Иллюстратор Ооками (Широкова Л.)

Перед вами, мои читатели, продолжение Второй Струны из цикла «Пять струн» – вторая часть «Дороги за горизонт».

Эта книга – чистое Предзимье по духу, хотя и начинается все действо по весне.

Предзимье – потому что переход от осени к метелям всегда ощущается, как период вынужденной скованности и ожидания. Ожидания того, что солнце все-таки взойдет. Солнце как податель света и жизни, а не просто раскаленный газовый шар, как говорил некогда сэр Терри Пратчетт.

Предзимье – время веры в свет, которого не видать еще за горизонтом.

В прошлый раз мы расстались с героями, когда за их плечами трепетали знамена победы.

В предыдущей книге драконьи всадники смогли изгнать давнего врага, а народы Гаэли – закончили многолетнюю гражданскую войну.

Впереди расстилалось трудное, но обнадеживающее полотно будущей дороги – наверное, иной автор оставил бы все, как есть. Может быть, и так – но история, продолжение которой вы сейчас открыли, была с самого начала задумана очень длинно. И очень непростой для тех, кто в ней живет.

Книга «Дорога за горизонт» писалась сразу и целиком – составные части под разными обложками это элементы общего орнамента, петли одной и той же кельтской вязи, и продолжение в данном случае – часть общего рисунка истории о всаднике Та-Амире и его близких. Да, Амир победил зло. Часть зла. Главный корень бед мира, как он думал. Но правда в том, что зло – это не только демон сам по себе. Зло дает ростки, даже когда выдран главный корень. Зло многолико – и далеко не всегда его так уж легко опознать под масками, покровами и среди множества голосов. Не всегда судьба дает шанс сразиться лицом к лицу со злом сразу. В таких случаях единственное, что можно сделать – это не дать горю и злу сломить себя. И продолжать свой путь – свою дорогу за горизонт. Потому что там, за горизонтом, лежат ответы на вопросы, и, возможно, подсказка: как же быть, когда сил, кажется, не остается вовсе?

Эта книга – книга о ростке света, что начинает свой путь из самой глубокой тьмы: зимней тьмы отчаяния. В каждом из нас есть эта сила – вызвать такой росток в себе. Я верю, что эта книга принесет каждому то, что он в ней станет искать, как принесла героям то, что искали они. Что искал каждый из героев.

Я могу лишь настоятельно посоветовать не разрывать чтение двух частей «Дороги за горизонт» меж собой, и после «За золотым крылом» взять сразу «Где ты, враг мой?».

При том, над каждой книгой я стараюсь работать так, чтоб любую из цикла можно было читать в отрыве от других как законченную историю – я все же советую в этот раз прочесть их одну за другой. Так вы получите намного больше впечатлений. Эмоций так точно – я в это верю, во всяком случае.

Да, Предзимье – это время веры в свет, которого пока не видно. Время поиска света в себе. Нам сейчас, в настоящее Предзимье – что астрономическое и календарное, что, пожалуй, в метафорическом общечеловеческом смысле – это всем необходимо.

Свет должен быть найден, обязательно.

Давайте же продолжим путешествие!

Доомммм! Эрраан-доомм, эрре-дооомм, эррае-дом, домм, домммм! Звук бубна становится все быстрее, точно разгоняясь – и шаман точно так же все быстрее крутится вокруг своей оси – мелькают крыльями ленты на парке, шуршат змеиной чешуей бусины, позванивают медные пластинки, сверкает пойманный в выпуклый круг толи отсвет неверной, прячущейся за взвесью облаков луны – точнее, нарождающегося только месяца.

Туман. Туман наползает, сгущается – и звук бубна точно ножом прорезает его, открывая тропинку в завесе. Сизый туман, блеклый неверный свет, и тропа – по обе стороны, и поросла волчецом, колючим, густым, серым, точно из железа откованы и каждый лист, и колючие головки, и жесткие стебли. За порослью – мелькнули холодные глаза, блеклое золото. Волчий дух, сивая грива – траву волчецом и зовут оттого. Дух травы – охранный дух. Следящий за тропами из нашего – в иное. Дорогу поставить за завесу тумана – дело непростое, но Кайлеви не привыкать. Кайлеви крепко знает свое дело – и крепко знает, как выстлать эту дорогу, как удержать ее, как пройти, не встревожив обладателя золотых тусклых глаз за колючими стеблями.

Тем более что травный волк понимает – надо. Сейчас старому тайале в самом деле – надо.

Как начала расти луна в этот раз – он заприметил ее. Унгээ невиданной силы повадилась бродить по его землям. Именно – она, дух-женщина. Незнакомая, черная, злая, сильная – видимая даже днем. Во всяком случае, Кайлеви видимая – сам заприметил, как тень маслянисто растекалась по-над ручьем, где женщины черпают воду для дома, как таилась в кронах лиственниц, как неслышно бродила у самых домов. Зачем? То неведомо. Но вряд ли друг придет вот так, не спросясь у него, у стоящего по обе стороны на этой земле! Недоброе дело, сразу ясно.

Что унгээ – именно женщина, он сообразил вовсе не в тот же миг, но уж когда услышал какой-то совиный, ухающий смешок ее, когда спросил прямо – кто ты, неведомое, зачем явилось? – понял это. Женщина-унгээ. Старая, сварливая ведьма, и явно пришедшая не с добром.

– Уу-эхээй! Выходи, старая сова! – голос шамана мешается с гулом бубна, множится, эхом рассыпается над призрачной серой тропой.

Снова ухающий смех, и даже не скрывает та издевательство в закатывающейся истеричной песне птичьего голоса:

– Ухахаха-кхаа! Ухххпахаха! Пугу-ахаа!

Мелькает тень – светлые перья, белые ленты, красные бусины – и личина. Птичья личина с острым клювом, белая, берестяная, грубо расписанная углем. От мертвяцкой только тем и отличающаяся, что с клювом – настоящим, как кажется. Во всяком случае, щелкает тот – будь здоров! И движения, что полет ночной птицы – то плавно-скользящие, то дерганые из стороны в сторону, не уследишь.

У ног Кайлеви надрывается Тойке – тоже видит, конечно. Бросается несколько раз вперед – но тень не дается. Кайлеви высоко подпрыгивает, на миг одеваясь коричневым пером коршуна – но тоже не успевает ухватить тень. А та шипит да машет костистой скрюченной кистью – рука ли, или уже птичья лапа? Не разглядел.

Он заходит на нее, оттесняя к дальним камням – загоняет, ровно дичь, гонит гулом разошедшегося, точно небесный гром-перекат, бубна да громкими вскриками. Как ни дразнится-издевается совиная тень, парящая над туманной тропкой – а все же отступает. До камней догнать – а уж через ту сеть, что еще дед самого Кайлеви над камнями натянул – ни один унгээ не пролезет. Не было еще такого на памяти Кайлеви – ни разу.

– Конунг! Встречай гостей, ну! Тут тебе, между прочим, письмо!

Амир, подняв голову от своих подсчетов – в конце концов, кому, как не правителю, следует знать, что в этот раз им сулит весенний ярмарочный сезон, и сулит ли хоть что-то прибыльное? – воззрился на входящих в Главный Зал. А, это соседи-гаэльцы в гости пожаловали. Конрэй, да к тому же со Старшим клана во главе.

Приветственно взмахнул рукой, кивнув вошедшим, мол, рад видеть, подходите. Не спеша отложил свитки, поднялся навстречу, радушно ответил на рукопожатия.

– Рад видеть, лорд!

– Взаимно, архэтро1! – Гилри Конрэй от полноты душевных сил его еще и по плечу хлопнул, как родича. – У нас тут новостей – за день не пересказать!

Привыкнуть к нарочито разухабистым манерам горных Амир-Имбар успел уже давно, тем более, что прочим горскунцам оно тоже было по вкусу. А ранняя юность, проведенная в Эллерале, успела внушить и самому молодому правителю Нордгарда изрядное отвращение перед церемонностью и всевозможными длительными расшаркиваниями. Поэтому, собственно, Амир только улыбнулся и, предложив гостям горячего питья и закусок, поинтересовался:

– Уж не новостями ли этими я обязан визиту?

– Именно, – кивнул лорд Конрэй. – Я бы, может, и не стал делать крюк через твои земли, конунг, но уж больно интересные дела сейчас в Даар-Кандре творятся. Я хотел, чтобы ты об этих новостях узнал от кого-то, кому точно можно верить, а не из писем, писаных тщательнейшее подобранными словами.

– Что-то недоброе? – встревожился Амир, нахмурившись.

Почувствовав его волнение, вскинулась и дремавшая до той поры за дубовым троном янтарная драконица Льюла. Подняла голову на гибкой шее, пристально посмотрела на гостей. Гилри, заметив это, почтил «крылатую лайин2», как величали драконицу гаэльцы, легким кивком с приложенной к левому плечу правой ладонью – традиционный жест сердечного приветствия почти у всех народов выглядел похожим образом. Его спутники поклонились дракону чуть более церемонно – все-таки, Льюла была единственной в своем роде в гаэльских землях.

Меж тем глава клана Конрэй продолжил:

– Нет, что ты, нет, хвала Сокрытым, все более-менее благополучно – ну, насколько может быть благополучно в стране, оставшейся без верховного правителя, да еще и после войны.

Мы справляемся, по крайней мере, никаких особых трудностей не грозит… Если в наши дела не будут слишком активно совать нос со стороны. Это, разумеется, не относится к твоим людям, Амир – я имею в виду другие государства. Нами, ты не поверишь, активно интересуются. Вот об этом и речь.

– Ну почему же не поверю, – пожал плечами Амир-Имбар. – Дай угадаю – Эллераль?

– Не совсем, – мотнул головой горный элро. – Краймор.

– Хм-м. В общем-то, это была моя вторая версия.

– Но ты почти угадал. Эллераль интересуется не Гаэлью, но Нордгардом. Или тобой лично, это уж сам разберешь, – с этими словами лорд Гилри выложил на стол увесистый свиток, перетянутый лентами с печатями, что королевский указ.

– Письмо, – кивнул он. – Эллеральское. Тебе.

– Нашему королю тоже было, но гораздо менее объемистое, судя по всему, – подал голос один из спутников Гилри.

– Так, лорды Конрэй, и ты в особенности, Гилри, давайте уже по порядку! – Имбар хлопнул ладонью по столу, скрывая изумление. Сказать, что эллеральское письмо самим фактом его несколько озадачило – значит, было не сказать ничего.

– Ну, по порядку, так по порядку, – хмыкнул Старший. – Только вели еще брусничного вина с травами подать, да погорячее – продрогли мы знатно, перед Молочной Луной ветра в перевалах – сам знаешь!

Когда принесли еще крутобоких кувшинов, курящихся паром, и зажаристых пирогов – путников в такую погоду не только поить горячим нужно, но и кормить тоже – неожиданные гости принялись рассказывать.

По словам горных выходила прелюбопытная вещь.

После памятного сражения у Сизого моря, которое гаэльцы и Нордгард справедливо полагали только их личным делом, вынырнувшей из складок пространств и времени Гаэлью живо заинтересовались жители соседнего континента. Как был до этого скоропостижно забыт сам факт существования сей земли, пока Гаэль находилась не в этом измерении, так же быстро о ней и вспомнили – уж стараниями ли старшего всадника из Эллераля это случилось, или просто слишком быстро ползут новости – оставалось только гадать.

Но вот, как бы там ни было, а, презрев все тяготы ранневесенней (по погоде так и вовсе все еще скорее зимней) навигации, крайморские и эллеральские дипломаты отправились в путь. Благо, что Драконий Хвост – теплое течение, зажатое меж берегов Краймора и Гаэли – все же делало это предприятие вполне реальным.

– Эллеральцам, как я понял, до нас как-то в самом деле особого дела нет, они больше для вида явились – убедиться, что в соседи им теперь досталась земля как земля, а не пристанище жутких орд воинственных тварей, как они все это время опасались, хе-хе! Убедились, что они нас не интересуют, быстро заскучали, сутками ведут сейчас бесконечные разговоры об искусстве и как-то излишне абстрактно – о торговле. Ну и вот письма от их короля привезли, отчасти лишь дань дипломатическим расшаркиваниям, как я понял. А вот Краймор наоборот. Во-первых, их не трое прибыло, как тех серебряных, а в два раза больше; во-вторых, всячески выражают желание союзничества и взаимоподдержки, ну а в-третьих – и самое главное – уболтали нашего короля основать Посольский Дом.

– Это еще что за новшество?

– Ну как новшество – на самом деле один из старых особняков, что на отшибе дворцового комплекса в Даар-Кандре, приведут в парадный вид, и там будут принимать прибывающих гостей из других стран теперь. Сейчас вот во главе этой компании такой важный донельзя господин прибыл. Герцог Эбер ран Янгор.

– Ого! – Амир не знал герцога лично, но фамильное прозвание подсказывало, что тот имеет прямое отношение к правящему дому Крайморской Империи.

– Родич крайморского правителя, как я понял, – кивнул Гилри. – Кажется, даже не особенно дальнего родства. Племянник или кузен, что-то такое.

– Так… а что сиятельные господа от нас хотят?

– Союзничества, – пожал плечами Гилри. – Ты знаешь, у меня сложилось впечатление, что они сами далеко не лучшие свои времена переживают, и нас видят скорее сильным и могучим соседом, которого следует улещивать, задабривать и, в случае чего, просить о поддержке. Не то этот сосед клац пастью – и плакали самые лакомые куски земель… Как-то так.

– Но ведь… – Амир удивленно вскинул брови.

– Это мы знаем, что нам как-то не до них. Да и завоевывать Краймор никогда у наших правителей желания не было. У нас хватает земли, но откровенно не так уж много воинов, да и зачем она, та земля? Ничего у них такого нет, чего бы не было у нас. Впрочем, разубеждать особенно в представлении о Гаэли как о мощной и опасной стране я бы не советовал. Мы тут с другими горными королю уже на это указали, вроде бы он даже согласен. Вот так вот – весело нынче в столице. С крайморскими послами там еще какой-то очень любопытный тип прибыл, но не крайморец. Воин, знатный, держится тоже – как отпрыск королевской крови. Но без заносчивости. Откуда-то совсем издалека, я с ними так толком не пообщался – о чем сейчас искренне жалею. Знаешь, такой… из тех, на кого смотришь и думаешь – или ближайший союзник, или смертельный враг, третьего не дано. Присмотреться бы! Ну да там и без меня есть кому. Ты вот письмо прочти лучше, скажи, чего пишут, да сам о том чего думаешь?

Амир подтянул к себе свиток, бестрепетно сломал позолоченные печати – ишь, расщедрились!

Само письмо оказалось супротив богатой внешней стороне на редкость скучным. Потоки любезностей в адрес «сиятельного всадника-на-драконе Та-Амира», заверения в том, что «прошлые недоразумения» могут считаться забытыми, да под конец – приглашение посетить Эллераль по поводу грядущих весенних празднеств. Последние – приглашения то есть – подтверждались не только королевской печатью, но и приписками от двух других всадников – Йэстена и Силаса. Амир со смешанными чувствами снова свернул письмо.

– Ну что там? – жадно вопросил Гилри.

– Поток бесконечных витиеватых любезностей и приглашение на грядущие праздники, – честно ответил Имбар.

– И все?!

– Ну да.

– А чего лицо такое недовольное? Точно лягушку за шиворот сунули!

– Да не хочу я к ним ехать! – искренне подосадовал молодой конунг. – Но придется!

– Почему придется-то?

– Ну, во-первых, меня лично просили об этом друг детства и наставник, это раз. Два… лучше уж худой мир, я полагаю. Не хватало, чтоб они еще расценили отказ как оскорбление. Серебряные эльфы очень заносчивый народ, если честно.

– А, ну раз так, – Гилри кивнул. – Что еще остается!

После гости принялись рассказывать остальные новости – их, мелких, но не менее оттого интересных, было в избытке. Слушая рассказы, молодой правитель Нордгарда, конунг народа Горскун Амир-Имбар Ингольвсон понимал – кажется, все-таки зима и в самом деле была слишком долгой, и друзей, товарищей и союзников он уже не видел довольно давно. Да, дел после военного похода хватало всем, но сейчас как раз появилась передышка. Узнать бы поближе, что там творится, не только со слов Гилри!

Вот и он сам о том же, точно уловив настроения хозяина Фрамстаага, завел речь:

– Да, еще, Имбар, такой вот момент есть… конечно, эллеральские дела – это твои личные дела и все такое, но в столице выражают надежду, что ты вскорости навестишь двор. Идут приготовления к торжественной коронации короля Мааркана, ты, само собой, будешь приглашен официально, но… до или после визита к серебряным – загляни в Даар-Кандр, вот тебе мой совет!

– Без ценного слова всадника никак? – хмыкнул иронично Амир.

– Вроде того, да. Но на самом деле все проще – Айду Мааркан наверняка соскучилась, а ты же не хочешь расстраивать такую славную девушку, к тому же еще и принцессу! – лорд Гилри старательно сдерживал широкую улыбку – правда, безуспешно.

Амир не подал виду, но в душе у него разом потеплело – точно солнцем пригрело, не по-зимнему ярким.

– Да и к тому же, там сейчас знатный кавардак – и сиятельный лорд Ардэйх был весьма не рад моему отъезду. Говорит – если еще кто-то из северных не появится в самое ближайшее время в этой обители суеты… в общем, я тебе не буду дословно пересказывать, что именно и в каких выражениях он сказал. Но я уже заранее не завидую тем, кто попадет под тяжелую руку!

– А что король? – думая все еще немного о другом, вопросил Амир.

– А что король? Король ему сейчас слово поперек сказать боится – нарадоваться не может, что тот вернулся на пост военного советника. Мааркан, конечно, излишне мягок порой – но он совсем не дурак! Ну и тебе, конечно, государь Леон обрадуется – он тебя очень ценит. Ты же знаешь. Вот, заодно на послов этих глянешь. И рыцаря этого из-за моря тоже, да.

Амир кивнул. На этом тему политических сплетней свернули – и остаток вечера обсуждали простые и более насущные вопросы, вроде грядущих ярмарок, какой ждать погоды и прочем подобном – правители самых северных пределов Гаэли знали, что для их земель сейчас, в грядущее межсезонье, куда как важнее далеких дрязг, и тем общих имели преизрядно много. Разговор вышел долог – и небесполезен и конунгу Нордгарда, и лорду гор Конрэй.

А там и стемнело, довольно рано – день еще не начал прибывать, а здесь, в северных землях, и против обычного был короток по холодному времени-то. Гости остались на ночлег – но утром собирались двинуться домой. Оно и понятно – если Гилри столько времени был в столице, верно, уже успел по дому соскучиться. И даром, что глава клана Конрэй холост – повидать родных все равно наверняка не терпится!

Амир подумал, что, по иронии, как раз он сам отнюдь не рад перспективе в скором времени ехать туда, где, в общем-то, как раз в понимании кого-то со стороны и должна быть его семья. Эллераль, земля за морем… земля детских лет всадника Та-Амира.

В ответ на сетования Амира-Имбара Имор – старый ярл выполнил свое обещание, и поддерживал конунга советом и делом неотлучно, посему и сейчас внимательно выслушал новости, привезенные гаэльскими князьями – лишь хмыкнул и предложил держаться, как подобает королю. И добавил:

– В конце концов, Имбар, ты появишься там уже не как мальчишка-изгнанник, только и славный тем, что летает на драконе, а как конунг страны, внесший довольно большой вклад в победу над Шан-Каэ. Если они забыли об этом порождении Пустоты – так ты напомни им, напомни, Ингольвсон! Такие вещи забывать вредно.

– В Эллераль я поеду только ради того, чтобы повидать мать и Силаса с Фоксом, да еще драконов, и все, – скривился тот. – Не слишком горю желанием общаться с тамошним Советом! Но, видимо, придется, ты снова прав, Имор. А ты что скажешь, Льюла?

– Ну я что скажу – я очень соскучилась по Саире и Скаю! Поэтому мне скорее радостно – но я вижу, что ты не слишком рад. И все же – тут я тоже согласна и с Имором, и с твоими собственными рассуждениями – не ехать как-то… неправильно, что ли. А что до прошлых дел, – Льюла слегка замялась, но тут ее снова перебил Имор:

– Ты, конунг, просто сделай вид, что приехал получить поздравления, и не береди прошлое! – пожал плечами ярл гнорргов.

Льюла согласно закивала:

– И добавить нечего, да. Но я смотрю, ты куда как с большим интересом думаешь о поездке сперва в Даар-Кандр!

– Это точно. В конце концов, Конрэи привезли много интересных новостей, взглянуть на происходящее все любопытнее и любопытнее.

– К тому же – они нам не чужие, – подтвердил Имор. – Отношения с Даар-Кандром в нашем случае поважнее, чем с серебряными эльфами!

– Ну и порт их все же поюжнее – оттуда отбыть в дальнюю дорогу будет гораздо удобнее, чем от нас – море неспокойно что-то в последние дни.

– Так зимние шторма, – кивнул седобородый гноррг. – В наших землях дело не редкое. Каждая лига к югу будет служить усмирением неспокойного нрава морских просторов сейчас, если хочешь моего мнения.

– Зачем порт! Мы и так…

– Нет, Льюла, сейчас все еще слишком холодно, даже в Даар-Кандре. И я бы не рискнул поднимать тебя на полные сутки в небо по такой погоде. Ты не серебряный и не черный, уж прости. Это как-то необдуманно выйдет.

– Так в тех краях, куда мы полетим, гораздо теплее! Но как знаешь, я не настаиваю. Хорошо хоть, ты не стал вообще противиться самой идее этой поездки!

– Если бы я был таким же юнцом, как еще полгода назад, то стал бы. Но сейчас – нет, сейчас я уже понимаю гораздо больше, к счастью. А кстати, у меня идея – давай уговорим Айенгу перебраться к нам?

– Конунг, если тебе это удастся, все люди Нордгарда будут совершенно счастливы! – с чувством произнес Имор, что продолжал слушать и драконицу, и конунга.

– Я думаю, с этим не будет больших трудностей, – хмыкнул Амир. – И это одна из причин, по которой я не слишком мрачно смотрю на это приглашение. Но сразу после Молочной Луны я вернусь сюда, и точка!!!

Эллеральцы – Амир так и не запомнил имен этих трех чопорных господ – все волновались, успеют ли они к празднику, что, на вкус юного конунга, было слишком даже для «серебряных». Ведь до празднования весеннего поворота – его Амир привык уже на гаэльский манер называть Молочной, или Белой Луной – было никак не меньше полудюжины дней. Даже пара суток в пути на корабле, ну ладно, пусть не пара, пусть трое – со скидкой на зимние туманы – никак не помешает им поспеть как раз к началу всех церемоний. Конунг, к собственному удивлению, пребывал в совершенно безмятежном спокойствии, и отчасти этому способствовало, что ехал он в земли своего детства не в одиночку, и не в компании только лишь собственного дракона, а в составе отряженной королем Леоном делегации. Никого из близких друзей в ней не было, но полузнакомые молодые советники-гаэльцы да свои же, горскунские ушлые купцы, по случаю напросившиеся на корабль, оказались все же лучшей компанией, чем собственные думы.

Собственно, прибыли они вовремя – плавание прошло на редкость спокойно и мирно.

Чем ближе становился Эллераль, тем более отчетливо теплело в воздухе.

Увидев знакомый берег – с такого ракурса, правда, выглядящий скорее наоборот, незнакомым – Амир с удивлением отметил, что почти ничего не чувствует. Ни излишнего волнения, ни тоски, ни настороженности. Радости большой, впрочем, тоже – в отличие от Льюлы.

Радость появится сильно позже – когда на плечи улягутся материны ладони, и мягкий голос с невероятной теплотой произнесет: «Здравствуй, сын. Какой ты красивый и важный сделался!»

Но пока что – корабль входил в порт.

А там их уже встречали – красиво и пышно, как нигде больше не встретят. На это «серебряные» всегда были щедры, и гостей принимать умели и любили, тут уж ничего не скажешь.

То тут, то там Амир видел знакомые лица, излучающие безадресную благожелательность и приветливость, и тихо усмехался про себя. Узнал почти сразу и тех самых советников, что так яро выступали за изгнание без права на возвращение – ничуть не менее открыто улыбающихся, чем прочие. Амира это одновременно покорежило и воодушевило – захотелось засмеяться им в лицо, ехидно припоминая каждое скверное слово, что говорили они за глаза, но всадник мысленно одернул себя. Вот еще, показывать, будто оно, прежнее отношение, хоть когда-то задевало его! С удивлением юноша узнал в этой своей мысли что-то от манер Айду и, как ни удивительно, Уаллэ. Еще больше воодушевился, поняв, что его – такого, каким он стал – в самом деле здесь никто не знает, и это дает преимущество перед тенями прошлых неприятных воспоминаний.

«Ну хоть что-то хорошего ты нашел в своём возвращении» – прочитала мысли Амира Льюла.

«Это ненадолго, так что не обольщайся. Я о „возвращении“, разумеется. Помнишь, о чем мы говорили – одна нога здесь – другая дома!» – мысленно хохотнул Амир, бросив взгляд на своего дракона. Льюла кивнула – она все-таки понимала, что это только ей нечего делить с местными.

Выслушав всю тираду витиеватых приветствий, Амир ответил вежливым полупоклоном и проследовал во главе делегации за советниками.

Первым встретил его Йэстен-Фокс, буквально выдернув из толпы и крепко обняв.

– Привет, Сын Волчицы! Сколько лет, сколько зим! – друг детства совершенно не изменился, к слову.

– Чуть менее года, Фокс, не преувеличивай! – ответил взаимными объятиями Амир, поймал взглядом серебристый взблеск сбоку, повернулся: – Приветствую, Скай! Ясного неба!

– И тебе, всадник! – ответил дракон Фокса, чуть наклоняя голову, пытливо, по всегдашней своей манере, взглянув в глаза собеседника, потом перевел взгляд и нарочито медленно и изящно поклонился Льюле, чуть коснувшись ее крылом. Янтарная ответила тем же, но как-то смущенно.

Торросский всадник, меж тем, в самом деле был все тем же Фоксом, каким его помнил Амир:

– Пошли, расскажешь о своих приключениях, пока политики политиканствуют!

– Я тоже политик теперь, не забывай! – засмеялся Амир.

– Ах, ну да, ну да, важная персона, – усмехнулся Фокс. – Это правда, что ты ни много, нимало, а конунг северян?

– Правда, еще какая! – кивнул Амир. – Силас рассказал, или сплетни разносятся сами по ветрам, презрев моря и расстояния?

– Силас, конечно! Когда это я сплетням верил!

– Ну, знаешь, времена такие, что сплетнями интересуются и государственные мужи, – Амир кивнул в сторону, на компанию эллеральцев и гаэльских гостей.

– Да расскажи лучше, как там тебе в новых землях живется-то! Я тебя на силу узнал в этаком наряде – вон, Скаю скажи спасибо, он куда как быстрее вас заметил и сообразил раньше меня, кто там рядом с Льюлой вышагивает! Что за земля такая – Гаэль?

Амир усмехнулся. Разговор обещал быть долгим – но ведь за тем, в общем-то, и приехал? Повидаться с близкими, наговориться всласть чтоб?

– Что за земля, говоришь? Ну слушай…

Стараясь подбирать как можно более емкие и точные выражения, он попробовал обрисовать другу, куда же именно его занесла судьба. Это было непросто – хотя бы потому, что говорить о том, что тебе нравится, так, чтоб собеседник на самом деле понял твои чувства, а не посчитал их преувеличением или вовсе каким-то пустым словоблудием, сложно всегда. А Фокс, как водится, был настроен скептически – это у него было едва ли не врожденное.

– А тебе, я гляжу, там нравится, – отметил Фокс с удивлением.

– Не без того! Ну сам подумай, как мне может не нравиться место, где я встретил собственный народ! Горскун, родня! Ты даже не представляешь, как я был им рад!

– Да нет, – перебил его с какой-то странной задумчивой усмешкой Фокс. – Я бы тебя скорее за гаэльца принял, судя по тем, с кем ты прибыл. Если бы я не знал, кто твои родители…

– На что ты намекаешь? – не понял Амир.

– Ты начинаешь забывать свою родину, друг. И забывать, кто и что повлияло на твою судьбу.

– Родину? – оборвал его молодой конунг, изумленно уставившись на Йэстена. – Какую родину, Фокс? Ту, что утонула в волнах северных морей, никогда мною не виденную? Или имеешь в виду ту землю, откуда меня изгнали?

Старался Амир не бередить старые раны, да те сами вскрылись. И от кого он это слышит – Фокс! Ну, удружил, друг-товарищ!

– Ту, где ты родился, – произнес Фокс, немного растерявшись. – Здесь же прошло твое детство, Амир!

– Нет у меня такой родины, – отрезал Амир неожиданно жестко. – Гаэльский Нордгард мой дом, потому что там мой народ. А этот берег мне не родина.

– Но ты носишь эльфийское имя! Ты вырос с нами, половину детства считал меня старшим братом, Амир. А я считал тебя своим младшим родичем… ведь мы одна семья, разве нет? Скажи, разве твоя семья не тут?

– И при том – заметь – я не эльф. Ни здешний, хвала богам, и не гаэльскй – сколь бы не было у меня друзей меж них. Семья, Фокс, это все же несколько более широкое понятие, чем те, с кем рос в одном доме, – упрямо отозвался Амир.

– Эх. Что-то ты не в духе, как я погляжу. А ведь я так рад тебя видеть, думал, ты… ай, ладно. Матери смотри такого не скажи, – опечалился друг.

– Чего это мне там не следует говорить? – окликнула тут спорщиков Айенга, не дав недопониманию перерасти в напряженное молчание.

Всадники слегка вздрогнули – оба, не сговариваясь. Расстраивать Айенгу чем бы то ни было – пусть даже собственной перебранкой – не хотелось ни одному.

– Мама! – Амир обнял шагнувшую к нему Айенгу. – А я уже хотел идти искать тебя, думал, тебе не сообщили!

– Сообщили, сын. Я боялась, что не успею вернуться в город раньше тебя, но, видимо, мы прибыли одновременно, – покачала головой она.

– Вернуться? Ты жила не здесь, не в городе?

– За городом, да. Поселилась в одном из охотничьих домиков, мне там было удобнее и спокойнее… Ой, да чего это мы обо мне! Лучше расскажи, как ты сам, где Льюла?

– Льюла сейчас во всю болтает со Скаем, и драконам явно не до нас, – улыбнулся Амир.

– Да уж, перепираться с ходу они точно не станут, – подал голос Фокс, покачав головой, потом добавил: – Ладно, я не буду мешать вам, лучше пойду познакомлюсь с остальными товарищами господина конунга Севера.

– Фокс! Мы не договорили. Я не хочу, чтобы встреча после стольких лет закончилась перебранкой – поэтому я тебя еще попозже отыщу.

– Идет, – как-то без энтузиазма, но спокойно отозвался Фокс – и убрался прочь.

– Чего вы с ходу умудрились не поделить? – чуть нахмурилась Айенга, когда они направились к прежнему их дому. Хотя северная чародейка и не жила в нем, эллеральцы из уважения оставили его нетронутым, и там было все точно так же, как помнил Амир.

– Фокс вздумал поучать меня, кто мне семья, а кто нет, – подосадовал Амир. – Я сказал, что мой дом это Нордгард, а никак не Эллераль, и семья…

– А-а-а, понятно, – Айенга усмехнулась понимающе. – Он очень ждал твоего возвращения, скучал, как скучают в самом деле по младшему брату, вот и обиделся, что ты его не считаешь достаточно близким себе. И вот этого мне, как я понимаю, не нужно было говорить, ага. Смешной он все же! Взрослеет медленно, сколько бы жизнь не мотала. Неужто все эльфы такие?

– Нет, – усмехнулся Амир. – Гаэльцы вроде бы тоже эльфы, правда, сами они это слово терпеть не могут, зовут себя «элро»… Так вот, там все иначе устроено. Очень похоже на наш, северный уклад – то-то горскунцы в Нордгарде так быстро нашли с ними общий язык… Так, ма, погоди, ты что, ничего толком не знаешь?

Амир осекся, глядя на удивленно округляющиеся глаза матери.

– Ну как… очень обрывчато. Силас говорил о гаэльских северянах, но я поняла так, что это какие-то тамошние, свои отдельные люди, как их… лисий народ, вот!

– И лисий народ, да. Но в основном – горскунцы, наши, те самые.

– Ак-Каран ведь затонул! Я это чувствовала! Я не могла ошибиться – горы, леса, долины… этого больше нет!

– Но люди – люди спаслись по большей части, – Амир принялся пересказывать матери историю спасения северян, что слышал от Имора, Грамбольда и товарищей отца во главе с Вильмангом. И следом – свою историю, о том, как повстречал их, и какие события вообще поджидали и его, и Льюлу на новых берегах. Рассказ вышел долгим. Айенга слушала, не перебивая, а потом еще раз порывисто обняла сына:

– О лучшем для тебя я и мыслить не смела! Скажи, ну а чего тогда ты на Фокса все же вызверился – имея за спиной такие дела, тебе ли помнить о глупых придирках местных чинуш? И потом – ну вот еще на Фокса ты не злился, – Айенгу, судя по всему, недавняя словесная потасовка на самом деле только позабавила. Она улыбалась, чуть посмеиваясь.

– Да я даже не то чтобы злюсь, – замялся Амир, но понял, что его уже раскусили – взгляд Айенги, теплый и понимающий, его обезоружил. – Ну ладно, мам, ладно, ты права, да, хорошо, я злюсь на него. Какое-то чувство такое, что все мои деяния, как ты говоришь, могут быть перечеркнуты таким отношением. Будто я все еще бестолковый волчонок, не могущий разобраться даже с самим собой, не то что…

– Ерунда. Ничего оно не перечеркивает, не бери в голову! Ты на самом деле герой, мой взрослый сын! Отец мог бы быть горд тобой.

– Кстати об отце… Ма, расскажи мне, что ты знаешь о таком человеке, как рыцарь Раэнар ДэКэр?

– А! Так он тебя все же отыскал!

– Ага, – Амир кивнул. – Сказал, что перед этим собой говорил.

Айенга подтвердила это, и коротко пересказала Амиру историю о встрече с кортом. Оказалось, что совершенно ничего нового тут не таилось – рыцарь был предельно честен со всадником.

– Как думаешь, стоит доверять?

– Разумеется, – кивнула Айенга. – Это, сразу видно, человек чести! И я слышала про него и от Ингольва – только хорошее.

На этом разговор снова свернул на предыдущие амировы приключения в гаэльских землях, и они с матерью проговорили немало времени – почти до рассвета, как-то разом оба позабыв, что завтрашний день будет суетным и потребует много сил.

Впрочем, когда Амир все же улегся на заботливо постеленное матерью ложе, да сквозь сон все еще слушая ее напевный голос, он подумал, что это даже хорошо, что так засиделись, и в окнах уже сереет предрассветная дымка. Уснуть он бы сразу не смог, а так, когда глаза уже сами почти слипались – стоило лишь опустить голову на подушку, пахнущую сухой мятой, и дрема объяла его мягким пологом. Сон его будет крепок – и лишен тревожных метаний.

К тому же эллеральские эльфы никогда не начинали празднеств или торжественных приемов с утра пораньше. До середины дня – начала торжеств – он как раз успеет и выспаться, и привести себя в порядок с дороги.

Весенние ярмарки традиционно называли «ярмарками трудов» – в противоположность осенним, за которыми твердо закрепилось поименование «ярмарки плодов». Почему они так назывались – объяснять никому было не нужно. Осенью на торжища народ свозил то, чего успел собрать от земли, урожай возделанных и собранных в лесу плодов – зерно, овощи, фрукты, орехи, ягоды, грибы, травы всех возможных видов, свежие или уже приготовленные тем или иным образом к хранению – соленые, моченые, сушеные, или еще как хитро обработанные. Был на таких ярмарках мед – в сотах, в бочонках, в крынках, или уже перегнанный в золотистый хмельной напиток, были эль, пиво, вина, наваренные за богатое на травы лето сыры, осенняя сезонная дичь – и очень мало при том всяких ремесленных товаров. Берестяные короба да плетеные из лозы штуки, разве что – по сезону.

А вот на весенних ярмарках наоборот – представляли то, чем мастера за зиму успели свои руки занять. Шерсть – пряденная, тканая, вязаная. В мотках нитей или свертках готовых тканей. Крашеная или нет, тонкая для верхнего нарядного платья или грубая – на парусину. То же – лен, выпряденный-выкрашенный за зиму. Готовые платья с причудливой вышивкой, посуда, товары кузнечного или ювелирного мастерства – все то, что требовало много времени, терпения, работы. Хочешь крепкую обувь, красивый плащ, надежную упряжь на коня? Весенняя ярмарка – самое время присмотреть себе их! Тут же – выделанные меха, выдубленные кожи, резная кость. Мясо зимней добычи – копченое или в колбасах. Соленые и копченые рыбины с ледяного зимнего лова – жирные, с аж прозрачным нежным мясом.

По всему и понятно – осенью торгуют тем, что собрали, а весной – тем, что наработали, пока коротали скупые на свет зимние дни в общем доме при лучинах и жировых плошках-светильниках. И даже сложные гаэльские слова «Онаэорбэхэ» и «Онаэторэхе» это же самое и означали, ровно как и у северян.

Ну, что ж, Онаэорбэхэ, значит.

Нордгард полнился шумом и гамом ярмарочных дней уже полную седмицу – и конца-краю пока что этому разгулу видать не было. Солнце, пока что не щедрое на тепло, но с каждым днем все ярче сияющее, играло на начищенных гранях металла, лаково блестело на седлах и упряжи – новенькой, только из-под рук скорняка! Красило – вместе с все еще ощутимым морозцем – румянцем щеки торговцам и покупателям.

– Хорошая ярмарка, а, йохтэ? – Кайлеви топал подле Амира-Имбара, в пол-уха прислушиваясь к его разговорам со встречающимися на пути. Хитроглазый старик-шаман нечасто совался в такие людные и шумные места без чьей-то просьбы, но когда он это делал, становилось ясно: что-то задумал.

– А то! Я, признаться, не думал даже, что так широко развернемся!

– Так уже успели обжиться-то, конунг! – басовито откликнулся идущий о другую руку Хакон. – Отчего не развернуться!

– Я ж прежних ярмарок не видел, не забывай, – усмехнулся молодой правитель.

Хакон добродушно прищурился, и уже собрался что-то сказать – но тут отвлекся на примеченный цепким взглядом кинжал на прилавке уже малость охрипшего от непрерывного трепа с покупателями гаэльца. По повадке видно – сам он мастер-кузнец и есть, привез вот товар. Конечно же, горный-северный, откуда-то из Гилвэйн, что ли – лицо у кузнеца-торговца оказалось даже полузнакомое, и Амир отметил про себя, что стоило бы подойти поздороваться, но пока что идет дальше.

Следом куда-то вбок нырнул – но так же проворно возвернулся – и Кайлеви. На ходу спрятал в поясную сумку новое кресало – прежнее, Амир помнил, еще до ледостава в реке утопло, когда старый шаман омутного «ишши-умбу6» гонял. Странным шипящим именем тайале величали какую-то гадостную вариацию водяника, точнее Амир не знал, а спрашивать большого желания как тогда не имел, так и сейчас тоже.

Шаман, надо отметить, появился как раз вовремя, чтобы понаблюдать за одной прелюбопытной сценой. К молодому конунгу целеустремленно шли навстречу плотной группкой только вот недавно приехавшие люди из дальних закоулков Лисьего Берега. Кайлеви Туну-Кайха и половинки взгляда хватило, чтоб понять, кто таковы, и почему так поздно приехали. Тайале-тундровые, полукочевники, не слишком-то похожие одеждой и укладом жизни на своих собратьев, живущих ближе к горам, обитателей предгорий, лесов и болотистых низин – но такие же светловолосые, веснушчатые, яркоглазые и круглолицые, со все тем же лисьим прищуром и чуть вздернутыми носами. Об этом Кайлеви тут же и сообщил йохтэ Имбару, стоило тому только чуть удивленно дернуть бровью.

– Йохтэ-ванха Имбаар! Мягко выстелет тебе дорогу светлым мхом Исъян-маано, и золото солнечного света не покинет твоих чертогов! Прими дар – мы издалека путь проделали, теперь, чтоб торг удачен был, сперва отдариться нужно, уважь! – вперед выступил самый старший мужчина из группы, к тому же – наряднее прочих одетый. Синее, красное, белая с красным вышивка, нежный белый мех на вороте, узорчатые рукавицы за поясом, шапка с кистями…

Глубокий поклон – конунгу, потом – шаману. Человека большой силы в Кайлеви любой тайале узнает сразу, а как – только гадать остается.

– Старший стойбища, не иначе. Они, йохтэ, не так, как мы, живут, я уж рассказывал, – негромко произнес старик, и Амир кивнул, разом обоим собеседникам.

– Примешь ли?

– Приму, приму! Имя твое как будет, почтенный?

– Перре, сын Нуути, йохтэ, – назвавшийся вновь чуть поклонился, потом обернулся, бросил через плечо спутниками пару слов на своем, почти неразборчивом в этакой вариации лисьем наречии – и те передали приготовленные дары старшему.

Большая часть даров оказалась ожидаема – меховое одеяло, богато отделанное по краю красной и белой бахромой, да с вышитыми вставками, такие же нарядные унты – не зазорно и конунгу в таких по морозам здешним ходить! Резной кубок из клыка морского зверя-моржа, пояс с узорными костяными накладками, несколько оленьих шкур отличной выделки… но пуще прочего Амира подивил живой подарок – ручная лисица.

– Это охотничий выученный зверь, йохтэ! На охоту за птицей пойдешь – бери с собой! Птицу на крыло поднимет, подстреленную потом по нюху сыщет и принесет! На норного зверя пойдешь – тоже бери! К логову приведет, лаз раскопает, в обход добыче удрать не позволит! Редкий хороший зверь! Хозяина крепко знать будет, приученная! Молоком с руки напоишь, мяса дашь – все, верней не сыскать!

– Как зовут? – спросил Амир, принимая рыжего зверька на руки прямо вместе с ровдужным платком, под которым лисицу все это время прятали. Чуть опасливо принимая – ну а как цапнет? Чего-то слегка не в духе зверек – зевает, щурится, ушами прядает – шумно! Людно! Но молодой охотник, передающий зверька, совершенно бестрепетно почесал зверя за ушами и негромко сказал – не кусается.

– Кайсси, – ухмыльнулся Перре. – Это – она. Когда лисица, а не лис – лучше ловит, послушнее к руке. Кайсси вообще редкая удача – почти сразу приручилась, и страх, какая умная! Вот сезон охотничий подойдет – непременно опробуй, йохтэ! Лучше нашего стойбища никто не умеет лисиц выучивать!

– Хорошо, Перре, благодарю, пусть у тебя торг будет славный! – улыбнулся конунг.

Гости из дальних краев разразились радостными и благодарственными восклицаниями, Амир только усмехнулся, отпустил купцов, взмахнув рукой – и те тут же пошли искать место и разворачивать свои товары.

Лисица завозилась на руках у нового хозяина – но не столь беспокойно, сколь любопытно.

– Добрый подарок, йохтэ! Самым большим вождям таких зверей только дарят, – усмехнулся в усы Кайлеви. – Идем до дому – в самом деле, покорми зверя, чтоб только тебя знал. И никому другому с рук кормить не дозволяй, понял?

– Понял, Кайлеви, понял, – усмехнулся Амир, предвкушая, какое удивление вызовет диковинный зверь – выученная охотничья лисица – и среди друзей-северян, и среди гаэльцев, буде Амиру захочется показаться с новым подарком при дворе короля Леона Мааркана. Нет, пожалуй, это уж слишком. А вот в гости к лорду Гилри заехать – при случае можно! Молодой глава клана Конрэй жутко падок на всякие необычные и интересные штуки же!

– А как вообще у наших соседей коронация проходит? – любопытствовал Иморсон, когда северная делегация уже подъезжала к городу. – Власть же, по идее, всякому правителю должны вручить боги, я правильно понимаю?

– Ну, наверное, да, – поразмыслив, произнес Амир. Он тоже не знал, что ответить своему спутнику.

– У нас обычно как – тот, кому положено быть конунгом, либо получает право на главенство над народом из рук уже выбранного богами предыдущего правителя – вот как ты, Имбар. Или же – как совсем-совсем давно было, мне отец сказывал – если линия наследования прямая обрывалась, и преемника не было назначено самим прежним правителем, то его выбирали Слушающие Хранителей. По идее – у гаэльцев сейчас тоже… неясно. Их король взял право на корону в бою же. Значит, в любом случае нужно одобрение богов, так?

– Ну, выходит, так. Только, Хирре, я знаю не больше твоего, – развел руками Амир. – Ты не смотри, что я с ними только и делаю, что меды гоняю, я еще очень и очень многого не знаю о здешних жителях, поверь! Такой древний народ, полностью узнать их за неполный год я бы никак не смог.

– И то верно, – покачал головой сын ярла. – Я вон уже семнадцатую зиму тут коротаю, а и то…

– Увидим, в общем! Чего гадать! Затем и едем, – оборвал беседу Хакон. – Вон мост уже, не успеете оглянуться, как в город въедем, и скоро наболтаетесь со всеми так, что язык отваливаться начнет!

Олло тихо хихикнул в кулак, но комментировать не стал.

Северяне подстегнули лошадей – все же всем, как ни скрывали они это друг от друга, было любопытно – как все обставят?

Вокруг стоял гул голосов, но Кинн их не слышал – точнее, не различал ни слов, ни отдельных голосов, все просто сливалось в ушах во что-то вроде шума прибоя. Киру повели прочь, народ столпился вокруг, плотно обступив лежащие на каменных плитах тела, и, очевидно, никто так и не мог полностью уместить в разуме своем произошедшее только что у всех на глазах.

Нэйт-Ардэйх живо растолкал всех, бухнулся с ходу на колени, никого не слушая, перевернул на спину Старшего. Голова безвольно запрокинулась – и в глаза разом бросились багровые следы на белом горле. Взгляд тут же метнулся против воли к кистям рук – так и есть, налет крови темными полукружьями под короткими ногтями. Хрипло вздохнул, прижимая пальцы к виску лежащего – но втайне ожидаемого биения пульса под кожей не ощутил. Внутри похолодело – кажется, Кинн все еще не верил в произошедшее.

– Эй… Уаллэн, ты же не можешь так вот просто взять и умереть, правда? – растерянно пробормотал Кинн, торопливо прижался ухом к груди брата – но не услышал того, чего так ждал. Ничего. Ни отзвука, ни намека на биение сердца, пусть и слабое.

Тишина. Абсолютная.

Пустота.

И вот тут-то Кинну и показалось, что небо раскололось надвое.

Дышать разом стало тяжело настолько, точно это в его горло впились окровавленные пальцы – он с усилием сглотнул, с усилием же потер ладонью лицо. Захотелось вцепиться зубами в ребро ладони или запястье, но все же сдержался. Протянул руку, смыкая застывшие почему-то чуть приоткрытыми веки побратима, потом очень медленно поднялся на ноги.

В груди горело нестерпимо – темная горячая ненависть закипала в крови вместе с растущим осознанием бесповоротности произошедшего.

– Найду. И отомщу, – тихо произнес Кинн, на секунду случайно встретившись глазами с белым, как полотно, но отмеченным яркими, лихорадочными пятнами на скулах, Фиантэйном – и поняв, что не сможет больше никогда посмотреть ни в чьи глаза из собственных родных, соклановцев, пока не оплатит открытый сегодня вечером счет. Открытый тем, по чьей воле в кубке Уаллэна Ардэйха оказалась отрава.

«Nipa úar th’fhuil-siu lim-sa for talmain in tan not digél»

«Не будет кровь твоя холодна на земле, когда свершится моя месть»

Амир постепенно приходил в себя – лекари перестали ходить за ним неотступно, отпаивая зельями, противная болезненная слабость почти полностью вытравилась из мышц, как и пыльная пелена перед глазами навроде «куриной слепоты», а бывшая все это время очень вялой и сонной Льюла наконец перестала чуть что, впадать в спячку. Всадник прекрасно понимал, что своим несокрушимым здоровьем и живучестью обязан сейчас именно ей, да еще второй своей сущности, Гончей – а зелья и отвары гаэльских лекарей это так, полезное, но не жизненно необходимое дополнение. Не будь он оборотень – разделил бы участь своих старших друзей. Не будь он всадник – не встал бы на ноги за полдюжины дней.

На душе было мерзко и смурно.

Впрочем, такое описание состояния подходило всем, кого бы ни довелось встретить всаднику в эти дни – просто в разной степени.

Знакомые же все резко, разительно изменились. Вот, скажем, Фиантэйн – вечная сдержанная полуулыбка на тонких губах, внимательный, но спокойный взгляд его остались в прошлом, как и тщательная маскировка тяжелого наследного характера молодого советника скатилась с него, как вода с утиного пера. Он сейчас пугающе сильно напоминал собственного деда, как все кругом говорили. Амир даже сперва не поверил, когда ему потихоньку поведали, что этот самый безупречно вежливый при чужаках Фиантэйн Ардэйх со злостью расколотил кружку, изволив велеть убраться прочь пришедшим чуть ли не соболезнующей делегацией знатным равнинникам. Потом, правда, сразу же извинился – сухо и кратко.

Впрочем, оно было понятно – пустословие и бесконечное смакование подробностей («О, какая жуткая смерть… мы все скорбим. Наверное, это было ужасно больно!») могло взбесить кого угодно, особенно если этот кто угодно привык действовать, попав в сложную ситуацию – а сейчас вынужден просто сидеть и ждать, как все.

Разгадка столь бурной реакции со всех сторон была проста – и тому же Амиру не требовалось пояснений для нее. Гаэльцы полагали трусость самым низким пороком, и предательство – самым тяжелым проступком, а желание разделаться с противником исподтишка, вот так, как это провернули на коронации, было истолковано как самая вершина трусливого предательства. И хуже всего было то, что это явно совершил кто-то свой – возможно, тот же самый, с кем ты продолжаешь встречаться ежедневно, обмениваться приветствиями и выслушивать фальшивые насквозь сочувственные речи. И потому от страха оказаться одураченным зверели и самые стойкие из живущих. Ими руководила не столько скорбь – в конце концов, гаэльские элро очень своеобразно относились к смерти и жизни – сколько оплеванная гордость.

Император поступил хоть непривычно жестко – если не сказать жестоко – но исключительно мудро, запретив всяким самовольным мстителям искать виновных. Дворец и без того напоминал перегретый, забытый на очаге горшок, который вот-вот разлетится на куски, не выдержав напора перекипевшего под излишне плотно втиснутой крышкой содержимого.

– Амир… найди тварей, умоляю. Всеми Сокрытыми прошу – найди, – куда-то канувший и так же внезапно вынырнувший было Кинн (конунг поразился тому, насколько неполная седмица выпила и истрепала прежде энергичного и проворного элро) сказал только это, и даже не дождавшись ответа, исчез. Больше он Амиру, к слову, не встречался вплоть до самого отъезда.

Северяне твердо решили – как только их правитель наберется сил достаточно для дороги, так они вернутся домой.

Не последнюю роль в этом решении сыграла вежливая, но твердая просьба самого Императора. «Я не хочу терять всех союзников», – тихо, как-то безнадежно сказал он всаднику с глазу на глаз. – «И увези на время Айду. Ей у вас… будет проще».

Что таилось за этим «будет проще», всадник тоже понимал прекрасно – стоило только посмотреть внимательно да поговорить об увиденном с собственным драконом.

Айду точно так же, как и все остальные, превратилась в перетянутую, напряженную струну – видела вражьи происки чуть ли не во всем. С опаской принюхивалась к каждой порции питья, есть готовила сама себе, и при том буквально разрывалась между близкими и делом – ибо родных, особенно младшую сестру, следовало поддерживать. А как не последний знаток алхимии и лекарских тонкостей, она не могла оставить процесс изучения и отравы, и самого события на самотек. И это изматывало ее, было видно. Государь полагал, что держит ситуацию в руках – а Айду с каждым днем все больше и больше в этом сомневалась.

Отец оттого и посчитал, что старшей дочери стоит на время от этой ситуации отрешиться.

Император не был глуп – он понимал, что Айду и Амир – их безопасность – послужит ему самому не хуже надежного щита и дальше. Покуда они в безопасности – в безопасности и трон. Сказать напрямую он так не мог – все же оставался риск, что у стен имеются чрезмерно длинные уши, и ведут эти уши напрямую к заговорщику… или заговорщикам. Кто это таков, и сколько их может оказаться – оставалось загадкой.

Самым сложным вопросом и было – кто дерзнул бы? Кого подозревать первым?

Врагов – ладно, пусть не открытых врагов, но недоброжелателей – у надменных и сильных горных хватало, при чем всегда. Лорда Ардэйха, например, без преувеличения половина страны едва ли не наравне с Сокрытыми превозносила – а вторая же половина почитала за кровожадного фанатика. Эохайна – то же самое, только с поправкой на то, что вместо «кровожадного фанатика» предполагалось сказать «расчетливая и хладнокровная сволочь». Молодой Конрэй же слыл неуправляемым буяном – но при том грозой разбойников и прочих преступников, истовым их изничтожителем и оттого – защитником от оных. У всех хватало и почитателей, и ненавистников в избытке. Что же до Императора – так на то он и Император, чтобы и противников, и союзников иметь немереное число.

Правда, идею простой личной неприязни (пусть даже сильной настолько, чтобы мечтать о скорейшей смерти врага) советник Ллерн очень быстро заставил всех отбросить.

– Кто-то хотел занять трон сам, – мысль эта вертелась в головах у многих, но озвучила ее первой, как ни удивительно, Айду – еще до отцовской просьбы поехать в Нордгард.

И мысль эта тут же получила горячую поддержку самого старого и самого беспристрастного советника. И тот поспешил изложить оную государю сразу же, как представилась возможность. Кэнельм Ллерн, пожалуй, был самым спокойным и хладнокровным из всех сейчас – но это не значило, что тот не переживает покушение на государя столь же остро, как и его близкие. В конце концов, всем – положением, богатством, изрядно долгой жизнью, еще и не думающей клониться к завершению, не смотря на возраст, переваливший за полторы сотни зим, и при том отсутствием старческих болячек Кэнельм был обязан именно заботам короля, а ныне Императора Гаэли, давнего своего друга.

Парой коротких доводов Ллерн подтвердил идею старшей наследницы – главы горных кланов были самыми серьезными соперниками, и убрать только лишь Императора – означало просто разозлить его союзников и товарищей. Смуты и торопливого передела власти ни один из кланов не допустил бы, и на трон воздвигли бы королеву Айду. Или королеву Киру – тем более, если бы та все же соизволила принять предложение о браке от лорда Конрэя.

– А к тому и шло, как все видели, – сухо подытожил Ллерн. – Как не являлось секретом для многих приближенных двора, что теоретически возможен и другой, крайне политически выгодный и объединяющий две династии в сплоченный монолит, брак. Союз Гаэли и Нордгарда, я имею в виду. Убрали – или хотели убрать – всех союзников трона. Обладателей самой жесткой хватки – и самых обоснованных претензий на престол, если он вдруг окажется вакантен. Это, безусловно, гадко, но расчетливо и дерзко.

– Следовательно – кто оказался настолько дерзок, но при этом же настолько и глуп, чтобы подумать, будто убрать одного из клана – означает вывести с поля действий и весь клан? – прикинул Император, выслушав все это. – Хмммм… Это ж как так умудриться – совать нос в государственные дела, жить в Гаэли, метить на трон – но быть так далеко от понимания настоящего военного устройства нашей страны!

– Мой государь. Позвольте сказать – вам не кажется, что при этом мы слишком много воли сейчас в поиске виновных отдали на откуп магам и алхимикам? – совершенно внезапно вклинился Кальбар.

Первый министр тоже потихоньку превращался в подозрительного и мнительного, но очень внимательного и деятельного – а главное, очень живо заинтересованного – участника поисков.

– Что ты хочешь этим сказать? – Император нахмурился.

– Подумайте сами – мой государь, вы же знаете, что этот яд, сложный и многосоставный, был сварен незаурядным алхимиком, усилен магией и вообще совершенно уникален. Надо быть мастером своего дела и обладателем настоящего таланта, чтобы создать такое зелье… простому деревенскому колдуну такое не под силу. Силамарские маги, что пережили падение господина, воссевшего на троне вместо вашего брата – те чихнуть боятся после войны неловко, не то, что соваться куда… хотя, знаете, я бы и их проверил. На всякий случай. А что же до наших, столичных чародеев – я ни на что не намекаю, но прошу назначить на расследование кого-то менее предвзятого. Хотя бы теоретически менее предвзятого, скажем так. Просто может статься, что кто-то из магов, пусть и невольно, а раскрывает ход поисков отравителей самому затеявшему это дело… или его сообщникам. Никому нельзя доверять безоговорочно, ваше величество.

– Никому нельзя, говоришь? А как же тогда искать предателя? Кто-то же должен этим заняться!

– Выберите кого-то одного. Ему и поручите руководить – я понимаю, самому вам сложно следить за всяким движением. Я не рискну навязываться, но, мой господин, я вас уверяю – за свою предыдущую карьеру я навидался немало подлецов и был бы счастлив помочь советом и делом – если сочтете меня достойным. В конце концов, кто, как не я, меньше всего хотел бы смены власти сейчас – просто потому, что я лично обязан своим благополучием вам, Император. Где бы я был, когда бы не оказался полезен вам лично в свое время!

Император Леон кивнул. Он сейчас не случайно собрал вокруг себя именно тех из своих приближенных, кто, как он был уверен, служат ему не за страх, а за совесть, и полагают себя лично признательными всем ему, государю Леону. Ллерн, Д'Ошелл – советники, в честности которых он уверен, да вот еще Эгван и Торрэх – капитаны дворцовой стражи. Все остальные заставляли и без того взвинченного монарха нервничать, выбирать слова и неизбежно держать маску на лице – маску самоуверенного, сильного и ни в чем не сомневающегося правителя. Этого Леон Мааркан не умел вовсе – а спешно учиться этому искусству ему хотя и пришлось, а радости ни малейшей сие не доставляло.

– Хорошо, Кальбар. Ты, в конце концов, хотя и заинтересован лично – все же погибла и твоя помощница – и пожалуй, ты самый надежный и предприимчивый из доверенных лиц. Да, я видел, ты привязан к той несчастной девочке, как к племяннице ровно – и может статься, что это был и не несчастный случай – больно уж совпадение нехорошее. Вот и разберись, да. К тому же – ты в самом деле мыслишь иначе, чем все мы. Возможно, необычность твоего хода мыслей приведет нас к разгадке куда как быстрее, чем грубая сила – увы, мы чаще всего полагались именно на нее. Наш гость, этот уже отбывший господин ДэКэр, прав – наш народ изрядно высоко ценит честность и прямоту, забывая, что подлецы могут родиться где угодно. Я поручаю тебе заняться ходом поисков предателей. И это не частное дело о смерти моих друзей или горе трех отдельно взятых семей – это политическое дело, дело о государственной измене.

– Ну разумеется! Будто мне такие вещи требуется объяснять, ваше величество, в самом деле. Я буду регулярно вам докладывать обо всех новостях так часто, как вы того пожелаете. У меня только один вопрос-просьба.

– Какая?

– Я, понимаете ли, в связи с этим слегка опасаюсь за то, что мне дадут спокойно вести дело… я бы хотел иметь рядом с собой охрану.

– Разумеется! Сколько людей попросить выделить Эгвана?

– М-м-м, давайте не будем отвлекать дворцовую стражу, хорошо? У меня есть охрана – в том имении, что вы мне пожаловали, Ваше Величество, сейчас обитает отряд, что я рискнул нанять в Крайморе – не так давно, вот когда мы наносили визит нашим соседям накануне коронации. Словно чуял, что пригодится! Да, наемники – но очень высоко оцененные одним из крайморских вельмож и как раз себя зарекомендовавшие как лучшая охрана из всех. До этого у одного из крайморских баронов служили, я наводил справки.

– К чему чужаки? – нахмурился Ллерн.

– К тому, что раз их совершенно никто не знает – то и побоятся соваться, – пояснил Кальбар. – У меня, если помните, тоже личных врагов немало было и до войны, сиятельный Кэнельм. Сейчас, я полагаю, их только прибавится. Будучи мертвым, я ничем не смогу помочь делу поиска предателей, увы.

– Хорошо, Кальбар. Делай, как знаешь – наемный отряд охраны не кажется мне чрезмерным шагом, на самом деле, – кивнул Император.

Кайлеви Туну-Кайха смотрел в горизонт – солнце не торопилось закатываться, световой день прибывал с каждой новой сменой восхода и заката; Эйстре только-только отметили. Неспокойный вышел поворот. Ох, неспокойный! Вон йохтэ-ванха Имбар вернулся – не с добрыми вестями! Не даром старого шамана сны мучили – мутные сны о железных волках за краем мира. Железных волков тех, сказывают, выковал в самом начале дней сам Исъян-маано. Когда устроил землю, оживил ее своею кровью – прознал тако же, что нужна земле защита. Поднял, говорят, от корней земли железо – самое крепкое, самое злое. И из него сковал тех волков… Ванхайми11 их Гончими Охоты зовут. Только сам старый шаман крепко знал – не затем они созданы были, чтоб пугать по лесам нечестивцев да рвать добычу на потеху жестокой забаве Отца Земли… А от черной тени, что все стирает и превращает в ничто, они охраной служат в первую очередь.

Ровно такие же сны снились шаману тайальского народа почти год назад – перед тем, как явился нынешний йохтэ на золотом крылатом покорителе неба, драконе. Тайале не любили звать драконов – драконами. Как не следует слишком часто звать по настоящему имени лесного деда или кривого карася12 – так и тут. Не к добру сакральное имя трепать – беду накличешь иначе.

Да, сны такие же. Но не в этом дело – не в самом молодом вожде, нет. Просто снова вокруг него закручивалось что-то странное. Куда как более странное, чем те новости, что привез он из земель ванхайми. «Права была Бьярка. Ох, права… старая сова!» – Кайлеви думал о мертвой горскунской шаманке с признательностью и теплотой, ровно о собственной родне. Но ему не нравилось, что совиная тень ее оказалась права.

Нужно говорить с йохтэ-ванха, решил шаман. Много говорить, обо всяком. У того сейчас наверняка в голове зимний шторм гуляет, ведь – Кайлеви был приметлив и умен – те воины-ванхайми, кому не повезло и кого вражий промысел до срока отправил за черту туманов, за Большую Реку, во владения извечные Отца Земли, ему были чуть ли не навроде родни. Союзники. Старшие товарищи. Эх, нелегко тому вождю, у которого так вот из-под ног почву враг выбьет! Имбару еще ничего – у него есть эта его подруга, чародейка-ванхаймэ, тоже шаманить может, и умна изрядно. Есть златокрылая покорительница неба со странным, звонким именем Льюла. И старый йохтэ Имор с сынами. И отцов отряд, пятерик добрых воинов. И он сам, Кайлеви – тоже на что-то да годен! Как и люди «лисьего» йохтэ Тойво – смелые люди, надежные! «Поди не проглядим лихо».

Для себя же Кайлеви отметил – Бьярка. Надо ее еще расспросить – а то только раз после того странного знакомства с нею и перекинулся словом… не слишком обнадеживающим.

Сказала та – излишне задумчив был Отец Земли, да с нею не пожелал вести долгой беседы. Потом, сказал. Ну, что ж, раз потом… Наверное, самое время для этого потом и настало! Сегодня вечером Кайлеви пойдет сам – за Реку. Пора – а то вона как, размяк, что ли? На старуху пришлую полагаешься, пусть и старше она тебя чуть ли не втрое? Не дело то для шамана – только за чьей-то чужой силой да умением идти.

Отряд ехал через лес – темнохвойный, неприветливый, и даже по этому времени едва ли удобный для перемещения хоть сколько-то значительными группами – уже десяток воинов это вполне себе успел прочувствовать как следует.

Они недавно миновали горы, и те им понравились едва ли больше, чем этот самый лес

– Дома-то поди горы уже все в цвету, – ворчал самый старый из воинов. – Не то, что тут – еле наклюнулось все травкой, будто и не летний сезон-то на носу уже! Как там тот князь-наниматель сказал? Зеленая Луна? Какая ж она, к скальникам16 лысым, зеленая! А, командир? Как думаешь?

– Они севернее наших просто, – буркнул другой. – Не гуди, Горхен. Как сопляк ровно – и горы ему не те, и земля не этакая… тебе чего? Денег платят? Платят, еще как! Давно забыл, как за лишнюю монетку тряслись, думали, что вперед – снаряжение обновить или поесть досыта? Чем не доволен?

– Душа не на покое, Агор. Вот веришь – не на покое совсем! Был ли я когда трусом, Агор?

– Не был. Но мнительным и подозрительным хрычом…

– Командир!

– Заткнитесь и едь, не баламуть людей. Будто я когда вас в какое дерьмо втравливал.

– Все равно мне кажется, что сейчас и тебя, и нас…

– Так и скажи прямо – расслабился, забыл, как в годину передела власти служить у знатных! Я же сказал – заткнуться всем, расшумелись, как у себя дома…

– Еще ж не приехали даже близко!

– Все равно. Думать хочу – мешаете.

– Как скажешь…

Называемый попеременно Агором – это и в самом деле было его имя, правда, не первое, и только для своих – и командиром в самом деле задумался.

Он командовал отрядом наемной охраны не первый год – но таковыми и он и его люди изначально не должны были быть. По хорошему, им полагалось бы стать теми, кто отдает приказы – а не теми, кто их выполняет за сходную плату.

Они все происходили из народа под названием марэйны, сам Агор же был знатной, но давным-давно обедневшей фамилии – обедневшей настолько, что, кроме оружия и собственно фамилии, отпрыскам оной ничего не полагалось. Разве что вот еще горстка приверженцев – личная, так сказать, гвардия нищего князька с далеких Седых Берегов.

За «нищего князька» Агор, возможно, попробовал бы нарубить сказавшего это в капусту, но истинности сих слов поступок бы не уменьшил. Это было правдой – иначе зачем бы ему было зарабатывать на жизнь именно наемничеством, забыв славу рода драконоборцев? Не всякий марэйн – драконоборец, но всякий знатный марэйн обязан постичь это ремесло. Он и постиг. Вместе с мечтой о свершениях, о том, что когда-то его имя станут славить в родных землях, что… В общем, не о том мечтал юноша Агор, что приготовила ему судьба, ох, не о том! Как и его товарищи, воины отряда. Их фамилии тоже были изрядно длинны, а умение управляться с «небесным копьем»17 – подтверждено давным-давно. Только вот жизнь заставила заняться непочетной, местами грязной работой, а не геройскими деяниями – и оттого «небесное копье» никто из них в руки не брал очень и очень давно.

Они – отряд Агора – исколесили, пожалуй, чуть ли не весь континент, на землях которого родились – от северного Янгора до устья Лейсы, от Внутреннего Моря и берегов Грэйны до Нового Мыса. Работа была – вельможи нанимали гвардию для охраны, платя опытным воинам честно, многочисленные послы, обивающие сапогами пески Нового Мыса, тоже часто нуждались в охране, да и свои же, крайморские бароны, не смотря на прижимистость, в важные моменты понимали, что на безопасности экономить не стоит.

Работа – и деньги вместе с нею – у наемников были. Не было только радости от такой жизни.

За море их уговорил податься один из тех самых ловких послов – знатный господин обещал хорошие деньги и, что главное, возможность нормальной военной карьеры, а не вечное прозябание в статусе наемной охраны, которую всегда и все воспринимают чем-то вроде одушевленного оружия, а никак не людей, тем более людей знатных.

«Сперва», говорил наниматель, – «конечно, нам особенно не на что будет рассчитывать – я еще только начал как следует обустраивать свои дела, но у меня уже есть немного земли, есть желание иметь небольшую личную гвардию на постоянной основе – а самое главное, у меня есть планы на будущее. Очень серьезные планы! И, к сожалению, очень много врагов и соперников. Вот затем-то гвардия и потребна».

Агор воодушевился его словами – было видно, что иноземный князь действительно человек с серьезными планами.

– Это наш шанс перестать изображать из себя пугал для придорожного бандитья. Шанс надеть лучшую бригантину на драконовой коже, выкрашенной красным, и пройтись в начищенном доспехе по площади города с гордо поднятой головой! – сказал он тогда своим людям.

– Это ты, конечно, хватил, командир! – ответил ему тогда все тот же подозрительный до каждого нового дела Горхен.

– Но что, если наниматель и в самом деле так щедр? – возразил Агор, и продемонстрировал предложенный задаток – столь увесистого кошеля марэйнам-наемникам давно уже не предлагали даже за полгода службы, не то, что в качестве задатка.

Это и решило исход дела.

В самом деле, сперва ничего особого марэйнам такого не предложили – ну поручения как поручения. Охрана, сопровождение, пару раз зачистили разбойничьи шайки близ земель нанимателя.

Все стало странно, но до крайности неоднозначно, когда хозяин предложил марэйнам особое «задание как раз по умениям, навыкам и соответственно происхождению – ибо только в ваших землях учат столь необходимым для выполнения этой работы вещам».

Агор очень внимательно выслушал нанимателя. Очень. Обдумал все неоднократно – и понял, что его бесконечные моления услышаны предками – они улыбнулись своему непутевому отпрыску и послали шанс вернуть родовое имя в число громких марэйнских фамилий.

И потому командир не стал советоваться со своими людьми – согласился.

За что сейчас и получал по полной – ворчания, недовольства и напряженной настороженности.

«Ничего, еще спасибо скажут!»

Доспехи на ярко-алой коже, прочностью не уступающей железу, и сверкание латных частей доспеха стояли пред его глазами уже ровно наяву. Посуленное золото обещало любую блистательную судьбу на выбор – на самом деле серьезная воинская карьера близ все этого же иноземного князя (тот шел к воплощению своих идей все более уверенно) или же возвращение обратно – с деньгами, со славой, с почетнейшими трофеями – и возможность выкупить родное имение, снова став самим собой.

В конце концов, хозяин их мечей и копий сообщил, что делают они благое дело – спасают земли от чудовища, терзающего страну в и без того смутные и тяжелые времена!

Что времена смутные и тяжелые, наемники и сами видели. Не зря же их чуть ли не повсюду наниматель стал таскать с собой, в самом деле непритворно боясь за свою жизнь. Да он и не один такой был – в столице, пожалуй, каждый второй советник принялся разгуливать не иначе, как с полной охраной, при чем и иноземные отряды, вроде их собственного, тоже были не редкостью. Но эти дела не заботили марэйна, как и то, что там да кто о них думает среди местных. Ему куда как важнее было все же выполнить сейчас выданное задание.

Место им указали, даже выдали на всякий случай амулет телепорта – весьма дорогую штуку, которая могла бы обеспечить безопасное отступление, если что-то пойдет не так.

– Что может не так пойти-то? – тут же спросил Агор у хозяина его клинка.

Тот не стал, в общем-то, юлить:

– Ты понимаешь, те земли населены полудиким народом – видел, наверное, иногда в торговых рядах мелькают, такие коренастые, невысокие, глаза раскосые, что у кошек, сами себя звериным именем величают. Кто их знает, еще, поди, молятся на это чудище, они ж ни Сокрытых, ни Солнечноликого не признают!

Агор тогда кашлянул, да и напомнил, что вообще-то его народ тоже не молится Айулан истово и предано, предпочитая всем богам – души своих же предков. Наниматель, впрочем, эту тему замял – сказал только, что дорожит отрядом как своей опорой и поддержкой, и предпочтет перестраховаться.

Ну что ж – как бы там ни было, а дорога подходила, судя по карте, к концу.

– Чую, близко… Ох близко! – уже даже записных ворчунов вроде Горхена захватил азарт близящейся настоящей охоты.

– Поиск? – спросил один из воинов

– Поиск, – кивнул Агор. Прочел нужное заклинание – одно из тех немногих, которыми умели пользоваться его соплеменники – зато почти все – и шумно втянул воздух.

– Там, – удовлетворительно кивнул он, указав вперед. – Очень близко. Лошадей оставим, пожалуй – чтоб не выдали.

Они так и сделали.

Цель свою увидели очень скоро – сложно даже в густом лесу не увидеть такого крупного зверя.

Золотой блеск бока, длинный хвост, мощные лапы, суставчато сложенные крылья – не обманули! Он! Редкостный зверь! Откуда здесь, в такой глуши златочешуйный (почти везде, кроме Седых Берегов, говорят почему-то «янтарный», но Агор не любил иноземных слов) дракон? Оставалось лишь гадать.

Но слава и удача шли в руки сами.

– Как же близко от жилья!

– Нам говорили же – наглое создание. Свитки готовьте!

Дракон не заметил их – марэйны умели красться неслышно и прятать себя даже от драконьего чутья. К тому же он был занят – неторопливо поглощал пойманную добычу – что-то средних размеров, уже превратившееся в кровавые ошметки, и потому было непонятно, чем же насыщается крылатое создание. С равным успехом это могла быть лесная козуля или человек. Драконоборцы не стали рассматривать.

По взмаху руки Агора они раскрыли свитки «сети» – этакие материализованные заклинания, создаваемые драконоборцами для того, чтобы прижать дракона к земле и практически обездвижить. Летящего дракона они, эти заклинания, собьют в небе, сидящему – не дадут взлететь… да, пожалуй, и пошевелиться тоже.

Златочешуйный оказался крепок – вместо того, чтобы распластаться безвольно по земле, вскинул голову и издал острый, щемящий крик – почти человеческий в своей безнадежной тоске. «Беда!» – возвестил этот крик. Агор согласно кивнул – драконы умны, их даже зверями-то далеко не все признают, говорят, мол, отдельный народ, только такой вот странный… Но ни на какие эмоции драконоборец не купился бы. Это враг. Его личный – по происхождению. И по заданию – как для воина, знающего свое дело.

Хозяин их клинков ясно сказал – враг. Так и нечего распускать уши.

– Копье! – Агору подали то самое, «небесное».

Он шел к своему триумфу. Что это за знатный марэйн, рода драконоборцев, что за всю свою жизнь сразил только одну «крылатую смерть»18? Уже не посуленные деньги сияли перед внутренним взором воина в красной – суконной, конечно же, на драконову кожу денег давно не было – бригантине с хищно блистающим тяжелым копьем сложной ковки в руках. Нет – он видел перед собой трофей, знак славы и удали – златочешуйную шкуру. Осталось довершить дело.

На поднявшийся ветер и какой-то непонятный, исключительно неприятный гул драконоборец не обратил внимания. Агор был несуеверен – и даже то, что гул этот более всего напоминает густую вибрацию воздуха, как если бы где-то совсем рядом принялись играть на дрымбе размером с цельную ель, его не насторожило. Почему-то, против ожидания, вспомнилось, что тут, в этих едва ли не варварских землях, дрымбу зовут варганом. «Не отвлекайся. Всего один удар у тебя есть», – одернул он сам себя. Наметанным глазом определил точку удара, точно зная, что не ошибся – такие вещи забыть невозможно.

– Эй! Вы кто такие?! – из лесу выскочил вооруженный мужчина – кажется, местный. – Все прочь!

И, не раздумывая, бросился с мечом на марэйнов. Дракон трепыхнулся.

– Вот! Нас об этом и предупреждали! – просипел Горхен, отбивая яростную атаку незнакомца.

Дрался тот демонски – двоих скосил почти сразу, походя.

Агор не стал медлить. Взметнулось, хищно блеснув острыми тяжелыми гранями, копье – солнечный скупой блик пробежался по узору – от острия до самого края длинной, прочной втулки.

– Ха-а! – марэйн вложил в удар все силы: копье должно было в один удар пронзить и плотную шкуру дракона, и мощный пласт грудных мышц, и, не потеряв должной силы удара, достать до сердца. Дракона можно убить только так.

Время словно загустело.

Агору показалось, что его стремительный бросок-удар длится бесконечно долго, и все происходящее он видит так, точно время вдруг передумало течь, и принялось еле ползти.

Острие касается золотистой чешуи…

Со всех сторон на поляну хлынул ветер – загустевшее время над ним оказалось не властно. Оборвался на глубокой, пробирающе-неприятной ноте напев неведомой великанской дрымбы.

Лезвие рассекает плоть дракона, алые брызги из-под него выступают на краях раны.

Волчий вой – жуткий, жутче, чем в безлунную зимнюю ночь – раскалывает миг вязкой тишины.

Падают под мечом бешеного северянина – только сейчас марэйны видят, что никак не походит нападающий на человека-лисицу, о котором им говорил наниматель – еще трое; не насмерть, но один останется без половины руки, а двум другим хромать до конца жизни.

Копье уходит глубже. Дракон содрогается в последней отчаянной попытке вырваться – а неизвестный нападавший вдруг роняет меч, хватается за грудь и, побелев, как новый холст, падает – совершенно без чьей-то помощи.

Властный окрик – точно из-под земли, или, что вернее, отовсюду сразу:

– Не сметь!!!

Такой голос не может принадлежать человеку, понимает Агор. Низкий, грубый, рычащий – почти звериный.

В тот же миг дракон обращается в камень – весь, разом, единым рывком. Светло-серый полированный камень. И с опозданием на долю секунды – каменеет и пронзающее его копье. По копью каменная «чешуя» ползет медленнее – и Агор успевает отдернуть руку. В том месте, где только что была ладонь марэйна, камень бывшего копейного древка вдруг проседает, рассыпаясь в пыль.

Внезапно ветер стихает, умолкает вой, а время возобновляет свой бег.

– Что это было?

– Это… это дракон всадника! – с нескрываемым ужасом выдает Горхен, зажимая изо всех сил кровоточащий обрубок на месте правой кисти. – Я говорил, тут дело нечисто!

– Да быть того не может… Ай, нет времени! Тут такой шум подняли – ноги бы унести… подбираем своих и быстро сматываемся – лошади недалеко, а там – телепортом, и прочь! Как бы погони не было!

– Копье! Агор, забери ко…

– Некогда!!

Это были опытные воины, в одном отряде ходившие очень давно – и потому приказ командира оказался выполнен очень и очень быстро. Когда на поляну, залитую кровью, высыпали люди из ближнего поселения, их на месте уже не было.

Над деревьями взвился ненавидящий, яростный крик – на этот раз вполне человеческий, и не на один голос.

– Беда-а-а-а! – ветер подхватил крик, понес прочь, рассеял над побережьем Фрамстаага.

– Беда пришла, – немеющими губами прошептал Кайлеви, что уже добрых полчаса сидел, стиснув в пальцах помутневшее зеркало-толи. – Отец Земли, не попусти…

Кинн Нэйт валялся на небрежно разворошенной кровати и созерцал роспись на стене – совершенно бездумно. В голове гулко бродили отзвуки похмелья – но, как назло, даже это не отвлекало от понимания – мир снова стремительно превращается в сухую пустую скорлупку, которая может треснуть от любого неосторожного движения. Аминэдар словно в воду глядел – сколько бы ты не противился горный пучине беспросветности, а сил уже откровенно не хватало.

«Пойти, что ли, к королю… тьфу, Императору? Спросить его – вот ты такой умный, да? Теперь скажи – как мне поступить-то? Как?»

Лениво перекатился на спину. По потолку ползали солнечные блики – утро. Остро захотелось взвыть от осознания полной бессмысленности переползания изо дня в день, но горный мысленно одернул себя. Вчера ему сказали – смысл никуда не уходил. В ответ Кинн только огрызнулся – а сам подумал: да, я понимаю, не уходил. Но понимаю – умом. Не сердцем. В сердце пусто, хоть разорвись! От собственного бессилия пусто. От того, что положил все жизнь на служение клятвам, данным в сердечном запале – и оказался никчемным зрителем, не властным изменить поток событий. Что же все-таки делать? Что?

Просить у государя права принять участие в разбирательствах? Откажет. Да Кинн и сам бы не доверил такому, как он сейчас, дела, что требует – очевидно – холодной ясной головы. К тому же там сейчас заправляет этот… силамарский змееныш. На гербе земляной змей у него, помнится – но изворотливый и хитрый Д'Ошелл на змея-линдвурма никак не тянул. Скорее уж на болотную гадюку… Иметь с ним дел тоже не хотелось. Нет, Кинн его ни в чем таком особом не считал повинным – он ему просто не нравился. А вот зато сам объект его подсознательной неприязни безостановочно подозревал всех и каждого, порой – в наимерзейших деяниях.

Кинн сам не далее, как вчера слышал, как Кальбар – и как это брат умудрялся хоть как-то с ним союзничать? – говорил государю: а что, если кто-то из своих, из самых приближенных и есть отравитель? Не ровен час, так и вовсе всадник, потому что уж очень похоже, что единственный выживший после смертельного яда – просто разыграл фарс.

К счастью, Мааркан еще не растерял разум, и тут же в ужасе одернул того – как смеешь! Ты что! Как может пустить под откос плоды победы тот, кто едва ли не больше прочих на нее трудился?! Кальбар замялся, закрутился, принялся оправдываться – мой государь, вы меня неверно поняли, я слишком резко выразился, и потом, это только версия… может, все же вызвать всадника и еще раз как следует опросить? Король нехотя согласился. Очень нехотя. И даже раздавленный его, Императора Мааркана, волей Кинн признал – да, этого правителя я уважаю. Ценю. Не смогу предать так же, как не мог даже случайно подставить кого-то из близких… как не мог предать брата – оставаясь собой. А, хвала богам, Кинн, не смотря ни на что, оставался именно Кинном из гнезда Нэйт, клан Ардэйх. И никем иным.

Кальбара, к слову, он потом все же поймал в коридорах дворца – спросить, что это такое имел тот ввиду, подозревая всадника. И, давая выход копящемуся раздражению – чувствительно приложил лопатками об стену и прошипел прямо в бесчувственные, точно замерзшая таежная река, темно-ореховые глаза:

– Не знаю я, чем ты занят – но если до того, как Зеленая Луна вновь побелеет, не сыщется преступник, ты об этом пожалеешь тоже. Заодно и за оскорбления в адрес моих друзей. Поверь, пожалеешь… Ради этого я доживу.

– Лорд Кинн, – ответил тот, поморщившись. – Я понимаю, вы поражены, как недугом, сильным горем и все такое… но даже если я скажу, что не менее прочих сожалею о произошедшем – вы мне не поверите. Не позорьтесь, отпустите меня – я и так делаю все, что могу. И даже больше. В отличие от некоторых, к слову.

Кинн хотел было врезать ему – но передумал. Многохитрый политик его провоцировал – чтобы потом упросить лорда Леона отослать издерганного Нэйта из дворца. Он и остался-то тут только потому, что не смог покинуть столицы – не зная хотя бы о ходе поисков, он рисковал окончательно сгореть в считанные дни от не имеющей выхода жажды мести.

Поэтому Кинн только плюнул тому под ноги и ушел в город – бродить.

Ноги сами вынесли к злосчастной двери Безбожника снова.

«А почему нет?»

Да.

Два небольших флакона, что тот выдал ему – «до исхода этой луны чары не позволят зелью растерять свойств и прийти в негодность» – оставляли надежду, что, когда снова станет невыносимо, он хотя бы на краткое время сможет найти успокоение в тишине. Тишина заполняет пустоту – и меркнет ее неумолчный звон, ввинчивающийся в жилы и кости.

«Мертвая лоза» – тоже яд. Медленный. Но ему и так недолго осталось…

«Почему я сказал – „пока не побелеет вновь зеленая луна“? Я же до первого снега уже окончательно рехнусь!»

Темное стекло манило скупым бликом. Долго, задумчиво смотрел на пузырек – а потом решительно выдернул пробку. Тишина ждала за темными стенками непроницаемого стекла – кровавая глухая тишина. В отличие от вина и бренди – это зелье еще действовало на него.

Железный горьковато-соленый вкус снова показался одновременно и притягательным, и ужасным. Не оторваться.

Тишина была недолгой.

Как и забвение – из него Кинна выдернули рефлексы собственного тела. Они все в один голос молили о прекращении пытки.

Было больно.

Очень.

Словно грудь и горло раздирают острыми когтями – но это оказалось лишь видением, хоть и пугающе правдоподобным, плотным и реалистичным. Стоило включиться снова сознанию и разуму – Кинн тут же понял, что ему привиделось в кровавом тумане «мертвой лозы». Только видение – но до чего же яркое! Невыносимо.

Отдышался, сел. Потер нервно шею. Некстати вспомнились следы крови на ногтях мертвого побратима. Еще более некстати – соболезнующие равнинники, в ужасе взиравшие на светлый шелковый шарф, что потом укрывал багряные кровоподтеки на его горле. «Наверное, было ужасно больно…»

– Вы не представляете – насколько, лешачьи дети, – выдохнул Кинн. Настороженно покосился на второй флакон, сунул его подальше на полку – чтобы не искушал. Залить страшное видение снова дурманом искус был, еще какой. Но… нет, не сейчас. Не время.

Валяйся – не валяйся, а все равно – надо сходить до очей Его Величества Мааркана. Потому что Кинн только вчера вспомнил про одну неприятную личность – Тарэйна. Кажется, тот имел неосторожность до развязки войны угрожать всаднику. Великодушный северянин никому, кроме ближайших товарищей, об этом не говорил, насколько Кинн знал. К демонам лысым этого выскочку Д'Ошелла. Государь сказал – месть в его руки ляжет? Ну так давай, давай, Император, делай что-нибудь! Хоть так облегчи мою участь. Думать о том, что происходит дома, было еще более страшно и горько. Дома… Лица родных так и стояли пред глазами. Старый Сэйхэнн Ардэйх – ему в глаза смотреть тяжело, ему пришлось терять наследников одного за другим! Сперва внук, затем и сын… Близнецы – Мэльен и Киаранн – кому из них хуже сейчас? Не стало младшего брата, в котором оба души не чаяли. Разве что Фиантэйн – копия деда Сэйхэ в молодости – за всех держит эту ношу. Едва вступивший под сень полного расцвета прошедших зим, он оказался сосредоточием сил всего немалого своего семейства. Впрочем… разве мог оказаться иным сын Мэльен, внук Сэйхэнна и племянник его побратима, лорда Уаллэна? Не мог, верно. Кстати, недавно прислали вестника – Фиэн сюда приедет. Разберутся с делами дома и приедет снова. Хорошо бы к его появлению хоть какие-то более или менее определенные новости появились!

«Иди! Нечего рассиживаться… пропащая твоя душа».

Император выслушал. Внимательно, но при том как-то отстраненно.

– Вы мне, кажется, не слишком верите, государь, – мрачно отметил Кинн.

– Нет, от чего же, – спохватился лорд Леон. – Просто думы мои разрываются на несколько вещей одновременно. Тарэйн… прискорбно понимать, но мне кажется, все же в ваших словах, лорд Нэйт, есть разумное зерно.

– Я помню, что бывший советник Тарэйн родич королевы Айллы, – хмыкнул Кинн. – Но раз уж некоторые при вашем троне смеют сомневаться в чистоте совести даже драконьего всадника…

– Кинн, что с вами происходит? – внезапно в лоб спросил Император. – Вы как-то странно ведете себя в последнее время!

– Странно? Что же странного в том, что я верю лишь себе самому? А что происходит… пытаюсь одновременно ехать на двух лошадях, вот что. Сохранить собственную честь – и остаться верным вашему сиятельному величеству.

– Говорите загадками, – нахмурился Леон.

– Разве? – Нэйт вздернул бровь, нехорошо как-то искоса взглянув. Запавшие глаза на изможденном лице лихорадочно блеснули – и тут Император отчетливо понял, что на подданного его форменным образом страшно смотреть. Следом пришло и понимание загадочных речей горного. Государь нахмурился еще сильнее:

– Лорд! Поверьте, я должен был поступить так, как поступил в отношении права мести. В первую очередь из-за таких элро, как собственно вы – послевоенной разрухи и смут в стране хватает, и без самовольных мстителей. Поймите правильно. Благо страны превыше частных тонкостей.

– Да что уж там, – махнул рукой Кинн – обреченно, безучастно почти. – Только Тарэйна все же расспросите. Расспросите крепко, мой государь. Помнится, был у него и чародей в присных, если мне не изменяет память.

– Расспросим, непременно. Вы точно уверены, что не желаете отбыть в родные края – на вас лица просто нет, может…

– На том свете отдохну, – неожиданно огрызнулся горный. – И надеюсь, что к этому моменту хотя бы смогу твердо сказать встреченным там теням – я вас не предал. Позвольте откланяться – что я имел в соображениях, я высказал, дальше дело за вами, государь.

Развернулся и покинул зал – и не мог Император не отметить, что походка того стала какой-то неправильной – слишком тяжелой, будто в самом деле тащил он на себе огромную тяжесть неразрешимого противостояния двух клятв.

Император Леон нервно поерзал на троне.

Он был уверен, что сделал все правильно – но все равно, было до крайности не по себе.

Леон Мааркан слишком явственно помнил, чего именно ему стоило то давнее – не перехваченная вовремя нить событий все с теми же горными. Гибель Ойхэнна, окровавленная прядь волос его отца, сгорающая в жертвенном огне – и клятва, которая едва не стоила Даар-Кандру потери всей боеспособности.

«Я снова в неподъемном долгу – и снова у Ардэйхов… Боги, за что так немилосердно караете! Что я делаю не так?»

Мысль о том, что он сам, лично чем-то провинился пред Сокрытыми не оставляла Императора уже добрую седмицу – новости одна мрачней другой сыпались со всех сторон, все пути поисков предателей вели в тупик, покушения продолжались – вон, на министра Кальбара пытались напасть неизвестные, правда, ушли ни с чем, потрепав только личный охранный отряд вельможи. На равнины близ гор Эохайн по-прежнему набегали группки Гончих, тот же советник Марх исстрадался об этом, ведь набеги совершались его угодья в первую очередь. Как так – ведь уже кончилась Темная половина года, почему Гончие, зачем? Или вернее – за что? А через три дня – Зеленая Луна в пик войдет, а тут… даже погода была непривычно сурова, словно запамятовав об оной Зеленой Луне. Страшно было – как бы не грянул за суровой весной голодный год – если почки в садах да озимые всходы заморозками, не приведи Эдарн20, побьет…

– Нэйт хотя бы надраться в трактире может, – тоскливо изрек Император, ни к кому не обращаясь в виду отсутствия собеседников. – А мне и этого не дано.

Впрочем, собеседники у его величества скоро появятся – день расписан по минутам. Надо, к тому же, будет велеть доставить ко двору Тарэйна. Не хочется думать, что это он, но предыдущие деяния в самом деле скорее подводят к этому.

А меж тем небо над столицей было мрачно, ровно и настроения в городе.

Нависало низко сплошной серой пеленой – и все только и молились Сокрытым, чтобы не разродилось оно снегом или градом.

Не срослось – глухи остались боги в этот раз.

Метель пришла внезапно. Упала на землю, как падает сокол из синей вышины на спину долгошеей цапли, точно так же безжалостно вцепившись в уже подернувшуюся нежной первой зеленью землю снежными когтями.

– Бэйра свой железный котел опрокинула нечаянно, – сказал кто-то из императорского окружения, глядя в свинцово-серое низкое небо, сыплющее снежное крошево.

– Да нет, котел раскололся, не иначе, – тихо пробормотал в ответ государь Леон. Ему было не по себе. «Боги, за что гневаетесь на мой народ и на меня? За что? В чем моя вина, где я не увидел беды?» – в сотый раз беззвучно стенал про себя Император.

Снег заполнял все пространство между небом и землей, стремительно стирая очертания еще скупо зеленеющих деревьев, скрывая от глаз весь мир.

Вот даже уже неба не видно, лютый ветер бьет в окна, залепляя их белой мокрой кашей, и кажется – выйти сейчас наружу это верная смерть. Не потому что так уж холодно, или что не бывало таких метелей в этих землях – бывало, как же! Но то – зимой, когда им и положено быть. А сейчас происходящее казалось страшным, выморочным сном – чтобы среди последнего весеннего месяца, когда вокруг зелено и тепло, грянула этакая метель?!

Оттого и казалось – недоброе что-то в этом снежном молоке крутится за стенами домов.

Слышался в вое ветра – волчий вой и стук копыт, точь-в-точь как ночью Ворот Зимы.

Когда Кинн Нэйт-Ардэйх покинул свои покои, никто не знал. Но почему-то всем без исключения стало ясно, в том числе и слуге с кувшином, замершим на пороге пустой комнаты – лорд просил принести горячего питья, потому что «стынет все внутри, сил никаких нет» – что он ушел вовсе не бродить по дворцу и его окрестностям, да и не в город, донимать скучающих трактирщиков. А вон туда, за городские ворота, в холмы, где ревет эта бешеная метель.

И по разбросанной в покоях одежде было понятно – это еще хорошо, что ушел обутым. Вся верхняя одежда – широкий теплый плащ, плотная верхняя рубашка, вышитая серебром лейне и все прочее, что положено нацепить на себя всякому по такой погоде – в беспорядке валялось на ложе. Так и ушел, в чем по тем покоям слонялся – охотничьи штаны да тонкая льняная рубаха.

– О-о-о боги, это же натуральное самоубийство! – застонал правитель, когда ему доложили о происшествии.

– Конечно. Но… мы ничего не сможем сделать. Он так или иначе сделал бы что-то подобное. А так есть хотя бы небольшой шанс, что он не только выживет – но и наконец перестанет так старательно убивать себя выпивкой. А именно этим лорд Нэйт все это время и занимался – поверьте, это видно сразу, по крайней мере мне, – советник Ллерн покачал головой. Он был бессилен помочь сейчас государю, и его это тоже угнетало.

Кинн брел в белом крутящемся мареве. Дороги не было видно – вообще было ни лешего не видно, даже собственные руки надо было подносить к лицу, чтобы рассмотреть хорошенько. Снег облеплял, набивался за шиворот, забивался в волосы и мгновенно таял на горячей коже, вымачивая одежду. Ветер – не особенно холодный, но очень сильный – пробирал насквозь.

Он упрямо брел. Сил не было – внутри, в душе не было. Но он все равно заставлял себя переставлять ноги, держаться, борясь с ветром, и идти неведомо куда. Может, туда, где закончится этот обморочный бред, в который превратилась одним махом его жизнь.

Это только сначала казалось – страшно шагнуть за порог. А когда с размаху бросаешь самого себя в это белое, холодное, кружащее, не знающее ни радости, ни жалости марево – страх пропадает. Сливаешься, растворяешься в этом снежном молоке… жалко, что не до конца, что нельзя рассыпаться снежным вихрем и умчаться прочь от самого себя. Еще бы пропала точно так же горечь, переполнившая до самых краев! Может, если подольше остаться в метели – то уйдет и она? Как уходит тепло из тела, хотя бы и вместе с жизнью?

Но боги почему-то создали элро очень сильными и крепкими телесно. Вынуть жизнь из столь совершенной оболочки было непросто, к несчастью, Кинн это отлично знал.

Стены города остались далеко позади – видно их перестало быть почти сразу, но все равно Кинн шел, пока вязнущие в неглубоком, но липком и мокром снегу ноги не начали подкашиваться. Сил уходило больше всего на борьбу с хлещущим ветром, но он шел – падал, выл по-звериному в невидимое и, казалось, несуществующее больше небо, разбивал руки о камни, обрушивая на безучастную землю бессмысленные удары – поднимался и шел снова.

Это все самообман; ему не становилось легче, ни на секунду – ни от крепкой выпивки, ни от страшной кровавой «мертвой лозы», ни от холода и боли – но оно хотя бы на какое-то время отвлекало.

Несколько часов Кинн шел, потом бессильно бесновался, раздирая зубами собственные запястья, выкрикивая проклятья в ревущую белую мглу и призывая Дикую Охоту наконец-то прекратить его бессмысленное существование вместе с его злосчастными невыполненными – и невыполнимыми клятвами.

Но Охота почему-то брезговала клятвопреступником и его раскаянием – Кинн был уверен, что Свита Кровавого Солнца ходила кругами и издевательски посмеивалась.

Наконец он упал на колени, стукнулся лбом в остывшую землю и бессильно обмяк. Могучие плечи дернулись, Кинн глухо, сдавленно застонал.

В следующий момент ему показалось, что в бок под ребра врезался носок тяжелого горного сапога – точно такого, как у него самого. Всю правую сторону тела – куда пришелся удар – обожгло лютым холодом, а из легких разом выбило весь воздух. Ударом Нэйта опрокинуло на спину. Кинн бешено заозирался, приподнимаясь на локте. Никого.

Попробовал встать, шипя от боли и хватая ртом холодный воздух – но налетевший порыв ветра оказался такой силы, что его буквально протащило по земле, как кутенка.

– Ах ты ж дерьмо кабанье! Паршивец! – чуть ли не над самым ухом еле как, наконец, вставшего на ноги Кинна раздался рычащий гневный голос, до жути знакомый.

Кинн моментально развернулся – но никого снова не увидел. Один он был в этом бешеном мареве – только вот голос по-прежнему никуда не девался, разразившись длинной тирадой витиеватых ругательств, на чем свет стоит понося его, Кинна Нэйт-Ардэйха, за слабоволие и уныние. Голос мог бы еще страшнее ругать и проклинать – но один только звук его зажег в истрепанном метелью элро безумную надежду.

– Это что, я наконец-то мертв? Охота все-таки взяла мою бессмысленную жизнь? Наконе…

Договорить ему не дали.

– Идиот самолюбивый, поганец, когда ты научишься думать о ком-то, кроме себя? – братний голос (конечно, он это! Кинн узнал бы его и после полной чаши «Мертвой Лозы»! ) наполнился еще более гневными интонациями, и некто невидимый наотмашь хлестнул Кинна по лицу. Тот снова не удержался на ногах, но упасть ему не дали, схватив за шиворот и мало что не приподняв над землей.

– Не получил сразу все, что хотел – и тут же в сопли? Как малолетний избалованный дурачок? Кто тебе сказал, что данные клятвы выполнять легко и просто? И ты пробовал вообще пользоваться головой не только ради ношения шапки или распития всего, что горит? Позор, позор на весь клан! Как ты вообще посмел… вот это все?! КАК? Отвечай, сын трусливой шавки!

– Я тебя не вижу. А я не могу отвечать тому, кого не вижу, – прошептал, зажмурившись, Кинн.

Ему на самом деле стало исключительно жутко.

– Так глаза открой, придурок, – стальная рука, сжимающая ворот, разжалась, а голос смягчился. – Позер. Бэйрина кошка тебя заешь, позер, всегда такой был же.

Кинн открыл глаза.

Перед ним стоял его побратим. Уаллэ. Он не обознался.

Снеговая белизна кожи, холодное серебро взгляда, черные, что непроглядная ночь, одежды – только вышивка по краю плаща – белое и серебряное, да редкие алые росчерки. И фибула, держащая плащ на плече – черненый металл, изогнувшийся колючими листьями травы-волчеца.

А за спиной Уаллэна мнет снег неподкованными копытами черный конь с белой стрелкой на носу – глаза алым отблескивают; конь всхрапывает, нервничает, скалится – и то ли мерещится, то ли и в самом деле клыки у коня волчьи.

Уаллэ, не глядя, протягивает руку и ловит жеребца под уздцы – нервная тварь мигом успокаивается. Стоит лорд Ардэйх напротив, точно не над пеплом его костра сам Кинн рыдал несколько дюжин дней назад. Хмурится. Рукой правой потряхивает – затянутой в черную кожу, с кольцом прямо поверх перчатки, а в кольце синий мутный дикий кристалл кровью испачкан – то-то так скулу зверски саднит, думает Кинн.

Кинн очень медленно садится прямо на землю, скрестив под собой ноги – его начала колотить крупная дрожь.

– Ты….

– Я, кто же еще. Не смотри так, Кинн. Я мертв, это правда, это неотменяемо. Но ты видишь теперь сам – по ту сторону тумана не завершается дорога, ничья. Но даже что я мертв – мне не помешает удавить тебя за то, что от тебя до сих пор разит травами «Мертвой Лозы». За это – в первую очередь! Ты хоть знаешь, насколько эта мерзость выжигает душу?

– Я… нет. Я хотел умереть, брат. Потому что…

– Да тем, кто этой отравой пропитался, за гранью одна дорога – в тело зверя. Не на новое рождение в новом теле, похожем на прежнее – а до окончания мира быть неразумной тварью. Мне нет смысла врать. Мы все возвращаемся когда-нибудь – кроме тех, кто нашел забвение в чужой крови и ядовитых травах. Понятно?

– Понятно, – Кинн покаянно опускает взгляд, но тут же снова вскидывается. – Но почему ты пришел?

– Что же удивляешься – сам звал Охоту, а теперь смотришь этак… удивленно! – скупая ухмылка на миг касается бледных губ Уаллэ.

– О боги, – Кинн отводит взгляд. В том взгляде нет ни капли страха за себя, только бесконечная боль. – Так это правда, что всем фэйрэ только одна судьба…? Вечное скитание с Охотой?

– Правда – но это не плохая новость, – голос Уаллэ спокоен, и интонации в нем совсем живые, настоящие. Прежние. – Это… справедливо. Я в свое время выбрал сам. Но ты, Кинн Нэйт-Ардэйх, слушай меня внимательно – ты останешься здесь, по эту сторону грани. У тебя другая судьба. Я тебя не освобождал от клятвы, понял? Ты ее исполнишь – сам, лично приведешь предателей на плаху, и это тоже – понял? Сколько бы не потребовалось на это времени! Не смей позорить клан – иначе… ты меня знаешь. Получишь так, что и не снилось. Я сказал! И вообще, пожалей хотя бы Мэльен – неужели тебе совесть все это дерьмо позволит оставить только ей разгребать!?

– Хорошо, брат, – Кинн наконец смог нормально вздохнуть – точно разжался стальной обруч, сдавливавший грудь. – Я понял. Прости меня…

– Вставай, страдалец, – Уаллэн протягивает руку сидящему другу. – Иди и живи свою судьбу – покуда не встретимся мы на новом круге. Я тебя запомню – запомни и ты. Крепко запомни. И меня. Да и себя самого тоже.

Кинн сперва бездумно принял предложенную помощь, а потом уже сообразил, что, верно, прикосновение мертвого Охотника проморозит ему ладонь насквозь, до костей – но ничего особенного он не почувствовал. Рука как рука. Холодная настывшая шершавая кожа перчатки, жесткая сильная хватка, уверенный мощный рывок на себя – и все. Ничего. Перед ним снова никого не было. Откуда-то ветром нанесло лошадиное ржание и голоса гончих.

Непримятый снег напротив. И метель осталась где-то в вышине – над землей уже было тихо.

В груди неудержимо разгоралась необъяснимая теплота, о существовании которой Кинн уже, казалось, успел позабыть.

«Ты никому не сможешь об этом рассказать – иначе забудешь сию же секунду обо всем, что в этой метели с тобой было – но можешь ответить, что тебя пожевала да выплюнула Зорова Охота. Так оно и было, по сути. Зор – справедливый бог, поверь» – в голове снова прозвучал голос побратима – и смолк, теперь уже окончательно.

Метель угасала, небо начало потихоньку светлеть – в разрывах тяжелой облачной ваты проблеснуло нестерпимо-синим, ярким, как клановый плащ.

Кинн глубоко вздохнул – и повернул обратно, к городу. Уголки глаз жгло соленым, горячим – но на губах проступала слабая, измученная улыбка. Впервые за все это время.

Он выполнит то, что должен. Будет жить и будет идти к своей цели – хотя бы чтоб облегчить эту ношу для Мэльен, прекрасной строгой Мэльен Ниалл-Ардэйх, сестры его лучшего друга, его названного брата – той, что была им обоим в свое время кем-то вроде одновременно и воспитательницы, и соратницы в подростковых проказах.

Больно все равно все еще было – но с этой болью он хотя бы сможет жить, понял Кинн. Жить – не позоря клан, идя к цели, зная, что рано или поздно достигнет ее – и сможет открыто и честно смотреть в глаза родных. И что после – если у него все получится – им будут даже гордиться. А что еще нужно было горному? Он и раньше жил только этим – ежедневно стараясь быть гордостью для своего клана – сможет и сейчас.

А самое главное – глухой беспросветной пустоты вокруг больше не было. Мир снова вернулся на свои места – пока что скупыми слабыми мазками, как только начатая картина – но вернулся.

За гранью туманов иное время. Метель там и не думала кончаться – или же она просто ушла из земель живущих туда, уступив солнцу Зеленой Луны положенную власть? Наверное, так.

Охотник Дикой Погони, вышедший из снежного крошева в мир живых, с метелью же ушел обратно – и собственные следы на снегу прихватил. Незачем. Пусть лучше побратим думает потом, что привиделось.

«Ага, конечно! С роду он верил только в то, что руками потрогать можно – ну так что ж, думаешь, теперь что-то изменилось?» Да нет, конечно… Не изменилось. Потому он и был уверен – тот выправится. И оплеуха на пользу только пойдет.

Живая, горячая кровь скупой полосой через тыльную сторону кисти и камень в перстне жгла руку даже сквозь плотную кожу перчатки. Этот жар точно молил – возьми! Искра силы – к чему ей гаснуть? Поднеси к устам, не оставляй гаснуть это сияющее, горячее без толку – и сразу станет теплее. Здесь же так холодно! А пара капель ничего не изменит.

Нет, не стоит. И да, изменит – начав вести себя, как бездушный хищник, остановиться сложно. Если хочешь остаться собой – не стоит увлекаться играми в такое.

Скупо улыбнувшись в снежное марево, наклонился, зачерпнул горсть снега, потер перчатку – розоватые хлопья упали под ноги. Искра обжигающего, манящего обещания силы – погасла.

Лучше и не начинать, чтоб не пришлось отвыкать.

Заемная сила, добытая из чужой крови, стирает память – это он уже понял.

Уаллэн Ардэйх слишком дорожил тем, что он привык считать своим – и память не была исключением.

Обратная дорога до города для Кинна показалась длиннее во много раз – силы грозили покинуть его буквально в любой момент. Но отчего-то пропал самый главный мучитель – изматывающее ощущение тщетности всего вокруг. Смысл в самом деле не уходил – только для понимания этого Кинну нужна была очень сильная встряска. И он ее получил.

«Запомни меня».

Еще один долг – но не тягостный. Почему-то вовсе не тягостный, хотя по сути – мало чем отличающийся от прежних. Главное, что помогало все же упрямо переставлять ноги и не помышлять малодушно о смерти – понимание, что все-таки время у него есть. Ему разрешили это – взять больше времени для выполнения клятв.

«Пока не побелеет вновь Зеленая Луна? Вот, уже побелела – и мне дали еще времени. Кажется, я понимаю… я знаю, что должен делать дальше»

Добрел до города, а там и до своих покоев добрался с чувством полной телесной разбитости – но при том изнутри Кинн себя чувствовал точно прополосканным, промытым начисто этой метелью. Упал, как был – только сил и достало содрать с себя мокрую одежду – на кровать и уснул, немало что на полные сутки.

Без снов, без тяжелых и мучительных видений, безо всего.

Пробудившись же – обнаружил в волосах своих выбеленные сединой пряди, ровно ярко-белая изморозь осела – у элро всегда, если уж оставляет время и пережитые горести седой след в волосах, так будет он ярок, будто свежевыпавший снег.

Долго, яростно умывался, приводя себя в порядок.

Случайно наткнулся на полке на темный флакончик – тот самый, еще одна порция «Мертвой лозы». Задумчиво смотрел на него, взвешивая в ладони, прислушивался к себе – все равно внутри отзывалось тянущее, болезненное. Темная жидкость внутри флакона все равно оставалась вожделенной – ибо сулила избавление от этих страданий. «Если пристрастишься к „Мертвой Лозе“ – так говорят, потом без нее обойтись ой как не мед становится» – припомнил Кинн.

Вздохнул.

И коротким, резким движением приложил фигурное стекло о край бронзового умывальника.

В прозрачной воде поползли багряные разводы, быстро истончаясь, сходя на блекло-розовое.

«Память должна быть крепка – я обещал запомнить. „Лоза“ выедает ее – а этого я себе не могу позволить».

Впрочем, без чужой помощи Кинну было – он понимал – сложно бы справиться.

Все дело было в том, в чьих руках эта помощь могла покоиться… да.

К кому с подобным идти?!

Звали его Эхтайнн. На лекаря, врача он походил меньше всего, пожалуй – если бы вы полагали, что врач непременно должен выглядеть подобно какому-то ученому мужу, алхимику или магу. То есть – собранным, сосредоточенным и очень, очень спокойным. Созерцательным. И великодушным, конечно. Лекарь же, мастер спасения жизней…

Собранности и сосредоточенности в Эхтайнне хватало – зато вот всего остального боги не пожаловали. Он мрачно-ехидно кривился, подергивая по-волчьи длинным костистым носом над горсткой осколков, сметенных в небеленый льняной лоскут и притащенный неведомо зачем по его личному велению. Мальчишка-слуга, принесший этот лоскут с его провокационным содержимым, давно испарился. Кинн тоскливо подумал, что и сам бы с радостью последовал его, мальчишки, примеру, но ведь он же добровольно и сдался во власть этого умника с жестокой усмешкой и суровыми, колючими глазами.

Лекарь был темно-рыж, как старая медь, и безжалостно-остер, как клинок – что в речах, что взглядом. А статью своей и с лица больше напоминал воина, если не разбойника, не уступая в этом самому лорду Кинну. Впрочем, сейчас оный лорд выглядел не грозно, а скорее несчастно – придерживая гудящую голову ладонями и мрачно зыркая на лекаря, он ни словом не возражал тому, да и не собираясь начинать – понимал справедливость возможных попреков. Прекрасно понимал. Но лекарь пока что помалкивал – как-то уж слишком долго и задумчиво.

Еще раз шумно понюхал остатки злополучного зелья, скривившись – и размашисто шагнул вперед, одновременно кладя руку на горемычную голову пришедшего за исцелением. Прикрыл глаза, точно прислушиваясь – и тут же разом стал похож именно на того, кем был. Лекаря. Целителя. Но, пожалуй, только со стороны.

Кинну же сперва показалось иначе – и без того гудящая, ровно с жестокого похмелья, голова, казалось, едва не лопнула от мгновенно усилившейся боли.

Сторонних наблюдателей же не оказалось – поэтому как побелело на миг жесткое, недоброе лицо Эхтайнна-лекаря, видеть никто не мог.

– Чем все закончилось? – это было первое, что спросил Амир, когда открыл глаза.

– Нападавшие бежали, – сухо ответил Имор, потемневший с лица, будто не спал несколько суток. Впрочем, это и было почти так – пока шаманы жгли свои огни и неумолчно, сменяя друг друга, тянули свои странные напевы, олений ярл с трудом находил себе место.

– Ты жив, йохтэ, как думаешь, чем все закончилось? – негромко произнес Кайлеви. – Другой вопрос – чего это стоило… и что будет дальше. Дорога твоя сложна, Имбар. Ох сложна.

– Льюла? Айду? Где они?

– Там, где власть Отца Земли. Я все расскажу тебе, Имбар, все объясню – но на это нужно время. Сперва как следует приди в себя… вот, выпей, – шаман сунул в руки Амиру чашу с каким-то травяным отваром, тот послушно выпил.

Чувствовал он себя, надо признать, для второй раз за короткое время без пяти минут покойника очень неплохо – телесно. На душе же… скажем так – юный конунг прекрасно понимал, что впереди его ждут еще более тяжелые новости, чем настигли на предыдущий Поворот.

– Сперва расскажите все подробно.

Кайлеви вздохнул, посмотрел на Имора. Старый ярл коротко и сухо описал события, как он их видел. И, пока Амир не успел ничего сказать, вступил шаман – поведал о сделанном им.

– Айду… умерла вместо меня? – побледнев, только и вымолвил Амир. – Боги, заче…

– Нет, нет! Йохтэ-ванха, нет же! Никто не умер! – замахал руками шаман, взволнованно подпрыгнув на месте. – И хвала Отцу Земли за то – но какое-то время, может, даже и довольно долгое, ее здесь не будет. Айду-ванхаймэ очень сильная и храбрая, и Бьярка-Троррен тоже, и у них все получится – но не сразу.

– А Льюла? Я ее не чувствую. Но я жив! Мне говорили, так не бывает, – Амир тряхнул головой, пытаясь уложить сумбурные мысли.

– Ты ее не слышишь потому, что ее душа спит. Тоже в землях Исьян-маано. Кажется, правда, ты его лучше знаешь под именем Зора Охотника, но какая разница в именах? Никакой. Льюла жива, но она спит.

– Погоди. Льюла – дракон. С драконами, как с нами, не выйдет. Когда гибнет дракон – его душа растворяется в ткани мира, как мне говорил наставник. Поэтому драконы не перерождаются – они уходят полностью. Поэтому нельзя никак поймать их душу. Она питает собой все, что мы видим потом вокруг – дракон частицей себя остается в мире. В солнечном свете, в дожде, в дыхании потоков магии, что льется из самой земли… Души драконов – и есть наша магия, считают маги в Сумеречном Оплоте. Так говорят. Так говорила Саира, мать Льюлы. Так как же мне тебя понимать?

– Я сказал – она жива. Спит. Это большая разница, йохтэ – хотя смерть и такой вот сон слишком похожи, – покачал головой Кайлеви. – Ты веришь мне, йохтэ?

– Верю… где бы я был без тебя, Кайлеви Туну-Кайха. Ты говорил о Бьярке Медведице… неужели же это – та самая?

– Та, – кивнул Имор. – Я сам ее видел. Прозрачная, как видение под полной луной на Зимние Ночи, и так же пышет холодом – но она.

– Шаманы вольны выбрать свое посмертие сами, – кивнул старик-тайале. – Остались ли еще вопросы, йохтэ-ванха?

– Что теперь делать?

– Что ж, конунг, кажется, пришло время того странного письма, что прислал тебе твой заморский товарищ. Тебя дважды пытались убить за эту весну – кому-то крепко засел ты костью поперек горла. Убили тех, кто мог тебе помочь – я знаю, я видел, что ты, хоть и не подал виду, а кручинился по этому поводу. И я разделяю твою печаль – сильные союзники для нас были бы, мы с ними и в бой в одном строю уже ходили, я помню их хорошо. Но у тебя еще есть друзья, как я понял по твоему лицу, когда ты читал письмо. Если даже Айенга-Хранительница благосклонно отнеслась к чужеземцу, что писал его – по твоим словам – так кто же теперь поддержит нас, как не он? Спрятаться бы тебе на какое-то время, конунг. Не удивляйся, я знаю, звучит вовсе не по-северному, но что делать остается, когда не знаешь, откуда буря наступает? Только укрыться, чтоб было время найти тех, кто за твоей головой охотится – и ударить самому, – промолвил Имор.

– Раэнар, рыцарь ДэКэр, говорил, что много повидал грязных интриг на своем веку – может, совет даст какой, как с этим решить? – пробормотал Амир, понимая, что его ярл прав. – Что-то еще, Имор? Я вижу, ты хочешь что-то еще добавить.

– Хочу. Я бы посоветовал сделать на время вид, что охотники за твоей головой все же достигли своей цели. Но, боюсь, Ингольвсон, тебе не по вкусу придется это предложение. Ты же совсем как твой отец – а тот прятаться терпеть не мог.

– Совсем, да не совсем, – покачал конунг головой. – Да, не нравится мне это – но вижу, тут в самом деле что-то слишком сложное творится. А если я сделаю, как советуешь ты – уеду тайком – то, возможно, выиграю больше времени.

– И враги потеряют бдительность, – кивнул Имор. – Не печалься о чести воина – сам Отец Онгшальд никогда не брезговал хитростью!

– Ради своих подруг, Имбар, – добавил Кайлеви. – Им нужно время – и твоей женщине, и твоей крылатой сестре.

– Моей… кому? – поперхнулся конунг.

– Имбар, не глупи, – вздохнул Имор. – Я говорю про Айду, дочь Мааркана.

Она – твоя женщина. Это всем видно – даже если словами вы сами друг с другом до сих пор не соизволили объясниться. Кстати, подумай еще на досуге – а не от этого ли еще за тобой охотятся? Она ведь из тех, ради кого и город сжечь или армию разбить не побрезгуют. Дочь правителя, и чуть ли не лик победы в недавней войне… Завидный трофей. У тебя хотят отнять все то, чего ты достиг, Имбар. Все. Кто-то крепко ненавидит лично тебя.

– Мне не привыкать.

– Верно, конунг. Ты правитель – и это естественное положение вещей. Так разберись со всем, как подобает правителю.

– Разберусь, Имор. Только дай прийти в себя. Кайлеви, принесешь шкатулку? Мне нужно еще раз все перечитать в послании нашего друга – и понять, что же сделать первым. А еще я хочу все-таки посмотреть на Льюлу – мне снилось, что она обратилась в камень.

– Не снилось – так и есть. Отец Земли именно так ее защитил от копья. Не тревожься – я стану заботиться о твоей подруге столько, сколько нужно, – Кайлеви говорил уже совсем тихо, и Амир наконец понял – происходит это от крайней усталости.

– Спасибо, шаман, – кивнул юноша. – Имор, проводи деда, да возвращайся со шкатулкой – думать будем.

– Да, конунг. Предстоит многое не только обдумать, но и подготовить.

Амир обернулся на голос – и встретился лицом к лицу с мужчиной средних лет, почти полностью закутанным в просторный легкий плащ: под такими плащами-покрывалами, как молодой северянин успел заметить, здесь разгуливали многие. Не из скрытности, а из нежелания подставлять немилосердно жгучим солнечным лучам открытую кожу и голову, пусть даже прикрытую круглой аккуратной шапкой с плоским верхом – вот как у стоящего напротив. Под плащом-покрывалом на человеке, окликнувшем Амира, была традиционная для жителя тхабатского города одежда – невысокие сапожки с заправленными в них складчатыми штанами из мягкой ткани да затейливо расшитый по запахивающейся стороне полукафтан из светлого шелка. Под ним виднелась яркая васильковая ткань нижнего слоя одежды. Шапку же венчало короткое, но пышное белое перо, прикрепленное к низкой тулье красивой брошью. Что же до лица незнакомца – оно было до странности обычное, если не принимать в расчет пока что кажущуюся непривычной взгляду северянина южную яркую смуглость. А так – ну что запоминающегося на этом лице с гладко выбритым подбородком и тонкой полоской ухоженных усов отметить? Разве что пытливый взгляд темных глаз из-под чуть тяжеловатых век – и все. Нос – обычный, у каждого второго прохожего такой, губы ни толстые, ни тонкие, подбородок с ямкой – тоже часто встречается у здешних мужчин. Примечательная обыкновенность, одним словом. Разве что одет все же, как человек весьма хорошего положения, а это уже хоть о чем-то, да говорит.

– Да, вы правы, такое письмо у меня есть, – медленно произнес Амир, чуть поклонившись. – Меня зовут Имбаром, я…

– О, не стоит, не стоит, амис Имбар, так торопиться! Речи о делах – а у нас с вами любые речи так или иначе будут о делах, увы – лучше говорить под крышей, отдохнув с дороги, смыв с себя корабельную пыль и морскую соль, испив чашу чего-то терпкого и ароматного – по вашему вкусу, прохладного или же наоборот, горячего, и зажевав все это квадратиком рассыпчатой пахлавы… Не торопитесь. Люди с Севера всегда излишне прямы, как я посмотрю, но всему свое время. К тому же я вовсе не тот, с кем вам непременно стоит поделиться самыми важными новостями – я всего лишь помощник ожидающего вас в гости господина. Можете называть меня Дариушем, господин. Следуйте за мной – да смотрите, не отставайте, в эту пору в порту такая толкотня!

С этими словами Дариуш устремился вперед, проворно лавируя меж спешащими кто куда людьми.

Такого количества чем-то занятых и куда-то торопящихся людей Амир раньше не видел – а от пестроты толпы в глазах быстро зарябило, но его провожатый напрасно тревожился, что Амир отстанет – поспевал северянин за ним весьма ловко.

Со всех сторон раздавались громкие голоса, перекликающиеся на всех незнакомых языках мира сразу – Амир различал, пожалуй, только корту да еще сильно сдобренный странными акцентами так называемый «общий» – тот, что бы в ходу в Эллерале и Крайморе, язык серебряных эльфов. Все прочее через очень малое время превратилось для уха чужестранца в дикую кашу неразличимых обрывков звуков.

Когда миновали портовый район – сразу стало значительно тише и свободнее. Дариуш вел Амира в ту часть города, где располагались красивые и нарядные особняки, окруженные изысканными садами – жили в них явно люди вовсе не бедные. Тут было еще тише и еще спокойнее – и пахло вовсе не так, как в порту, где было не продохнуть от смеси морской соли, йодистого резкого запаха подсыхающих водорослей, рыбы, дымной смолы палуб, пота работников, терпкого духа разгружаемых и погружаемых пряностей и каких-то благовоний.

Над улицей же пахло другими вещами – мокрой зеленью из сада, тонкой песчаной пылью самой улицы, какими-то незнакомыми цветами, чьи гроздья свисали из-за глухих глинобитных оград, легким сладковатым дымком и совсем немного – лошадьми. Налетевший откуда-то ветер принес запах чего-то сладкого, хлебного, явно поджаристого – более всего похожий на запах сладких лепешек или блинов. Близилось время трапезы, догадался Амир. Есть почему-то совершенно не хотелось – но запах все равно показался аппетитным и приятным.

Блуждать по улице мимо одинаковых дувалов – так назывались эти ограды по-местному – долго не пришлось.

– Мы пришли, – сообщил Дариуш.

Он остановился перед высокими воротами в глинобитной стене, коротко и требовательно брякнул тяжелым литым кольцом в виде причудливо изогнувшегося сказочного какого-то зверя. Ворота тут же распахнулись – слуга, открывший их, так проворно отступил в тень дувала и так бесшумно скользнул прочь, закрыв ворота вновь, что только кто-то очень внимательный, вроде самого Амира, мог бы его заметить. За воротами была петляющая по саду тропинка, отсыпанная цветными – желтоватыми, бледно-голубыми и красноватыми – камешками.

– Сиятельный господин Кэддир-паша ждет вас, хотя минувшие дни были полны всяческих забот и тревог, – возвестил провожатый.

– Откуда вы узнали, что я прибуду? Это рыцарь ДэКэр предупредил?

– Нет, что вы! Он великий человек, но вовсе не всеведущ, подобно Светлому Огню, что своим взором пронзает любые пространства нашего мира, – Дариуш тонко улыбнулся, оглянувшись через плечо на спутника. – Все просто – ваш капитан знал, что в случае необходимости оказания сей услуги надлежит известить нас о госте, чтобы мы успели хоть что-то подготовить. Вот и попросил своего бортового мага связаться с нами. В самом деле, негоже принимать гостя издалека, не имея даже чего ему предложить с дороги! Вот, пожалуйста, сюда…

Тропинка вывела к самому дому, расширившись и превратившись в широкую дорожку, уже выложенную крохотными глиняными плитками – все в тех же цветах, что и тропинка, только поярче и с упорядоченным плавным узором. Упиралась дорожка в высокое резное крыльцо.

Внутри каменного дома с непривычно высокими потолками оказалось слегка сумрачно – из-за задернутых занавесок – и приятно прохладно. Всепроникающий запах благовоний, пропитавший этот берег, здесь ощущался тоже, смешиваясь со сладковато-прохладным ароматом дыни – прикрытая тонкой тканью, нарезанная, она ждала на столике близ кресел вместе с другой снедью. В одном из кресел помещался, очевидно, хозяин дома – его наряд был еще более изысканным по сравнению с одеждой помощника Дариуша – но при этом свободный покрой вещей намекал, что это все же домашнее облачение.

Увидев вошедших, он легко поднялся навстречу – почти юношеская грация движений смотрелась удивительно в сочетании с изрядно посеребренной прожитыми годами головой и глубокими резкими морщинами на темном лице.

– Здравствуйте, всадник. Мое имя Кэддир Хамэени, и я бы сказал, что искренне рад видеть вас, друг моего друга, но полагаю, что вас привели в наши края недобрые события, поэтому просто выражу вам свое почтение. Располагайтесь, – тхабатец сделал легкий жест в сторону второго кресла и подал пример, усевшись сам. Отблагодарил помощника легким кивком, и тот тактично удалился прочь, оставив гостя и хозяина для беседы без лишних ушей. Амир присел, вздохнул и неожиданно для себя горько отметил:

– Всадник, говорите? Видите ли вы где-то дракона, почтенный Кэддир-паша?

– Дракона не обязательно видеть – достаточно знать, что он есть, – тонко улыбнулся хозяин. – Но по вашим словам я рискну предположить, что с вами что-то крепко неладно, Та-Амир. Да, да, не удивляйтесь, я знаю ваше полное имя.

– Все-то вы знаете.

– Это моя обязанность – знать почти все, что ветер носит над просторами нашего мира. Могу я взглянуть на послание нашего друга?

– Да, конечно, там есть приписка нарочно для вас, держите, – Амир протянул письмо Раэнара, и Кэддир, приняв его, быстро пробежал взглядом указанную приписку.

– Да, в общем-то, я уже осведомлен о тревожащих рыцаря вещах, и знаю, что с вами вышла одна крайне неприятная история – но хотелось бы послушать, что скажете вы сами. Не сейчас – вам нужно отдохнуть с дороги, и я был бы непростительно плохим хозяином, заставив гостя говорить о делах прежде, чем угощу и позволю перевести дух с дальней дороги.

– Ваш помощник говорил примерно такие же речи, – усмехнулся Амир. – Об отдыхе и угощении.

– У нас так принято, Та-Амир, – развел руками тхабатский вельможа. – Закон, на котором зиждется мир – гостю следует предложить все то же, на что хотел бы рассчитывать сам после долгого пути! Вы голодны? Может, приказать подать кушаний более основательных? – это Кэддир промолвил, уже снимая тканевую салфетку со столика.

Помимо дыни и какого-то ярко-оранжевого фрукта, незнакомого Амиру, там оказалась монументальная тарелка с белоснежной брынзой, небольшими лепешками, тускло поблескивающими темными ягодами крупных маслин, еще чем-то незнакомым, и вазочка с какой-то сладостью – чем-то орехово-медовым, состоящим из тончайших слоев пропеченного теста и начинки.

– Тогда давайте просто выпьем по чаше кэйффи – сейчас все еще не слишком жарко, чтобы отдать предпочтение чайному листу, я полагаю. Да и разум станет проворнее!

– Чего, простите?

– А! Напиток из обжаренных ароматных зерен, возможно, вы называете его у себя иначе. Вы же выросли в Эллерале, так? Серебряные эльфы большие любители этого напитка, насколько я знаю!

– Понял, – кивнул Амир, чуть улыбнувшись. – Они зовут его «кофе». В самом деле, интересная штука – только редкая все же в наших краях.

– У нас этот благословенный куст, дающий чудесные зерна, растет очень хорошо, хвала Светлому Огню. Признаться честно, я не знаю, как бы без этого питья вообще существовал! Ну так что – разделите со мной угощение?

– Пожалуй, да. Но чего-то больше, спасибо, пока не нужно, – Амир кивнул.

Кэддир позвонил в колокольчик, и явился слуга с курящимся паром фарфоровым сосудом и парой небольших чашек, поставил тут же и спешно удалился.

Тхабатский способ приготовления кофе оказался иным, чем Амир помнил по Эллералю – у южан питье выходило черным, как ночь, очень крепким и очень пряным. Терпкая горечь и дивный аромат в самом деле оказались едва ли не волшебным образом бодрящими – после первого глотка захотелось есть, и молодой северянин охотно подцепил ломоть брынзы, последовав примеру хозяина. Потом отведал лепешки с какой-то соленой начинкой, маслин и, наконец, рассыпчатой ореховой сладости – это и была уже упомянутая вскользь Дариушем пахлава.

За угощением они ни о чем особом не говорили – сравнивали только особенности национальных кухонь и обсуждали достоинства черного густого напитка в чашках, ну да еще Амир коротко рассказал об обстоятельствах знакомства с Раэнаром.

После же Амиру предложили осмотреть отведенные ему комнаты, и посетить купальню – чем тот с радостью воспользовался. Для весны все же здесь было уже изрядно жарко на вкус северянина.

В путь двинулись, как и было обещано, на следующий день.

Кэддир отчего-то хотел непременно свозить нового соратника по затеянной авантюре на север страны – показать места, что были родиной и ему самому, и неудачливому юноше по фамилии Нари. В общем-то, в родовое гнездо Хамэени они и держали путь – и это Имбар находил чрезвычайно правильным.

– Дорога будет довольно длинной, – сказал с самого начала Кэддир, когда они выдвинулись в путь – верхом, разумеется. – Поэтому, наверное, не будем терять времени – и, чтобы путь прошел не только легко, но и с пользой, основам языка учить я вас начну прямо сегодня.

– Давайте уже отбросим церемонии, – вздохнул Имбар. – Столь сдержанные обращения, в свете запланированного представления, выглядят глупо.

– Что ж, в самом деле, – усмехнулся тхабатец. – Мудрое замечание. Продолжим все же. Скажи, Та-Амир, как у тебя вообще с изучением чужих языков обстоят дела?

– Я с раннего детства знаю два языка – родной горскунский и общий – в крайморской его версии, разумеется, наверняка это слышно. Знаю гаэльский – хотя не в совершенстве, да и то сказать – в этой стране диалектов примерно столько же, сколько поселений! Сносно могу изъясняться и на корту – но тоже не идеально, далеко нет. Гаэльский, к слову, мне пришлось выучить за половину лета и самое начало осени – не больше трех дюжин дней, наверное.

– Сложен ли этот язык был?

– Сложен, – честно признал северянин. – Корту, пожалуй, куда как легче.

– Хорошо. Что ж, если тебе удалось один раз освоить чужое наречие так быстро – удастся и теперь, – кивнул Кэддир. – И начнем, пожалуй…

И они приступили – Кэддир оказался хорошим учителем. Произносил фразу, объяснял ее, просил повторить. Поправлял ошибки, подсказывал. И при этом говорил он совсем не на отвлеченные темы – наоборот, рассказывал попутно всякие занимательные вещи о тех местах, что они проезжали, о людях этих мест; об отличии тхабатского населения в той или этой части страны друг от друга, о стране вообще – и таким образом, получался одновременно урок не только словесности, но и обучение местным нравам и культуре.

Сперва они ехали по гористой местности, и довольно долгое время. Зеленые холмы, усеянные небольшими городками-поселениями, выросшими вдоль главного тракта – сам Имбар сказал бы, что как грибы вдоль тропинки, но его старший товарищ отметил иначе: «точно бусины на нить нанизаны» И тут же добавил: «Сказал бы – точно сушеный инжир, но тогда городам стоило бы быть крупнее и богаче, да и встречаться чаще. Так уж повелось, мой юный друг, что у нас города или огромны, вроде Арсага, который ты уже видел – или мелки, точно семена в винограде. И так же жмутся друг к другу по двое-трое, а меж соседними такими кучками – степи да горы, как та мякоть виноградины».

Сперва, пожалуй, путь был вовсе не однообразен, предгорья кое-где покрывали небольшие рощицы, сменяющиеся все чаще травяными океанами – пока, наконец, те не затопили собой весь окоем. И остались только вверху небо – жаркое, бледно-голубое, льющее на землю жгучий солнечный свет, да внизу океан травы, серебристо поблескивающей, местами уже выцветшей от жары и непрерывно волнующейся под дланью ветра. А меж этих двух огромных просторов ползли точки – конные путники. Затерянные в бескрайности, как песчинки на морском берегу. И осталась – неторопливо-плавная речь одного из путников. И если бы не она, думал Имбар, верно, дорога показалась бы мне бесконечной.

Северянин потихоньку начинал понимать – отчего столь непохожи на всех прочих, часто многословны в речах, и то излишне суетливы, то кажутся ленивыми, точно кошки на печи, тхабатские люди. Снова видел ясно – какова земля, таковы и люди на ней. Как северян закаляли, превращая ровно в мореный дуб и сталь, холодные морские ветра; как гаэльцев учили их неповторимой хищной повадке и умению жить каждый день, как в последний, горы и лес; как именно вечно зовущее море сделало торроссцев теми, кем они были – так и у жителей Золотой Страны бескрайние степи, пустыни да редкие, но неприветливо-колючие горные выступы с редкими вкраплениями удачных для оседлой жизни мест пробуждали внимательность к мелочам, рождали в них искусство быстрого перехода от быстроты к размеренности. И да, умение занимать бесконечно долгие отрезки времени, уходящие на дорогу по степям и пустыне, изысканно-витиеватыми речами тоже пришло оттуда же.

Речь умного и образованного южанина, полагал втихомолку про себя Амир, можно было вместо меда намазать на лепешку. Или украсить ею, точно изящным цветком, свой наряд. Разговорившись, высказал эту мысль вслух – чем изрядно повеселил Кэддира.

Тхабатец долго смеялся, а потом сообщил:

– Ты прав, мой юный друг, так и есть – искусство слов почитается столь же высоко, как и прочие умения показать себя. В знатном тхабатце важно все – и то, сколь красив его наряд, и сколь точно его владение саблей, и сколь хорош его конь – и, разумеется, сколь гладка и приятна речь, сколь изысканы слова и обороты. А сравнение ты подобрал хорошее… как раз во вкусе того, кем тебе придется скоро стать! Это надо же – вместо меда на лепешку! Прямо, чуть грубовато – но при том столь остроумно – что непонятно сразу, хотел ты уязвить собеседника или сделать ему комплимент… Боги, неужели же вы меня все же услышали!

– У нас тоже ценят хороший рассказ и красивое слово – но только в случае, когда кто-то берется за долгое повествование, или же песню. Что ни час, разливаться соловьями не принято. Думаю, вы понимаете, отчего, – Имбар чуть улыбнулся в ответ.

– Я не был в вашей земле, Та-Амир – ни у горскунцев, ни, тем более, в Гаэли. Я стар, но не настолько – она же ушла прочь с глаз так давно! А после – понятно, что было не до того. Но да, понимаю. Каждой земле – свои манеры и ухватки. Мальчик мой, тебе придется не раз и не два услышать от людей куда как менее гибких умом, что только на нашей земле все устроено верно, а прочие страны населены безмозглыми варварами! Это, увы, один из умственных недугов тхабатцев – полагать себя самыми идеальными. Я люблю свою землю – но видел на ней слишком много подлецов. Если бы мы в самом деле были зерном божьей истины, чистейшей слезою радости, что обронил на землю Светлый Огонь – то их было бы как минимум вдвое меньше! А еще эти люди говорят, что я старый закоснелый чурбан и не вижу дальше устарелых правил ничего! Устарелых правил – это они так о заветах, испокон веков служащих опорой всему пониманию тхабатского народа как единого целого…

– О!

– Не слишком любопытствуй пока что на эту тему, мой друг – ты еще насмотришься всего… полагаю, тебе еще не раз придется брезгливо морщиться от некоторых модных веяний. Эх, какая сейчас пошла молодежь среди знати! Распутная, погрязшая в неге и лени, только и измышляющая, как бы выцедить из мира побольше удовольствий – и совершенно не думающая о том, что за всякое добро прежде нужно трудиться. Таких, как мой безвременно покинувший сию юдоль друг и преемник – все меньше и меньше. Печально.

– Кэддир-паша, что-то излишне мрачные речи у вас пошли… неужели все так плохо?

– О, это обычное старческое ворчание. И, боюсь, я успею тебе им надоесть – но что поделать! Впрочем, я бы тоже предпочел в пути говорить о чем-то более приятном. Тяжкие речи лучше вести под крышей – чтоб никакое зло не услышало о наших сомнениях и страхах – и не помчалось их воплощать. Так вот – скажи-ка мне, что пуще прочего запомнилось тебе из наших сегодняшних учений?

– Пуще всего? То, как много названий у вас, связанных с золотом. Даже имя страны – Золотой Берег!

– Все так. Золото ибо – дар великий от Светлого Огня людям на земле, чтоб могли мы потрогать солнечный свет своими руками – и не обжечься об него. Именно поэтому богатый человек окружает себя золотым убранством – как благодатью богов. Именно потому любим мы и имя этой благодати, и блеск ее, и красоту. Самый почтенный из мастеров художественного ремесла – ювелир. Самый счастливый из ткачей – тот, что работает с парчою.

– Ага. А самый красивый – что увешан золотыми украшениями, точно город – флагами в праздничный день, – не удержался юноша.

– Нет, о остроязыкий друг мой, – покачал головой Кэддир, широко ухмыляясь. – Красиво наряжен тот, кто знает меру во всем. Красив же собою – тот, кто пригож лицом, телом, велик душою и гладок речью. Все не так просто!

Имбар-Амир рассмеялся – подначка удалась.

Удивительно, но за разговорами с полузнакомым пока что старым тхабатцем как-то стерлась отчасти тяжелая мрачность на душе. Дорога прошла и вовсе незаметно – хотя заняла дольше седмицы. Да, тхабатцы предпочитали считать все семериками – в отличие от привычных Амиру дюжин и полудюжин, что были универсальными для всего прочего известного ему мира.

Имение фамилии Хамэени – им оказался большой особняк из серого камня и с полдюжины построек поменьше – напоминало маленькую крепость и излишней пышностью, в отличие от городского дома Кэддира, не блистало, хотя в основном и целом – было до крайности похожим по планировке и внутреннему обустройству. В нем просто, как понял Амир, не увлекались созданием показной роскоши, обходясь тем, что сдержанно-красиво и удобно, но не велит непрестанно восхищаться. Странным образом, но это Амиру пришлось даже куда как больше по вкусу – все же на показную вычурность у него после детских лет в Эллерале выработалась неосознанная неприязнь.

Дни пребывания в этом, как оказалось, до крайности тихом и спокойном месте, оказались размеренны, выверены и даже могли бы доставить немалое удовольствие – если бы Имбар-Амир не помнил ежесекундно, отчего он тут.

Обычный день молодого северянина и его наставника включал сперва в основном усердные занятия по обучению тхабатскому – и за пару дюжин дней они сменились долгими беседами на самые разные темы на всех известных им обоим наречиях; чаще всего на том, конечно же, что был родным для хозяина имения. Помимо прочего, Амир много читал – книг у господина военного посла было несметно, и тоже на самых разных языках.

Через какое-то время ко всему этому добавились постоянные упражнения с оружием – Кэддир настаивал, что Имбару необходимо постичь умение владения непривычным для того пока что южным оружием почти столь же хорошо, сколь он умеет это делать со своим северным, прямым клинком.

Фехтовать и сражаться Амир умел – и Кэддир высоко оценил его умения – но вся загвоздка состояла в том, что его стиль ведения поединка был совершенно иным, чем принято в Тхабате.

– Ты северянин, это видно сразу. Это будет видно и дальше – хвала богам, что мы всегда можем отшутиться длительной приграничной службой Алькалеша. Ведь у аскалонцев тоже столь же прямая, местами грубая техника… нет-нет, не вздумай обидеться, мой юный друг! Ты хорошо владеешь мечом – но мечом тяжелым! А тебе придется на время привыкнуть к клинку полегче… Не морщись! Я знаю, народы севера не жалуют изогнутые лезвия – но я тебе поясню, насколько ты не прав! – Кэддир, презрев привычное ворчание на тему «годы мои уже не те», которым так любил донимать порой собеседников, сам не раз составлял компанию Имбару на утоптанном песке тренировочной площадки во дворе.

Учил сам тонкостям обращения с многообразным южным оружием ровно так же, как учил тонкостям словесного поединка, то есть – понуждая ученика самого открывать для себя приемы и ухватки на практике в гораздо большей степени, чем вкладывая в голову готовые знания. Пробовали они умения и ловкость друг друга и с обычной узкой саблей, и с кривым ятаганом, и с длинным, очень слабо выгнутым двуручным клинком-катт'хе28, похожим на лунный луч своей тонкостью и легкостью, и столь же безжалостно режущим что угодно – даже тончайший шелк – как свет пронзает темноту.

Тренировочные их поединки с оружием до странного напоминали оттачиваемое друг о друга остроумие и ловкость речи – и это происходило из совершенно особого отношения тхабатцев ко всему вокруг. Они видели красоту и стремились ее преумножить в каждой бытовой мелочи вокруг.

– Ибо мир зримый – се есть вершина творения, вершина замысла Богов. И задача всякого доброго последователя своих создателей – преумножать ее, возвеличивать и ценить, не допуская, в свою очередь, умножения на земле всяческой дхайвы29, – молвил Кэддир-паша в ответ на это замечание. – Дхайва, мой юный друг, это все то, что в мире этом зародилось от злобы и зависти многомерзкого и хитрозлобного Темного Огня.

«Темным Огнем», как понял из многочисленных бесед Амир, величали тхабатцы ни кого иного, как Шан-Каэ Эргесеналло, Разрушителя.

– Я с ним сражался, – сказал как-то Имбар.

– Всякий сражается с его скверной, если сам он по-прежнему дитя своих богов, а не пропитавшийся темными веяниями отступник, – молвил пожилой вельможа, слушая, тем не менее, крайне внимательно.

– Вы не поняли… я на самом деле сражался с ним. Как человек с человеком. Точнее, как орудие бога – с измышлением демона. Ты мне, верно, не веришь, сиятельный…

– Ты всадник, – чуть кивнул тот. – Поэтому – верю. Даст Солнечноликий – доживу до той светлой вести, что извели аргшетроны с драконами вкупе этот источник дхайвы с лика нашего мира!

– Я победил тогда, – нахмурился Имбар.

– Это зло извести очень сложно. Истинно велик ты, коли совладал с ним! Но, мнится мне, что, даже если все так просто – и в самом деле ты полностью одолел Разрушающего, и тогда немало трудов придется прикладывать, чтоб снова мир очистить. Ты не обижайся – но мне отчего-то мнится, что так просто не выполоть этого корня. И семена его – живучи, что пустынные колючие травы. Что мы и видим сейчас – промыслы людей гонят тебя, северянин, от родного берега. Промыслы людей заставляют нас измышлять дерзкую ложь… Самая большая дхайва в этом мире – в промыслах людей, что считаются только со своими капризами!

Имбару оставалось лишь согласиться. И снова взяться за овладения знаниями и умениями, что помогут ему, как говорил Кэддир-паша, одолеть эту самую «дхайву».

За усердной шлифовкой самого себя как-то почти не было времени на тяжелые мысли – хотя те порой и накатывали неодолимо. К счастью, старый тхабатец был внимателен и умен – и вовремя помогал с ними справиться.

Именно в такие моменты говорили два политика – старый и тертый и молодой и оттого излишне горячный – о том, кто мог подставить Амира под такой удар.

– Это был кто-то, кого вы все знали, – настаивал Кэддир. – Никому другому, насколько я понял о тебе и твоих соратниках, не подобраться было бы столь близко!

– Но кто? По приказу короля все чуть ли не вверх дном перевернули – и не сыскали!

– Возможно, этот кто-то стоял в это время в стороне с сочувственным ликом, – рассуждал Хамэени. – У нас говорят, что о поджоге громче остальных закричит именно поджигатель. Думай, Та-Амир, думай – или еще раз расскажи обо всех, с кем ты имел хоть какие-то определенные отношения при дворе твоего союзника. Все – вплоть до мелочей. О врагах, о друзьях – обо всех. Не о самом случае – а просто о людях.

– Большинство из них – элро, – невесело усмехнулся Амир. – Вспоминать, конечно, больно – но расскажу. Особенно если хоть какой дельный совет потом получу.

– Рассказывай. Боль уходит – остается память. Найдешь предателя – станет еще и проще. Я тебя выслушаю – и расскажу тоже несколько историй. И сравним после. Я, мальчик мой, повидал на своем веку покушений разной степени дерзости предостаточно. И повидал, и пережил… Рассказывай.

И Имбар рассказывал. И Кэддир слушал – и говорил сам. И все яснее и яснее молодой северянин понимал, что чудовищно заблуждался долгое время, и что теперь он понимает, куда уходили нити… и что сможет потом доказать это для всех, узнав самые тонкие детали. И при этом мучительно переживал собственную слепоту и доверчивость.

Это самопоедание Кэддир тоже решительно обрывал каждый раз – напоминая, что не он один верил в честность слов и преданность делу других. Кэддир натурально уделял неожиданному союзнику-северянину времени не меньше, чем в свое время воспитаннику и преемнику Алькалешу. И Имбар понимал, что, по сути, тут они – он и его старший товарищ – равны перед судьбой. Она, судьба, отняла у обоих много больше, чем друзей – эти события заставили едва ли не рухнуть наработки долгого времени. И оба справлялись с этим, как умели – у старшего выходило лучше. Зато у младшего было больше сил. И злости. Злость – то, что не позволит распылять эти силы. Правильно злиться Имбар научился еще с помощью мрачного Юэнна и загадочного, точно стоячее озеро, Тирна. Где-то они сейчас, жрецы Кровавого Солнца? Но в этом деле, Амир тоже знал крепко, не помогут тайные знания. Тут нужны знания людей, а не богов. И снова и снова – значит, надо стараться постичь их. Даже если это будут знания о генеалогии знатных тхабатцев и какие-то басни, что каждый тхабатец знает с детства.

Настал назначенный день – снова в дорогу.

Столица – Тхаб-Хануар, Золотой Храм – ждала.

– Почему она так называется? – спросил, когда они тронулись в путь, Алькалеш-Амир. – Все забывал спросить!

– Потому, что прежде столицы там, в кольце горных пиков, был только храм. Храм, воздвигнутый самими Айулан, когда восхотелось им наполнить мир всякими дивными вещами. Именно в нем появились и первые люди – самые упертые говорят, что первые люди вообще во всем мире, я же считаю, что первые люди именно нашего корня. Те, что потом разделились, забывая об одном своем истоке – и одни полюбили больше всего корабли и море, а другие – степи да лошадей. Но, кто бы из нас не оказался прав – а храм там есть. И в самом деле необычайный – поневоле поверишь, что строен он именно богами. Бесполезно рассказывать – увидишь сам.

– Алькалеш же не был прежде в столице?

– Не был. В этом вы тоже похожи, – кивнул Кэддир. – Если есть еще вопросы – задавай. Путь будет довольно долог – даже из Арсага он был короче. Впрочем, сейчас нам нет нужды таиться… Алькалеш. Итак, тебя ждет двор эмира. А это значит, что и решения эмира. И люди эмира. Я расскажу тебе, а ты слушай и запоминай, с кем из тех людей нужно дружить, с кем – враждовать, а с кем просто держать ухо востро. Что же до решений…

Кэддир повел долгую речь, изредка прерываемую уточнениями его будущего преемника. И из речи этой Амир-Алькалеш сделал для себя одни – он же главный – вывод. Эмир склонен поддаваться чарам красивых слов в исполнении своего окружения. И часто решения его непоследовательны, а реальная власть отнюдь не безгранична. И что чаще всего мелкие шахи проворачивают свои дела тайком.

«Власть нашего военного вождя давно уже не является несокрушимой глыбой», – посетовал Кэддир. – «Я бы предпочел, чтобы это было не так. Но, увы, живем мы в отнюдь не простые времена».

«Скоро» для тхабатцев оказалось в течение почти дюжины дней – Амир так и не привык считать дни именно седмицами.

«Когда я приеду, дома уже порыжеют болотные травы. И леса вокруг Даар-Кандра займутся алым и золотым. Успею я хотя бы посмотреть на осенние ярмарки? Наверное, успею. Полгода – как пол-жизни пролетело!» – Амир-Алькалеш не спешил на корабль, стоя на пирсе. Пока погрузятся со всем многочисленным скарбом его слуги и охрана, пока все будет окончательно проверено – за это время он успеет смертельно заскучать в своей каюте. А здесь, у самой кромки воды, удивительным образом проясняются мысли. И сейчас он, посланец тхабатского правителя, самозванец в чужой личине, готовящийся к мести правитель гаэльского севера – как никогда нуждался в ясности в голове. Вспоминал, укладывая снова на нужные места все слова Кэддира, все, что они с ним обсуждали. Сравнивал политиков двора Гаэли и двора Золотого Берега. И, как ни странно, находил общие типажи. Обычаи обычаями, культура культурой – а подлецы везде одинаковы, в самом деле. Кэддир был прав. И Имбар сейчас знал, о ком он, прибыв в Гаэль, должен будет в первую очередь раскопать как можно больше неявного – потому что именно там и будет таиться ответ на вопрос «кто убил его друзей». Кто пытался убить его самого. Кто, в конце концов, покусился на трон и на жизнь дракона. Единственного дракона, служащего залогом того, что янтарные не исчезнут с лица мира. А что история не закончена, Имбар не сомневался. На то были причины.

И сейчас, якобы наблюдая за сборами, он, оставаясь внешне Алькалешем, внутри был только самим собой – и наедине с собой. И разум прояснялся, и мысли становились кристально чисты и четки. Он знал, что делать дальше. Впрочем, чувство пойманного внутреннего равновесия было не слишком долгим – насладиться им сполна не вышло. Алькалеша-Амира окликнули.

– О, сиятельный Нари-паша! Как хорошо, что я успел! – громко завопил какой-то человек, со всех ног спеша к нему.

Человек этот был едва ли старше самого Алькалеша, облачен в богатую, но изрядно присыпанную пылью степняцкую, а не городскую одежду, и изо всех сил размахивал шапкой и каким-то свитком. – Да сияет вечно над вами благословенное Солнце! Я успел!

– Что случилось? – удивленно поглядел на неожиданно появившегося господина посол. – Простите покорно, но не могу знать вашего имени!

– Я Аким Фарроху, и я должен ехать с вами, дорогой Алькалеш-паша, – человек перевел дух, торопливо поклонился без тени подобострастия, нахлобучил свою шапку поверх растрепавшихся кудрей и с улыбкой протянул тот самый свиток, которым так яро жестикулировал. – Это приказ… хм… просьба Кэддира Хамэени.

Алькалеш-Амир быстро пробежал глазами развернутый лист – и понял, что человек сей, представившийся Акимом, говорит сущую правду.

– Кэддир-паша просил меня поехать с вами еще тогда, когда сам занимал сей пост. Я не знаю, куда вы решили в конце концов отправиться – но я последую туда, потому что вам, господин атташе, по глубокому убеждению Кэддира Хамэени, просто необходим личный помощник, да простят меня за дерзость, происхождения не ниже, чем ваше. Окруженный лишь слугами да подлизами теряет остроту ума и критичность взгляда, по глубокому убеждению сиятельного Кэддира.

– Раз вы доверенный моего наставника – не могу возражать, – улыбнулся Амир-Алькалеш.

А про себя подумал, что чем-то этот широко улыбающийся черноглазый южанин до боли напомнил ему Гилри, молодого лорда Конрэя. Не внешне, нет – манерами. Громкой речью, не обремененной излишеством церемонностей, бурной жестикуляцией, острым и проницательным взглядом – и яркой, искренней улыбкой, одинаково легко обещающей и дружеское расположение, и вражду до погребального огня. С таким помощником точно о скуке и унынии думать не придется – а за разухабистостью вполне может таиться острейший ум. Амир-Алькалеш уже знал этот тип людей: внешне пустой раскрашенный бубенец, обожающий дурачить всех вокруг этой напускной пустозвонностью – а на самом деле настоящий орех мудрости, вроде того, что съел сказочный лосось из гаэльской легенды. Аким, снабженный письмом от Кэддира, обещал оказаться как раз таким человеком.

– Уверяю, вы не пожалеете, что согласились меня взять… я очень хорошо разбираюсь в ядах, – подмигнул ему Аким. – Перед отправкой я имел краткую, но содержательную беседу с Кэддиром-пашой. И, к слову, если бы не припасенный им амулет телепорта – я бы не успел. Меня буквально через пару дней после возвращения с поля боя выдернули!

– М-м-м?

Ответ на предполагаемый вопрос последовал незамедлительно:

– Боя при Сахэн-Тур!

– И как? – живо поинтересовался посол, вспоминая заверения эмира по этому поводу.

– Мы победили! Разгромно! Аскалонцы в том месте, я полагаю, еще долго не сунутся, – горделиво приосанился Аким. – Впрочем, паша, я успею поведать об этом в пути. Прикажите погрузить и мои вещи, если вы все же не возражаете!

– Хорошо, Аким-паша, – кивнул Алькалеш-Амир, отдавая соответственное распоряжение снующим туда-сюда слугам.

– Еще один вопрос, паша… Куда мы отправляемся?

– В Гаэль. Точнее – сперва в Эллераль – а оттуда уже в саму Гаэль, – усмехнулся атташе. – Это далеко! Варварские земли, как все вокруг говорят… сами-то не передумаете?

Аким только присвистнул восхищенно, а потом добавил с ухмылкой:

– Нет, паша, не передумаю. Я давно мечтал о дальнем путешествии!

Старая луна умирала – от нее оставалась только тающая тонкая льдинка в бледном предрассветном небе цвета обильно разбавленной водою темно-лазурной краски. Сегодня дворец начал пробуждаться рано – в город прибыли сперва советники из числа горных, завершив свои неотложные дела дома. Затем – буквально через пару часов – делегация из Силамара. А когда уже рассвело, за стены города выехал некий конный в сопровождении двух охранников. В этом ком-то довольно легко было опознать Кальбара – он наконец-то пришел к какому-то однозначному выводу, сведя воедино слова неустанно допрашиваемого Тарэйна, обитателей дворца и остальные добытые ранее сведения. И оправился он за вполне себе определенным человеком – кроме него, было некому желать смерти правителю и ближайшим его соратникам. Имя прозвучало – и, хотя Кальбар назвал его только императору и паре советников, вскоре все уже знали, о ком шла речь. Аарвайд. Многохитрый колдун, что до завершения недавней битвы подвизался в обеих столицах, играя одновременно две партии. Предположение выглядело правдиво – а верен ли взятый след, покажет допрос. Кальбар поклялся достать колдуна хоть из-под земли, хоть из-за моря. Всякий, кто видел, с какими глазами он давал это обещание, поверил сразу и безоговорочно.

Кинн Нэйт, наблюдавший приезд Наместника из своего окна, подумал, что впервые в жизни даже рад слышать о том, что кто-то из Силамара приехал ко двору. Тем более сам Наместник – лорд Вердэн Д'Арайн. В отличие от множества других, вьющихся при дворе, он был из числа тех, кто надежен и верен данному слову нерушимо. Да и разбавить ту пестрейшую компанию, что собиралась сейчас – было бы нелишне. Кинн почти не показывался на всяких праздных сборищах, но нового посла видел – издалека. Скользкий тип, хотя, кажется, тут дело в основном в чуждости его взглядов и воспитания. Как бы там ни было, к нему горный пока не приглядывался – хотя, наверное, все же стоило бы. Ничего, время будет – он тут, говорят, надолго. Но самое важное – прибыли свои, клановые. Фиантэйн приехал не только со своими обычными спутниками-помощниками, его мать тоже изволила посетить столицу. Мэльен Ардэйх нашла ситуацию слишком затянувшейся? Очевидно, да. Явился вместе с ними и кто-то из кузенов Гилри. Клан Конрэй тоже не остается в стороне, пусть и потеряв молодого лорда – за что честь им великая. Кто бы ни был покусившийся на жизни глав кланов, этот кто-то крепко просчитался. Те, кто поднял приспустившееся было знамя – нашлись. И, как стало очень быстро понятно почти всем – линия, что продолжали шагнувшие вперед вместо поверженных, не изменилась, оставшись прежней.

Помедлив немного, Кинн решительно собрался и отправился во двор – встречать своих. Кинн отчего-то внутренне замирал – что он скажет Мэльен? А ничего в общем-то особого и не скажет, просто встанет на колени и тихо произнесет одно короткое «я был слеп, прости». Сразу и за все – потому что сказать больше нечего. Кто бы что не говорил – а внутреннее чувство, что он повинен в нерасторопности и невнимательности – было. Неизбывно было – и с ним ему мириться отныне и впредь.

День обещал быть, как минимум, очень насыщенным.

И странным.

Прошло несколько дней – чуть больше дюжины, на самом деле, но обитателям дворца Даар-Кандра порой казалось, что почти полная луна миновала.

«Господин посол-следователь» времени даром не терял.

Были тщательнейшее расспрошены не только маги, но и заново все, кто так или иначе видел своими глазами и происшествие на коронации, и труп девушки после, а также собраны все самые разные мнения о погибших.

Алькалеш Нари имел несколько коротких, но крайне содержательных бесед с принцессой Кирой, в результате которых случился скорейший побег принцессы из собственных покоев в дом посольства, на тхабатскую половину, что сама принцесса объяснила «нежеланием более выслушивать вторую волну фальшивых сочувствий и неумелые попытки скрыть за утешением матримониальные намерения советника О’Лирри». Во всяком случае, в письме, оставленном отцу, было сказано именно так, но большая часть горных сошлась на мнении, что принцесса решила таким образом держать под собственным контролем действия чужеземцев.

Внимательный слушатель смог бы без труда выделить, что именно Фиантэйн и подкинул эту мысль остальным, скромно промолчав, что изначально все так и обстояло, и идея тоже с самого начала была его собственная, просто горячо поддержанная Кирой Мааркан.

Но у тхабатцев не было времени более собирать сплетни – они были заняты прицельно изучением одного лишь вопроса. Аким днями просиживал над трактатами о ядах и донимал Киру расспросами о самом моменте отравления – принцесса его за это уже ненавидела, но, понимая, что это в самом деле может быть необходимо, покорно сносила оные расспросы.

Алькалеш уже, подобно пустынному коту, затаившемуся в ожидании неосторожного джейрана, в нетерпении поджидал прибытия Кальбара с результатами его поиска. Особенно сильным это нетерпение стало после того, как Кинн Нэйт, переборов безотчетное раздражение, все же пришел за аудиенцией к собственно господину послу Нари. О чем говорили южанин и отпрыск клана с северных гаэльских гор, знали только сами участники беседы – этого до поры решили не раскрывать.

– Ты веришь, что это сделал Аарвайд? – наконец спросила как-то в лоб принцесса Кира, поймав Алькалеша в краткий перерыв между двух дел, поглощающих его внимание без остатка.

Церемонии они давно уже отбросили, не смотря на некоторую напряженность, имеющуюся между южанами и принцессой. Последнюю неизменно старался свести на нет следующий неотступно за своею сестрой Конхэри – с переменным успехом, но все же.

Сколь бы не были странны установившиеся взаимоотношения, а дело их интересовало одно и то же. И оба были заинтересованы в совершенно однозначном исходе – отыскивании истинных преступников.

Алькалеш-Амир, вздохнув, ответил так:

– Отчасти. Я верю, что он мог в этом участвовать. Но даже если так – он был однозначно не один. Аким говорит – тот яд был, конечно, уникален, но выполнен очень грубым методом, бывалый придворный подлец до такого вряд ли бы опустился. Скорее всего, имело место созданное кем-то не слишком опытным в таких делах четкое задание, каким должно быть по действию зелье – затем переданное на исполнение нелюбопытному и молчаливому колдуну. Или, как сказал Аким, колдуну, который уже никому и ничего не расскажет.

– То есть…

– То есть – посмотрим. Мне интересно, что мы услышим от Д’Ошелла. В самом деле интересно.

На этом беседу сиятельный Нари свернул, а сам, наскоро перекусив, снова с головой ушел в свои мыслепостроения.

Это была ночь, отделенная от Ворот Зимы только большой дюжиной дней.

И выдалась она странной и, без сомнения, переломной, будто ворота эти должны были распахнуться буквально завтра.

Сказать по правде – дыхания зимних дней вовсе не слышалось. Осень, в противовес холодной весне, была мягка, как лучшая замша, бархатом чуть дымного воздуха обнимала за плечи, посыпала щедрым золотом и медью дорожки парков и садов, радовала взгляд легкой синевою неба, почти не отмеченного облаками. А после коротких дождей наливалась густым ароматом грибов и легкой горечи чуть подопревшей листвы, словно сезоны заблудились где, перепутавшись меж собою, и не слишком о том тревожатся. В сегодняшнюю ночь впервые на траве выпал иней – оторочил травинки и резные края опавших листьев, дохнул на редкие лужицы, пустив изломистые ледяные ветви по их поверхности. Перелом грядет – напомнила эта ночь. Во всех смыслах.

И все же – долгая и беспокойная, она таки миновала. Первым делом по утру тхабатский следователь, собрав результаты своего бдения над дневником, а заодно и записи Акима по поводу сравнения одного из писем с последними записями в тетради Аарвайда, направился к его Императорскому величеству.

После короткой, но исключительно содержательной беседы Император отдал приказ – временно взять под сопровождение стражи своего первого министра. Поскольку тот изволил шумно негодовать по сему поводу – стражи, не слишком чинясь (и к тому же – следуя руководству, поступившему от Наместника, все еще находящегося в столице), попросту закрыли его в одной из комнат северной башни – выйти оттуда можно было лишь через дверь.

Тому сие пришлось ох как не по вкусу!

Но, надо сказать – заинтересовались им исключительно вовремя. Ведь то, что произошло ночью в посольстве, к тому моменту стало известным всему дворцу.

«Удачливый южанский ублюдок! Чтоб тебе вовек своих берегов больше не увидеть!» – исходя про себя проклятиями и руганью, Кальбар Д'Ошелл торопливо думал, что же на самом деле мог такого раскопать против него этот, задери его зоровы твари, «господин посол-следователь»

Неужели все-таки дневник? Но как, как? Он же все просчитал и продумал! Три ночи убил на подбор цвета чернил, еще две – на сочинение текста. А уж сколько времени всматривался в витиеватые закорючки красивого, но излишне вычурного почерка мага! Сколько бумаги извел, упражняясь в копировании его – одним тварям ночным ведомо. Это было сложно. Это была тяжелая, непростая, требующая вдохновения и мастерства, работа. И выполнена она была великолепно! Даже сам колдун вряд ли бы отличил написанное им – от записей Кальбара. Перед этим он, Кальбар, много раз прочел настоящие Аарвайдовы записи – дневник-то не валялся у трупа за пазухой, вовсе нет! Что бы от него осталось, будь это так! Он его нашел в бывшем кабинете Тарэйна еще когда – ведь теперь-то эту комнату занимало его рабочее место. С находкой же трупа ему просто повезло – это в самом деле были останки колдуна-неудачника. Но если бы не нашел – что-то да придумал бы, верно. Дело нужно было срочно закрывать – тянуть дальше было уже невозможно. Более идеальной кандидатуры на роль виновника не было. Чародей-подручный прежнего демона-Императора и прежде снискал себе славу первосортного подлеца и человека, способного на любую мерзость. Чего же еще нужно! Все выходило крайне стройно и удачно – Аарвайд, к слову, в самом деле удирал в ужасе, да только не из своего имения и по весне, а наоборот, с места сражения у Сизого моря в начале предыдущей зимы. Далеко уехал, прежде чем судьба отвернулась – и конские копыта оскользнулись на повороте, и седока увлекло вниз. Кусочки правды, вшитые в канву искусной лжи, казались Кальбару идеальной маскировкой. Иногда он готов сам был поверить своим словам, что произносил в Совете не раз – и оттого полагал, что никто не усомнится в том, что вовсе не Аарвайд – глава заговора. Кто – о том знать не следовало вообще никому.

«Еще эти олухи – кто, кто их просил лезть!» – Кальбар ничуть не сомневался, что сейчас, после неудавшейся ночной диверсии в исполнении этих идиотских равнинников, О'Грэнна и О'Лирри, начнут задерживать вообще всех, кто хоть малейшие подозрения мог навлечь на себя. А он – ну что он. Он всегда ходил по лезвию чужого недоверия. К тому же с О'Грэнном, все знали, он активно союзничал при почти всех заседаниях Совета. А уж его прежняя карьера… Да. Кальбар, определенно, попал меж двух линий ползущего по весенней луговине пала. И огненные рубежи смыкались все теснее – что же делать? Вряд ли ему дадут возможность оправдаться – особенно если задержали его в силу вскрывшегося с дневником подлога!

Кальбар несколько раз выглянул в узкое, словно бойница, окно башни. С сожалением понял – нет, во-первых, слишком высоко, да и стена слишком гладкая. А во-вторых, что-то вроде веревки соорудить решительно не из чего – запершие его были предусмотрительны чрезвычайно. Без хоть какой-то минимальной опоры он сорвется сразу же – и это приведет только к тому, что палачу потом работы будет меньше. «Мда, с силамарскими недругами тогда было проще – там вся стена была в выщербинах, да и пояс у меня тогда забыли отнять!» – бывший наемный убийца, бывший бард-шпион повстанцев и, верно, бывший уже придворный Императора нервно расхаживал взад-вперед от одной стены к другой, иногда резко останавливаясь, встряхивая головой и снова начиная нарезать круги по небольшой комнате.

Он в ловушке.

Да, его пока что не бросили в темницу – но уповать на то, что этот тхабатский сопляк-посол окажется глупее, чем сказался ранее, и теперь, схватив его идиотов-товарищей, не сумеет их разговорить – о, южане в этом мастера! – не приходилось.

«Марх, наверное, расскажет все, что знает и что не знает и без пыток – от одного их упоминания!» – мрачно подумал Кальбар. Мысль о тхабатских пытках придала неприятный оттенок мыслям – а что, если решат казнить его не сразу, а…? Нет, бред – подыхать на плахе он в любом случае не намерен!

Только вот выхода-то пока что не предвидится. Заперли его умело, что и говорить!

Впрочем, одна идея – на крайний случай – у него была. Дурацкая и слишком рискованная, но… Кажется, другого выхода просто нет.

Прощупал край рукава – про вшитую туда заточенную до бритвенной остроты монету, конечно же, никто не мог знать. Кальбар, хоть и полагал себя самой коварной рыбой в озере дааркандрского двора, все же понимал, что самой зубастой он точно не будет. И в самом деле искренне боялся покушений и на самого себя – ну а как кто-то решит, что влияние его становится слишком явным? Поэтому прежние ассасинские фокусы, которым его научили давным-давно и уже, кажется, не в этой даже жизни, были по-прежнему с ним. «Ну вот и пригодилась монетка…»

И, решительно вздохнув, шагнул к двери и забарабанил по ней что есть мочи:

– Эй, кто там есть! Я хочу кое-что рассказать господину послу-следователю! Проводите меня к нему!

Дверь распахнулась почти сразу, и, увидев, что стражник за нею только один, Кальбар внутренне возликовал. Тот даже не успел толком поинтересоваться, чего именно сидящему взаперти потребовалось столь срочно – бывший первый министр метнулся, точно атакующая змея, наотмашь хлестнув, казалось, пустой совершенно кистью того по шее.

Нет, не пустой – монета, зажатая меж пальцев, сработала так, как и было задумано – страж, булькающе захлебнувшись густо-алым, осел на пол даже без вскрика.

А Кальбар уже летел по коридорам, не чуя под собой камней пола – да и собственных ног тоже. Прочь, прочь отсюда – схватить первую попавшуюся лошадь на дворе и гнать что есть сил, вот он его шанс, ведь тогда…

Додумать он не успел. Как и свернуть – из-за поворота, чуть ли не из самой каменной кладки вырос перед ним тот, кого меньше всего бы хотел видеть сейчас беглец. Кинн Нэйт-Ардэйх. На скорость реакции горный тоже не жаловался – и встретил беглеца коротким, жестким ударом, приложившим того вдобавок еще и о стену.

– Куда это ты собрался? – прорычал он, сгребая противника за грудки и еще раз хорошенько прикладывая его о холодный камень. Взвившуюся было в стремительной атаке руку Кальбара он перехватил – бывший наемный убийца почувствовал, как моментально онемела вся кисть, а запястье угрожающе хрустнуло. Шипя от боли, он разжал пальцы – монета со звоном покатилась под ноги.

– Я бы с величайшим наслаждением выдрал твое сердце голыми руками – но это, будь уверен, я сделаю и так. Просто не сейчас – сперва все должны будут узнать, кто оказался той самой змеей! – в интонациях горного было что-то такое, что Кальбар моментально прекратил сопротивляться, поняв: партия безнадежно проиграна, и если он еще раз попробует дернуться, Кинн все же наплюет на желание полноценного торжества справедливости – и в самом деле прикончит его. Что расправа будет жестокой, Кальбар не сомневался. Из холодных, точно осеннее небо, зеленоватых глаз горного на него смотрела сама смерть. «И смерть эта точно не будет легкой» – понимал Кальбар. А ведь он, Кальбар Д'Ошелл, боится. На самом деле боится умирать, как ни стыдно это звучит. И в первую очередь именно потому, что понимает – истинных глубин изощренной жестокости горных он не в состоянии даже предположить. И если Кинн Нэйт-Ардэйх был готов его убить даже за недостаточную расторопность в, как все думали, поисках преступника, то виновника в его лице ждет очень незавидная участь.

Впрочем, сколь незавидна она ни была, но пока осуществление мести откладывалось – Кальбара снова заперли на замок, правда, в этот раз уже отведя в темницу. Перед этим Кинн шумно проволок его чуть ли не через весь дворец, бросил к ногам Императора, и тот, покачав головой, велел вести его в казематы. Единственное, что услышал от правителя опальный вельможа, было тихое, но очень, очень неприятное:

– Змею на груди пригрел я. Ядовитую болотную гадюку.

Когда Кальбара увели, Император, взглянув на Кинна, негромко произнес:

– И снова выходит так, что Уаллэн Ардэйх оказался прав.

– Брат мой никогда не ошибался, – сухо ответил горный. – До того злосчастного вечера. Воин всегда ошибается только однажды, мой государь.

А тем временем опасения Кальбара по поводу его подельников потихоньку принялись оправдываться. Допрос, что устроил тхабатский посол-следователь, шел уже весьма долго. Поначалу, разумеется, равнинные князья держались гордо, заносчиво и немногословно, отрицая все выдвигаемые им обвинения. Марэйнский наемник же поначалу завел прежнюю песню, что-де никакой он не драконоборец, хотя да, родом с Седого Берега, но принадлежность к народу марэйнов ведь не значит владения ремеслом дрангаре36! Потом отказывался снова назвать имя нанимателя – но недолго. Стоило допрашивающим предположить, а нету ли сейчас в одной комнате с ним этого самого нанимателя, марэйн только разразился безумным хохотом. И дальше долго на все вопросы отвечал только смехом – господа послы стали уже опасаться, а не повредился ли тот рассудком от неумеренного пьянства.

Спектакль с двумя оскорбленными невинностями – Талврин вообще заявил, что явился покарать преступника самолично, ибо того требовал зов его совести, что, надо сказать, не лезло ни в какие ворота, а Марх только вздергивал острый подбородок да закрывал глаза, когда к нему обращались – и одним безумцем мог бы продолжаться, наверное, еще не один час.

Но, когда утомленный молчанием и фиглярствами Алькалеш-паша потребовал сделать перерыв, и они с Акимом, окопавшись в кабинете Алькалеша, наскоро перекусывали испеченными по-тхабатски лепешками с сытной начинкой, кофе и сугубо местным, гаэльским лакомством – печеными с медом яблоками, им словно вновь улыбнулись боги. Слуга сообщил, что прибыл буквально только что и просит принять его господин Раэнар ДэКэр, Амир-Алькалеш, горячо возблагодарив всех Сокрытых, Хранителей и Айулан скопом, велел принести еще чашку для напитка и звать гостя немедленно.

– Едва я услышал, въехав в город такие новости о расследованиях и новых послах, понял, что остаться в стороне никак не смогу, – начал было Раэнар, входя с поклоном в кабинет, как словно слегка осекся. Остро, внимательно взглянул на сидящего подле него – впрочем, уже поднимающегося на ноги господина Алькалеша.

– Меня зовут Алькалеш Нари, я атташе его сиятельного величия эмира Ахара Тхаб-Укара на этой земле, – медленно, точно так же не отрывая взора от лица рыцаря, поклонился и юноша. – А это мой помощник и второй посол, Аким Фарроху. Вы же…

«Узнал! Он наверняка узнал – не меня, так кольцо! Или… Или амис рыцарь с самого начала был в курсе?!»

– Рыцарь Раэнар ДэКэр, представитель Марбод Корту здесь, волею короля АрКарэ, – тот чуть заметно улыбнулся, на миг опустив веки – словно вместо кивка. И Амир понял его сразу же. – Прошу простить вмешательство, но у меня на то есть свои резоны, и я вынужден буду просить вас, амис Алькалеш, выслушать меня. Вы же не откажете мне, если я предложу свою помощь как свидетеля, пусть и следствие идет к завершению?

«Узнал. Но, кажется, это для него не сюрприз!» – мысли шли своим чередом, а тем временем учтивейшая маска Алькалеша продолжала вещать:

– Вы только с дороги, верно? Присаживайтесь. Разделите с нами нашу скромную трапезу – за ней и поговорим о делах. Свидетели, знаете ли, лишними никогда не бывают. К тому же вы вовремя – допрос, что мы ведем слегка зашел в тупик – верите ли, уже два «секретарских амулета» извел впустую!

– О, иногда бывает полезно вести допросы в присутствии свидетелей деяния, – коварно усмехнулся рыцарь. – Позвольте, я расскажу вам, что знаю, а после мы решим – согласны ли вы на мою помощь и далее…

«Согласны ли мы! Я сам не знал, под каким соусом тхабатец будет просить посодействовать корта – а тут вы, амис рыцарь, сами предлагаете… Неужели я откажусь!» – Амир ликовал. Он был уверен, что велеречивый корт непременно найдет достойное объяснение для всех и вся, отчего он решил сунуть нос в это дело. Тем более что, резон у него в самом деле был – добрые отношения с «покойным» всадником и долгая дружба с отцом того давали Раэнару ДэКэру такое право. А ограничения, поставленные Императором, он мог смело проигнорировать – ведь гаэльским подданным он не был. Идеальный опытный союзник, иными словами – разве что несколько странно выглядит такое взаимопонимание меж политиками противоборствующих государств. «Но, в конце концов, это короли меж собой не в ладах и вечно пикируются, а что мешает двум умным людям, буде имеют они единую цель – разоблачение убийц – объединить свои усилия?» – сказал рыцарь. И был, разумеется, прав. И оттого новый круг допроса состоялся уже при свидетельстве и участии господина Серебряного Ключа.

– К слову, господин посол-следователь, а слышали ли вы еще одну утреннюю новость? – это Раэнар произнес уже тогда, когда стражи привели допрашиваемых снова.

– Нет, а что там?

– А вот какая интересная штука – весь город уже, пожалуй, в курсе – бывший ныне первый министр Кальбар Д'Ошелл, что, по вашей, как я понял, рекомендации был временно взят под стражу, пытался скрыться из дворца, прирезав охранника. Чем, несомненно, подтвердил свою вину и участие в грязных делах! Сейчас сидит в казематах, знаете ли!

На это Алькалеш-Амир не успел ничего сказать – пленный наемник снова рассмеялся, как ненормальный, а потом заявил:

– Ну что ж, больше скрывать смысла нету. Вот он-то, голубчик, меня с ребятами и нанял… светла для них пусть будет цветочная тропа! Для охраны нанял, не для того, для чего вы тут сейчас думаете. И дракона велел убить, сказав, что дракон дикий. Про всадника ни слова не было, хоть на месте режьте! Правда, Горхэн-покойник потом пенял мне, что я догадаться успел. Так догадки – это не то, за что наемнику платят, верно ж? В общем, больше сказать мне нечего – а что песенка моя уже спета, я и так понял. Пообещайте хоть, что сразу прибьете, а не как там у вас, южан, заведено, с хитрыми всякими штуками…

– Судить тебя, марэйн, будут по гаэльским законам, – холодно ответил Алькалеш. – И казнь выберет Император. Что ж, этого можно вернуть в погреб. А вот остальные… С ними предстоит долгий разговор! Что ж, господа, ваш друг – а все знают, что вы трое водили теснейшую дружбу! – почти что абсолютно доказанный преступник. Осталось поговорить о вас самих!

– Нечего о нас говорить, – буркнул Талврин. – Мы тут ни при чем.

– Да как же это так! Вы двое влезли в посольство, чтобы убить задержанного – ведь он мог рассказать о Кальбаре и его делах! Скажете, что спасали друга от суда?

Марх с надеждой ухватился за протянутую идею, закивав.

– Врете, – резко обрубил Раэнар, встревая, – Оба врут. Никого, кроме своей шкуры, они не стали бы спасать – ни один, ни другой.

– Склонен согласиться. Вам не по шестнадцать лет, дорогие равнинные князья! И мне, заметьте, тоже. Я в такие романтические бредни давно не верю, – хмыкнул атташе.

– А нам нечего больше сказать! – упрямо возразил Талврин. – Хоть на куски режьте.

– Ну, на куски – это, конечно, грубо, но эффективно… к тому же – оно всегда успеется, – безмятежно улыбнулся Алькалеш. – Но я над этим подумаю, если наше сотрудничество зайдет в тупик. Спасибо за прекрасную идею. Знаете, у нас на родине, в Тхабате, для этого есть специальные люди. Если что – ждать их прибытия доведется не так уж и долго. В седмицу уложимся!

Марх О'Лирри судорожно сглотнул. Не укрылось от пытливого взгляда допрашивающих и изменившееся выражение лица Талврина О’Грэнна.

– Ну так что – это как-то повлияет на ваше решение о том, сообщать ли сейчас мне цель вашего визита? – вкрадчиво осведомился Алькалеш-паша.

– Да провались ты в…

– По существу, – поморщился атташе. – И что за манеры, лорд!

– Да уж лучше сдохнуть, чем что-то сказать чужеземцу, относящемуся к нам, как к безмозглым мальчишкам! – вспетушился Талврин. Ночь не пошла ему на пользу – явно болела раненая рука, лицо осунулось, но скверный нрав понуждал его дерзко вскидываться каждый раз.

– Прекрасно. Сдохнуть – это всегда пожалуйста, Император только одобрит, – усмехнулся Раэнар. – Только все же сначала, я думаю, вам обоим доведется пожалеть, что вы дерзнули ввязаться… во что именно, лучше рассказать с самого начала.

– Говорят, светлоглазые и светловолосые люди более чувствительны к боли. Я знаю, с кого следует начать в таком случае, – задумчиво проронил Аким, поглядывая на Марха. Тот побледнел, точно полотно.

– И мое терпение небезгранично, – буднично протянул посол, неуловимо меняя интонацию. – Лучше расскажите, все как есть. Облегчить свою участь всегда в ваших силах.

От слегка ироничного изысканно-изнеженного южного юноши, каким его помнили оба равнинных князя, окончательно не осталось и следа – сейчас перед неудачливыми заговорщиками стоял прожженный политик, жесткий, решительный и излучающий неприятный холодок – ни дать, ни взять, лезвие кинжала у самой глотки. Пришедшее на ум сравнение не понравилось ни одному из пленных элро.

Наконец О'Лирри не выдержал.

Лицо его отразило долгую и бурную борьбу чувств и мыслей, прежде чем он заговорил.

– Я вижу, что дальше отказываться бесполезно… мы слишком явственно выдали себя. Да, увы – мы просчитались. Лично я просчитался в первую очередь. Мне нужно было слушать, что говорил Кальбар. Но я поспешил… Слишком поспешил – боясь за свои земли.

…Марх О'Лирри был не рад тому, что видел при дворе. Нет, конечно, прекращение затяжной междоусобицы с Силамаром радовало его – но не радовал тот режим, что грозил прийти на смену военной машине Императора-самозванца. И если лорд Бриваэль оказался вовсе не Бриваэлем, а некоей демонической тварью, то что происходит с его братом и будущим новым Императором Маарканом, было вовсе непонятно. Столь мягкий прежде в решениях, слушающий мнения Совета, пекущийся о, в первую очередь, процветании мирных земель, он принялся с каким-то непонятным восторгом окружать себя воинственно настроенными советниками – выходцами с северных гор. Перед главами тамошних кланов едва ли не собственноручно готов был меховые да златотканые ковры стелить – чтоб ступали те не по грязной земле. Во всяком случае у него, равнинного лорда, складывалось именно такое впечатление. И мнение его лично – да и подобных ему, представителей семей с равнин – казалось, перестало вообще что-то значить.

Ну а всякому равниннику известно – горные воинственны против всякого трезвого разумения. Не обернется ли такой расклад ровно тем же самым, чего так боялись все, кто успел ощутить на себе гнет руки демона-правителя? А очень и могло – Марх не один так считал. Он был крайне воодушевлении, когда узнал – есть среди совета те, кто считает так же, как и он сам.

«Хищников нужно уничтожать, пока они только ходят по границам твоих земель – а не когда те войдут в твой дом и перережут там весь скот и станут держать в страхе всех домашних» – кому, как не ему, отпрыску семьи, испокон веков вынужденной оборонять угодья свои от набегающих с южных гор Зоровых Гончих, знать об этом?

Вот еще один из моментов, от которых страдал внутренне безмерно и сам Марх, и его единомышленники – культ Зора. Все словно с ума посходили – и стали превозносить самого вероломного и опасного бога из всех Сокрытых, не опасаясь совершенно того, что дары его всегда опаснее наказаний, а милость – хуже безучастности. Страна, победив одного демона, превращалась в обитель других, мало чем отличающихся в своей ужасности созданий.

– Еще немного, думалось мне, и мой друг Талврин, я думаю, не станет отрицать, что мысль эта посетила нас одновременно – и станут вполне обычным делом и открытые жертвоприношения людей и элро! Ведь даже коронацию проводил жрец Кровавого! Страшно жить становилось в такой стране – а ведь я люблю свою родину. Люблю эту землю – и не желаю, чтоб была она поживой оборотней. Оборотень уже воссел на троне в северных пределах Гаэли – чего оставалось ждать дальше?

– Оборотень? Это был союзник вашего короля! Всадник! Тот, кто провел народ к завершению войны! – вскинулся, теряя терпение, Амир. Пока он слушал, гнев – темный и горячий – закипал в нем, как смола в чане на осадной башне. Столь тщательно скрываемое личное отношение к происходящему грозило вырваться на волю – и благо, что видели это лишь сами смертники – да и без того сообразивший, кто перед ним, Раэнар. А что до Акима… Аким и сам вспыльчив и гневлив, он сочтет это нормальным – особенно после того, как окончательно уверился в том, что его руководитель Нари-паша истинный человек чести, и печется о справедливости превыше всего.

– Да, оборотень, – упрямо скрипнул зубами Марх. При его тонком лице и водянистой бледности это выглядело несерьезно, почти смешно – и гневный блеск в невнятно-серых глазах казался чужим, неестественным. – Я бы ни за что не позволил, чтоб извечный враг моей земли…

– Так вы их, господа равнинные, попросту боялись, – негромко протянул Раэнар. – И предпочли попросту убрать – тихо и подло. Не надо тут красивых фраз о благе земли – это просто подлая трусость и зависть вас – обоих, полагаю – подвигла на это. Что скажете, господин Талврин? Продолжите проникновенные речи, по примеру вашего юного товарища? Или же признаете честно – подлость есть подлость?

– Это не подлость. Это дальновидность, – криво усмехнулся О'Грэнн. – Нам в самом деле не улыбалось государство, одержимое идеей бесконечных военных свершений. Для простой и размеренной жизни вояки на троне не годны. И поэтому их надо было убрать. Просто мы слегка… просчитались.

– Опыта не хватило, – хмыкнул Аким. – Оно и видно. Глядя на хотя бы вот вас, Марх, я могу одно сказать – вам тонкости ума не хватило бы и на то, что вы все же успели провернуть!

Тот оскорбленно вскинулся, но промолчал.

– Так, я полагаю, Кальбар Д’Ошелл был с ними с самого начала! Раз уж втрое – успешное – покушение на всадника его рук дело, – пожал плечами Раэнар. – Это логично. К тому же… у него изворотливый и острый ум, я это уже успел оценить. Вот и разгадка, отчего поиск виновников шел так долго!

– Но промашка с ядом? – усомнился Аким. – Такая несусветная глупость – всполошить всех и вся! Разве что он хотел бы еще и унизить поверженных…

– Яд добыл я. Я думал, так будет… лучше, – неожиданно признался О’Лирри. – И Кальбар – да, он был с самого начала с нами! – потом много и долго меня поносил за это.

– Подробнее, князь, подробнее! – поддавил Раэнар.

Молодой равнинник не посмел ослушаться – и поведал, как ходил к колдуну, и заодно добавил, чтоб колдуна того не искали, ибо теперь его место – на дне одного из заливов восточного берега.

– Рискну предположить, что именно Кальбар и подал вам сию идею изначально! И все, что было сказано выше – лишь ваше понимание его слов, – Амир-Алькалеш понял – надо додавливать.

– Пожалуй. Наверное. Да, он был с нами, да, идея переворота – его. Но думал я так совершенно самостоятельно, – Марх низко опустил голову.

– Но рискнуть без него – о, сомневаюсь! – Алькалеш с убийственной иронией взглянул равнинных.

Получил в ответ едва заметный кивок.

– Кстати… а девчонку-то кто убил? – внезапно припомнил Раэнар.

– Кальбар, – тихо, но четко сказал Марх. – Она нас услышала не вовремя. Я не хотел, чтоб так получилось, но меня как-то не особенно кто слушал.

– А вы что скажете, Талврин?

– Я жалею, что связался с Кальбаром… Надо было все делать самому!

– Сами вы, дорогой Талврин, попались бы раньше – и намного! – недобро хохотнул атташе.

Талврин тихо выругался.

– О, не стоит так отчаиваться, – сиятельный Алькалеш взмахнул рукой. – Так вы не свели знакомства с особыми дознавателями моей родины – и хотя бы взойдете к плахе на своих ногах – и в виде достойном отправитесь… как тут говорят в таких случаях?

– За границу туманов, – подытожил Раэнар. А там, говорят – во всяком случае, в этой земле – власть того самого бога по имени Зор. Того самого, кого эти господа так не хотели видеть средь главных богов своей страны. К слову, это и бог мести, насколько я знаю.

– Замечательно, – кивнул Альаклеш-Амир. – Самое то. У нас, правда, говорят, что предателей ждет судьба частей плаща демона Темного Огня. Все души, что не смогли войти в Солнечный Дом, будут утащены им, и пошьет себе Темный из них плащ, чтобы не жгло его сияние взора Огня Светлого.

– Таких душ, увы, всегда в достатке, – пожал плечами Раэнар. – Увы, но это так.

– Так и плащ-то вечно обгорает под лучами очистительного света, поэтому Темный его бесконечно перешивает и подновляет. А что Зор там делает с людьми, что ему не по вкусу?

– Не могу знать – лучше спросите у Императора, – Раэнар чуть усмехнулся. – Но, полагаю, эти господа и без нас в курсе! Это же их бог, даже если он им не люб.

Марх снова отчаянно побледнел, опасно приблизившись к грани обморока, Талврин же мрачно зыркнул в его сторону и подавил новое рвущееся с уст ругательство. Ему тоже было страшно – и люди вокруг это видели.

Допрос на этом закончился – и пленных увели. Собрав исписанные чернилами хак-кур-ра листы, Алькалеш Нари поспешил во дворец – как раз там близилось очередное заседание Совета. Как раз вовремя.

Дело можно было объявлять законченным.

А дальше все было быстро и просто.

Стоило Императору и Наместнику прочесть записи допроса – все было решено. Читали их вслух – чтоб знали и сидящие тут же горные, и остальные советники. И все собравшиеся были немало потрясены тем, что узнали.

– Итак, виновных в попытке государственного переворота и убийстве всадника трое. Кальбар Д’Ошелл, Марх О’Лирри, Талврин О’Грэнн. И четвертый – исполнитель второго покушения на всадника, марэйн-наемник по имени Агор. Казнь назначим на Ворота Зимы, – объявил Император Леон в абсолютной тишине.

– Почему так долго? Отчего ждать Ворот? Зоровы земли охотно примут предателей в любое время! – возмутился вдруг Фиантэйн, вскакивая на ноги. – Я требую немедленного…

– Юноша, успокойтесь, вы не у себя в горах, – встрял Алькалеш.

Молодой горный прожег его коротким, острым, как клинок, почти ненавидящим взором и медленно процедил:

– Над моей головой успело прошуметь около сотни зим, так что это вам лучше не забываться… чужестранец. Я благодарен, атташе, за успешное расследование – но мне лучше знать, имею ли право я требовать смерти преступников сейчас.

– Прошу извинить, – тут же поправился Амир-Алькалеш. – Бессонная ночь не лучшим образом сказалась и на моих манерах.

«Больше сотни! Я-то думал, ему не больше, чем Фоксу!»

– Фиэн, не надо, – тихо окликнул главу клана Кинн. – Ворота Зимы в самом деле лучшее время для смерти подлецов. Только вот за право отрубить любую из этих голов я готов драться не на жизнь, а на смерть с кем угодно.

– Вам не придется, Кинн, – отозвался Император. – Я вам и так хотел предложить… в качестве исполнения клятвы о мести. И всем прочим представителям кланов – тоже.

И эти слова были встречены гулом одобрения.

Не так уж и много времени до Ворот Зимы.

Но каждый день из тех, что провел Кальбар и его подельники в темнице, ожидая исполнения приговора, стал пыткой почище тех, что обещал заносчивый южанин.

Точнее – каждая ночь.

Каждая ночь несла с собой – это.

Имени этому – не было. И являлось оно каждый раз, как уходил стражник – неизменно оставляя одну-единственную неверно чадящую свечку.

«Чтоб до срока Охота не пожрала», – говорил он.

И вот снова… Тихие шаги-шлепки. Оно тут.

Шлеп. Шлеп. Шлеп. Босые ноги переступают по камням – пол темницы чуть влажен, и получается особенно звонко. Вздох – легкий-легкий. Шмыганье носом – детское почти, застенчивое. Тихий голос, неуверенно зовущий:

– Наставник! Где же вы? Мне так холодно! Ручей такой холодный!

Сопение – точно невидимое пока создание принюхивается.

– Наста-аавник! Ну отзовитесь же! – капризные интонации, зовущие, настойчивые.

– Наставник Кальбар! Согрейте меня! – плачуще, расстроено.

– Обнимите меня! Мне холодно! Или дайте я вас обниму – и возьму ваше тепло! – игривость хищника за детской невинностью продирает холодом. Главное – не отвечать. Не выдать себя. Иначе… Иначе не поможет неверный отсвет одинокой свечи. Он ждал кого угодно – но не ее, Айлиссу, синюшно-белую, с затянутыми ледком глазами и потеками крови на шее, чуть ниже затылка, там, куда врезался камень, пущенный его меткой рукой. Мертвую девочку-девушку в мокром насквозь платье. Незрячую ночную тварь, улыбающуюся растерянно и по-невинному пухлогубо – пряча за улыбкой наметившуюся игольную остроту зубов, коей не может быть у живой.

– Зачем вы убили меня, наставник? Зачем?

Казнь была проведена на самой большой городской площади.

Зачитано обвинение, произнесены положенные в таких случаях ритуальные воззвания к богам.

Четыре преступника – одна длинная дубовая плаха, куда положат те головы и кисти рук.

Сумрачная тишина неба, набрякшего серыми низкими облаками. Безветрие. Тишина.

Четыре меча – и один из них в руках Кинна. Два других – Конрэй, Эохайн. Четвертый – Вердэн Д’Арайн.

Белый платок в поднятой руке Императора.

Когда разожмутся монаршьи пальцы – предатели простятся с жизнью.

Взмах.

Неспешное падение белого легкого лепестка-платка.

Клинки опустились вниз разом все четыре – быстро и резко. Плеснуло темно-алым, густым и горячим – на темную древесину плахи, на стылые камни площади. Потекло, курясь паром в холодном воздухе, смешиваясь с первым снегом, внезапно хлынувшим с неба подобно шелковой занавеси. Почему-то снег этот сейчас выглядел благословением. Прекратился он столь же скоро, сколь и начался – буквально в несколько минут.

– Позорный проступок – и смерть позорна, – холодно проронил Кинн Нэйт, обтирая лезвие меча лоскутом специально припасенной ткани. Клинок вернулся в ножны – льняной лоскут упал под ноги. Головы и руки преступников полетели в огонь, пылавший столь ярко, что долго находиться рядом было невыносимо. Тела сожгут позже – казненным преступникам не полагается почетного погребения. Горный, помолчав, продолжил:

– И сосредоточию гнилой души незачем знать, что такое очистительное пламя, – теперь в руках Кинна был охотничий нож – тяжелый, широкий. В несколько быстрых, простых движений тот вспорол грудину казненного Кальбара и с отвратительным хрустом выдрал все еще трепыхающийся багровый ком сердца.

– А вот собакам на поживу самое оно будет, – завершил он, улыбнувшись жестоко и страшно.

Стоявшая поодаль Мэльен коротко кивнула, не изменившись в лице, и лежавшие у ее ног здоровенные серые волкодавы – их подарил ей Император как виру за долгое ожидание воздаяния – охотно откликнулись на призывный свист. Комок кровавой плоти был пожран в единый миг, не успев долететь до земли.

– И возмездие свершилось, – даже не поведя бровью, подытожил Император Мааркан.

Только ничего этого в глухой ватной тишине, объявшей Кальбара Д’Ошелла, уже не было. Мир закончился для него вместе с падением вниз отточенного лезвия киннова меча.

Закончился мир – по эту сторону.

Но кто сказал, что мир имеет лишь одну сторону? Даже у плоской монеты – две стороны. У луны, что вечно прячет один из ликов – две стороны.

У целого мира же…

У мира – гораздо больше.

И пусть пока что это лишь тишина, непроницаемая, как и тьма перед незрячими глазами.

Тишина. Тишина. Тиши… Звук. Далекий.

Едва различимый.

Другой звук. Еще.

Звуки – разные, все сложнее и сложнее – медленно накатывали, как далекий-далекий прибой. В гулкой ватной тишине они возникали, подобно каплям, падающим с кончиков ветвей в лесу поле дождя – дробно и беспорядочно.

Наконец одинокие, блуждающие во тьме и пустоте звуки соизволили сложиться во внятный рисунок – кто-то играл на флейте. Судя по чуть хрипловатому низкому звуку – костяной. Очень-очень старой костяной флейте…

– Хватит прикидываться, – мелодия прервалась, голос, прозвучавший следом, оказался ей под стать – низкий, с гортанной хрипотцой.

Первый министр вдруг понял, что темнота, нахлынувшая вместе с дикой болью, больше не похожа на одно огромное ничто. Это была обычная темнота перед закрытыми веками. И ее можно отменить, просто открыв глаза. Что он и сделал, стараясь не думать, как, собственно, отделенная от тела голова может моргать и соображать.

Впрочем, ощущения свидетельствовали о том, что тело (или голова, как посмотреть) вполне себе на положенных местах. Он сел, проморгался. Перед глазами было серо и все как-то смазано. Туман, понял Кальбар. Просто туман. Густой, как молоко – и беспокойно перетекающий почти живыми прядями в воздухе. В нем выступают то там, то тут крутобокие громады темных камней, древесные стволы, ветви кустов, сероватая тусклая трава прямо перед носом… Говорящего не было видно.

Кроме тягучей странной мелодии и недавнего голоса, никаких звуков вокруг не существовало – для леса это было странно и пугающе.

– Что это за место? И где… – подумал вслух Кальбар

– Обернись.

Он послушно крутанулся на месте, подминая царапучие жесткие стебли травы.

Вопросы отпали сами собой. Пряди тумана колыхнулись, как занавеска, разошлись – на обомшелом поваленном стволе сидел, очевидно, хозяин этих мест – высоченный худощавый мужчина в меховой накидке поверх охотничьего наряда, с лицом, закрытым костяной маской. Над головой топорщились рога – маска была сооружена из оленьего черепа.

– Зор? – с огромным трудом выдавил Кальбар.

– Поразительная догадливость, – из-под маски раздался издевательский сухой смешок. – Ты мертв, Кальбар Д'Ошелл, если ты еще не догадался. И плоть твою сейчас наперегонки пожирают охотничьи псы и очистительный огонь. Что будет с головой, я не знаю – если бы я имел привычку советовать, то предложил бы вывесить ее на замковой стене, но, мне сдается, тебя не считают настолько важной персоной, чтобы поднимать со дна реки времени такие старые обычаи.

Кальбар глухо выругался, машинально потер ладонью шею – ровно в том месте, где сталь вгрызлась в тело в первую очередь.

– Соответственно, то, что сейчас сидит с дурацким видом на траве передо мной – это твой дух. То, что от тебя осталось, Первый Министр. Ты в земле-за-гранью-туманов. Или, как у вас говорят, просто – за Гранью. А я здесь хозяин, что очевидно.

– Я знаю, – хрипло каркнул Кальбар.

– Молодец. Заодно, наверняка, ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушил гейс. А ты – нарушил. Ты попрал клятву, что давал при текущей воде и горящем огне. Думал, что выйдет все скинуть на чужие руки? Не тут-то было. Идея, замысел – все было твоим. А кто именно сыпал яд в вино – это дело десятое… Яд! Оружие трусов и подлецов! Ты жалок, Кальбар Д'Ошелл. Жалок и никчемен. Ты мне не нравишься.

– П… п-поче…

Охотник издевательски рассмеялся:

– Пояснять я не особенно-то намерен – не нравишься, и все тут. Зато мне очень нравились те, кого ты убил – жестокие, сильные, уверенно ступающие по земле и дерзко смотрящие в глаза всякому… не расторговавшие самих себя по крошкам в погоне за сладким куском, как ты! У тебя был дар! Талант! Музыка, огонь в глазах, слова, что в силе своей подобны магии – у тебя все это было! Ты на самом деле мог быть едва ли не вторым Золотой Струной ведь! А стал трусливым предателем.

– Тебе ли говорить о предательстве, – вдруг огрызнулся Кальбар.

– О! Погляди-ка, не такой уж и слизняк…! Но видишь ли, о самый неудачный щенок в большом помете, тут какое дело… да, вы полагаете меня вероломным и переменчивым. Может быть, да, может, вам так только кажется… но по эту сторону закон только один – это я. Мне или нравятся мои дети, или нет. Ты – не нравишься. Совсем. Я разочарован.

Охотник снова поднял флейту – в самом деле костяную – и заиграл. Тягучая мелодия полилась снова. К казненному он, казалось, полностью потерял интерес.

– Ну и что теперь? – не особо надеясь на ответ, но полагая, что терять-то особенно больше и нечего, вызывающе вопросил Кальбар.

– Тобой займутся те, кому и положено заниматься нарушителями клятв и гейсов, – в голосе бога, вновь вынужденного прервать игру, проскользнуло раздражение, приправленное ехидным злорадством.

– Дикая Охота…? Не ты ли, Душа Ловчих, ее должен вести?

– Ты слишком мелок, чтобы я занялся тобой сам. К тому же, я полагаю, у некоторых Зимних найдутся вопросы к тебе!

Вновь полилась мелодия – мрачно-тягучая, как само окружение этого места.

Завеса тумана всколыхнулась. В молочно-седом мареве проступили темные фигуры. Их было много – темные одежды, белые, точно снег, лица, ледяное сияние глаз… И все выглядели бы на один облик, да только того, что шел чуть впереди прочих, Кальбар, вздрогнув, узнал. По хребту пронеслась волна дикого ознобного холода – даже пуще, чем при виде самого Кровавого Солнца.

– Все-таки змея попалась, – у высоченного фэйрэ и при жизни голос был, что боевой горн, а сейчас так и вовсе.

– Можешь забрать, – Бог завершил рисунок мелодии и снова отложил инструмент. – И хоть целиком пожрать, твоя воля.

Фэйрэ-предводитель появившихся темных фигур на секунду задумался, склонил голову к плечу:

– Хм-м-м… Ты знаешь, Идущий по Следу, я, пожалуй, откажусь. Я ценю твою щедрость, и спасибо – но нет. Я хочу быть собой, а не…

Зор расхохотался, хлопнув по колену:

– Вот же ж! Как ловок, как умен! Даже от почти случайно взятой крови отказался! И поверь, я знаю, знаю, чего тебе это стоило. Я сам вас такими создал, поэтому – знаю. И сейчас тоже… какая порода! Если это – паршивый щенок, – Душа Ловчих ткнул флейтой в сторону съежившегося Кальбара, – То ты именно чистая порода. Мои дети не перестают меня удивлять!

– Я рад, что тебе весело, Кровавое Солнце, – фэйрэ не изменился в лице ни на миг. – Так что?

– Ну что? Не хочешь – отдай другим! Чего ждете? – Бог явственно усмехнулся. – Ты гордец, ты ценишь свою память, и я наслаждаюсь, видя это. Но некоторым из твоих товарищей уже нечего терять. Пусть тогда веселятся!

Фэйрэ хмыкнул, отступая в сторону. Стоявшие за ним всколыхнулись, дернувшись вперед. Некоторые из них словно расплылись чернильными кляксами в тумане, через миг собравшись уже в ораву Гончих. Кальбар, совершенно не соображая, что делает, подскочил и рванул прочь.

– Ату его!

Беглец споткнулся, коснулся руками мшистой влажной земли, в ноздри ударил запах прелой листвы. С ним что-то происходило. Ощущения пусть и иллюзорного, но все равно его привычного тела точно поплыли, растворяясь. Выпрямиться у него уже не получилось – форма конечностей изменилась до неузнаваемости, спина изогнулась немыслимым образом, глаза перестали видеть цвета, но очертания предметов стали болезненно-четкими. Резко обострился слух – пряднув ушами, самец лесной козули припустил прочь.

– Беги, может, успеешь удрать… а может, и нет, – Бог охоты посмеивался.

– Ну и что теперь? – оставшийся рядом с ним фэйрэ повторил вопрос самого казненного.

– Тебе зачем? Ты отказался от этой никчемной душонки же! – Зор сдвинул маску назад, скривившись недовольно.

– Мне просто интересно, – собеседник чуть пожал плечами.

– Если он не конченное отребье, может, и сможет убежать, – задумчиво произнес Зор. – побегать, правда, в таком случае ему придется не один десяток годовых оборотов, не зная отдыха и перерыва. Вернее – не одну сотню, ха!

– Может? Ты сам не знаешь?

– Никто не может знать всего, Уаллэн. Даже боги, поверь. Может, убежит… но это вряд ли, – Зор жестоко усмехнулся.

Стоявший рядом коротко кивнул. На бесстрастном лице Зимнего, точно в зеркале, отразилась такая же хищная и жестокая улыбка, как и у его бога.

Погоня давно скрылась из виду. Рано или поздно гончие все же разорвут то, что осталось от Кальбара Д'Ошелла в клочья – и не будет для него никакого другого пути. Зор лукавил – он это знал точно. Просто погоня, он понимал, возможно, захочет поиграть подольше.

Постепенно шумиха вокруг казни схлынула – и тхабатский следователь, утопающий в хвалебных речах, начал понимать: дело потребовало очень много сил, и совсем недурно было бы хоть немного дать себе перевести дух, но как это сделать, покуда ты все время на виду?

Неожиданная помощь в этом случае пришла, откуда молодой политик и ждать не ждал.

– Алькалеш-паша! Я к вам – не поверите – не с уже наверняка утомившими вас восхвалениями вашего ума и проницательности – хотя и с ними тоже, а с предложением более существенной благодарности! – Наместник Вердэн удивил посла своим внезапным появлением, а еще больше – тем, что сказал сразу, как было покончено с приветствиями. – Вы, помнится, приехав к нам, выражали надежду, что сможете полюбоваться незнакомой вам доселе осенней красотой нашей страны – а вместо этого засели в четырех стенах с бумагами. Сейчас в столице холодно, да и все окрестные онаэторэхэ, осенние ярмарки, уже давно прошли. Но что, если вы отставите на время дела – и съездите с нами в Силамар, дабы отдохнуть, развеяться, полюбоваться на остатки осенней роскоши в садах? Силамар гораздо южнее, и у нас еще довольно тепло сейчас. Да и орехами, жареными в меду, на улицах до сих пор торгуют, как и поздними фруктами, свежим элем и пирогами. Не ярмарки, конечно – но все равно неплохо. Соглашайтесь! Вы заслужили нормальный отдых!

– О, я безмерно признателен за предложение, господин Наместник, но, увы, дела мои и не думали заканчиваться… ведь я должен буду предоставить результат всего этого аргшетрону Силасу Акларийскому – и чем скорее, тем, как вы понимаете.

– Тогда тем более вам лучше будет оказаться в Силамаре! Морской путь оттуда в Эллераль выйдет куда как приятнее, хоть и несколько дольше. Окажите мне такую честь, господин посол, прошу вас. Ведь в противном случае, поверьте, здесь вам никакого покоя точно не доведется вкусить!

– А что, Алькалеш-паша, это очень, очень славная мысль, – неожиданно вмешался Аким. – На тебе в самом деле лица нету от усталости за эти дни! Можешь за здешние дела не беспокоиться и положиться на меня.

– Хм-м-м… – Алькалеш-Амир задумался, а потом махнул рукой: – А, ладно, в самом деле! Пожалуй, вы исключительно правы, сиятельный Наместник Вердэн. Я принимаю ваше предложение.

– Вот и славно! – кивнул Наместник. – Мы собирались отбыть через три дня.

– И мне их будет более чем достаточно, чтоб дописать те бесконечные свитки, что я повезу к аргшетрону, – с улыбкой ответил молодой посол, а про себя подумал – забавно. Будучи самим собой, я до Силамара так ни разу и не доехал, а вот под чужой личиной – гляди-ка! И Алькалеш узнает чужую ему Гаэль даже лучше, чем всадник Имбар – страну своих друзей. Странные шутки шутит судьба, странные. Время подумать над этим, впрочем, у него еще будет – дорога займет явно не меньше дюжины дней!

Итак, закончив все, над чем работал, и выдав Акиму подробные указания, тхабатский атташе Алькалеш Нари выдвинулся в путь вместе с лордом Вердэном, ровэлуром Д'Инлашем и их сопровождающими. Бард по имени Дайв Песенник остался в северной столице, получив изрядное благоволение государя. Удивляться тут было нечему – гаэльцы высоко ценили искусство сложения песен, а это Дайв умел делать великолепно – взять хотя бы ту песнь, что он сложил о недавних событиях, то есть – поимке и казни предателей! Сколько бы не изображал из себя южного посланца, Амир оставался северянином, и прекрасно понимал, скажем, почему барду потом тот же Кинн оставил в дар изумительной красоты браслет, а Император Леон пожаловал место при дворе. Одна эта финальная фраза про то, что «и замысла Сокрытых не предугадать – случается так, что боги возвращают героев, коль путь их не закончен» стоила и дорогих даров, и милости правителя. Слишком сильно отозвалась в душах – не надо быть мудрецом, чтоб это понять. «В конце концов, в бесконечность пути души верят вообще везде – что Тхабат, что Краймор, что Островное Королевство, что Гаэль или земли Горскун. В этом и гномы не сомневаются, я уверен – хоть и гномов тех знаю лишь по книгам разных путешественников!»

Текли себе мысли-размышления, проплывали вокруг едущих гаэльские земли – поначалу знакомые, хорошо или не особенно, потом полузнакомые – и, наконец, вовсе новые. То, что отзывалось узнаванием – ранило. Амир слишком хорошо помнил, как проезжал через эти места – все эти старые низкие мосты через мелкие речки, монументальный каменный мостище на Брамрэ, поросший изумрудным мхом, равнины и взгорья, явственно различимые в стороне от тракта берега Сизого Моря и его соленое дыхание – как год назад. Тогда все было, пожалуй, не менее страшно – но более просто. Да, все было просто, и он был самим собой. И рядом были надежные товарищи – половины из которых сейчас уже нет в живых, вторая половина же слишком далеко – и понятия не имеет о том, где он сам. Разве что присутствие Вердэна слегка подбадривало – пусть нынешний наместник, а тогдашний командир армии ополчения точно так же знать не знает, с кем сейчас едет бок о бок – самого Амира оно обнадеживало.

«Да. Герои иногда возвращаются – пусть я и никогда не считал себя на самом деле героем, но любой всадник таков поневоле. И теперь, правда, осталось подумать, как это сделать. Боги, я же в самом деле не знаю, как быть дальше! И остаться еще на хоть какое-то значительное время самозванцем тоже не могу – эх, мне бы хоть какую-то подсказку! Может, стоит открыться Силасу и спросить у него совета? Нет, это только на крайний случай… ладно. Подумать в спокойной обстановке – в самом деле добрая идея. Вердэн, Вердэн, я в огромном долгу у тебя, кажется!»

В дороге господина посла силамарцы развлекали необременительной беседой, рассказывая о своих землях – и Амир-Алькалеш слушал охотно, думать над своим оно ему не мешало – а вот чувство того, что в вечной маске посла-южанина уже становится откровенно тесно, удивительным образом снимало. Быть хоть так причастным к жизни земли, что он успел полюбить, ощущалось правильным.

А тянущая тоска растворилась окончательно, когда холодно-соленый вкус воздуха Сизого Моря остался за спиной, и места вокруг стали совсем незнакомыми. Позже морская соль вернулась – сам Силамар был не особенно далеко от побережья, хоть и не стоял на нем непосредственно. Но привкус у нее был другой, малознакомый. Смутно напоминал море в эллеральском заливе, но над Эллералем в эту пору никогда не пахло так, как тут – сладковатым дымом, лакомствами, предлагаемыми торговцами на улицах города, подогретым пряным вином, печеным над углями мясом и духом только-только отшумевшей праздничной недели. Яблоками и терпкой пряностью палой листвы, правда, пахло – но все равно иначе. В этой смеси даже знакомый запах воспринимался иначе. «В Эллерале в это время – пора абсолютной тишины и домашнего уединения. Все-таки насколько одни эльфы и другие несходны!»

От размещения во дворце Амир-Алькалеш, подумав, отказался – заявил, что хочет полностью отключиться от придворной суеты, буде уж его уговорили отдохнуть – и с этим Вердэн внезапно оказался абсолютно согласен. Предложил чужестранцу остановиться в бывшем некогда его лично, лорда Д'Арайна, пригородном особняке – на это как раз молодой посол согласился. «Уединение – замечательная вещь, если не слишком им увлекаться», – сказал Вердэн, и исключительно обходительный военачальник Дэорхен поддержал эту идею.

Амир, впрочем, излишне увлекаться уединением и не стал – ежедневно совершал длительные прогулки по городу и окрестностям, иногда в компании все того же Вердэна или его приближенных, но чаще – сам по себе. Устроил себе конную поездку к морю – долгую, вернулся только в глубокой ночи – и получил чудесную возможность созерцать огромные яркие звезды осеннего небосвода в этих широтах. Питался исключительно местными блюдами – кухня здесь была чуть другой, чем в северных частях страны, но все же казалась более привычной, чем привлекательная, но успевшая поднадоесть экзотика тхабатского стола. Вкушал местные вина – на них Силамар оказался богат чрезвычайно. За каких-то четыре дня почувствовал себя отдохнувшим, словно добрый месяц провел в ленивой неге средь роскоши и всяческих излишеств. Бумаги и прочая работа ум не тревожила – все было сделано заранее. Через еще четыре дня отбудет из порта корабль в Эллераль, говорил Вердэн – и место на нем уже приготовлено. Что же, еще немного отдыха для господина посла – а там снова в работу! И отдыхом он наслаждался со спокойной душой.

Так и средь живых, и средь мертвых получил всяк, чего искал – осознанно, либо нет. И каждому деянию вышло свое воздаяние в этот канун темного зимнего времени – как положено на этой земле было Сокрытыми. Долгий путь был пройден – сказал бы любой из живущих.

И, пока не грянула затяжная непогода, что всегда приходит накануне или сразу после отворения Ворот Зимы, горные, взыскав столь долгожданной, но горчащей, как не прихваченная морозом рябина, мести, направились из столицы домой. Там северную Горную Кровь встретит новость о том, что давний союзник и близкий друг, конунг Имбар, вернулся живым из зоровых пустошей – но пока об этом они не знают. Они собираются домой – потому что долг крови оплачен… и оплакан. Мэльен Ардэйх, Кинн Нэйт, Бриан Конрэй и их спутники из младших «гнезд» – на север, Эохайны – к юго-востоку.

Удивительно, но непогодье не омрачило дороги даже для едущих к северу. «Земля встречает печальную госпожу Мэльен, как заскучавшая кошка – покладисто жмется, просит приласкать, прячет подальше дурной нрав!» – пробуя хоть немного развеять мрачность в самом деле излишне уставшей леди, скажет лорд Бриан. И госпожа Ардэйх сперва только чуть улыбнется – грустно и устало. Но все же ответит – а ведь похоже!

Явственный предзимний холод прорезался в воздухе средь запахов вереска и сырой земли холмов да дыма от жилья тогда лишь, когда проехали они разветвление тракта – и Бриан Конрэй свернул в свою вотчину, а Ардэйхи проследовали в свои земли далее. Их встретил ветер – горный осенний ветер, студеный и горьковато-пряный, пахнущий близким снегом и сухим вереском. Налетел, огладил холодной ладонью лицо, взъерошил ледяными пальцами волосы, обнял за плечи – точно старый хозяин горного гнезда вышел встречать давно не виденного сына. Сердце стукнуло невпопад, сбившись на миг с ритма. Отныне и впредь в холодном ветре предзимья и запахе снега будет неизбывно для Кинна Нэйта только оно – голоса Охоты, следы на снегу и – чувство, что выполнил обещание.

«Клятвы исполнены, и совесть моя чиста».

И, наверное, снова захочется жить, а не существовать. Дом – все горы Ардэйх это его дом – ждал его, понял Кинн. А он ждал этого момента, когда сможет вернуться и сказать – моя совесть чиста, а сердце спокойно. И смотреть прямо и легко в глаза встречающих – пусть даже не в замке пока, а в одном из гнезд. Темнеет уже рано, оттого остановились в одном из гнезд на ночевку. Им были рады. Вот, новости сообщают, и на все лады судачат о том, что сказали сами прибывшие. Кинн слушает в пол-уха, и пока понятия не имеет, что именно тут, спустя без малого четыре дюжины зим услышит то, что изменит его жизнь заново, но уже – повернув к новому рассвету:

– Кинн, а ты знаешь ли – говорят, твоя Ниэли замуж вышла!

– Хм. Предлагаешь негодовать – или наоборот, порадоваться? – иронично приподнимет он тогда бровь, хмыкнет. Кто такая Ниэли, он пречудесно будет помнить, но ни укола ревности, ни сожалений в душе не ощутит. В конце концов, ветреное его сердце никогда не могло удержать в себе нежности к одной женщине дольше, чем на сезон. К своим многочисленным подругам он относился после просто с дружеским расположением, не больше того. Ниэли исключением не стала.

– Да нет. Просто новость сообщаю, – пожмет плечами говоривший. – Может, тебе интересно. Ты же с нею тогда, хм…

– Она сама отказалась, если ты помнишь, – Кинн в самом деле когда-то однажды легкомысленно звал упомянутую замуж, и та отказалась. И Кинн не сожалел об этом совершенно – повозмущался вслух недолго, а потом вовсе махнул рукой и забыл. Посмеется и собеседник:

– Да радоваться, наверное – нельзя женщине бесконечно одной быть же! Дому нужен хозяин, а не заезжий молодец на пару ночей. Мальчишка ее старшой вот, к слову – парню отец нужен, как не верти, пусть и не родной, родного-то, эхе-хе-хе, сейчас и не сыщешь! Этак может статься, что и ты сам им оказаться можешь!

– Она бы сказала, если это был я, – Кинн рассеяно покачает головой, а следом с ужасающей ясностью поймет – нет, не сказала бы. Сколь бы не была Ниэли непостоянна не меньше его самого, меняя возлюбленных с легкостью, с какой иные не отваживаются и коня сменить – а гордость у этой женщины была ого-го. «Не сказала бы», – остро осознав это, Кинн примет верное решение. – «Но я тоже не дурачок. Съезжу, посмотрю… Если мальчик хоть немного похож на меня – объявлю своим сыном, даже разбираться не стану, так это – или же нет. Нужно жить дальше, и теперь я знаю, ради чего».

Кинн Нэйт-ардэйх еще не знал, что мальчик в самом деле окажется копией его самого в детстве. Ниэли только пожмет плечами, проронит лишь «как хочешь, как знаешь, все равно сделаешь по-своему» – да и махнет во след рукой. Мальчику же отъезд окажется лишь в радость. Прознавшему о нем только сейчас отцу – тоже. «И то, что живет в моей памяти, не закончится на этой земле со мною тогда – у меня есть сын!» – эта мысль станет греть душу Кинна долгие годы. Может статься, именно ради этого его вытащил из метели тогда названный брат.

«драконий всадник», старая форма, которую и предпочитают гаэльцы.

Обращение к молодой женщине, гаэльск.

«господин рыцарь», корту.

Об этих событиях повествует Первая Струна, и рассказывается в книге «Повесть о человеке Волчьего клана»

Король Торинн к моменту этого повествования был мертв много лет. Солнечный Дом – обозначение доброго посмертия у людей, чтущих богов стихий – Айулан.

Ишши-умба, ижимбэ, ишшимба – хищный, чрезвычайно злобный водяной дух, обитающий в гнилых омутах на старых лесных реках. Может бродить и по земле – и тогда представляет опасность для одиноких охотников, а порой – и для живущих в домах на отшибе. Боится железа, огня и соли. Ну и шаманской силы, само собой.

Об этом – первая книга «Дороги за горизонт», часть под названием «За золотым крылом»

Личная охрана правителей Севера.

Отсылка к свадебному обряду.

Часть обряда клятвы кровного побратимства.

Тайальское поименование расы элро. Означает – «Старшие».

Лесной дед – медведь. Кривой карась – омутник-ижимбэ, злой дух.

Означает «терпеливый» с равнинного гаэльского диалекта.

Клятва побратимства закрепляется срезанием тонкой пряди, сплетенной в косицу, и последующим обменом этими прядями.

Сиречь колдун, чернокнижник.

Скальник – полумифический хищник из преданий народа марэйнов. Представляет из себя внешне некую помесь ящера и горного хищника семейства кошачьих, неизвестно, существует ли на самом деле.

Особой формы очень тяжелое копье, уникальное марэйнское оружие

Т.е. дракона.

Самый главный и священный для всех марэйнов свод законов и правил по всем практически сферам жизни.

Бог плодородия из числа Сокрытых, богов Гаэли.

«благодарю»

парусно-гребное трёхмачтовое судно с косыми парусами, достаточно легкое, применяется в и военном, и в торговом деле.

Об этом подробно рассказывается в «Повести о человеке Волчьего Клана»

Эмуро, Айулан водной стихии.

Персонаж тхабатского фольклора. Дух, что бережет путников в дальней дороге. Выглядит как старик в песочного цвета одеждах с красным орнаментом – или же как пастушья степняцкая собака в красном ошейнике.

«отец». Тхабатское обращение к любому значительно более старшему мужчине в семье – в том числе просто воспитателю, близкому другу настоящего отца, его братьям. Здесь – как раз случай наставника и друга родителей.

Военачальник высокого ранга

Двуручный клинок со слабо выраженной овальной гардой и узким, односторонней заточки слабоизогнутым клинком, очень легким и гибким, заточенным до бритвенной остроты.

Дхайва – «скверна», тхабатск.

От старотхабатского «Игрок»

«Старый Мир». Часть Атвана, где помещаются Краймор и Гаэль, а так же Ак-Каран и Островные Государства.

«Отец государства, отец народа» – иносказательное поименование правителя в Тхабате.

Т. н. «пустынный шутник». Вопреки названию, водится не только в пустынях. Этот пакостливый дух встречается и в городах, но там его шутки менее опасны. Выглядеть может как любое мелкое живое существо – или просто как ручеек тумана, иногда – как змей с человеческим торсом. Развлекается мелким пакостничеством, впрочем, подчас шутки его бывают и довольно опасными тоже.

Силамарское звание начальника высокого ранга.

То есть, эпического жанра песню

«буквально – «победить дракона», марэйнск.

«Сияющий, светлый лес»

Соответсвенно – сияющий (светлый) ручей

«любимая/ый», горскунск.

Букв. «жена», горскунск.

«Сын Волчицы», одно из прозваний Амира среди своих людей.