение, а коллективное воспоминание о совместных переживаниях. Как сильно он был захвачен темой, доказывает письмо Вольфгангу Хариху от 3 августа 1954 года: Гелен был как раз полностью погружен в работу над своего рода историей первобытной культуры.

Наконец он приходит к интересному тезису, что нормативное содержание обязательств институтов в ранней истории человечества берет начало не в договоренностях, достигнутых путем обсуждений, а в изобразительной имитации впечатляющих событий, которые выходят за рамки повседневности. По Гелену, отсутствие обусловленных инстинктами закономерностей поведения, характерное для человека, ведет к тому, что экстраординарные события и воспринимаемая ошеломительная информация вызывают выброс чувств, а не запускают определенную инстинктивную реакцию. Болезни и смертельные случаи, лунные затмения, необычные животные или растения, неожиданные происшествия, а так же поразительные и особенно необычайные результаты собственных действий могли привести к возникновению того, что Гелен назвал «ситуацией призыва» (Appellsituation). Невероятное и ошеломительное вызывает импульс к действию, «который как раз ввиду отсутствия врожденных движений приводит к затруднению, в свою очередь поднимающему его над границами сознания как потребность действовать»²⁴. Простейшая форма, с помощью которой человек отвечает на такого рода импульс,– это имитация. «Когда взрослые учат ребенка произносить звуки,– пишет Гелен,– их состав для него обязателен»²⁵.

Копирование впечатляющего, выбивающегося из ежедневной рутины события, например движений сильного или опасного животного, с помощью ритмического и приобретающего форму действия Гелен описывает как социально заразительное. Это значит, что оно вызывает у других членов группы потребность повторить поведение, которое они с оглядкой на других и производят. Индивиды предаются, например, социальному экстазу посредством группового танца, в котором они ощущают себя частью общности и пребывают в гармонии с ней. Они познают себя как единое целое, которое может напоминать о себе в едином акте действия и каждый раз воспроизводиться в ритуалах. Процесс сопровождается чувством привязанности к группе, носящим скрытый обязательный характер. В то же время любое подражающее действие повышает степень индивидуального самосознания. «Когда изображающий перенимает другую мимику, ему необходимо в акте изображения, например животного, различать себя самого, он в увеличенной степени переживает себя самого в противоположность тому, что он олицетворяет»²⁶. Таким образом, в ключевые периоды счастья или беды, таинственные моменты или во время познания природы, например доисторической охоты на диких животных, возникают ярко выраженные, характерные и постоянно повторяющиеся процессы. Вокруг воспроизводимых в ритуалах культов сложились знаковые системы, воплотившиеся в дальнейшем в скульптурных изображениях или живописи. Процесс, описанный Геленом как возникновение первых институтов, возможно, представляет собой основанный на умозрительных рассуждениях мыслительный конструкт, но он отнюдь не «непонятный и путаный», как указал Адорно, а убедительно выстроенный процесс, чью внутреннюю логику можно рационально понять. Хабермас, так же как и антрополог, которым он в юности восхищался, почти через двадцать пять лет не возводил изначальное нормативное содержание обязательств институтов к рациональному расчету в соглашении индивидов, что до сих пор практикуется в либеральных теориях общественного договора, а использовал последовательный социологический подход. Во втором томе своего главного труда «Теория коммуникативного действия» ученик Адорно, давно ставший новым главным философом ФРГ, в свою очередь старался раскрыть архаичную сущность «морального авторитета общественных норм»²⁷. При этом он опирался не на книгу Гелена «Первобытный человек и поздняя культура», на которую четверть века назад написал рецензию для FAZ, оценив, несмотря на всю критику, какумную, оригинальную и точную²⁸, а на труды французского социолога Эмиля Дюркгейма, в идеологическом отношении существенно более безобидного в сравнении с Геленом. Еще в 1912 году в книге «Элементарные формы религиозной жизни» Дюркгейм объяснил возникновение и значение норм, и объяснения его чрезвычайно близки к подходу Гелена. Скрывался ли за этим политический расчет? Собирался ли Хабермас скрыть влияние, которое оказал на его ход мыслей уже к тому времени умерший консервативный мыслитель, с помощью отсылки к Дюркгейму? Издатель полного собрания сочинений Гелена, постепенно публикуемых с конца 1970-х годов, наводит на эту мысль. Карл-Зигберт Реберг писал: «Это была возможность не упоминать имя Гелена – ему даже не требовалось его называть – и с полным правом ссылаться на Дюркгейма, но при этом использовать разработанное именно Геленом обоснование институтов в рассмотрении проблемы того, как в принципе возможна их значимость (Geltung)»²⁹.

Вернемся к телепередаче. В ответ на подчеркиваемую Адорно связь духа с понятием рациональности Гелен сделал оговорку: «Но существует же долг верности в нерациональным ценностям. Здесь разговор между нами, конечно, будет труден». Тут в беседу снова включился ведущий фон Кубе: «Прежде всего, это трудно будет обосновать». Гелен возразил: «Разумеется, поэтому я и использовал слово „внерациональный“». На это Адорно заметил: «Я вовсе не отношусь к этическим рационалистам, но хотел бы предложить, что мы этот пункт, который представляет чисто философское… что мы его рассматривать не будем». Когда ведущий заметил, что недовольство определенными состояниями институтов, отвращение к определенным видам принуждения выражается не только в виде обоснованной критики, но и в форме протеста, Гелен признался, что он невысокого мнения об эмоциональном протесте:

На замечание Адорно, что ему нетрудно будет доказать, что вся истории философии – это история критики и дух в основном двигается в среде критики, Гелен возразил: «Я бы сказал, одна из сторон духа; другая сторона живет в среде познания, а третья в среде наглядного представления, не так ли?» Адорно ответил: «Да, но одно неотделимо от другого». Гелен смотрел на это иначе: «Вовсе нет. Ведь ваш тезис означает, что тот, кто не критикует, не имеет духа, и это именно то обстоятельство, на которое я бы не хотел закрывать глаза». В свою очередь Адорно высказался, что именно в ситуации с Германией вопрос критики институтов имеет две стороны. Свою мысль он пояснил так:

Арнольд Гелен: «Вы имеете в виду конституционные права?» Теодор Адорно:

После завершения словесного поединка с Адорно перед большой телевизионной публикой принципиальное скептическое отношение Гелена к критическому оспариванию институтов, особенно если оно исходило от левого интеллектуала, пожалуй, усилилось. Не оставалось никаких сомнений, что из-за шокирующего впечатления от студенческих протестов Гелен теперь еще больше укрепился во враждебном отношении как к понятию критики, так и к понятию Просвещения. Она подготавливала формулировки, которые, подобно речам о бесчеловечности власти, хоть и обладали наступательным потенциалом, тем не менее не могли развить конструктивной силы. Иногда он даже называл критику низшей ступенью агрессии³⁰. Гелен опасался, что высказываемая интеллектуалами и распространяемая СМИ критика общества может сильно навредить и без того хрупкому укладу Боннской республики. Больше всего ему бы хотелось, чтобы интеллектуалы совсем покончили со своей «субъективной критикой политики»³¹. Вообще, иметь личное мнение, как однажды он высказался в споре, «это порок, ведь с помощью него определенные круги легитимируют распад институтов, чтобы превратить общество в толпу рантье»³². Как бы убедительна ни была его позиция, последовательностью она не отличалась, поскольку критик – кем был и Гелен,– обращающийся с призывом принести в жертву критическое мышление, представлял наилучший пример высказывания, в котором говорящий вступал в противоречие со значением им сказанного. Хабермас использовал для этого определение философа Карла-Отто Апеля «перформативное противоречие». Именно Адорно в ходе телевизионной философской дуэли напомнил, что не подвергающаяся сомнению естественность институтов исчезает, когда начинают дискутировать о нихи их оправдании. И они оба, Гелен и Адорно, вряд ли могут избежать этой темы. Рассудительный интерпретатор Гелен немного позже возразил: «Того, кто порицает рефлексию, можно уличить в ней уже тогда, когда он полемизирует против нее»³³.

Могли ли люди жить без власти? Наряду с официальной темой конференции «Поздний капитализм и индустриальное общество» 16-го Конгресса Немецкого социологического общества в апреле 1968 года, который проходил из-за огромного наплыва публики во Франкфуртском выставочном павильоне и в котором приняли участие около тысячи трехсот человек, казалось, ни один вопрос не интересует докладчиков и дискутантов больше, чем вопрос о возможности или невозможности жизни без руководителя и государства. «Если пройтись по темам докладов,– заметил Ральф Дарендорф, избранный в прошедшем году председателем Немецкого социологического общества,– то где-нибудь появится важная как для нашего времени, так и для нас, социологов, мысль об обществе с ограниченной, если не совсем упраздненной властью»¹. Однако он сам склонялся к мнению, что общества без власти существовали «до сих пор лишь в фантазиях авторов-утопистов и этнологов»². Замечание либерального социолога, что власть не только обладает репрессивной стороной, но и может быть продуктивна, вызвало возражение некоторых его коллег, которые на фоне всё громче звучащих студенческих протестных движений заигрывали с леворадикальными идеями. Один участник дискуссии заявил, что защита идеи свободы от власти служит в конечном итоге сохранению «в политической практике отношений, основанных на зависимости и насилии»³. Другой дискутант высказал мнение, что поборники анархического общества по сути ставят правильный вопрос: как можно разумным образом децентрализовать политическую власть в либеральных демократиях?⁴ Адорно подчеркнул большую, чем прежде, необходимость радикальной критики власти. Перед лицом «абсолютного ужаса», который был связан с властью в том числе в странах, понимающих себя как социалистические, например в ГДР, Советском Союзе или Китае, он не собирается отказываться от идеи, что «всё же объединение свободных индивидов когда-нибудь станет возможным»⁵. Демократия – для Адорно она была частичной реализацией философского идеала свободы в реальной жизни – «наиболее, насколько возможно, адекватная реализация Основного закона, Конституции, в конституционной действительности»⁶. Чтобы продвинуться в этом направлении дальше, требуется не дальнейшая концентрация политической власти, а наоборот – ее разумное ограничение. Вместо того чтобы стремиться к созданию более крупных централистических образований, которые и без того существовали в форме национального государства, необходимо разделить их на более мелкие единицы. «Это ни в коей мере не утопия,– обратился Адорно к слушателям лекции в зимнем семестре 1964/1965 года,– как, возможно, покажется вам на первый взгляд; и именно потому, что современная техника уже предоставляет возможности децентрализации, собственно говоря, она делает излишним объединение в иерархические огромные части»⁷. Представления Адорно о противодействии бюрократическим тенденциям с помощью уменьшения политических структур близки к идеям, высказываемым с конца XIX века в рамках анархистской критики государства и теперь подхваченным с огромным интересом новыми левыми.

Тонкое чутье на спонтанность После поражения анархистских формирований в борьбе с фашистскими войсками генерала Франко в испанской Гражданской войне (1936–1939) в первое время казалось, что идея анархического общества существенно утратила привлекательность. После того как были разоблачены преступления сталинского режима, советские войска подавили Венгерское восстание, а затем положили конец Пражской весне, то есть устремлениям к демократическим реформам в социалистическом братском государстве Чехословакия, и поиск альтернативы деформированному бюрократией социализму и пребывающим в идеологической косности коммунистическим партиям вновь стал актуален. Классические труды Маркса и Энгельса, Ленина, Троцкого и Сталина начали перечитывать, и помимо этого был открыт целый континент забытой теоретической литературы⁸. В этой связи подлинный ренессанс пережили поначалу тиражируемые преимущественно в самиздате анархистские сочинения Михаила Бакунина, Петра Кропоткина, Густава Ландауэра, Эриха Мюзама и Эммы Гольдман, в которых довольно рано прозвучали предостережения о репрессивных тенденциях в государственном социализме, чему противопоставлялся социализм с человеческим лицом⁹. В 1967 году издательство Suhrkamp-Verlag опубликовало немецкий перевод вводного курса Даниэля Герена «Анархизм. От теории к практике», который затем не раз переиздавался, а в выпуске №19 ежеквартального журнала Kursbuch[99] известные левые интеллектуалы дали ответ на вновь пробудившийся антиавторитарный дух в студенческом движении¹⁰. При всём этом преобладало скептическое отношение. Карл Маркус Михель сомневался в возможности перенести анархистский опыт на сложное, основанное на разделении труда общество без существенной потери эффективности, а Вольфганг Харих – соиздатель Ханс Магнус Энценсбергер через железный занавес попросил его написать статью – критиковал революционное нетерпение, из-за которого анархисты больше мешали действительному общественному перевороту, чем содействовали ему¹¹. И хотя ориентирующиеся на марксизм коммунисты и анархисты преследовали одну и ту же конечную цель – общество, свободное от власти,– анархизм, как писал он Гелену в 1969 году, в итоге каждый раз терпел поражение, прежде всего потому что был склонен расходовать силы на второстепенных полях сражений классовой борьбы, к примеру «когда сжигал официальные документы, создавал антиавторитарные детские сады и совершал бессмысленные покушения с использованием бомб»¹². Существенно более благожелательное отношение к решительной антиавторитарной линии рабочего движения проявил британский историк Эрик Хобсбаум. Опытный в делах революционной истории партийный коммунист признавал, что анархисты в прошлом часто «проявляли необыкновенно тонкое чутье на спонтанные элементы массовых движений»¹³. На его взгляд, поскольку большинство успешных революций начиналось скорее как «хеппенинги», чем спланированные акции, анархизм как «полезный элемент критики» мог бы к тому же преподать те или иные ценные уроки¹⁴. Через несколько лет в книге «Короткое лето анархии» Ханс Магнус Энценсбергер выразил свое почтение легендарному испанскому командиру анархистского народного ополчения Буэнавентуре Дуррути.

На социологическом конгрессе тоже ощущалось дыхание анархии. За несколько дней до его начала скандал вызвали поджоги в двух франкфуртских универмагах. Злоумышленники утверждали, что «протестовали против равнодушия общества кубийствам во Вьетнаме»¹⁵. Люди при этом не пострадали. На самом конгрессе группа молодых ученых заявила о поддержке «организованного Социалистическим союзом немецких студентов[100] сбора в пользу американских солдат-дезертиров» и призвала остальных участников последовать их примеру¹⁶. Порой события развивались очень бурно. Профессорам приходилось делить лучшие места в зале с нижестоящими в университетской иерархии ассистентами и студентами, которые впервые были допущены к пленарным заседаниям как равноправные участники дискуссии. Преподаватели высших учебных заведений, в прошлые десятилетия уверенные в своем авторитете благодаря должности, иногда во время дискуссий подвергались жестким нападкам и реагировали на них растерянно. Рассказывали, как один из преподавателей беспомощно пытался расположить к себе молодого оппонента с помощью кока-колы, «которую принес из буфета»¹⁷. Впечатленный участник конгресса вспоминал о происходившем как о полнейшем беспорядке: «кавардак с участием последователей социализма, завладевших микрофонами»¹⁸. Со своей стороны члены правления Немецкого социологического общества были настолько вымотаны неожиданно большим переполохом, что после конгресса подумывали в будущем совсем отказаться от подобного рода конференций¹⁹. Арнольд Гелен вообще не приехал. Он уже давно держался в стороне от социологических конгрессов. Мероприятие, знакомое ему с молодости как предсказуемая встреча авторитетных лиц, стало для него слишком демократичным, слишком крупным и слишком популярным. В результате избрания 1 ноября 1965 года Адорно председателем правления Немецкого социологического общества и фон Фридебурга его заместителем прежний баланс между тремя основными научными течениями сместился в сторону франкфуртцев. Тем более что наряду с Ренатой Майнтц, Кристианом фон Фербером, Хансом Бардтом, Хайнцем Клютом, Рене Кёнигом и Герхардом Вурцбахером теперь в правление входил и Юрген Хабермас²⁰. Социология прошла стремительное развитие. Еще в 1953 году Макс Хоркхаймер заявлял: «Тут нет молодых кадров, потому что наука долгое время была лишена поддержки, а теперь ее невозможно поддержать, потому что в ней нет молодых кадров»²¹. К 1960 году вместе с доцентами и ассистентами насчитывалось около шестидесяти университетских социологов, а если добавить к этому ученых из внеуниверситетских учреждений, то в общей сложности было около ста пятидесяти представителей дисциплины. Благодаря введению университетского учебного направления внешняя значимость предмета явно выросла – социология превратилась из дополнительного или второстепенного предмета в главную специальность. С зимнего семестра 1963/1964 по зимний семестр 1970/1971, то есть в течение всего семи лет, число студентов по специальности «Социология» выросло втрое – с 1897 до 5593²². Наконец в 1969 году социология даже получила в Билефельде собственный факультет. Теперь в шестидесяти университетах уже было пятьсот специалистов. Гелену, считавшему социологию дисциплиной с особенно высокими научными требованиями, такой массовый наплыв был неприятен. К тому же продвигаемые студентами и ассистентами демократические изменения в университете представлялись ему крайне отвратительными.

Гелен вошел в число тех тысячи пятисот преподавателей высших учебных заведений, которые в опубликованном 17 апреля 1968 года «Марбургском манифесте» выступили против требуемого студентами большего участия в университетских советах. Подписанты – около четверти всех немецких профессоров – опасались, что идея проведения реформ в высших школах будет смешана с идеей общественного переворота, «как задумывалось радикальными группами»²³. Продвигаемый под двусмысленным названием «демократизация университетов» план, по их мнению, привел бы к ограничению свободы исследований и тем самым купадку науки.

Опасное представление Правда, такое выборочное участие в политике Гелена оставалось исключением. Что касается основного направления, в котором двигалось западногерманское общество, он больше не считал, что консервативная среда – к ней он причислял и себя – способна оказать существенное влияние на текущую ситуацию и обозримое будущее. После войны Гелен последовательно отказывался от участия в политических организациях²⁴. Всё, что ему осталось,– попытаться соответствовать личной этике, которую в письме Армину Молеру он описывал так: «Существует лишь одна консервативная позиция с конкретными формами выражения, к примеру не писать в Spiegel, дистанцироваться от СМИ и т.д.; и всё это – не нацеливаясь на успех»²⁵. Он всё больше ощущал себя в изоляции и работал над своей теорией в твердой уверенности, что вряд ли его поймут. Лекции и семинары Гелен использовал в первую очередь, чтобы опробовать некоторые остроумные выражения, которые позже можно было прочитать в его научных статьях²⁶. Собственные же теории в ахенский период он не излагал. С одним исключением: когда его японский переводчик, тоже профессор, приехал с визитом в Германию, по его желанию Гелен провел единственную лекцию по антропологии. Вместо этого Гелен часто излагал на семинарах подходы коллег, которых абсолютно презирал, например Ральфа Дарендорфа. Он, как Гелен сообщил Хельмуту Шельски, не имеет «хорошей научной базы, он чистой воды оформитель абстрактных понятий без настоящих теоретических и профессиональных знаний, по сути, очковтиратель»²⁷. Будущего директора London School of Economics (Лондонской школы экономики) Гелен считал «полнейшим идиотом»²⁸. Время от времени студентов, выступавших на его семинарах, он прямо-таки выставлял дураками. Если они после этого не бросали занятий – хорошо, если нет – тем лучше. Иногда ученый выделял студентов, которые, по его мнению, возможно, что-то понимали. При этом в личном разговоре он мог быть участлив и относиться к собеседнику с большой чуткостью и тактом²⁹. Лишь в особых случаях Гелен выдавал избранным студентам ключ от институтской библиотеки, которую обычно по-барски держал закрытой. Казалось, он воспринимал ее вместе с размещенным там книжным фондом, приобретенным всё же на государственные средства, личным прибежищем. К тому же здесь ученый хранил и большую часть книг из личной библиотеки³⁰. Своеобразное поведение для того, кто призывал ставить личные интересы после интересов дела и всегда держался настолько безукоризненно, что со стороны производил впечатление человека, «который постоянно носит воображаемую офицерскую форму»³¹. Неудивительно, что неожиданно возникшей в высшей школе дискуссии по вопросу об отсутствии власти Гелен придавал меньше значения, чем Дарендорф. В конце концов, исполнение обязанностей и бесспорное повиновение были для него лучшим способом не потерять опору во всё более усложняющемся и вследствие этого всё более запутанном мире. Пока «иерархии получают одобрение как нечто само собой разумеющееся и эффективно работают», в этом Гелен был убежден, они «без сомнения, содействуют чувству внутреннего удовлетворения»³². Еще в 1974 году в обстоятельном телевизионном разговоре с журналистами Георгом Вольфом и Хельмутом Гумниором он утверждал: «Обществ, основанных на отсутствии власти, никогда не существовало». Позиция анархистов ему непонятна³³. Представление о бесконфликтном обществе без власти, ставшее благодаря левым интеллектуалам привлекательным для молодежи, ученый находил опасным потому, что оно отрывает от действительности. К тому же он считал видных представителей этой идеи лицемерами. Гелен писал, что тот, кто требует уничтожить власть, тем самым прикрывает лишь собственное, еще не реализованное желание самому «поучаствовать в [применении] власти»³⁴.

К ученым и пропагандистам левого толка, которые пытались приумножить свое влияние, изображая свободные от принуждения и насилия утопии, Гелен, несомненно, относил и Юргена Хабермаса, снискавшего известность благодаря понятию «свободной от господства коммуникации». При этом речь шла, разумеется, не о некой политической программе, а о попытке вывести нормативные основы общества с точки зрения теории языка из самой структуры ориентированного на соглашение действия. Чтобы мы, люди, вообще могли договориться друг с другом, нам необходимо исходить из той точки зрения, что мы имеем дело с равными, разумными и искренними оппонентами, такова его главная идея. В самом акте речи имплицитно предполагается некая «идеальная речевая ситуация», в которой реализуется не власть и влияние, а лишь «своеобразное непринуждающее принуждение лучшего аргумента». Хабермас после первых возражений вскоре отошел от изначального представления, что в условиях выработанных им правил идеальной речевой ситуации суть заключается в появлении жизненного уклада, который на самом деле можно реализовать в действительности³⁵. Правда, до недавнего времени это не мешало политическим противникам обвинять ученого, придерживавшегося уже тогда скорее умеренных левых взглядов, в политических фантазиях. Гелену тоже совсем не были близки работы чрезвычайно плодовитого коллеги. Как-то он спросил студента: «Вы понимаете Хабермаса?» Студент сперва не понял, что от него не ожидают ответа. Когда он уже было начал объяснять главные черты теории Хабермаса, Гелен его прервал: «Его вообще нельзя понять». На том дело для ученого было закончено, а озадаченный студент прекратил попытки сформулировать ответ. Удивительным образом больше интереса Гелен проявил к одному молодому коллеге, который на Франкфуртском социологическом конгрессе в дискуссионном докладе заявил, что, помимо свободных от насилия, необходимы «насильственные акции» для эффективного упразднения власти³⁶. Эти слова принадлежат Кристиану Сигристу, чья политическая позиция максимально далеко отстояла от позиции Гелена. Если Гелен, сторонник правого консерватизма, был убежден, что такие государственные институты, как полиция, армия и аппарат юстиции, в современной ему ФРГ ушли в глухую оборону, Сигрист ратовал за то, чтобы как можно больше ограничить власть этих институтов. Социолог, недавно вернувшийся из Афганистана, где участвовал в полевых исследованиях пуштунских племен, не только придерживался радикальных левых взглядов, но и сверхтого занимал ярко выраженную антиавторитарную и – в отличие, например, от Адорно – решительную антибуржуазную позицию. Из-за участия в кампаниях против газеты Bild Cигриста, молодого ученого, занимавшего место ассистента Генриха Попица во Фрайбургском университете, привлекли к дисциплинарной ответственности. Узнай об этом Гелен, ему бы это понравилось не больше, чем дальнейшее выступление Сигриста против заключения членов РАФ в одиночных камерах, консультирование левых деятелей освободительных движений в Анголе, Гвинее-Бисау и Кабо-Верде[101], а так же положительный отзыв о бохумских студентах, которых привлекли к суду из-за акций против социолога Иоанниса Папалекаса, симпатизирующего греческой хунте и поэтому прозванного ими «фашистом»³⁷. «Мне кажется,– писал в отзыве Сигрист,– слово „ультрафашист“ выбрано удачно, оно выражает то, что Папалекас не из оппортунистского приспособления, а из принципиальных убеждений с самого начала научной карьеры с необычайной последовательностью представлял фашистские теории»³⁸. В опубликованной в 1967 году диссертации «Регулируемая анархия» («Regulierte Anarchie») Сигрист доказывает, что совместные действия людей «возможны и без властных структур, общественный порядок можно поддерживать и без подчиненности публичной власти»³⁹. Можно было бы ожидать, что Гелен к подобного рода книге в лучшем случае подойдет с определенной долей брезгливости. Однако – к удивлению Сигриста⁴⁰ – именно в поздней работе «Мораль и гипермораль», изобилующей острыми полемическими высказываниями в адрес левых интеллектуалов, Гелен с похвалой отозвался об изображении «самоуправления свободных от власти групп» в «интересной книге»⁴¹.

Отправной точкой для научной работы Сигриста послужили многочисленные этнологические исследования о племенных обществах, выполненные в первой половине XX века по заказу в первую очередь британской колониальной администрации. Такие общества могли насчитывать несколько сотен тысяч человек, но обладать – при наличии таковой – еле заметной иерархией. В том, что власти готовы были выделить большие деньги на изучение обществ, рассматриваемых как «примитивные», есть одна явная причина: следовало подтвердить, что такими обществами намного труднее управлять традиционными методами «сверху вниз», чем теми, члены которых с давних пор привыкли следовать предписаниям со стороны власти. В своей книге Сигрист описал, как этим «регулируемым анархиям» с помощью институционализированных форм равноправия удалось предотвратить появление социального неравенства и политического господства и почему они резко бунтуют против требований колониальных властей. Это была тема, которой социологи – особенно консервативных взглядов – обычно не занимались. Почему в случае Гелена это было иначе, можно лишь предполагать. Возможно, его большой интерес к описанию Сигриста попросту вызван тем, что Гелен сам, в отличие от большинства социологов, в том числе левого толка, располагал соответствующим опытом работы с этнологической литературой. Если еще в 1947 году в «Диалектике Просвещения» Адорно и Хоркхаймер без какой-либо профессиональной экспертизы совершенно непринужденно болтали об «ударах и укусах, практикуемых при половом акте австралийскими дикарями»[102], то Гелен в тот период изучал актуальные международные материалы по антропологии родства. В статье «Социальные структуры примитивных обществ», вошедшей в изданный им и Шельски в 1955 году «Учебник и справочник по современному обществоведению» («Lehr und Handbuch zur modernen Gesellschaftskunde») Гелен уже подробно занимался их «саморегулируемыми в своей основе клановыми структурами»⁴². В силу этих знаний Гелен гораздо больше оценил научные результаты Сигриста, чем многие коллеги, которые по политическим убеждениям были намного ближе к антиавторитарному социологу. Тем более что исследование Сигриста подходило к теме свободы от власти рациональным, эмпирическим образом и автор не скрывал политический интерес в изучении, но отказывался предаваться утопическим иллюзиям. Когда на одном съезде, в котором так же участвовал Адорно, Сигрист заговорил о своих практических знаниях об отсутствии политической власти у живущих в приграничной области между Афганистаном и Пакистаном пуштунов, из-за его критики в адрес Адорно его речь «была заглушена» студентами, подстрекаемыми Социалистическим союзом немецких студентов. Причина: Сигрист заявил, что не намерен пускаться «с закрытыми глазами в темноту утопии» и хочет знать, как была достигнута свобода от власти⁴³. Этот подход, ориентированный не на реализацию идей, а на точное знание действительных условий, вызвал бы одобрение у Гелена, несмотря на всю несовместимость их политических убеждений. Некоторые из левых товарищей Сигриста, напротив, не понимали, что условия в том виде, в каком они еще существовали в безвластных племенных обществах, нельзя просто перенести на индустриальное общество. Уже ввиду высоких организационных издержек, которые с неизбежностью сопутствовали передовым технологиям и технологиям высокого риска,– взять, например, проблему хранилища ядерных отходов – Сигрист рассматривал как нереалистичную любую попытку уничтожить какую-либо из форм власти. Однако, по его мнению, можно ограничить давление власти до функционально необходимого. Он был убежден, что главным образом с этой точки зрения изучение свободных от власти обществ по-прежнему может стать полезным для современных левых⁴⁴.

В проведенном Вольфгангом Харихом анализе анархистских тенденций студенческого движения разговор Гелена и Адорно, услышанный им и Веквертом по радио, занял важное место. В опубликованной в 1971 году в Базеле и существенно дополненной редакции упомянутой статьи в Kursbuch он утверждал, что своей словесной дуэлью противники – в случае Гелена ненамеренно – дали студенческому акционизму лозунг, терминологически мало отражающий суть и поэтому в политическом отношении вводящий в заблуждение. Главная ошибка Гелена заключалась в том, что, настаивая на важности институтов, он недостаточно четко проводил различия между совершенно разными видами институтов с их функциями и соответствующим общественным весом. Он ошибочно основывался на сосуществовании якобы равнозначных институтов, включающих как правила игры в скат, так и Совет Безопасности ООН⁴⁵. «Ваши консервативные предостережения о „расшатывании веры в институты“», как писал Харих Гелену в преддверии публикации своего памфлета, были подхвачены неоанархистским крылом внепарламентской оппозиции (АРО). Под влиянием общей и абстрактной критики Адорно, звучащей на семинарах, лекциях и по радио, родился боевой призыв: «Хватит верить в институты!»⁴⁶ Для марксиста Хариха, мыслящего в категориях классовой борьбы, это было фатальное и политически бесплодное развитие. При всём том, что еще, на его взгляд, следовало изменить, из виду упустили следующее: институт капиталистической частной собственности на средства производства был главным рычагом, чтобы запустить революционные изменения. Своенравная молодежь, напротив, в свою новую левоэкстремистскую идеологию взяла «общую абстрактность и необъятность» понятия института у Гелена, под влиянием Адорно использовав его с обратным знаком⁴⁷. Поэтому под прицел их провокационных действий попали преимущественно институты, «которые несущественно или лишь отдаленно связаны с главными вопросами экономической жизни и политики»⁴⁸. Вместо того чтобы продвигать революционное дело, в его восприятии они действовали как беззубые тигры. В одном упрек Хариха был справедлив: тонко чувствующий теоретик Адорно и не помышлял о революционной классовой борьбе в политической сфере. Но он был неточен в той мере, в какой Адорно – при всей осторожности, иногда проявляемой им в использовании марксистской терминологии,– сам при удобной возможности настаивал на существенных пунктах, о которых говорил Харих. Как и Харих, представитель критической теории вслед за Марксом и Энгельсом был убежден, что связанные с экономикой институты были наименее решающими для цели всеобъемлющего политического освобождения. Вероятно, Харих разделял с Адорно базовую гипотезу, которую часто можно встретить у марксистов, воспитанных на философии Гегеля и других классиков философии идеализма, что действительный прогресс, направленный на совершеннолетие человечества, несовместим с почти фатально принимаемой Геленом беззащитностью перед безличными, непрозрачными процессами⁴⁹. так же в критике подхода Гелена, односторонне ориентированного на сохранение власти и поддержание порядка ради самого порядка, его позиция во многом совпадала с тем, что об этом думал Адорно. Замечание Хариха, что конкретные, исторически сложившиеся институты зачастую не способствовали освобождению человека, а «часто сами становились фактором хаотизации и неопределенности»⁵⁰, возражений у франкфуртца не вызывало. В интервью на радио Адорно объяснил подчеркиваемую Геленом потребность современного человека в освобождении тем давлением, которое на него «оказывают институты и в целом мир»⁵¹.

Разбойники на дороге Для Гелена опыт студенческих движений был связан со становящимися всё более пессимистичными взглядами на мировые процессы. С некоторым ужасом он наблюдал, как именно социологи, то есть представители дисциплины, которая в его представлении была наукой о действительности, по-видимому расположившись на передовой революционного фронта, выступали в пользу утопизма. В конце XIX века социология поначалу была в основном тесно связана с идеей развития знания для оптимизации общества. За пример она брала представления о реформах, которые были разработаны после Французской революции Анри Сен-Симоном, Джоном Стюартом Миллем, английским Фабианским обществом, Прогрессивным движением в США и Союзом социальной политики в Германии. Позже она так же оказалась связана с представлениями о расовой гигиене и технократии⁵². Теперь же, по мнению Гелена, первостепенная задача социологии заключалась в том, чтобы снабжать власти надежными статистическими данными. То, что студенческие волнения, которые он объяснял влиянием левых интеллектуалов, расшатывали в ФРГ всё, что еще сохранилось в относительно стабильных институтах, внушало ему сильное отвращение, и это заметно навредило и его отношению к Адорно. Имя представителя критической теории и без того на семинарах Гелена не упоминалось. Он входил в число авторов, сочинения которых Гелен читал в частном порядке. Если он и говорил тогда перед студентами об Адорно, то скорее пренебрежительно. Когда его молодой коллега Реберг, находясь под сильным впечатлением, рассказал о вступительном докладе Адорно на Франкфуртском социологическом конгрессе, Гелен кончиками пальцев взял письмо оппонента, бросил его на стол и сказал: «Этому вашему Адорно я больше не отвечаю»⁵³. Поводом послужило очередное приглашение франкфуртца к участию в публичной дискуссии. Однако он всё-таки ему ответил в вежливом письме, хотя приглашение и не принял. Гелен упрекал Адорно и других левых интеллектуалов в том, что они утопическими идеями подтолкнули до того времени по большей части смирных студентов к протесту, и был чрезвычайно этим оскорблен. Адорно же по-прежнему стремился подискутировать с Геленом перед радиослушателями. 15 января 1969 года в ответ на новогодние поздравления, которые Гелен ему всё-таки направил, франкфуртец написал следующее: «Не хотели бы Вы снова что-нибудь провести вместе и, говоря словами Беньямина, как разбойники на дороге, отнять у людей их убеждения?[103] Буду ждать Вашего ответа»⁵⁴. Гелен не проявил интереса. Ни в коем случае он не собирался ввязываться в дискуссию, где от них будут ждать подробного рассмотрения темы студенческих волнений⁵⁵. Он опасался, что на этом месте их спор перейдет границы. Ученые продолжали обмениваться по почте любезностями, но до открытой дискуссии дело так и не дошло. Но, к своему сожалению, совершенно избежать вопросов, которые были подняты в результате студенческих волнений, Гелену не удалось. Так, 27 января 1970 года во время подиумной дискуссии на телевидении ему пришлось терпеливо выслушивать высказывания Йозефа Бойса об обществе без власти, к которому необходимо стремиться. На вопрос зрителей из битком набитого актового зала дюссельдорфской школы имени Вернера фон Сименса о его революционной программе художник ответил: «Речь здесь идет не о том, что какая-то революционная группа, так скажем, вновь образует правительство. В этом и заключается дилемма: мы постоянно стремимся создавать правительства. В дальнейшем вообще не должно быть правительств»⁵⁶. К тому времени Адорно уже полгода как был похоронен. 22 июля 1969 года они с Гретель отправились в Швейцарию, чтобы провести летний отпуск на курорте Церматт у подножия горы Маттерхорн в кантоне Вале. Ему срочно требовался перерыв в изнуряющей университетской деятельности. Предшествующие столкновения со студентами и связанный с работой стресс сильно ухудшили состояние и без того истощенного преподавателя. Тем не менее Адорно проигнорировал предостережения семейного врача о необходимости избегать больших нагрузок и высоких подъемов и по канатной дороге отправился с женой к вершине высотой три тысячи метров. У него возникли проблемы с сердцем, и через несколько дней, 6 августа, Адорно умер от последствий инфаркта⁵⁷. В очень лаконичном тексте соболезнований Гелен исключительно сдержанным тоном выразил сочувствие и назвал Адорно яркой личностью⁵⁸.

Во второй половине 1960-х Адорно проявил себя как легко идущий на контакт университетский преподаватель, предлагавший нетрадиционные социологические мероприятия, такие как семинар по смеху и по спору, в которых он обращался к повседневному опыту студентов. Для него молодые люди, посещавшие лекции, были потенциальными сподвижниками в борьбе за просвещенное, лучшее общество¹. Правда, некоторые формы выражения субкультурного протеста, в том числе длинноволосых и бородатых мужчин, хиппи в пешеходных зонах, он, так же как и Гелен, понять не мог. Такой вывод могли сделать слушатели их дискуссии на радио о социологическом опыте в современном искусстве. О том, что Адорно придерживался невысокого мнения о рок-музыке и джазе, было известно не только знатокам его работ по теории музыки. Во время неформальной части конференции, проводимой в 1967 году Учебным фондом немецкого народа и приуроченной к выходу несколькими месяцами раньше «Негативной диалектики», в местном винном баре небольшой группе из Социалистического союза немецких студентов пришла в голову идея помучить профессора, обладающего тонким музыкальным слухом, с помощью музыкального автомата. Они беспрерывно ставили песни Beatles и Rolling Stones, например «Hey Jude» и «Ruby Tuesday». Но такого рода шуточками Адорно трудно было смутить. «Философ,– вспоминал один из участников акции,– невозмутимо предавался вину и миниатюрной подруге»². Сначала Адорно полагал, что наиболее критически настроенная часть движения – включая лидеров, которые в основном посещали его семинары во Франкфурте,– в существенных вопросах была на его стороне. И действительно, в первые месяцы 1968 года, до и после Франкфуртского социологического конгресса, он, казалось, пользовался невиданной до тех пор популярностью какуниверситетский преподаватель и общественный деятель. Когда 11 апреля разнорабочий Йозеф Бахман совершил покушение на авторитетного лидера левых студентов Руди Дучке, Адорно подписал обращение, опубликованное в еженедельной газете Die Zeit, с требованием провести расследование общественных причин нападения, и в частности роли прессы издательства Springer³. Еще в мае он был одним из главных докладчиков мероприятия, направленного против закона о чрезвычайном положении⁴. Как социолог, посвятивший себя критике общества, во второй половине 1960-х он, вероятно, чувствовал себя как рыба в воде. Если вначале социология была областью, способной увлечь лишь ограниченный круг лиц, то входе простимулированного государством образовательного бума и в свете начавшихся тогда в ведомствах дебатов по планированию и проведению реформ она привлекала всё больше студентов, которые – совершенно в духе Адорно – были заинтересованы в оспаривании и освобождающем преодолении статуса-кво. Вскоре широкая общественность воспринимала социологию, специальные термины которой всё больше проникали в публичный дискурс, как выражение связанного с левыми духа времени⁵. Адорно всё это в полной мере устраивало. В конце концов, они с Хоркхаймером вернулись в Германию, чтобы вновь обнажить похороненные под руинами войны корни Просвещения.

Но Адорно с трудом принимал яростные формы акций, в которых студенты теперь выражали свой протест. Вместо критики неправильных явлений в политической практике они ставили под сомнение теорию – недостаточно, на их взгляд, практичную – и препятствовали рациональному академическому разговору, которому Адорно придавал большое значение.

Такое поведение было глубоко неприятно Адорно. Оно не только шло вразрез с идеальным образом академического дискурса, как он его представлял, но и перечеркивало наработанный к этому времени положительный опыт диалога со студентами. Протестные события стоили Адорно большого нервного напряжения, и, несмотря на исследовательский семестр[104], в своем текущем проекте по эстетике он продвинулся далеко не так, как бы хотел. 15 января 1969 года в ответ на новогодние поздравления Адорно писал Гелену, что он тратит «из-за всех этих студенческих историй ужасно много времени, которое мог бы посвятить работе»⁶. Вскоре представитель Франкфуртской школы и сам стал мишенью студенческих акций, которые его лично глубоко оскорбили. Во время летнего семестра в переполненной аудитории он читал лекции по введению в социологию. Узнав, что левые студенты помешали провести занятие германисту Мартину Штерну, которого Адорно невысоко ценил из-за его литературоведческих взглядов, на последнем занятии он призвал аудиторию впредь воздержаться от подобных выходок⁷. Адорно полагал, «что метод, когда университетскому преподавателю не дают возможности беспрепятственно представить свои научные теории и свободно выразить мысли, несовместим со свободой от репрессий, совершеннолетием и автономией»⁸. Но многие студенты воспринимали это иначе. Еще раньше стратегия внепарламентской оппозиции по провокации господствующих институтов напоминало Юргену Хабермасу акционистские методы раннего фашизма в Италии. На его взгляд, задействованный таким образом социально-психологический потенциал в высшей степени амбивалентен, поскольку он может быть направлен как в левое, так и правое русло, ведь удовлетворение достигается не за счет реализации определенной политической цели, а за счет действия ради него самого⁹. Его предупреждения о «заигрывании с террором»¹⁰, прозвучавшие на Ганноверском конгрессе «Высшая школа и демократия» в июне 1967 года, были встречены у левых товарищей с неодобрением. Поддержав поздние критические высказывания Хабермаса, в рядах до сих пор благосклонной аудитории Адорно отчетливо услышал недовольный шепот. Его тяжело ранила агрессивность, с которой ученого через какое-то время встретили некоторые студенты. Коллеге Якобу Таубесу он сообщил, что «получил страшнейший опыт»¹¹.

Гелен лишь получил очередное подтверждение своему постоянно высказываемому опасению, что оспаривание традиционных институтов приводит к высвобождению сдерживаемой агрессии. Этот неприкрытый страх перед хаосом объяснял дикость— но так же и ожесточение, – которые, по-видимому, приводили в смятение обычно сдержанного и рассудительного ученого. И именно социология, наука, которую Гелен считал среди всех наиболее способной принести полезное знание для управления государством, казалась теперь источником разыгрывающегося на его глазах протеста. Адорно, напротив, был убежден, что бунт студенческой молодежи – при всех тех опасениях, которые ему внушали тоталитарные тенденции левого движения, – имеет законные основания. Свержение управляемого мира в обозримом будущем он считал нереализуемым, но всё же как минимум желательным.

Из личного общения Адорно давно знал, что Гелен занимается вопросами этики в современном, основанном на разделении труда и высокотехнологичном обществе, и относился к его изысканиям поначалу с интересом или как минимум с любопытством. В конечном счете они оба исходили из того, что нравственные поступки совершаются в условиях, при которых индивиды встроены в сложные отношения господства, чья сущность индивидами едва ли сознается. Что касается понимания проблематики, в июле 1962 года в лекции по философской терминологии Адорно обозначил: он полностью согласен с Арнольдом Геленом в том, что «значительные различия связаны с духовной историей»¹².

Но как обстояло дело с областью применения таких понятий, как «вина», «невиновность» и «автономность», если индивиды ощущали себя во власти неодолимых обстоятельств, которые они сами напрямую неспособны были изменить? Насколько в таком случае можно говорить об индивидуальной ответственности и целесообразно ли вообще задаваться старым вопросом о лучшей жизни в такой форме? Существует ли в условиях будто систематически производимого при капитализме отчуждения нечто вроде правильной жизни в неправильной? В вышедшем несколькими годами ранее сборнике острокритических размышлений «Minima moralia» Адорно ответил на этот вопрос отрицательно¹³. На его взгляд, с возможностями индивидуального развития в капиталистическом индустриальном обществе, ориентированном на потребности стандартизированных масс, дело обстояло плохо. Разумеется, это не повод примириться с плохими условиями или бездумно согласиться с ними. По крайней мере, не следует лишать само мышление перспективы принципиального улучшения условий. Именно в темные времена необходимо зажечь огонь Просвещения и заняться напряженным, но движимым надеждой делом критики. Гелен занял противоположную позицию: он рекомендовал субъектам принять то, что, по его мнению, никак невозможно изменить. Доступный любому путь к достоинству – это «удовлетворять потребности институтов, одним словом, служба и долг»¹⁴. Позиция Гелена в конце 1960-х в высшей степени противоречила тому, чего добивалась бунтующая молодежь. Со стороны своих студентов, по его выражению, он столкнулся с полным непониманием¹⁵. Не без основания Гелен причислял Адорно к тем интеллектуалам, кто подготовил почву страшному для него духу протеста. Но, возможно, он не замечал того, какой размах в свое время приняли студенческие нападки против самого Адорно. Лидерам революционно настроенной части студенческого движения не нравилось, что такой очень уважаемый ими университетский преподаватель не вступает в их ряды, чтобы на практике произвести желанный переворот, и вместо этого ратует за «политически умеренное счастье критического мышления»¹⁶. Но Адорно крайне сомневался, что в тот период вообще существовало политическое средство против саморазрушительной динамики технического прогресса, движимого получением прибыли. Еще будет видно, как заявил он на Франкфуртском социологическом конгрессе, «победит ли в конце возрастающий в обществе инстинкт разрушения»¹⁷. А всего через несколько месяцев он неожиданно подвергся жестким нападкам студентов.

В зимнем семестре 1968/1969 они заняли аудитории семинара по социологии и Института социальных исследований. Адорно вызвал полицию и, таким образом, сам стал мишенью протеста¹⁸. Когда в летнем семестре, через несколько месяцев после инцидента, в битком набитой аудитории, где собрались тысяча человек, он хотел продолжить курс лекцией на тему «Введение в диалектическое мышление», дело дошло до столкновения. Предполагалось, что цикл лекций будет посвящен соотношению теорий общества и политической практики. Однако уже в ходе одного из первых занятий, 22 апреля 1969 года, выступление Адорно грубо прервали. Двое крупных мужчин из активной части Социалистического союза немецких студентов подошли к кафедре и потребовали от него извинений за то, что настаивал покинуть здание и вызвал полицию, а так же за поданную в этой связи в суд жалобу на Юргена Краля. Кто-то написал на доске: «Кто в руки Адорно власть отдает, тот при капитализме всю жизнь проживет!»[105] Адорно предложил: он дает присутствующим пять минут, пусть решат, будут они слушать его лекцию или нет. Едва он это сказал, как его окружили три студентки, осыпали лепестками роз и тюльпанов, обнажили грудь и попытались смутить профессора эротическими движениями. Совершенно растерявшийся Адорно старался, защищаясь портфелем, держать на расстоянии пристающих к нему девушек. Наконец он схватил шляпу и пальто и выбежал из аудитории. Этот инцидент оставил тяжелый след на душевном состоянии Адорно. Герберту Маркузе он писал: «Опасность перехода студенческого движения в фашизм я воспринимаю с более тяжелым чувством, чем ты»¹⁹. Он признался, что находится в некоторой «фазе крайней депрессии», и в последнем письме Маркузе от 26 июля писал о себе как «о сильно потрепанном Тедди»²⁰. Тогда Адорно угнетало, что суд присяжных пригласил его выступить в качестве свидетеля против Краля, который принадлежал к числу самых одаренных студентов и к тому же был его аспирантом. При объявлении экзаменов по социологии «основная группа юристов» пригрозила тонко чувствующему теоретику, что прикажет стрелять, и это напугало его настолько сильно, что некоторое время он всерьез опасался за свою жизнь²¹. Через несколько недель Адорно предпринял вторую попытку продолжить начатую лекцию. Когда ему вновь помешали, он прервал занятие, но затем всё же провел основной семинар по философии на тему диалектики субъекта и объекта. Адорно был глубоко разочарован и переутомлен. Он чувствовал психическое истощение и должен был примириться с чрезвычайно болезненным для него окончанием «романа» с аудиторией²², что отразилось на состоянии его здоровья.

Можно предположить, что Гелен, будь он свидетелем сцен, которые пережил Адорно, отреагировал бы на них с ужасом. Но тогда на философском факультете Рейнско-Вестфальского технического университета Ахена о беспорядках в том виде, в каком их можно было наблюдать в центрах протестов, еще слышно не было. Лишь через некоторое время дух 1968-го достиг провинции. Когда в 1971 году Гелен принимал премию Конрада Аденауэра, его шокировали исполненные ненависти лица студенток, на которых он взглянул во время награждения²³. Очевидно, такие случаи служили для него подтверждением того, о чем он догадывался уже давно: дух критики, охвативший университеты, СМИ и политику, в результате не приведет к большей гуманности, а даст волю агрессивной стороне человеческой натуры. Как существо, поведение которого не определяется инстинктами и которое наделено энергией возбуждений, человек скрывает в себе потенциал подвергнуть опасности сородичей и себя самого, способный реализоваться в любой момент. Если человек потеряет безопасность, которую обеспечивают институты, наружу грозит вырваться скрытая разрушительная сила. Важнейшим институтом для Гелена было государство, уполномоченное сдерживать представителей разных общественных интересов таким образом, чтобы общество не распалось, а процветало. Он был последователен в своей позиции, поэтому в изданной в 1969 году последней книге «Мораль и гипермораль», написанной под чрезвычайно сильным впечатлением от студенческих волнений, ученый отвел «этосу» (истоку морали) государства особую роль. По сути, он обосновывал в ней, что моральное поведение не объясняется одним-единственным принципом, а основывается на разных импульсах и мотивах поступков, каждый из которых претендует на то, чтобы иметь силу последней инстанции²⁴. На понятие гиперморали – изобретенный им неологизм – Гелена вдохновило название работы Рихарда Николауса Куденхове-Калерги «Этика и гиперэтика» (1922)²⁵. В своей книге Гелен различает четыре разных формы этоса: принцип взаимности; управляемые инстинктами регуляции, например набор стимулов для проявления родительского поведения; относящаяся к семье мораль, которую можно распространить на других людей, включая так же большие группы; институциональный этос. Среди них, как уже упоминалось, исключительную роль Гелен отводил государству. Скрытое напряжение между публичной государственной и частной семейной моралью существует с тех пор, как первые институты политической власти начали изменять общества, организованные прежде преимущественно по принципу родства. Тот, кто служит государству, должен заботиться о внутренней и внешней безопасности и с этой целью применять средства насилия. Семья же, напротив, требует от индивидов «миролюбия, заботы и ответственности друг за друга»²⁶. Человек выполняет одновременно различные социальные функции. Женщина-полицейский, возможно, в то же время мать, а так же принадлежит определенной конфессии и политически активна. С этим связаны различные ролевые ожидания, которые не всегда совместимы и в крайнем случае могут даже исключать друг друга. Подсознательно всегда имеющиеся напряженные отношения между различными требованиями, которые предъявляют государство, профессиональная деятельность или личные близкие отношения, могут привести к происходящим внутри индивида конфликтам лояльности, которые поддаются с трудом или вообще не поддаются разрешению. Не имеет значения, какое решение человек примет: в любом случае он должен нарушить правило, принцип, в чьей законной силе обычно даже не сомневался.

Из этого материала созданы античные трагедии. Гелен иллюстрирует свое утверждение на примере «Антигоны». В пьесе Софокла, первая постановка которой состоялась в середине V века до нашей эры, главная героиня, несмотря на категорический запрет своего дяди Креонта, правителя Фив, предает погребению тело родного брата Полиника. Племянник Креонта, находясь в изгнании, повел войну против собственного города. В наказание Креонт велел заживо замуровать племянницу в пещере, тем самым запустив цепь событий, которые постепенно сгубили его семью. Сначала лишает себя жизни Антигона, затем ее жених Гемон, сын Креонта, и, наконец, Эвридика, жена Креонта и мать Гемона. В современном обществе существуют конфликты похожей природы. В случае войны государство может призвать граждан взяться за оружие, что противоречит предписанному некоторыми религиями запрету на убийство и родительской заботе о благополучии детей. Иногда удается создавать компромиссные правила. Так, в ФРГ действует право отказа от несения военной службы по политическим или религиозным убеждениям, что, на взгляд Гелена, не соответствовало действительно суверенному государству. Для такого государства, полагал он, «социально-тревожная благотворительность» подобного рода «во внешних отношениях непрактична»²⁷. ФРГ, после двух проигранных войн «навсегда исключенная из большой политики»²⁸, была в его глазах политическим образованием с убывающим авторитетом, и это он воспринимал как катастрофу. Государство, сведенное к роли разнорабочего, законодателя в социальной сфере и казначея, как высказывался Гелен, похожа в своих чертах на молочную корову. Вместо того чтобы следовать соответствующей институту морали служения и долга, чиновники «с целью получить рождественскую премию, невзирая на общие интересы, устраивают итальянскую забастовку»²⁹. С Левиафаном – чудовищем, могущественным, репрессивным и поэтому способным эффективно защищать своих граждан от вредных для общественного блага частных интересов,– из теории государства Томаса Гоббса это не имело ничего, совсем ничего общего. Принципы любви и заботы, идущие из интимной сферы семьи и маленьких сообществ и, по мнению Гелена, занимающие там положенное им место, всё больше переносились на публичную сферу. Но там, где государство больше не сдерживало группы, сражающиеся за влияние, они заявляли о своих требованиях с неудержимой силой и растущей агрессией. Теперь усиливалась тенденция изолировать и исключать оппонентов с помощью морального осуждения³⁰. На тех, кто, по мнению Гелена, был ответственен за это развитие, он обрушивал в прямом смысле библейский гнев. Современные реалии ФРГ, в которых Гелен оказался в конце жизни, он воспринимал как сумасшедший мир, царство лжи, где Антихрист скрывался под маской Спасителя. В завершении книги Гелен писал:

На выборах в бундестаг 28 сентября 1969 года победу одержали силы, которые, по мнению Гелена, продали душу дьяволу. Коалиция СДПГ и СвДП получила большинство голосов, в то время как Национал-демократическая партия Германии (НДПГ), основанная в 1964 году, имевшая представителей в семи земельных парламентах и через четыре года выбранная с весомыми 9,8 % голосов в парламент земли Баден-Вюртемберг, потерпела поражение, получив 4,9 % и немного недобрав для вхождения в бундестаг. Действующий канцлер, член НСДАП с 1933 по 1945 год, не прошел на новый срок. Канцлером стал человек, бежавший от нацистов в 1933 году и живший в эмиграции,– Вилли Брандт³².

В 1974 году философский факультет Рейнско-Вестфальского технического университета Ахена планировал провести торжественное мероприятие по случаю предстоящего семидесятилетия Арнольда Гелена. В качестве главного докладчика предлагался Хельмут Шельски, лучше всего знакомый с трудами своего многолетнего университетского соратника. Декан дал согласие. Дело оставалось за малым: найти подходящую дату. Когда же Карл-Зигберт Реберг сообщил о своей блестящей, как он считал, идее научному руководителю Гелену, тот растерялся. Вместо того чтобы радоваться, он лишь произнес: «Вот так и выпроваживают». На вопрос о причинах такой реакции озадаченный Реберг ответа не получил³³. Он не знал, что к тому времени многолетние дружеские отношения ученых достигли абсолютного минимума. Уже давно между ними были разногласия. Так, Гелену претило, что его старый союзник не только мирится с либеральными тенденциями в ФРГ, но и стал в этой, презираемой им, Германии в 1950-х и 1960-х годах движущей силой в научной среде и к тому же продолжил плодотворно сотрудничать с коллегами либеральных и левых взглядов в Немецком социологическом обществе. Деятельность Шельски протекала в среде СДПГ и профсоюзов. Он хотел активно действовать, основал факультет социологии в Билефельдском университете и поддерживал талантливых молодых коллег. Например, он взял в дортмундский Центр социальных исследований юриста и в прошлом государственного служащего Никласа Лумана и в 1966-м помог ему за год получить ученую степень и должность доцента³⁴. И хотя как автор и лектор Гелен не мог пожаловаться на нехватку внимания, всё же, в отличие от своего ученика Шельски, в академической среде ФРГ он занимал далеко не такую же высокую позицию, какая у него была при нацизме на должности заведующего авторитетных университетских кафедр философии. Возможно, это прозвучит немного парадоксально, но, по сути, дело обстояло так: Шельски проявлял ту услужливую преданность институтам, которую в теории требовал Гелен в своих трудах. Правда, в его представлении это были неправильные или, точнее, установленные неправильными людьми институты. Но и в главных теоретических вопросах старые соратники вскоре разошлись. В первые годы после войны взгляды Шельски были настолько близки представлениям Гелена, что это помешало ему при устройстве на вакантное место заведующего кафедрой социологии Гамбургского университета. Во всяком случае, представители местного факультета философии сделали вывод, что он в прочитанном там докладе ни по одному из пунктов «не выходит за положения философской антропологии его учителя Арнольда Гелена, при этом держится за них даже в тех случаях, когда явной становится бесплодность основанного на биологии образа мыслей для анализа в сущности исторической проблемы»³⁵.

Тем не менее по одному главному пункту Шельски вскоре отмежевался от своего великого кумира: если Гелен был склонен воспринимать общественную критику в ранней ФРГ преимущественно как деструктивную силу, Шельски всё чаще рассматривал ее как конструктивный фактор. Он считал, что появившиеся повсюду в стране дискуссионные форумы будут способствовать основанию и стабилизации нового общественного строя. Шельски исходил из того, что в гражданском обществе у человека развиваются критическо-аналитические потребности в осознании, которые необходимо удовлетворять, если они сохраняются продолжительное время. И средством этой необходимой общественной рефлексии служат различные институты. Под институтами он имел в виду парламентские дебаты, научные дискуссии или институционализированную во множестве разновидностей критику искусства – от обсуждения литературы в культурном разделе газеты до диспута на радио. Шельски не упускал из виду и евангелические академии, в которых, влияя на широкие слои населения благодаря лидерам мнений, проходили обсуждения важных дискуссионных вопросов молодой немецкой республики, например ремилитаризация в ходе создания бундесвера или вопрос признания границы по рекам Одер и Нейсе³⁶.

При всех содержательных различиях, которые проявлялись и прежде, решающим для разрыва их дружбы стало нечто другое, а именно – категорическое неприятие Хельмутом Шельски книги «Мораль и гипермораль». Такого резкого неприятия Гелен, вероятно, не ожидал. Возможно, это задело его столь сильно еще и потому, что Гелен сам этот текст, научные выводы в котором перекрываются полемикой, не причислял к своим лучшим работам. В доверительном разговоре, отвечая на критические замечания, он сказал: «Мне нужно было ее сделать, иначе бы она утратила актуальность»³⁷. В 1970 году, проводя летний отпуск во Франции, Шельски написал сразу два письма, в которых провел подробный критический разбор книги, в научном отношении, на его взгляд, довольно неудачной. Одно письмо было отправлено Юргену Хабермасу, второе – Гелену. Шельски упрекал друга в том, что тот представил в книге «ницшеанизм сверхсилы»³⁸ и написал «непосредственную философию господства» для «завоевателей и сильных мира сего»³⁹. По мнению Шельски, вместо научного анализа Гелен полемизирует в такой манере, которая может прийтись по вкусу разве что дилетантам и журналистам, «высказывающим мнения исключительно в среде блеска формулировок»⁴⁰. Такой способ письма могли бы «себе позволить из мировой политики, возможно, Мао, американские или советские „ястребы“ <…>, но всё же не западногерманский профессор в 1970 году»⁴¹. К тому же Шельски был прямо-таки в ужасе от текста, который, казалось, явно свидетельствовал о том, что Гелен из истории с национал-социализмом, связанной с ними обоими, не извлек почти никаких уроков: «Ты философствуешь об этосе государства, будто в нашей жизни никогда не было всех этих радикальных взглядов на служение государству, управление и повиновение»⁴². С 1929 года Шельски был членом Национал-социалистического союза школьников. В мае 1932-го вступил в штурмовые отряды (СА) и Национал-социалистический союз немецких студентов, в 1937 году – в НСДАП. Он был заместителем руководителя студенческого союза в гау, и современники вспоминают, что вскоре после прихода к власти Гитлера Шельски явился на семинар по философии ненавидимого нацистами убежденного демократа Теодора Литта в полной униформе штурмовика и позволил себе расистские и антисемитские высказывания. Литт вспоминал:

Во втором письме – к Хабермасу – Шельски отзывался на его детальную критику «Морали и гиперморали» в журнале Merkur⁴⁴. Гелен, как писал Хабермас, смешивает достойную уважения жизненную мудрость и теоретически интересные предположения с «политическими суждениями в духе застольного кружка сбившегося с шага правого интеллектуала, который больше не справляется со сложившимися за жизнь логическими затруднениями»⁴⁵. Требуемый Геленом возврат к этосу крупных и непрозрачных институтов был для Хабермаса намеренным шагом назад от гуманности. Подобного рода советы по «имитации естественности в технически развитой цивилизации» уже однажды под знаком «революции справа» привели к катастрофе⁴⁶. Хабермас опасался, что институционализм широкого спектра действия, представленный такими авторами, как Гелен, Конрад Лоренц или Мартин Хайдеггер, может вновь посодействовать тенденции, направленной против внутренних врагов. Шельски заверил Хабермаса, что во многом с ним согласен. В объемном письме от 17 июня 1970 года он писал, что очевидные ошибочные оценки Гелена «можно объяснить лишь его попыткой выйти за рамки научной социологической оценки с помощью сознательных и чрезмерных политических интенций книги»⁴⁷. И многолетний почитатель Гелена из ГДР, невзирая на огромное уважение, которое при всех политических различиях он проявлял к деятельности почтенного классового врага, считал эту работу ужасной. «Опус „Мораль и гипермораль“,– писал Вольфганг Харих,– посредственен, рожден мрачной скрытой злобой»⁴⁸.

Сегодня иногда высказывается мнение, что за политическим основанием ФРГ со значительным запаздыванием последовало второе, интеллектуальное основание. Под этим подразумевают влияние, которое оказали идеи Адорно, Хоркхаймера и Хабермаса на студенческое протестное поколение¹. Именно они дали главный импульс для всеобъемлющей демократизации и либерализации общества. Вспоминая 27 января 1999 года освобождение Освенцима, президент бундестага Вольфганг Тирзе подчеркнуто сослался на эссе Адорно «Воспитание после Освенцима» и его с Хоркхаймером «Диалектику Просвещения». Заклеймленные, изгнанные из Германии в 1930-е годы ученые-марксисты стали уважаемыми всеми ведущими мыслителями и знаковыми фигурами, занявшими в культурной памяти объединенной Германии – теперь под знаком либерализма – прочное место². И действительно, едва ли можно отрицать, что то, каким образом западногерманское общество с конца 1960-хучилось размышлять о самом себе, в значительной мере определялось взглядами ведущих представителей критической теории, вне зависимости от того, поддерживали их теорию или боролись с ней³. Однако в этом мнении не учитывается одна не такая уж малозначительная деталь, отличающая политическое основание от утверждаемого интеллектуального: политический акт образования государства состоялся в четко определенном месте, в определенное время и при участии идентифицируемых действующих лиц. Он прошел в музее естественной истории имени Александра Кёнига в Бонне, где с сентября 1948 года в окружении упрятанных кое-как за занавесками чучелами животных совещались представители Парламентского совета, чтобы 8 мая следующего года в 23:55 наконец принять представленный проект конституции⁴. В случае второго, интеллектуального, основания речь идет, напротив, о многоплановом, начавшемся задолго до 1968 года процессе, в котором поначалу большую роль играли правые интеллектуалы как вдохновители общественных дебатов и социология, которая в 1950-е годы стала ключевой наукой по общественному самоанализу, подвинув тем самым историю и философию⁵. «Растущий интерес к социологии в Германии,– считал вернувшийся в конце 1950-х из американской эмиграции во Франкфурт Адорно,– выражается в многочисленных вводных курсах, обзорах, кратких изложениях, учебниках»⁶. В то же время Гелен высказывал мнение, что ни одна из гуманитарных наук, будь она связана с искусством, психологией или историографией, не может обойтись без социологического подхода⁷. На его взгляд, чистая история идей будет считаться неполной, так же как и, например, неплодотворна только история стилей в литературе или искусстве, с тех пор как существует социологический взгляд⁸. Оба высказывания относятся к тому периоду, когда на кафедрах социологии работали в равной мере как бывшие члены НСДАП, так и эмигранты⁹. Когда ведущие мыслители обеих групп, Шельски и Гелен с одной стороны и Хоркхаймер и Адорно с другой, стремились добиться соответствующего, на их взгляд, внимания к социологии в публичном поле ФРГ, они опирались при этом так же на знания, опыт и методологические умения, которые многие из их коллег приобрели в рамках демографических проектов в период национал-социализма. Еще фашистское государство с помощью целенаправленной поддержки подобных исследований развивало социологию, которая в Веймарской республике была тесно связана с традициями гуманитарных наук XIX века, в направлении современной эмпирической науки¹⁰.

Кузен Насколько существенную роль сыграла Федеральная разведывательная служба (BND), состоявшая по большей части из бывших национал-социалистов, в получении социологами, которые придерживались строгих консервативных или правых взглядов, признания и поддержки в молодой немецкой республике, до сих пор, насколько мне известно, глубоко не исследовано. Вероятно, ее участия здесь и не требовалось. Тем не менее стоит упомянуть то обстоятельство, что первый президент ответственной прежде всего за внешнюю разведку, то есть шпионаж, Федеральной разведывательной службы Германии Рейнхард Гелен не только носил ту же фамилию, что и его тезка Арнольд, который был моложе на два года, но и действительно был его кузеном, а это повод для соответствующих спекуляций. Рейнхард родился не в Лейпциге, а в Эрфурте, в семье бывшего майора артиллерии Вальтера Гелена, дяди Арнольда со стороны отца. К нему от Макса, его брата и отца Арнольда Гелена, перешло управление издательством Фердинанда Хирта в Бреслау[106]. Школьные каникулы Рейнхард с семьей предпочитал проводить у двоюродного дедушки в тюрингском Айзенахе, где и встречался с кузеном. «Его дом находился в идиллической местности неподалеку от Вартбурга[107]. Рейнхард и его кузен Арнольд тщательно планировали игры на свежем воздухе и, к примеру, устраивали в окрестностях Айзенахского замка светосигнальную связь с использованием азбуки Морзе»¹¹. В отличие от Арнольда, Рейнхард не стал книгочеем, «который с головой уходит в чтение художественной или философской литературы»¹². Он выбрал карьеру профессионального солдата в рейхсвере и в конце Второй мировой войны уже в звании генерал-майора был назначен начальником Отдела иностранных армий Востока Генштаба и тем самым военной разведки на Востоке, то есть отдела шпионажа против Советского Союза. Когда его кузен Арнольд опубликовал в 1940 году свой главный труд «Человек. Его природа и положение в мире», Рейнхард участвовал в подготовке нападения Германии на СССР. Помог ли он в октябре 1941 года призванному в вермахт кузену получить место в тылу в качестве советника военной администрации на испытательном пункте персонала Военно-психологической службы в Праге? Пока подтверждений этому предположению нет. Однако известно, что в августе 1944 года он поручил ему подготовить важный для военных нужд «Обзор личного состава высшего военного командования Красной армии», подписанный ими обоими¹³. Сам Рейнхард в последние месяцы войны готовился предложить свои услуги будущим победителям-американцам в качестве ценного союзника и информатора в борьбе против их вероятного нового врага – коммунистического Советского Союза¹⁴. Американская военная администрация приняла предложение о сотрудничестве, и Рейнхард Гелен избежал грозящей ему в противном случае выдачи Советскому Союзу. В 1950-е годы кузены регулярно обменивались письмами. При этом нынешний руководитель финансируемой и работающей по поручению США «Организации Гелена», из которой в 1956 году возникла управляемая им Федеральная разведывательная служба, подчеркивал, что специфичность его деятельности заключается «не столько в секретности, сколько в тяжелой, напряженной работе на хорошем гуманитарном уровне»¹⁵. В конце 1960 года при разработке плана, нацеленного на борьбу с опасным влиянием марксизма на академическую молодежь Западной Европы, Рейнхард Гелен обратился к кузену. Поводом послужило недавнее учреждение Университета дружбы народов в Москве. В одной из небольших европейских стран при финансовой поддержке немецких промышленных кругов и международного фонда следовало создать университет с учебной программой в области философии и антропологии и с практической углубленной подготовкой в сфере политического управления. Таково было предложение руководителя службы немецкой разведки главе ЦРУ Аллену Даллесу, с которым он тесно сотрудничал с конца войны. Планировалось давать студентам стипендии и привлекать для ведения занятий лучших преподавателей из некоммунистических стран. Он имел в виду и своего кузена Арнольда. Правда, тот интереса не проявил. В конце концов проект по созданию такого университета заглох¹⁶.

Пытался ли Рейнхард Гелен вдобавок к этому привлечь кузена, приверженного идеям сильного, авторитарного государства, для собственных целей? Расследование, опубликованное журналистом Вилли Винклером 31 марта 2021 года в Süddeutsche Zeitung, поначалу, казалось, подтверждает это подозрение. Громкий и, возможно, чересчур многообещающий заголовок звучит так: «Заговор. Как в 1960-е Рурский университет в Бохуме чуть не попал в руки разведки». В статье он описывает попытку уже упомянутого социолога греческого происхождения и крайних правых взглядов Иоанниса Папалекаса пригласить Гелена на должность заведующего кафедрой культурной антропологии в Рурский университет в Бохуме, который в 1964 году только формировался. Интересно, что Винклер узнал об этом деле из личного архива Рейнхарда Гелена. Папалекас после окончания Немецкой школы в Афинах учился по «стипендии Геббельса»[108] в Венском, Грайфсвальдском и Инсбрукском университетах, в 1955 году стал сначала сотрудником Центра социальных исследований в Дортмунде и позднее первым профессором кафедры социологии Рурского университета. В тот же период сотрудники разведки в Пуллахе[109] указывали Иоанниса под кодовым именем «Йонас» в качестве «главного источника по Греции» и обозначали как друга генерал-полковника в отставке Кардамакиса, от которого, как говорится в деле, «ожидают военного путча»¹⁷. Путч действительно состоялся, но через несколько лет, 21 апреля 1967 года. О намерении Папалекаса пригласить уважаемого им и преподававшего в то время в Ахене коллегу заведовать кафедрой культурной антропологии Федеральной разведывательной службе было прекрасно известно. Папалекас «изложил план своим связным в штаб-квартире BND в Пуллахе в конце 1963 года. Словно там сидела экспертная комиссия,– пишет Винклер,– информатор представил обоснование для приглашения на должность, перечислил основные труды философа и не преминул обрисовать его научную карьеру. С согласия Пуллаха он как член комиссии по назначению на должности направил предложение на утверждение Гелену»¹⁸. Сотрудник спецслужб Хеннинг Вильке вскоре после этого составил для руководителя BND Гелена личную запись: «После подробного изложения Йонасом научных возможностей в Рурском университете проф. Грубер был очень рад открывающимся ему возможностям и дал Йонасу согласие. Йонас поставил его на первое место»¹⁹. Все участники появляются в этой написанной от руки записи под соответствующими псевдонимами: в случае «проф. Грубера» речь идет об Арнольде Гелене. Хеннинг Вильке именует себя «Вильден», а глава немецкой разведки BND Рейнхард Гелен носил псевдоним «106». Но до назначения Гелена на кафедру дело не дошло. Согласно Винклеру, нет никаких сведений об этом ни в университетском архиве в Бохуме, ни в литературном архиве в Марбахе.

Возможно, в ходе заметно «левеющих» настроений в университетах Гелен в конце концов просто потерял интерес. Но сам процесс, если следовать изложению Винклера, не был инициирован немецкой разведкой. Вполне вероятно, что Папалекас, знавший о родственных связях Арнольда и Рейнхарда, с помощью подробных сведений хотел набить себе цену перед директором немецкой разведки. Если же действительно Федеральная разведывательная служба планировала разрешить социологу Гелену заведовать важной кафедрой в ФРГ, то в этом пункте следует констатировать ее полный провал.

Действительного повода для скрытого назначения социологов правых взглядов на кафедры в Западной Германии вначале и не было. Хотя Гелен после блестящей карьеры философа при национал-социализме теперь оказался во вторых рядах, он по-прежнему оставался влиятельным мыслителем. И отходя в сторону: после того как в 1951 году Хоркхаймеру и Адорно, невзирая на сложившиеся контакты с американскими партнерами, не удалось присоединить Франкфуртский институт к ЮНЕСКО и таким образом заодно сыграть репрезентативную роль в немецких социальных исследованиях, де-факто главную представительскую функцию в социологии получил Центр социальных исследований в Дортмунде, бывший рупором Объединения институтов по изучению социально-экономических проблем, в состав которого входило пятнадцать человек. Дортмундская организация, занимавшаяся проведением многочисленных эмпирических исследований, была создана при участии профсоюзов, промышленников, муниципалитета города Дортмунда и земельных властей Нордрайна-Вестфалии и тесно связана с Мюнстерским университетом, многие сотрудники которого были заняты в Центре. В дортмундском центре работало сравнительно высокое число сотрудников – шестнадцать исследователей, к которым относились многие бывшие убежденные нацисты (см. главу 3) и, как показывает пример Папалекаса, ряд ученых крайне правых взглядов²⁰. Благодаря сочинениям-бестселлерам и их легко запоминающимся, подхваченным СМИ тезисам об индустриально-технической цивилизации или изменении социальных и семейных структур Гелен, в меньшей степени Ханс Фрайер и в первую очередь Хельмут Шельски значительно содействовали распространению социологических взглядов в аденауэрской Германии. Таким образом, они влияли на то, как лидеры мнений и люди, ответственные за принятие решений в политике, экономике и культуре, рефлексировали о проблемах стремительно меняющегося общества. При этом ученые в том числе обращались к идеям, которые сами же излагали в похожей форме еще десятки лет назад при фашизме и теперь адаптировали к новым условиям. Тот, кто считает, что в крайне популярном тогда тезисе Шельски о Федеративной Республике как о «нивелированном обществе среднего класса» и его поддержке идеи гражданского участия по англо-американскому образцу заметны отголоски прежних представлений о гармоничном немецком «народном сообществе», не так уж ошибается²¹. Разумеется, теперь – и в этом большое отличие – его представления были очищены от расового содержания и облагорожены демократическими идеями. Что касается Гелена, дело обстояло несколько иначе в том смысле, что он никогда по-настоящему не отождествлял себя с демократическим государством. Такие социологи, как он,– имевшие близкие связи с фашистским режимом – в университетской сфере неизбежно сталкивались с коллегами, которые пострадали от жестоких репрессий, будучи евреями, левыми или либералами, либо вынуждены были бежать из Германии²². В такой ситуации приходилось сохранять связи с бывшими партийцами и в то же время, насколько получалось, завязывать контакты с коллегами, которые себя не скомпрометировали или были исключены из «народного сообщества» и лишены возможностей построить карьеру в фашистской Германии²³. Члены обеих групп могли идти на временное сотрудничество, образовывать долгосрочные стратегические союзы или же без договоренностей преследовать одну и ту же цель. Каждый знал или по меньшей мере подозревал, что за скелеты в шкафу прячет собеседник. Но для сохранения возможности диалога в университетской среде об этом чаще всего не заговаривали. Философ Герман Люббе придумал для этого выражение «коммуникативное замалчивание». В научной среде было так же, как и в других общественных сферах: поступали согласно девизу, что важно не столько то, «откуда собеседник, сколько то, куда он собирается идти»²⁴.

После 1968 года со стороны левых слышались упреки в адрес прежде всего правительства Аденауэра и партий ХДС/ХСС в том, что они слишком многим бывшим нацистам, более или менее исправившимся, после войны предложили новые возможности сделать карьеру. При внимательном изучении можно заметить, что и прогрессивный лагерь был в поразительно высокой степени готов к тому, чтобы интегрировать в новое складывающееся общество специалистов, построивших соответствующую карьеру при национал-социализме. Особенно это было характерно для Франкфуртского института социальных исследований. В любом случае, если Хоркхаймер и Адорно хотели вновь участвовать в университетской жизни и завоевать влияние, без выстраивания профессиональных, основанных на сотрудничестве отношений с коллегами, обремененных политическим прошлым, было не обойтись. В этом отношении разумным подходом виделась проверка, с кем из коллег с неблаговидным политическим бэкграундом или с идеологически чуждыми воззрениями получится сотрудничать, а с кем, скорее всего, нет. Если социология при конкурирующих предложениях в сфере политического консультирования хотела стать узнаваемым партнером с собственным профессиональным профилем для заказчиков из политики и управления, было целесообразно «создать союз по интересам, даже если все участники знали, что они принадлежат к разным лагерям»²⁵. Исследовательские и политические цели, связывавшие Адорно и Хоркхаймера как с либеральным коллегой Рене Кёнигом, с Хансом Бардтом и Генрихом Попицем, так и сбывшими национал-социалистами Хельмутом Шельски и Арнольдом Геленом²⁶, заключались в утверждении социологии, до сих пор разделенной по разным факультетам и отделениям в университетской системе, в качестве самостоятельной дисциплины в научном ландшафте и в развитии эмпирических социальных исследований, результаты которых были очень нужны управленцам в годы восстановления. Это было сотрудничество отчасти идеологически чуждых, отчасти конфликтующих друг с другом групп интеллектуалов, которое повлияло на духовное формирование западногерманского общества. В этой ситуации Хоркхаймер и Адорно поддержали назначение на кафедру философии Бруно Либрукса – бывшего роттенфюрера СА и члена НСДАП с 1937 года, при этом очень высоко оцениваемого ими за экспертизу в вопросах диалектики Гегеля,– а Хоркхаймер всего через несколько лет после войны даже засвидетельствовал в отзыве о стороннике расовой теории Валентине Мюллере, что тот толковый эмпирик (см. главу З)²⁷. То, что Мюллера после окончания курса лекций в Высшей философско-теологической школе Бамберга в 1955 году перевели на кафедру социологии и социальной антропологии Высшей школы экономических и социальных наук Нюрнберга, Хоркхаймера не слишком сильно беспокоило, вероятно, потому, что он не видел в нем выдающегося мыслителя, который мог быть опасен для представителей Франкфуртской школы в качестве противника. Гелена, как следует из гей-дельбергского отзыва, составленного Адорно о будущем партнере по дискуссии, в Институте социальных исследований считали потенциально более опасным оппонентом ввиду его острого ума и успеха, достигнутого им в качестве автора книг, оратора на радио и лектора. Можно предположить, что Гелен, знай он об отзыве Адорно, закрывшем для него доступ на престижную кафедру, не пошел бы на более тесный контакт со сторонником критической теории. Радиобеседы между этими двумя учеными следует рассматривать в контексте противоречивого поведения интеллектуалов в постфашистской Федеративной Республике, включавшего в себя как заключение неожиданных союзов, так и обнаружение общего там, где оно не предполагалось. Эти беседы способствовали тому, что Федеративная Республика «постепенно становилась дискутирующим обществом»²⁸.

31 августа 1962 года Гелен писал Адорно, что их позиции существенным образом совпадают: он так же убежден в утрате субъектности и в превосходстве зла. Они оказались в эпохе «продолжения действий ради них самих», в застывании условий, которые нигде не собираются проясняться²⁹. Особенно сблизились оппоненты в попытках адекватного понимания современного искусства, которое оба любили, при этом Гелен в первую очередь интересовался живописью, а Адорно – музыкой. Они признавали друг в друге поклонников художественного модерна, которые жаловались на предмет своего обожания, но всё же всякий раз были готовы – по крайней мере, что касается выдающихся художественных достижений – быть очарованным им. Оба полагали, что искусство было средой, в которой тенденции общественного развития, с одной стороны, отражаются, с другой стороны, хорошо поддаются объяснению с помощью социологического подхода. так же как Хоркхаймер и Адорно, Шельски и Гелен воспринимали социологию как подлинно современную науку, которую они стремились закрепить в публичном дискурсе ФРГ в качестве инстанции для рефлексии. Но если последние ожидали специализации науки и ее разделения на ряд эмпирически работающих дисциплин, ее разветвления на несколько «социологий», как с давних пор сложилось в США, то сторонники критической теории намерены были противодействовать такому развитию, ссылаясь на уникальную немецкую традицию гуманитарного знания. В самопрезентации Франкфуртского института социальных наук, датированной 27 февралем 1951 года, говорится:

Вместо этого необходимо соединить выработанные и отшлифованные в западных странах методы социальных исследований с теоретической и детерминированной гуманитарным знанием мыслью. Для этой задачи Институт благодаря своей истории и составу сотрудников особенно квалифицирован. Далее в рекламном документе значилось:

Под развитой немецкой традицией имелось в виду не в последнюю очередь идущее от Гегеля и Маркса, нацеленное на познание общественных взаимосвязей направление мысли, с которой Хоркхаймер и Адорно продолжали чувствовать себя тесно связанными. Гелен и Шельски, напротив, после горячо поддержанного ими и окончившегося катастрофой фашистского проекта дистанцировались от любой мысли об общественном переустройстве как о чем-то цельном. Вместо того чтобы поддерживать социальную теорию, восходящую к идеализму, они позиционировали себя как рациональные, чуждые всяческим умозрительным устремлениям аналитики конкретной социальной действительности. В странном перевороте позиций на политическом поле прежние нацисты проявляли себя поборниками американского модерна, ориентированного на прагматизм, тогда как левые теоретики выделяли философские традиции, которые они считали характерными для немецкой научной мысли. При внимательном рассмотрении, правда, становилось заметно, что Гелен и Шельски так же создавали лексику, которая включала в себя теоретические высказывания о социальных структурных взаимосвязях. Употребляемые ими понятия «индустриальное общество» или «техническая цивилизация», по крайней мере имплицитно, составляли высказывания о социальной действительности, находящиеся на том же уровне абстракции, что и демонстративно отвергаемые ими общественные теории³². И не выполняла ли представляемая ими философская антропология, связывающая совершенно разные науки, функцию, похожую на ту, которую Адорно и Хоркхаймер отводили традиции гуманитарной мысли,– синтеза исследований специальных наук? По крайней мере, ясно одно: если для Адорно теоретическая работа была тем способом, с помощью которого он до последнего вновь и вновь зажигал свечу надежды, взгляд Гелена на общество уже давно был омрачен. За несколько месяцев до смерти, под впечатлением от яростных нападок своих студентов, Адорно описывал практическое применение теории как действенное средство, чтобы ввиду мнимой неизменности условий как мыслитель не пасть духом. «Мышление – это не духовное воспроизведение того, что и так существует. До тех пор пока оно не прерывается, сохраняется возможность мыслить. Его неутолимость, в противовес нежеланию насыщаться, не приемлет безрассудную убежденность в покорности судьбе»³³. Гелен таким противоядием от отчаяния не обладал. Он был убежден: в индустриальном обществе нельзя ничего действительно изменить к лучшему. «Уже давно,– писал он Адорно,– я вычеркнул слово „осуществить“. Нашел его недавно у Вас. Ничего нельзя сдвинуть и ничего нельзя осуществить»³⁴.

Когда-то близкий воинственному национализму Гелен не видел в ФРГ того, что он понимал под настоящим, действующим из полноты собственной власти суверенным государством. Однако он и не думал, что у правого движения есть хоть толика шанса что-то изменить в этом, с его точки зрения, крайне прискорбном положении. Гелен воспринимал себя как некоего хрониста упадка, «комментатора разрухи»³⁵ и был убежден, что революция справа, в которой он, будучи молодым профессором, так же как и Ханс Фрайер, Мартин Хайдеггер и многие другие коллеги, хотел участвовать, ввиду укоренившихся технических «суперструктур» больше не имеет ни единого шанса реализоваться. Его пессимистичная политическая позиция очень хорошо отражена в письме от 7 декабря 1970 года. В нем он любезно сообщает редакции журнала правого толка Student, что не хочет оставлять комментарий в их издании по случаю столетия со дня основания Германской империи. Направленный ему запрос очень его взволновал, но он неспособен сказать молодым людям что-то принципиально новое. «18 января,– писал Гелен,– будит во мне лишь самые горькие и безнадежные мысли»³⁶.

Здесь уместно привести забавный эпизод. На склоне лет во время поездки на поезде Гелен встретил своего коллегу Никласа Лумана, который тогда еще находился в начале карьеры. Создатель системной теории перенес рассуждения Фрайера, Шельски и Гелена о «вторичных системах» и выделенных «суперструктурах» в изящную, но в результате ставшую еще более абстрактной концепцию, в которой люди существуют лишь как окружающая среда для сложных, подчиняющихся собственной динамике систем³⁷. В отличие от Гелена, Луман не стремился к пониманию социальных отношений с позиций действующего человека³⁸. Однако это обстоятельство не должно вводить в заблуждение, будто он заимствовал важные идеи из антропологических трудов сидящего в купе напротив коллеги³⁹. Луман читал работы Гелена «Душа в техническую эпоху», «Первобытный человек и поздняя культура», «Картины времени» и «Человек». Очень важный для его теории социальный механизм «редукции сложности» продолжает категорию освобождения (Entlastung) Гелена. Оба считали общественную критику, исходящую со стороны левых сил и набирающую всё большую популярность в 1960-е годы в качестве проводника прогрессивных идей, потенциально опасной ввиду высокой дифференциации. Можно было бы подумать, что обоим социологам есть что сказать друг другу. Но разговор не завязывался. Наконец Луман попытался сдвинуть беседу с мертвой точки: «Над чем вы сейчас работаете?» После такого банального вопроса обычно начинается более или менее глубокомысленная профессиональная болтовня, которая затем может вылиться в непринужденный обмен сплетнями о коллегах. Но не в этот раз. Гелен ответил предельно кратко, одним предложением: «Я готовлюсь к закату»⁴⁰. Зрителей почти часового телевизионного разговора, выпущенного телеканалом NDR по поводу семидесятилетия Гелена, социолог огорошил гораздо менее односложными, но для многих его сторонников такими же непонятными, высказываниями. Если в послевоенный период Адорно воздерживался от того, чтобы поддерживать радикальные политические действия, которые, как он, имея перед глазами пример СССР и ГДР, опасался, могут привести к тоталитарному режиму, то Гелен искренне приветствовал жесткие методы, использованные руководством Советского Союза в августе 1968 года для подавления «Пражской весны». Подавление советскими войсками реформаторских устремлений в Чехословакии он еще в книге «Мораль и гипермораль» оценивал исключительно положительно – как «событие первостепенной важности»⁴¹.

В транслируемой на телевидении беседе в 1974 году Гелен вновь подтвердил свою точку зрения⁴². Он, правда, признался, что по-настоящему не знаком ни с марксизмом, ни с правительством Советского Союза, но остался при своем: «Их политические и технические успехи очевидны. Не думаю, что они будут мириться с вмешательством зарубежных интеллектуалов, ведь это ферменты распада, которые умеют разве что выжимать все соки». Эта оценка Гелена была совсем не новой, ее можно проследить вплоть до начала 1950-х. Тогда он не делал подобных высказываний публично, но от Вольфганга Хариха мы знаем, что Гелен признался ему в отсутствии интереса к Ленину,

Тем самым Гелен находился вне широкого, выходящего за пределы идеологических и политических лагерей западногерманского консенсуса, видевшего в социалистических государствах Варшавского договора главного внешнеполитического, а в коммунистической партии – сначала КПГ, затем ГКП[110] – главного внутреннего врага молодой демократии ФРГ. Представление, что христианскую Европу следует защищать от большевистской угрозы с Востока, как раньше от кочующей татарской конницы, гуннов Атиллы или монголов Чингисхана, давало той части населения, которая по-прежнему разделяла правые убеждения, возможность примкнуть к новому «антитоталитарному» консенсусу⁴⁴. Были ли они на стороне Гитлера лишь некоторое время или поддерживали его режим до конца, теперь соотечественники с тем или иным неблаговидным политическим прошлым верили, что, «по крайней мере, выступая против этого врага, находятся на правильной стороне»⁴⁵. Когда 17 августа 1956 года Коммунистическая партия Германии была запрещена, критические голоса западногерманских интеллектуалов едва были слышны⁴⁶.

Гелен – это отличало его от многих других интеллектуалов, прежних сторонников национал-социализма, – был с самого начала сдержан в стремлениях к интеграции, и под впечатлением от повсеместно скандируемых призывов об уменьшении государственного насилия и увеличении возможностей для свободного развития индивидов он был склонен рассматривать Советский Союз как фактор порядка в противоположность левым утопистам, подстрекаемым «либеральным полумарксизмом» Адорно. «Если распад будет продолжаться, как в случае, например, неспособных к работе университетов или публичного издевательства над судами, это вполне может произойти. Ведь речь об угрозах безопасности». Его собеседники Георг Вольф и Хельмут Гумниор были озадачены упрямством, с которым Гелен встречал их вопросы.

Скептическая невозмутимость, с которой он долгое время, находясь на надежной дистанции, наблюдал за происходящим (и, по собственному признанию, хотел бы, пожалуй, поступать так и дальше), превратилась в злой сарказм человека, ощущающего себя во всё большей изоляции. В обществе, в котором его главное желание – сохранение гарантированного институтами порядка – получало всё меньше отклика, он, должно быть, чувствовал себя выпавшим из времени и прикрывался цинизмом⁴⁷. Вольфганг Харих в свою очередь был сильно восхищен – и это неудивительно – восторженным уважением и симпатией Гелена к Советскому Союзу. Даже когда СССР растерял популярность, в разговоре с Frankfürter Rundschau в 1976 году Харих заметил о недавно умершем Гелене, что тот выступал в защиту Советского Союза:

Восхищение Хариха, как следует из интервью, было непоколебимо. В рукописном черновике его соболезнования говорится следующее:

Убеждение Гелена в том, что продолжительная стабильность общественного строя наилучшим образом гарантируется авторитарными и наделенными властью институтами, по всей вероятности, было опровергнуто историей – самое позднее после распада Советского Союза. Вместо того чтобы утвердиться в роли «последней власти порядка» в Европе, политическое образование, якобы несокрушимое перед лицом как внешних, так и внутренних врагов, всего лишь через пятнадцать лет после телевизионного прогноза Гелена сложилось как карточный домик. Находящиеся, по мнению Гелена, на последней стадии распада либеральные демократии западных стран, напротив, вышли победителями в конкуренции политических систем. Напрашивающаяся сама собой мысль, что они предлагают «шанс для развития свободных институтов», похоже, Гелену в голову не приходила¹. Слишком сильно его система мышления определялась гнетущим на протяжении всей жизни беспокойством о стабильности строя. Этот экзистенциальный мотив отличал его от Шельски, который в разнообразных дискуссионных форумах послевоенного времени видел не только некую потенциальную угрозу, как его учитель, но и шанс – дополнительную возможность стабилизировать общественные взаимосвязи, в русле которой институционализировалась сама критика. Шельски продолжил развивать основной тезис Гелена о том, что человек нуждается в институтах, но при этом в своем диагнозе обществу не останавливается на определенном традиционном виде института. Такой намного более гибкий и совместимый с либеральной демократией подход к проблеме строя позволил ему смотреть на еще молодое западногерманское общество более благожелательно, чем это делал Гелен. Схожие аргументы приводили позднее и авторы, принадлежащие дискуссионному кружку, который сложился вокруг преподающего в Мюнстере философа Иоахима Риттера[111]. Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде, Герман Люббе, Роберт Шпеман и Одо Марквард были интеллектуалами либерального толка, которые тем не менее черпали идеи из трудов Мартина Хайдеггера, Карла Шмитта, Ханса Фрайера и того же Гелена, чтобы заложить надежную основу еще неустойчивого плюралистичного и демократического строя ФРГ. При этом и Риттер в 1933 году относился к тем гуманитариям, которые подписали заявление профессоров немецких университетов о поддержке Адольфа Гитлера и вслед за этим вошли в ряды НСДАП и других фашистских организаций. В изданной в 1957 году работе «Гегель и Французская революция» он тем не менее вдохновляющим читателей образом определил философа как мыслителя гражданской свободы². Ученики Риттера «все без исключения ссылались на Арнольда Гелена»³, как раз чтобы оправдать и защитить парламентскую демократию и ее методы в качестве неотъемлемой опоры для этой свободы⁴. Неприятие идей Просвещения и моральную индифферентность мыслителя они, напротив, подчеркнуто не поддерживали. Гелен, как писал Одо Марквард в 1965 году, умел «обосновывать, почему человек не животное, но не почему человеку не позволено быть чудовищем»⁵. В свою очередь, сторонников критической теории ученики Риттера подозревали в том, что они своей фундаментальной критикой капиталистической системы поддерживали тоталитарные тенденции. Несомненно, такая позиция была по большей части обусловлена нападками со стороны левых, мишенью для которых они стали вследствие студенческих волнений.

Но в идейном плане представители школы Риттера промахнулись. Несмотря на то, что, например, Адорно был предан идеалу свободы, пропитанному крайним романтизмом и основанному на «детских воспоминаниях, мечтах, предчувствиях счастья в стихе, музыке или метафизике в момент их низвержения»⁶, в публичных выступлениях он как никакой другой интеллектуал стремился защитить свободный строй еще молодого демократического государства от тоталитарных вызовов. Однако системного обоснования демократического государства в виде разработанной для этого теории у него не было. Такая теория будет предложена позднее, в 1990-е годы, его бывшим ассистентом Юргеном Хабермасом⁷.

Время от времени Одо Маркварду удавалось ироническими высказываниями чуть разрядить ожесточенную атмосферу дебатов между левыми, либералами и консерваторами. На неоднократно цитируемое высказывание Карла Шмитта – «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» – он с насмешкой ответил: «Разумен тот, кто избегает чрезвычайного положения»⁸. Вместо того чтобы видеть суть политики в сдерживании гражданской войны, то и дело грозящей разразиться, он считал, что главное – помешать конфликтам между различными группами вообще дойти до экскалации. Такая точка зрения была направлена, с одной стороны, против авторитарного представления, что всегда необходим тот, кто в конце железной рукой обеспечит порядок, а с другой стороны, против некой антибуржуазной «потребности в исключительности», которую Марквард приписывал радикальным течениям левого марксизма, сильно влиявшим на тогдашнюю атмосферу общественныхдебатов. Так он вряд ли мог завоевать симпатии сторонников стой стороны. Но в заключительной части Мюнстерского конгресса в 1962 году мастеру малой политической формы благодаря четверостишью, продекламированному в тесном кругу и представлявшему собой камешек в огород Гелена, удалось перетянуть на свою сторону зубоскала Хабермаса: «Освободи себя / И вопрошай не сильно: / Не будь разумным, / Будь стабильным!»⁹ Здесь становится ясно, что Марквард ни в коей мере не разделял склонность Гелена защищать от критики почти любую форму авторитарного правления лишь ради сохранения строя как такового. Впрочем, он так же не собирался полностью отвергать введенные Геленом в научную дискуссию выводы об освобождающей и стабилизирующей функции институтов. Это бы значило для него вместе с водой выплеснуть и ребенка. Он был намерен заимствовать из работ Гелена по антропологии и теории институтов те результаты, которые помогут не ослабить, а укрепить парламентскую демократию и сгладить несовместимые с либеральным обществом аспекты теории Гелена¹⁰. Порой Марквард выказывал что-то вроде той античной веселости, с которой Гелену было бы впору относиться к напастям всё более чуждого в политическом отношении мира, но которую он редко мог проявить. Марквард с обезоруживающей иронией считал социолога потенциально способным встроиться в дискурс, при этом умудрялся сам не попасть под подозрение, будто имеет что-то общее с крайними воззрениями Гелена на общественный строй. Тем самым сторонники либерального консерватизма, такие как Марквард, способствовали тому, чтобы идеологически очищенные элементы философской системы Гелена в качестве концепции для рефлексии были представлены широкой интеллектуальной общественности.

На позднем этапе карьеры Хельмут Шельски, в прошлом инициировавший развитие социологии и активно участвовавший в процессе ее становления, поразительным образом изменил свои убеждения относительно политики и оценки дисциплины. Если еще в 1970 году он упрекал Гелена в том, что, развернув полемику в «Морали и гиперморали», тот отвернулся от социологии и использовал «научное облачение» лишь для того, чтобы «запустить политически прямую, пусть и литературную акцию»¹¹, то в последующие годы в свете общественной оценки социологии Шельски сам совершил поворот на сто восемьдесят градусов. Теперь его всё больше беспокоило направление, в котором развивалась социология. Вместо того чтобы ограничиваться задачами хорошо разработанной специальной науки, занимающейся конкретными, решаемыми с помощью административных мер проблемами, социология, казалось, побуждала студентов и молодых коллег ставить под сомнение всё в целом. Представление, что в центре внимания социологии находятся не только строительство жилья, бедственное положение в области образования, сдвиг социальной морали, перемены в потребительских привычках и тому подобное и, более того, что ее предмет заключается в самом обществе, сначала стало общепринятым в вузах, а затем – благодаря многочисленным статьям в прессе, выступлениям на радио, в народных университетах и академиях¹² – проникло в повседневное сознание обычных граждан Германии. Такие прилагательные, как «критический» или «эмансипаторский», которые употреблялись на социологических семинарах и в студенческих дискуссиях 1960-х почти повсеместно, перекочевали в другие науки, так что вскоре заговорили об «эмансипаторских» или «критических» германистике, англистике, правосудии, теологии и т.п.¹³ На исторических факультетах от политической истории переходили к социальной истории, в педагогических науках признание получила социальная педагогика. В 1969 году, в котором началась эра социального либерализма, социология превратилась в «ведущую науку общественных изменений»¹⁴ и стала через популяризаторов с высшим образованием всё больше проникать «в общество, систему общего образования, публичные дебаты»¹⁵. Все мыслимые проблемы теперь в политическом и публичном поле ФРГ сводились к их общественным причинам и социальным последствиям¹⁶. Будучи в фарватере студенческих волнений, импульсы которых из нескольких университетских центров постепенно достигли и академических провинций, социологический вокабуляр проник в самопрезентации новых социальных движений и вызвал подозрение, что пополнил собой теоретический арсенал радикально настроенных субкультур¹⁷. По крайней мере, в 1970-е годы Шельски начал смотреть на ситуацию именно так. Как ученик чародея в одноименной балладе Гёте, он, казалось, вот-вот закричит: «Вызвал я без знанья /Духов к нам во двор / И забыл чуранье, / Как им дать отпор!»[112] Теперь он укорял коллег, что они занимаются тем, чем обычно заняты социологи,– преимущественно аналитическим изучением социальных отношений, общественных функций и структур. В небольшом масштабе Шельски считал это еще целесообразным. Однако неслыханная популярность и общественный резонанс, которые тем временем испытала социология, сопровождались, на его взгляд, большой опасностью. Он боялся, что социология может постепенно похоронить основы ответственного индивидуального поведения. «Распад личности и ее направленных на нее саму обязательств в поведении,– высказывался он в 1975 году,– это определяющее влияние всей социологии на современность»¹⁸. Проще говоря: никто, по-видимому, больше не виноват, если за всё можно возложить ответственность на общество. Теперь Шельски был убежден, что социология и предосудительный, на его взгляд, левый дух безответственности обусловливают друг друга.

Тому, кто хотел защититься от радикальных левых, пришлось бы тем самым выступить и против социологии. Такие выводы из своих наблюдений сделал Шельски в 1970-е годы. Его мнение тогда разделяли не только консерваторы в узком смысле. «У нас слишком много социологов,– заявил председатель фракции СДПГ Гельмут Шмидт в октябре 1968 года,– нам нужно гораздо больше студентов, выбирающих подобающие профессии, которые так же принесут обществу пользу»¹⁹. Считал ли Шельски, что он относится к специалистам с неподобающей профессией, нам неизвестно. По крайней мере, за десятки лет до этого он был среди тех, кто в числе сперва небольшого числа профессоров из поколения отцов-основателей всемерно участвовал в создании западногерманской социологии, находясь на ответственной позиции. Однако теперь он с самой максимальной четкостью стремился дистанцироваться от науки, которой прежде отдавался с такой профессиональной страстью, и демонстративно называл себя «антисоциологом»²⁰. С чем связана такая радикальность перемены, неясно. Возможно, роль сыграло то, что протесты левых в ходе студенческих волнений чрезвычайно сильно задели его и порой воспринимались им как угроза. В 1975 году Шельски писал:

В то время как Шельски, ведя борьбу в СМИ, выступал против диагностированного им общественного сдвига влево, книга «Мораль и гипермораль» наряду с соответствующими трудами Карла Шмитта, Мартина Хайдеггера и весьма популярного у широкой публики зоолога Конрада Лоренца вошла в «мировоззренческий и идеологический фонд» консерватизма²², который в 1970-е и 1980-е был отчетливо вытеснен на оборонительные позиции. Объявленный федеральным канцлером Гельмутом Колем, вступившим в должность в 1982 году, «духовный и нравственный поворот» поначалу мало повлиял на ситуацию. Лишь после объединения Германии, которое в глазах многих левых марксистского толка, собственно говоря, было присоединением социалистической ГДР к капиталистической ФРГ, сторонники национального либерализма и правого консерватизма начали выступать увереннее и активнее. Необходимость новой настройки политических отношений, возникшую после падения Берлинской стены 9 ноября 1989 года, они пытались использовать для того, чтобы сдвинуть политические координаты республики – в соответствии с конституцией – вправо, и при этом так же обратились к модному слову «гипермораль». Акторы понимали себя участниками гражданского движения, которое старалось предотвратить «распад общества»: ему, по их мнению, способствовали с 1968 года левые интеллектуалы и СМИ²³. Впрочем, двадцать лет спустя провозглашенная в «миграционный кризис» правительством Ангелы Меркель и большей частью гражданского общества «культура гостеприимства» была резко осуждена как «разыгрывание гиперморальной надменности»²⁴. Однако в ходе последовавших друг за другом дебатов насчет пандемии коронавируса, культуры отмены и войны о «гиперморали» как «ведущей идеологии нашего времени»²⁵ теперь говорили не только в правых, консервативных или либерально-консервативных кругах.

Более того, разработанная Геленом дилемма, которая заключалась в том, что противостоящие друг другу, но «морально в равной степени востребованные позиции» могли развивать порождающую конфликты и обостряющуюся динамику²⁶, была теперь подхвачена авторами, в политическом плане не причислявшими себя к консервативному или правому крылу. Либералов и убежденных левых всё чаще раздражало, что политика левого толка угодила в «моральную ловушку», вместо того чтобы заниматься вопросами собственности и выступать за лучшие условия жизни для экономически неблагополучных слоев населения²⁷. «Определенную актуальность» критики «обесценивания риторики о правах человека» в книге Гелена теперь не отрицал и социальный философ Аксель Хоннет²⁸. Правда, ученика Хабермаса интересовала не столько чрезмерная критика Геленом интеллектуалов, сколько содержащийся в «Морали и гиперморали» тезис о большинстве этических обязательств, чреватых конфликтами. По мнению Хоннета, врядли найдется более убедительный аргумент, который смог бы аннулировать основанные на взаимных ожиданиях обязательства, неизбежно связанные с такими претенциозными социальными формами, какдружба, любовь, солидарное общество или политическое сообщество²⁹. Чтобы дать какое-то представление обо всех тех авторах, которые сами себя отнесли бы к левым, но тем не менее примкнули к «плюралистической этике», антропологии или теории институтов Гелена либо в определенный период своего интеллектуального становления испытывали влияние его теорий, требуется гораздо больше места, чем располагает эта книга. В кратком обзоре приведу несколько примеров.

Изучение трудов Гелена подтолкнуло кёльнского писателя Дитера Веллерсхофа к пониманию литературы как «средства инновации»³⁰. Получивший так же известность как издатель Готфрида Бенна и влиятельный редактор издательства Kiepenheuer & Witsch, он поддерживал прежде всего те части антропологически обоснованной теории действия Гелена, которые были посвящены необходимости самостоятельной, творческой организации своей среды, возложенной на человека самой его природой. На разработанную Веллерсхофом концепцию «нового реализма» ориентировалась Кёльнская школа литературы, с которой были связаны такие именитые авторы, как Николас Борн, Рольф Дитер Бринкман и Гюнтер Зойрен³¹. «Социальное конструирование реальности» Питера Л. Бергера и Томаса Лукмана в социологии не в последнюю очередь опиралось на антропологические идеи Гелена, что не помешало международному успеху книги у студентов левого толка. Опубликованная в немецком переводе Моники Плеснер в 1969 году работа уже давно считается в наши дни классикой социологической литературы. Позднее возникло предложение журналиста и психолога Марка Теркессидиса, занимающегося вопросами поп-культуры, миграционного общества и расизма, использовать разработанную Геленом теорию институтов для лояльной по отношению к мигрантам реформы культурных учреждений. При ее проведении необходимо среди прочего поставить вопрос, «справедливы и эффективны ли пространства, ведущие идеи, правила, заведенные порядки, стили руководства, распределение ресурсов и внешняя коммуникация с учетом множества лиц»³². В свою очередь, против пестуемого некоторыми радикальными левыми представления, что необходимой общественной перезагрузке под социальным и экологическим знаком предшествует полный слом имеющихся институтов, выступил в 2018 году редактор еженедельной газеты Freitag Михаэль Егер. По мнению журналиста, то, что «именно таким образом высвобождается чудовище, можно узнать, если готов изучить труды Арнольда Гелена»³³. Егер считает, что полностью уничтожить следует как раз патриархат и логику капитала.

В апреле 1974 года в Дюссельдорфе должна была состояться публичная дискуссия с участием Вольфганга Хариха, Арнольда Гелена, Рудольфа Аугштайна и Ханса Магнуса Энценсбергера. Предполагаемая тема образовательного форума Объединения социальной педагогики и социального образования (ASG, Arbeitsgemeinschaft Sozialpadagogik und Gesell-schaftsbildung e. V.) – «Риски и шансы будущего, экологический кризис как исторический рубеж»³⁴. WDR планировало записать мероприятие для своей телевизионной программы. Но разговор не состоялся. Сначала отказался от участия Энценсбергер, затем отменило свои планы WDR, которое не было «заинтересовано в Аугштайне и Гелене» и вместо этого собиралось пригласить лишь Хариха для большого интервью в рамках передачи на ARD. Тот отказался. Для него как гражданина ГДР было неприемлемо «заниматься саморекламой у тех», к кому его западногерманские коллеги «отнеслись так оскорбительно»³⁵. Глядя на ситуацию из сегодняшнего дня, чрезвычайно интересно было бы узнать, что бы сказали или не сказали дискутанты с такими разными политическими взглядами – правый консерватор, партийный коммунист и либерал – по поводу обострившегося экологического кризиса, опасность которого понимали уже тогда. Тем более что в тот период Харих считал обязательным обращение к антропологии Гелена, чтобы выработать разумный ответ на разворачивающуюся экологическую катастрофу и драматические последствия уже прогнозируемого изменения климата. Тем сильнее он был раздосадован, что его требование развить из марксизма собственную философскую антропологию и в случае необходимости прибегнуть к идеям таких политически непопулярных буржуазных авторов, как Макс Шелер, Хельмут Плеснер и особенно Арнольд Гелен, чаще всего наталкивалось на абсолютное непонимание у его товарищей. Харих считал, что «ошибочным образом (более или менее справедливое) отрицание некоторых точекзрения путают с (мнимой) необходимостью отвергнуть целую дисциплину»³⁶. При этом, по его мнению, именно исследования Гелена крайне необходимы, «чтобы актуализировать лаконично изложенные соответствующие идеи Маркса и Энгельса, конкретизировать их и систематически развить». Харих полагал, что помогает делу коммунизма, которому отдавался с большой политической страстью, когда «как в ГДР, так и среди левых в Западной Германии, преодолевая упорное сопротивление, каждый раз выступал за то, чтобы подходить к трудам Гелена с уважением и готовностью учиться, включать его антропологические достижения в творческое развитие диалектического и исторического материализма, делать различие между его реакционной политической идеологией и заслугами в науке»³⁷.

Он сам был одним из первых деятелей социально-гуманитарных наук марксистского толка, кто тогда высказывался на тему экологии. Встревоженный работой Гордона Рэттрея Тейлора «Программа суицида»[113] (1971), предупреждениями Римского клуба, опубликованными в 1972 году под заголовком «Пределы роста», и статьями советских ученых-естествоиспытателей, игнорируемыми правительствами государств социалистического блока, Харих в книге «Коммунизм без роста» («Kommunismus ohne Wachstum»), выпущенной издательством Rowohlt Verlag в 1975 году, решительно выступил за развитие экономики, направленной на удовлетворение основных потребностей человека и сохранение экологического равновесия. Без результатов исследования Гелена, как утверждал Харих, «идеи Маркса, касающиеся формирования потребностей в ходе общественного производства, в биологическом и психологическом плане были бы необоснованны»³⁸.

Таким образом, идеи Гелена были приняты широкой общественностью, выходящей далеко за пределы правого политического лагеря. Лишь изредка социологи левых или либеральных взглядов высказывали мысль, что у ярых правых теоретиков можно научиться чему-то важному для собственного освободительного проекта не вопреки, а именно в силу их политических убеждений. На Франкфуртском социологическом конгрессе в 1968 году симпатизирующий левому протестному движению последователь иудаизма и социолог религии Якоб Таубес заверил, что такие сторонники правых теорий, как Гелен, превосходят либеральных и марксистских противников по крайней мере в одном пункте: сохраняя более личное отношение к феномену власти, чем сторонники Просвещения, правые идеологи способны порой с гораздо большей категоричностью выявлять теневые стороны современного индустриального общества, принимающие насильственные формы³⁹. По мнению политолога и историка графа Кристиана фон Крокова, научная деятельность Гелена находится на «высшем уровне рефлексии», которого «вообще могла достичь» фашистская теория. В ее заслуги он ставил то, что она объяснила «возможности возникновения бесчеловечного из условий человеческого бытия»⁴⁰. Возможно, элитарный мыслитель ненамеренно – как своего рода отец-основатель поневоле – внес вклад в «разъяснение политической культуры и интеллектуального дискурса» в еще молодой западногерманской демократии, как полагал историк культуры и СМИ, сторонник левых взглядов Аксель Шильдт?⁴¹ Быть может, это предосудительная мысль. Однако Адорно, который, тщательно изучая труды Маркса и Гегеля, научился думать противоречиями, в дискуссиях с Геленом действовал так, словно видел в оппоненте способного принять вызов противника, с которым стоит дискутировать на публике. Некоторое время спустя тем или иным авторам порой удавалось привести к продуктивному в теоретическом плане развитию трудно совместимые между собой положения теории общественного строя Гелена и ориентирующуюся на труды Маркса и Адорно критику власти⁴². Возможно, тезисы и наблюдения Гелена давно уже не находятся в фокусе общественной рецепции, однако как элементы других теорий, как импульсы для движения мысли самого разного рода, нередко с противоположным политическим знаком, они полностью никогда не исчезали. Для консервативных и право-консервативных авторов Гелен давно был автором, который придавал уверенности в общественной атмосфере, в которой тон задавали левые и либералы и которую консерваторы воспринимали как враждебную. Первый выпуск теоретического журнала Criticon, основанного публицистом Каспаром фон Шренк-Нотцингом в 1970 году в ответ на студенческие протесты, открывался статьей Армина Молера, который признал реализм Гелена, позволявший ученому с учетом «всё более скатывающихся в иррациональную, искаженную злобой позицию» левых «сохранять объективный трезвый взгляд»⁴³. Полвека спустя литературовед и культуролог Тиль Кин-цель, пожалуй, в самом влиятельном сейчас журнале правых интеллектуалов Sezession заключил, что Гелен «принадлежит к числу не утративших и по сей день свою значимость мыслителей, чьи интеллектуальные достижения и образ мыслей следует всякий раз заново внимательно изучать и актуализировать»⁴⁴. По его словам, диагностированная Геленом гипертрофия морали достигла нового уровня. Когда-то критически направленная против институтов, она «была взята на вооружение авторитетными деятелями в государстве, которые находились под влиянием левой идеологии и гуманитарных идей», и в связи с приемом небывалого количества беженцев из неевропейских стран была обращена при помощи СМИ против легитимных интересов населения в качестве гражданско-религиозной догмы открытости миру без ограничений⁴⁵. Сегодня Гелен используется в новом и наверняка показавшемся бы ему самому неожиданным амплуа – как автор второго плана и идеолог модных лозунгов интеллектуального движения широкого спектра «новых правых», которые долгое время оставались в стороне и в последнее десятилетие получили широкий отклик благодаря успешном курсу «Альтернативы для Германии».

В то же время четкая граница, которую провели сторонники критической теории по отношению к подходу философской антропологии, казалось, всё больше стирается. По крайней мере два известнейших представителя второго и третьего поколения Франкфуртской школы в лице Юргена Хабермаса и Акселя Хоннета признавались, что в разработке собственных концепций испытали (а Хоннет продолжает испытывать) сильное влияние теории Гелена⁴⁶. Как заявил Хоннет в интервью газете Freitag в 2019 году, его «интерес к антропологическому закреплению человеческих умений и вообще, пожалуй, интерес к некоему „мягкому“ натурализму, возводящему мост между культурой и природой», восходит к раннему чтению трудов антрополога-консерватора, но при этом он не разделяет политических выводов, к которым тот приходит на основе своих размышлений⁴⁷. Спустя более чем полвека после того, как Адорно начал вести переписку с Геленом, один из авторитетнейших наследников первого поколения Франкфуртской школы признался, что его отношение к трудам Гелена не определялось исключительно позицией принципиального соперничества. Он сам в своей концепции частично опирался на идеи Гелена. Можно сказать, круг замкнулся.

Если здесь можно говорить о некотором осторожном сближении, то Вольфганг Харих в конце жизни совершенно неожиданно отрекся от ученого, которого он, несмотря на нацистское прошлое, казалось, непоколебимо уважал как главного мыслителя. В 1986 году отношение Хариха к умершему десять лет назад кумиру драматичным образом ухудшилось. Это произошло так. Харих читал упомянутую во второй главе этой книги работу Пауля Альсберга «Загадка человечества» (1922), стоявшую долгое время у него на полке, и пришел к выводу, что Гелен, по-видимому, заимствовал идеи у врача-еврея. Харих был глубоко потрясен и как друг чувствовал себя обманутым. Теперь для него Гелен был не человеком чести, кем он его всегда считал, а мошенником, прибравшим к рукам интеллектуальную собственность жертвы нацистского режима. При всём таланте и писательском мастерстве Гелена, которые он по-прежнему готов был признавать, теперь Харих порицал его как особо подлого плагиатора, чья «преступная ариизация» была, как он полагал, изобличена⁴⁸. Харих не мог простить, что Гелен «с таким легким сердцем, с таким холодным сердцем» предал незаслуженному забвению Альсберга, которому в глазахХариха был очень многим обязан⁴⁹. «Я ощущаю себя раздавленным,– заметил интеллектуал-марксист в одном из многочисленных писем по этому случаю,– так чувствуют себя верующие, когда осознают, что вместо настоящего Бога они поклонялись идолу»⁵⁰. Теперь он жалел, что в 1955 году преуменьшил значение «вовлеченности Гелена в фашистский режим по отношению к Дьёрдю Лукачу»⁵¹. Харих пытался с почти такой же энергией, с какой прежде расхваливал Арнольда Гелена, предать огласке совершенные им, как он считал, непростительные мерзости. По этому поводу Харих переписывался с издателем журнала Spiegel Рудольфом Аугштайном, председателем берлинской еврейской общины и председателем Центрального совета евреев Германии Хайнцем Галински, а так же с социальным философом, марксистом Лео Кофлером, социологами Дитером Клэссенсом и Карлом-Зигбертом Ребергом и множеством других деятелей науки⁵². По инициативе Хариха в августе 1988 года на 18-м Всемирном философском конгрессе в английском Брайтоне Арнольд Шёльцель – ассистент отдела марксистско-ленинской философии Берлинского университета имени Гумбольдта, ставший через несколько лет после воссоединения Германии главным редактором ежедневной газеты Junge Welt,– сделал доклад о предположительном случае плагиата⁵³. Приглашение на многодневную конференцию в Шпайере в апреле 1989 года, призванную отдать дань уважения деятельности Гелена, Харих отклонил. Он решил отказать социологу в «вечной памяти»⁵⁴. Но была и другая причина. Тогда Харих все силы прикладывал к тому, чтобы помешать вызывающей у него опасения реабилитации Фридриха Ницше в культурной и научной сфере ГДР. Вслед за Лукачем он рассматривал философа как причастного к подготовке идейной почвы для фашизма. Организатору конференции Хельмуту Клагесу 1 июня 1988 года Харих писал:

Попытка Хариха подготовить издание «Загадок человечества» в ГДР закончилась неудачей, и вскоре само государство, в котором, по его замыслу, должна была выйти эта работа Альсберга, перестало существовать.

Написать книгу такого рода – большей частью дело одинокое. Поэтому я был чрезвычайно рад возможности, которую мне предоставили Оливер Эберль, Дирк Йорке, Регина Крайде и Шарлотта Дани, работать в писательской мастерской на кафедре политической истории и истории идей Гиссенского университета, Института политологии Дармштадтского технического университета и Академии мира Рейнланд-Пфальца, прежде чем рукопись с помощью моего предусмотрительного редактора Кристофа Зельцера обрела нынешнюю форму.

Ценные идеи я почерпнул из замечаний и разговоров с Берндом Штегеманом, Давидом Саломоном, Пером Лео и Йенсом Хакке.

Михаэль Шварц, директор Архива Теодора В. Адорно, оказал деятельную помощь при знакомстве с корреспонденцией Адорно и Гелена. Илиана Тиманн, научная сотрудница Архива Бертольта Брехта в Берлине, предоставила мне неоценимую возможность ознакомиться с наследием драматурга. Кроме того, я выражаю благодарность Северогерманскому радиовещанию NDR, позволившему мне просмотреть запись телебеседы с Арнольдом Геленом, состоявшейся в 1974 году.

Обсуждение с Томом Краусхааром очень помогло мне получить ясное представление как о ловушках, так и, в первую очередь, о возможностях выбранной мной формы повествования. Моему агенту Михаэлю Гэбу я благодарен за любопытство, с которым он сопровождал проект с самого начала.

На социологический путь меня привели лекции Карла-Зигберта Реберга о Карле Марксе и Максе Вебере, прочитанные им в конце 1980-х в Ахене. Без скрупулезно проведенных, разнообразных и точных в оценке исследований по истории социологии, которые были опубликованы издателем полного собрания сочинений Арнольда Гелена в прошлые десятилетия, вряд ли было бы возможно написать такую книгу, как эта. Беседы, которые мне удалось провести с ним (по телефону) в октябре 2016 и в августе 2023 года, помогли мне так же получить наглядное представление о личности Арнольда Гелена.

Берлин, июль 2024

1. Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch // F. Grenz: Adornos Philosophie in Grundbegriffen. Auflösung einiger Deutungsprobleme. Frankfurt a. M., 1975. S. 251.

2. Ср.: Ibid. S. 243.

3. Ibid. S. 247.

4. Ibid. S. 245.

5. Ibid. S. 251.

6. Ibid. S. 249.

7. Ibid. S. 250.

8. Ibid. S. 251.

9. Ibid. S. 245 f.

10. Ср.: Warnke C. Der junge Wolfgang Harich. Seine Vorlesungen zur Geschichte der Philosophie 1951–1954 // V. Gerhardt, H. -Ch. Rauh (Hg.): Anfänge der DDR-Philosophie. Ansprüche, Ohnmacht, Scheitern. Berlin, 2001. S. 470.

11. Ibid. S. 470.

12. Ср.: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. Berlin, 2007. S. 345; Rehberg K. Kommunistische und conservative Bejahung der Institutionen. Eine Brief-Freundschaft // S. Dornuf, R. Pitsch (Hg.): Wolfgang Harich zum Gedächtnis. Bd. II. München, 2000. S. 443.

13. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? Schriften aus dem Nachlass Wolfgang Harichs. Band 11. Mit weiteren Dokumenten und Materialien herausgegeben von Andreas Heyer. Baden-Baden, 2019. S. 432.

14. Ibid. S. 284.

15. Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 345.

16. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 331 f.

17. Ср.: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. Berlin, 2018. S. 15.

18 Ibid. S. 19.

1. Пауль Тиллих в речи от 18.05.1942, цит. по: Lipp K. Der Religiöse Sozialist Paul Tillich als Opfer der Bücherverbrennung 1933.

2. Ibid.

3. Michels C. Die Bücher-Vernichtung // Frankfurter Rundschau. 7.5.2013: https://fr.de

4. Пауль Тиллих в речи от 18.05.1942, цит. по: Lipp K. Op. cit.

5. Michels C. Op. cit.

6. См.: Wiggershaus R. Die Frankfurter Schule. Geschichte, theoretische Entwicklung, politische Bedeutung. München, 1987. S. 131.

7. Dünner J., цит. по: Wiggershaus R. Op. cit. S. 131.

8. Ср.: Lipp K. Op. cit.

9. Ср. Bisky J. Ein Aufsatz: Lustvoll unberechenbar // Süddeutsche Zeitung. 19.11.2015.

10. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 109.

11. Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. Frankfurt a. M., 2003. S. 267.

12. Ibid. S. 269.

13. Цит. по: Jäger L. Adorno. Eine politische Biographie. München, 2009. S. 120 f.

14. Цит. по: Ibid. S. 121.

15. Link F. Demokratisierung nach Auschwitz. Eine Geschichte der westdeutschen Sozialwissenschaften in der Nachkriegszeit. Göttingen, 2022. S. 99 f.

16. Ср.: Rügemer W. Philosophische Anthropologie und Epochenkrise. Köln, 1979. S. 184 FN 220.

17. Ср.: Thies C. Die Krise des Individuums. Zur Kritik der Moderne bei Adorno und Gehlen. Reinbek bei Hamburg, 1997. S. 31.

18. Rügemer W. Vom bürgerlichen Krisenbewusstsein zur nationalsozialistischen Arbeiterpartei. Die politische Entwicklung Arnold Gehlens // Merkur 49. Jg. 1995. S. 82.

19. Rügemer W. Philosophische Anthropologie und Epochenkrise. S. 92.

20. Ibid.

21. Ср.: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. Frankfurt a. M./ New York, 2008. S. 33.

22. Ср.: Rügemer W. Vom bürgerlichen Krisenbewusstsein zur nationalsozialistischen Arbeiterpartei. Die politische Entwicklung Arnold Gehlens. S. 82.

23. Ср.: Ibid. S. 81.

24. Ср.: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk и Wirkung Arnold Gehlens. S. 32.

25. Dietze C. Nachgeholtes Leben. Helmuth Plessner. 1892–1985. Göttingen, 2006. S. 466.

26. Ср.: Thies C. Op. cit. S. 35.

27. Ср.: Klinger G. Die Modernisierung des NS-Staates aus dem Geist der Anthropologie // W. Bialas, M. Gangl (Hg.): Intellektuelle im Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 2000. S. 301 ff.

28. Gehlen A. Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 3. Frankfurt a. M., 1993. S. 739.

29. См.: Thies C. Op. cit. S. 34.

30. Gehlen A. Der Idealismus und die Lehre vom Menschlichen Handeln // Zeitschrift für die deutsche Kulturphilosophie, 1934/35. S. 283, цит. по: Rügemer W. Vom bürgerlichen Krisenbewusstsein zur nationalsozialistischen Arbeiterpartei. Die politische Entwicklung Arnold Gehlens. S. 82.

31. Gehlen A. Der Irrweg eines großen Denkers // Völkischer Beobachter. 27.8.1935, цит. по: Rügemer W. Vom bürgerlichen Krisenbewusstsein zur nationalsozialistischen Arbeiterpartei. Die politische Entwicklung Arnold Gehlens. S. 83.

32. Gehlen A. Der Idealismus und die Gegenwart // Völkische Kultur. Monatszeitschrift für die gesamte geistige Bewegung des neuen Deutschlands. 1935. Nr. 3, цит. по: Rügemer W. Vom bürgerlichen Krisenbewusstsein zur nationalsozialistischen Arbeiterpartei. Die politische Entwicklung Arnold Gehlens. S. 83.

33. Ср.: Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens // Philokles. Zeitschrift für populäre Philosophie. 2005. Heft 1/2. S. 13.

34. Ср.: Mohler A. Arnold Gehlen und die Malerei // H. Klages, H. Quaritsch (Hg.): Zur geisteswissenschaftlichen Bedeutung Arnold Gehlens. Berlin, 1994. S. 706 FN 20.

35. Ср.: Link F. Op. cit. S. 173.

36. Ср.: Ibid. S. 171.

37. Ср.: Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 13.

38. Claessens D. Arnold Gehlen und die Soziologie – Auf den Punkt gebracht // Helmut Klages/Helmut Quaritsch (Hg.): Zur geisteswissenschaftlichen Bedeutung Arnold Gehlens. S. 633.

39. Ibid. S. 634.

40. Ср.: König K. Begrüßung // Arnold Gehlen zum Gedächtnis. Vorträge vom 21. Juni 1976 in der Hochschule für Verwaltungswissenschaften Speyer. Berlin, 1976. S. 7 f.

41. Цит. по: Ibid. S. 8.

42. Ср.: Gehlen A. Zur Lage der Soziologie [1976] // Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 6. Frankfurt a. M., 2004. S. 631. Ср.: Rehberg K. -S. Auch keine Stunde Null. Westdeutsche Soziologie nach 1945 // W. H. Pehle, P. Sillem (Hg.): Wissenschaft im geteilten Deutschland. Restauration oder Neubeginn nach 1945? Frankfurt a. M., 1992. S. 35; Rehberg K. -S. Neuanfang und Geschichtsflucht. Ambivalenzen der Soziologie als einer ›Gründungswis-senschaft‹ der Bundesrepublik Deutschland // M. Christ, M. Suderland (Hg.): Soziologie und Nationalsozialismus. Positionen, Debatten, Perspektiven. Berlin, 2014. S. 545 f.

43. Ср.: König K. Op. cit. S. 8.

44. Ср.: Harich А. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. Berlin, 2007. S. 343–346.

45. Ibid. S. 417.

46. Ср.: https://spiegel.de 0002-0001-0000-000044435929

47. Childe V. G. Triebkräfte des Geschehens. Die Menschen machen ihre Geschichte selbst. Wien, 1949.

48. Дискуссионный доклад Вольфганга Хариха на конференции: Das Problem der Freiheit im Lichte des wissenschaftlichen Sozialismus (1956), цит. по: Prokop S. Ich bin zu früh geboren. Auf den Spuren Wolfgang Harichs. Berlin, 1997. S. 82.

49. Harich W. Keine Schwierigkeiten mit der Wahrheit. Zur nationalkommunistischen Opposition 1956 in der DDR. Berlin, 1993. S. 14.

50. Ср.: письмо Хариха Гелену, 27.2.1974 // Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 13.

51. Ibid. S. 365.

52. Письмо Хариха Штайгервальду, 10.1.1983, цит. по: Heyer A. Wolfgang Harich, Arnold Gehlen und die Idee einer marxistischen Anthropologie // W. Harich. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 365.

53. Bommarius C. 1949. Das lange deutsche Jahr. München, 2018. S. 183.

54. Цит. по: Lethen H. Der Sound der Väter. Gottfried Benn und seine Zeit. Berlin, 2006. S. 235.

55. Ср.: Laak D. van. Gespräche in der Sicherheit des Schweigens. Carl Schmitt in der politischen Geistesgeschichte der frühen Bundesrepublik. Berlin, 2002. S. 18 f.

56. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. Göttingen, 2020. S. 216.

57. Из университетского отзыва о Шельски, цит. по: Rehberg K. -S. Inspirierende und misslingende Spannungsbalancen. Institutionen bei Helmut Schelsky und Arnold Gehlen // Rechtstheorie. 2017. Beiheft 22. S. 8.

58. Ср.: Wöhrle P. Zur Aktualität von Helmut Schelsky. Einführung in sein Werk. Wiesbaden, 2015. S. 18–21.

59. Ср.: Rehberg K. -S. Inspirierende und misslingende Spannungsbalancen. Institutionen bei Helmut Schelsky und Arnold Gehlen. S. 5 f.

60. Ср.: Link F. Op. cit. S. 378.

61. Ср.: Neun O. Geschichte des Verhältnisses zwischen Soziologie und Öffentlichkeit in der deutschsprachigen Nachkriegssoziologie // S. Moebius, A. Ploder (Hg.): Handbuch Geschichte der deutschsprachigen Soziologie. Band 1: Geschichte der Soziologie im deutschsprachigen Raum. Wiesbaden, 2018. S. 505. [См.: Мёбиус Ш. (готовится к изд.). Социология в Германии: история / пер. О. Качковского. М.: Издательство Института Гайдара.]

62. Ср.: Link F. Op. cit. S. 159.

63. Joas H. Pragmatismus und Gesellschaftstheorie. Frankfurt a. M., 1992. S. 7.

64. Ср.: Baumgarten E. Die geistigen Grundlagen des amerikanischen Gemeinwesens. Band I: Benjamin Franklin. Der Lehrmeister der Amerikanischen Revolution. Band II: Der Pragmatismus. R. W. Emerson, W. James, J. Dewey. Frankfurt a. M., 1936 u. 1938.

65. Ср.: Joas H. Op. cit. S. 129 u. 133.

66. Ibid. S. 133.

67. Арнольд Гелен ― Хельмуту Шельски, 17.11.1948, цит. по: Link F. Op. cit. S. 207.

68. Ср.: Link F. Op. cit. S. 207.

69. Rehberg K. -S. Inspirierende und misslingende Spannungsbalancen. Institutionen bei Helmut Schelsky und Arnold Gehlen. S. 8.

70. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 219.

71. Ср.: Ibid. S. 79.

72. Ibid. S. 84.

73. Ср.: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. S. 16.

74. Später J. Adornos Erben. Eine Geschichte aus der Bundesrepublik. Berlin, 2024. S. 39.

75. Ср.: Albrecht A. Die Massenmedien und die Frankfurter Schule // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann, F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 207 f.

76. Albrecht C., Behrmann G. C., Bock M., Homann H., Tenbruck F. H. Einleitung // Dies.: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./ New York, 1999. S. 15.

77. Ср.: Link F. Op. cit. S. 15.

78. Ср.: Albrecht C. Vom Konsens der 50er zur Lagerbildung der 60er Jahre: Horkheimers Institutspolitik // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann, F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 138.

79. Ср.: Ibid.

80. Ср.: Ibid.

81. Ср.: Zierenberg M. Marshallplan und Fräuleinwunder // A. Fahrmeir (Hg.): Deutschland. Globalgeschichte einer Nation. München, 2020. S. 679 f.

82. Bommarius C. Op. cit. S. 163.

83. Ср.: Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. München, 2014. S. 611. [См.: Херберт У. История Германии в ХХ веке. Т. I / пер. К. Левинсона. М.: Новое литературное обозрение, 2024.]

84. Ср.: Biermann W. Konrad Adenauer. Ein Jahrhundertleben. Berlin, 2017. S. 289.

85. Bommarius C. Op. cit. S. 193.

86. Ср.: Ibid. S. 209 u. 211.

87. Ср.: Bommarius C. Op. cit. S. 102.

88. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 498.

1. Ср.: Demirović A. Der nonkonformistische Intellektuelle. Von der Kritischen Theorie zur Frankfurter Schule. Berlin, 2023. S. 132; Später J. Op. cit. S. 40.

2. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 498 f.

3. Ср.: Plessner M. Die Argonauten auf Long Island. Begegnungen mit Hannah Arendt, Theodor W. Adorno, Gershom Scholem u. a. Berlin, 1995. S. 58.

4. Ibid. S. 63.

5. Ibid.

6. Ср.: Adorno T. W., Friedeburg L. von. Briefwechsel 1950–1969. Berlin, 2024. S. 182 f.

7. Ibid. S. 153.

8. Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. S. 635. [См.: Херберт У. Указ. соч.]

9. Biermann W. Op. cit. S. 336 f.

10. Ср.: Biermann W. Op. cit. S. 340.

11. Ibid. S. 337.

12. Цит. по: Weyer J. Der ›Bürgerkrieg in der Soziologie‹. Die westdeutsche Soziologie zwischen Amerikanisierung und Restauration // S. Papcke (Hg.): Ordnung und Theorie. Beiträge zur Geschichte der Soziologie in Deutschland. Darmstadt, 1986. S. 287.

13. Klingemann C. Soziologie im Deutschland der Weimarer Republik, des Nationalsozialismus und der Nachkriegszeit. Der schwierige Umgang mit einer politisch-ideologisch belasteten Entwicklungsphase. Wiesbaden, 2020. S. 35.

14. Demirović A. Op. cit. 614 f.

15. Ср.: Link F. Op. cit. S. 47 f.

16. Ср.: Ibid. S. 281.

17. Цит. по: Link F. Op. cit. S. 278.

18. Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich // Ders.: Wer waren die Nationalsozialisten? München, 2021. S. 109.

19. Ibid. S. 113.

20. Ibid. S. 112.

21. Ibid. S. 111.

22. Yos R. Der junge Habermas. Eine ideengeschichtliche Untersuchung seines frühen Denkens. 1952–1962. Berlin, 2019. S. 176 f.

23. Weyer J. Op. cit. S. 293 f.

24. Klingemann C. Die Verweigerung der Analyse des Nationalsozialismus in der westdeutschen Soziologie. Zur Kontinuität empirischer Soziologie vor und nach dem Ende des NS-Regimes // M. Christ, M. Suderland (Hg.): Soziologie und Nationalsozialismus. Positionen, Debatten, Perspektiven. Berlin, 2014. S. 486.

25. Ср.: Klingemann C. Soziologie im Dritten Reich. Baden-Baden, 1996. S. 87.

26. Link F. Op. cit. S. 227.

27. Ibid. S. 227 f.

28. Klingemann C. Soziologie im Deutschland der Weimarer Republik, des Nationalsozialismus und der Nachkriegszeit. Der schwierige Umgang mit einer politisch-ideologisch belasteten Entwicklungsphase. S. 180.

29. Ibid. S. 180.

30. Цит. по: Demirović A. Op. cit. S. 313.

31. Ср. Ibid. S. 313.

32. Гелен ― Шельски, 22.12.1953, цит. по: Link F. Op. cit. S. 281.

33. Ibid.

34. Гелен ― Адорно, 21.11.1954, ср.: Demirović A. Op. cit. S. 490.

35. Гелен ― Шельски, 21.3.1955, цит. по: Link F. Op. city. S. 282.

36. Ibid.

37. Ср.: Kowalczuk I. -S. Walter Ulbricht. Der kommunistische Diktator. München, 2024. S. 452.

38. Biermann W. Op. cit. S. 363.

39. Ibid. S. 365.

40. Ср.: Вольфганг Харих ― Рудольфу Аугштайну, 3.2.1989, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 573.

41. Harich W. Ibid. S. 315.

42. Цит. по: Rehberg K. -S. Kommunistische und konservative Bejahung der Institutionen. Eine Brief-Freundschaft. S. 444.

43. Ср.: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 334.

44. Ср.: Ibid. S. 336.

45. Ср.: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 345.

46. Harich A. Ahnenpass. Versuch einer Autobiographie. Berlin, 1999. S. 190.

47. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 317.

48. Цит. по: Rehberg K. -S. Kommunistische und konservative Bejahung der Institutionen. Eine Brief-Freundschaft. S. 449.

49. Ср.: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 345.

50. Ibid. S. 345.

51. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 317.

52. Ibid. S. 318.

53. Ibid. S. 319.

54. Ibid.

55. Ibid. S. 320.

56. Ср.: Link F. Op. cit. S. 564.

57. Цит. по: Fischer J. Philosophische Anthropologie. Eine Denkrichtung des 20. Jahrhunderts. München, 2008. S. 277.

58. См.: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. S. 23.

59. Ср.: Rehberg K. -S. Theodor W. Adorno und Arnold Gehlen: Politische Gegensätze und kulturkritisches Einverständnis // Scenari. 1/2021. Vol. 14. S. 218 f. FN 8.

60. Ср.: Joas H. Op. cit. S. 10.

61. Gehlen A. Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt. S. 42.

62. Ibid. S. 20.

63. Ср.: Rehberg K. -S. Arnold Gehlens Kulturtheorie der Moderne. Nachwort zur Neuausgabe der Seele im technischen Zeitalter // A. Gehlen: Die Seele im technischen Zeitalter. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. Frankfurt a. M., 2007. S. 146.

64. Текстовый или телефонный разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом, 5.8.2023.

65. Demirović A. Op. cit. S. 237.

66. Joas H. Op. cit. S. 105.

67. Ibid. S. 106.

68. Ср.: Plessner M. Op. cit. S. 59.

69. Adorno T. W. Zum Verhältnis von Individuum und Gesellschaft heute, 12.2.1957 // Ders.: Vorträge 1949–1968. Frankfurt a. M., 2019. S. 121.

70. Вольфганг Харих ― Дьёрдю Лукачу, 8.10.1950, цит. по: Harich W. Georg Lukács. Dokumente einer Freundschaft. Schriften aus dem Nachlass Wolfgang Harichs. Band 9. Mit weiteren Dokumenten und Materialien hg. v. Andreas Heyer. Baden-Baden, 2017. S. 190.

71. Ibid. S. 198.

1. Harich W. Keine Schwierigkeiten mit der Wahrheit. Zur nationalkommunistischen Opposition 1956 in der DDR. S. 12.

2. Цит. по: Link F. Op. cit. S. 253.

3. Heinemann G. Deutsche Sicherheit // K. Wagenbach, W. Stephan, M. Krüger, S. Schüssler (Hg.): Vaterland, Muttersprache. Deutsche Schriftsteller und ihr Staat seit 1945. Berlin, 2004. S. 99.

4. Biermann W. Op. cit. S. 400.

5. Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. S. 638. [См.: Херберт У. Указ. соч.]

6. Ср.: Biermann W. Op. cit. S. 400 f.

7. Цит. по: Demirović A. Op. cit. S. 303 f.

8. Цит. по: Ibid. S. 128.

9. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit.

S. 483–492.

10. Ср.: Ibid. S. 535–546.

11. Gehlen A. Genese der Modernität – Soziologie (1965) // Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 607.

12. Ср.: Link F. Op. cit. S. 347–375.

13. Ср.: Klingemann С. Soziologie im Deutschland der Weimarer Republik, des Nationalsozialismus und der Nachkriegszeit. Der schwierige Umgang mit einer politisch-ideologisch belasteten Entwicklungsphase. S. 25.

14. Rehberg K. -S. Vom soziologischen Neugründungs-Pragmatismus zur ›Anti-Soziologie‹. Helmut Schelskys Position in der Nachkriegsgeschichte des Faches.

15. Ср.: Link F. Op. cit. S. 65 f.

16. Klingemann C. Die Verweigerung der Analyse des Nationalsozialismus in der westdeutschen Soziologie. Zur Kontinuität empirischer Soziologie vor und nach dem Ende des NS-Regimes. S. 501.

17. Ср.: Link F. Op. cit. S. 55.

18. Adorno T. W. Zum gegenwärtigen Stand der deutschen Soziologie [1959] // Ders.: Soziologische Schriften I. Frankfurt a. M., 2003. S. 500.

19. Ср.: Noelle-Neumann E. Die Erinnerungen. München, 2006. S. 51.

20. Ср.: Ibid. S. 98.

21. Ср.: Ibid. S. 103.

22. Ср.: Noelle-Neumann E. Op. cit. S. 104.

23. Ср.: Ibid. S. 194 f.

24. Ср.: Ibid. S. 196.

25. Ср.: Ibid. S. 195.

26. Цит. по: Albrecht C. Vom Konsens der 50er zur Lagerbildung der 60er Jahre: Horkheimers Institutspolitik. S. 149.

27. Цит. по: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. S. 84 f.

28. Biermann W. Op. cit. S. 342.

29. Цит. по: Albrecht A. Vom Konsens der 50er zur Lagerbildung der 60er Jahre: Horkheimers Institutspolitik // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann, F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 151.

30. Felsch P. Der Philosoph. Habermas und Wir. Berlin, 2024. S. 21.

31. Цит. по: Bommarius C. Op. cit.

S. 293.

32. Ibid. S. 294.

33. Demirović A. Op. cit. S. 265.

34. Link F. Op. cit. S. 41.

35. Ср.: Ibid. S. 476.

36. Ibid. S. 36.

37. Ср.: Ibid. S. 42.

38. Рене Кёниг Адорно, 31.7.1958, цит. по: Demirović A. Op. cit. S. 616.

39. Plessner M. Op. cit. S. 66.

40. Ibid. S. 67.

41. Ibid.

42. Biermann W. Op. cit. S. 400 f.

43. Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. S. 639. [См.: Херберт У. Указ. соч.]

44. Link F. Op. cit. S. 445 ff.

45. Ср.: Brecht B. Offener Brief an den Deutschen Bundestag Bonn // K. Wagenbach, W. Stephan, M. Krüger, S. Schüssler (Hg.): Vaterland, Muttersprache. Deutsche Schriftsteller und ihr Staat seit 1945. S. 136.

46. Цит. по: Biermann W. Op. cit. S. 428.

47. Цит. по: Müller-Dohm S. Jürgen Habermas. Berlin, 2014. S. 80.

48. Цит. по: Ibid. S. 522.

49. Adorno T. W. Zum Verhältnis von Individuum und Gesellschaft heute, 12.2.1957. S. 121.

50. Adorno T. W. Vorträge 1949–1968. S. 626.

51. Ср.: Fischer J. Op. cit. S. 277 u. 283 f.

52. Ср.: Rehberg K. -S. Philosophische Anthropologie und die ›Soziologisierung‹ des Wissens vom Menschen // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie, Sonderheft. 23/1981. S. 161 u. 184 f.

53. Ср.: Kofler L. Das Prinzip der Arbeit in der Marxschen und in der Gehlenschen Anthropologie // Schmollers Jahrbuch. 1958. Bd. 78. S. 71–86; Heller Á. Instinkt, Aggression, Charakter. Hamburg, 1977.

54. Ср.: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 315.

55. Adorno T. W. Zum Verhältnis von Individuum und Gesellschaft heute, 12.2.1957. S. 119 f.

56. Entwurf (Черновик) Max Horkheimer // T. W. Adorno, M. Horkheimer: Briefwechsel. Band IV, 1950–1969. Frankfurt a. M., 2006. S. 927.

57. Ibid. S. 927 f.

58. Теодор В. Адорно ― Хельмуту Плеснеру, 24.3.1958, цит. по: Link F. Op. cit. S. 479.

59. Ср.: Dietze С. Op. cit. S. 460.

60. Цит. по: Ibid. S. 462.

61. Цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort // A. Gehlen: Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 9. Frankfurt a. M., 2016. S. 559 FN 8.

62. Цит. по: Link F. Op. cit. S. 479.

63. Хельмут Плеснер ― Карлу Лёвиту, 13.3.1958; цит. по: Dietze C. Op. cit. S. 457.

64. Gutachten über Gehlen (Отзыв о Гелене) // T. W. Adorno, M. Horkheimer: Briefwechsel. Band IV, 1950–1969. Том IV, 1950–1969. Frankfurt a. M., 2006. S. 928.

65. Theodor W. Adorno Archiv, Frankfurt am Main (Архив Теодора В. Адорно, Франкфурт-на-Майне): TWAA, Br (письмо) 453/2, Adorno an Gehlen, 11.5.1959.

66. Demirović A. Op. cit. S. 286.

67. Ibid. S. 286.

68. Подробные сведения:

Adorno T. W., Friedeburg L. von. Op. cit.

69. Ibid. S. 45.

70. Ср.: Moebius S. Schulen, Akteure und regionale Zentren in der frühen Geschichte der bundesrepublikanischen Soziologie // S. Moebius, A. Ploder (Hg.): Handbuch Geschichte der deutschsprachigen Soziologie. Band 1: Geschichte der Soziologie im deutschsprachigen Raum. Wiesbaden, 2018. S. 254 f.

71. Ср.: Demirović A. Op. cit.

S. 636–639.

72. Ibid. S. 653.

73. Ср.: Ibid. S. 654.

1.Ср.: Benn G. Probleme der Lyrik // G. Benn: Gesammelte Werke I. Essays/Reden/Vorträge. Stuttgart, 1994. S. 526. [См.: Бенн Г. Проблемы лирики // Крещатик. 2006. №3: https://gorky.media]. См. также: Gehlen A. Volksbildung und Gegenwartskultur // A. Gehlen: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 505.

2. Цит. по: Bürger J. ›Kluger Mann, witziger Mann‹. Drei Briefe von Gottfried Benn und Theodor W. Adorno // Zeitschrift für Ideengeschichte. 2012. Heft VI/3. S. 102.

3. Ср.: Demirović А. Der nonkonformistische Intellektuelle.

Von der Kritischen Theorie zur Frankfurter Schule. Berlin, 2023. S. 469.

4. Ср.: Bürger J. Op. cit. S. 106. Другом по переписке был коммерсант Вильгельм Ёльце. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 565 f.

5. Ср.: Raddatz F. J. Gottfried Benn. Leben – Niederer Wahn. Eine Biographie. München, 2001. S. 225.

6. Paul Raabe; цит. по: Ibid. S. 225.

7. Ср.: Hof H. Gottfried Benn. Der Mann ohne Gedächtnis. Stuttgart, 2011. S. 364.

8. Ibid. S. 387.

9. Regnier A. Jeder schreibt für sich allein. Schriftsteller im Nationalsozialismus. München, 2020. S. 293.

10. Ср.: Hof H. Op. cit. S. 388; Raddatz F. J. Op. cit. S. 183.

11. Ср.: Raddatz F. J. Op. cit. S. 183. S. 182 f.

12. Цит. по: Ibid. S. 182.

13. Rühmkorf P. Die Jahre die Ihr kennt. Anfälle und Erinnerungen. Reinbek bei Hamburg, 1986. S. 148.

14. Ср.: Raddatz F. J. Op. cit. S. 183.

15. Wellershoff D. Nachwort des Herausgebers // Gottfried Benn: Gesammelte Werke I. Essays/Reden/Vorträge. Stuttgart, 1994. S. 642.

16. Ibid. S. 643.

17. Цит. из опубликованной в апреле 1934 года надгробной речи, посвященной Стефану Георге. Об этом можно прочитать в примечаниях Готфрида Бенна: Gesammelte Werke I. Essays/Reden/Vorträge. Stuttgart, 1994. S. 627. Ср.: Regnier A. Op. cit. S. 88.

18. Ср.: Regnier А. Op. cit. S. 37.

19. Raddatz F. J. Op. cit. S. 150.

20. Речь идет об Эгмонте Зайерлене. Цит. по: Regnier A. Op. cit. S. 28.

21. Ibid. S. 28.

22. Benn G. Rede auf Marinetti // Ders.: Gesammelte Werke I. Essays/ Reden/Vorträge. Stuttgart, 1994. S. 479.

23. Ibid.

24. Ibid.

25. Benn G. Die Eigengesetzlichkeit der Kunst // Ders.: Gesammelte Werke I. Essays/Reden/Vorträge. Stuttgart, 1994. S. 213.

26. Leo P. Vorwort zur zweiten Auflage // Ders.: Der Wille zum Wissen. Weltanschauungskultur, charakterologisches Denken und Judenfeindschaft in Deutschland 1890–1940. Berlin, 2020. S. 16.

27. Ibid. S. 33 f.

28. Leo P. Über Nationalsozialismus sprechen. Ein Verkomplizierungsversuch // Merkur. Deutsche Zeitschrift für europäisches Denken. Mai 2016. 70. Jg. Heft 804. S. 39.

29. Ср.: Brumlik M. Preußisch, konservativ, jüdisch. Hans-Joachim Schoeps’ Leben und Werk. Köln/Wien, 2019.

30. Ср.: Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich. S. 116.

31. Цит. по: Laak D. van. Gespräche in der Sicherheit des Schweigens. Carl Schmitt in der politischen Geistesgeschichte der埄frühen Bundesrepublik. S. 87.

32. Ср.: Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich. S. 116.

33. Wiggershaus R. Op. cit. S. 641.

34. Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich. S. 117.

35. Rügemer W. Philosophische Anthropologie und Epochenkrise. S. 90.

36. Ср.: Rehberg K. -S. Theodor W. Adorno und Arnold Gehlen: Politische Gegensätze und kulturkritisches Einverständnis. S. 212 FN 3.

37. Leo P. Der Wille zum Wesen. Weltanschauungskultur, charakterologisches Denken und Judenfeindschaft in Deutschland 1890–1940. Berlin, 2020. S. 585.

38. Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich. S. 114.

39. См.: Sorel G. Über die Gewalt. Frankfurt a. M., 1981 [см.: Сорель Ж. Размышления о насилии. Изд. 2-е, репр. / пер., под ред. В. Фриче. М.: URSS, 2010]; Lenk K., Meuter G., Otten H. Vordenker der Neuen Rechten. Frankfurt a. M./New York, 1997.

40. Thies C. Op. cit. S. 35.

41. Ср.: Herbert U. Der deutsche Professor im Dritten Reich. S. 114.

42. Ср.: Mohler A. Das Gespräch. Über Linke, Rechte und Langweiler. Dresden, 2001. S 41.

43. Ibid. S 41.

44. Lethen H. Der Sound der Väter. Gottfried Benn und seine Zeit. S. 189.

45. Ср.: Raddatz F. J. Op. cit. S. 167.

46. Ср.: Ibid. S. 172.

47. См.: Bommarius C. Op. cit. S. 127.

48. Böttiger H. Aufschlussreiche Briefe zwischen Dichter und Kaufmann.

49. Письмо Готфрида Бенна Франку Марауну, 10.9.1946 // Benn G. Das gezeichnete Ich. Briefe aus den Jahren 1900–1956. Stuttgart, 1962. S. 72, цит. по: Rehberg K. -S. Theodor W. Adorno und Arnold Gehlen: Politische Gegensätze und kulturkritisches Einverständnis. S. 212.

50. См.: Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 28 f.

51. Ср.: Ibid. S. 14.

52. Цит. по: Forsthoff E., Hörstel R. An Arnold Gehlen // Dies. (Hg.): Standorte im Zeitstrom. Festschrift für Arnold Gehlen zum 70. Geburtstag am 29. Januar 1974. Frankfurt a. M., 1974 (предисловие без нумерации).

53. Gehlen A. Das entflohene Glück. Deutung der Nostalgie // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 560.

54. Цит. по: Ibid. S. 560. Ср.: Benn G. Weinhaus Wolf // Ders.: Der Ptolemäer. Wiesbaden, 1949. S. 11.

55. Ср.: Lethen H. Der Sound der Väter. Gottfried Benn und seine Zeit. S. 244.

56. Письмо Готфрида Бенна Франку Марауну, 10.9.1946 // Benn G. Das gezeichnete Ich. Briefe aus den Jahren 1900–1956. Stuttgart 1962. S. 72, цит. по: Rehberg K. -S. Theodor W. Adorno und Arnold Gehlen: Politische Gegensätze und kulturkritisches Einverständnis. S. 212.

57. Разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом, Дрезден, 25.10.2016.

58. Цит. по: Rühmkorf P. Op. cit. S. 153.

59. Цит. по: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 585.

60. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 582.

61. Стихотворение было опубликовано еще в 1913 году в журнале Aktion.

62. Adorno T. W. Erpresste Versöhnung // Ders.: Noten zur Literatur. Gesammelte Schriften Band II. Frankfurt a. M., 1974. S. 272.

63. Cр.: Später J. Op. cit. S. 21.

64. Ibid. S. 273.

65. Ср.: Yos R. Op. cit. S. 243.

66. Ср.: Benn G. Hernach. Gottfried Benns Briefe an Ursula Ziebarth. Mit Nachschriften von Ursula Ziebarth. Göttingen, 2001. S. 382 f. 67. Gehlen A. Die Seele im technischen Zeitalter. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. Frankfurt a. M., 2007. S. 26.

1. Ср.: Forsthoff E., Hörstel R. Op. cit. S. VIII.

2. Цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 602.

3. Ibid. S. 560.

4. Lepenies W. Warum der Mensch alles verstehen will, sogar moderne Kunst // Die Welt. 29.12.2016: https://www.welt.de/kultur/article160661074/Warum-der-Mensch-alles-verstehen-will-sogar-moderne-Kunst.html

5. Из интервью, которое провел 8.12.2004 Карл-Зигберт Реберг с Моникой Плеснер. Цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 559.

6. Письмо Хельмута Плеснера Карлу-Зигберту Ребергу, 9.4.1979, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort.

S. 559 FN 8.

7. TWAA, Br 453/6, Adorno an Gehlen, 2.12.1960.

8. Гелен ― Карлу Корну, 28.4.1962, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft VII/3, Herbst 2013. S. 103.

9. Ср.: Lepenies W. Warum der Mensch alles verstehen will, sogar moderne Kunst.

10. Ср.: Damus M. Kunst in der BRD. 1945–1990. Reinbek bei Hamburg, 1995. S. 107.

11. Schildt A., Siegfried D. Deutsche Kulturgeschichte. Die Bundesrepublik – 1945 bis zur Gegenwart. Bonn, 2009. S. 228.

12. Цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen (1904–1976) // Ch. Steuerwald (Hg.): Klassiker der Soziologie der Künste. Prominente und bedeutende Ansätze. Wiesbaden, 2016. S. 381.

13. Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. Arnold Gehlen Gesamtausgabe Bd. 9. Frankfurt a. M., 2016. S. 215.

14. Berger J. Glanz und Elend des Malers Pablo Picasso. Reinbek bei Hamburg, 1988. S. 20.

15. Гелен написал это в 1955 году в письме Шельски. Цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 568.

16. Цит. по: Ibid. S. 568.

17. Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 172.

18. Ср.: Schildt А. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. Göttingen, 2020. S. 525.

19.Ср.: Reichert K. Adorno und das Radio // Sinn und Form. 4/2010: https://sinn-und-form.de/?tabelle=leseprobe &titel_id=3470

20. ULB Münster, N. Schelsky 23,105: Gehlen an Helmut Schelsky, 9.5.1952 // Link F. Op. cit. S. 282.

21. См.: Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 14.

22. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 495.

23. Die Extreme berühren sich. Zum Tod von Arnold Gehlen. Interview mit Wolfgang Harich // Frankfurter Rundschau 44, 21.2.1976, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 517.

24. Harich W. Ibid. S. 336.

25. Письмо Арнольда Гелена Вольфгангу Хариху, 9.9.1965, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 570.

26. Linfert С. Bis wohin ist Malen Kunst? Bericht über einen Disput (Hans Sedlmayr, Arnold Gehlen, Carl Linfert) // Jahresring 59/60. Beiträge zur deutschen Kunst und Literatur der Gegenwart. Stuttgart, 1959. S. 79.

27. Gehlen A. D.-H. Kahnweilers Kunstphilosophie // W. Spies (Hg.): Pour Daniel-Henry Kahnweiler. Stuttgart, 1965. S. 103.

28. Ср.: Linfert С. Op. cit. S. 75.

29. Арнольд Гелен ― Армину Молеру, 22.7.1962, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 570.

30. Ср.: Plumpe G. Ästhetische Kommunikation der Moderne. Bd. 2: Von Nietzsche bis zur Gegenwart. Opladen, 1993. S. 199.

31. Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 747.

32. См.: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 572 f.

33. Цит. по: Ibid. S. 573.

34. Гелен ― Марселю Хорнику, 30.5.1957, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber. S. 106.

35. Гелен ― Марселю Хорнику, 18.11.1956, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 566 f.

36. Гелен ― Марселю Хорнику, 2.4.1957, цит. по: Ibid. S. 573.

37. Гелен ― Марселю Хорнику, 16.2.1957, цит. по: Ibid. S. 567.

38. Ср.: Gehlen A. Die Seele im technischen Zeitalter. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. S. 31.

39. Adorno T. W., Gehlen A. Soziologische Erfahrungen an der modernen Kunst, Südwestfunk. 28.3.1966.

40. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 510, 617.

41. Spies W. Daniel-Henry Kahnweiler – Leben und Werk // Daniel-Henry Kahnweiler. Kunsthändler, Verleger, Schriftsteller. Stuttgart, 1986. S. 14.

42. Kahnweiler D. -H. Der Weg zum Kubismus. Stuttgart, 1958. S. 50.

43. Damus M. Kunst im 20. Jahrhundert. Von der transzendierenden zur affirmativen Moderne. Reinbek bei Hamburg, 2000. S. 85 f.

44. Spies W. Daniel-Henry Kahnweiler – Leben und Werk // Daniel-Henry Kahnweiler. Kunsthändler, Verleger, Schriftsteller. S. 14.

45. Ibid. S. 34.

46. Spies W. Kahnweiler, der Augenzeuge // Ders. (Hg.): Pour Daniel-Henry Kahnweiler. Stuttgart, 1965. S. 14.

47. Ср.: Kahnweiler D. -H. Op. cit. S. 28, 37.

48. Ibid. S. 28, 37.

49. Цит. по: Rehberg K. -S. Anhang // Arnold Gehlen: Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 9. Frankfurt a. M., 2016. S. 666.

50. Ср.: Gehlen А. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 123.

51. Гелен ― Адорно, 29.11.1960, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 581 FN 90.

52. Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 76.

53. Ibid. S. 102.

54. Цит. по: Berger J. Op. cit. S. 46.

55. Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 73.

56. Ibid. S. 230.

57. Ср.: Ibid. S. 238 f.

58. Staatliche Museen zu Berlin. Joseph Beuys: Provokation. Lebensstoff der Gesellschaft. Kunst und Antikunst. Berlin, 2003. S. 32.

59. Mohler A. Arnold Gehlen und die Malerei. S. 706 FN 686.

60. Gehlen A. Der Maler Francis Bacon // Merkur. 1962. Nr. 176. xVI. H. 10, цит. по: Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 513.

61. Ibid. S. 514.

62. Gehlen A. Der Maler Francis Bacon, цит. по: Gehlen A. Zeit-Bilder und weitere kunstsoziologische Schriften. S. 518.

63. Mohler A. Arnold Gehlen und die Malerei. S. 678.

64. Письмо Гелена Александру Салаи, 19/20.4.1957, цит. по: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 13.

65. Письмо Гелена Александру Салаи, 2.4.1957, цит. по: Ibid. S. 14.

66. Mohler A. Arnold Gehlen und die Malerei. S. 678.

67. Eduard Beaucamp, цит. по: Rehberg K. -S. Nachwort. S. 598.

1. Gehlen A. Der Begriff der Technik in entwicklungsgeschichtlicher Sicht // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 177.

2. Цит. по: Reist M. Die Praxis der Freiheit. Hannah Arendts Anthropologie des Politischen. Würzburg, 1990. S. 128.

3. Gehlen A. Anthropologische Ansicht der Technik [1965] // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 199.

4. Arendt H. Wahrheit gibt es nur zu Zweien. Briefe an die Freunde. München, 2015. S. 269.

5. Цит. по: Boll M. Nachtprogramm. Intellektuelle Gründungsdebatten in der frühen Bundesrepublik. Münster, 2004. S. 240.

6. TWAA, Br (письмо) 453/30, Адорно ― Гелену, 18.121.963.

7. TWAA, Br (письмо) 53/6, Адорно ― Гелену, 2.12.1960.

8. TWAA, Br (письмо) 453/9, Адорно ― Гелену, 23.12.1960.

9. TWAA, Br (письмо) 453/6, Адорно ― Гелену, 2.12.1960.

10. Ср.: TWAA, Br (письмо) 453/8, Гелен ― Адорно, 20.12.1960.

11. TWAA, Br (письмо) 453/9, Адорно ― Гелену, 23.12.1960.

12. Ср.: TWAA, Br (письмо) 453/2, Адорно ― Гелену, 11.5.1959.

13. Ср.: Thies К. Die Krise des Individuums. Zur Kritik der Moderne bei Adorno und Gehlen. S. 48.

14. Ср.: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 192; Laak D. van. VW-Käfer in Mexiko gebaut – Mobilität für die Welt // A. Fahrmeir (Hg.): Deutschland. Globalgeschichte einer Nation. München, 2020. S. 721 f.

15. Ср.: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. S. 13.

16. Ср.: TWAA, Br (письмо) 453/16, Адорно ― Гелену, 5.6.1962.

17. TWAA, Br (письмо) 453/29, Адорно ― Гелену, 14.10.1963.

18. Ср.: Schwarz M. ›Er redet leicht, schreibt schwer‹. Theodor W. Adorno am Mikrophon // Zeithistorische Forschungen, Online-Ausgabe. 8 (2011). H. 2: https://zeithistorische-forschungen.de/2-2011/4700

19. Ср.: Schildt А. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 119 f.

20. TWAA, Br (письмо) 453/30, Адорно ― Гелену, 18.12.1963.

21. Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 106.

22. Ср.: Schwarz M. Op. cit.

23. Ср.: Ibid.

24. Ibid.

25. Boll M. Op. cit. S. 12.

26. Felsch P., Witzel F. BRD Noir. Berlin, 2016. S. 51–55.

27. Wysocki G. von. Wiesengrund. Roman. Berlin, 2016.

28. Reichert K. Op. cit.

29. Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 580 f.

30. Schwarz M. Op. cit.

31. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 241.

32. Цит. по: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 107.

33. Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 581.

34. Ср.: Ibid. S. 242.

35. Цит. по: Boll M. Op. cit. S. 134 FN 4.

36. Ср.: Там же. S. 192.

37. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 572.

38. Schild A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 581.

39. Demirović A. Op. cit. S. 820.

40. Ср.: Schwarz M. Op. cit.

41. Там же.

42. Boll M. Op. cit. S. 240.

43. TWAA, Br (письмо) 453/30, Адорно ― Гелену, 18.12.1963.

44. Theodor W. Adorno, Arnold Gehlen (Gespräch). Öffentlichkeit – was ist das eigentlich? 31.1.1964, SWF. Veröffentlicht auf Tonträger bei Theodor W. Adorno: Kultur und Verwaltung. Vorträge und Gespräche. München, 2008. CD 4.

45. Ibid.

46. Biermann W. Op. cit. S. 535.

47. Ср.: Unger K. Der Weg nach oben. Geschichte Westdeutschlands und der Bonner Republik. Köln, 2013. S. 172: https://www.deutschlandfunk.de/die-spiegel-affaere-belastungsprobe-von-demokratie-und-100.html

48. Biermann W. Op. cit. S. 541.

49. Ср.: Wagenbach K., Stephan W., Krüger M., Schüssler S. (Hg.) Vaterland, Muttersprache. Deutsche Schriftsteller und ihr Staat seit 1945. S. 199–202.

50. Ср.: Unger K. Op. cit. S. 172 f.

51. Цит. по: Leick R. Das Reich der Lüge // Der Spiegel 16/2016. S. 118.

52. Цит. по: Ibid. S. 118.

1. TWAA, Br (письмо) 453/39, Адорно ― Гелену, 10.11.1965.

2. Ср.: Moebius S., Römer O. Die ›wilden Siebziger‹ und ihre ›gegnerischen Soziologie‹ // Zeitschrift für Soziologie, 2022. S. 7; Lepsius R. M. Die Entwicklung der Soziologie nach dem Zweiten Weltkrieg // G. Lüschen (Hg.): Deutsche Soziologie seit 1945. Entwicklungsrichtungen und Praxisbezug. Opladen, 1979. S. 33.

3. Link F. Op. cit. S. 219 f.

4. Ср.: Jähner H. Wolfszeit. Deutschland und die Deutschen 1945–1955. Hamburg, 2022. S. 105. [См. также: Харальд Й. Указ. соч.]

5. Ср.: Ibid. S. 103.

6. Adorno T. W. Zum gegenwärtigen Stand der deutschen Soziologie. S. 506.

7. Ср.: Lüschen G. Einleitung // Ders. (Hg.): Deutsche Soziologie seit 1945. Entwicklungsrichtungen und Praxisbezug. Opladen, 1979. S. 4.

8. Ср.: Schildt A. Moderne Zeiten. Freizeit, Massenmedien und ›Zeitgeist‹ in der Bundesrepublik der 1950er Jahre. Hamburg, 1995. S. 30.

9. Ср.: Ibid. S. 43.

10. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 218; Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 193 u. 203.

11. Unger K. Op. cit. S. 149.

12. Ср.: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 98.

13. Ibid. S. 95.

14. Ср.: Schildt A. Moderne Zeiten. Freizeit, Massenmedien und ›Zeitgeist‹ in der Bundesrepublik der 1950er Jahre. S. 10.

15. Ср.: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 100.

16. Gehlen A. Aufbau und Wandel der Gesellschaftsstruktur [1963] // Ders.: Einblicke. Arnold Gehlen Gesamtausgabe Bd. 7. Frankfurt a. M., 1978. S. 50.

17. Ср.: Unger K. Op. cit. S. 157 f.

18. Abendroth W. Die Chancen der deutschen Sozialdemokratie nach dem 15. September 1957 [1957] // Ders.: Antagonistische Gesellschaft und Politische Demokratie. Neuwied/Berlin, 1968. S. 71.

19. Ср.: Unger K. Op. cit. S. 142 f.

20. Freyer H. Theorie des gegenwärtigen Zeitalters. Stuttgart, 1955. S. 228.

21. Ср.: Ibid. S. 89 u. 122.

22. Ср.: Ibid. S. 103 f.

23. Freyer H. Revolution von rechts. Toppenstedt, 2021. S. 49. [См. также: Фрайер Х. Революция справа / пер. Ю. Коринца; под ред. Б. Скуратова. М.: Праксис, 2008.]

24. Цит. по: Grimminger M. Revolution und Resignation. Sozialphilosophie und die geschichtliche Krise im 20. Jahrhundert bei Max Horkheimer und Hans Freyer. Berlin, 1997. S. 122.

25. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 241.

26. Хуго Фишер ― Хайнцу Маусу, 10.8.1964, цит. по: Römer O. Politische Philosophie des Weltbürgerkrieges. Rezension zu ›Lenin der Machiavell des Ostens‹ von Hugo Fischer // Soziopolis. 16.1.2019.

27. Ср.: Niekisch E. Widerstand. Krefeld, 1982.

28. Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. Darmstadt/Stuttgart, 1964. S. 298.

29. Ср.: Freyer H. Revolution von rechts. S. 52. [См. также: Фрайер Х. Указ. соч.]

30. Ibid. S. 53.

31. Ср.: Lepenies W. Die drei Kulturen. Soziologie zwischen Literatur und Wissenschaft. München, 1985. S. 414 f.

32. Ср.: Link F. Op. cit. S. 155.

33. Ср.: Lepenies W. Die drei Kulturen. Soziologie zwischen Literatur und Wissenschaft. S. 414.

34. Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. S. 292.

35. Freyer F. Revolution von rechts. Toppenstedt, 2021. S. 48. [См. также: Фрайер Х. Указ. соч.]

36. Grimminger M. Op. cit. S. 241.

37. Ср.: Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. S. 303.

38. Gehlen A. Die Seele im technischen Zeitalter. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. S. 103.

39. Gehlen A. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. Tübingen, 1949. S. 7.

40. Ср.: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber. S. 94.

41. Ibid. S. 95.

42. Ibid.

43. Гелен ― Шельски, 26.8.1960, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber. S. 101.

44. Цит. по: Ibid.

45. Gehlen A. Der Mensch im Betrieb – aus der Sicht der Sozialpsychologie [1962] // A. Gehlen: Einblicke. S. 197.

46. Ср.: Gehlen A. Was wird aus den Intellektuellen? [1958] // A. Gehlen: Einblicke. S. 244.

47. Gehlen A. Industrielle Gesellschaft und Staat [1956] // A. Gehlen: Einblicke. S. 112.

48. Gehlen A. Die Seele im technischen Zeitalter. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. S. 12.

49. Ср.: Kruse V. Drittes Reich, Zweiter Weltkrieg und die deutschsprachige Nachkriegssoziologie // S. Moebius, A. Ploder (Hg.): Handbuch Geschichte der deutschsprachigen Soziologie. Band 1: Geschichte der Soziologie im deutschsprachigen Raum. Wiesbaden, 2018. S. 238.

50. Ср.: Gehlen A. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. S. 3.

51. Ср.: Rügemer W. Philosophische Anthropologie und Epochenkrise. S. 138 f.

52. Ср.: Gehlen A. Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 117.

53. Ср.: Schelsky H. Der Mensch in der wissenschaftlichen Zivilisation // Ders.: Auf der Suche nach Wirklichkeit. Gesammelte Aufsätze. Düsseldorf/ Köln, 1965. S. 456.

54. Ibid. S. 459.

55. Gehlen A. Über kulturelle Kristallisation [1961] // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 309.

56. Ibid. S. 216.

57. Ср.: Ibid. S. 208 f.

58. Ср.: Klein I. Diskussionsbericht zum Kolloquium Evolution und Fortschritt // H. Kuhn, F. Wiedman (Hg.): Die Philosophie und die Frage nach dem Fortschritt. Verhandlungen des Siebten Deutschen Kongresses für Philosophie. Münster in Westfalen, 1962. München, 1964. S. 330.

59. Ср.: Gehlen A. Ende der Geschichte? [1975] // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kultur-analytische Schriften. S. 345.

60. Ср.: Rehberg K. -S. Nachwort des Herausgebers // Arnold Gehlen: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 662.

61. Gehlen A. Über kulturelle Kristallisation. S. 309.

1. Ср.: Klein I. Op. cit. S. 326.

2. Linfert C. Bis wohin ist Malen Kunst? Bericht über einen Disput (Hans Sedlmayr, Arnold Gehlen, Carl Linfert) // Jahresring 59/60. Beiträge zur deutschen Kunst und Literatur der Gegenwart. Stuttgart, 1959. S. 75.

3. Ibid. S. 79.

4. Ibid. S. 75.

5. Ср.: Ibid. S. 79.

6. Ср.: Klein I. Op. cit. S. 331.

7. Plumpe G. Op. cit. S. 206.

8. TWAA, Br (письмо) 453/6, Адорно ― Гелену, 2.12.1960.

9. Ср.: Klein I. Op. cit. S. 327.

10. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 816 f.

11. Ср.: Ibid. S. 697 FN 500.

12. TWAA, Br (письмо) 453/25, Адорно ― Гелену, 19.6.1963.

13. TWAA, Br (письмо) 453/30, Адорно ― Гелену, 18.12.1963.

14. TWAA, Br (письмо) 453/17, Адорно ― Гелену, 26.7.1962.

15. TWAA, Br (письмо) 453/35, Адорно ― Гелену, 11.11.1964.

16. Ср.: Yos R. Op. cit. S. 248 f.

17. Anders G. Gut, dass wir einmal die hot potatoes ausgraben. Briefwechsel mit Theodor W. Adorno, Ernst Bloch, Max Horkheimer, Herbert Marcuse und Helmuth Plessner. Münchner, 2022. S. 54 f.

18. Ibid. S. 55.

19. Ibid. S. 60.

20. Ibid. S. 67.

21. Ibid. S. 68.

22. TWAA, Br (письмо) 453/25 Адорно ― Гелену, 19.6.1963.

23. Ср.: Rehberg K. -S. Neuanfang und Geschichtsflucht. Ambivalenzen der Soziologie als einer ›Gründungswissenschaft‹ der Bundesrepublik Deutschland. S. 536; ders.: Arnold Gehlen als Briefschreiber. S. 97.

24. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 812 FN 182.

25. Цит. по: Ibid. S. 811.

26. König R. Soziologie in Deutschland. Begründer, Verächter, Verfechter. München, 1987. S. 398; ср.: König R. Leben im Widerspruch. Versuch einer intellektuellen Autobiographie. München, 1980. S. 190.

27. Schelsky H. Zur Entstehungsgeschichte der deutschen Soziologie. Ein Brief an Rainer Lepsius // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 1980. Bd. 32. S. 441.

28. König R. Soziologie in Deutschland. S. 328.

29. König R. Soziologie in Deutschland. S. 328.

30. Ср.: TWAA, SK 23, 453/24, Гелен ― Адорно, 12.5.1963.

31. Adorno T. W. Jene zwanziger Jahre // Ders.: Eingriffe. Neun kritische Modelle. Frankfurt a. M., 2003. S. 59.

32. Ibid. S. 67.

33. Ibid.

34. Ibid. S. 68.

35. Wöhrle P. Zur Aktualität von Helmut Schelsky. Einführung in sein Werk. S. 17.

36. См.: Ibid. S. 146.

37. См.: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 206 f.

38. Rehberg K. -S. Arnold Gehlens Kulturtheorie der Moderne. Nachwort zur Neuausgabe der Seele im technischen Zeitalter. S. 141 FN 1.

39. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 647 f.

40. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 648.

41. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 497.

42. Ср.: Neun O. Op. cit. S. 513.

43. Ср.: Link F. Op. cit. S. 442 f.

44. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 335.

45. Ср.: Nolte P. Die Ordnung der deutschen Gesellschaft. Selbstentwurf und Selbstbeschreibung im 20. Jahrhundert. München, 2000. S. 251.

46. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 402.

47. Ср.: Link F. Op. cit. S. 465.

48. Gehlen A. Genese der Modernität – Soziologie. S. 612.

49. Ср.: Ibid. S. 605.

50. Ср.: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 159; Rehberg K. -S. Arnold Gehlens Kulturtheorie der Moderne. Nachwort zur Neuausgabe der Seele im technischen Zeitalter. S. 144.

51. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 577 f.

52. Ср.: Albrecht C. Im Schatten des Nationalismus: Die politische Pädagogik der Frankfurter Schule // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann,F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 404 f.

53. Ср.: Adorno T. W. Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Einleitungsvortrag zum 16. Deutschen Soziologentag // Ders.: Soziologische Schriften I. Frankfurt a. M., 2003. S. 358.

54. Ср.: Ibid. S. 361.

55. Ср.: Ibid. S. 354.

56. Ibid. S. 368 f.

57. Ср.: Ibid. S. 359.

1. Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch. S. 238.

2. Link F. Op. cit. S. 28.

3. Цит. по: Später J. Adornos Erben. Eine Geschichte aus der Bundesrepublik. Berlin, 2024. S. 59.

4. Ср.: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 219.

5. Ibid. S. 220.

6. Ср.: Ibid.

7.Ср.: Jeffreys S. Grand Hotel Abgrund. Die Frankfurter Schule und ihre Zeit. Stuttgart, 2019. S. 263. [См. также: Джеффрис С. Гранд-отель «Бездна» : биография Франкфуртской школы / пер. М. Фетисова. Ад Маргинем Пресс, 2018.]

8. Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 218.

9. Ср.: Ibid.

10. Wiggershaus R. Op. cit. S. 493.

11. Adorno T. W. Zum Verhältnis von Individuum und Gesellschaft heute, 12.2.1957 // Ders.: Vorträge 1949–1968. S. 129.

12. Ibid.

13. Ibid. S. 153.

14. Harich W. Keine Schwierigkeiten mit der Wahrheit. Zur nationalkommunistischen Opposition 1956 in der DDR. S. 15.

15. Сигнатура Брехта 0764/022+023–021.

16. Gehlen A. Urmensch und Spätkultur sowie weitere Schriften zu einer Theorie der Institutionen. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 5. Frankfurt a. M., 2022. S. 129 f.

17. Харих ― Гелену, 23.7.1965, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 331.

18. Харих ― Вайгель, 1.9.1965, Weigel-Helene Ko 3495.

19. Специальное издание из: Studium Generale, 3. Jg., H. 1. Berlin/Göttingen/Heidelberg 1950; сигнатура Брехта 0538/088–095.

20. Harich W. Ahnenpass. Versuch einer Autobiographie. S. 183.

21. Hecht W. Die Mühen der Ebenen: Brecht und die DDR. Berlin, 2014. S. 24.

22. Parker S. Bertolt Brecht. Eine Biographie. Berlin, 2018. S. 808.

23. Harich W. Ahnenpass. Versuch einer Autobiographie. S. 184.

24. Wekwerth M. Erinnern ist Leben. Eine dramatische Autobiographie. Leipzig, 2000. S. 81.

25. Ibid. S. 80.

26. Ibid. S. 84.

27. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 331.

28. Harich W. Keine Schwierigkeiten mit der Wahrheit. Zur nationalkommunistischen Opposition 1956 in der DDR. S. 32.

29. Ср.: Kowalczuk I. -S. Op. cit. S. 403.

30. Harich W. Keine Schwierigkeiten mit der Wahrheit. Zur nationalkommunistischen Opposition 1956 in der DDR. S. 170.

31. Ibid. S. 48.

32. Ср.: Ibid. S. 26.

33. Здесь Анна Харих передает воспоминания о Вольфганге Харихе. Цит. по: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 124.

34. Ibid. S. 125.

35. Ср.: Ruben P. DDR-Philosophie unter Parteiregie. Neue Anfänge zwischen dem 5. und dem 8. SED-Parteitag // H. -C. Rauh, P. Ruben (Hg.): Denkversuche. DDR-Philosophie in den 60er Jahren. Berlin, 2005. S. 20; Rauh H. -C. Ideologie statt Wahrheit, Erkenntnis und Realität. Zum ideologischen Hintergrund der Beschäftigung mit dem Ideologieproblem durch die DDR-Philosophie // H. -C. Rauh, P. Ruben (Hg.): Denkversuche. DDR-Philosophie in den 60er Jahren. Berlin, 2005; May G. Es wechseln die Zeiten. Erinnerungen. Leipzig, 2002. S. 77.

36. Гелен ― Адорно, 16.11.1960, цит. по: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 143.

37. Ср.: Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch. S. 245.

38. Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 198.

39. Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch. S. 251.

40. Ср.: Wekwerth M. Op. cit. S. 83.

41. Ср.: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 165.

42. May G. Op. cit. S. 110; ср.: Ibid. S. 109.

43. Ср.: Heyer A. Wolfgang Harich, Arnold Gehlen und die Idee einer marxistischen Anthropologie // W. Harich: Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 85.

44. Ср.: Письмо Хариха Гелену, 23.7.1965, цит. по: Ibid. S. 333.

45. Ср.: Lenk K. Anthropologie und Institutionalismus als ›politische Ethik‹ // Soziologische Revue. 1995. Jg. 18. S. 511.

46. Wiggershaus R. Op. cit. S. 652 f.

47. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 817.

48. Соответственно этому высказывался Гелен в письме Адорно от 11.10.1965, ср.: Demirović A. Op. cit. S. 820.

49. Письмо от семьи Адорно Гелену, 6.10.1965, цит. по: Demirović A. Op. cit. S. 817.

1. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 664.

2. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 709 f.; Grasberger T. 11. Januar 1966. Die Serie ›Daktari‹ läuft zum ersten Mal im Fernsehen.

3. Theodor W. Adorno/Arnold Gehlen (Gespräch). Öffentlichkeit – was ist das eigentlich? 31.1.1964, SWF. Veröffentlicht auf Tonträger bei Theodor W. Adorno: Kultur und Verwaltung. Vorträge und Gespräche. München, 2008. CD 4.

4. Ср.: Gehlen A. Moral und Hypermoral. Eine pluralistische Ethik. Wiesbaden, 1986. S. 56.

5. Ср.: Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 197.

6. TWAA, SK 23, 453/46, Адорно ― Гелену, 23.3.1967.

7. TWAA, SK 23, 453/46, Адорно ― Гелену, 23.3.1967.

8. TWAA, SK 23, 453/50, Адорно ― Гелену, 28.4.1967.

9. Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 611–615.

10. TWAA, SK 23, 453/50, Адорно ― Гелену, 28.4.1967.

11. TWAA, SK 23, 453/55, Адорно ― Гелену, 15.1.1969.

12. Гелен ― Адорно, 10.4.1967, цит. по: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 615.

13. Адорно ― Гелену, 14.4.1967, цит. по: Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 615.

14.Gehlen A. «Die Geburt der Freiheit aus der Entfremdung» // Ders.: Philosophische Anthropologie und Handlungslehre. Arnold Gehlen Gesamtausgabe. Bd. 4. Frankfurt a. M., 1983. S. 366.

15. Ibid. S. 378.

16. Ibid.

17. Ibid.

18. Ibid.

19. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 75.

20. Gehlen A. Die Geburt der Freiheit aus der Entfremdung // Ders.: Philosophische Anthropologie und Handlungslehre. S. 378.

21. Rehberg K. -S. (Diskussionsbeitrag): Aussprache zu dem Referat von Dieter Claessens // H. Klages, H. Quaritsch (Hg.): Zur geisteswissenschaftlichen Bedeutung Arnold Gehlens. S. 636.

22. Ср.: Theodor W. Adorno/Arnold Gehlen (Gespräch). Öffentlichkeit – was ist das eigentlich? 31.1.1964, SWF. Veröffentlicht auf Tonträger bei Theodor W. Adorno: Kultur und Verwaltung. Vorträge und Gespräche. München, 2008. CD 4.

23. Гелен ― Хариху, 3.8.1954, цит. по: Rehberg K. -S., Groß R. Nachwort der Herausgeber // A. Gehlen: Urmensch und Spätkultur sowie weitere Schriften zu einer Theorie der Institutionen. S. 498.

24. Ibid. S. 157.

25. Ibid. S. 167.

26. Ibid.

27. Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Zweiter Band. Frankfurt a. M., 1988. S. 74 f.

28. Yos R. Op. cit. S. 341.

29. Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 19.

30. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 102.

31. Thies С. Op. cit. S. 222.

32. Gehlen А. Moral und Hypermoral. S. 75.

33. Lepenies W. Melancholie und Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1969. S. 244 f.

1. Dahrendorf R. Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. Stuttgart, 1969. S. 93; ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biographie. Frankfurt a. M., 2003. S. 905 FN 624.

2. Dahrendorf R. Gesellschaft und Freiheit. München, 1961. S. 216.

3.Ср.: Brandt G. Diskussionsbeitrag zur Plenarveranstaltung «Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung» // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 109.

4.Ср.: Gabelenz O. H. von der. Diskussionsbeitrag zur Plenarveranstaltung «Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung» // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 106.

5. Adorno T. W. Diskussionsbeitrag zu ›Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft?‹ // Ders.: Soziologische Schriften I. S. 586.

6. Адорно в разговоре с Петером Сонди, цит. по: Behrmann G. C. Kulturrevolution: Zwei Monate im Sommer 1967 // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann, F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 339.

7. Adorno T. W. Zur Lehre von der Geschichte und von der Freiheit. Frankfurt a. M., 2006. S. 162.

8. Ср.: Maschke G. Verräter schlafen nicht. Kiel, 2011. S. 49.

9. Ср.: Koenen G. Das rote Jahrzehnt. Unsere kleine deutsche Kulturrevolution 1967–1977. Frankfurt a. M., 2011. S. 172.

10. Ср.: Dworok G. (Konferenzbericht). 1969 und die ›68er‹ – Ereignisse, Wirkungen und Kontroversen in der Bundesrepublik // H-Soz-Kult. 14.11.2011.

11. Ср.: Michel K. M. Herrschaftsfreie Institutionen? Sieben Thesen über die Unmöglichkeit des Möglichen // Kursbuch. Dezember 1969. Vol. 19. S. 192; Harich W. Schriften zur Anarchie. Zur Kritik der Revolutionären Ungeduld und Die Baader-Meinhof-Gruppe. Schriften aus dem Nachlass Wolfgang Harichs. Bd. 7. Marburg, 2014. S. 363 FN 49.

12. Письмо Хариха Гелену, 27.11.1969 // Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 362.

13. Hobsbawm E. Was kann man noch vom Anarchismus lernen? // Kursbuch. Dezember 1969. Vol. 19. S. 56.

14. Ibid. S. 54; ср. S. 56.

15. Цит. по: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biographie. S. 673.

16.Brandt G. 2. Diskussionsbeitrag zur Plenarveranstaltung «Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung» // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 115.

17. https://www.spiegel.de/politik/so-finster-a-e6f11fe2-0002-0001-0000-000046106821

18. Разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом, Дрезден, 25.10.2016.

19. Ср.: Rehberg K. -S. Auch keine Stunde Null. Westdeutsche Soziologie nach 1945. S. 29.

20. Ср.: Demirović A. Op. cit. S. 658.

21. Link F. Op. cit. S. 230.

22. Ср.: Neun O. Op. cit. S. 513.

23. http://www.dearchiv.de/php/dok.php?archiv=bla&brett=B68_08&fn=MARBURG.868&menu=b1968

24. Ср.: Rügemer W. Philosophische Anthropologie und Epochenkrise. S. 136.

25. Письмо Гелена Молеру, 9.2.1974, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft VII/3, Herbst 2013. S. 94.

26. Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 29.

27. Гелен ― Шельски, 22.2.1962, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft VII/3, Herbst 2013. S. 107.

28. Разговор c Карлом-Зигбертом Ребергом, Дрезден, 25.10.2016.

29. Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 30.

30. Телефонный разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом, 5.8.2023.

31. Schmied W. Ein Vulkanausbruch. Stellungnahme, 32 Jahre danach // Staatliche Museen zu Berlin. Joseph Beuys: Provokation. Lebensstoff der Gesellschaft. Kunst und Antikunst. S. 16.

32. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 45.

33.Arnold Gehlen. Ein Konservativer in revolutionärer Zeit. Befragt von Helmut Gumnior und Georg Wolff. Das große Interview, NDR, 25.1.1974. Видеозапись предоставлена автору. Интервью должно было войти в десятый том полного собрания сочинений Гелена, еще не опубликованного ко времени издания этой книги. Ср.: https://www.fritz-thyssen-stiftung.de/ fundings/arnold-gehlen-gesamtausgabe-bd-10-stellungnahmen-und-positionen.

34. Gehlen A. Demokratisierung (1972) // Ders.: Einblicke. S. 351.

35. Habermas J. Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt a. M., 1995. S. 126.

36.Ср.: Sigrist C. Diskussionsbeitrag zur Plenarveranstaltung «Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung» // T. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 107.

37. Кристиан Сигрист, интервью, 2.5.2011; ср.: Syring R. Schneller denken. Erinnerungen an Christian Sigrist.

38. Цит. по: SoWi-Info. Juni 1973. Nr. 14. S. 12.

39. Sigrist C. Regulierte Anarchie. Untersuchungen zum Fehlen und zur Entstehung politischer Herrschaft in segmentären Gesellschaften Afrikas. Frankfurt a. M., 1979. S. 16.

40. Sigrist C. Vorwort // R. Haude, T. Wagner: Herrschaftsfreie Institutionen. Texte zur Stabilisierung staatsloser, egalitärer Gesellschaften. Heidelberg, 2019. S. 17 FN 5.

41. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 49.

42.Gehlen A. «Die Sozialstrukturen primitiver Gesellschaften» // A. Gehlen, H. Schelsky (Hg.): Soziologie. Ein Lehr-und Handbuch zur modernen Gesellschaftskunde. Düsseldorf/ Köln, 1966, S. 39.

43.Кристиан Сигрист, интервью, 2.5.2011, http://www.germananthropo logy.com/additional-interviews/

44.Ср.: Sigrist С. Diskussionsbeitrag zur Plenarveranstaltung «Herrschaft, Klassenverhältnisse und Schichtung» // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 107.

45. Ср.: Harich W. Schriften zur Anarchie. S. 151.

46. Письмо Хариха Гелену, 27.11.1969 // Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 361.

47. Ibid. S. 361.

48. Ibid. S. 156 f.

49. Ср.: Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch. S. 234.

50. Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 331.

51. Adorno T. W., Gehlen A. Ist die Soziologie eine Wissenschaft vom Menschen? Ein Streitgespräch. S. 250.

52. Ср.: Link F. Op. cit. S. 61 f.

53. Разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом, Дрезден, 25.10.2016.

54. TWAA, SK 23, 453/55, Адорно ― Гелену, 15.1.1969.

55. Ср.: TWAA, SK 23, 453/56, Гелен ― Адорно, 23.1.1969.

56. Staatliche Museen zu Berlin. Joseph Beuys: Provokation. Lebensstoff der Gesellschaft. Kunst und Antikunst. S. 49.

57. Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 727 f.

58. TWAA, SG08, 8/4.

1. Ср.: Wiggershaus R. Op. cit. S. 664.

2. Lethen H. Denn für dieses Leben ist der Mensch nicht schlau genug. Erinnerungen. Berlin, 2020. S. 103 f.

3. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 696.

4. Ср.: Behrmann G. C. Die Erziehung kritischer Kritiker als neues Staatsziel // C. Albrecht, G. C. Behrmann, M. Bock, H. Homann, F. H. Tenbruck: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 449.

5. Ср.: Lepsius M. R. Die Entwicklung der Soziologie nach dem Zweiten Weltkrieg // G. Lüschen (Hg.): Deutsche Soziologie seit 1945. Entwicklungsrichtungen und Praxisbezug. Opladen, 1979. S. 52; Neun O. Geschichte des Verhältnisses zwischen Soziologie und Öffentlichkeit in der deutschsprachigen Nachkriegssoziologie // S. Moebius, A. Ploder (Hg.): Handbuch Geschichte der deutschsprachigen Soziologie. Band 1: Geschichte der Soziologie im deutschsprachigen Raum. Wiesbaden, 2018. S. 514.

6. TWAA, SK 23, 453/55, Адорно ― Гелену, 15.1.1969.

7. Behrmann G. C. Die Erziehung kritischer Kritiker als neues Staatsziel. S. 448.

8. Цит. по: Ibid. S. 448.

9. Цит. по: Koenen G. Op. cit. S. 25.

10. Цит. по: Ibid. S. 25.

11. Цит. по: Behrmann G. C. Die Erziehung kritischer Kritiker als neues Staatsziel. S. 448.

12. Adorno T. W. Philosophische Terminologie I und II. Frankfurt a. M., 2016. S. 239.

13. Adorno T. W. Minima Moralia. Reflexionen aus dem beschädigten Leben. Frankfurt a. M., 1969. S. 42. [См. также: Адорно Т. Minima moralia.]

14. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 160.

15. Ср.: Ibid. S. 45.

16. Plumpe G. Op. cit. S. 230.

17. Adorno T. W. Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Einleitungsvortrag zum 16. Deutschen Soziologentag // Ders.: Soziologische Schriften I. S. 368.

18. Ср.: Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 722 f.

19. Цит. по: Ibid. S. 727.

20. Цит. по: Ibid. S. 725 u. 727.

21. Ср.: Behrmann G. C. Die Erziehung kritischer Kritiker als neues Staatsziel. S. 448 f.

22. Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biografie. S. 721.

23. Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 22.

24. Ср.: Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 38.

25. Ср.: Rehberg K. -S. Ethik und Tragödie im Lichte der neuesten Parallelität von ›Hypermoral‹ und Verrohung // Z. Österreich: Soziol. (Suppl. 1) 46. S. 188.

26. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 122.

27. Ibid. S. 40.

28. Ibid. S. 112.

29. Ibid. S. 110.

30. Ср.: Ibid. S. 41.

31. Ibid. S. 185.

32. Ср.: Winkler W. Das braune Netz. Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. S. 353.

33. Разговор с Карлом-Зигбертом Ребергом. Дрезден, 25.10.2016. Ср. также: Rehberg K. -S. Der Nothelfer. Helmut Schelsky spielt über Bande // Zeitschrift für Ideengeschichte. Heft xV 3, Herbst 2021. S. 47.

34. Ср.: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 210 f.

35. Цит. по: Link F. Op. cit. S. 249.

36. Rehberg K. -S. Inspirierende und misslingende Spannungsbalancen. Institutionen bei Helmut Schelsky und Arnold Gehlen // Rechtstheorie, Beiheft 22. S. 11.

37. Гелен ― Шельски, 3.8.1957, цит. по: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft VII/3, Herbst 2013. S. 95.

38. Rehberg K. -S. Der Nothelfer. Helmut Schelsky spielt über Bande // Zeitschrift für Ideengeschichte. Heft xV 3. Herbst 2021. S. 47.

39. Ibid.

40. Ibid.

41. Ibid.

42. Ibid.

43. Цит. по: Dietze C. Op. cit. S. 302.

44. Habermas J. Nachgeahmte Substantialität. Eine Auseinandersetzung mit Arnold Gehlens Ethik // Merkur 24, 1970, Nr. 4. S. 313–327. Повторно напечатано: Habermas J. Philosophisch-politische Profile. Frankfurt a. M., 1989. S. 107–126.

45. Habermas J. Nachgeahmte Substantialität // Ders.: Philosophisch-politische Profile. S. 108.

46. Ibid. S. 125.

47. Ср. письмо Хельмута Шельски Юргену Хабермасу, Logis de Beaulieu. F 16 Deviat/Charente, 17.6.1970, цит. по: Rehberg K. -S. Der Nothelfer. Helmut Schelsky spielt über Bande // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft xV 3, Herbst 2021. S. 48. Ср. по соответствующей переписке Шельски и Хабермаса также: Müller-Doohm S. Jürgen Habermas. Eine Biographie. S. 166F u. S. 603 FN 111.

48. Вольфганг ― Харих Хельмуту Кваричу, 9.11.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 559.

1.Ср.: Brumlik M. Intellektuelle und Erziehung nach der Shoah // taz. 30.3. 2023. S. 17, https://taz.de/!5923719/

2. Ср.: Albrecht C., Behrmann G. C., Bock M., Homann H., Tenbruck F. H. Einleitung // Dies.: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./New York, 1999. S. 13.

3. Ibid. S. 20.

4. Ср.: Biermann W. Op. cit. S. 289.

5. Ср.: Schelsky H. Die Arbeit tun die anderen. Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. Opladen, 1975. S. 256.

6. Adorno T. W. Zum gegenwärtigen Stand der deutschen Soziologie. S. 508.

7. Gehlen A. Der Stand der soziologischen Forschung // Ders.: Die Seele im technischen Zeitalter und andere sozialpsychologische, soziologische und kulturanalytische Schriften. S. 594 f.

8. Ibid. S. 595.

9. Ср.: Rehberg K. -S. Auch keine Stunde Null. Westdeutsche Soziologie nach 1945. S. 36.

10. Ср.: Klingemann C. Soziologie im Deutschland der Weimarer Republik, des Nationalsozialismus und der Nachkriegszeit. Der schwierige Umgang mit einer politisch-ideologisch belasteten Entwicklungsphase. S. 25.

11. Müller R. -D. Reinhard Gehlen: Geheimdienstchef im Hintergrund der Bonner Republik. Die Biografie. Band 1. Berlin, 2017. S. 35.

12. Ср. Ibid. S. 34.

13. Ср. Ibid. S. 30.

14. Ibid. S. 29.

15. Рейнхард Гелен цит. по: Winkler W. Die Verschwörung. Wie die Bochumer Ruhr-Universität in den Sechzigern fast in die Hände des BND gefallen wäre // Süddeutsche Zeitung. 31.3.2021. Nr. 75. S. 9.

16. Ср.: Müller R.-D. Reinhard Gehlen: Geheimdienstchef im Hintergrund der Bonner Republik. Die Biografie. S. 1004.

17. Winkler W. Die Verschwörung. Wie die Bochumer Ruhr-Universität in den Sechzigern fast in die Hände des BND gefallen wäre // Süddeutsche Zeitung. 31.3.2021. Nr. 75. S. 9.

18. Ibid. S. 9.

19. Цит. по: Ibid.

20. Demirović A. Op. cit. S. 262.

21. Ср.: Link F. Op. cit. S. 254; Hacke J. Helmut Schelskys skeptische Jugend. Die mythische Geburtsstunde einer bundesrepublikanischen Generation (Manuskript). S. 2.

22. Ср.: Link F. Op. cit. S. 29.

23. Ср. Ibid. S. 30.

24. Lübbe H. Vom Parteigenossen zum Bundesbürger. Über beschwiegene und historisierte Vergangenheiten. Paderborn, 2007. S. 32.

25. Demirović A. Op. cit. S. 312.

26. Link F. Op. cit. S. 48 f.

27. Ср.: Später J. Op. cit. S. 115.

28. Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 241.

29. Письмо Гелена Адорно, 31.8.1962, цит. по: Lepenies W. Kultur und Politik. Deutsche Geschichten. München, 2006. S. 319.

30. Цит. по: Demirović A. Op. cit. S. 303.

31. Цит. по: Ibid.

32. Ср.: Rehberg K. -S. Deutungswissen der Moderne oder ›administrative Hilfswissenschaft‹ // S. Papcke (Hg.): Ordnung und Theorie. Beiträge zur Geschichte der Soziologie in Deutschland. S. 23.

33. Ср.: Adorno T. W. Resignation // Ders.: Gesammelte Schriften. Bd. 10.2. Frankfurt a. M., 2003. S. 798.

34. Гелен ― Адорно, 31.8.1962, цит. по: Lepenies W. Kultur und Politik. Deutsche Geschichten. S. 319.

35. Ср.: Rehberg K. -S. Arnold Gehlen als Briefschreiber // Zeitschrift für Ideengeschichte, Heft VII/3, Herbst 2013. S. 94.

36. Цит. по: Ibid. S. 94.

37. Baier H. Die Geburt der Systeme aus dem Geist der Institutionen.

Arnold Gehlen und Niklas Luhmann in der Genealogie der ›Leipziger Schule‹ // H. Klages, H. Quaritsch (Hg.): Zur geisteswissenschaftlichen Bedeutung Arnold Gehlens. S. 72.

38. Ср.: Ibid. S. 74.

39. Luhmann N. Soziologie als Theorie sozialer Systeme // Ders.: Soziologische Aufklärung. Opladen, 1974. S. 131 FN 9.

40. Ср.: Lauermann M. Abu Telfan // T. M. Bardmann, D. Baecker (Hg.): Gibt es eigentlich den Berliner Zoo noch? Erinnerungen an Niklas Luhmann. Konstanz, 1999. S. 113.

41. Gehlen A. Moral und Hypermoral. S. 154.

42.Gehlen A. Ein Konservativer in revolutionärer Zeit. Befragt von Helmut Gumnior und Georg Wolff. Большое интервью подготовлено Хельмутом Гумниором и Георгом Вольфом, телеканал NDR, 25.01.1974. Видеозапись предоставлена автору. Интервью должно было войти в десятый том полного собрания сочинений Гелена, еще не опубликованного ко времени издания этой книги. Ср.: https://www.fritz-thyssen-stiftung.de/ fundings/arnold-gehlen-gesamtausgabe-bd-10-stellungnahmen-und-positionen/

43. Ср.: Harich A. Wenn ich das gewusst hätte. Erinnerungen an Wolfgang Harich. S. 345.

44. Ср.: Link F. Op. cit. S. 58.

45. Schildt A., Siegfried D. Op. cit. S. 65.

46. Ср.: Wagenbach K., Stephan W., Krüger M., Schüssler S. (Hg.). Vaterland, Muttersprache. Deutsche Schriftsteller und ihr Staat seit 1945.

47. Ср.: Karl-Siegbert Rehberg (интервью): Ordnung ist kein Gefängnis. Zu Leben und Werk Arnold Gehlens. S. 30.

48. Harich W. Die Extreme berühren sich. Zum Tod von Arnold Gehlen // Frankfurter Rundschau. 21.2.1976. Nr. 44, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 516.

49. Открытка с выражением соболезнования, февраль 1976, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 375.

1. Krockow Ch. von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 340.

2. Ср.: Ritter J. Hegel und die französische Revolution. Frankfurt a. M., 1965. S. 18.

3. Hacke J. Philosophie der Bürgerlichkeit. Die liberalkonservative Begründung der Bundesrepublik. Göttingen, 2006. S. 159.

4. Ср. Ibid. S. 293.

5. Цит. по: Hacke J. ›Entzweiung ist Versöhnung‹. Die Ritter-Schule in der politischen Philosophie der Bundesrepublik // M. Schweda, U. von Bülow (Hg.): Entzweite Moderne. Zur Aktualität Joachim Ritters und seiner Schüler. Göttingen, 2017. S. 30.

6. Safranski R. Romantik. Eine deutsche Affäre. München, 2007. S. 384.

7. Ср.: Habermas J. Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt a. M., 1992.

8. Marquard O. Mut zur Bürgerlichkeit // Ders.: Individuum und Gewaltenteilung. Philosophische Studien. Stuttgart, 2004. S. 94.

9. Ср.: Hacke J. Philosophie der Bürgerlichkeit. Die liberalkonservative Begründung der Bundesrepublik. S. 158 FN 57.

10. Hacke J. ›Entzweiung ist Versöhnung‹. Die Ritter-Schule in der politischen Philosophie der Bundesrepublik. S. 28 f.

11. Цит. по: Wöhrle P. Metamorphosen des Mängelwesens. Zu Werk und Wirkung Arnold Gehlens. S. 243.

12. Link F. Op. cit. S. 378.

13. Ср.: Schelsky H. Die Arbeit tun die anderen. Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. S. 300.

14. Гелен цит. по: Rehberg K. -S. Philosophische Anthropologie und die ›Soziologisierung‹ des Wissens vom Menschen // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie, Sonderheft 23/1981. S. 186 f.

15. Nolte P. Op. cit. S. 251.

16. Ср.: Ibid. S. 403.

17. Moebius S., Römer O. Die ›wilden Siebziger‹ und ihre ›gegnerischen Soziologien‹ // Zeitschrift für Soziologie 2022. S. 3.

18. Schelsky H. Die Arbeit tun die anderen. Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. S. 267 f.

19. Цит. по: Papcke S. Einleitung // S. Papcke (Hg.): Ordnung und Theorie. Beiträge zur Geschichte der Soziologie in Deutschland. S. 1.

20. Schelsky H. Die Arbeit tun die anderen. Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. S. 267 f.

21. Ср.: Ibid. S. 362 f.

22. Lenk K. Anthropologie und Institutionalismus als ›politische Ethik‹ // Soziologische Revue. 1995. Jg. 18. S. 512.

23.Bergfleth G. Erde und Heimat // H. Schwilk, U. Schacht (Hg.) Anschwellender Bocksgesang und weitere Beiträge zu einer deutschen Debatte. Frankfurt a. M./Berlin, 1994. S. 104; ср.: Schwilk H., Schacht U. Einleitung // H. Schwilk, U. Schacht (Hg.): Anschwellender Bocksgesang und weitere Beiträge zu einer deutschen Debatte. S. 14.

24.Böckelmann F. Der Riss im Schleier 4. Zur Ausgabe Frühjahr 2016 // Tumult. Vierteljahresschrift für Konsensstörung. Frühjahr 2016. S. 6. Ср.: Nachtmann G. Moral und Hypermoral // Sezession. Juni 2022. Vol. 108. S. 53; Dirsch F. ›Moral und Hypermoral‹: Die Waffe des guten Gewissens // Die Tagespost. 20.9.2019: https://www.die-tagespost.de/gesellschaft/kultur/ Moral-und-Hypermoral-Die-Waffe-des-guten-Gewissens-art-201468

25. Grau A. Hypermoral. Die neue Lust an der Empörung. München, 2017. S. 7.

26. Rehberg K. -S. Ethik und Tragödie im Lichte der neuesten Parallelität von ›Hypermoral‹ und Verrohung // Z. Österreich: Soziol. (Suppl. 1) 46. S. 192.

27. Stegemann B. Die Moralfalle. Berlin, 2018.

28. Honneth A. Probleme des ethischen Pluralismus // T. Ebke, S. Edinger, F. Müller, R. Yos (Hg.): Mensch und Gesellschaft zwischen Natur und Geschichte. Berlin, 2016. S. 217.

29. Ibid. S. 217.

30. Wellershoff D. Literatur und Veränderung. Versuche zu einer Metakritik der Literatur. Köln, 1969. S. 24, цит. по: Vollmuth E. H. Dieter Wellershoff – Romanproduktion und anthropologische Literaturtheorie. Zu den Romanen ›Ein schöner Tag‹ und ›Die Schattengrenze‹. München, 1979. S. 82.

31. Ср.: Vollmuth E. H. Dieter Wellershoff ― Romanproduktion und anthropologische Literaturtheorie. S. 35, 82, 93, 295.

32. Terkessidis M. Interkultur. Berlin, 2010. S. 132.

33. Jäger M. Besiegen und schonen // Der Freitag. 26.4.2018. Nr. 17. S. 6.

34.Harich W. Kommunismus ohne Wachstum? Babeuf und der «Club of Rome». Reinbek bei Hamburg 1975. S. 12.

35. Вольфганг Харих Арнольду Гелену, 7.4.1974, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 369.

36.Harich W. Kommunismus ohne Wachstum? Babeuf und der Club of Rome. S. 176.

37. Вольфганг Харих ― Хельмуту Кваричу, 9.11.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 559.

38. Harich W. Kommunismus ohne Wachstum? Babeuf und der «Club of Rome». S. 177.

39. Taubes J. Kultur und Ideologie // T. W. Adorno (Hg.): Spätkapitalismus oder Industriegesellschaft? Verhandlungen des 16. Deutschen Soziologentages. S. 126.

40. Krockow Ch. von. Op. cit. S. 340.

41. Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. S. 496.

42. Ср. например: Rehberg K. -S. Ansätze zu einer perspektivischen Soziologie der Institutionen. Phil. Diss. RWTH Aachen, 1973; Ders.: Symbolische Ordnungen. Beiträge zu einer soziologischen Theorie der Institutionen. Baden-Baden, 2014; Haude R., Wagner T. Herrschaftsfreie Gesellschaft // Historisch-Kritisches Wörterbuch des Marxismus. Bd. 6/1. Hamburg, 2004. S. 136–161; Dies. (Hg.): Herrschaftsfreie Institutionen. Texte zur Stabilisierung staatsloser, egalitärer Gesellschaften. Heidelberg, 2019.

43.Mohler A. Gehlens «Moral und Hypermoral» – eine Wegmarke; повторно напечатано: Sezession. Juni 2020. Nr. 96. S. 6.

44. Kinzel T. Autorenporträt Arnold Gehlen // Sezession. Juni 2020. Nr. 96. S. 4.

45.Ibid. S. 6. Примеры для этого: Bolz N. Diskurs über die Ungleichheit. München, 2009. S. 178; Weißmann K. Arnold Gehlen. Vordenker eines neuen Realismus. Schnellroda, 2004; Redaktion «Begriffen um Gehlen» // Sezession. Juni 2022. Nr. 108. S. 48–51; ›Arnold Gehlen‹ – ein Literaturgespräch mit Götz Kubitschek und Erik Lehnert.

46. Ср.: Müller-Doohm S. Jürgen Habermas. Eine Biographie. S. 522.

47.Honneth A. (Gespräch). Alles bedarf der Revision // Der Freitag. 29/2019: https://www.freitag.de/autoren /ruediger-dannemann/alles-bedarf-der-revision

48. Вольфганг Харих ― Лео Кофлеру, 29.7.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 121.

49. Вольфганг Харих ― Хельмуту Клагесу, 1.7.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 119.

50. Вольфганг Харих ― Хельмуту Кваричу, 9.11.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 560.

51. Вольфганг Харих ― Дитеру Клэссенсу, 16.11.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 566.

52. Ср.: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 523–586.

53. Ср.: Харих В. Запись в деле, 9.9.1988, цит. по: Ders.: Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 541.

54. Вольфганг Харих ― Хельмуту Клагесу, 1.6.1988, цит. по: Harich W. Arnold Gehlen. Eine marxistische Anthropologie? S. 526.

55. Ibid. S. 525.

В оригинале книги «Abenteuer der Moderne. Die groBen Jahre der Soziologie 1949–1969» (нем.). Abenteuer переводится как приключение, авантюра, афера и даже как любовное похождение. Вариантами названия могли бы быть «Похождение (авантюра, афера, приключение) модерна. Великие годы социологии: 1949–1969». – Здесь и далее в Предисловии примеч. Дмитрия Катаева.

Карстен Клингеман называет Рене Кёнига «одним из самых известных возвратившихся из эмиграции социологов и одним из виднейших основателей западногерманской социологии». См.: Klingemann К. Heimatssoziologie oder Ordnungsinstrument? // Kölner Zeitschrif t für Soziologie und Sozialpsychologie. 1981. Sonderheft 23. S. 273.

«Час ноль» (Stunde Null)– метафорическое выражение, которое использовали немцы для описания ситуации в Германии сразу после поражения во Второй мировой войне. См. подробнее и критически: SabrowM. Die «Stunde Null» alsZeiterfahrung//APuZ. 2020. 4–5, 27. S. 31–38.

Adenauer K. Regierungserklärung 20.9.1949//Verhandlungen des Deutschen Bundestags. Stenographische Berichte. 1WP, 5. Sitzung, 20.9.1949. S. 22–30. S. 27.

Fording Н. P. Gnädigе Flurbereinigung. NS-Tater. Vor 70 Jahren begannen Bundestag und Bundesregierung mit einer Serie von Amnestie-Gesetzen // Parlament. 2019. № 52-1-23. S. 9.

От названия стирального порошка «Персия» («Persil») и слова «свидетельство» (Schein). Оценочная номинация, которая имела денотативное значение документа, буквально «отстирывающего» прошлое и подтверждающего «чистоту» человека перед законом. Это был документ с биографией, как бы намеренно «отстиранной с применением популярного в Германии стирального порошка „Персил“ („Persil“)», подтверждающий «чистое прошлое» их владельцев (Duden, 1996. S. 1136).

Sontheimer К. Die Adenauer-Ära.. Grundlegung der Bundesrepublik. München: Dtv, 1996. S. 177.

Цит. наст. изд. С. 51.

Давыдов Ю. Н. Введение // Очерки по истории теоретической социологии XX столетия (от М. Вебера к Ю. Хабермасу, от Г. Зиммеля к постмодернизму)/Ю. Н.Давыдов, А. Б. Гофман, А. Д. Ковалев и др. М.: Наука, 1994. С. 4–15.

«.. в неправильной жизни не может быть и жизни правильной», см.: Адорно Т. Проблемы философии морали. М.: Республика, 2000. С. 5.

Цит. наст. изд. С. 154.

В книге, например, приводится цитата из разгромного отзыва Макса Хоркхаймера по отношению к Гелену: «…на место высшей ценности заступает фанатичное оправдание власти ради самой плохой власти» (цит. наст. изд. С. 79). См.: Entwurf Max Horkheimer//T. W. Adorno, M. Horkheimer: Briefwechsel. Band IV, 1950–1969. S. 927. С этой цитатой вполне мог бы согласиться и Рене Кёниг, особенно в рассуждениях о задачах социологов и роли интеллигенции.

König R. Aufgaben des Soziologen und die Perspektiven der Soziologie: Schriften zur Entwicklung der Soziologie nach 1945/ M. Klein (Hg.). Wiesbaden: Springer VS, 2014. S. 56.

Впоследствии ее назовут «Кёльнской школой». См. подробнее: Moebius S. Rene König und die «Kölner Schule»: Eine soziologiegeschichtliche Annäherung. Wiesbaden: Springer Fachmedien Wiesbaden, 2015.

Handbuch der empirischen Sozialforschung: in 14 Bänden /hg. von R. König. 2., völlig neubearb. Aufl. Stuttgart: Ferdinand Enke Verlag; München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1973–1979.

Цит. наст. изд. С. 140.

König R. (Hg.). Handbuch derempirischen Sozialforschung. Bd. 1. Stuttgart: Enke, 1962/1967. S. 9.

Цит. наст. изд. С. 140.

Цит. наст. изд. С. 201.

Цит. наст. изд. С. 214.

Катаев Д. Новая критическая теория или аналитический эмпиризм? // Социологическое обозрение. 2020. Т. 19. № 3. С. 426–449.

Дармина Е. А. Проблема «преодоления прошлого» в немецком научном дискурсе // Концепт: философия, религия, культура. 2023. Т. 7. № 2. С. 36–49.

Ehlich К. Über den Faschismus Sprechen – Analyse und Diskurs//K. Ehlich (Hg.): Sprache im Faschismus. Frankfürt am Main: Suhrkamp, 1989. S. 7-34. S. 30.

С 1956 по 1989 год в Баутцене находилась главная политическая тюрьма Министерства государственной безопасности ГДР (Штази).– Здесь и далее астерисками обозначены примечания переводчика, а цифрами – затекстовые примечания автора.

Внешнеполитический курс Конрада Аденауэра на западноевропейскую интеграцию ФРГ, целями которого были возвращение на мировую арену, восстановление суверенитета и обеспечение гарантий внешней безопасности.

Гимн НСДАП в 1930–1945 годах, марш СА.

Тюремный священник, участник движения Сопротивления.

7 апреля 1933 года был опубликован закон о восстановлении профессионального чиновничества, согласно которому с государственной службы увольнялись неугодные нацистам чиновники: демократы, либералы и, прежде всего, евреи; на смену им пришли сторонники НСДАП.

Речь о Нюрнбергских расовых законах, принятых 15 сентября 1935 года. Они включали закон о гражданине рейха и закон о защите немецкой крови и немецкой чести, официально провозглашали евреев людьми второго сорта, а так же распространялись на чернокожее и цыганское население страны, заложив основу для дискриминации «неарийских» народов.

«Заявление профессоров немецких университетов и вузов о поддержке Адольфа Гитлера и национал-социалистического государства» («Bekenntnis der Professoren an den Universitäten und Hochschulen zu Adolf Hitler und dem nationalsozialistischen Staat») – документ, который 11 ноября 1933 года подписали около тысячи ученых и преподавателей.

Так же Доцентенбунд; находился под наблюдением и руководством НСДАП и способствовал распространению в университетской среде нацистской идеологии.

В некоторых университетах ректор объявлялся «фюрером высшей школы» – Führer der Hochschule, тем самым на науку переносился принцип «фюрерства» (das Führerprinzip) и знаменовалась утрата университетами свобод (университеты лишались права выбора ректора, а «фюрер высшей школы» подчинялся непосредственно имперскому министру образования).

«Национал-социалистическая народная благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt; NSV) – организация, оказывавшая финансовую и другую помощь членам нацистской партии и их семьям.

Полное название: уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП.

Розенберг был уполномоченным фюрера по контролю за общей духовной и идеологической подготовкой и воспитанием членов НСДАП. В состав его ведомства входил отдел искусства, который заведовал изданием ведущих журналов в этой области и попечением письменности под эгидой Имперской службы поддержки немецкой письменности. Данная служба рецензировала почти всю книжную продукцию нацистской Германии и определяла ее соответствие национал-социалистическим взглядам.

Сейчас называется Deutsche Universität für Verwaltungswissenschaften Speyer – Немецкий университет административных наук в Шпайере.

Национальная школа администрации (франц. École nationale d'administration) – центр послевузовской подготовки руководящих кадров для государственной службы во Франции.

СЕПГ была создана в апреле 1946 года в результате объединения Коммунистической партии Германии (КПГ) и Социал-демократической партии Германии (СДПГ).

Ораниенбург – один из первых нацистских концентрационных лагерей.

В названии отсылка к словам К. Маркса: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого» (см.: Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. М.: ACT, 2021).

ЙенерХ. Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955/пер. Р. Эйвадиса; под ред. В. Зацепина. М.: Individuum, 2024. С. 16.

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. I. Социология /пер. Л. Ионина. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. С. 67–68.

Этот немецкий военно-химический концерн активно содействовал установлению в 1933 году нацистского режима и подготовке к развязыванию Второй мировой войны. Помимо прочего, в лабораториях концерна и его дочерних предприятий разрабатывался газ «Циклон Б», который применяли в газовых камерах.

Труд узников лагеря Освенцим III – Моновиц использовался на промышленных предприятиях и шахтах, принадлежащих в том числе концерну I. G. Farben, принося предприятию значительный доход.

Otto Normalverbraucher, букв. Отто Нормальный Потребитель – вымышленный персонаж со средними потребностями или с усредненными характеристиками; рядовой потребитель.

«Офис Бланка», так же «ведомство Бланка», – неофициальное название ведомства, в 1950 году возглавленного Теодором Бланком и отвечавшего за взаимодействие с командованием оккупационных войск в Западной Германии и фактически за подготовку к созданию национальных вооруженных сил.

Прозвище жены Хоркхаймера, настоящее имя – Роза Кристина Рикхер.

Вайнхаймское социологическое заседание (1951) – собрание немецких социологов, на котором обсуждались актуальные вопросы исследовательской практики, методология и статус социологии. Это была попытка наладить конструктивное взаимодействие между представителями университетов, внеуниверситетских центров и частных институтов. Хотя цель не была достигнута, заседание сыграло значительную роль в развитии социологии в Германии.

Культурбунд(Kulturbund, Культурный союз по демократическому обновлению Германии) – организация в ГДР. Учреждена в 1945 году по инициативе писателя И. Р. Бехера, вернувшегося из эмиграции в СССР. Отделения Культурбунда находились как в Восточной Германии, так и – в количестве трех – в Западной.

Полное название «Социология. Учебник и справочник по современному обществоведению» («Soziologie. Lehr-und Handbuch zur modernen Gesellschaftskunde»).

Имеется в виду «мартовская» петиция, опубликованная в Völkischer Beobachter и подписанная 300 преподавателями высшей школы, которые призывали голосовать на выборах в рейхстаг 5 марта 1933 года за НСДАП под руководством Адольфа Гитлера (Die deutsche Geisteswelt für Liste 1. Erklärung von 300 deutschen Universitäts-und Hochschullehrern).

Адорно Т. В. Негативная диалектика /пер. Е. Петренко. М.: Научный мир, 2003. С. 116.

«Общий договор» 1952 года, или Боннский договор, Договор об отношениях между ФРГ и тремя державами, – договор об отмене оккупационного режима и формальном провозглашении суверенитета ФРГ По «Общему договору» правительство ФРГ признавало и обязывалось соблюдать все заключенные ранее западными державами от имени Западной Германии международные договоры и соглашения.

Полное название – Алленсбахский институт по изучению общественного мнения, так же Институт демоскопии Алленсбаха.

Общегерманская партия (Gesamtdeutsche Volkspartei) – небольшая партия в ФРГ, выступавшая против курса ремилитаризации и западной интеграции, проводимого Конрадом Аденауэром.

Готфрид Бенн был врачом по кожным и венерическим заболеваниям,

Организация, появившаяся в 1930 году после разрыва мятежной группы национал-социалистов с Гитлером; изначальное название – Kampfgemein-schaft Revolutionarer Nationalsozialisten («Боевое содружество революционных национал-социалистов»).

Юнгер знал о заговоре Клауса фон Штауффенберга и мог пострадать после этого неудавшегося покушения на Гитлера (его лишь уволили из армии).

«Искусство для искусства» (франц.).

Цит. по: Бенн Г. Проблемы лирики.

Цит. по: Бенн Г. Лирика /пер., вступ. А. Карельского //Иностранная литература. 1993. № 1. С. 165–166.

Перевод мой. См. также: Бенн Г. Проблемы лирики.

Перевод мой. См. также: Там же.

Зедльмайр X. Утрата середины / пер. С. Ванеяна. М.: Территория будущего: Прогресс-Традиция, 2008. С. 174. Более точный перевод слова АII в этом контексте – не Всё, а Вселенная.

Там же. С. 167.

Там же. С. 35.

Дармштадтские беседы – публичные открытые дискуссии на различные темы (в основном искусство, политика, философия и этика), проходившие в Дармштадте с 1950 по 1968 год при поддержке муниципалитета и городских культурных и политических организаций. Многие дискуссии сопровождались выставками искусства на соответствующую тему. Именно на первых Дармштадтских беседах в июле 1950 года возник ожесточенный спор между Вилли Баумейстером, представителем современного искусства, и Хансом Зедльмайром, видевшим в современном искусстве «утрату середины». В послевоенные годы Дармштадтские беседы внесли весомый вклад в формирование дискуссионной культуры в Германии.

«Концептуальная живопись» (франц.).

Documenta – выставка современного искусства, проходящая каждые пять лет в немецком городе Касселе. Documenta стремится понять состояние современного искусства и отражает изменения не только в нем, но и в социально-политической ситуации.

Речь об «Этюде по портрету папы Иннокентия X работы Веласкеса» (1953).

Впрочем, похожий лозунг был ранее на плакате с Гитлером – «Führer befiehlt – wirfolgen», букв. «Фюрер, приказывай, мы следуем!».

Престиж, репутация, уважение (нем.), смотреть на кого-либо.

Были проведены учения НАТО, в результате которых специалисты

Издатель журнала Spiegel.

Литературное объединение западногерманских писателей, созданное в 1947 году для консолидации сил в послевоенной Германии.

Априори – знание, предшествующее опыту и независимое от него.

В строгом смысле слова (лат.).

Аллюзия на «Оду к радости» Фридриха Шиллера, перевод Михаила Лозинского.

Ныне музей «Бельведер 21».

«Гибель богов» (нем. «Götterdämmerung»)– опера в трех действиях с прологом Рихарда Вагнера. «Кавалер розы» (нем. «Der Rosenkavalier») – комическая опера Рихарда Штрауса в трех действиях.

Голо Манн (1909–1994) – средний из сыновей Томаса Манна, видный историк и публицист.

Речь идет об известном высказывании Т. Адорно в «Негативной диалектике»: «После Освенцима писать стихи – варварство».

Адорно Т. В. Minima moralia: размышления из поврежденной жизни / пер. А. Белобратова. 2-е изд. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 304.

«Социологические экскурсы» – коллективная работа Франкфуртского института социальных исследований, ориентированная на социологов, социальных психологов, политологов, философов и педагогов. С первого выпуска в 1956 году знакомит c направлением мысли, которое понимает социологию как «критическую теорию» общества. Сегодня «Экскурсы» относятся к главным текстам критической социальной мысли.

Социологический конгресс 1968 года во Франкфурте стал одним

Адорно Т. В., Хоркхаймер М. Диалектика Просвещения: Философские фрагменты /пер. М. Кузнецова. М.: Медиум; СПб.: Ювента. 1997. С. 150–151.

Общее название прошедших в Москве с 1936 по 1938 год трех открытых судебных процессов над бывшими руководителями ВКП(б).

В первой половине 1950-х годов КПГ выступила против курса К. Аденауэра на ремилитаризацию ФРГ, Парижских соглашений 1954 года и вступления ФРГв НАТО. В дальнейшем КПГ всё больше дистанцировалась от парламентских политических партий, что дало повод правительству для проведения судебного процесса против нее и запрета этой партии как антиконституционной организации. В последующие годы КПГ действовала в подполье.

Город Эссен входил в состав ФРГ, а Союз свободной немецкой молодежи – коммунистическая молодежная организация в ГДР (до 1951 года были так же отделения в ФРГ).

Или в 1940 году, согласно другим источникам.

По Гелену, у человека есть не только заданные инстинктами влечения, но и побуждения, стремления, которые сформированы миром культуры. Ввиду отсутствия значимого окружающего мира у человека образуется избыточность побуждений и главной для него становится их «разгрузка».

Маркс К., Энгельс Ф. К критике гегелевской философии права // подгот. к изд. И. Прейс: Сочинения. Т. 1. 2-е изд. М.: Госполитиздат, 1955. С. 422.

Информационно-развлекательные каналы федеральных земель.

Образ совы Минервы можно трактовать как символ самой философии. Вероятно, такое закрепление образа совы произошло благодаря известному высказыванию Гегеля в предисловии «Философии права»: «…сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек» (пер. Б. Столпнера).

Адорно Т. Minima moralia. С. 28.

Отсылка к идее о совершеннолетии человечества И. Канта («Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия»), изложенная им в работе «Что такое Просвещение?» (1784). См.: Кант И. Сочинения. В 6 т. М.: Мысль, 1963–1966. Т. 6 /[ред. Т. И. Ойзерман], 1966.

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского /предисл. и ред. А. Ческиса. М.: Соцэкгиз, 1936. С. 146.

В случае сомнения (лат.).

Kursbuch — немецкий журнал о культуре, основанный в 1965 году Хансом Магнусом Энценсбергером и Карлом Маркусом Михелем. Был одним из важнейших рупоров движений 1968 года.

Крупнейшей организацией леворадикальной студенческой молодежи ФРГ в 1960-х стал Социалистический союз немецких студентов (ССНС). Первоначально ССНС существовал как молодежная организация при СДПГ, однако в 1960 году был исключен из партии и фактически перешел на позиции «нового левого» движения.

До 1986 года название официально переводилось на русский язык как «Республика Острова Зеленого Мыса».

Адорно Т. В., ХоркхаймерМ. Диалектика Просвещения: философские фрагменты. С. 135–136.

Отсылка к известному выражению Вальтера Беньямина «wie Räuber am Weg, die bewaffnet hervorbrechen und dem Müßiggänger die Überzeugung abnehmen» – «как разбойники на дороге, которые набрасываются с оружием на бездельника и отбирают у него убеждения». В переводе И. Болдырева полная фраза звучит так: «Цитаты в моей работе подобны разбойникам, что выскакивают на дорогу с оружием в руках и отнимают у праздного прохожего убежденность», см.: Беньямин В. Улица с односторонним движением. М.: Ад Маргинем Пресс, 2021.

Семестр, в который преподаватель освобожден от лекционной нагрузки для возможности проведения научных исследований.

В оригинале: «Wer nur den lieben Adorno lässt walten, der wird den Kapitalis-mus sein Leben lang behalten». Возможная аллюзия на слоган студенческой революции и бунта против старой университетской профессуры: «Wer zweimal mit derselben pennt, gehort schon zum Establishment».

Совр. Вроцлав, Польша.

Замок в Тюрингии.

В Третьем рейхе для иностранных студентов существовали специальные стипендии, которые распределялись министерством пропаганды и давали право учиться в немецких университетах. Ожидалось, что после возвращения домой стипендиаты будут пропагандировать идеологию нацистской Германии.

Пуллах часто используется как синоним Федеральной разведывательной службы, так как именно там с 1956 по 2019 год располагалась штаб-квартира немецкой разведки BND.

Германская коммунистическая партия, основанная в 1968 году; по собственному заявлению, продолжательница традиций КПГ.

Мюнстерская школа (школа Риттера) – сообщество интеллектуалов, возникшее в Вестфальском университете имени Вильгельма, и важнейший центр немецкого либерального консерватизма. Для школы была характерна разработка философских понятий с перспективы их применения к проблемам современности и критика институтов модерна.

Перевод Бориса Пастернака.

Полное название на немецком:«Das Selbstmordprogramm: Zukunf t oder Untergang der Menschheit», букв. «Программа суицида: будущее или гибель человечества». Оригинальное (английское) название: «The Doomsday Book: Can the World Survive?» (London, Thames & Hudson, 1970).