Когда стемнело, Гюстав вышел в море. Он предпочитал путешествовать по ночам. Раз уж он все равно не знал, куда направляется, условия видимости не имели большого значения. Небо было затянуто чернильного цвета тучами, и лишь иногда между ними проглядывала звезда или иссеченный кратерами лик Луны, давая достаточно света, чтобы можно было увидеть руль в собственных руках. Когда-то где-то Гюстав прочел, что на море можно ориентироваться по расположению звезд. Он твердо решил овладеть этим искусством, но пока что ему приходилось полагаться на свой инстинкт.

— Левый галс! — рявкнул он на всю палубу и крутанул штурвал влево. Как вообще отличить правый галс от левого? Повернет ли судно вправо, если крутануть руль влево — или все произойдет наоборот? Гюстав на время отбросил вопросы. Он энергично вращал деревянное колесо, чтобы создать у команды впечатление отчаянной решимости.

— Нам от него не уйти, капитан! — за его спиной вырос Данте, верный одноглазый штурман. Голос бывалого моряка дрожал от страха. — Нам ни за что не удрать, разрази меня гром!

Хотя Гюставу было всего двенадцать лет, моряки Авантюры смотрели на него как на великана — даже если для этого им нужно было согнуться в три погибели. Данте сжимал в огрубевших руках зюйд-вестку и с надеждой глядел на капитана оставшимся глазом. Гюстав повернул нос по ветру и принюхался. Воздух был влажным и теплым, как перед большой бурей.

— От кого не удрать, мой Данте?

— Ну, от шторма же, капитан! Или лучше сказать — от штормов, разрази меня гром!

— Шторм? — спросил Гюстав. — А какой шторм ты имеешь в виду?

— Я имею в виду торнадо Сиамские близнецы, кэп! Он уже наступает нам на пятки!

Дрожащим пальцем Данте указал в сторону кормы, и Гюстав оглянулся. То, что он там увидел, и в самом деле внушало ужас: из моря поднялись две огромные водяные штанины и закрутились спиралью до темных туч, всасывая в небо океан и все, что в нем находилось. Они рычали как бешеные и приближались к Авантюре буквально со скоростью ветра.

— Так-так, — промолвил Гюстав с нарочитой небрежностью. — Сиамские, говоришь? Близнецы? Неприятно, конечно, но это еще не причина терять контроль над своими коленками.

И он устремил укоризненный взор на трясущиеся колени Данте.

— Спустить паруса! Три, нет, четыре румба на правый борт! — коротко скомандовал Гюстав. Полное презрение к смерти, проявленное хладнокровным юным капитаном, устыдило штурмана. Он взял себя в руки:

— Есть, мой капитан!

Отдав честь и стукнув каблуками, он удалился, четко печатая шаг.

И только теперь у Гюстава задрожали колени.

Его руки крепко вцепились в штурвал. Торнадо Сиамские близнецы — что ж, прекрасно, ведь это самое опасное явление природы на всех семи морях! Это два морских смерча, метеорологические двойняшки. Они общаются между собой (видимо, телепатическим образом) и устраивают совместную охоту на корабли. Если один не справится с кораблем, то второй уж точно разнесет его в щепки.

Гюстав оглянулся на ревущие за кормой смерчи. Казалось, их размер в один миг увеличился вдвое. Гюстав видел, как они выхватывают из моря огромных каракатиц, китов и акул и швыряют их в воздух. Два штормовых смерча шатались над бездной, как пьяные, а между ними проскакивали молнии, образуя вокруг Авантюры оплетку белого слепящего света, в котором корабль сверкал, как привидение.

— Ага, — сообразил Гюстав. — Так вот как они поддерживают связь! Электричеством! Непременно сообщу об этом в Международное общество по изучению торнадо. Если, конечно, останусь в живых.

Он снова поглядел вперед.

— Совершенно все равно, куда рулить, — сообразил он. — Если мы двинемся налево, нас проглотит левый торнадо, а если направо, то правый.

Но едва он успел додумать до конца эту печальную мысль, как мощная волна подняла Авантюру вверх. На какой-то момент корабль недвижно завис над морем.

Казалось, океан остановил свое вечное движение, задержал дыхание, вступил в заговор со смерчами и преподносит им убегающий корабль на блюде из белоснежной пены.

— Мы стоим на месте! — в отчаянии подумал Гюстав. — Мы пропали.

В этот момент левый торнадо подхватил Авантюру, кромешная тьма окутала корабль, жуткое бурчание в кишках океана заглушило все звуки, в том числе и крики моряков. Гюстав привязал себя поясом к штурвалу и закрыл глаза.

Он был готов умереть, опуститься вместе со своим кораблем на дно океана, если того потребуют морские боги. Он — капитан, он исполнит свой долг.

Он представил свой обглоданный рыбами скелет, привязанный к штурвалу разнесенной в щепы Авантюры: остов корабля лежит на дне, а сквозь него проплывают морские лисицы.

Потом все стихло: ни звука, ни дуновения, ни малейшего движения воздуха. Гюстав словно парил в полной пустоте и невесомости, и только штурвал в его руках напоминал, что секунду назад вокруг бушевал шторм.

— Я умер, — думал Гюстав. — Значит, вот как оно бывает: ты больше ничего не слышишь.

Он рискнул снова открыть глаза и посмотреть вверх. Как будто сквозь огромную воронку он заглянул прямо в космос, черный круг, полный сверкающих звезд. Вокруг него царил какой-то вихрь из морской воды, деревянных обломков и воздушных смерчей. И все это неслось куда-то наружу. Гюстав находился в совершенно неподвижном центре торнадо.

Ему пришлось беспомощно наблюдать, как серая глотка смерча всосала в небо его моряков, но он только видел их раскрытые рты и расширенные от ужаса глаза, но не слышал их душераздирающих криков.

Авантюру снова взметнуло вверх, и Гюстав подумал, что уж теперь-то он прямиком отправится во Вселенную. Но тут вдруг торнадо совершенно неожиданно оторвался от морской поверхности, поднялся ввысь, отпустил корабль, закрутился, становясь все тоньше и стройней. Огромный змей из воды, воздуха, матросов и обломков корабля устремился в небеса и растаял в темной гряде облаков. Его брат-близнец последовал за ним по пятам. Из облаков донеслось последнее триумфальное рычание — и оба торнадо исчезли из виду.

Авантюра шлепнулась обратно на воду. Удар оказался такой силы, что гвозди выскочили из досок, канаты полопались, дерево разлетелось в щепки, паруса порвались, якорные цепи зазвенели, белая пена залила всю палубу. Потом стало тихо, абсолютно тихо. Море успокоилось, корабль еще раз качнуло, по палубе скатилось несколько бочек. И все кончилось — так же неожиданно, как началось.

Гюстав освободился из своих оков, то есть отвязал себя от штурвала. Еще полностью оглушенный, он, шатаясь, обошел все судно. От Авантюры остался только остов, паруса превратились в лохмотья, весь корпус был продырявлен. Деревянные доски торчали из него, как перья ощипанной грозовым ветром птицы. Корабль медленно и неудержимо шел ко дну.

— Это конец, — прошептал Гюстав.

— Ты прав. Ведь все, что в мире возникает, достойно гибели и умирает, — прозвучал чей-то голос с кормы. Гюстав обернулся.

На поручнях между сломанными мачтами и бессмысленно спутанными канатами восседала жуткая фигура. Это был мужской скелет без плоти и кожи, завернутый в черную простыню. В костлявых руках он держал шкатулку и пялился на Гюстава пустыми глазницами.

У его ног сидела молодая женщина. Наверное, когда-то она была красавицей, но теперь тонкие черты ее лица были искажены маской безумия, взгляд блуждал, а светлые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Как раз в этот момент она бросила на палубу две игральные кости.

— Гёте! — сказал Костлявый.

— Ты... ты — Гёте? — изумленно спросил Гюстав.

— Нет, это цитата из Гёте. Я — Смерть. А это Деменция, моя бедная безумная сестра. Поздоровайся, Деменция!

— Я не сумасшедшая! — отозвалась молодая женщина неприятным скрипучим голосом, не прерывая игры в кости.

— А тебя как зовут? — спросил Костлявый.

— Гюстав, — смело ответил мальчик. — Гюстав Доре.

— Прелестно, — сказал Костлявый. — Значит, я попал, куда надо. Я пришел забрать твою душу.

И он указал на шкатулку в своей руке. Тут Гюстав заметил, что шкатулка имела форму маленького гроба.

— Ты знаешь, что это такое?

Гюстав покачал головой.

— Это гроб для души, — крикнул Скелет, и в его мрачном голосе прозвучала гордость. — Именно так! Мое собственное изобретение. Понимаешь, меня не интересует твое тело. Оно пойдет на корм акулам или сгниет в океане. Самым натуральным образом. Впрочем, на этой безжалостной планете натуральным называют все подряд. Мне нужна только твоя душа, чтобы я смог ее сжечь.

— Она принадлежит мне! — проскрипела сумасшедшая тетка и указала на костяшки домино, которые во второй раз показали двойную шестерку. Деменция подобрала их и снова бросила.

— Гм... верно! — недовольно заметил Костлявый. — С этим еще нужно разобраться.

Костяшки раскатились в разные стороны: пятерка и шестерка.

— Пять раз шестерка и один раз пятерка, трудно спорить, — вздохнул Костлявый.

— Он мой! — победно завопила Деменция и истерически засмеялась. Ее раскаленные зрачки нервно дрожали. Она не сводила глаз с Гюстава.

— Дело в том, — заявил Костлявый, — что я тебя все равно заберу, раньше или позже. Но если тебе по-настоящему не повезет, моя драгоценная сестрица тоже получит кусок пирога. Ты спятишь, прежде чем помрешь. В этом случае сценарий будет такой: несколько недель проваландаешься на плоту в океане, беспощадное солнце сожжет твой мозг, начнутся галлюцинации, к тебе явится парочка водяных, а может, твоя покойная бабушка, и заговорит она с тобой голосом твоего учителя музыки. Ты ведь учишься играть на скрипке — или на чем? Ну а потом ты начнешь пожирать сам себя.

Костлявый пожал плечами и швырнул на палубу костяшку.

— Извини, это не мои идеи... насчет этого, ну, безумия.

Он покрутил указательным пальцем у виска. Но прежде предусмотрительно убедился, что Деменция занята костяшками, которые как раз раскатились в разные стороны. Две шестерки.

— Сам видишь, я стараюсь, как могу.

Костлявый снова бросил кости. Снова выпали две шестерки.

— Вы играете — на меня? — рискнул, наконец, спросить Гюстав.

— Ну да. А ты как думал, мой мальчик? Зачем мы спустились на тонущий корабль посреди моря во время торнадо Сиамские близнецы? Просто поиграть в кости? Здесь речь идет о делах окончательных.

Костлявый кинул кости в третий раз. Снова две шестерки. Он хлопнул в ладоши. Звук был такой, будто на гроб упали карандаши. Деменция издала звенящий крик, от которого у Гюстава волосы встали дыбом.

— Повезло — сказал Скелет. — Ну-ка, сынок, изволь освободить свою душу, будь так любезен.

Гюстава охватила дрожь.

— Освободить душу? Что ты имеешь в виду? Как это — освободить?

— А мне все равно, — Скелет махнул рукой. — Можешь прыгнуть в воду и утонуть. Можешь взять один из канатов и на нем повеситься. Вон там валяется красивый острый нож. Ты слыхал про прекрасный японский обычай, который называется харакири?

— Вы хотите, чтобы я сам себя убил?

— Ясное дело. А кто ж еще? Думаешь, я это сделаю? Я — Смерть, но я не киллер.

Деменция пронзительно расхохоталась, видно, ей понравилась шутка братца.

— А что же ты будешь делать с моей душой? — спросил Гюстав. На самом деле ответ его не интересовал, он хотел только немного потянуть время.

— Ох, я полечу с ней в космос и зашвырну ее на Солнце. Я поступаю так со всеми душами, — небрежно обронил Костлявый. Но в его голосе послышалась нотка сострадания.

— Как ты думаешь, почему эта штука там наверху все еще так ярко пылает? Без Солнца нет жизни, без жизни нет души, без души нет Солнца — вот он, вечный круговорот Вселен... Ой-ой!

Скелет смотрел так возмущенно, как только можно смотреть без глаз. Деменция пнула его ногой в берцовую кость. Он прикрыл оскаленную челюсть растопыренными фалангами пальцев.

— Ох, елки-палки, я только что выдал одну из великих тайн универсума! Ну, ничего не поделаешь. Ты же не напишешь об этом книгу?

Братец и сестрица разразились жутким механическим смехом, словно эта шутка входила в их обязательный репертуар.

— А я не могу заявить протест или что-нибудь в этом роде?

Голос Гюстава утратил всякую твердость. Он задал вопрос лишь для того, чтобы еще немного оттянуть развязку. Что он мог предпринять? Прыгнуть в воду? Смерть только и ждет, что он сам наложит на себя руки.

Костлявый покачал головой, и его шейные позвонки заскрежетали, как наждачная бумага.

— Увы, мне очень жаль, ничего не поделаешь.

— Поделаешь! — проскрипела Деменция.

— Заткни пасть, будь добра! — зашипел Скелет на сестру.

— Если ты испортишь мне игру, пеняй на себя, — огрызнулась Деменция.

— Чокнутая девка!

— Мешок с костями!

Костлявый обиженно смотрел на море.

Деменция горящими глазами уставилась на Гюстава. Казалось, ее зрачки медленно и непрерывно вращаются, как два калейдоскопа, постоянно изменяя форму и цвет.

— Конечно, кое-что ты можешь сделать, малыш. Спроси моего братца насчет заданий!

Ее смех прозвучал, как разбитое вдребезги стекло.

— Деменция! — Скелет в ярости подхватил подол своего черного одеяния, потом одумался, опустил плечи и повесил лысую голову.

— Так и быть, — он вздохнул. — Есть выход. Но пока что никто им не пользовался. Ведь никто никогда не спрашивал, есть ли он. Во всяком случае, до сих пор. И тут моя очаровательная, но, к сожалению, глупенькая сестрица...

Его голос дребезжал от бессильной злости.

— Думай, что говоришь! — фыркнула Деменция и ткнула в братца указательным пальцем. В другой руке она крепко сжимала костяшки домино, собираясь швырнуть их ему в голову.

Костлявый омерзительно скрипнул зубами.

— Пять заданий, — выдавил он.

— Пять заданий? — робко переспросил Гюстав.

— А теперь будет шесть!

Гюстав испуганно замолчал.

— Задание первое: ты освободишь юную красавицу из когтей дракона.

Гюстав кивнул, как будто предвидел нечто подобное.

— Задание номер два: ты пройдешь сквозь дремучий лес, полный злобных привидений.

— Пройти сквозь лес, полный злобных привидений, — прошептал Гюстав, стараясь запомнить номер два.

— При этом ты должен вести себя самым вызывающим образом, — уточнил Костлявый.

Гюстав застонал.

— Третье задание... — Скелет задумался. — Третье задание...

Он что-то бормотал, тыча пальцем в свой висок. Гюстав напряженно ждал.

Скелет дернулся, словно его осенило.

— Третье задание: ты должен угадать имена трех великанов.

— Три великана! — заупрямился Гюстав. — По-моему, это многовато...

— А теперь будет пять! — рявкнул Скелет.

— Но я...

— Шесть великанов! — Костлявый грохнул кулаком по поручням.

Гюстав прикусил губу и принял железное решение впредь помалкивать.

— Задание номер четыре... номер четыре... — казалось, Костлявому было все труднее придумывать новые задания.

— Он никогда не отличался богатым воображением, — съязвила Деменция. — Сжигать души — это он может, но приходила ли ему в голову хоть одна-единственная оригинальная мысль...

— Ты принесешь мне зуб самого ужасного из всех чудовищ! — перебил ее Костлявый громовым голосом. — Это — задание номер четыре.

— Ладно, принесу, — кивнул мальчик.

И упрямо подумал: «Что там еще?»

— Да, кое-что еще! — гаркнул Скелет с такой силой, что Гюстав вздрогнул. — Значит, он умеет читать мысли! — сообразил Гюстав.

— Пятое задание...

— Чудовища, драконы, великаны, злобные привидения, ничего труднее быть не может, — подумал Гюстав.

Но Костлявый зашипел своим и без того жутким басом:

— Теперь слушай внимательно, мой мальчик, потому что это самое трудное из всех заданий. Задание номер пять: ты встретишь самого себя!

— Это не только трудно, это совершенно невозможно! — расстроился Гюстав, но возражать не стал.

Костлявый встал и подобрал полы своей накидки.

— И в заключение, — приказал он с явным облегчением, ведь ему пришло в голову столько прекрасных идей, — ты отправишься ко мне домой, на Луну. А я со своей... э-э-э... очаровательной сестрицей буду ждать тебя с шестым и последним заданием. При условии, что ты туда доберешься.

— Ты живешь на Луне? — изумленно спросил Гюстав.

— Да, — вздохнул Скелет. — Это единственное место, где в наши дни можно отдохнуть от людей. Раньше я жил в ледяном дворце на Северном полюсе, но там уже начал развиваться туризм. Полярные исследователи. Землепроходцы. Искатели счастья. Интересно, какого такого счастья они ищут при температуре минус пятьдесят градусов. Теперь живу на Луне. На краю Mare Tranquillitatis. Точности ради замечу, что мой дом — единственный на Луне. Так что адресом не ошибешься.

Деменция вздохнула, очевидно, припомнив свое одинокое проживание.

— Я бы с удовольствием обитала среди людей, — шепотом призналась она Гюставу. — Полярные исследователи — славные ребята. Но этот тупица, мой братец...

Скелет энергичным жестом прервал ее откровения.

— Итак, до встречи на Луне в конце этой ночи! — распорядился он.

— Но задания очень даже трудные, — захныкал Гюстав, почесав в затылке.

— Такова жизнь, — кивнул Скелет, и теперь в его голосе прозвучала снисходительность, а в руках появился канат, точнее, толстый корабельный трос. — Занятие изматывающее и бессмысленное. Как будто тебя медленно стирают в пыль мягкой пемзой. Если хочешь послушать моего совета: я бы без лишних затей предпочел самоубийство.

— Ты-то что знаешь о жизни? — с ненавистью прошипела Деменция, толкнув его в бок.

Костлявый проигнорировал ее жест и продолжал:

— Ну-с, Гюстав, принимаешь вызов? Или предпочтешь вздернуть себя на фока-рее? Ты сделал бы отличный выбор, и все мы сэкономили бы массу времени.

— Нет, спасибо! — Гюстав отмахнулся обеими руками. — Лучше я выполню задания.

— Прекрасно, — вздохнул Скелет. — Ты предпочитаешь тяжелую, длительную и бесперспективную игру.

Он отбросил веревку на поручни позади себя.

— Как тебе будет угодно. Тогда теперь ты должен отправиться на Остров Истерзанных Дев. Только там в наши дни можно еще обнаружить юных красавиц в когтях огнедышащих рептилий.

— Об огнедышащих речи не было, — подумал Гюстав. И осторожно поинтересовался: — Остров Истерзанных Дев? Пусть так. Но как туда попасть? Мой корабль тонет, а я даже не знаю, где этот остров находится.

— Очень просто! — сказал Костлявый и небрежно щелкнул пальцами.

Сначала Гюстав заметил три кардинальных изменения. Во-первых: Костлявый и Безумная исчезли, а он находился не на тонущем корабле, а высоко в воздухе. Во-вторых: на нем были серебряные доспехи, на голове шлем, в руке копье. В-третьих: он скакал верхом на каком-то существе, которое представляло собой не то льва, не то коня, не то орла.

— Можешь не спрашивать, — сказало существо. — Я — Гиппогриф. Мне велено доставить тебя на Остров Истерзанных Дев. Точнее говоря, мы уже прибыли.

Под ними расстилался прелестный весенний пейзаж. Гюстав увидел сочные луга, поросшие буйной травой, цветы и тенистые деревья. Молодые сороки и другие птички ловили летающих насекомых, возбужденно описывая круги над берегом ручья с прозрачной, как стекло, водой.

— Ты — слуга Смерти? — спросил Гюстав.

— Как и все мы, — мрачно отозвался Гиппогриф.

Некоторое время они продолжали лететь в молчании.

— И где эти девы? — не выдержал, наконец, Гюстав.

— Не бойся, — вздохнул Гиппогриф. — Увидишь ты своих девиц, даже раньше, чем думаешь. Я решил для начала немного покружить над той частью острова, где их нет. Хотелось немного отдохнуть. Ведь ты только что удрал от торнадо Сиамские близнецы, спасся с тонущего корабля, избежал безумия и петли.

— Большое спасибо! — сказал Гюстав. — Это очень любезно с твоей стороны.

— Да ладно. Должен признаться, что я и сам хотел немного перевести дух. У меня приказ по мере сил поддержать тебя, когда ты будешь освобождать красавицу из когтей дракона.

— Хорошо. Дело в том, что я еще никогда не спасал никаких красавиц из когтей дра...

— Я тоже! — озабоченно перебил его Гиппогриф. — Я тоже никогда!

И он так сильно взмахнул крыльями, что у Гюстава свистнуло в ушах. Диковинная упряжка взмыла в высоту.

— Начнем, пожалуй! Чем раньше мы с этим покончим, тем лучше.

Внезапно Гиппогриф перешел на бреющий полет, а Гюстав изо всех сил вцепился в его оперенье, чтобы под тяжестью своих доспехов не сорваться в бездну.

— Нам нужно на побережье, где водится большинство девиц и ошивается большинство драконов.

— А почему девицы не живут в центре острова?

— Пойди пойми этих баб! — отозвался лев-конь-орел.

Гюстав уже смог различить вдали сверканье моря. Солнце стояло высоко, воздух был теплым и прозрачным.

— А почему вдруг наступил полдень? И почему так тепло? — спросил Гюстав. — На корабле была еще глубокая ночь.

— Здесь всегда полдень, — пояснил Гиппогриф. — Всегда лето. Из-за девиц.

— Не понимаю.

— Ну, чтобы всегда их обогревать. Девы любят щеголять нагишом.

— Эти здешние девы разгуливают в чем мать родила? — Гюстав чуть не поперхнулся.

Гиппогриф повернул голову к своему пассажиру и заговорщицки подмигнул.

— Более или менее, — сказал он. — Так ведь здесь жара.

Когда они достигли побережья, Гиппогриф свернул немного вправо, распростер крылья и позволил легкому морскому бризу нести себя вдоль горной гряды. Гюстав видел под собой только крутые скалы

и набегающие на них зеленые пенистые волны. Время от времени мелькала маленькая бухта, узкая полоска пляжа, потом снова скалы, скалы, скалы.

— И где же эти девы? — нетерпеливо спросил он.

— Вон там они, твои девы, — вздохнул Гиппогриф. — Впереди справа. И не выпади из седла!

Поначалу Гюстав различил на скалах только светлые пятна. Он принял их за сидящих в гнездах чаек, но по мере приближения ему становилось все яснее, что это целая толпа молодых девушек.

И все они на самом деле были красивы, высокого роста и почти без одежды. Некоторые носили узкие набедренные повязки или украшения на голове, другие были совсем голыми. Гюстав с трудом перевел дух.

— Держись крепче, — крикнул Гиппогриф. — Не теряй голову.

— Помогите! — кричали девушки. — Помогите! Да помогите же!

При этом они смеялись и хихикали и толкали друг друга локтями в бок.

— Не дай себя одурачить, — посоветовал Гиппогриф. — Этих драконы не тронули. Они нас не интересуют.

— Как это — не интересуют? — охнул Гюстав. — И зачем им оружие? Они держат в руках копья и щиты.

— Ну, они ведь охотятся на драконов.

— Кто? Красавицы — на драконов? Я думал, все наоборот.

— Ничуть не бывало! Эти девицы преследуют драконов, убивают их копьями и потом съедают. Мало того: у них безотходное производство, дракона они свежуют, разрезают на куски, варят и засаливают. Из драконьего жира они делают солнцезащитный крем. Сам видишь, здесь всегда полдень, всегда лето. Из чешуи они мастерят себе гребни, из языков готовят языковую колбасу. Они перерабатывают даже глаза! Кипятят их...

— Перестань! — завопил Гюстав. — Почему же тогда остров называется Островом Истерзанных Дев?

— Да сами девицы и выдумали это название. Не могли же они назвать его Остров Пожирательниц Драконов! Или Остров Амазонок-Драконопереработчиц! — Гиппогриф хрипло рассмеялся. — Тогда бы никакие отважные юноши не стремились сюда, чтобы освобождать бедных девушек из когтей драконов. Понятно?

— Но ты ведь только что сказал, что девушки охотятся...

— Всякое бывает. Иногда дракону удается победить врага его же оружием. Какая-нибудь девица отстанет от своры, потеряет свое копье или еще что-нибудь. И как раз в этот момент поблизости окажется дракон. Глупые драконы тоже хороши: приковывают побежденную деву к скале, хвастают своей победой перед приятелями, трубят о ней на весь свет. Намного умнее было бы просто слопать девушку. Или выжать из нее все соки, как поступила бы с ними она, — Гиппогриф вздохнул. — А то еще явится вдруг какой-нибудь сопляк в сверкающих доспехах (извини, я не о тебе) и прикончит их. Если хочешь знать мое мнение, этот остров должен называться Островом Истерзанных Драконов. А бывают случаи, когда девицы приручают драконов, потому что драконово молоко помогает против увядания кожи.

— Похоже, не такое уж великое дело — убить дракона.

— Вот именно. Сейчас мы полетим туда, вы немного повздорите, ты и дракон, потом он попытается откусить тебе голову, и ты при первой возможности всадишь ему в шею свое копье. Плевое дело. Но твое задание состоит вовсе не в этом.

— А в чем же?

— Не скажу. Не имею права. Сам разберешься.

— Ату его! — орали прекрасные дамы. — На помощь! Да помогите же! — И при этом они смеялись, хихикали и хохотали, зажимая руками рты.

Гюстав не мог отвести глаз от столь необычного зрелища.

— А если им и вправду нужна помощь?

Гиппогриф в ответ только энергично взмахнул крыльями, и девицы на скалах очень скоро снова скукожились в собрание светлых точек, напоминающих колонию чаек. Гюстав чуть не свернул себе шею, пытаясь бросить на них прощальный взгляд.

Гиппогриф, взмахивая мощными крыльями, летел вдоль береговой линии. Гюстав сидел на огромной птице и никак не мог собраться с мыслями. Никогда еще он не видел сразу столько раздетых девушек. Точнее говоря, он никогда еще не видел ни одной раздетой девушки, по крайней мере, в действительности. Разве что в виде статуй или на картинах в музее. А здешние даже двигались!

— Мы приближаемся к столице острова, — торжественно провозгласил Гиппогриф, чтобы отвлечь Гюстава от его мечтаний. — Здесь у них предприятия по переработке драконов.

За грядой прибрежных скал высились мраморные башни. Они сияли белизной и сверху донизу были изукрашены искусными арабесками, горельефами и кафельной плиткой с геометрическими узорами.

Роскошные колоннады пересекали безлюдные залы, огромные, как соборы; гранитные ротонды громоздились в небо. Из подземных шахт вырывались густые клубы белого пара, так что здания казались воздвигнутыми на облаках.

— Это дворец фей? — изумленно воскликнул Гюстав.

— Нет, фабрика драконова сока, — отрезвил его Гиппогриф. — Добытых на охоте драконов помещают в прессы, выжимают до капли, нагревают соки до высоких температур, стерилизуют и разливают по банкам. Вкус чудовищный, но, говорят, если пить сок по литру в день, можно стать бессмертным. Сверхприбыльное дело.

Промышленные методы изготовления продуктов всегда восхищали Гюстава.

— А почему здесь не видно рабочих?

— Полная автоматика. Самая современная техника. Так выглядит будущее, мой мальчик. Мы стоим на пороге технической революции. Пройдет совсем немного времени, и мы будем летать на Луну паровозами.

Луна. Упоминание спутника Земли вызвало у Гюстава неприятные мысли о невыполненных заданиях.

— Да где же она, наконец, эта моя попавшая в беду красавица?

Они проскользнули сквозь облако густого пара и снова оказались над открытым морем.

— Скоро прибудем, — сказал Гиппогриф. — Видишь, море внизу волнуется?

Гюстав прищурил глаза.

— Да, — сказал он. — Водоворот? Смерч?

— Это драконы.

Они немного снизились, и теперь Гюстав смог рассмотреть множество чешуйчатых змеев. Они резвились на берегу или нежились под солнцем на скалах и казались устрашающе огромными, сильными и злобными, как будто состояли только из сухожилий, мускулов и непробиваемой чешуи. Двигались они, несмотря на свои размеры, быстро и изящно, как в воде, так и по земле. Этакие живые неуязвимые боевые машины с зубами и когтями, острыми, как сабли, и такими же большими. И с ними ему предстояло сразиться своим тонким копьем?

— Думаю, — пробурчал Гиппогриф и прищурил глаза, — думаю...

— Что?

— Ну наконец-то! — возликовало сказочное существо. — Вон там, впереди! Красавица в беде!

Гюстав наклонился вперед и прищурился. Да, теперь и он заметил юную деву, прикованную цепями к подножью скалы.

А в пенных потоках под ней действительно извивался змей длиной в пять-шесть метров, крылатая бестия в зеленой чешуе, с когтистыми лапами и угрожающими зубами.

— Вон там! Дракон хочет ее сожрать! — закричал Гюстав, когда змей подплыл к горюющей девушке и раскрыл пасть.

— Ничего подобного. Просто делает вид, — сказал Гиппогриф.

Похоже, он был прав, потому что дракон, не тронув жертву, вдруг нырнул и завертелся в воде, а потом его уродливая голова с ревом поднялась из волн. Он явно старался повергнуть пленницу в ужас.

— Но мы, кажется, подоспели вовремя, — сказал Гиппогриф. — Раз так, начинаем атаку. Я бы посоветовал тебе направить копье на это чудовище.

Гюстав нацелил копье на змея. Гиппогриф сложил крылья и спикировал вниз. Дракон давно учуял нападавших и ожидал их, широко открыв пасть, из которой клубами валил дым.

— Его нужно схватить, прежде чем он плюнет огнем! — крикнул Гиппогриф.

О том, что дракон плюется огнем, Гюстав совсем забыл. Громадный червь сделал глубокий вдох, издав противный булькающий звук, словно в пасти набралось несколько литров слюны. До головы дракона оставалось всего несколько метров, когда Гиппогриф вдруг резко затормозил. Атака не состоялась. Копье не попало в шею дракона, а пролетело мимо пасти. И змей перехватил его на лету, вцепившись зубами в деревко.

Копье разлетелось в щепки, Гюстав вылетел из седла, сделал пару кувырков в воздухе и спиной шлепнулся в море. Несколько мгновений он продержался на поверхности благодаря воздуху в доспехах, но туда уже с бульканьем начала проникать вода.

Гиппогриф парил над ним, спокойно и безучастно хлопая крыльями.

— Зачем ты это сделал? — завопил Гюстав.

— Приказ начальства, — был холодный ответ.

— Почему ты мне не помогаешь? — Гюстав захлебывался соленой водой.

— Ничего личного, — с сожалением отозвалось сказочное существо. — Ведь я же слуга Смерти.

Гюстав пошел ко дну. Вокруг лопались большущие воздушные пузыри, вода сомкнулась над его лицом. Он опустился быстро, но неглубоко, потому что через несколько метров очутился на илистой мели, среди колышущихся водорослей, и застрял там, как затонувший старинный корабль. Он не пытался выпутаться из своего угрожающего положения. Его охватила свинцовая усталость, и морская вода мягко смежила ему веки.

— Я устал, — подумал он, — и хочу спать. Я переплыл море, меня настиг торнадо Сиамские близнецы. Я поспорил со Смертью и летел верхом на Гиппогрифе. Я видел очень много голых дев и боролся с драконом. Я опустился на дно океана. И хочу здесь остаться. Я хочу уснуть.

Теплая соленая вода делала его почти невесомым, хотя доспехи удерживали на дне моря. Сейчас, думал Гюстав, глаза закроются навсегда. Он сморгнул слезу. Вдруг какие-то цветные полосы мелькнули перед его взглядом. Он с трудом приподнял веки: над его лицом танцевала какая-то медуза, красная и светящаяся, как лава, с сотней прозрачных желтых щупалец.

Движения медузы отличались гармоничным изяществом и неуловимой легкостью. Гюстав был уверен, что в жизни не встречал ничего столь же прекрасного. Время от времени прозрачное тело почти

незаметно вбирало в себя воду, по стеклянным щупальцам с нежным журчаньем пробегали мельчайшие волны. И все-таки медуза непрерывно описывала искусные петли и вензеля, опускалась, поднималась и вращалась, выполняя очаровательные пируэты. Казалось, она танцевала под чье-то тихое печальное пение, одухотворявшее океан и напоминавшее Гюставу звон эоловых арф.

— Это не эоловы арфы, а ржанье морских коньков, — рассмеялась медуза, и ее тело содрогнулось от нежных конвульсий. — Под водой оно звучит как музыка. Красиво, не правда ли?

— Ты кто? — спросил Гюстав. В его положении говорящая медуза показалась ему столь же уместной, как и тот факт, что он беседовал с ней под водой, не открывая рта.

— Я — последняя медуза! — ответила трепещущая слизь и сложила свои щупальца в каллиграфический росчерк.

— Ты имеешь в виду, что принадлежишь к вымирающему виду?

— Нет, я всего лишь последняя медуза, которую ты видишь.

Прозрачная обитательница моря снова засмеялась:

— Ведь тонешь ты, а не я. Вымирающий вид — это ты, а не я.

— Знаю. Дурацкие доспехи.

— Ах, не бери в голову. Умирать совсем просто, — сказала медуза. — Тут есть дверь, она откроется, и ты войдешь. Вот и все. Пустяковое дело.

— Что ты здесь делаешь?

— Сказано же, я — последняя медуза. Та, которую видит каждый, кто тонет. Бесплатная услуга, как и пение морских коньков. При сгорании в огне предлагаются бабочки величиной с газету и классическая музыка. Закрой глаза!

Гюстав послушался. Он закрыл глаза и сразу же увидел высокую двустворчатую белую дверь, проем которой был увенчан каким-то бюстом. Дверь медленно приотворилась, и в щели между створками появилась молодая женщина. Гюстав тотчас же узнал ее.

Это была Деменция, сумасшедшая сестра Костлявого, но сейчас она не казалась такой смятенной, как на тонущем корабле. Ее волосы были искусно заплетены и уложены в прическу, а взгляд не был затуманен безумием, но светился добротой и симпатией.

— Ах, Гюстав! — воскликнула она. — Так это ты! Входи же!

— С утопленниками всегда так, — пропела медуза. — Небольшое помрачение души, появление милой Деменции, красивая медуза и немного пения, чтобы не было слишком мучительно расставаться с жизнью.

Деменция улыбнулась, и Гюстав ощутил сильное желание последовать ее приглашению.

— Не следует презирать сестру Смерти, — прошелестела медуза, — ей ведомы муки душевного разлада, и она может предостеречь нас от самого ужасного. Смерть путем утопления считается одной из самых неприятных.

И тут за спиной Деменции Гюстав заметил череп Костлявого, он возвышался над ее прической, как бледный диск луны. Всю усталость Гюстава как рукой сняло, он как можно шире раскрыл глаза и завопил:

— Нет! Я еще не готов! Мне всего двенадцать лет!

Слова поднимались из его шлема в виде огромных воздушных пузырей, выскакивали на поверхность моря и бесшумно лопались. Запас кислорода кончался. Гюстав барахтался и дрыгался что было сил. Вода вокруг него бешено завертелась. Движения медузы потеряли все свое изящество, стали дергаными и неуклюжими, ее швыряло во все стороны, стеклянное тело прорезали глубокие вмятины.

— Бумс! — булькнула она, сердито закрылась щупальцами и ускользнула в зеленую тьму моря.

Гюстав попытался освободиться от доспехов. Он изо всех сил рвал застежки и кожаные петли, наконец латы расстегнулись и свалились с него. Он с трудом вылез из своих свинцовых штанов, содрал с себя металлические нарукавники и глянул вверх. Там извивался огромный змей, вращаясь вокруг своей оси, подобно крокодилу, разрывающему на части свою жертву. Змей снова и снова выплевывал метровые языки пламени, так что вода вокруг него закипала. Вынырнув на поверхность, Гюстав оказался бы перед выбором: то ли его сожрут, то ли порвут в клочья когтями, то ли сожгут живьем, то ли сварят в кипятке. Дракон одурел от жажды крови.

Поэтому Гюстав не поддался желанию как можно скорее вынырнуть из воды. Он пригнулся, вытащил из ножен меч и, держа его обеими руками над головой, с силой оттолкнулся от морского дна. Он взлетел, как рыба-меч, протыкающая гарпуном свою жертву. Клинок глубоко вонзился в брюхо беснующегося дракона, тот несколько раз содрогнулся, издал пронзительный вопль, и пурпурная жидкость окрасила морскую воду.

— Драконовый сок, — подумал Гюстав, выныривая, наконец, на поверхность. — Ха-а-а-а-а! — заорал он, жадно глотая кислород. Вода еще дымилась, кое-где даже кипела и пускала шипящие пузыри.

Гюстав греб куда глаза глядят. В воздухе над ним завис Гиппогриф, все еще безучастно хлопая крыльями.

— Я надеялся, что события примут благоприятный для тебя оборот! — прокричал Гиппогриф. — Или это не соответствует истине?

— В общем, соответствует, — крикнул в ответ Гюстав. — Все прошло как по нотам. По крайней мере, забери меня отсюда!

— Не положено, — сказал Гиппогриф, — но я все-таки это сделаю.

Он снизился, подхватил Гюстава за плечи и поднял из воды.

— Ты, конечно, не поверишь, но я только хотел уберечь тебя от еще больших неприятностей. Через несколько минут ты захочешь снова оказаться на дне морском.

— Не болтай вздор! — фыркнул Гюстав. — Что ты имеешь в виду?

— Говорил же я, что борьба с драконом — самая приятная часть задания.

Гюстав не удостоил вниманием болтовню Гиппогрифа.

— Ссади меня на скале, где я освобожу красавицу от ее цепей.

Гиппогриф вздохнул и ссадил мокрого парнишку у ног пленницы.

Гюстав впервые увидел деву с близкого расстояния: ее золотые кудри ниспадали по спине до самых бедер, молочно-белая кожа и черты лица были сверхъестественно безупречными — ну да, в самом деле, как у мраморной статуи. Ее обнаженное тело казалось Гюставу идеалом искусства, так что ему пришлось прикрыть глаза. Какое-то неведомое чувство воспрещало ему продолжать бесстыдное разглядыванье беспомощной красавицы.

Гюстав только что впервые в жизни влюбился, и это чувство, которое каждому дано испытать лишь один раз, было несравнимо ни с одним ощущением, известным ему до сих пор.

Все же он решился снова взглянуть на нее. Ее глаза цвета морской синевы таили какую-то загадку, и он не сразу сумел понять их выражение. (Быть может, она утратила дар речи.) Что светилось в ее взгляде? Благодарность? Робость? (Казалось, она не смеет взглянуть ему прямо в глаза.) Вечная любовь? (Ее затуманенный взор ускользал куда-то в далекое будущее.)

— А я думала, малый сдох, — произнесла она наконец холодным, резким голосом, обращаясь к Гиппогрифу. На мальчика она и не взглянула, зато не сводила глаз с крылатого зверя, который хлопал крыльями в воздухе за спиной у Гюстава.

— Это что еще за идиотские выходки? Мой дрессированный дракон мертв, кто его заменит? А я целый день проторчала здесь под брызгами прибоя. У меня вся кожа размокла от этой чертовой соленой воды, не удивлюсь, если я обгорела на солнце.

Она легко выскользнула из своих оков, подобрала пышные волосы и перекинула их вперед, чтобы прикрыть наготу.

— Тебе возместят убытки, — холодно сверху вниз возразил Гиппогриф. — Дело приняло непредвиденный оборот. Я тут ни при чем, я — только слуга Смерти.

— А разве все мы не слуги Смерти? — язвительно рассмеялась дева и, не удостоив Гюстава взглядом, быстро вскарабкалась на скалу.

Сердце Гюстава разбилось. Разбилось ровно на две части. Одна часть теперь безраздельно принадлежала прекрасной юной деве, а другая осталась у него. По середине груди прошла невидимая трещина, причинив боль куда более острую, чем боль физическая, знакомая ему до сих пор.

Гиппогриф снизился и положил крыло на плечо Гюстава.

— Я же говорил тебе, в жизни есть вещи пострашнее драконов, — сказал он. — Например, любовь.

С Острова Истерзанных Дев Гюстав улетел в состоянии, похожем на трупное окоченение. Белый как мел, с невидящим взглядом, он неподвижно сидел на спине Гиппогрифа, не чувствуя пронизывающего ветра, хоть и был едва одет; с его волос все еще стекала соленая вода.

— В таком виде ты бы понравился Смерти, — заметил Гиппогриф. Он то и дело оборачивался к своему пассажиру, пытаясь его подбодрить.

Если бы не Гиппогриф, Гюстав, наверное, так и остался бы сидеть на скале, пока его не сожрал бы первый попавшийся дракон. Но Гиппогрифу в конце концов удалось его убедить, что торчать на скале глупо, а нужно снова сесть в седло и лететь на следующее задание. По прибытии на место, пояснил Гиппогриф, Гюстав получит новую одежду, доспехи, оружие и транспортное средство для дальнейшего путешествия.

Они довольно быстро летели над спокойным морем, направляясь к расположенному невдалеке полуострову, который, в свою очередь, представлял собой часть некой большой суши.

Сверху было видно, что полуостров зарос густым лесом, а в срединной области страны возвышаются угрюмые горы. Гюстав спешился и уныло выслушал инструкцию о своем дальнейшем продвижении.

— Отсюда можно только идти по земле, а я не гожусь для пеших переходов, — объяснил ему Гиппогриф. — Воздушное сообщение в этой стране невозможно. Спроси у любого, что может быть опаснее, чем полет над лесом, где кишмя кишат злобные кобольды и прочие ужасные создания.

Гюстав не собирался никого спрашивать, но Гиппогриф все-таки продолжил:

— Вот что я тебе скажу. Здешние высшие сферы полны чудовищных опасностей! В эфирном океане над сушей встречаются воздушные ямы, которые считаются дырами в иные измерения; там водятся воздушные змеи и прочие вредоносные существа.

— Не вижу никаких существ, — самонадеянно заявил Гюстав.

— А видишь вон то мерцание над кронами деревьев?

— Это воздух, раскаленный постоянным солнечным облучением, — ответил Гюстав, кивнув головой.

— Ничего подобного. Это жнецы Эола. Они как стекло: прозрачные, почти невидимые, с серпами, острыми как бритва. Их замечаешь лишь после того, как они порежут тебя на куски.

Болтовня Гиппогрифа начала надоедать Гюставу.

— Можешь отдохнуть здесь некоторое время. Твой новый спутник с доспехами скоро прибудет, — крикнул Гиппогриф, поднимаясь в воздух. — А любовная тоска пройдет. Чем сильнее твоя боль, тем скорее ты забудешь, как прекрасна была твоя первая любовь. Сейчас это вряд ли послужит тебе утешением, но поверь мне: так оно и бывает.

Гюстав опустился на землю, растянулся на траве, глубоко вздохнул и мгновенно уснул.

Гюстава разбудил топот копыт. Он открыл глаза и сонно поднял голову. Поначалу он смог различить только какую-то топающую фигуру, некое четвероногое с человеческой верхней частью тела. Еще одно сказочное существо? Кентавр?

Гюстав сощурил глаза, картина прояснилась: из лесу выезжал рыцарь на серебристо-сером коне. На нем были черные устрашающего вида доспехи и шлем с опущенным забралом. В правой руке он держал длинную деревянную пику, а в левой тяжелую железную палицу.

Рыцарь нацелил пику на Гюстава и хрипло заорал:

— Готовься к своему последнему заданию!

Голос у него был низкий и дребезжащий. Казалось, что доспехи говорят сами по себе.

— Почему последнее задание? — разволновался Гюстав. — И откуда взялся рыцарь? О поединке с рыцарем речи не было.

Он с трудом встал, стряхнул с рук и ног налипшую землю и опавшую листву и лишь в этот момент сообразил, что на нем почти нет одежды.

Гюстав надеялся объясниться с рыцарем и устранить недоразумение. Вероятно, это его новый попутчик, получивший неправильные инструкции. Здесь явно произошла ошибка. Или этот черный всадник позволил себе в качестве приветствия глупую шутку.

— Послушай, — начал Гюстав, но воинственный рыцарь уже пришпорил коня и скакал прямо на него, размахивая огромной палицей. Моргенштерн со свистом рассекал воздух, пыль поднималась столбом, взметнулись пучки травы, земля в лесу задрожала в такт тяжелым подковам. Гюстав решил действовать по ситуации и вытащить из ножен меч, но меча-то у него больше не было. Меч остался торчать в брюхе несчастного невезучего дракона, а тот покоился на дне морском.

— Я — слуга Смерти! — гаркнул черный рыцарь и вонзил шпоры в бока коня.

— Это меня ничуть не удивляет, — вполголоса произнес Гюстав, отчаянно озираясь вокруг в поисках подходящего укрытия.

Свист железной палицы и топот копыт слились в угрожающую музыку, и она становилась все громче по мере приближения коня. Всадник издавал какие-то пугающие звуки — смесь рычания и пронзительного визга, вероятно, успешно отрепетированную во многих сражениях. Этот концерт произвел сильное впечатление на Гюстава, и он наконец попытался спастись бегством, скрыться в лесу, где не было прохода для коня и где возникли бы проблемы для рыцаря с его тяжеловесными доспехами. Но он не мог двинуться с места, как будто врос в землю. Взглянув вниз, он увидел два змеевидных растения, вцепившихся ему в ноги. Но это не были обычные зеленовато-коричневые лианы. Потому что, в отличие от прочей растительности, у них были противные русалочьи личики и нежные, но мускулистые туловища. Цветочные чашечки на их головах напоминали нахлобученные шляпы, а их плечи и кисти рук, должно быть, обладали недюжинной силой.

— Ни с места! — крикнула одна из лиан тонким голоском. — Мы вызываем тебя на бой!

— Да! — взвизгнула другая лиана. — Сражайся со своей судьбой!

— Лес привидений! — пронеслось в голове у Гюстава. — Они тут повсюду. Я попался.

Он попытался отцепиться от приставучих кобольдов, но они удерживали его с поразительной силой.

— Наконец-то здесь что-то происходит! — каркнул первый кобольд.

— Не думай, что мы позволим тебе удрать! — пригрозил второй.

Гюстав снова поглядел в сторону рыцаря. Тот скакал на него во всю прыть. Дребезжащий визг достиг апогея, с губ коня направо и налево летела пена.

Казалось, Гюставу не оставалось ничего иного, как покориться судьбе. Он упал на колени и прикрыл руками голову, не спуская при этом глаз с приближающегося всадника. Он приготовился к тому, что пика с отвратительным скрежетом пронзит ему грудь, конь и всадник ринутся на него и размозжат все кости до единой. А в заключение черный рыцарь своей палицей снесет ему голову с плеч. Просто так, от нечего делать.

Гюстав полагал, что вполне реалистически оценивает свою ближайшую перспективу. Ведь злобные кобольды не давали ему ступить ни шагу. А те вовсе не собирались его отпускать.

— Ты пропал! — закричал первый кобольд.

— Пора тебе освободить свою душу! — расхохотался второй.

На самом же деле произошло следующее.

Конь неожиданно замедлил аллюр. Точнее говоря, все движения коня и всадника затормозились, словно время начало отставать. Голос черного великана стал неестественно низким, как самый нижний регистр тубы. Левый бронированный кулак, размахивающий палицей, оторвался от руки и, увлекаемый оружием, улетел в лес. Чугунные шипы булавы вонзились в ствол березы, и железный кулак, тяжело раскачиваясь, повис на цепи.

Гюстав оторопел. Правая рука рыцаря отвалилась, образовалась дыра. Заглянув в нее, Гюстав увидел, что доспехи — пустые. Левая нога отделилась и застряла в стремени, остаток левой руки вылетел из лат, а за ним и остаток ноги. Потом отвалился шлем, такой же пустой, как и прочие части. Обломки доспехов с грохотом скатились на землю, и остался только конь, который бил копытом, нетерпеливо вскидывая голову. Подскакав к Гюставу и обрушив на него комья земли, конь встал, как вкопанный.

Гюстав очнулся. Он все еще лежал на земле, там, где заснул после прощания с Гиппогрифом. Перед ним топталась жалкая тощая кляча, даже отдаленно не напоминавшая гордого боевого скакуна из кошмарного сна. Она шаркала копытами, чихала и приплясывала, нервно дергаясь туда-сюда.

— Доброе утро! — поздоровалась кляча.

Говорящая лошадь удивила Гюстава. Впрочем, на фоне событий последнего времени очередное животное, обладающее даром речи, не было такой уж неожиданностью. Поэтому Гюстав сонно пробормотал:

— Доброе утро.

— Меня зовут Панча, — представилась лошадь. — Панча Сансо.

— Панча Сансо, что за нелепое имя! — подумал Гюстав. — И почему оно кажется мне таким знакомым?

Будучи хорошо воспитанным мальчиком, он решил, что тоже должен представиться.

— Меня зовут Гюстав...

— ...Доре, — подхватила кляча. — Знаю. Я буду тебя сопровождать. К сожалению, твои доспехи я растеряла там, в лесу, в зарослях густого кустарника. Я покажу тебе, где валяются отдельные части, ты напялишь эти железяки, и мы вспугнем парочку местных леших. Согласен?

Стадо стройных ланей бросилось врассыпную, Панча с нахальным топотом ступила на пышный луг. Гюстав восседал на ее спине, наконец-то во всеоружии. Его доспехи не были ни черными, ни устрашающими, как во сне, зато в точности такими же серебристыми, искусно изукрашенными и красивыми, как прежние. И так же прекрасно на нем смотрелись.

Вспорхнула стая птиц в экзотическом оперенье и с сердитым щебетом исчезла в чаще ветвей и лиан. Дрожащие в воздухе паутинки сцепились в тончайшие веревочные лестницы, на которых угасал скудный свет вечернего неба. Пляшущие светлячки (или блуждающие огоньки?) украсили сумерки многоцветными арабесками.

— Наверное, это и есть заколдованный лес, — сказал Гюстав.

— Знаешь, что со мной происходит в лесах? — спросила Панча. — Мурашки по всему телу. Озноб. Я люблю степь. Широкие, открытые просторы, понимаешь? Луга, поля, пустыни, да хоть бы и дороги и даже улицы, если они длинные и прямые. А лес я терпеть не могу. Горы тоже не подарок, но лес...

— Тихо! — сказал Гюстав. — Слышишь?

— Что? Что такое? — всполошилась Панча.

— Ах, ничего, — буркнул Гюстав. — Померещилось.

В лесном воздухе звенел чей-то тонкий голосок, что-то хрустело и шуршало. На шлем Гюстава то и дело падали желуди, будто кто-то швырял их нарочно.

— Там и впрямь что-то есть, — прошептала Панча. — В лесу нечистая сила.

Гюставу казалось, что они двигаются по руслу давно высохшего ручья: путь им преграждали обкатанные камни, справа и слева громоздились земляные валы высотой в человеческий рост, поросшие травой и усыпанные листвой. Русло ручья петляло, то и дело образуя крутые повороты. Лес становился все гуще и глуше, причудливо сросшиеся дубы теснились друг к другу, заслоняя солнечный свет. Вскоре над головами путников навис непроницаемый древесный купол из сплетенных ветвей.

Подавленные окружающим мраком, они едва продвигались вперед. Но за очередным крутым поворотом их ожидало странное зрелище: на дороге, под большим безобразным дубом, сидела старая убеленная сединами женщина.

Вылезшие из почвы корни дерева выглядели так, словно они вот-вот опутают хрупкую старушенцию и уволокут ее в подземное царство кобольдов. Но она, казалось, вовсе не испытывала страха перед опасностями заколдованного леса.

Ее неподвижный взгляд был устремлен в пустоту, руки сложены на коленях; исхудавшее лицо, маленькая корона на голове и широкий черный плащ делали ее похожей на королеву, лишенную трона, изгнанную в дремучий лес и обреченную на голодную смерть. На корневище над ее головой сидела сова с точно таким же неподвижным, устремленным в пустоту взглядом.

Гюстав и Панча ехали мимо медленно, очень медленно, стараясь не потревожить покой старой дамы. Но старуха вообще не обратила внимания на Гюстава и его клячу, словно видела перед собой другую, совершенно безрадостную картину.

Они приблизились к очередному повороту. Но прежде чем потерять странную женщину из вида, Гюстав придержал лошадь.

— В чем дело? — прошептала Панча. — Едем дальше. Бабуля повредилась в уме. От таких людей одни неприятности.

— Не знаю, — шепнул Гюстав. — Почему-то она кажется мне знакомой.

Он энергично дернул за уздечку и развернул лошадь.

— Позвольте представиться, — вежливо сказал он. — Гюстав Доре.

— Что?

Учтивое обращение явно сбило старуху с толку. Пустой взгляд наполнился удивлением, веки затрепетали. Она сконфузилась, всплеснула руками и снова застыла.

— Доре, — повторил Гюстав столь же любезно, но немного громче. — Гюстав Доре.

— Черт возьми! — вырвалось у старухи.

— Простите, что вы сказали?

— Гюстав Доре... — произнесла она себе под нос. — Надо же!

Она нервно расхохоталась, пробормотала что-то вроде «непостижимо» и «только этого не хватало» и стряхнула с платья невидимые крошки. Потом, видимо, успокоилась, посмотрела прямо в лицо Гюставу и резко спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Для слуха Гюстава вопрос прозвучал так, словно его задал кто-то знакомый, с кем они давно не виделись и вот встретились в самом неожиданном экзотическом месте. И этот кто-то вовсе не рад встрече. Присмотревшись внимательнее, Гюстав пришел к выводу, что старуха ему совершенно чужая, что он никогда ее не видел — хотя она все еще казалась ему знакомой. Он попытался, несмотря на сбивающие с толку обстоятельства, как можно искреннее ответить на ее вопрос.

— Я отправился в путь, чтобы выполнить задание Смерти. Точнее говоря, несколько заданий. Это долгая история. В общем, мне нужно пройти через лес. Ты здесь ориентируешься? Покажешь дорогу?

Седовласая дама рассмеялась. Гюставу ее смех показался немного слишком громким и чуть-чуть почти истерическим.

— Я? Ориентируюсь? В этом лесу? — она снова захихикала так надрывно, что поперхнулась и закашлялась. Потом устремила на Гюстава серьезный, строгий, но уже не такой враждебный взгляд.

— Ты хотел бы узнать дорогу?

— Это было бы полезно, — ответил Гюстав по кратком размышлении.

— А не пора ли тебе, в твоем-то возрасте, самому принимать подобные решения?

Гюстав оторопел. Вопрос застал его врасплох.

— Просто уходи отсюда, мальчик! Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Тебе только кажется, что мы знакомы. Исчезни!

Гюстав, испуганный бесцеремонным поведением черной дамы, уже собрался двигаться дальше, но ее последнее замечание поставило его в тупик.

— Откуда ты знаешь, что кажешься мне знакомой? Я об этом ничего не говорил.

Старуха отвела взгляд и сжала губы.

— Проклятье! — пробормотала она.

— Ты — кто? — спросил Гюстав. — Что ты делаешь одна в этом дремучем лесу?

— Я... ну, я... лесная ведьма. Злая лесная ведьма. Ху! — хрипло откликнулась старуха, но это прозвучало неубедительно. Она прятала глаза и смущенно рылась в складках одежды. Гюстав представлял себе лесных ведьм немного более самоуверенными. — Вот именно, злобная лесная ведьма в благодушном настроении! А вам лучше воспользоваться этим обстоятельством и убраться отсюда подобру-поздорову. Пока я не превратила вас... э-э-э... в крапиву или еще в какую-нибудь дрянь. Ху!

Старуха таращилась на Гюстава широко открытыми глазами и грозила своим тощим пальцем.

— Поехали, — нетерпеливо крикнула Панча. — Мы тут нежелательный элемент.

— Как получается, что я тебе не верю? — спросил Гюстав насколько мог вежливо и дружелюбно. — Как получается, что ты кажешься мне знакомой, хоть я никогда тебя не видел? Можешь ты мне это объяснить?

Старуха, опустив голову, теребила свое платье.

— Могу, — сказала она.

Гюставу даже показалось, что она покраснела.

— Ах, в самом деле?

— Да, могу... — Старуха подняла голову и посмотрела прямо в глаза Гюставу. — Для этого мне нужно собраться с мыслями... но, в конце концов, ты поймешь, что к чему.

Теперь в ее голосе зазвучала уверенность: она явно собиралась сказать правду. Подняв руки и растопырив свои тощие пальцы, она заговорила.

— Итак, представь себе большой универмаг, один из этих супермаркетов, которых полно в нынешних городах. И там тебя наняли в отдел справок. Ну, помнишь любезных служащих у входа? Их можно спросить, где продаются мужские носки и тому подобное.

Гюстав кивнул, а Панча презрительно фыркнула.

— Ты работаешь уже давно, знаешь магазин как свои пять пальцев, но в последнее время в здании началась перестройка. Отделы постоянно переводятся на другие этажи, повсюду стройплощадки, одни стены сносятся, другие воздвигаются... В своей собственной лавке ты уже не чувствуешь себя как дома. Представляешь?

— Да, — сказал Гюстав. — Представляю.

— Хорошо, — сказала старуха. — И в какой-то момент тебе приспичило, и ты пошел в туалет.

— В туалет, — тупо повторил Гюстав.

— Давай смоемся отсюда, — прошептала Панча.

— Ш-ш-ш! — цыкнул на нее Гюстав.

— Ты прекрасно знаешь, как туда пройти, ты тысячу раз показывал людям дорогу, но теперь повсюду стоят новые перегородки и стены, целые отделы переместились, ты блуждаешь с этажа на этаж... И вдруг тебя осеняет: ты не знаешь, где находится туалет.

Гюстав попытался представить себе эту ситуацию. В ней было что-то комическое, но и внушающее ужас.

— И как раз в этот момент, откуда ни возьмись, появляется владелец магазина, твой начальник! И спрашивает, как пройти в туалет.

Старуха замолчала и проницательно взглянула на Гюстава.

— Видишь? Ровно такая ситуация сложилась здесь.

— Ух-ух! — ухнула сова.

Гюстав выдержал взгляд старухи, но не понял, к чему она клонит.

Панча громким фырканьем выразила свое нетерпение.

— Ну, разве непонятно? — взорвалась старуха. — Я — твоя принцесса грез!

— Ты — принцесса грез? — переспросил Гюстав, все еще сохраняя учтивость. Панча, видимо, права, старуха совсем спятила. Он подыскивал какую-нибудь банальность, чтобы закончить разговор.

— Не только! Я — твоя сугубо личная принцесса грез!

Принцессу своих грез Гюстав представлял себе иначе. Скорее блондинкой.

Намного моложе. Вернее сказать, она выглядела в точности, как дева, которую он защищал от дракона.

Что-то холодное кольнуло его в грудь.

Старуха вздохнула.

— Послушай, мальчик. У каждого человека есть провожатый по его снам. У мужчин — принцесса грез. У женщин — сказочный принц. Нас так называют, это не моя выдумка. Я нахожу подобное определение нашей профессии нескромным и неуместным. Я предпочла бы занимать должность советницы.

Старуха перевела дух.

— Потому-то я и кажусь тебе такой знакомой. Ты часто встречался со мной, но каждый раз видел меня в другом обличье. Таковы правила: другой сон — другое обличье. На этот раз на мне вот этот идиотский наряд. — Она неодобрительно теребила свое черное платье и постукивала пальцем по маленькой короне.

— Помнишь сон, когда ты залез на мясное дерево, в кроне которого сидела красная ворона? Вороной была я.

Гюстав вроде бы никогда не мог вспомнить ни одного сна. Не помнил он и сна с красной вороной.

— Минуточку, — сказал Гюстав. — Ты хочешь сказать, что я здесь сплю и вижу все во сне? Этот лес, ты сама, моя лошадь — только сон?

— Смешно! — фыркнула Панча и нетерпеливо топнула левым копытом.

Старуха застонала.

— Ты меня спросил, я тебе ответила. Посоветовала ехать дальше, а ты остался. Я тебе наврала с три короба, а ты пожелал услышать правду. Я даже изобразила ведьму. Ну, что мне еще сделать?

— Не могу я в это поверить, — сказал Гюстав. — Все такое настоящее.

— Говорящая лошадь? Волшебный лес? Старая женщина, которая заявляет, что она — принцесса твоих грез?

Старуха засмеялась, поперхнулась и хрипло закашлялась.

— Но если это все ненастоящее, то и тебя тоже нет.

Взгляд старушенции снова остекленел.

— Поверь мне, мальчик, — серьезно сказала она. — Это проблема, над которой я размышляю уже очень давно. Практически каждую свободную минуту.

Гюстав попытался привести логические возражения.

— Если ты — принцесса моих личных грез или, если угодно, советница по грезам, что же ты делаешь здесь, в лесу?

— То-то и оно. Это и есть самое неприятное в сложившейся ситуации: я заблудилась! Я уже не знаю, где находится туалет! — Старуха горько рассмеялась. — Не имею ни малейшего понятия, что случилось с твоими грезами в последнее время, но они становятся все более беспокойными. Может, это возрастное. Ты вскоре выйдешь из детского возраста.

— Я уже давно не ребенок! — возмущенно воскликнул Гюстав. — Мне двенадцать лет!

— Да-да, — отмахнулась принцесса грез, разглядывая свои морщинистые руки. — Ты еще успеешь повзрослеть. Не стоит так торопиться.

— Допустим, ты заблудилась, — резко возразил Гюстав. — Но при чем тут мой возраст?

— А я откуда знаю? Я только выдвигаю предположения. Я твоя советница в стране грез. Я тоже впервые занимаюсь этой работой, — хмыкнула старуха. — Раньше тебе снились кролики, твои родители, деревянные кубики и любимый красный мяч. Утки в парке. Но в последнее время! Батюшки-светы! Драконы! Летающие чудовища! Говорящие медузы! Голые женщины! Неудивительно, что я больше не нахожу дороги.

Гюстав покраснел. Откуда эта женщина узнала о его приключениях на Острове Дев? Разговор все больше смущал его.

— Послушай, — сказала советница. — Я объясню тебе, как все это происходит. Во всяком случае, насколько я в курсе дела. Небольшая информация о снах для начинающих. Согласен?

Гюстав кивнул.

— Представь себе царство грез очень просто, как другую страну. И когда ты спишь, ты совершаешь путешествие в эту страну. Ты путешествуешь, хотя лежишь в своей постели и остаешься на одном месте. Это — одна из самых потрясающих вещей, которую ты получаешь в жизни бесплатно! Собственно говоря, мы бы должны были продавать туда билеты!

— Нельзя ли сократить разглагольствования, — сердито заметила Панча. — У нас сегодня еще куча дел.

— Царство грез — место непредсказуемое, — продолжала старуха, не удостоив Панчу даже взглядом. — Самое беззаконное место во всем универсуме. Первобытный лес, джунгли из времени, пространства и судьбы, из оглядки назад и предвидения, из страхов и желаний. Здесь все срослось и сплелось и образовало непроходимую чащу.

И старуха сплела свои пальцы в тугой жгут.

— Не то царство, не то джунгли, не то универсам, — подумал Гюстав. — Так что же именно?

— Вот тут и нужен кто-нибудь, кто поможет тебе советом. Даст справочку. Проинструктирует. Мы, принцессы грез, как раз этим и занимаемся.

— Понимаю, — сказал Гюстав.

— Нет, не понимаешь, — огрызнулась старуха. — Лучше слушай внимательно! Я могу оказаться говорящим яблоком или курицей из сыра. Помнишь курицу из сыра, которая посоветовала тебе трижды кашлянуть?

— Нет, — ответил Гюстав.

— Неважно. Во всяком случае, это классический пример профессиональной консультации для тех, кто видит сны. Ты видел кошмарный сон, что сидишь в луже из молочной рисовой каши, а я явилась тебе в виде курицы из сыра и посоветовала трижды кашлянуть, что ты и проделал. И от этого проснулся.

— Не могу вспомнить ничего подобного.

— Это и есть мрачная тень, нависающая над нашими усилиями. Тень забвения. — Старуха снова вздохнула. — Мы, советники по части снов, научились обходиться без аплодисментов.

— Большинству людей пришлось этому научиться, — возразил Гюстав, находя свое замечание весьма глубокомысленным.

— Послушай, мальчик, у тебя нет ни малейшей причины высмеивать нашу работу. Принцесса грез — профессия трудная. Она часто кажется бессмысленной и не оплачивается. И ты никогда не знаешь, не постигнет ли тебя та же участь. Может быть, ты сам когда-нибудь овладеешь ею.

— Я стану принцессой грез?

Панча весело заржала.

— Разумеется, не принцессой. Сказочным принцем.

— Это как?

— В консультации для тех, кто видит сны, может работать в принципе каждый. Если он выполнит определенные условия. Итак, сначала ты должен умереть. Эта самая важная квалификация для нашей профессии.

— Минуточку! — закричал Гюстав. — Выходит, ты мертвая?

— А как же. Иначе мы бы с тобой тут не беседовали. Я умерла... постой-ка!... двести семьдесят три года тому назад. Между прочим, мы родня, я прихожусь тебе пра-пра-пра-прабабушкой. С отцовской стороны.

Гюстав открыл рот, но старуха уже продолжала:

— Померла я в девяносто девять лет, прожив долгую и интересную жизнь. Таково второе обязательное условие карьеры консультанта: ты должен прожить интересную жизнь, исполнить свое предназначение. Лица, неудовлетворенные своим существованием, часто имеют нестабильный характер, это делает их профессионально непригодными.

Гюстав кивнул.

— Между прочим, прожить полноценную жизнь, а потом пойти на повышение и консультировать тех, кто видит сны, — единственный способ избежать смерти и ее душевных терзаний.

— Что ты знаешь о душевных терзаниях?

Старуха ухмыльнулась.

— Без Солнца нет жизни, без жизни нет души, без души нет Солнца, это вечный круговорот Вселен...

Она с притворным ужасом прижала ладонь ко рту.

— Ох... Я чуть было не выболтала одну из великих тайн универсума!

Она рассмеялась.

— А как узнать, что ты прожил полноценную жизнь? — спросил Гюстав. Он еще никогда не вел таких нелепых разговоров и начал входить во вкус.

— Трудно сказать. Это понимаешь только в конце. И это не имеет ничего общего ни с продолжительностью, ни с успехом, ни с довольством. Человек оглядывается на свою жизнь и видит ее перед собой — или за собой.

Советница хихикнула.

— Не могу тебе сказать, в чем заключается полноценная жизнь, выполнил ли ты свое предназначение или нет. Могу лишь сказать, что это видно. Даже Косарь может это увидеть. И тогда он отваливает со своим гробом для душ, старый дурак.

— Эй, красавчики, вы еще долго будете точить лясы? — разозлилась Панча. — Нам ведь нужно еще выполнить несколько заданий и...

— Точно, — сказал Гюстав.

Разговор оказался интереснее, чем он думал вначале. Ему хотелось выведать еще кое-что, ведь он так и не разобрался в характере старой дамы: то ли она и впрямь чокнутая, то ли просто дурачит его таким изощренным способом. Но Панча была права: у них имелись дела поважнее.

— Нам пора в путь.

— Я знаю, — сказала старуха.

— Только один, последний вопрос, — крикнул Гюстав, обернувшись через плечо, когда они снова затрусили рысцой по высохшему руслу. — Если ты в самом деле заблудилась в моих снах, как же ты снова выберешься отсюда?

Старуха улыбнулась, и Гюстав в первый раз заметил, что все ее зубы сияли золотом.

— А я поступлю так же, как служащий в универмаге. Подожду выходного дня.

— Что ты имеешь в виду?

— Подожду, пока ты проснешься, — сказала она.

Она разгладила свое платье, поправила на голове корону и уставилась в пустоту неподвижным взглядом. Когда Гюстав и Панча исчезли за поворотом, сова несколько раз издевательски ухнула им вслед.

Если хочешь знать, — сказала Панча, — у бабушки давно съехала крыша. Ты что-нибудь понял в этой истории с кроликами и утками?

Они продолжали трусить рысцой по высохшему руслу ручья, над которым сплелись, образуя арку, густые ветви деревьев.

— Тебя никто не спрашивает, — ответил Гюстав.

Но он не знал, что ответить Панче. Нет, если честно, в истории с кроликами и утками он не понял ничего.

— Нам теперь нужно сосредоточиться на твоем задании, — сказала Панча. — И желательно все-таки выбраться из этой заколдованной чащобы.

— Нужно вести себя вызывающе, — вспомнил Гюстав.

— Как прикажешь это понимать?

— В лесу, где полно привидений, нужно вести себя вызывающе. Так гласит задание.

— Тогда давай петь песни, — предложила лошадь. — Музыка раздражает чувствительных современников намного больше, чем принято думать. Ты умеешь петь?

— Да, — ответил Гюстав. У него и в самом деле были способности к музыке. — Я хорошо пою.

— Это плохо, — заржала кляча. — Лучше бы ты не умел петь. Музыкальное пение не так раздражает, как немузыкальное. Но тебе повезло. Дело в том, что я вообще не умею петь. Так что беру эту часть задания на себя.

Кляча откашлялась.

— Знаешь Песню о лошади, которая объелась белены?

— Белены?

— Да, есть такая дурная трава. Я сама однажды, гуляя в чистом поле, по ошибке... но это совсем другая история. Ты просто слушай! Это лошадиная песня, вообще-то ее ржут, но я попытаюсь перевести ее на твой несовершенный язык.

Лошадь коротко фыркнула и оглушительно завопила немузыкальным баритоном корявые куплеты:

— Твоя песня вообще не лезет ни в какие ворота! — раздраженно заметил Гюстав, которому этот мерзкий речитатив сильно подействовал на нервы. Кроме того, Панча просто-напросто встала, хотя он не давал ей сигнала уздой.

— Да это уже не песня! Я в самом деле тону!

Голос Панчи звучал панически, и Гюставу послышалось, что под ним что-то странно хрустит и чавкает. Взглянув вниз, он увидел, что все четыре ноги клячи по самые лодыжки погрузились в густой мох.

— Здесь, однако, довольно непроезжая почва, — заметил Гюстав. — Нам бы следовало...

— Ко мне прицепилось что-то! — закричала лошадь. — И тащит вниз!

Резкий рывок чуть не вышвырнул Гюстава из седла, а Панча погрузилась в землю по колено.

Гюстав спрыгнул с лошади, крепко держа в руке уздечку. Как ни странно, но его ноги не погружались в мох. Ни чуточки. Зеленый ковер под ним был прочным и сухим, а вот Панча все глубже проваливалась в какое-то вспучившееся от дождя болото.

— Что здесь происходит? — крикнул Гюстав.

— А мне откуда знать! — голос Панчи прерывался от ужаса. — Вытащи меня отсюда! Пожалуйста!

Еще один рывок — и животное ушло вниз по самое брюхо.

— Да сделай же что-нибудь! Что-нибудь!

Бедная Панча в дикой панике вращала глазами. Из ее пасти большими хлопьями стекала пена. Гюстав потянул за узду, и Панча попыталась выкарабкаться из трясины, но снизу последовал еще один яростный рывок. Круп лошади исчез под землей, а над землей остались только голова и шея.

— Делай что-нибудь! Выкопай меня! Помоги! — в отчаянии кричала Панча.

Гюстав опустился на колени, чтобы разгрести мох вокруг шеи Панчи, но мох глубоко пустил корни и не поддавался. Гюставу едва удалось выщипать несколько сухих кустиков.

— Утонуть в земле! — вопила Панча. — Какая дурацкая смерть! Так мне и надо! Ты хоть простишь меня?

— Ты о чем? — изумился Гюстав, который теперь снова отчаянно дергал за узду.

— Ведь я появилась здесь, чтобы выдать тебя привидениям. Ты не сможешь выполнить свое задание, пока они тебя не сожрут.

— Что?

— Это заговор Смерти. Еще никому не удалось выйти живым из леса привидений. Но я не подумала, что сама им попадусь! Пожалуйста, прости меня!

Большие глаза Панчи наполнились слезами.

Что-то в последний раз рвануло, выдернув уздечку из руки Гюстава, голова Панчи исчезла, земля над ней с чавканьем сомкнулась, и от лошади не осталось и следа.

Гюстав, пошатываясь, встал с колен. Мысли его разбегались. События совершенно оглушили его.

— Панча? — беспомощно произнес он.

По лесу прошел шорох, словно в ветвях прошелестел ветер, и снова послышалось перешептывание и хихиканье, которое Гюстав уловил и прежде, только еще более угрожающее и многоголосое.

Казалось, что лес ожил: трещали ветви, шуршала листва, кроны деревьев осыпались, кора скрипела. И в мгновение ока Гюстав оказался в окружении орды самых разнообразных лесных демонов. Карлики с беличьими хвостами, рогатые филины, насекомые с птичьими клювами и прочая причудливая живность преградили ему путь во всех направлениях, самые невообразимые исчадия тьмы напирали на него из густой тени леса.

Он застыл на месте, вытащил свой меч, но не решался поднять его и принять воинственную позу.

Какое-то создание вроде летучей мыши с почти человечьим лицом зависло прямо у него над головой и ехидно вопросило:

— Как ты осмелился распевать у нас в лесу такие наглые песни?

Гюстав решил, что в данном случае лучше сказать правду.

— Пел не я, а моя лошадь.

— Какая лошадь? — издевательски поинтересовалось летучее существо.

— Сами знаете, какая, — сказал Гюстав, пытаясь произвести впечатление человека вежливого, но отнюдь не робкого.

— Но я признаю, что намеренно старался привлечь ваше внимание. Я заключил пари со Смертью, — воскликнул он, и его голос почти совсем не дрожал. — У меня было задание вести себя с вами вызывающе.

— И это тебе удалось, — прошипело создание, похожее на летучую мышь. — Теперь мы обратим на тебя наше особое внимание, малыш.

— Пари со Смертью! — насмешливо пропел уродливый карлик, сидевший верхом на еще более уродливой свинье. — И он еще взывает к нашему состраданию! А ведь от смерти никто не уйдет!

— Вот именно! — прокаркала одноногая птица с щупальцами насекомого. — Давайте повесим его вверх ногами на кровавом буке и полакомимся его печенкой.

— И вы тоже не уйдете от Смерти? — отважился Гюстав перебить пернатого.

— Разумеется, — крикнул гном с детским личиком и, смеясь, развел руками. — Все и каждый.

— Но ведь вы — привидения! Существа из промежуточного царства. В жизни не слышал, чтобы кобольды умирали.

Жуткая компания опешила. Все захрюкали, засвистели и зашипели, перебивая друг друга.

— Когда, — спросил Гюстав немного увереннее, — кто-нибудь из вас в последний раз благословил бренную жизнь?

Наступило всеобщее молчание. Некоторые кобольды раскрыли клювы и пасти, да так и застыли, в полнейшем недоумении глотая воздух.

— Э-э-э... — сказала одноногая птица.

— Фу-у... — ухнул филин из гущи леса.

— Да-а... — протянул носатый гном, восседавший на страусе. — Должен признаться, что не могу припомнить, когда имел место последний смертельный случай.

— Я вообще не могу припомнить ни одного смертельного случая, — прокряхтел кто-то из мрачного потайного дупла.

— Я еще никогда не бывала на похоронах, — пробормотала некая прямоходящая лягушка.

— Что такое похороны? — спросили из темноты.

— Моей прабабушке стукнуло четыреста пятьдесят, — задумчиво произнес чудовищных размеров кузнечик, потирая аистиный клюв. — И у нее самой есть бабушка, очень даже бодрая для ее возраста.

Паукообразное существо величиной с буханку хлеба подкралось к Гюставу сзади и нагло почесало свои передние ноги о доспехи.

— Ты хочешь сказать, — выдохнуло оно тонким потусторонним голосом, — что мы бессмертны?

— Ну да, — громко и твердо заявил Гюстав, наконец-то сообразив, что с этой омерзительной компанией не следует церемониться, — сами видите: пока еще никто из вас никогда не умирал. А ведь кое-кому уже стукнуло четыреста...

— Семьсот! — крикнул филин.

— Девятьсот тридцать четыре! — гордо прохрипело нечто неопределимое.

— Две тысячи пятьсот с гаком! — победно провозгласила ящерица-многоножка с головой кобольда.

— ...Больше двух с половиной тысяч лет, — продолжил Гюстав. — Я считаю, что это довольно убедительные показатели вероятности вашего бессмертия. По крайней мере, повод для... э-э-э... обнадеживающих соображений.

Некоторое время вся жуткая компания задумчиво молчала.

— Вот было бы здорово, — нарушила тишину одноногая птица. — Ведь если мы бессмертны, можно не беспокоиться по поводу колотья в левом крыле, не бояться сердечного приступа и даже инфаркта...

— Мы бы несколько облегчили свое существование, — перебила птицу уродливая свинья. — Могли бы выбросить из головы мысль о смерти, что привело бы к стопроцентному повышению качества жизни.

— И покончили бы с проклятым пессимизмом в этом лесу, — предсказал сидевший на свинье карлик.

— Это великолепно! — вскричал филин. — Мы бессмертны!

— Ура!

— Бессмертны!

Лес наполнился криками ликования, свистом и смехом. Все обнимались, хлопали друг друга по плечам и спинам, проливали слезы радости. Гюстав спокойно наблюдал за всеобщим восторгом, пока дикий гвалт не утих.

— Хорошо! — воскликнула одноногая птица. Она подскакала к Гюставу и положила крыло ему на плечо. — Этот милый юноша прибыл в наш лес, чтобы помочь нам избавиться от страха перед жизнью. Ура ему!

— Ура! Ура! Ура! — трижды прокричали привидения.

Гюстав начал было приходить в себя.

— А теперь, — весело предложила птица, — давайте повесим его вверх ногами на кровавом буке и сожрем его печенку!

Гюстав отступил на шаг и высоко поднял меч.

— Бой! — подумал он. — Все-таки бой!

Одноногая птица мерзко заблеяла. Свинья истерически хрюкнула, словно подавилась трюфелем. Прочие создания тоже разразились странными ритмическими звуками. Гюстав истолковал их как весьма своеобразную манеру смеяться.

— Извини, — прокаркала птица, задыхаясь от хохота. — Извини, что я не удержалась от этой не слишком аппетитной шутки. Разумеется, мы не собираемся вкушать твою печенку.

Гюстав опустил меч.

— Мы никогда этого не сделаем! В человеческой печенке полно токсинов. Разумеется, мы сожрем исключительно твои мозги!

Вся компания разразилась истерическим хохотом. Гюстав снова напрягся и приготовился к защите.

— Эй, иди сюда! — не то гаркнула, не то каркнула птица. — Да вложи ты в ножны свой дурацкий меч. Расслабься! Неужто у тебя совсем нет чувства юмора? Не сожрем мы тебя. Мы приглашаем тебя в гости!

И, словно по приказу, вся отвратительная нечисть принялась плясать вокруг Гюстава. Как он ни упирался, привидения под звуки странных песнопений все глубже оттесняли его в темную чащу леса.

Праздник (по крайней мере, на взгляд Гюстава) получился в высшей степени странным. Забавы лесных демонов кардинально отличались от всех известных Гюставу форм развлечений. На маленькой поляне вереница кобольдов остановилась и рассыпалась по лесу, свинообразные привидения принялись рыться в земле и кидаться друг в друга трюфелями; существа, похожие на птиц, начали клювами вырывать друг у друга перья; карлики бились головами о стволы деревьев и выкрикивали проклятья, пока до крови не расквасили себе носы.

Плясуны окружили медный котел с винно-красным варевом, кипевшим на синем огне, и стали швырять в него травы, крапиву, грибы и трюфели. Варево вспухало булькающими пузырями, причем отдельные пузыри вырывались из жидкости и исчезали в раскидистой листве. Одни демоны ритмично колотили по дуплистым деревьям и толстым корням, а другие судорожно дергались в такт.

Низкими басами заухали филины, и в ответ им из дупел деревьев раздалось заунывное пение. Замерцали блуждающие огни всех цветов и оттенков. Потыкавшись, как пьяные, в воздухе, они блекли и угасали под музыку, постоянно меняя освещение места действия. Мимо Гюстава, колотя себя камнем по голове, проплясал гном на утиных ногах, но со свиным рылом. Густые клубы зеленого чада, насыщенные парами трав, плавали между плясунами, от одного вида которых Гюстава тошнило.

— Эй, выпей с нами! — крикнула горбатая лягушка, протягивая ему кубок, наполненный пенным варевом. Гюстав вежливо поблагодарил и сделал осторожный глоток. Вкусом зелье напоминало немного железо, немного помидор, но у мальчика тотчас помутилось в голове.

— Гм, вкусно, — соврал он и выпил половину кубка. Ощущение было такое, словно какая-то губка впитала жидкость с его языка и срочно переправила в мозг.

Подскакала одноногая птица, которая недавно препиралась с Гюставом, и, шатаясь, остановилась рядом.

— Получается, ты выполнил свое задание, — поздравил Гюстава пернатый кобольд. — В лесу, полном привидений, ты повел себя вызывающе — и все еще жив! Это еще никому не удавалось. Браво, браво!

Правым крылом он поднял кубок с красным варевом и чокнулся с Гюставом. Тот из вежливости сделал еще один большой глоток.

— Спасибо, — сказал он, икая. — Задание было нетрудным.

— А в чем состоит твое следующее испытание? — спросил кобольд, едва ворочая языком. По его мутным глазам с огромными зрачками было видно, что он уже изрядно пьян. — Полет верхом на комете, что ли?

— Нет, я должен угадать имена шести великанов, — ответил Гюстав и расхохотался. Во-первых, потому что задание показалось ему дурацким, а во-вторых, потому что красный напиток привел его в такое состояние, когда все на свете вызывает смех. Даже перспектива сразиться с шестью великанами.

— Ты смелый юноша, — сказал пернатый, едва ворочая языком. — На Плато Загадочных Великанов можно попасть только через Долину Чудовищ. Придется тебе пустить в дело меч. Умеешь с ним обращаться?

— Я убил мечом дракона.

— Браво! — воскликнул кобольд и повернулся к своей компании. — Слышали? Этот парень ухлопал настоящего дракона.

Но привидения все больше впадали в экстаз и не обращали внимания на собеседников. Лесные демоны судорожно тряслись в дикой пляске, вскидывали руки вверх или со стонами катались по земле и вырывали траву. Странным образом Гюстав испытал сильное желание последовать их примеру.

— Значит, дракона? — продолжил разговор кобольд. Положив свое длинное крыло на плечо Гюстава, он заглянул ему в глаза. — Может, ты видел и... э-э-э... голых дев?

Острая боль пронзила сердце Гюстава.

— Да, — сказал Гюстав. — Видел.

Кобольд присвистнул в знак уважения, закатил налитые кровью глаза и сделал жест, как будто обжег крыло обо что-то горячее.

— Но скажи мне, — попытался Гюстав переменить тему, — что ты имел в виду, когда говорил о Долине Чудовищ и Плато Загадочных Великанов? Звучит так, словно ты знаешь, как туда попасть.

— Ты уже находишься на пути туда! — ухмыльнулся призрак.

— Как это? — хотел сказать Гюстав, но язык почти не слушался его. Птица двоилась, троилась и умножалась перед мутным взором Гюстава, принимая разную окраску: сначала розовую, потом красную, потом пурпурную.

— Как сказано: ты уже находишься на пути туда, — проквакал дребезжащий голос птицы в ушах Гюстава.

Вокруг раздавался глухой грохот, и Гюстав спросил себя, почему он кажется ему знакомым. Шум стоял такой, словно по камням катила карета, на крыше которой тряслись чемоданы и сундуки. Сундуки на крыше — чего? Здесь, в лесу? А это что за звук? Труба? Нет. Охотничий рог? Похоже, но не то.

Точно: корабельная сирена. Она гудит, когда на море опускается туман. Но причем здесь море и корабль? Здесь дремучий лес, полный привидений.

— Может, я сплю и вижу сон? И слышу свист? — подумал он. — Но свистит не птица, а дежурный по вокзалу.

Гюстав начал опасаться за свой рассудок.

— Ты тоже это слышишь? — спросил он кобольда, еле ворочая языком.

Кобольд снова ухмыльнулся.

— Нет, — ответил он. — Но я знаю, в чем дело. Это вино странствий!

Кобольд протянул ему свой кубок, и Гюстав увидел его содержимое. Ему показалось, что он заглянул в кровавый водоворот. Темная жидкость, от одного вида которой человеку становилось дурно, закручивалась в пенную спираль, нарушая все законы природы.

— Вино странствий? — переспросил Гюстав.

— Ну да, — зловеще прошелестел пернатый кобольд. — Жизнь — это безумное странствие! Опасное! Непредсказуемое! Жизнь полна неожиданностей — даже если ты проведешь ее, сидя на одном и том же стуле. Пей вино странствий! Его давили исключительно для тебя. Эксклюзив. Угощайся за счет Смерти!

Он хрипло рассмеялся.

— Что? — завопил Гюстав. — Вы тоже слуги Смерти?

Кобольд в знак согласия поднял свой кубок, несколько призрачных теней вслед за ним проделали то же самое и хором ответили:

— Все мы слуги Смерти, разве не так?

— Но вы же бессмертны! — возразил Гюстав.

— Ну и что? — ухмыльнулся пернатый кобольд. — Это не мешает нам оказывать Смерти ту или иную услугу.

У Гюстава снова закружилась голова. Желтые и зеленые светляки сновали у него под носом, описывая такие закорючки, что он буквально окосел. Он закрыл глаза и понемногу стал приходить в себя. Гоп-ля! — его тряхнуло, словно он сидел в купе вагона и поезд неожиданно тронулся.

В лицо ему повеял свежий ветер, значит, он сидел не в купе, а на облучке кареты, которая с металлическим грохотом мчалась по ухабам, куда глаза глядят. Так на полных парах мчится по туннелю паровоз. Внезапно со всех сторон налетели ветры, и на крыше что-то хлопнуло, как на палубе корабля с распущенными парусами. Мальчик все еще не решался открыть глаза, напротив, сильно зажмурился и положился на другие органы чувств. Ему мерещилось, что мимо него проплывают ароматы экзотических пейзажей, пахло орхидеями, корицей, мускатом, кориандром, лимонной травой, испарениями джунглей. Ему слышался говор на разных языках, восточная музыка, веселые заграничные песни, звон колоколов, потом снова раздались глухие ритмы, аплодисменты, топот ног, а колеса все грохотали и грохотали по булыжникам, пыхтели паровозы, хлопали паруса, стучали копыта.

Потом он открыл глаза.

Лес исчез, а вместе с ним и подвыпившая птица, и ее ужасные собутыльники. Вокруг Гюстава неистовствовала адская карусель света и тьмы. День и ночь сменялись каждую секунду, словно Земля вращалась в тысячу раз быстрее. Под ним с бешеной быстротой катились бетонные шоссе, проселочные дороги, булыжные мостовые, асфальтовые улицы, тропинки, аллеи. Мимо проносились горные кряжи, мелькали живописные ландшафты, степи, пустыни и колышущиеся поля. Казалось, чья-то гигантская рука раскручивает его, держа вверх ногами, вокруг всей планеты. Облака сгущались и снова рассеивались

с умопомрачительной скоростью, время внутри Гюстава словно застыло, а время вокруг него бешено плясало. Впечатление было невыносимым, кружилась голова, подкатывала тошнота. Он снова закрыл глаза, ощутил резкий толчок, железо заскрежетало по железу, кто-то крикнул: «Тпру!», раздался свисток паровоза, загремели якорные цепи, последовала резкая остановка и наступила тишина.

Гюстав открыл глаза. Он находился на каменистой возвышенности и глядел вниз на мрачную долину. Между разбросанных там и сям валунов пробивалась сорная трава, на гранитных гребнях виднелись печальные развалины деревьев, плотная пелена облаков, как саван, застилала ландшафт. Солнце близилось к закату, на долину наползали вечерние тени.

— Елки-палки! — воскликнул Гюстав. — Вот оно — вино странствий! В жизни бы не поверил!

Его одолевала икота.

— Твое здоровье! — произнес кто-то под ним.

Гюстав глянул вниз и оторопел. Он сидел на спине Панчи Сансо, своей говорящей клячи.

— Ты-то как сюда попала? — спросил он изумленно.

— Ты-то как сюда попала, — обиженно передразнила его Панча. — И это все, что пришло тебе в голову? Нет чтобы воскликнуть: «О, Господи, я так рад, что ты еще жива!» Или: «Каким чудом ты снова спаслась!» Или, к примеру: «Ба, да это Панча!»

Панча сопела от негодования.

Гюставу стало стыдно. Конечно, он был искренне рад вновь видеть Панчу целой и невредимой после того ужасного происшествия в лесу. Он попытался найти подходящие к случаю слова.

— Господи, я рад, что ты еще жива! — произнес он наконец, не придумав ничего лучшего. — Каким чудом ты снова спаслась?

Он натянуто улыбнулся и неловко похлопал животное по шее.

— Отстань, — Панча стряхнула его руку. Она все еще была обижена.

— Послушай, — сказал Гюстав. — Если у кого и есть причина обижаться, то у меня. Ты заманила меня в лес! Ты выдала меня привидениям! Припоминаешь? Ты просила у меня прощения.

Панча, опустив голову, смущенно скребла землю копытом. Наконец она подняла голову и взглянула на Гюстава своими большими преданными глазами.

— Ты меня прощаешь? — пробормотала она.

Молчание. Сдержанное ржание.

— Ну ладно, — сжалился над ней Гюстав. — Я тебя прощаю. А теперь расскажи мне, наконец, как ты оттуда выбралась?

— Понятия не имею, — затараторила Панча. — Это был кошмар. Дурной сон. Я опускалась и опускалась, и земля сомкнулась надо мной, я думала, что вот-вот задохнусь! Но я могла дышать, хотя вся целиком погрузилась в глину и камни. Потом вдруг мне показалось, что мной выстрелили из пушки. Ой-ой-ой! Я пронеслась в темноте сквозь подземное царство, как молния сквозь водосточную трубу. И внезапно остановилась. Я вроде как поднималась все выше, вдруг стало светло, это моя голова выступила из земли. Моя шея, мой круп, все мое тело снова освободились, и я увидела, что снова стою на твердой почве. А ты сидишь на мне верхом.

— Странные вещи происходят в этом лесу, — задумчиво произнес Гюстав.

— А мы больше не в лесу, — уныло ответила Панча. — Мы в царстве чудовищ. Говорят, что это страна вечных сумерек. Здесь никогда не бывает настоящего дня. Наступают сумерки, приходит ночь, потом снова сумерки, потом снова ночь. Говорят, день отказывается освещать эту страну. Солнце заглядывает сюда, только чтобы закатиться.

Гюстав напряженно всматривался в долину. Он видел множество странных теней, которые, видимо, двигались. Но на столь большом расстоянии и при столь неверном свете он не мог различить, что это было.

— Это чудовища, — прошептала лошадь, хотя никто ее не спрашивал. — Самые ужасные, какие есть.

— Я ищу самое ужасное из них, — сказал Гюстав и направил Панчу с холма вниз, в темную долину.

Спуск занял некоторое время, потому что лошадь шагала медленно и осторожно, боясь застрять в колючих кустах. Тем временем взошла полная луна и заскользила между ночными облаками. Там, куда падал ее белесый свет, из ночи внезапно вырастали серые фигуры неестественных пропорций.

Сверкая глазами, они пищали или хрюкали, а когда лунный свет перемещался дальше, они снова исчезали во мраке. Иногда Гюставу удавалось различить бесшумное движение чего-то, что он поначалу принимал за скалу или поваленное дерево. Или какое-то продолговатое тонкое создание, двигаясь на многих ногах, со свистом пересекало ему дорогу и пропадало среди ночных теней. Несколько раз Гюстав слышал шорох кожаных крыльев, кружившихся низко над его головой. Что-то дышало и скрипело во тьме, затем снова раздавался тонкий свист или далекий вой.

— Если не повезет, мы и не заметим, что наткнулись на самое ужасное из чудовищ, — еле слышно прошептала Панча. В ее голосе звучало напряжение. — Может, оно как раз сейчас стоит над нами, огромное, как гора, со щупальцами вместо рук и одним-единственным большущим глазом, который умеет видеть в темноте. Видишь вон те толстые деревья слева и справа от нас? Может, это вовсе и не деревья. Может, это ноги.

— Ты не могла бы немного обуздать свою фантазию? — взмолился Гюстав. — Если уж здесь, в темноте, притаились чудовища, то желательно хотя бы услышать, когда они на нас нападут.

В этот момент завеса облаков рассеялась, и они увидели, что давно уже скачут по широкому полю, заваленному руинами. Мощные каменные блоки, некогда использованные при строительстве жилищ и возведении стен, видимо, потом обрушились, да так и остались лежать среди поля. Там и сям зияли пустотой бесполезные арки ворот, каменные развалины преграждали путь. Панча, то и дело спотыкаясь, едва продвигалась вперед.

В бледном свете луны руины казались заклиненными друг в друга айсбергами, на которых сидели стаи нахохлившихся сов, чьи большие зрачки отражали холодный свет из космоса.

— Может, землетрясение? — сказал Гюстав.

— Я ставлю на чудовищ, — почтительно возразила Панча.

— Вы спрашиваете, какое бедствие постигло здешние места? — прозвучал над мрачными руинами чей-то голос, низкий, глухой и печальный, словно идущий из подземелья.

Путников охватила паника. Гюстав натянул поводья и поднял копье, лошадь встала на дыбы и завертелась на задних ногах, словно ее со всех сторон одолевали крысы. В этот момент сквозь просвет в облаках блеклый лунный свет упал прямо на чудовище. Оно стояло в нескольких метрах от них, опираясь на обвалившуюся стену.

— Это бедствие вроде бы я, — сказало чудовище.

У монстра был череп дракона, а вместо рук — узловатые корни дерева с гибкими, похожими на растения щупальцами. Все остальное милосердно скрывала стена, и, судя по вылезавшим из трещин щупальцам, туловище выглядело, наверное, еще страшнее.

— Ну что, — глухо спросил монстр. — У нас, в Долине Чудовищ, гости?

Из его правой глазницы выполз большой паук и скатился вниз по стене.

— Ах, да, — быстро среагировал Гюстав. — Добрый вечер.

— Надеюсь, вы здесь проездом и не собираетесь проводить каникулы в столь унылой местности? Такой безрадостный пейзаж — разве это не ужасно? И эти чахлые овощи? И удручающая погода? Как будто прозябаешь под заплесневелой сырной головой! — разразился жалобами костистый череп.

Гюстав спешился. Монстр, хоть и выглядел омерзительно, выражался вполне цивилизованно. Поэтому Гюстав сунул копье в крепление и сдвинул шлем Панчи, чтобы продемонстрировать миролюбие. Однако на всякий случай он не стал поднимать свое забрало и снимать с пояса меч. Крепко сжимая в потном кулаке рукоятку меча и балансируя на неровных каменных блоках с острыми краями, он направился к чудовищу.

Стена с белой, как мел, головой страшилища производила впечатление какого-то циклопического кукольного театра, где дают представление для любителей острых ощущений. Гюстав подошел к стене, собрался с духом, встал в позу рыцаря и твердым голосом спросил:

— Это ты — Самое Страшное из Всех Чудовищ?

В тени каменной руины что-то заскрежетало и зачавкало, несколько щупалец исчезли в одних щелях и высунулись из других. Огромный череп приподнялся и опустился, как жуткая карнавальная маска, которую носят на палке.

— Самое Страшное из Всех Чудовищ? — переспросил монстр. — Да, наверное, я... — Последовало долгое молчание.

— ...был им давным-давно...

Он снова умолк, словно боялся произнести последнее слово. Тяжело вздохнув, он продолжил:

— А потом появилось другое чудовище! Собственно говоря, оно всегда существовало, но со временем становилось все ужаснее. Нет, все-таки я — второе после него. Гёте называл меня Заботой. Теперь меня зовут Унынием.

Монстр повесил голову и испустил глубокий хриплый вздох, напоминавший звук, издаваемый старыми кузнечными мехами.

— Ты задал вопрос в лоб, — продолжал он, не ожидая ответа. — Но я не стану упрекать тебя в бестактности. При виде меня каждому становится не по себе. Я однажды увидел свое отражение в стоячем пруду и чуть не упал в обморок. А ведь тогда я еще был намного симпатичнее, чем теперь. Меня называли Грустью, Тоской, Печалью, Кручиной.

Воспоминание вызвало у страшилища мучительный вздох.

— Ты, конечно, желаешь знать, чем так ужасно Уныние? Не правда ли?

— Правда, — сказал Гюстав, хотя это вовсе не было правдой (он слишком волновался, чтобы еще о чем-то спрашивать). Но сразу вступать в спор было бы глупо.

— Одно из моих самых разрушительных свойств заключается в том, что все со мной уживаются. Я везде дома. Я всегда к месту.

Монстр глухо рассмеялся. По стене прошел скрежет, словно на нее надавили со страшной силой.

— Оглянись вокруг. Видишь, как велика моя власть? Я много лет терзаю эту местность — и не стесняюсь в средствах. Пожираю мужчин, женщин и детей, невзирая на их общественное положение и характер. Я беспощадный, безжалостный, хладнокровный, неумолимый слуга Смерти. Кстати, один из лучших.

— Ты — слуга Смерти?

— Все мы — слуги Смерти. Разве не так? — Монстр небрежно отмахнулся и продолжил свои излияния. — Наконец меня это немного утомило, и я решил на мгновенье прислониться к этой стене.

Он зашелся сухим кашлем.

— И, как видишь, застрял здесь на долгие-долгие годы. Видимо, за это время со мной должно было произойти что-то роковое.

Гюстав кивнул, но на этот раз не только из вежливости. Ему в самом деле стало интересно, куда клонит его собеседник.

— Я начал тревожиться! Ставить под сомнение свое существование! Можешь себе представить: Забота, которую терзают заботы! Тревога, которая тревожится! Уныние, которое предается унынию! Рассчитываешь каждый шаг, чтобы сделать карьеру, а когда оглядываешься назад, сожалеешь о нем. Как раз в этот момент и утрачиваешь лидерство. Перестаешь быть самим собой.

— Но некоторое сомнение иногда очень даже уместно, — заметил Гюстав, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Сомнение? — воскликнул монстр. — Но речь не идет о здоровом скепсисе, мой юный друг. Нет, тут не сомнение, тут тревога. Ты спросишь, какая разница? Ну... Одно дело — мыслить, а другое — мечтать, грезить, видеть сны. Я начал задумываться обо всем — абсолютно обо всем! Я могу тревожиться о здоровье, о будущем, о настоящем, даже о прошлом, а это уже вообще ни в какие ворота...

Монстр хрипло рассмеялся.

— Да, так я и тревожился, и унывал, пока не превратился в то, что ты видишь перед собой: сухое мертвое дерево, кости, рога, камень, зубы без нервов, глазницы без глаз, руки без силы.

Он воздел деревянные щупальца к ночному небу, они задрожали мелкой дрожью и бессильно упали на стену. Паук снова взбежал вверх по стене и исчез в глазнице. Продолжительный еле слышный вздох завершил жалобу костистого черепа.

«Это чудовище не может быть самым страшным из всех, — подумал Гюстав. — Слишком уж оно слезливое. Я только даром теряю с ним время».

— Ты здесь только даром теряешь время, мой мальчик. Я наскучил тебе своей слезливой болтовней, — тихо произнесло чудовище.

Гюстав вздрогнул. У него появилось неприятное ощущение, что монстр заглянул ему прямо в мозги.

— Позволь дать тебе кое-что на дорогу. Не то чтобы великую философию, но простой совет: наслаждайся мгновением.

Похожие добрые советы Гюстав уже читал на листках отрывного календаря.

— Да, знаю, подобные добрые советы ты уже читал на листках календаря, не правда ли? Но чем чаще их повторяешь, тем лучше.

— Я это учту, — вежливо ответил Гюстав, медленно отступая назад.

— Нет, нынче я уже не Самое Страшное из Всех Чудовищ, — проговорил монстр как бы про себя.— Хоть я и внушаю ужас, но по здешним меркам я посредственность. Я не так убог, как эти жалкие двухголовые гигантские улитки на склонах гор нашей долины, но и не такое кошмарное чудо-юдо, как Крокодил, Пожирающий Рыцарей в Горном Озере Голубой Крови. Я всего лишь заурядное чудовище.

Гюстава словно током ударило. Он остановился.

— Крокодил, Пожирающий Рыцарей в Горном Озере Голубой Крови! Интересно. Может, он и есть Самое Страшное из Всех Чудовищ?

— По крайней мере, он считает себя таковым.

— Вот как? Можешь объяснить, как туда добраться?

— Это довольно просто. В конце долины нужно подняться в горы, проехать под Водопадами Рыдающих Ущелий и попасть в Долину Грустных Струй. Оттуда через Плато Загадочных Великанов проедешь к Гряде Кипящего Чада. Там, где кипит, то есть чадит, сильнее всего, найдешь Горное Озеро Голубой Крови.

Монстр со свистом втянул в себя воздух.

— Большое спасибо, — сказал Гюстав.

— Не за что, — монстр отмахнулся щупальцем. — Но пока ты не двинулся в путь, скажи: почему, выслушав мою историю, ты не спросил, есть ли у нее разгадка?

— О, она мне и так понравилась, — смущенно улыбнулся Гюстав.

— Это хорошо, потому что разгадки у нее нет.

Гюстав отступил на несколько шагов, криво улыбнулся и попрощался, махнув рукой. Потом повернулся и быстро побежал через развалины к своей лошади, сел в седло, и Панча зарысила прочь. А монстр снова впал в неподвижность, снова застыл на стене, как одинокий памятник хандре.

Они еще долго плелись по Долине Чудовищ мимо унылых развалин, перешагивая через бесчисленные скелеты людей и животных, окруженные писком и шорохом насекомых и крыс, кишмя кишевших среди камней. Но ничего чудовищного они больше не встретили, если не считать двух двуглавых гигантских улиток, которых они заметили на следующий день в утреннем тумане. Улитки мирно паслись на обочине крутой дороги, поднимавшейся из долины в горы.

Когда они одолели первый горный перевал, перед ними открылся удручающий вид на еще одну усеянную серыми камнями долину. Впрочем, она была заметно глубже, чем предыдущая, окружена острыми скалами и заполнена густым туманом. С крутых склонов низвергались десятки водопадов. Грохот стоял такой, словно здесь бушевала бесконечная гроза и барабанил вечный дождь. Иссиня-черные птицы с жутким карканьем кружили над чадными испареньями.

— Это наверняка Рыдающие Ущелья, — сказал Гюстав. — Не очень-то уютное местечко. Но нам нужно пройти здесь. Под водопадами.

— Да уж, местечко и впрямь уютней некуда, — сказала лошадь, уныло глядя на тропу, петлявшую под водопадами. Неровная тропа шириной примерно в метр была покрыта лужами и скользкими водорослями. — Надеюсь, это оправданный риск.

— Так или иначе, речь идет о моей жизни, — ответил Гюстав.

— И о моей, — отозвалась кляча и, осторожно ступая, медленно двинулась вперед.

Сначала тропа вела вверх, потом снова по скользким камням вниз. Справа была пропасть, слева отвесные скалы. Время от времени путники оказывались прямо под мощными водопадами, и тогда доспехи Гюстава наполнялись булькающей ледяной водой. Потом начинался новый подъем, и Панча разражалась бесконечными проклятьями. Внезапно скалы раздвинулись, открыв вид на сочные горные луга. Трава мягкими волнами спускалась в долину, где, судя по едва слышному журчанию, видимо, имелся какой-то водоем.

— Должно быть, это и есть Долина Грустных Струй, — воскликнул Гюстав.

— Не вижу ничего грустного, — с облегчением сказала Панча. — Даже струй не вижу.

Спотыкаясь на каждом шагу, они наконец спустились в долину. И что же? Здесь в самом деле журчал прозрачный ручей, щебетали певчие птицы, порхали бабочки и кружились стрекозы. Лошадь зашагала к ручью, Гюстав спешился и тоже напился прохладной воды. Снова вскочив в седло, он заметил вдали, на крутом холме, замок с множеством башен.

— Похоже, мы возвращаемся в цивилизацию, — размышлял он. — Не представляю, как можно в столь мирном пейзаже найти озеро с Самым Страшным из Всех Чудовищ. В этой местности их нет и в помине. Может быть, стоило нанести визит обитателям замка на холме. Вдруг там живет мудрый король, или прекрасная принцесса, или еще кто-нибудь, кто укажет нам дорогу к озеру.

— Ясно, — вздохнула Панча, снова переходя на рысь. — Ясно, что там живет мудрый король или прекрасная принцесса. Может, они оба там живут. И как раз сейчас пекут для тебя пирог.

Но чем выше они поднимались, тем более далеким казался замок. Время от времени его скрывал густой туман. Замок появлялся то тут, то там, и путники никак не могли к нему приблизиться. Перед ними лишь маячил смутный многообещающий силуэт. А потом и его поглотили клубы тумана. Когда же дымка рассеялась, Гюстав увидел только причудливую цепь массивной горной гряды, и теперь вершины скал весьма отдаленно напоминали зубцы и башни замка.

— Н-да, неохота говорить, но это фата бургиана, горный мираж, — заметила Панча.

Они стояли на пустынном скалистом плато, где росли лишь редкие островки травы.

Гюстав застонал.

— Обман чувств, типичный для высокогорья, — пояснила Панча. — Поразительное сходство горных пиков с башнями в сочетании с плохой видимостью и влиянием разреженного воздуха на оптическое восприятие и внутричерепное давление нередко приводят к обману зрения, что в свою очередь...

— Ах, да заткнись ты! — заорал Гюстав и вонзил шпоры в бока лошади. Панча умолкла. Ее заумные рассуждения постепенно начали действовать Гюставу на нервы.

Они уже давно скакали по сплошь усеянной валунами возвышенности, потеряв всякую ориентацию. Гюстав подозревал, что они вообще двигаются по кругу. Редкие клочья тумана плавали между осколками скал, по небу неслись серые тучи. В последних отсветах заката черные птицы с устрашающего размаха крыльями кружили над плато в поисках добычи. Нигде не наблюдалось ни малейшего признака цивилизации. От усталости и голода Гюстав и Панча совсем упали духом.

— Здесь только камни, — заметила Панча. — И никакого тебе пирога.

— А я так рассчитывал провести сегодняшний вечер за щедро накрытым столом в кругу как-никак цивилизованных владельцев замка, — вздохнул Гюстав. — Представляешь? Жареный гусь с картофельными фрикадельками. Может быть, немного музыки. Скрипка, виолончель.

— Мне наплевать на мясную еду, а тем более на разных владельцев-извращенцев и на мерзкие звуки, извлекаемые из жил животных, — отозвалась Панча. — Но мешок овса мне бы не повредил.

Они уныло продолжали путь. Вскоре Гюстав заметил, что скалы излучают странное мерцание. Они сияли, как сияют кристаллы или металлы, все плато было усыпано серебряной пылью.

Но прежде чем Гюстав успел обсудить это с Панчей, в камнях раздался грохот и огромные валуны пришли в движение. Земля задрожала, как во время небольшого землетрясения. Вокруг катились обломки скал. Нарушая все законы природы, они громоздились друг на друга, превращаясь в подобия гигантских снеговиков. Потом они как бы размягчались, вливались один в другой и принимали человекоподобные формы.

На жидких камнях возникали лица, формировались руки, ноги. Фигуры таращили глаза, оскаливали зубы, у них даже вырастали волосы, толстые и жесткие, как проволока. В один миг перед путниками появились шесть грубо сколоченных мускулистых исполинов, каждый ростом метров в пять. Все они имели всклокоченные бороды и держали в кулачищах топоры и палицы.

Гюстав и Панча замерли от страха.

— Я великан Темакатима! — рявкнул один из них, преградив Панче дорогу.

— Я великан Ологибия! — гаркнул второй.

— Я великан Софолияиф!

— Я великан Ясомитрона!

— Я великан Кизифа!

— Я великан Фиягорега!

И гиганты окружили Гюстава и Панчу тесным кольцом.

«Угадать имена шести великанов, — припомнил Гюстав. — Ведь это задание номер три, а я о нем совсем забыл».

Великаны размахивали своим оружием и подступали все ближе. Они были заведомо сильнее Гюстава.

— Что вам от нас нужно? — Гюстав прикидывался дурачком, лихорадочно ища способ справиться с этими парнями.

— Ты должен угадать наши имена! — хором прокричали великаны.

— Это просто! — ответил Гюстав. Вы же только что представились: Темакатима, Ологибия, Софолияиф, Ясомитрона, Кизифа и Фиягорега.

— Проклятье! — чертыхнулся Темакатима.

— Черт возьми! — проворчал Фиягорега.

Шесть исполинов в полном недоумении обменялись беспомощными взглядами.

Потом сблизили головы и стали шептаться, пока не воскликнули все разом: «Точно!». Ологибия вышел вперед.

— Это вовсе не наши настоящие имена, — сказал он. — Это... э-э-э... анаграммы.

— Точно, анаграммы. А не имена, — подтвердил Темакатима.

Великаны дружно закивали головами:

— Нас зовут совсем по-другому.

— Анаграммы? — переспросил Гюстав. Он уже слыхал такое слово, но не мог припомнить, где и когда.

— Слова, в которых перепутаны буквы, — зашептала Панча. — Боюсь, все они — чертовы интеллектуалы.

— Несомненно, — подтвердил Ологибия.— Дело в том, что мы — ученые.

Темакатима пнул Ологибию в бок.

— Идиот! — прошипел он.

— Ага! — зашептала Панча. — Ученые! Это была невольная подсказка. Мало того, что они интеллектуалы. Они еще и придурки.

Гюстав анализировал условия задачи. Переставленные буквы. Ученые. Ологибия, Темакатима, Софолияиф, Ясомитрона, Кизифа и Фиягорега.

— А задавать вопросы можно? — вежливо осведомился он.

— Разумеется, — ответил Софолияиф.

— И вы должны честно на них отвечать?

— Да. К сожалению. Но у нас только два ответа: да и нет.

— Хорошо, — сказал Гюстав. — Первый вопрос: вы пользуетесь инструментами для ваших наук?

— Да! — выпалил Ясомитрона. — Я, например, использую огромный телескоп! С его помощью я уже давно наблюдаю за тобой. Из нашего замка в облаках нам видно все!

Он просто лопался от гордости и указывал пятерней в направлении сказочного здания, которое Гюстав заметил уже из долины. Странно — теперь в туманной дали на высокогорье снова показался замок со всеми его зубцами и башнями. Но Гюставу некогда было удивляться.

— От меня ничто не ускользнет! — продолжал хвастаться Ясомитрона. — Телескоп дает увеличение в сто миллиардов раз. Я могу рассмотреть, как писает муравей на планете Сатурн.

— А на Сатурне есть муравьи?

— Конечно, — ответил Ясомитрона, несколько смягчаясь. — Муравьи есть везде. Правда, те, что обитают на Сатурне, трехголовые и мочатся ртутью, но...

Телескоп. Ученые. Ясомитрона. Янатросоми. Трясомиона. Натрясимон. Янтимороса. Тяморонаси. Оросанятим...

— У тебя есть телескоп, ты рассматриваешь звезды... твое настоящее имя — Астрономия!

— Черт возьми, — сказал Астрономия. Остальные великаны погрозили ему кулаками за болтливость.

— Следующий! — скомандовал Гюстав, указывая на Ологибию.

Иягиболо. Игоболия. Ялобиози.

— Отвечай! У тебя тоже есть телескоп?

— Нет! — возликовал Ологибия. — У меня есть микроскоп!

— Да заткни ты свою пасть! — заорали остальные великаны. — Ты должен говорить лишь да и нет!

— Ах, так у тебя микроскоп? — уточнил Гюстав. — И ты тоже рассматриваешь муравьев на Сатурне?

— Нет! В микроскоп нельзя увидеть Сатурн. Ты что, совсем болван? Я рассматриваю муравьев на Земле.

— Болван! Болван! — хором завопили остальные великаны.

«Ага! — принялся рассуждать Гюстав. — У него микроскоп, он рассматривает муравьев. Ияголоби. Олибияго. Ягобилои. Биялогои. Гоилиябо. Ибоголия...»

— Ологибия, твое имя Биология!

— Проклятье! — разозлился Биология и так сильно пнул ногой лежавший поблизости камень, что тот разлетелся на тысячу кусков.

— Следующий! — Гюстав указал на самого сильного и грязного исполина. — Фиягорега! Ты вроде бы самый сильный, у тебя самые грубые мозоли на руках и больше всего грязи на сапогах. Получается, что твои главные инструменты — это твои же руки и ноги. Так?

— Ну да! — вынужден был признать Фиягорега.

— В самую точку! — обрадовалась Панча.

Фиягорега. Огрегафия. Агрегофия.

— Любишь копаться в грязи?

Великан покраснел и опустил голову:

— Да.

Любит копаться в земле. Фагирогея. Гифарогея. Регогияфа. Гияфарего.

— И грязь на сапогах... Любишь странствовать? Много повидал?

— Да, — пробурчал великан.

Любит странствовать. Много повидал. Феогригия. Гафеогрия. Гирафогея.

— Твое имя — География!

— Да, правильно, — хмыкнул великан.

Остальные великаны обрушили на него крики возмущения.

Гюстав начал входить во вкус игры. Он указал на следующего великана.

— Эй, ты! Темакатима! Какими приборами пользуешься?

— Угадай сам. Я буду отвечать только да или нет.

— Молодец! — закричали остальные. — Так держать!

— Ага, — сообразил Гюстав. — Ты работаешь логически. Следовательно, представляешь очень точную науку. Верно?

— Да. Верно.

— Хорошо. Ты используешь метроном?

Великан расхохотался:

— Никогда!

Метатимака.

— А секстант?

— Тоже нет.

— Газовую горелку?

— Ничего подобного.

Атикеммата.

— Сколько будет, если шестьсот двадцать четыре тысячи пятьсот двадцать восемь разделить на двести тридцать шесть?

— Не скажу. Я могу отвечать только да или нет, — заупрямился великан.

— Гм, — пробормотал себе под нос Гюстав. — Тогда скажи мне вот что: ты мог бы ответить на вопрос, сколько будет, если шестьсот двадцать четыре тысячи пятьсот двадцать восемь разделить на двести тридцать шесть?

— Разумеется, — сказал Темакатима.

— Я тебе не верю! — сказал Гюстав.

— А я могу ответить! — настаивал Темакатима.

— Не верю. Никто не может сосчитать в голове такие числа.

— И не надо! — завопил великан. — У меня же есть логарифмическая линейка! Он машинально сунул руку в карман и с торжествующим видом поднял вверх деревянную линейку.

Метамитака. Иатамемтак. Итатамакем.

— Раз ты пользуешься линейкой, значит, твое имя — Математика!

Великан швырнул инструмент на землю и растоптал его.

Гюстав обратился к предпоследнему кандидату.

— Софолияиф!

— Смотри в оба! — закричали великаны. — Он положит тебя на обе лопатки!

— Ты тоже используешь инструмент для твоей науки? — решительно спросил Гюстав.

— Нет, — ухмыльнулся в ответ Софолияиф. — Моя наука не использует никаких инструментов.

— Хороший ответ! — вскричали великаны. — Задай ему жару!

Наука, которая не использует никаких инструментов. Фолифосия. Фосифолия. Фофолосия.

— А как же она обходится без инструментов?

— Она пользуется кое-чем, что не измеряется инструментами. Ох!

Софолияиф зажал себе рот, но ответ успел слететь у него с языка.

— Да не разевай же ты варежку, остолоп! — заорали прочие великаны.

Наука без инструментов, которая пользуется чем-то, чего нельзя измерить.

Софилофия. Фисолофия. Фисофолия.

— Тебя зовут Философия, и ты не умнее прочих, — решил Гюстав.

— Слушай, а это забавно, — заржала Панча. — А мне можно попробовать?

— Нет! — строго возразил Гюстав. — Это мое задание.

— Эй, а как насчет меня? — крикнул Кизифа. — Меня своими хитрыми вопросами ты не одолеешь! Ты меня в жизни не угадаешь!

— Ах, Кизифа, — сочувственно улыбнулся Гюстав. — О тебе я совсем забыл. С тобой вообще все просто. Даже не нужно задавать вопросов. Всего шесть букв. И ты даже не потрудился хорошенько их переставить. Ты, разумеется, Физика.

— Мы же тебя предупреждали, — заворчали другие великаны. — Лопух!

Гюстав воспрянул духом. В ученом споре с шестью исполинами, к тому же учеными и интеллектуалами, он одержал победу, в очередной раз выполнив задание Смерти. Он натянул поводья, Панча поднялась на дыбы. Гюстав сделал прощальный знак рукой.

— Что ж, господа, это все. Я угадал ваши имена. Мы уезжаем. Желаю вам хорошо провести вечер.

Он хотел проехать между Математикой и Биологией, но великаны вдруг встали перед ним стеной, загородив дорогу.

— Одну минуту, — сказал Математика.

— Что еще? — нетерпеливо крикнул Гюстав. — У меня есть и другие задания.

— Не так быстро, мой мальчик, — остановил его Биология. В его дружеском тоне звучал какой-то подвох. — Ты ничего не забыл?

— Забыл? — прошипела Панча из-под сбруи. — Что именно?

— Как прикажешь это понимать? — спросил Гюстав.

Астрономия откашлялся.

— Ведь я уже говорил, что мы все время наблюдали за тобой в телескоп. К нашему возмущению, мы вынуждены были констатировать, что ты не выполнил своих домашних заданий! По биологии, а также по астрономии, математике, физике, философии и географии. Вот что ты забыл!

Прочие великаны одобрительно хмыкнули.

И в самом деле: в последнее время Гюстав немного отставал с выполнением домашних заданий. Хотя вообще-то он был прилежным, даже старательным учеником и считал, что ему не в чем себя особенно упрекнуть.

— Ну и что?

— Вместо этого ты сидишь и что-то там чиркаешь на бумаге, — осуждающе произнес Математика.

— Ничего я не чиркаю, я рисую! — упрямо возразил Гюстав.

— Рисование! — вскричал Биология. — Этим ничего в жизни не добьешься! Но ты пошел бы далеко, если бы вызубрил основы моноподиального разветвления стеблевидных растений.

— Вот именно! — сказал Математика. — Уравнения с двумя неизвестными, например, прямо-таки ежедневно необходимы в практической жизни. А ты тратишь драгоценное время на анатомические этюды.

— Меня глубоко волнует вопрос о том, — сказал Физика, — как ты добудешь средства к существованию, не имея понятия об эффективных методах спектрального анализа?

— Я вполне мог бы себе представить, что заработаю на жизнь рисованием, — слегка самоуверенно возразил Гюстав.

Великаны корчили рожи, толкая друг друга в бок. Делали вид, что сострадают Гюставу.

— Бедный, ослепленный юноша, — охнул Физика.

— Он собирается идти по жизни, не имея понятия о том, между какими меридианами имеет место скрытая тропическая конвергенция! — вздохнул География.

— Он предпочитает... рисование!

Великаны расхохотались так, что все плато заходило ходуном. Гюстав прикидывал в уме, стоит ли пришпоривать Панчу, чтобы просто удрать. Но он понимал, что исполины поймают его, сделав всего несколько шагов. Отсмеявшись, они серьезно посмотрели на Гюстава сверху вниз и с сожалением покачали головами.

— Мы только хотим избавить тебя от бедности и позора, мой мальчик, — сочувственно провозгласил География. — А потому немного попляшем и растопчем тебя в пыль своими каменными башмаками.

Великаны подступили ближе, Панча заржала и попятилась назад. Гюстав натянул повод и остановил свою клячу.

— Вы хотите растоптать меня в пляске? — спросил он.

— Таков обычай на Плато Загадочных Великанов, — ответил Биология. — Если мимо ты пойдешь, под башмак наш попадешь.

— Если мимо он пойдет, под башмак наш попадет, — проскандировали остальные великаны.

— Если ты наверх пойдешь, то костей не соберешь, — забубнил География.

— Если он наверх пойдет, то костей не соберет!

Великаны принялись ритмично притоптывать, демонстрируя Гюставу свои грязные подошвы. И к тому же затянули речевку:

Исполины скакали вокруг Гюстава и Панчи, хлопая в ладоши, под их каменными башмаками земля содрогнулась. Философия на миг остановился, наклонился к Гюставу и спросил:

— Видишь вон то сияние?

И в самом деле, Гюстав еще прежде обратил внимание на серебристое сияние над камнями.

— Это пыль от всех доспехов, которые мы растоптали. Вместе с рыцарями. Серебряная пыль рыцарей придает сияние нашему плато.

Философия засмеялся и подхватил речевку:

Великаны пели и притоптывали все громче, кольцо вокруг Гюстава смыкалось.

Гиганты орали хором, и в горах им вторило эхо.

— Ну, воспользуйся же, наконец, своим оружием, — прошипела Панча. — Зачем же я все время таскаю на себе этот хлам? Копье, меч, доспехи. Ты же рыцарь, черт тебя возьми! Вот и веди себя соответственно!

Гюстав вытащил из ножен меч. На великанов это не произвело никакого впечатления.

— Поскули и умирай! — вопили они.

— Просто делай, что говорю, — шептала Панча. — Отведи меч подальше от тела, держи его в горизонтальном положении, вот так, и как можно крепче.

— Мы тебя размажем в кашу! — пели великаны, держась за руки и сужая круг. — Ты — никто! Да, ты — никто!

— А что теперь?! — шепотом спросил Гюстав. — Нападать?

— Нет еще, подпусти их поближе.

— Еще ближе? Да они сейчас нас раздавят.

Гюстав все еще не решался следовать приказаниям своей лошади.

— Не дергайся. Подпусти их ближе. Руку не опускай, — шептала Панча. — Сохраняй полное спокойствие.

— Вам придется умереть! — орали великаны, с топотом сужая круг. — Вы обречены на смерть!

Внезапно лошадь поднялась на дыбы и гаркнула во весь голос:

— А вы слыхали о прекрасном японском обычае харакири?

И тут она повернулась вокруг своей оси, да так быстро, так изящно, так неожиданно, что даже Гюстав был поражен.

Но еще больше были ошарашены великаны, потому что через мгновение все шестеро были разрезаны пополам. Во время пируэта Панчи меч Гюстава, описав стремительный круг, рассек каждого ровно посередине живота и аккуратно отделил верхнюю часть туловища от нижней. С воплями и стонами верхние половины повалились на землю, а нижние разбежались кто куда. Кишки вывалились и волочились по земле, а из животов широкими красными ручьями хлестала кровь. Панчу чуть не вырвало.

— Не очень-то приятное зрелище, — еле вымолвила она. — Давай исчезнем отсюда, а то меня стошнит.

Гюстав вложил меч в ножны, пришпорил лошадь, и она понеслась по плато размашистым галопом. Очень скоро они удалились на достаточное расстояние, чтобы не слышать стонов и проклятий поверженных исполинов, и Панча перешла на спокойную рысь.

— Это было легко, — заметил Гюстав.

— Да, великанов одолеть легко, если знаешь, куда бить. У них самое мягкое место — середина. При условии, что меч мастерски выкован и остро заточен.

— А откуда ты знал, что меч такой острый?

— В конце концов, твое оружие предоставлено тебе самой Смертью. В одном можешь не сомневаться: то, что Смерть тебе дала, и от тебя она ждала. Видимо, Косарь все еще надеется, что ты испугаешься того или другого задания, придешь в отчаяние и сам бросишься на свой меч. Или сделаешь что-то в этом роде.

— Хорошо, когда есть друзья, — вздохнул Гюстав.

— Слушай, — воскликнула Панча, — мы же забыли спросить у великанов дорогу к озеру.

Наконец дорога пошла вниз, мимо острых гранитных пиков, похожих на окаменевшие рога циклопов. Глубоко в долине покоилось озеро, затянутое туманной дымкой.

— Может, это и есть Горное Озеро Голубой Крови? — спросил Гюстав.

— Я не вижу никаких водоворотов, — отозвалась изнемогшая от усталости Панча.

— Значит, мы еще не достигли Гряды Кипящего Чада.

— Но озеро голубое, — сказал Гюстав.

— Все горные озера голубые, — возразила лошадь. — Но отсюда еще не следует, что это и есть Горное Озеро Голубой Крови.

— А ты думаешь, что в нем и в самом деле кровь?

— В этих заколдованных горах я больше ничему не удивлюсь.

Они миновали отвесный уступ скалы, на котором заметили развалину сторожевой башни и круживших вокруг нее ворон.

— Мы, по крайней мере, снова приближаемся к цивилизации, — сделал вывод Гюстав. — Скажи, а ты тоже слышишь этот запах?

Панча остановилась и принюхалась.

— Это не запах, это чад.

— Сера, — решил Гюстав. — Там, где пахнет серой, можно предположить вулканическую деятельность. А там, где имеет место вулканическая деятельность, обычно наблюдается бурное кипение. Давай вернемся обратно, к той скале, которую мы проехали. Оттуда хорошо видно озеро.

Панча послушно затрусила к отвесной скале. Из-за края скалы им открылся вид на озеро, и был он, пожалуй, еще ужаснее, чем запах. Без всякого сомнения, это и была Гряда Кипящего Чада. Из илистых вод во многих местах выскакивали пузыри газа и лопались с громким шипеньем. В середине озера пенился вулканический смерч, вокруг него бурлила вода, поднимались едкие дымы. Сильный запах серы вызывал у путников рвотный рефлекс. Но Панча шарахнулась назад даже не от этого серного чада, а от многочисленных чудищ.

Все озеро и его берега, даже испещренные расселинами скалы, просто кишели ими. В воде резвились змеи и драконы, колыхались огромные, как острова, бегемоты. Многоглавые змеи, доисторические хищные птицы, громадные осьминоги и прочее мыслимое и немыслимое кошмарное зверье населяло горное озеро и его окрестности.

Куда ни глянь, везде извивались и барахтались, трепыхались и ползали создания столь омерзительные, что при виде их волосы вставали дыбом: чешуйчатые, покрытые мехом, рогатые звери с присосками и когтями, с крыльями и хищными зубами, с колючими хвостами и метровыми языками.

Заметив Гюстава и его лошадь, они устремлялись вверх по скалам, чтобы лучше разглядеть незваных гостей. Какой-то паук размером с Панчу со страшной скоростью взбежал по крутому склону и приготовился атаковать визитеров. Подняв вверх передние лапы, он пронзительно свистел ядовитыми губами. Вокруг Гюстава на малой высоте кружили перепончатые летающие существа, и все новые диковинные звери выныривали из озера, чтобы приветствовать пришельцев.

Но самое ужасное из чудищ, крокодил доисторических размеров, находилось в середине озера. В том, что это и есть Крокодил, Пожирающий Рыцарей, не оставалось ни малейших сомнений. В данный момент он пожирал какого-то рыцаря вместе с конем и доспехами. На утесе под Гюставом и Панчей сидела огромная, похожая на коршуна птица, держа в клюве беднягу-оруженосца (или то, что от него осталось).

— Я полагаю, мы попали по нужному адресу, — прошептал Гюстав.

— О поглощении лошадей ничего не говорилось! — возмущенно откликнулась Панча.

— Ближе к делу, — решительно произнес Гюстав и громко закричал на все озеро:

— Эй, Крокодилище! Ты и есть Самое Страшное из Всех Чудовищ в мире?

— В мире! В мире! В мире! — откликнулись демоны эха, обитавшие в скальных нишах на другом берегу.

Крокодил двумя глотками отправил в брюхо рыцаря и его коня и самым вульгарным образом рыгнул. Потом уставился на Гюстава своими желто-зелеными глазами и попросил:

— Ты не мог бы говорить не так громко?

После чего, нервно взглянув на небо, он продолжил:

— Здесь прекрасная акустика, друг мой, мы можем беседовать вполне цивилизованно, — он понизил голос почти до шепота. — А что касается твоего вопроса, то ты попал по нужному адресу. Я и есть Самое Страшное из Всех Чудовищ.

Гюстав указал копьем на противоположный берег:

— А чем ты страшнее прочих ужасных страшилищ? Они ведь тоже не лыком шиты, — спросил он, на этот раз чуть тише.

— Хороший вопрос! — похвалила Панча.

— Ну, есть одно маленькое, но важное различие между мной и другими, — сказал Крокодил, показывая в ухмылке длинный ряд острых коренных зубов.

— Все здешние монстры умерщвляют и пожирают из низменных побуждений. Они убивают от жадности, от голода или со скуки. Или просто из желания убивать.

Казалось, Крокодилу для произнесения этой речи даже не пришлось открывать пасть, только щечные мышцы чуть дрогнули. Его хриплый булькающий голос выходил из самых кишок, как из сырой могилы.

— Я же, напротив, убиваю своих жертв и пожираю их не по необходимости. Я пожираю не от голода. Не из жадности. Не по злобе. Я пожираю от любви.

В голосе крокодила появилась нежная, мечтательная интонация.

— От любви? — переспросил Гюстав и схватился за сердце.

— Это самое худшее, что можно сделать, — вздохнул Крокодил. — Это каждый раз разбивает мне сердце. Грудь мою пронзает острая боль, как будто трещина...

— Это мне знакомо, — мрачно сказал Гюстав.

— Тогда ты меня понимаешь! — тихо прошептал Крокодил. — Ты разделяешь мои чувства! Вкушая свои жертвы, я всегда обливаюсь слезами. Видишь это озеро? В нем не вода. Оно полно крокодиловых слез, и каждая из них пролита мною лично. А голубизну придает ему благородная кровь рыцарей.

— Как ты можешь любить тех, кого хочешь сожрать? Как ты можешь пожирать тех, кого любишь? — недоуменно спросил Гюстав.

— Ты хочешь знать, как действует любовь? — простонал ящер. — Спроси об этом у кого-нибудь другого. Я, во всяком случае, этого не знаю. Почему я убиваю тех, кого люблю? Да, почему, собственно? Скажи мне! — из глубины крокодильих кишок вырвалось печальное бульканье, как будто он перевел дыхание между двумя всхлипами.

— Но действительно необъяснимо, — продолжал он, — не то, что я люблю тех, кого пожираю. Необъяснимо, что те, кого я пожираю, любят меня, хотя знают, что я их убью. В этом и заключается величайшая загадка, непостижимое безумие. Да, они любят меня даже в то время, когда я их пожираю.

— Безобразие, — фыркнула Панча.

— Не могу поверить, — возразил Гюстав.

— Тогда просто подойти на шаг ближе, — прошептал Крокодил. — Подойди! И убедись на личном опыте.

— Он хочет нас схватить своей длинной пастью! — прошипела сквозь зубы Панча. — Я слыхала, что крокодилы умеют прыгать.

— Мы стоим слишком высоко. Можем рискнуть и сделать шаг вперед, — решил Гюстав. Он попытался стряхнуть копьем огромного паука, тот в ответ ядовито свистнул, но трусливо отшатнулся и спрятался в расселину крутого склона. Панча сделала осторожный шаг по направлению к пропасти.

— Вот видишь, — сказал Крокодил, — ничего я тебе не сделал. Это не ловушка, я не признаю коварных трюков. Можешь мне доверять.

В его голосе что-то изменилось. Казалось, он зазвучал настойчивее, чище, понятнее и в то же время тише и нежнее. Он ласкал слух, как легкий шелест.

— Надо же... — подумал Гюстав. — Страшилище ведет честную игру. Оно даже не пытается запрыгнуть вверх.

— Похоже, Крокодил в полном порядке, — согласилась Панча. — Я нахожу, что он производит очень приятное впечатление.

— Мы могли бы стать лучшими друзьями, — нашептывал ящер, и его голос журчал и убаюкивал, как мурлыканье кошки. — Мы могли бы вместе предпринять очень многое.

Гюстав больше не понимал сам себя. До сих пор он относился к крокодилам с предубеждением, но теперь это казалось ему полным абсурдом. Ведь они же такие милые, тонко чувствующие живые создания, пусть снаружи у них жесткая защитная броня, но внутри — мягкая сердцевина. Перспектива предпринять что-то вместе с этой милой ящерицей наполняла его душу нетерпеливым ожиданием.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

— Ну, например, — сказало чудище, — ты можешь прыгнуть ко мне в озеро, и тогда я смогу тебя съесть. Я немножко поиграю с тобой, потом откушу руки и ноги — для полного удовольствия. А напоследок разжую твою голову и распределю по всему озеру твои кишки, чтобы и остальным немного досталось.

Голос Крокодила напоминал ласковый прибой, так что у Гюстава сладко закружилась голова. Это убаюкивающее журчание мягко устраняло всякую тревожную мысль, любое сомнение.

Гюставу хотелось обнять зверя, выразить ему свое полное согласие. Через несколько мгновений его симпатия к этому дивному созданию усилилась так, что намного превзошла простую склонность. Гюстав густо покраснел.

— Отличное предложение, — сказал он, немного смутившись. — А ты что думаешь, Панча? Прыгнем в озеро?

— Разумеется, — сказала Панча, на которую Крокодил взирал затуманенным взором. — Но только при условии, что и меня съедят вместе с тобой. Можно это устроить?

— Я, правда, не слишком голоден, — пророкотал монстр, — но половина лошади во мне еще поместится. По крайней мере, я могу распороть тебе живот и немного в нем поковыряться.

— Так чего же мы ждем? — нетерпеливо воскликнул Гюстав. — Прыгаем!

Лошадь оттанцевала на два шага назад, согнула задние ноги и приготовилась к прыжку. Крокодил очень медленно и совершенно бесшумно раскрыл свою огромную пасть. Зеленый язык, сверкая, покоился на ложе из слизи и голубой крови, окруженный грядой острых зубов, между которыми застряли осколки рыцарского вооружения.

Гюстав отпустил повод и пришпорил Панчу.

— Мы идем! — радостно вскричал он.

Лошадь подалась вперед, к пропасти. Чудища в озере испустили коллективный вздох, плотоядный шорох жадного ожидания. Но когда Гюстав услышал этот звук, ледяная боль пронзила его грудь и одновременно в мозгу пронеслась мысль: «как же я могу любить Самое Страшное из Всех Чудовищ, если мое сердце принадлежит Прекрасной Деве?»

Казалось, что-то в нем разорвалось, ему стало дурно, он схватился за грудь и потерял равновесие. Как раз в тот момент, когда Панча отчаянным прыжком перескочила через утес, Гюстав свалился с нее назад. Он упал на спину, дребезжа доспехами, но быстро встал на четвереньки и как можно быстрее отполз от края утеса. Снизу донеслось ржание и фырканье барахтавшейся в воде Панчи. Глянув вниз, Гюстав успел заметить, как Панча исчезала в пасти чудовища: сначала задние ноги, потом круп, наконец, голова с блаженным, прямо-таки восторженным выражением на морде.

— Я люблю этого Крокодила! — страстно выкрикнула она напоследок.

Рептилия сомкнула челюсти, сделала гигантский глоток и с нежностью воззрилась на Гюстава.

— Чего ты ждешь? — проворковала она на манер горлинки. — Почему не прыгаешь?

— Ну... — замялся Гюстав. — Мое сердце...

Крокодил опустил тяжелые ресницы.

— Бедный мальчик, — простонал он. — Неужели ты хранишь в нем верность?

Гюстав кивнул.

— Ох, горе-то какое! — воскликнул Крокодил. — Выходит, ты — настоящий рыцарь?

Его голос стал холодным и язвительным.

Гюстав понемногу приходил в себя. Кажется, он чуть было не натворил каких-то глупостей. И что произошло с Панчей? И почему он ползал здесь на четвереньках и беседовал с каким-то ящером?

— А недурная штука этот мой голос, как считаешь? — ехидно спросило чудовище. — Я понятия не имею, как он работает, но срабатывает каждый раз. Наверное, это что-то вроде акустического гипноза. Я мог бы выступать с этим номером в цирке.

Гюстав встал на ноги.

— Похоже, ты и есть Самое Страшное Чудовище! — крикнул он. Далекий гром прокатился по долине, и мальчик заметил, что Крокодил то и дело нервно поглядывает на небо.

— Ты сожрал мою лошадь, — продолжал Гюстав дрожащим от гнева и решимости голосом. Он вытащил из ножен свой меч. — Сейчас спущусь, убью тебя и заберу один из твоих зубов. Так тебе и надо, Самое Страшное из Всех Чудовищ!

— Не так громко! — еле слышно прошептал крокодил.

— В чем дело? Почему нельзя говорить громко? О чем?

— Ну, об этом... О Самом Страшном из Всех Чудовищ. Говори, пожалуйста, потише.

— С какой стати? Ведь ты же и есть Самое Страшное из Всех Чудовищ, да или нет? — Гюстав и не подумал понизить голос.

Снова раздался удар грома.

— Ш-ш-ш! — прошипел Крокодил.

— Самое Страшное из Всех Чудовищ! Отвечай мне! — завелся Гюстав. Мощный грохот над долиной подчеркнул его требование.

— Э-э-э... я хочу сказать, конечно, я страшное, даже очень страшное, страшнее многих... — мямлил Крокодил сквозь зубы, но при этом его змеиные глаза неспокойно шарили по небу.

— Минутку! Получается, что ты вовсе не самое страшное? — вскричал Гюстав.

Небеса над кипящим озером потемнели. Серые тучи, гонимые порывами ветра, быстро сгущались, кружились над долиной, образуя мощные смерчи. Чудища, сидевшие на скалах, в безумной панике бросились в озеро. Огромный паук вылез задом наперед из своей расселины, упал и, беспомощно дрыгая ногами, утонул в кипящих водах. Крокодил в ярости рыгнул, от чего остатки его последней трапезы вылетели из пасти: сначала голова, потом нога, рука в латах. Крокодил бешено забил хвостом, и мощный водоворот затянул его, а заодно и нескольких оказавшихся поблизости чудищ, в глубину синих потоков.

Уже через несколько мгновений ничто не напоминало о том, что здесь когда-то было озеро, полное страшилищ. С неба донесся угрожающий звук, не то хрюканье, не то фырканье, более громкое, чем шум смерчей и грохот грома. Тучи раздвинулись, как занавес, и из черной щели спустилась некая фигура, не поддающаяся никакому описанию. Она выглядела слишком гротескно, чтобы казаться злобной, и слишком отталкивающе, чтобы вызывать смех. Это была свинья, превосходящая своими размерами любого дракона, с передними лапами, как у ящера, козлиными задними ногами, змеиным хвостом и орлиными крыльями.

Сделав несколько взмахов своими царственными крыльями, существо слетело вниз и, не складывая крыльев, приземлилось на утес, где находился Гюстав.

Мрачная череда туч расстелилась под ним черным туманом, а в тумане кишели едва различимые серые фигуры. Казалось, будто эти химеры то возникали, то исчезали, беспокойно проскальзывая одна сквозь другую и сливаясь в одно целое.

— Я — Самое Страшное из Всех Чудовищ, — хрюкнула крылатая свинья, видимо, адресуя свою речь не столько Гюставу, сколько свалившимся в озеро чудищам, потому что говорила она непомерно громко. — Только я!

Гюставу пришлось собрать все свое мужество, чтобы ей возразить, но ситуация требовала окончательного прояснения.

— Прошу прощения, — сказал он. — Но то же самое утверждали многие другие. Я вынужден настаивать на предъявлении доказательств. Заявить можно что угодно, но я сегодня видел страшилищ пострашнее. Например, пауков величиной с комнату.

Огромная свинья долго глядела на Гюстава своими черными глазами, потом вздохнула и отчетливо произнесла, понизив голос:

— В данном случае речь не идет об эстетических масштабах.

И задумчиво хрюкнула, словно собиралась с мыслями, прежде чем прочесть длинный доклад.

— Речь идет не о внешности, но о воздействии. У меня крылья ангела и лик демона. Моя кожа груба, как наждак, а мой язык... ах, не знаю, с чем сравнить мой ужасный язык! Я пожираю все, растения и плоть, песок, слизь, камень, железо и золото, планеты и звезды. Я пожираю воду и воздух! Я пожираю свет! И тебя я тоже сожру, сын мой... Да, я уже пожираю тебя, только ты этого не замечаешь, ибо слишком молод. Однажды я подавлюсь собою же, и тогда Вселенная взорвется! Но до этого ты не доживешь. Никто не доживет.

Эта самоуверенная речь произвела большое впечатление на Гюстава, и он не придумал ничего лучше, как спросить:

— Ты кто?

— Я — Время, — торжествующе взвизгнуло крылатое чудовище, и серые фигуры под ним еще возбужденнее набросились друг на друга. — Мое греческое имя — Хронос. Для тебя я — Хрюнос.

— Это мое секундное войско, — пояснил Хрюнос, пренебрежительно взмахнув лапой в сторону туманных фигур. — Мгновения, моменты, миги. Пехотные войска. Пешки. Используются в огромных количествах.

Хрюнос спланировал вниз, на утес, и встал на задние ноги рядом с Гюставом. Чудовище было во много раз выше паренька.

— Видишь, как меня много? А ты кто такой? Кто желает познакомиться с Самым Страшным из Всех Чудовищ?

— Меня зовут Гюстав. Гюстав Доре.

— Никогда о тебе не слышал, — сказал Хрюнос и выпустил из пасти зловонное облако.

— Что ж, ничего удивительного, — сказал Гюстав, — я еще довольно молод и не имел возможности обратить на себя внимание. Я здесь не по доброй воле, а по велению Смерти.

— Костлявый? — громыхнул Хрюнос. — Этот набитый дурак? Он-то чего опять хочет? Пусть бы лучше стругал свои гробы и заботился о своей чокнутой сестрице.

— Значит, ты — не слуга Смерти?

— Нет. Да. Нет. Э-э-э... Скажи на милость, к чему этот нелепый вопрос? Я никому не служу! Мы со Смертью иногда э-э-э... сотрудничаем, вот и все, — Хрюнос казался смущенным и рассерженным. — Тебе-то, собственно, какое дело?

— Ну... — замялся Гюстав, — это длинная и запутанная история. В общем... ты только не волнуйся! В общем, я должен вырвать у тебя зуб! — выпалил он.

В одно мгновение огромное чудовище совершенно преобразилось. Наклонившись к Гюставу, оно смотрело на него со странным выражением, в котором слились боль и надежда.

— Ты хочешь вырвать у меня зуб? Это действительно очень бы мне помогло, — простонал Хрюнос, раскрыл пасть и показал глотку. — Дело в том, что у меня там гниющий коренной зуб, под ним скопилась сера. Видишь это невыносимое зловоние?

Гюстав заглянул в пасть. В самом деле, правый коренной зуб источал такую вонь, которую можно было не только обонять, но и видеть воочию. Между запущенными коричневыми обломками располагался сгнивший остаток зуба, и оттуда несло серой, как из кратера вулкана.

— Кого я только ни пытался уговорить, чтобы меня от этого избавили. До сих пор никто не соглашался. Если ты возьмешься за это дело, рассчитывай на мою благодарность.

Гюстав рискнул во второй раз заглянуть в вонючую пасть. Его передернуло и стошнило, но он смело заявил:

— Я это сделаю, если ты отдашь мне вырванный зуб.

— Пожалуйста! — воскликнул Хрюнос. — Пожалуйста! Разумеется, ты можешь оставить его себе! Я мечтаю избавиться от этой дряни.

— Встань, пожалуйста, на четвереньки, — попросил Гюстав, вынимая меч. — И раскрой пошире пасть!

Хрюнос повиновался. Он опустил нижнюю челюсть, и Гюстав смело наступил ногой на слизистый язык, который и впрямь выглядел так, что невозможно было понять, из чего он состоял.

Вонь была невыносимой, но Гюстав постарался задержать дыхание и действовать как можно быстрее. Он просунул лезвие своего меча между шейкой зуба и десной и крикнул:

— Теперь будет немного больно!

И, недолго думая, нанес удар. Клинок рассек несколько нервных стволов, пациент хрюкнул от мучительной боли, и из кратера зубной развалины хлынул поток крови и гноя. Гюстав не смутился. Используя меч как рычаг, он навалился на него всем телом и извлек гнилой зуб из воспаленной десны. Раздался звук, похожий на громкое чмоканье. Гюстав схватил зуб и отскочил подальше, жадно глотая воздух.

Хрюнос стонал и корчился, визжал и вопил от боли, истерически хлопая крыльями. Тем временем Гюстав тщательно очистил зуб пучком травы и спрятал его на груди, под доспехи.

— Ну? Полегчало? — спросил он.

Пациент понемногу успокоился, хоть и держался еще за правую щеку.

— Это было очень острое ощущение, — простонал он. — Но все-таки большое спасибо! Теперь мне намного лучше.

Гюстав решил сразу перейти к делу.

— Это радует. А если я, со своей стороны, попрошу тебя об одном одолжении, ты не сочтешь меня очень невежливым?

— Ты ведь уже взял себе зуб, — охнул Хрюнос. — Я очень занят.

— Я всего лишь хотел задать тебе вопрос, — сказал Гюстав. — Мое очередное задание состоит в том, чтобы встретить самого себя. А я не имею ни малейшего понятия, как это устроить.

— Это невозможно... — задумчиво протянул Хрюнос.

— Я знаю.

— Дай мне сказать! Это невозможно, пока ты находишься в своем собственном временном континууме. Однако, изменив континуум, ты можешь увидеть проекцию возможностей своего пространственно-временного континуума в футуристической ячейке вероятности. Это все равно, что встретить самого себя.

— Я не понимаю. Что такое этот пространственно-временной конти... э-э-э...?

— Проекция возможностей пространственно-временного континуума. Наблюдается только в футуристических ячейках вероятности. Это... ну, я действительно не смогу тебе этого объяснить. Но я могу доставить тебя туда.

— В самом деле?

— Конечно. Для этого нужно только отправиться в будущее.

— И ты это можешь?

— А как же, — воскликнул Хрюнос. — Ведь я — Время.

Гюстав уселся на спину Хрюноса, и тот, выплюнув еще немного крови и гноя в горное озеро, расправил перепончатые крылья и пустился в полет. В мгновение ока они пролетели сквозь облака и стали подниматься. Все выше и выше. Время еще раз взмахнуло крыльями, и они вылетели за пределы земной атмосферы. Со всех сторон их окружала колоссальная чернота, обрызганная звездами, сверкавшими так ярко, что у Гюстава заболели глаза. Земля под ними скукожилась до размеров маленького бело-голубого шарика.

— Вот это да! — крикнул Гюстав. — Я могу дышать! А я думал, что в космосе нет воздуха.

— Глупости, — откликнулся Хрюнос. — В космосе есть все! Болтают, что здесь и звука нет. Будь это так, как бы ты меня услышал?

Гюстав был поражен: акустика в космосе была отличная. Он слышал потрескивание солнечного огня и даже хруст далеких звезд. Они пролетали прямо над Луной, и Гюставу казалось, что глубоко внизу в одном из кратеров мерцает свет.

— Mare Tranquillitatis, — пояснил Хрюнос. — Это дом Косаря. Свет горит, значит, он дома.

Прежде чем Гюстав успел ответить, Хрюнос уже снова взмахнул крыльями, и они пронеслись мимо полудюжины планет, еще большего числа лун и огромного скопления астероидов. Некоторое время они скользили сквозь черное Ничто, только далеко-далеко тлела парочка крошечных солнц. Потом световые точки умножились и уплотнились, превратились в туманности и пути и, наконец, в целые созвездия. Гюставу показалось, что он узнает знакомые очертания, например, галопирующую лошадь, до боли напомнившую ему Панчу Сансо. События так быстро следовали одно за другим, что у него даже не нашлось времени достойно почтить память своей верной спутницы.

— Да-с, вот она, Вселенная, — назидательно произнес Хрюнос. — Я хочу сказать, что мы и на Земле находимся во Вселенной, но по-настоящему осознаем это, когда движемся здесь, наверху. Не правда ли? А когда смотришь в телескоп, все-таки нет этого впечатления величия.

— Верно, — тихо отозвался Гюстав, потрясенный бесконечностью панорамы.

Но Время его успокоило:

— Не слишком поддавайся впечатлениям, мой мальчик! Хоть отсюда все кажется таким величественным, универсум устроен не сложнее, чем... — Хрюнос подыскивал сравнение, — ...чем, скажем, универсам.

Гюстав вспомнил старую женщину в лесу, которая тоже несла всякую чушь про какой-то супермаркет.

— Есть три этажа, и на разных этажах — разное время. На первом — настоящее, здесь мы и пребываем. В подвале — прошлое, так сказать, склад, где сложено все, что уже произошло. А на втором этаже — будущее, все, что еще случится. Или, лучше сказать, может быть, еще произойдет. Нам нужно туда.

— Я познакомился с одной старой женщиной, которая утверждала, что мир сновидений тоже похож на магазин. Если я правильно понял.

— Если она когда-то была принцессой грез! — рассмеялся Хрюнос. — Их профгруппа любит воображать, что весь универсум — всего лишь сон. Это явно выраженная субъективная интерпретация универсума, но едва ли интересная философия.

— А будь это правдой, — задумался Гюстав, — то кому бы этот сон приснился?

— Вот именно. В том-то и вопрос. Кто, собственно говоря, видит во сне космос? Трудно сказать. Может быть, я? Допущение весьма субъективное, — Хрюнос весело хрюкнул. — Ведь я не вижу снов. Я даже не сплю. Может, это общий сон многих? Может быть, космос — всеобщее сновидение, кто знает? Какой-то бульон, в котором варятся все. Не слишком аппетитное представление, как по-твоему?

Гюстав кивнул. Маленький метеор размером с его голову проскочил мимо на расстоянии вытянутой руки.

Он весь был усеян крошечными кратерами, и один подземный вулканчик извергал прелестное облачко огня.

— А может, это ты видишь во сне универсум? — сказал Хрюнос. — Кто знает?

— Но я в данный момент не сплю, — усомнился Гюстав. — Как же я могу видеть сон?

— Тоже верно. Тем самым мы снова возвращаемся к вопросу: кто видит универсум во сне? По крайней мере, нас двоих из числа подозреваемых можно исключить. А может, его видит во сне муравей, живущий на Сатурне?

— А на Сатурне действительно живут муравьи?

— Конечно. Муравьи живут везде. А ты знаешь, что на Сатурне у муравьев имеются три головы?

— Знаю, — сказал Гюстав.

— Ты удивительный мальчик. Ты не знаешь наверняка, есть ли на Сатурне муравьи, но знаешь, что у них три головы.

Гюстав мог бы ему это объяснить, но не стал.

— А что произойдет, если тот, кто видит это все во сне, вдруг проснется?

Хрюнос снова рассмеялся.

— Тогда доброй ночи, спи спокойно, мой милый!

Промелькнуло еще несколько метеоров, теперь они двигались немного быстрее, и Гюставу показалось, что он слышит не то журчание, не то потрескивание. Что это? Водопад? Костер? Может, какое-то солнце?

— Сейчас будем на месте! — крикнул Хрюнос. — Держись крепче, входим в зону турбулентности.

Мощный астероид прогрохотал над их головами. Гюстав почувствовал, что его и Хрюноса тянет вперед некая сила. Казалось, невидимая огромная рука схватила их и тащит за собой.

— Мы прибыли? Где мы?

— Видишь вон ту красную точку? С оранжевой аурой?

— Да. Это звезда?

— Нет, не звезда. Это желоб. Галактический туннель. Мы спустимся по нему, так будет быстрее. Эти спуски немного жестковаты, но зато они сообщают большую скорость, чем вялые черные дыры. И к тому же мы там не превратимся в свет и не растянемся во всю длину, как какая-нибудь макаронина, а сохраним первоначальную форму. Разве что слова немного удлинятся во время разговора.

— Что такое Галактический туннель?

— Это, так сказать, канализационный люк Млечного пути. Непрерывно движущийся лифт в будущее. Русские горки в послезавтра. Говорю же тебе: здесь, наверху, есть все. Черные дыры. Белые дыры. Красные дыры. Однажды неподалеку от созвездия Бетельгейзе я видел дыру такого цвета, что даже не могу его назвать.

Между тем красная точка расширилась до размеров пурпурного смерча и заняла половину поля зрения Гюстава. Длинная спиралевидная бордовая полоса, пересекавшая смерч, пламенела, как жидкая лава.

— Похоже на вино странствий, — сказал Гюстав. — Только намного больше.

— Вино странствий? — переспросил Хрюнос. — Звучит как название напитка. Хорошо бы сейчас сделать глоток.

— Выглядит очень красиво.

— Да. Опасные вещи часто имеют такое свойство.

Шум превратился в оглушительный грохот, и Гюстав увидел, как скопления метеоров, комет, лун и целые планеты, захваченные смерчем, вовлекались в его вращающийся центр и бесследно в нем исчезали. Ощущение было такое, словно с Гюстава сдирали кожу.

— Держись крепче! — крикнул Хрюнос.

Они нырнули в красный водоворот. В голове у Гюстава затрещало и захрустело, зашуршало и засвистело. Перед глазами замелькали черные, белые, желтые, красные, оранжевые, зеленые, голубые, фиолетовые, золотые, серебряные и снова красные круги. Его бросало то в жар, то в холод, потом все закружилось в пляске снежинок, они переливались тысячью цветов и складывались в узор, от красоты которого захватывало дух. И одновременно стало совершенно тихо.

— Чччтттооо мммыыы ззздддееесссь дддееелллаааееемммм, пппооокккааа ееещщщее сссооовввсссеееммм нннеееппппоооннняяятттнннооо, — прокричал Хрюнос, и слова его прозвучали так, словно были сделаны из резины и каждое было вытянуто в длину.

— Яяя ииимммеееююю ввв вввииидддууу нннаааууучччннноооеее ооопппрррееедддееелллеееннниииеее. Нннооо кккооогггдддааа-нннииибббууудддь оообббъяяяссснннеееннниииеее бббууудддееет нннааайййдддееенннооо. Иии эээтттоооттт тттиииппп ууутттвввееерржжждддаааеееттт, чччтттооо яяя ооотттнннооосссииитттееееллльнннооо!

Время хрипло рассмеялось.

— Иии зззннаааееешшь ччтттооо? Оооннн ппрраааввв, ччееерррттт ббыыы еееггооо ппоообббррааал!

Желоб постоянно изменял форму, становился то круглым, то четырехугольным, то треугольным, снова круглым, потом сплющенным, и так далее, и так далее. Наконец вокруг сгустилась бездонная чернота, и они понеслись в беззвездной тьме. Гюставу казалось, что они летят целую вечность.

— Ты думаешь, что прошла вечность, а прошло всего сто лет! — крикнул Хрюнос.

— Мы сто лет путешествуем в будущее? — спросил Гюстав.

— Не совсем. Но приблизительно.

Хрюнос оглянулся, и на его розовой морде появилось тревожное выражение.

— Не люблю я эту темную часть Галактического туннеля. Мне не слишком нравится эта область универсума. Уж очень много здесь разной швали. Но деваться некуда: короткие пути часто пролегают по бездорожью.

Из глубины туннеля донесся шум, показавшийся Гюставу знакомым. Почему-то он непроизвольно связал его с опасностью для жизни. Шум доносился издалека, но, похоже, быстро приближался.

— Ну, вот что значит накликать беду! — простонал Хрюнос.

Наконец Гюставу удалось определить причину, точнее говоря, двух возбудителей шума, потому что они, все громче рыча, двигались прямо на него. Это был торнадо Сиамские близнецы, двойной телепатический смерч, потопивший его Авантюру и потом исчезнувший в небе. Теперь смерч состоял из вращающейся звездной пыли, космических газов и вечного льда. Близнецы швырялись метеорами и обломками астероидов и вели себя не менее безобразно, чем на Земле.

Хрюн взмахнул крыльями и ринулся прямо на Близнецов.

— Сиамские смерчи! — крикнул он Гюставу, перекрывая рев торнадо. — Я пройду точно посредине между ними, это единственный путь!

— Знать бы это раньше! — охнул Гюстав. — Может быть, тогда мое путешествие сложилось бы совсем по-другому.

Смерчи вращались слева и справа от Гюстава, как чудовищные жернова, налезающие друг на друга. От их каменного крика у Гюстава чуть не раскололся череп, а производимый ими космический ветер едва не сорвал его со спины верхового животного. Но мальчик крепко держался за шкуру Времени, стараясь увернуться от молний, которыми обменивались смерчи.

Когда они пролетали сквозь наэлектризованное силовое поле, треск стоял такой, что Гюстава прямо разрывало на части. А потом одна молния угодила ему в ухо, со скрежетом прошла сквозь мозг и вылетела из другого уха. И бедному мальчику пришлось выслушать то, что смерчи посредством молний сообщали один другому, а их мысли отличались невероятной дикостью, беспощадностью, бешеной, слепой яростью, жаждой разрушения. Каменные обломки свистели у него над головой, космическая пыль забивала нос и рот и не давала дышать, но все-таки в какой-то миг произошел рывок, раздался звук разрываемой сети, и они проскочили между смерчами. Смерчи быстро отставали, буяня и обмениваясь молниями во тьме Галактического туннеля.

— Фу! — перевел дух Хрюнос. — Чертовы Близнецы! Я же говорю, что здесь орудует самый мерзкий сброд универсума. А ты знаешь, что эти смерчи контачат с помощью молний?

— Да, знаю, — ответил Гюстав.

— Ты знаешь очень много, — удивился Хрюнос.

Они долго скользили сквозь безмолвную черноту, и Гюстав уже начал сомневаться, что они действительно сократили свой путь. И вообще, куда они движутся? В будущее? Допустим. Но куда именно в будущее? Прежде чем он успел спросить об этом у Хрюноса, внезапно сгустились тучи и Галактический туннель наполнился криками, воем и диким ржанием.

— Этого только не хватало! — охнул Хрюнос. — Ненавижу эту местность!

Всадник на диком фыркающем коне скакал галопом им навстречу, и Гюстав сразу его узнал по развевающемуся черному плащу. Он размахивал косой, а по пятам за ним следовала стая галдящих демонов. Видимо, он вообще не заметил импозантного верхового животного, во всяком случае, промчался мимо встречных с высоко поднятой головой, не удостоив их вниманием.

Его голова и лицо показались Гюставу... не такими, что ли, мертвыми. Голый череп теперь обтягивала тонкая кожа, хотя глазницы оставались пустыми и черными, как всегда.

Бешеная орда исчезла так же внезапно, как появилась, удалившись в том же направлении, что и торнадо.

— Это был Костлявый! Смерть! — пояснил Хрюнос.

— Я обратил внимание, — отозвался Гюстав. — Но ты же говорил, что он у себя дома, на Луне.

— Ну да. Мы находимся в Галактическом туннеле, здесь все происходит немного иначе, мой мальчик. Тебе придется понемногу расстаться со своими представлениями о времени. Иначе ты здесь, наверху, потеряешь рассудок!

— Почему Косарь выглядел так молодо?

— Очень просто: потому что тогда, в эпоху бури и натиска, он был моложе! Несколько сотен лет тому назад он разносил по человечеству чуму и прочую заразу! — Хрюнос презрительно сплюнул в темноту. — Тогда у него было больше амбиций, больше притязаний на смысл и цель. А сколько приверженцев! А сколько идей! Эпидемии, крестовые походы, войны, погромы, революции! Косарь косил и косил, а население Земли, несмотря ни на что, день ото дня удваивалось. Вот он и растерял былую прыть. Погляди на него нынче! Тень самого себя! Исхудал так, что превратился в скелет. Заполз на свою дачку на Луне и отлынивает от службы. Пугает разве что маленьких мальчиков. Бывает, что с ним остается только его чокнутая сестра. Смерть — на пенсии.

— По возрасту?

— Ну да, — сказал Хрюнос. — Даже я старею. А ведь я — Время, черт возьми! От судьбы не уйдет никто! А тот, кого это не устраивает, пусть ищет себе другую Вселенную.

Гюстав снова услышал рокот, поразивший его в Галактическом туннеле: шум водопада, ворочающего

валуны. Шум быстро приближался, усиливался, превращался в грохот. Туннель терял черноту, снова становился красным, желтым, синим, многоцветным желобом из вращающихся полос света.

— Сейчас прибудем! — закричал Хрюнос. — Держись крепче!

В голове у Гюстава снова что-то хрустнуло-треснуло, и внезапно он вместе со своим верховым животным одним махом перенесся обратно в черноту космоса. Всякое движение прекратилось, стало тихо, темно и холодно. Вокруг сияли звезды.

— Верхний этаж, — торжественно объявил Хрюнос. — Будущее.

Будущее, подумал Гюстав, выглядит точно так же, как настоящее. Черное Ничто с белыми дырами.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — сказал Хрюнос. — Ты разочарован.

Гюстав кивнул.

— Ты представлял себе будущее иначе, верно? Но здесь, наверху, почти ничего не меняется, во всяком случае, происходит не столь драматично. Видишь вон тот туман?

— Вон ту газовую туманность? Похожую на лошадиную голову?

Гюстав снова с грустью припомнил Панчу.

— Именно. Она вот уже сто миллионов лет выглядит точно так же. Хотя постоянно изменяется. С каждой секундой.

— А почему она похожа на лошадиную голову?

— Понятия не имею. Почему лошадиная голова выглядит как лошадиная голова? Почему я выгляжу как свинья? Почему ты выглядишь так, как ты выглядишь? Не думаю, что это имеет какое-то глубинное значение.

Внезапно зазвучала музыка, которую Гюстав однажды уже слышал: пение морских коньков. Мимо проплыла флотилия медуз. Желтые, красные, оранжевые медузы покачивались в ритме какого-то неведомого балетного танца.

— Что здесь делают медузы? — спросил Гюстав, которому одна из них показалась знакомой. У нее было красное тело и желтые щупальца.

— Это последние медузы. Что-то вроде плакальщиц универсума. Они валандаются здесь, наверху, в секторе ожидания, пока кто-нибудь на Земле не утонет. Медузы отвечают за утопленников.

Теперь Гюстав заметил, что здесь есть и другие животные. Стаи лихорадочно трепещущих колибри. Тучи разноцветных бабочек с крыльями величиной с газету. Фламинго. Глубоководные рыбы. Морские лисицы. Огромные стрекозы, чьи хитиновые тела мерцали, как отполированные полудрагоценные камни.

— В зависимости от того, каким образом ты умираешь, ты видишь одно из этих последних животных. Последние бабочки — для людей, которые сгорают живьем. Последние колибри — для умирающих от инфаркта. Здесь прямо настоящий зоопарк Смерти.

Мимо грациозно проплыла целая армада осьминогов. Серо-зеленые полосатые змеи невесомо проползли сквозь Ничто. Розовые фламинго, держа равнение, промаршировали гусиным шагом.

— Чем менее мучительна смерть, тем меньшую активность проявляют эти звери. Если ты тихо помираешь от старости, то видишь только курицу. Последнюю курицу. Стоит ей закудахтать, и ты уже готов.

— А правда ли, что Смерть после этого забирает душу? — спросил Гюстав. — И зашвыривает ее на Солнце, чтобы его отапливать?

— Так тебе известна эта великая тайна универсума? Ты снова и снова изумляешь меня, мой мальчик.

Гюстав скромно кашлянул.

— Косарь нечаянно проговорился.

— Конечно, он рассказал тебе это. Но не нечаянно, — рассмеялся Хрюнос.— Он трубит об этом повсюду, рассказывает всем кому не лень.

Время взмахнуло крыльями, и звери исчезли из поля зрения Гюстава.

— Но вернемся к твоему вопросу: я не имею понятия, есть ли вообще такая вещь, как душа. Косарь поднимает по этому поводу большой шум, но никто не знает, что он на самом деле сует в свои гробы. То ли души, то ли просто всего лишь горячий воздух. Солнце все равно пылает, оно пылало уже тогда, когда в нашей Солнечной системе еще не было никакой жизни и никакой смерти. Знаешь, что я думаю?

— Нет.

Время украдкой оглянулось, словно опасалось, что его подслушивают, понизило голос и заговорщицки прошептало:

— Я думаю, что все это грандиозный блеф. Смерть устроила весь этот цирк, чтобы отвлечь от бессмысленности своего поведения.

— Значит, нет никаких душ!

Хрюнос снова повысил голос.

— Этого я не говорил! Я сказал, что не имею об этом понятия. Я всего лишь глупый хряк, — он перестал хлопать крыльями. — Ну, вот мы и прибыли!

Гюстав ничего не увидел. Только черную Вселенную, пронизанную сиянием звезд.

— Смотри, что там, под нами! — сказало Время и развернулось так, чтобы Гюстав мог заглянуть в бездну. У него закружилась голова. Под ними разверзлась глубокая шахта, метров этак сто в диаметре, труба зеленоватого света, казавшаяся бесконечной.

— Держись! — крикнул Хрюнос. — Сейчас войдем в административный отдел универсума!

Хрюнос сложил крылья и спикировал. Они упали в световую трубу, как камень в колодец. Теперь Гюстав успел заметить, что шахта имела геометрическую структуру, вертикальные и горизонтальные линии образовывали узор, напоминавший ящики библиотечного каталога.

И на каждом ящике красовалась буква «А».

— Это коридор возможностей, — крикнул Хрюнос во время падения. — Здесь пытаются упорядочить хаос универсума. Но конечно, это не получается, как и в настоящей жизни. Здесь стараются каким-то образом держать вещи под контролем, каталогизировать их, распределять по ящикам. Собрать все возможности универсума и расположить по алфавиту. Смешно, конечно, но бюрократия есть бюрократия, — Хрюнос презрительно хрюкнул. — Ты можешь себе представить, сколько возможностей может предложить универсум? Нет, не можешь. Вот и эта шахта соответственно глубока: непредставимо глубока. Мы можем падать несколько миллионов световых лет и не выйдем за пределы буквы «А». Бумс! Тут поворот к ячейкам!

От шахты ответвлялся горизонтальный проход. Хрюнос изо всех сил взмахнул правым крылом, и они повернули в коридор, заполненный голубым светом.

Слева и справа на высоченных стенах располагалось множество камер, четырехугольных, треугольных, иногда пятиугольных, размещенных, как соты, в ряд или одна над другой. И в каждой гнездилось какое-то живое существо. Гюстав заметил мужчин и женщин в самых разнообразных одеждах, штанах и юбках, в доспехах и странных платьях. Но там были и птицы, и медведи, а еще кошки, собаки, рыбы, тигры, лани, коровы, утки, куры, гуси, броненосцы, крокодилы, зебры, змеи, тюлени, крысы — в каждой ячейке всего одно животное. В некоторых сотах вроде бы не было ничего, но если Гюставу удавалось присмотреться, он замечал какое-нибудь насекомое или саламандру, приклеившуюся к стене. По полу одной из сот разгуливал одинокий муравей (с тремя головами). Гюстав видел и таких зверей, которых прежде никогда не видал: с двумя, тремя, четырьмя головами, пятиглавых и многоголовых; состоящих из серебряного света; пронизанных синими пульсирующими жилками; с дюжиной щупалец и красными воспаленными глазами. Может, это были вовсе не животные? Он видел мерцающие существа из газа. Птицу из воды.

— Н-да, вот они какие, футуристические ячейки вероятностей, — заметил Хрюнос, снижая скорость полета. — Все существа универсума, аккуратно систематизированные и сложенные в порядке. А ты догадался, что объединяет все эти живые существа?

Гюстав огляделся вокруг. Пока он оглядывался, они успели проскользнуть мимо ста ячеек.

— Гм. Мне бросилось в глаза, что некоторые люди и звери очень стары.

— Молодец! Не глаз, а ватерпас! — похвалил его Хрюнос. — Теперь не зевай! Гляди в оба!

Они подлетели к одной из камер, где сидел какой-то старик. Хрюнос остановился прямо рядом с ним.

— Эй, — сказал Гюстав, — почему мы должны глядеть именно на этого старикашку? Я предпочел бы рассмотреть некоторые внеземные формы жизни. Ведь они внеземные, верно? Существа с других планет? Я бы их потом нарисовал, а для науки...

— А как же твое задание? — перебил его Хрюнос. — Уже забыл?

— Ты о чем?

— Ты ведь должен встретить самого себя, не правда ли? Ну вот, прошу. Этот старик — ты и есть.

В тот же миг вид старого человека очаровал Гюстава. Он сосредоточил внимание на ячейке, как на каждом предмете, который собирался нарисовать, пристально вглядываясь в каждую подробность. Старик сидел в вольтеровском кресле с высокой спинкой. Гюстав не смог бы сказать точно, сколько ему лет: семьдесят или восемьдесят? А может быть, сто? Несмотря на исхудавшее тело, он производил впечатление хорошо тренированного, крепкого человека, темпераментно размахивал тонкой саблей, энергично топал ногами и при этом читал вслух какую-то книгу. Самое удивительное заключалось в том, что Гюстав мог видеть текст, который декламировал старик.

Взору Гюстава открылось нечто неописуемое. Все пространство было полно приключений. У ног старика стояла на коленях красивая молодая женщина. Судя по платью, она происходила из богатой семьи, но какой-то урод с ножом в зубах заковал ее в цепи. Поражало в этой сцене соотношение размеров: по сравнению со стариком дама и ее мучитель были в два раза меньше.

Еще меньшие, даже крошечные фигурки заполняли помещение. На полу сошлись в поединке два малюсеньких рыцаря, сидевшие верхом на мышах. Дракончик величиной с домашнюю кошку, взобравшись на вольтеровское кресло, раздирал в клочья толстую книгу.

Добрая дюжина рыцарей на конях и ландскнехтов, вооруженных длинными копьями, вели смертельную битву. По комнате летал Гиппогриф с всадником и барышней на спине. В переднем углу лежала отрубленная и привязанная за волосы голова какого-то великана. Этот великан обнаруживал поразительное сходство с тем, которого звали то Темакатимой, то Математикой.

Но вся эта суета не задевала старика, он упрямо продолжал читать, одновременно размахивая шпагой.

—Да, — сказал Хрюнос. — Этот старик — ты, точнее, ты через восемьдесят лет. Старикану, не поверишь, девяносто два года, каково?

— Я буду таким старым?

— Поживешь — увидишь. Это проекция возможностей твоего пространственно-временного континуума. Это твоя цель, но не обязательно результат. Все зависит от того, как далеко ты продвинешься к ее осуществлению. Вопреки болезни, войне, опасности несчастного случая и так далее. Вопреки Смерти. Но девяносто два года... это почти невероятно, при твоем-то тщеславии. Мой прогноз для тебя, скорее, инфаркт после пятидесяти. Кстати, смерть хорошая. Раз — и нет человека.

— Но как же я могу тут сидеть, если не доживу до старости?

— Проекция возможностей пространственно-временного континуума имеется у каждого живого существа, по статистическим причинам, или как их там. Проекции показывают любое живое существо универсума в максимально возможном возрасте. Только не спрашивай меня, как это срабатывает! Вся эта ерунда — не моя забота, это универсальная бюрократия, космическая бухгалтерия, а я, к счастью,

занимаюсь другими проблемами, — Хрюнос облегченно вздохнул. — Интересно другое. Видишь этого человека? Это ты. Или ты можешь им быть. Иначе говоря: он наверняка когда-то был тобою, но ты не наверняка когда-нибудь станешь им... О чем, бишь, я?

Хрюнос замолчал. Прищурив глаза, он еще раз заглянул в ячейку и продолжил:

— Мы не знаем, счастлив или несчастлив этот старик. Может быть, фигуры, которыми он окружен, ты создашь когда-нибудь как художник, и они будут сопровождать тебя и скрашивать твое одиночество до глубокой старости. Возможно, проекция говорит нам как раз об этом.

Хрюнос задумчиво хмыкнул.

— Но возможна и неприятная альтернатива: он растерял их, утратил, забыл, не узнает! Может, он страдает старческим слабоумием? Или кто-то сбросил ему на башку цветочный горшок, и он спятил во цвете лет? Откуда мне знать? А теперь вот сидит он в сумасшедшем доме, окруженный привидениями. Может, это его галлюцинации, вызванные лопнувшим в мозгах сосудом? Или чрезмерным пристрастием к спиртному? Или излишествами сладкой жизни? Если принимать на веру прописные истины, так оно и бывает. Уж лучше пусть тебя в пятьдесят лет хватит удар. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — сказал Гюстав.

Хрюнос недовольно хрюкнул.

— Ну как тебе объяснить? Не то чтобы я прямо заявляю, что жизнь не имеет смысла... Разве что.... в ней нет... так сказать...

Он искал подходящее слово.

— В ней нет разгадки? — подсказал Гюстав.

Хрюнос пришел в восторг.

— Точно! Ты действительно знаешь поразительно много для твоего возраста.

— Но почему мы не можем просто состариться и стать такими, как в ячейке? — спросил Гюстав.

Хрюнос снова охнул, как будто Гюстав, сидевший у него на спине, становился слишком тяжелым.

— Об этом спрашивай не меня, а Второе Самое Страшное из Всех Чудовищ.

— Уныние?

— Да нет, Уныние — Третье Самое Страшное из Всех Чудовищ. Второе самое страшное — это Судьба.

Гюстав попытался усвоить сказанное.

— Да, кстати, — воскликнуло Время. — Помнишь хвастуна в Горном Озере Голубой Крови? Так вот: в мировом рейтинге ужасных чудовищ Крокодил, Пожирающий Рыцарей, занимает всего-навсего 175 строчку!

Хрюнос снова охнул, и Гюставу показалось, что в его следующих словах прозвучало некоторое недовольство и легкое нетерпение.

— Жизнь, мой мальчик, это не только бешеная скачка и не только прекрасное путешествие. Жить значит наблюдать за работой Смерти. В жизни вообще нет ничего страшнее. Нужно уметь это выдерживать. Ты готов это выдержать, мой мальчик?

— Думаю, да.

— Другого ответа я и не ожидал. Поначалу все так говорят, — Хрюнос вдруг заговорил серьезно, даже торжественно. — Допустим. Значит, ты готов принять жизнь со всеми ее сюрпризами?

— Да, — сказал Гюстав, хотя на этот раз ему было не совсем ясно, о чем речь.

— Отлично, — сказало Время и расправило свои крылья. — Тогда у меня для тебя есть настоящий сюрприз.

Взмахнув перепончатыми крыльями, оно снова в бешеном темпе устремилось вдоль туннеля, мимо миллиардов ячеек, занятых проекциями состарившихся существ. Гюстав с большим удовольствием рассмотрел

бы кое-каких внеземных насекомых поближе, ведь у них были такие занимательные щупальца. Но коридор уходил все выше, становился все шире, ячейки-соты удалялись и удалялись, и наконец Гюстав и Хрюнос снова очутились в мировом пространстве, окруженные тысячью солнц, потрескивающих вдалеке.

Время остановилось. Прямо под ними парил мерцающий баллон, похожий на мыльный пузырь величиной с винную бочку. Хрюнос приказал Гюставу пересесть на баллон, и мальчик беспрекословно подчинился, предвкушая еще одну космическую лекцию.

— Я дарю тебе, — торжественно произнес Хрюнос, — твою личную солнечную систему! Сделай из нее что-нибудь! Это газовый пузырь с необходимыми составными частями. Если тебе немного повезет, из него разовьется настоящее солнце с собственными планетами и всеми причиндалами. Только тебе нужно будет набраться терпения на какую-то сотню миллиардов лет.

— Ты меня здесь ссаживаешь? — ошеломленно спросил Гюстав. — Да погоди ты! Разве ты не можешь просто доставить меня обратно на Луну? Мне же нужно выполнить мое последнее задание!

— Имей совесть! — с упреком сказал Хрюнос. — До Луны отсюда... минутку... 7679817964997865457 парсеков. При моей максимальной скорости полета это займет четыреста миллиардов лет. Ну, знаешь, это слишком. Я пожертвовал тебе целые когорты моего секундного войска.

— А как насчет Галактического туннеля? Мы не можем сократить путь?

— Галактические стоки функционируют только в одном направлении. Разве я об этом не упоминал?

Гюстав в бешенстве топнул ногой, так что газовый баллон задрожал.

— Нет, не упоминал!

— Н-да, очевидно, запамятовал, — с сожалением заметил Хрюнос и пожал плечами. — Тут уж ничего не поделаешь.

— Но я здесь умру с голоду, — закричал Гюстав. — Я погибну, если ты меня здесь оставишь!

— Да, но тут уж ничего не поделаешь! — повторил Хрюнос, подняв лапу. — Твои составные части растворятся в газе и образуют первопричину новой жизни. Кстати, таким же образом возникла и твоя родная Солнечная система. Я показал одному малышу с планеты из туманности Андромеды ячейки, прочел ему лекцию о жизни и космосе, а потом ссадил его на каком-то газовом баллоне. Из этого худо-бедно возникла Земля со всеми ее животными и людьми. В конце концов, и ты тоже! Круговорот жизни! Так подчас и возникают обитаемые солнечные системы: малышей ставят на газовые пузыри. Величайшее чудо космоса! Малая причина, великий эффект.

Хрюнос затрепетал крыльями, как колибри, и медленно начал подниматься.

— Что ж, теперь мне и вправду пора двигаться дальше! — на прощанье крикнул он Гюставу. — Если я слишком долго застреваю на одном месте, универсум замерзает. Ты же не возьмешь на себя ответственность за это?

Взмахнув крыльями, он на огромной скорости понесся по морю искрящихся солнц.

Неподалеку от созвездия, очертания которого обнаруживали поразительное сходство со свиньей, он повернул налево и исчез в черноте Вселенной.

Когда Гюстав обосновался, наконец, на своем мерцающем газовом пузыре, которому предстояло когда-нибудь стать его собственной солнечной системой, и огляделся на новом месте в универсуме, у него появилось чувство, которого он не испытывал уже очень давно: чувство покоя.

Он находился в непрерывном движении, переживал постоянные приключения с того момента... Вот именно, с какого? Точно: с момента, когда он вышел в море на Авантюре. И с тех пор у него не было ни секунды, чтобы собраться с мыслями. Торнадо Сиамские близнецы. Ужасный конец штурмана Данте и всех других моряков. Костлявый и его безумная сестра, их спор за его, Гюстава, душу; полет на Гиппогрифе, фабрика драконового сока и голые амазонки, бой с драконом, последняя медуза, прекрасная дева (холодный укол в сердце), доспехи без рыцаря, встреча с Панчей, загадочная принцесса грез, исчезновение Панчи под землей в лесу привидений, безумный праздник леших. А потом вино странствий ускорило всю эту карусель. Долина Чудовищ, разговор с Унынием, скачка по Рыдающим ущельям, бой с великанами, Горное Озеро Кипящего Чада с его Крокодилом-Пожирателем Рыцарей, и, наконец, встреча с Самым Ужасным из Всех Чудовищ.

Гюстав пролетал над Луной, проносился сквозь пространство и время, спускался по Галактическому туннелю, видел Смерть за работой, снова спасся от торнадо-близнецов, с изумлением наблюдал последних зверей и туманность Конской головы. И он побывал в административном отделе универсума и осматривал футуристические ячейки вероятностей с их проекциями возможностей пространственно-временного континуума. И еще он повстречал самого себя и получил в свое распоряжение собственную солнечную систему. Неплохой результат для одной-единственной ночи.

Все это прошло перед его внутренним взором, и тогда он распрямился, уселся поудобнее и стал всматриваться в безбрежную Вселенную, окружавшую его со всех сторон. И тут его сердце снова ощутило укол. Гюстав испуганно схватился за грудь, но укол не был ни холодным, ни болезненным. Вызванное им чувство, теплое и целительное, повторилось еще раз. И еще раз. И еще раз. Рана в разбитом сердце затянулась.

— В разбитом сердце, зашитом четырьмя стежками, — сказал себе Гюстав, — наверняка останется шрам. Но, учитывая масштаб стоящих передо мной проблем, нужно, пожалуй, подвести черту под прошлым. И не думать о будущем! Я же не думаю о голых девицах! Хорошо бы умереть сразу и здесь. По крайней мере, Косарь так далеко, что ему моя душа не достанется. Если она вообще у меня есть.

Гюстав вздохнул, улегся на спину и стал рассматривать звезды.

Лежать на пузыре было довольно удобно, вроде как на мешке с теплой водой. Над ним мерцали миллионы звезд, но понемногу это зрелище стало надоедать Гюставу.

— Проекция возможностей пространственно-временного континуума действительно была близко — рукой подать, — рассуждал он, обращаясь ко Вселенной. — В нынешних обстоятельствах вероятность дожить до девяноста двух лет примерно так же высока, как встретить здесь старых добрых друзей. Или угодить под комету.

Гюстав вздохнул и от нечего делать принялся считать звезды. Одна из звезд отличалась от прочих, мерцала не так ярко и двигалась. Не то чтобы искрилась, но становилась все больше. Не то росла, не то приближалась на большой скорости. А вот и шум, который становился все громче. Он напоминал топот копыт, но мог оказаться хлопками лопнувших газовых пузырей в хвосте кометы.

— Да ведь это и есть комета! Конечно! — прошептал Гюстав. — И она с грохотом движется прямо на меня! Великолепно! Получи свою собственную солнечную систему, Гюстав, где тебя первым делом вдребезги расколет кусок космического льда!

Но по мере приближения феномена Гюстав все больше сомневался, что видит перед собой комету. Сначала он подумал, что это снова Косарь с его дикой ордой, потому что слышал ржанье и топот копыт. Ему даже померещилась какая-то лошадь. Но потом он рассмотрел упряжку с несколькими лошадьми. Точнее говоря, античную боевую колесницу, запряженную четырьмя конями, квадригу, за которой тянулся огненный след, окутанный густым дымом. Кони галопировали по огню и при этом хлопали крыльями, потому что у всех были ангельские крылья.

— Круто, — сказал себе Гюстав. — Наверное, это последние лошади, которых видишь, умирая от голода во Вселенной. Не хватает только музыки.

Потом вдруг среди коней Гюстав узнал Панчу Сансо. И она не была единственной знакомой в этой удивительной упряжке, ведь возницей космической квадриги оказался его старый верный Данте, штурман Авантюры.

Искристая кавалькада со ржаньем и фырканьем остановилась перед Гюставом и его пузырем. Гюстав встал, стараясь сохранить равновесие на тонкой газовой оболочке. Поначалу все были слишком ошарашены, чтобы завязать беседу. У всех от изумления отвисли и снова захлопнулись челюсти, Гюстав и Данте чесали в затылке, а Панча молча сопела. Потом слово взял Данте.

— Привет, капитан, что вы делаете здесь, в космосе? Я думал, двойной торнадо разорвал вас в клочья.

— А я думала, что ты все-таки спрыгнул в озеро, и тебя сожрало Самое Страшное из Всех Чудовищ, — добавила Панча не без легкого упрека в голосе.

— Я мог бы задать вам те же вопросы, — возразил Гюстав. — В моем случае ответами будут две длинные истории. Но сначала расскажите мне, как вы сюда попали, может быть, ваши ответы будут короче!

— Есть, капитан! — отдал честь Данте. — Я первый?

Панча и Гюстав кивнули.

— Так вот, — начал Данте. — Меня с бравыми парнями засосало в космос, так? Досадно то, что все ребята были хорошими матросами. Кроме юнги. А он, ленивая сухопутная крыса, ничего другого и не заслуживал.

Данте сплюнул в универсум.

— Ну, болтаюсь я, значит, во Вселенной, разрази меня гром, подо мной голубая Земля с ее морями, а надо мной звезды, и думаю: в сущности, не так уж я плохо кончил. Я, считай, большую часть своей жизни провел под звездами, разве что в прямом контакте с водой. Ну, значит, болтаюсь я там и ожидаю смерти. Тут вдруг что-то зашуршало — кстати, в космосе все отлично слышно — и прилетает, кто бы вы думали? Дурной этот Косарь, Смерть. И при нем какая-то космическая старуха, сестра, как потом выяснилось, и смотрит она на меня как ядовитая змея. Он меня спрашивает, кто я такой, а я знал, что он это спросит, ведь Смерть спрашивает об этом первым делом, так? Ну, я прикинул, не наврать ли Косарю другое имя, например, этого юнги. Но решил, какого водяного-лешего, пусть он меня забирает, все лучше, чем веки вечные тут болтаться, так? Все равно он когда-нибудь меня возьмет. Вот я и говорю:

— Данте.

А он на это:

— Данте? Знаменитый писатель?

А я:

— Нет, Данте — незнаменитый бывалый моряк.

А он опять за свое:

— А что делает бывалый моряк здесь, наверху, в космическом пространстве?

И я рассказываю ему историю про Авантюру и про торнадо Сиамские близнецы, а когда я упомянул твое имя, он расхохотался и говорит:

— Эй, бывалый матрос Данте, тебе повезло, так как я вижу возможность прихлопнуть разом двух мух. Хочешь стать Дальнобойщиком?

Гюстав чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Ну, я, конечно, согласился. Какое-никакое, а все-таки занятие. Любая работа лучше, чем смерть, так? Вот этим я теперь и занимаюсь. Вожу мертвые души с Луны на Солнце и там сбрасываю гробы в огонь, потому что Косарю это дело до смерти надоело, уж очень большой наплыв. У меня теперь своя собственная карета, так? И перспектива заслуженного бессмертия, если выдержу испытательный срок в десять тысяч лет. Вот и вся моя история, капитан. Я стал слугой Смерти.

И Данте отдал честь.

Гюстав глубоко вздохнул.

— Ну хорошо, теперь ты, Панча, расскажи свою историю.

Лошадь откашлялась.

— Ну вот. Я сваливаюсь в крокодилью пасть. Чудовище меня проглатывает, это ты еще видел. А потом глупая рептилия ныряет, в пасть попадает вода, и оказывается, что меня не только проглотили, но я еще и тону. Я мертва. Вот и вся история.

— Не томи, — сказал Гюстав. — Давай дальше.

— Так и быть, — продолжила Панча. — Я, значит, была мертва. Можешь мне поверить, я еще собиралась сделать кое-что, но бывает, что приходится брать то, что дают. И мне, конечно, стало очень интересно, что со мной будет. Есть лошадиное небо или я попаду в лошадиный ад? Или там есть какой-то белый свет? И вообще, мало ли что.

— Ближе к делу, Панча!

— Итак: там был действительно какой-то белый свет, я туда вхожу, точнее, скачу, и вдруг замечаю медузу, чудесную такую медузу, и слышу музыку, тоже чудесную, мне уже кажется, что я повредилась в уме, к тому же медуза начинает разговаривать и говорит...

— Про медузу я знаю. Можешь пропустить.

— Ты знаешь эту медузу? Значит, ты тоже утонул?

— Не совсем. Рассказывай дальше!

— Ну ладно... Итак, я поднимаюсь на небо, потому что... о чем, бишь, я... да, потому что лошадиное небо действительно есть. У меня даже вырастают крылья, я становлюсь, так сказать, лошадиным ангелом, правда, здорово? Никогда бы не подумала, что лошади здесь, наверху, такие важные персоны, но есть даже целые созвездия с лошадиными именами. Известно ли тебе, к примеру, что одна огромная туманность имеет форму конской головы?

— Известно, — сказал Гюстав.

— Ты столько всего знаешь! — восхитилась Панча.

— В последнее время я довольно много странствовал, — пояснил Гюстав. — А откуда ты знаешь Данте?

— О, по чистой случайности. Одно место в упряжке его колесницы было свободно, я прочла объявление на Черной доске, где...

— Какой еще Черной доске?

— Ну, на Черной доске универсума! Ты же знаешь, здесь, наверху, есть все!

Черные дыры, Черные доски, Галактические туннели...

— Хорошо, хорошо! — отмахнулся Гюстав. — Значит, ты тоже стала слугой Смерти.

— Не совсем, — возразила Панча. — Мы заключили двустороннее соглашение сроком на миллион лет!

И Панча с ухмылкой облизнула свою лошадиную челюсть.

— А как вы попали в эту отдаленную часть универсума?

— Ох, капитан, надо же лошадям немного проветриться. А то мы все время только и делаем, что курсируем по надоевшему маршруту Солнце-Луна. В обеденный перерыв интересно поглядеть на другие галактики.

Над их головами промчалась маленькая комета, искрясь и потрескивая, как волшебная свеча. Гюстав еще раз глубоко вздохнул и задал свой последний вопрос:

— Похоже, вы не случайно оказались на пути к Луне. Вы должны забрать новые гробы душ?

— Так оно и есть! — воскликнула Панча. — А ты откуда знаешь?

— Я умею угадывать, вспомни великанов! — сказал Гюстав.

— С великанами получилось классно! — припомнила Панча. — Правда, многовато крови, но, в конце-то концов, они первые начали.

— А что если я поеду с вами? Вы не против? Мне еще предстоит свидание со Смертью.

— Разумеется, капитан! — воскликнул Данте. — Садитесь в экипаж, мы доставим вас на Луну. Без вопросов, разрази меня гром!

Гюстав взобрался на колесницу и занял место рядом с Данте. По старой привычке он собрался дать команду к отправлению, но внезапно кое-что вспомнил.

— А разве мы успеем на Луну до конца ночи? Время подсчитало, что ему понадобится для этого несколько миллиардов лет.

— Время? Мало что скажет этот жирный боров с жалкими крылышками, — презрительно заметила Панча. — А у нас крылья типа «пегас», мой милый! И колеса из спрессованной кометной пыли! А что касается подвески...

— Заткнись, Панча! — скомандовал Данте.

Он натянул поводья, и Панча умолкла.

— Я могу во время поездки рассказать вам свою историю, — предложил Гюстав. — Она довольно длинная.

— Это вряд ли, капитан. Здесь вам не парусник. Держитесь крепче!

Гюстав изо всех сил вцепился в сиденье.

— Поехали! — крикнул Данте и щелкнул поводьями. Кони взмахнули крыльями, так что свистнуло в ушах, колесница рванулась вперед, а Гюстава отбросило назад, и он едва усидел на месте.

—Тпр-ру! — крикнул Данте. — Приехали!

Гюстав только и успел, что один раз мигнуть. Перегнувшись через спинку экипажа, он огляделся вокруг, не веря своим глазам. Под колесницей плыл большой белый шар Луны, усеянный кратерами. Вдали виднелась Земля с ее голубыми морями, а еще дальше ослепительным светом сияло Солнце. Они и в самом деле снова оказались в родной Солнечной системе.

— Это и впрямь быстро, — изумился Гюстав.

— Н-да, — согласился Данте. — Мы тут оборудованы новейшей технологией. При постоянно растущих запросах без нее не обойтись.

Они пошли на снижение. Экипаж мягко прилунился в одном из кратеров.

— Mare Tranquillitatis, Море Спокойствия, капитан, конечная остановка. Там, впереди, дом Смерти, так? — сказал Данте, кивая головой в направлении мрачного строения на краю кратера. Это было

двухэтажное здание, во втором этаже горел свет. Высокая двустворчатая входная дверь, над которой красовался чей-то бюст, была закрыта.

— Странно, — подумал Гюстав, — откуда мне знакома эта дверь?

Над мрачным домом кружил большой ворон, и его карканье разносилось по всему кратеру.

— Свет горит, — заметил Данте, — значит, они дома. А может быть, они отправились на свою ночную прогулку и шатаются где-то здесь, поблизости.

— Выходит, на Луне есть животные? — удивился Гюстав.

— Косарь захватил с собой парочку для уюта, разрази меня гром. Есть вороны, совы, крысы, летучие мыши и пауки. И черви. Очень много червей. И, конечно, муравьи. Но муравьи были здесь и раньше.

— А как тебе Смерть в качестве работодателя? — спросил Гюстав, вылезая из экипажа. Почва на Луне была мягкая и податливая, как резина.

— Честно говоря, грех жаловаться. Правда, Косарь не из тех, с кем приятно провести отпуск. Но у нас с ним не так много общих дел. Его сестра, видимо, заполняет гробы свежими душами, он складывает их за домом, а я отвожу их на Солнце. Вот и все, разрази меня гром. Иногда я слышу, как он собачится в доме со своей чокнутой сестрицей.

Внезапный шум, слишком громкий, чтобы приписать его черным птицам, привлек внимание Данте. Взглянув вверх, он смущенно прошептал:

— Ох, он возвращается! Не забудь, тебе назначено. А мы тогда лучше сразу двинемся в обратный путь. Шеф не любит, когда подчиненные болтаются без дела.

Гюстав посмотрел вверх. Косарь и его сестра в своих развевающихся одеяниях спускались на Луну. Косарь крепко держал Деменцию в объятиях, и у него опять было такое лицо, какое Гюстав увидел в первый раз.

— Всего хорошего, приятель, — нервно попрощалась Панча. — Путешествовать с тобой было весьма приятно. Спасибо за оказанную честь, — она протянула Гюставу правое переднее копыто.

— Поосторожнее там с вашей безумной колесницей, — сказал Гюстав.

— Не бойся! — ответила Панча. — Ты же знаешь: то, что Смерть тебе дала, и для себя она ждала.

Данте щелкнул поводьями, кони взмахнули крыльями, и колесница поднялась вверх.

— Ах, вот еще что, — крикнула Панча сверху. — Эта история с дурацким Крокодилом... Пусть она останется между нами, ладно?

— Согласен! — кивнул Гюстав.

Квадрига быстро набирала высоту. Гюстав успел только услышать, как где-то, совсем далеко, Данте спросил: «Что еще за Крокодил?» — и колесница исчезла в мерцании звезд.

В то же мгновение странные братец и сестрица бесшумно опустились на Луну. Когда брат разомкнул объятия, Деменция тут же отступила в сторону, уселась на мягкий грунт, запела и принялась играть лунными камешками.

Косарь обратил к Гюставу бледное лицо. Здесь, наверху, в холодном космическом свете он выглядел еще более жутко, чем на Земле.

Его голос звучал бесстрастно и деловито:

— Я слышал, до сих пор ты выполнял задания. И зуб у тебя?

— Конечно, — дипломатично ответил Гюстав, не вынимая своих трофеев. — У меня.

— Давай его сюда! — в голосе Скелета слышались нетерпение и жадность.

— Не так быстро! — сказал Гюстав. — Зачем он тебе?

— Не твое дело!

— Он хочет убить себя этим зубом! — хихикнула Деменция.

— Деменция! — рявкнул на нее Костлявый.

— Зуб Времени — единственное оружие, которым Смерть может умертвить себя. Ты не представляешь, как он этого жаждет, — безжалостно продолжала Деменция.

— Минутку! — сказал Гюстав. — Смерть желает себе смерти? Ты думаешь, что Косарь хочет убить себя зубом Времени? И тогда никому больше не придется умирать?

— Вот именно, — хихикнула Деменция. — Ты позаботился о том, что скоро вообще не будет похорон! Да ты настоящий герой, малыш!

Гюстав вытащил из доспехов зуб и протянул его Скелету. Тот нетерпеливо схватил его, поднял вверх и долго разглядывал в лунном свете.

— Ну давай, не тяни! — крикнула Деменция. — Убивай себя!

Косарь уронил зуб.

— Не тот, — вздохнул он. — Это коренной, а нужен резец.

— Ха! Зуб не тот! Ты выдрал не тот зуб! — насмешливо завопила Деменция и бросила в Гюстава лунный камешек.

— Значит, ты не выполнил своих заданий, — угрюмо заявил Костлявый.

— Откуда же мне было знать? Я раздобыл вам зуб Самого Страшного из Всех Чудовищ. Такое у меня было задание. Никто ничего не говорил о резцовом зубе, — разозлился Гюстав.

— К сожалению, он прав, братец, — поддержала Гюстава Деменция. — Ты сам виноват, нужно было однозначно сформулировать задание.

— Ну хорошо, — проворчал Костлявый. — Но это были еще не все задания! Ты должен выполнить еще одно.

— Я знаю. Поэтому я здесь. Я жду.

— Ну... — проворчал Костлявый, — последнее задание... э... последнее задание...

— Ну? — подхватила Деменция.

— Последнее задание... Скажи, мой мальчик, кем ты хочешь стать? Я имею в виду, если останешься жив?

— Я хотел бы стать художником, — решительно заявил Гюстав. — Рисовальщиком и живописцем.

— Так-так, — протянул Костлявый. — Хочешь, значит, стать художником? Что ж, хорошо. Тогда пусть твое последнее задание будет таким: нарисуй мой портрет! Посмотрим, как он у тебя получится, и тогда я решу, выполнил ты задание или нет.

Скелет щелкнул пальцами, и в руках у Гюстава внезапно оказались лист бумаги и серебряный карандаш.

Бумага была великолепного качества, тяжелая и плотная, а карандаш удобно лежал в руке. О таком прекрасном задании можно было только мечтать. Как раз в рисовании Гюстав знал толк. Он уселся на толстый мягкий лунный валун и приступил к делу.

Гюстав рисовал, чтобы спасти свою жизнь. Он задумал свой рисунок как аллегорию. Он изобразил Косаря сидящим на земном шаре и держащим в костлявых руках знакомые инструменты: косу и песочные часы.

Гюстав работал так хорошо, с такой лунатической уверенностью, какой он прежде не испытывал никогда. И все у него получалось, все выходило из-под его карандаша совершенным: пропорции, штриховка, свет, тени, складки одежды, анатомическое строение черепа. Он всегда мечтал рисовать именно так: быстро, уверенно и безошибочно. Чтобы рисунок можно было сразу печатать, даже не вырезая на дереве или на меди. Его карандаш был волшебным! Он еще никогда не создавал лучшего рисунка.

— Готово? — нетерпеливо спросил Скелет. — Дай сюда!

Гюстав протянул ему лист. Костлявый долго и задумчиво разглядывал его, потом откашлялся и произнес:

— Этот рисунок действительно ниже всякой критики! Здесь же все неправильно! Пропорции искажены. Штриховка дилетантская. Складки одежды ни на что не похожи. Соотношение света и тени... э-э-э... весьма неудачное. Ты даже не владеешь перспективой. Контуры небрежные. А что касается анатомического строения черепа... Я выгляжу совсем не так!

Гюстав был уничтожен. Такого пренебрежительного отзыва о своих рисунках он еще не слышал.

— А как насчет золотого циркуля? — продолжал Скелет. — Все хорошие рисунки должны создаваться по правилам золотого циркуля. А я тут не вижу никакого циркуля.

Гюстав напрягся. Золотой циркуль? Это он о чем? Может, он имеет в виду золотое сечение? Минуточку... А вообще-то он хоть что-нибудь смыслит в рисовании?

— И что за краски! — выпендривался Скелет. — Они нанесены слишком грубо.

Деменция пронзительно хихикнула.

И тут Гюстава осенило.

«Краски, — подумал он, — какие краски? Рисунок-то черно-белый!»

Скелет отшвырнул листок.

— Никуда не годится, — заявил он и уставился на Гюстава мертвыми глазницами.

«Конечно! — сообразил Гюстав, — все дело в глазах! Ведь у Смерти нет глаз, Скелет совсем слепой!»

Деменция хихикнула.

«Ну, хорошо, — сказал себе Гюстав. — Он меня все-таки подловил. Каким бы ни был великолепным мой рисунок, Костлявый все равно обругал бы его.»

— Таким образом, выходит, что я не выдержал последнего испытания? —холодно спросил он.

— Нет, — ответил Костлявый. — В случае последнего задания речь не шла о выполнении. Речь шла о том, готов ли ты умереть.

Он явно собирался произнести длинный доклад.

— Я неохотно забираю человеческую жизнь, когда она еще не завершилась. Куда забавнее те, кто чего-то добился в жизни. Предпочитаю человека образованного, достигшего высот мастерства. Отсюда столько инфарктов у людей за пятьдесят.

Скелет мерзко ухмыльнулся.

— Представь, бедняга вкалывает десятилетиями, добирается до цели и, тяжело переводя дыхание, стоит на вершине успеха. Он воображает, что теперь, наконец, насладится плодами своих трудов, и вдруг — бац! Сцапать его в такой момент — самое милое дело! — Скелет колотил в воздухе костлявыми кулаками. — Душа должна ожиреть, тогда она лучше горит, ярче и дольше. А твоя душа — худой цыпленок, отправлять ее на Солнце смысла нет, овчинка выделки не стоит.

Скелет пренебрежительно махнул рукой.

— Ступай себе подобру-поздорову, стремись, трудись, борись, ошибайся, добивайся, срывайся, начинай все сначала. Не питай надежд, лучше ешь сам себя поедом! Чтобы душа разбухла, как фаршированная печенка! И не восхваляй жизнь, пока она не пришла к концу! Ибо смысл бытия — умирание. Но ты еще не готов умереть. Тебе предстоит намного больше упражняться.

Косарь отвернулся от Гюстава.

— Можешь идти! — бросил он и зашагал к дому, волоча за собой плащ. Деменция встала и последовала за ним, по-детски пританцовывая и хихикая.

— Куда идти? — закричал им вслед Гюстав. — Мы на Луне! Куда мне здесь идти?

Жуткая парочка остановилась и обернулась.

—Ах, да, — проворчал Косарь. — Вы, смертные, все еще не умеете летать. Вечно я об этом забываю.

Он порылся в своем плаще.

— Вот, возьми эти крылья! — он протянул Гюставу пару перепончатых крыльев, извлеченных из недр черного одеяния. Они выглядели так, словно их выдернули у огромной летучей мыши. Гюстав подошел, взял крылья и поблагодарил Косаря. — Я сам их спроектировал и сам иногда ношу, для понта. Пристегни их к поясу, встань на зубцы кратера и оттолкнись. Остальное получится само собой.

И Косарь снова отвернулся.

Деменция глупо хихикнула и побежала вслед за братом. Перед дверью в дом Косарь остановился и долго рылся в своем плаще, бормоча глухие проклятья. Наконец он воскликнул: «Здесь!» — и с торжествующим видом поднял вверх какой-то ключ. Большой ворон с карканьем опустился на конек крыши, когда он вошел в дом. Деменция с хихиканьем проскользнула за братом, но прежде чем совсем захлопнуть за собой дверь, она вдруг остановилась и еще раз со смехом глянула в щелку на Гюстава.

Теперь Гюстав вспомнил, где он прежде видел эту дверь и вообще всю эту картину: на морском дне, когда он чуть не утонул.

— Мы еще увидимся! — ласково крикнула Деменция, посылая Гюставу воздушный поцелуй. Потом она закрыла дверь.

Гюстав взобрался на самый высокий зубец кратера Mare Tranquillitatis, надел перепончатые крылья, сделал несколько пружинистых приседаний и оттолкнулся. Его выбросило вверх как сигнальную ракету, как шутиху во время фейерверка, и понесло прямиком на Землю.

— Да это даже легче, чем побеждать великанов, — подумал он.

Пока он летел сквозь Вселенную, крылья ему не понадобились. Достаточно было оттолкнуться от Луны, чтобы, как пушечное ядро, катапультироваться на Землю. И вот его уже окружила земная атмосфера с ее мягкими и теплыми ветрами. Некоторое время Гюстав находился в свободном падении. Во время последней ночи он испытал самые разные способы передвижения, но разве их можно было сравнить с наслаждением самостоятельного полета?

— Круто! — думал он. — На ветру можно парить, как птица.

Чтобы не скучать, он кувыркался в воздухе и выписывал фигуры высшего пилотажа, а Земля тем временем приближалась.

Да, он уже узнавал грубые очертания континента: это Европа, вон там итальянский сапог, левее и выше от него Франция, его родина. А серое пятно между зеленью лесов и желтизной полей — да это же Париж! Фантастика!

Гюстав всегда хотел побывать в Париже. Серое пятно растянулось в паутину улиц, и Гюстав уже различал целые кварталы.

— Вон там Сена, я приземлюсь прямо в центре города, — в восторге закричал Гюстав. — Сейчас проверим, на что способны мои крылья.

Он попытался взмахнуть крыльями, но они не двигались.

— Наверное, замерзли на холоде Вселенной, — сказал он себе. Но и дальнейшие попытки ни к чему не привели, крылья словно закостенели, только перепонки скрипели на ветру. Гюстав уже мог различить черепицу на крышах. Он не оставлял своих попыток привести крылья в движение, но они оставались неподвижными, то есть совершенно бесполезными. И Гюстав камнем полетел вниз.

«То, что смерть тебе дала, и для себя она ждала», — вспомнил Гюстав присказку Панчи. Он понял, что должен умереть.

— Все-таки Костлявый меня подловил, — горько усмехнулся он. — Подсунул мне пару бесполезных крыльев, а я еще и поблагодарил его за это.

Под собой он увидел большую площадь, замощенную булыжником, вполне типичную для Парижа.

— Ну, вот я и стал слугой Смерти! — успел подумать Гюстав, прежде чем врезаться в мостовую.

Гюстав проснулся. Он вскочил, тщетно пытаясь закричать. Глаза его расширились от ужаса, на лбу выступил пот, влажные пряди волос прилипли к голове. Где он? Он мертв? Вокруг только серое Ничто, и где-то вдали мерцает свет. Звезда? Нет, это уже не космос. Он находится в комнате: над ним потолок, справа и слева темные стены. А что парит под потолком, Гиппогриф? Точно, Гиппогриф. А рядом с ним порхает хряк с крыльями летучей мыши! Из темноты выступил дракон, раскрыл зубастую пасть и выдохнул оранжево-голубое облако огня. И кто там скачет верхом на драконе? Юная дева? Обнаженная юная дева? А вон там, в углу, поднимаются две брючины и, синхронно шурша, сметают все вокруг. Это и есть торнадо Сиамские близнецы, преследующий Авантюру, улепетывающую от него на всех парусах? Что здесь происходит? Повсюду кишат привидения: с карканьем прыгает одноногая птица; горбатый карлик, размахивая шапкой, галопирует на кузнечике; два змееподобных чудища свились в беспощадной схватке; диковинный долгоногий паук перешагивает через все, как на ходулях... Все пространство полно приключений!

Ну, так оно и есть: он мертв! Разбился насмерть, врезавшись в мостовую Парижа! А это ячейка вероятности пространственно-временного континуума! Окончательное место в богадельне универсума, заполненное воспоминаниями его короткой жизни. А ему только-только исполнилось двенадцать лет, и до более преклонного возраста он не дожил.

Потом его глаза привыкли к скудному освещению, и он проснулся по-настоящему. Тяжело дыша и все еще слабо соображая, он уселся на кровати. Комната, его комната, все еще была погружена во мрак, но рассвет уже просунул тонкие солнечные лучи сквозь зазор между гардинами. Комната казалась перевернутой задом наперед, пока Гюстав не заметил, что голова его лежит там, где обычно помещаются ноги. Постель была в полном беспорядке, простыня съехала с матраца, подушка валялась на полу. Как будто здесь всю ночь напролет кто-то швырялся подушками.

Гюстав встряхнулся и уселся на краю кровати. Нашарив босыми ногами тапочки, он заметил валявшиеся вокруг книжки. Те самые, которые он привык читать перед сном: Дон Кихот Сервантеса, том Ариосто, Ад Данте и прочие сочинения вперемешку со школьными тетрадками по биологии, математике, географии, физике, астрономии и философии. Они-то и напомнили Гюставу о невыполненных домашних заданиях.

А еще там лежал альбом для этюдов, в котором он перед сном делал наброски. Подняв его с пола, Гюстав увидел, что рисунок на верхнем листе изображает смерть в виде скелета в черном плаще на земном шаре. Этот мотив ему навеяла строка какого-то стихотворения. Рисунок привел Гюстава в смущение: складки плаща совсем не получились, анатомия скелета тоже подкачала. Гюстав швырнул альбом на пол.

— Этот рисунок действительно неудачный, — тихо сказал он самому себе. — Костлявый был прав: нужно еще много упражняться.

Гюстав потер глаза и от души зевнул. Потом встал с кровати, подошел к окну и раздвинул гардины.

И стало светло.

1832 Гюстав Доре появляется на свет 6 января в Страсбурге, в доме №5 по улице Нюэ-Бле в семье Пьера-Луи-Кристофа Доре и Александрины Мари-Анны, урожденной Плюшар.

1837 Дарование Доре проявляется в пятилетнем возрасте, когда он рисует в школьных тетрадях карикатуры на своих родственников и учителей.

1839 Доре учится играть на нескольких музыкальных инструментах, в частности, виртуозно осваивает скрипку.

1841 Семья Доре по профессиональным причинам переезжает в Бург-ан-Брессе во Франконской Юре. Доре посещает тамошний колледж. Первая попытка иллюстрировать Божественную Комедию Данте.

1847 Первая публикация — Подвиги Геракла в парижском издательстве Обер.

1848 Гюстав впервые едет с родителями в Париж. Издатель иллюстрированных журналов Шарль Филипон на условиях договора принимает Доре на работу рисовальщиком в своем журнале. Посещение лицея Шарлемань. Смерть отца.

1849 Мать Гюстава переезжает в Париж.

1851 Выходит в свет юношеское произведение Доре Неприятности приятного путешествия. Он становится штатным сотрудником журнала L’Illustration.

1853 Доре иллюстрирует Полное собрание сочинений лорда Байрона.

1854 Выходит в свет Гаргантюа и Пантагрюэль Рабле с рисунками Доре. Первая крупная публикация приносит художнику всеобщее признание и известность. В том же году появляется История Святой Руси в картинках, очень смелая в стилистическом отношении сатирическая история Крымской войны. Этот цикл можно уверенно считать одним из наиболее удачных предшественников комиксов. Первые успехи в живописи.

1855 Доре иллюстрирует Озорные сказки Бальзака. Иллюстрации к Бальзаку и Рабле упрочили его мировую славу. Джон Рескин пишет о книге Бальзака, иллюстрированной Доре: «Ничего более ехидного, ничего более изобретательно ужасного еще не появлялось ни в литературе дьявола, ни в искусстве человека. И я не могу себе представить, что кто-нибудь сумеет превзойти эту изощренную порочность и в том, и в другом. Текст полон кощунств, остроумных, отвратительных, мерзких скабрезностей, вложенных иногда в уста священников. Иллюстрации, если характеризовать их одним словом, — сплошная грубость. Самые омерзительные и чудовищные стороны смерти и греха облачены в фантастическое остроумие карикатур, увидены словно сквозь искривления и искажения раскаленного чада, изрыгаемого адской пастью».

1857 Доре иллюстрирует Новые сказки фей графини де Сегюр. В последующие годы он занимается самыми различными проектами, в том числе и не связанными с литературой.

1861 Доре начинает масштабное дело — издание иллюстрированной серии «Библиотека Всемирной Литературы». Его художественная продукция все больше переходит на промышленные рельсы, все больше проектов затеваются одновременно.

1862 Доре иллюстрирует Сказки Перро и Мюнхгаузена Готфрида Августа Бюргера. Первые наброски к Дон Кихоту.

1863 Выходит в свет Дон Кихот, самая успешная из появившихся до сих пор работ Доре. Тираж этой книги уступит позже только тиражу Библии.

1864 Наполеон III приглашает Доре десять дней погостить при дворе.

1866Дон Кихот пользуется таким успехом во всем мире, что Доре становится самым высокооплачиваемым художником своего времени. Выходят в свет Библия и Потерянный рай Мильтона с иллюстрациями Доре. Что касается живописи, то здесь художника ждет провал. Один из современников выносит Доре-живописцу беспощадный приговор: «Обои, и те больше стоят».

1867 Доре иллюстрирует Басни Лафонтена и Королевские идиллии Теннисона.

1868 Разочарованный провалом своей станковой живописи, Доре эмигрирует в Лондон, где производит фурор как живописец и иллюстратор. Открывается Галерея Доре на Нью-Бонд-стрит, 35. Он иллюстрирует Чистилище и Рай Данте и совершает многочисленные экскурсии в кварталы бедноты (иногда в сопровождении полицейских). Цель экскурсий — создание иллюстраций к Лондонской книге, частично основанной на текстах Бланшара Жерро.

1870 Падение империи, взятие в плен Наполеона III.

1872 Доре начинает заниматься скульптурой. Выходит в свет том Лондонской книги, а также исторические сочинения с иллюстрациями Доре.

1875 Прием у королевы Виктории. Доре иллюстрирует Сказание о старом мореходе Сэмюэля Кольриджа.

1877 Выходит в свет История крестовых походов Жозефа Мишо с иллюстрациями Доре.

1878 Первая иллюстрация из цикла Тысяча и одна ночь.

1879 Выходит в свет Неистовый Роланд Ариосто, последняя крупная работа Доре-иллюстратора. Художник становится офицером Почетного легиона.

1880 Смерть Жака Оффенбаха, одного из самых близких друзей Доре.

1881 Смерть матери

1883 Гюстав Доре умирает 23 января в Париже от сердечного приступа. После его смерти в том же году выходит в свет его работа — иллюстрация к стихотворению Ворон Эдгара Алана По.

В оформлении книги «Безумное странствие сквозь ночь» использованы гравюры Гюстава Доре к следующим произведениям: Сказание о старом мореходе Сэмюэля Тейлора Кольриджа, Неистовый Роланд Лодовико Ариосто, Ворон Эдгара Алана По, Дон Кихот Мигеля де Сервантеса, Легенда о пугале Эрнеста Лепине, Гаргантюа и Пантагрюэль Франсуа Рабле, Потерянный рай Джона Мильтона и Библия.