— Послушай-ка, Ле-Шантр, что напечатано в »Фигаро«... Нам прислали из Бретани весьма интересное известие для любителей древностей. Наш корреспондент утверждает, что в одном здании XVI столетия, в окрестностях Дуарнене, между Пон-Круа и вершиною Риз, он видел портрет Маргариты Валуа, писанный Франсуа Клуэ«...

— Черт возьми! Клуэ... и ты веришь?..

— Да дай же кончить: »Портрет изображает королеву Марго в восемнадцать лет; волосы королевы завиты и приподняты на висках. Должно быть это и есть портрет королевы, врученный Нико, французским посланником в Лиссабоне, дону Себастьяну, когда был поднят вопрос о союзе с Португалией... Но и кроме этого портрета, этот старый дом имеет еще и другое историческое значение. В этом самом доме жирондисты, Петион и Барбору, блуждая по Бретани после своего осуждения на смерть 31-го мая, нашли себе приют в 1793 году. Доводим об этом до сведения любителей древностей«.

— А как называется это историческое здание?

— Не сказано... ответил читавший, пробегая заметку. — Корреспондент позабыл засветить свой фонарь.

Этот разговор происходил в одно прекрасное августовское утро в студии, помещавшейся в первом этаже одного старого отеля на набережной Бурбон, между двумя еще молодыми людьми, расхаживавшими в рабочих блузах по высокой комнате, стены которой были сплошь завешаны этюдами и картинами.

В два широкие окна, в комнату свободно вливался свет и освещал обоих собеседников. Читавший газету назывался Жак де Вандьер. Это был высокий мужчина лет тридцати, стройный, с мягким и вместе с тем звучным голосом, блестящими глазами, синевато-черными волосами и черною бородою, кудрявой, как у ассирийского бога.

Поэт в душе и к тому же обладатель совершенно независимого состояния, он имел полную возможность отдаться искусству, не тревожась о хлебе насущном. Многим были известны его, к несчастью, немногочисленные сонеты, изящные, звучные, блестящие, как драгоценные камни в золотой оправе.

Другой же, Франси Ле-Шантр, в настоящую минуту, сидевший перед своим мольбертом и, легкими мазками отделывавший этюд, изображавший лес и угол пруда, был худ, быстр в движениях, с птичьим профилем, бегающими глазами и плотоядным ртом, смотревшим из под коротко остриженных усов. Ему могло быть лет около сорока, но он казался моложе и с чрезвычайно подвижной физиономией соединял выразительную жестикуляцию, отличающую артистов, особенно художников. Легкий, как птица, скользил Франси Ле-Шантр по жизненному пути, едва касаясь его. Кроме искусства для него ничего не существовало в жизни. Все остальное: философия, политика, нравственность, все отчислялось им в категорию прозы и скучных вещей.

Работал он мало, так как свои картины отделывал до мельчайших подробностей. Время от времени появлялись его пейзажи, полные мельчайших и вернейших деталей. Он продавал их очень дорого и на эти деньги жил несколько месяцев, удовлетворяя детскую страстность поэта, занятую более звучными словами, чем сущностью вещей. Его энтузиазм поднимался, как пена шампанского, из-за нового цветка, звучного стиха, красивого женского профиля, но зато точно так же скоро и падал — из-за какой нибудь фальшивой ноты или несвоевременного дождя...

— Что скажешь, продолжал Жак де Вандьер, закуривая сигару, неизвестный Клуэ... когда всего на всего их два в Лувре?

— По моему, дело возможное... только заметка в газете сильно смахивает на загадку без отгадки... Почем знать, пожалуй в ландах, между Дуарнене и вершиною Риз найдется не одно старинное здание, пойди-ка поищи этого таинственного Клуэ!

— Да, но у нас есть драгоценное указание, что портрет находится именно в том доме, где жирондисты нашли себе приют, а это тебе каждый укажет... Славно будет, нечего сказать, если нам удастся отыскать третий Клуэ, особенно знаменитый портрет Маргариты Валуа, писанный в самый расцвет ее красоты, в разгаре ее любви к Генриху Гизу. Попытаем-ка счастье Франси... Сегодня утром мы спрашивали друг друга, где бы провести осень. Поедем-ка на поиски Клуэ... Поедем в Дуарнене!

— Действительно, Корнваллис, поля ржи, девушки с пронзительными глазами и в белых чепцах, старые дома в чаще дубовых лесов, нравятся мне... Я привезу оттуда свежие мотивы для моих картин... Чтож, идет! едем в Дуарнене!..

Оба они были люди решительные и охотники до путешествий. Весь полдень они провели за укладкою вещей в дорогу, чемоданов и всех принадлежностей живописи, необходимых Ле-Шантру. В тот же вечер они сели на поезд, идущий в Бретань, а на другой день, около полудня, они отправлялись в Квимпер. В городе св. Карентия, они пробыли ровно столько, сколько потребовалось на завтрак, осмотр собора, старых зданий улицы Кордон и опушки дубового леса, круто спускающейся к Одете. Затем они наняли карету, которая, слегка покачивая, довезла их к вечеру в Дуарнене.

Когда Жак де Вандьер и Франси Ле-Шантр вошли в длинную столовую коммерческой гостиницы, обед только что начался и посетители медленно собирались, один за другим, занимая свои обычные места за столом, в форме подковы, между тем, как две бретонки, в белых кисейных чепцах, с тарелками в руках, бегали вокруг стола. Насколько можно судить с первого взгляда, ваши друзья тотчас же узнали, что все посетители — мужчины и женщины — были художники.

Мужчины живые, юные, бородатые имели совсем семейный вид: то же платье, те же наблюдательные лица, насмешливые и добрые, с легким прищуриваньем глаз, характеризующим пейзажистов. Женщины же представляли более разнообразные типы. Здесь были и шведки с льняными волосами и огромными прозрачными глазами, с честными и розовыми лицами; англичанки с поддающимся назад подбородком, с выдающимися резцами, редкими бровями и рыжими волосами; русские с кошачьими глазами, неуклюжими талиями, обрезанными волосами и с решительными мужскими манерами...

— Все чужеземные лица, ни одной французской рожицы! проворчал Ле-Шантр, раскладывая на коленях салфетку.

Вновь прибывшие, еще измученные утомительным путешествием, сели на два пустые стула посреди подковы, не обращая никакого внимания на удивление своих соседей. Вдруг Жак почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча, между тем как чей-то музыкальный голос произнес за ним:

Извините, сударь, но вы заняли наши места.

Он обернулся, краснея и очутился перед молодою девушкою, лет двадцати, в сопровождении служанки несколько постарше ее, в платье и чепце, как носят крестьянки в Фуэнаке. Извинясь, он дернул Франси за рукав и, слегка стыдясь, они заняли места на другом конце подковы.

— Нечего сказать, пробормотал Ле-Шантр, хорошо начало: первый блин да комом!

— Заметил ли ты молодую девушку? спросил Жак, усаживаясь на новом месте.

— Честное слово — нет, я очень рассердился, что нам пришлось пересаживаться. А что же в ней особенного?

Ну, друг мой, это и есть отыскиваемый нами Клуэ. Когда представится случай, посмотри на нее... Она прелестна, настоящая головка XVI столетия, и к тому же чисто французский тип, с его каштановыми вьющимися волосами, зачесанными с висков, орехового цвета глазами, маленьким носом и красивым ртом с смеющимися и умными губками.

Во время всего обеда, они вытягивали шеи, чтобы посмотреть на молодую девушку, но ее заслоняли от них головы обедавших за столом. Только под конец десерта, когда обедавшие стали уже расходиться, им удалось увидеть незнакомку, проходившую через залу.

— Черт возьми! ты прав! прошептал Ле-Шантр в восхищении, точь в точь Маргарита Валуа: осанка, прическа даже буффчатый лиф фасона времен Валуа!.. А ушко-то! Любовался ли ты ухом... розовое, перламутровое, как раковина любви?!

Они встали от стола; когда же они спросили себе комнату, им сообщили, что в гостинице нет свободных номеров и что их поместят в городе, так что им пришлось идти за конюхом, по вымощенным камнями улицам, темным и пахнувшим икрой, до маленького уединенного белого домика, в Пло-Мор, почти за городом.

Здесь, наконец, они нашли две комнаты и две хорошие кровати, где они и заснули, как убитые.

На другой день, рано утром, Жак проснулся первым и полуодетый, бросился отворять окно. Дом выходил на рыбачью пристань, откуда, сквозь беловатый прозрачный туман, доносились детские голоса. Вдали туман начинал уже расходиться и длинные полосы солнечного света красиво алели на каменной стене, по которой змеилась извилистая тропинка, с поднимавшимися по ней прачками, нагруженными сырым бельем.

Мало по малу, солнце разогнало туман и открылся восхитительный вид на море. В зеленых берегах, поросших дубом и ясенем, ярко сверкал залив. Спокойная поверхность нежно голубого цвета вдали сливалась с серебристым туманом.

Пенистые волны омывали берег и не давали разглядеть его основание, между тем как вершины холмов заливались солнцем, а налево двойной холмик Мене-Хом высился вдали нежнолиловым пятном. Белые чайки весело реяли в бирюзовом небе, а по морю с каждою минутою все более и более синевшему, скользили белые паруса рыбачьих лодок.

Жак был растроган и ослеплен. Эта зелень почти тонущая в море, этот город, выходящий из тумана, этот голубой залив, эти, позолоченные солнцем, горы, этот чудный мираж деревьев, неба и воды, все это было прекрасно, как мечта; но этим еще не кончились его восторги: в то время, как он любовался заливом, соседнее окно отворилось и молодая девушка с орехового цвета глазами, восхитительный Клуэ, мелькнувший накануне, выглянула из него и облокотилась на каменный подоконник. Ее вьющиеся пушистые волосы были распущены по плечам и еще более оттеняли розовую белизну ее лица, блеск ее глаз и яркий цвет ее умных губок. Не подозревая даже о присутствии Жака, тщательно прятавшегося за занавескою, она еще более высунула голову, затем подняв глаза к чердачному окну, прямо над своим, она весело позвала:

— Марианика!

— Барышня?

— Оденься скорее, ты знаешь — нам нужно пораньше выехать, если мы хотим поспеть к обедне в церковь св. Анны.

— Вы хотите сегодня же на богомолье?

— Да, мне бы хотелось... над чем же ты смеешься?

— Потому что я вспомнила, что у нас есть богомолье, на котором просят себе мужа и, что, быть может, св. Анна также исполняет такие просьбы...

— Марианика!

— Я знаю, барышня слишком хороша и женихи сами могут отыскать ее, а все же — спрос не беда!..

— Замолчи и приготовься в дорогу, мы едем в 8 часов.

В эту минуту Жак счел нужным кашлянуть и показаться. Молодая девушка бросила быстрый взгляд на соседнее окно, узнала господина, обедавшего за общим столом, и быстро скрылась.

Жак поспешил разбудить Ле-Шантра, спавшего, глубоким сном.

— Вставай! кричал он ему, как можешь ты спать в такую погоду!

— Нечего торопиться, ответил ему тот недовольно; куда ты собираешься так рано?

— На поклонение св. Анны Палиодской, там богомолье и следовательно туда соберутся со всех концов земли и мы наверное узнаем там, где находится знаменитый дом жирондистов... В дорогу!

Через час, развалясь в лодке, они уже пересекали залив, направляясь к небольшой речке св. Анны. Море было гладко, как зеркало и ярко голубого цвета, все путешествие имело вид прогулки. Миновав откос, Жак и Франси услышали колокольный звон и увидели сверкающий шпиц церкви св. Анны. Церковь стояла совершенно уединенно, посреди болот, окружающих залив. Со всех сторон стекались на богомолье толпы богомольцев. Целые приходы, предводительствуемые священниками шли по пустынной дороге. Как только показалась издали церковная колокольня, все мужчины, женщины, дети преклонили набожно колена, и начали петь гимны. Чем ближе подходили они, тем более усиливалось рвение. Женщины, скрестив руки, на коленях по пяти раз обходили вокруг церкви, перебирая четки. Внутри же сотни свеч непрестанно сжигались пред статуей святой. Церковь была полна народа, а не вошедшие в нее молились на паперти и даже на улице в двух шагах от палаток, где продавали сидр, водку и ржаные блины. Все народные платья Корнваллиса смешались в набожной толпе. Рядом с беретом и темнокрасной юбкой рыбачек, куртки мальчиков из Плуа-Ре, Пон Круа и Лок-Ренана выдавались ярко синим пятном. Круглые широкополые шляпы с бархатными лентами развевались посреди кисейных чепцов сардинщиц из Дуарнене трубчатых брыжжей Квимпера, пелерин Шатолина, или сложенных в складочку воротников женщин Конкарно.

Там и сям уроженец Пон-Лаббе гордо расправлял свои одетые одна на другую куртки, на которых резко выделялись каемки ярких цветов, а иногда даже вышитая на спине дароносица.

Посреди этой пестроты кишели дети, девочки, одетые, как маленькие женщины, мальчики с синими беретами на своих кудрявых головках и с дырами на старых штанишках, с просвечивающимся сквозь них здоровым загорелым телом. Нищие: однорукие, слепые, калеки, горланя жалобные бретонские песни, разгуливали в толпе богомольцев. Вдруг снова зазвучал колокол, церковные двери отворились настежь и по долине двинулась торжественная процессия.

Сначала шли женщины в накрахмаленных косынках, держа в руках зажженные свечи, за ними следовали старые бретонцы с длинными седыми волосами, в голубых запачканных смолою куртках, ревностно выбивая на своих барабанах религиозный марш. Затем молодые девушки, в белых платьях, предшествуемые хоругвями, несли позолоченную статую святой, а за ними следовало духовенство, распевая молитвы и наконец, самыми последними, шли два ряда крестьян с бритыми подбородками, с суровыми энергичными лицами. Все богомольцы, рассыпанные по тропинкам, пали на колени и под грохот барабанов и звон колоколов, шествие медленно двинулось по направлению к Голгофе. Белые чепцы и непокрытые ничем головы резко выделялись на зеленоватом фоне моря, между тем как веселое солнце радостно сверкало на драгоценностях святой и вышитых золотом хоругвях.

Франси Ле-Шантр был в восторге и эскиз за эскизом набрасывал в свой альбом. Жак вполне разделял его энтузиазм и переходил от одной группы к другой, будто отыскивая кого-то.

Когда крестный ход прошел, они вернулись к палаткам, где уже начинали появляться потребители сидра и стали пытаться завести разговор с крестьянами. Но напрасно. Большею частью, те отвечали по бретонски и их вопросы, на счет дома, приютившего жирондистов, были встречены глупым смехом или пожатием плеч.

Сильно раздосадованные, они, было, уже отправились к реке, как вдруг Ле-Шантр схватил своего друга за руку и произнес:

— Посмотри, вот наш Клуэ! и при этом указал ему на молодую девушку, встреченную им за общим столом гостиницы. Она была в сопровождении своей служанки в белом чепце и сложенной в складочки косынке.

— Я знал, что она будет на богомолье, отвечал Жак притворяясь равнодушным.

— Как, ты это знал?

— Ну да, если-бы ты встал так же рано как и я, ты-бы узнал, что она жила в одном доме с нами, и собиралась идти на богомолье.

— Ну, молодец! Теперь я понимаю, почему ты поднял меня так рано!.. Но, все равно я вовсе не сожалею, что очутился здесь.

— И я также!

Молодая девушка и ее служанка, повидимому, собирались вернуться в Дуарнене пешком, так-как пошли по горной тропинке, извивающейся вдоль залива.

Жак и его друг решили последовать за ними.

Молодые девушки шли скоро, не смотря на солнопек; они, повидимому, привыкли к продолжительным прогулкам на чистом воздухе. Время от времени, на повороте дороги, перед художниками мелькал чепец служанки, или соломенная шляпа и серая юбка барышни, но боязнь испугать девушек удерживала их подойти к ним.

— Она прелестна, произнес Ле-Шантр и я не прочь заговорить с нею.... Я уверен что она сообщит нам о доме, где мы отыщем Клуэ, так поразительно похожий на нее... Честное слово, это глупо и я рискну!!

Они ускорили шаги и теперь шли почти рядом с девушками. Франси Ле-Шантр подошел к ним и, сняв шляпу, произнес:

— Извините, сударыня, если я осмелюсь сам представиться вам. — Я знаю, что это против приличий и что англичанка нашла-бы это »Shoking«, но мы находимся в Бретани и вы француженка... Беру смелость сказать вам мое имя и фамилию: Франси Ле-Шантр, пейзажист, получил первую медаль, один из немногих, умеющих отличать зелень дуба от зелени кедра... Что-же касается до моего друга, то его зовут Жак де Вандьер по ремеслу поэт... Мы так же, как и вы, возвращаемся в Дуарнене и, как кажется, живем с вами в одном доме. Не позволите-ли вы сопровождать вас до города, мы считали-бы себя счастливейшими из смертных.

Все это было сказано так быстро, что молодая девушка оторопела. Слушая Ле-Шантра, она тем не менее узнала Жака и незаметно покраснела.

Когда художник окончил свою напыщенную речь, лукавая улыбка скользнула по губам хорошенькой шатенки:

— Не понимаю по французски (No lavaret galek) ответила она своим ясным голосом, затем быстро повернула спину пейзажисту и ускорила шаги. Служанка последовала ее примеру и обе снова исчезли на повороте дороги.

— Должно быть она не понимает по французски, прошептал сканфуженный Ле-Шантр, смотря на своего спутника, что за смешная сторонка!

— Пустое, вскричал раздосадованный Жак, она просто надсмеялась над тобою... Сегодня утром я слышал, как она болтала на чистейшем французском языке... Ты оглушил ее своими напыщенными фразами. Она приняла нас за сумасшедших или за веселящихся приказчиков, ну и поступила сообразно этому.

— Почему-же ты сам не заговорил с нею, возразил рассержанный Ле-Шантр, быть может тебе-бы это лучше удалось...

— Я по крайней мере не наговорил-бы ей глупостей!!

Добрых пол часа прошло в молчании, но когда пришли на берег моря, откуда видна долина Риз, открывшаяся перед ними картина смягчила их и они дружески разговорились между собою. На лево желтые скалы, обросшие мхом, были сплошь залиты солнцем. Мене-Хом был окружен легким лиловатым прозрачным ореолом и вдали, при входе в залив, едва виднелась серая точка Мыса Шевр. Направо выходили, из освещенной солнцем воды, серые мокрые скалы. Дубовый высокий лес Плоа Ре поднимал уступом над морем свою темнозеленую чащу. За небольшою, сосновою рощицею, — на скалистом холме расстилалось целое море зелени. В глубине-же виднелись белые и серые домики гавани Дуарнене. Воздух был так чист, что можно было различить рыбачьи лодки, стоящие в гавани, с их растянутыми, как гигантские паутины между мачтами, сетями.

Далее-же шло зеленоватое море под нежно голубым небом, сливающимся на горизонте с молочно белым туманом.

Жак и его приятель залюбовались нежным колоритом, открывшейся перед ними картины. Между тем наступили сумерки и наложили отпечаток таинственности на эту прелестную тропинку, полную цветов и зелени. Когда они достигли своего дома в Пло-Маре, наступила уже ночь.

— Какая дама живет в комнате рядом с моею? спросил Жак хозяйку.

— Это не дама, а барышня из Кердуарнека.

— И надолго она приехала?

— Она уже уехала сударь.

— Уехала? переспросил Жак печально.

— Да, сударь, она приезжала на богомолье и теперь вернулась домой.

— А где ее дом?

— Ну, сударь, ваши вопросы превышают мое знание... Это где-то в ландах, недалеко от Пон-Круа.

— Пон-Круа? Она живет недалеко от Пон-Круа, около знаменитого дома, повторял на другой день Жак, и уехала, так-что мы даже не успели поговорить с нею!.. Ты виноват в этом Ле-Шантр, нужно было тебе испугать ее, приставая к ней по дороге!

— А что если-бы поехать в Пон-Круа? предложил Ле-Шантр?

— Как странствующие рыцари, в поисках за заколдованною принцессою? Представь себе нас, стучащими в ворота и спрашивающими прислугу: — девица Кердуарнек здесь?

— Зачем-же? Мы можем, по крайней мере, отыскать дом, где останавливались жирондисты.

— Ну, здешние жители в истории столь-же сведущи, как карпы в пруду; никто не сумеет указать нам этого дома.

— Напрасно ты так думаешь; я расспрашивал об этом нашу хозяйку, и она ответила мне: »Сходите к Ле-Кленш, у них все можно купить и узнать«.

Этот разговор происходил за Плуа-Ре, где Ле-Шантр набрасывал какой-то этюд, между тем как Жак читал, сидя на серых ступенях Голгофы.

— Ну, что-же, пойдем к Ле-Кленш!

Они сложили свои вещи и, спустясь с горы, пошли в город.

Дуарнене разделяется длинною, покатою, дурно мощенною и обрамленною с двух сторон темными лавками и потемневшими фасадами жилых домов улицею, на две равные части. Этот главный путь идет, все суживаясь, до устья реки Пуль-Давит, и составляет как-бы позвоночный хребет городка.

Площадь, украшенная фонтаном, около которого останавливаются группы моряков, женщин и детей, пересекает по средине улицу и на углу-то этой площади и находится магазин девиц Ле Кленш.

Девицы Ле Кленш, уже зрелые, но еще деятельные, жили здесь со своею старухою матерью. Согласно тому, что сказала о них хозяйка гостиницы, они торговали всем: табаком, пряностями, материей, рыболовными снарядами. Их темная лавка была вся завалена всевозможным товаром. В воздухе стоял смешанный запах всевозможных пряностей, дегтя и табаку, до того сильный, что захватывал дыхание. И среди этой смеси колониальных товаров деятельно суетились две девушки, услуживали покупателям, спорили о цене и находили еще время поболтать с праздношатаями, прогуливающимися вокруг конторки, где, между двумя связками трубок, восседала их старуха мать.

Возобновив свой запас сигар, наши художники заговорили с m-elle Оноре, более умной и более общительной из двух сестер, и разговорились с нею на счет своих поисков в окрестностях. Она посоветовала им посетить Лок-Ранон-Требуль, ланды Сен-Жан и вершину Риз.

— Нам говорили, заметил мрачно Ле-Шантр, об одном старом доме, где в 1793 году останавливались двое уполномоченных жирондистов... Не знаете-ли вы, где это, сударыня?

— Нет, но моя мать, быть может, сумеет указать вам... Мамаша, не знаете-ли вы, нет-ли в окресностях Пон-Круа дома, где-бы в 93 году останавливались уполномоченные конвента?

— Погодите, ответила старуха, потирая рукою лоб, я как-то слышала что-то в роде этого... Это должно быть было в Кервенаргане.

— А где находится Кервенарган? спросил Жак.

— В ландах, за Требулем, между Пулланом и Сен-Бёзеком.

— Это мыза m-elle de Кердуарнек, добавила Оноре.

— M-elle Кердуарнек. Вы ее знаете? вскричал Жак, с сильно бьющимся сердцем.

— Да, мы даже в дальнем родстве с нею... и если вы желаете поехать в Кервенарган, я могу дать вам рекомендательное письмо. Приехав от нашего имени, вы будете ласково приняты Рене, ее дядей и теткою, с которыми она живет.

Бесполезно добавлять, что Ле-Шавтр и де Вандьер поспешили принять ее предложение и на другой-же день рано утром, заручившись рекомендательным письмом девицы Ле Кленш, они весело сели на Требульский паром.

Нагруженный крестьянками и сардинщицами паром медленно плыл по реке. Приятели выпрыгнули на развалившиеся ступени каменной лестницы, ведущей в Требульский дубняк, и, обогнув небольшую деревенскую гавань, они пошли по крутому скалистому берегу до поселка Сен-Жан. За этой деревней местность совершенно менялась.

Полное спокойствие, царствовавшее вокруг, вполне гармонировало с величием океана.

Это и были ланды. Холмистая местность, перерезанная рытвинами и лощинами, тянулась бесконечно; длинная цепь желтоватозеленых холмов, усеянных глыбами гранита, не прерывалась. Почва всюду была покрыта кустарником, терном, папоротником, между которыми там и сям виднелись бледножелтые и розовые цветы жимолости и терновника. В оврагах невидимые источники журчали под низко свисшими кустами и продолжали свою мелодичную песенку до самого моря. Иногда источник превращался в целую реку и ее светлая вода лилась в каменные вместилища, обрамленные зеленою травою и ирисами.

Ни одной деревни; только иногда покажется вдали крыша какой нибудь мызы. Временами, дорога исчезала совершенно или лучше сказать сотни тропинок заменяли ее, узких извилистых тропинок, никуда не ведущих, проложенных случайно пастушками, пасшими свои стада в кустах... Там и сям виднелись небольшие рощицы с плоскими вершинами и еще сильнее выставляли наготу этой строгой и вместе с тем кроткой пустыни.

Жак и Франса стали уже совещаться между собою, не заблудились-ли они и идут-ли по настоящей дороге? Они спросили о том пастушка, но не успели они открыть рта, как тот убежал от них; тогда они обратились к старухе, вырывавшей терновник.

— Кервенарган! закричал ей Ле-Шантр.

Та с изумлением посмотрела на него, и затем гортанным голосом произнесла таинственные слова:

— No lavaret galek! (Не говорю по французски).

— Черт! вскричал Франси, необходимо купить бретонскую грамматику!

Несколько дальше они встретили крестьянина в широкополой шляпе и синей куртке.

Тот-же вопрос. Крестьянин, даже не разжимая губ, величественно протянул руку и указал на какую-то точку вдали.

Художники снова отправились дальше по направлению к указанной точке и, сделав около сотни поворотов сквозь терновник, они дошли до высокого камня в виде колонны, употреблявшегося друидами при богослужении древних галлов и стоявшего на вершине холма. Колонна была вышиною в пять метров, овальной формы и покрыта желтым мхом.

Они были так утомлены, что не могли продолжать свой путь дальше, и, опустясь к подножию кельтического памятника, стали любоваться открывшимся перед ними зрелищем.

Светло и мирно было в ландах, так что можно было до-сыта налюбоваться нежными оттенками земли и воды, темносиним бархатистым цветом горы Лап-Ропап, розоватолиловым Мене-Хома, зелеными и голубовато серыми отливами моря. Залив был окутан беловатым туманом, слегка освещенным солнцем, и когда туман рассеялся на минуту, перед глазами художников мелькнули на водной зыби белые и красные паруса лодок. Отдохнув с час, приятели отправились дальше; голод уже давал им себя знать и мысль об обеде придала им силы.

— Подумай только, сказал Ле-Шантр Жаку, едва волочившему ноги, подумай только, там, в этом диком уголке нас ожидает жирная яичница, а быть может и Клуэ!

Однако же они начали уже отчаиваться, как вдруг, посреди ландов, увидели ров, потом аллею из старых дубов. Они пошли по ней и через какие-нибудь четверть часа остановились перед огромною серою стеною с двумя башенками с остроконечными крышами. В поросшей папоротником и мхом стене находились две стрельчатые крестообразные двери; одна большая, дугообразная, для экипажей, а другая узкая и низкая для пешеходов. Тонкая каменная колонка с украшениями разделяла эти отверстия и оканчивалась сама сверкающим крестом. Под дубом какой-то мальчишка пас гусей.

— Где мы? спросил Жак, положив ему в руку монету.

— В Кервенаргане, ответил пастух, язык которого развязался при виде денег.

— Слава Богу! прошептал Ле-Шантр, только бы нас не выгнали со стыдом отсюда.

Они робко позвонили и им открыла сама красавица с орехового цвета глазами.

Она была в том же сером платье, с буффчатым лифом, в той же соломенной шляпе, как на богомолье. При виде двух приятелей она покраснела, затем улыбка пробежала по ее лукавым губкам.

— Что вам угодно, господа? спросила она их своим серебристым голоском.

— M-lle Кердуарнек?

— Это я.

— Нам поручили, сударыня, начал Жак, — передать вам это письмо от M-lle Кленш.

Она взяла письмо, быстро пробежала его глазами, и ее личико прояснилось.

— Войдите, господа, добро пожаловать...

— Сударыня, вскричал Ле-Шантр, тронутый этим ласковым приемом, — я просто смущен... Надеюсь, вы простите мне мою глупую выходку... Но ведь иногда вы говорите и по французски?

— Да, сударь, всегда с моими друзьями и с теми, кого мне рекомендуют мои друзья!

Жак и Франси весело отобедали в обществе Рене, ее дяди и тетки, двух добрых старичков с патриархальными лицами. Столовая, заново отштукатуренная и украшенная античным буфетом с медными гвоздями, изготовляемыми на фабрике в Пон-Круа, выходила на двор, окруженный со всех сторон виноградниками. Между виноградными лозами лучи заходящего солнца отбрасывали розоватый свет на белую скатерть, на которую Марионика наставила бараньи котлеты, жирную дичь, только что сбитое масло и горячие еще блины.

Рене весело и живо болтала, а оба старика, радуясь веселью балованной племянницы, рассказывали мирные истории из прошлого.

За десертом дедушка Кердуарнек объявил художникам, что они его гости и должны переночевать у него. После обеда отправились погулять по саду. Этот сад был ничто иное как дикая чаща, но что за прелестная чаща! Разбитый по старой моде, с прямыми аллеями, разделявшими его на четыре квадрата, окаймленные самшитом, с солнечный часами в центре и столетней аллеею грабин в глубине, он был переполнен цветами, растущими на свободе: чабер и жасмин, кавалерские шпоры и джерсейская лилия, укроп и камелии, покрытые мохом грушевые деревья и роскошные виноградные лозы. Все эти растения издавали приятный запах осени, а запах роз и лимонных дерев пробудил в сердце поэта, Жака, тонкий отпрыск любви, все более и более зеленеющий и распускающийся по мере того, как он смотрел в темные глаза Рене де-Кердуарнек.

Что же касается до Фрайси Ле-Шантра, то он был в восхищении и так и сыпал метафорами и умными сравнениями.

Ему нестерпимо хотелось заговорить о занимавшем его Клуэ; наконец, он не выдержал и, воспользовавшись тем, что молодая девушка заговорила с Жаком о живописи, спросил ее:

— Нет ли у вас в доме каких нибудь старинных картин?

— Есть одна, ответила Рене, — старинный портрет, он в нашей семье уже более ста лет.

— Клуэ! воскликнул Франси в восторге.

— Не могу вам сказать, Клуэ ли это... Это портрет молодой женщины... он так изящен, что я повесила его в моей комнате. Завтра я покажу вам его.

Войдя в отведенную им в одной из башенок комнату, Жак и Франси чуть было не упали в объятия друг другу от радости.

— Это мечта, восхищался Франси, — это чистый роман.

— Она восхитительна, вторил ему Жак.

— Прелестна, я согласен, но Клуэ, мой друг, вот чудо-то!

— Клуэ... да еще Клуэ ли это? И неужели ты воображаешь, что они продадут нам его?

— Предоставь только мне... уж я знаю как.

— Впрочем, мне все равно... Я готов отдать все Клуэ в мире за один поцелуй тоненьких пальчиков M-lle де-Кердуарнек.

Спали они плохо и каждый из них мечтал о том, что его более занимало? Франси — о портрете Маргариты Валуа, а Жак о карих глазках.

На другой день утром, когда они вошли в столовую, их встретила Рене с таинственною картиною в руках.

Портрет был писан на холсте одинакового размера с портретом Елизаветы Австрийской, находящимся в Лувре.

Если и нельзя было утверждать, что он был писан Франсуа Клуэ, то все-таки было очевидно, что он писан в то же время и был той же школы. На портрете была изображена совсем молодая женщина в три четверти и по пояс. На ней был высокий буффчатый лиф, волосы, светлые и волнистые, были приподняты на висках драгоценными камнями, рассыпанными в волосах. Не знаю, действительно ли это был портрет Маргариты Валуа, но он страшно походил на девицу де-Кердуарнек. Тот же нежный овал, тот же цвет лица, те же светлокоричневые глаза, та же улыбка, полная веселости и лукавства.

— Знаете, можно подумать, что это ваша старшая сестра! прошептал Жак.

— Мне уже это говорили, невинно призналась Рене де-Кердуарнек — и, имея постоянно перед глазами эту картину, я до такой степени слилась с нею, что стала также причесываться, как она, и носить такое же платье... Это-то, как мне кажется, и причина всего сходства.

Весь день Франси только и делал, что восхищался Клуэ, а Жак думал о Рене.

Впрочем, как тот, так и другой не отходили от нее ни на шаг; только Франси, сохранивший все свое хладнокровие, засыпал ее комплиментами, между тем, как Жак, как все искренно любящие люди, был задумчив и несообщителен. Рене же, как и всегда, улыбающаяся, но более задумчивая, чем обыкновенно, внимательно наблюдала за обоими, сильно удивляясь и вместе досадуя на болтовню одного и сосредоточенность другого.

Через три дня, не смотря на ласковый прием хозяев Кервенаргана, приятели решили, что неловко злоупотреблять дольше гостеприимством M-lle де-Кердуарнек и в одно прекрасное утро объявили, что вечером им придется проститься с своими хозяевами. В полдень Франси, пользуясь тем, что Жак разговаривал со стариками, ускользнул в сад, где Рене собирала розы.

Нерешительно и вместе с тем поспешно подошел он к молодой девушке.

— Сударыня, сказал он ей, — прежде чем уехать я, от имени моего друга, да и от себя также хочу сделать вам одно предложение, которое, быть может, покажется вам нескромным.

Молодая девушка вздрогнула; он заметил, что ее глаза были далеко не так светлы, как обыкновенно, да и лукавая улыбка не блуждала по ее лукавым щекам.

— Вот, начал он, собираясь с духом, — не хотите ли вы продать показанный нам портрет?

— Но, ответила она с удивлением, — эта картина принадлежит моему деду и вам придется обратиться к нему.

— О, ответил Франси, — на сколько я успел заметить ваши родственники делают только то, что вы хотите, и если вы согласны уступить нам портрет, они, конечно, не будут против этого...

— В таком случае, сударь, возразила она, слегка уколотая его замечанием, — если вы уж так проницательны, то должны были видеть, что и я очень дорожу этим портретом... и была бы в отчаянии, если бы мне пришлось расстаться с ним...

— Это дело можно бы устроить, настаивал художник, лукаво улыбаясь; быть может можно его уступить одному из нас, и в то же время не разлучаясь с ним!

— Что вы хотите этим сказать? прошептала она, краснея.

— Я хочу вам сделать еще одно предложение... я знаю одного молодого человека, имеющего приличное положение в свете, зарабатывающего каждый год около двадцати тысяч франков. Он влюблен в вас... Не хотите ли выйти за него?

— Как?! прошептала она, пораженная его словами, — г-н де-Вандьер поручил вам?..

— Жак, прервал ее Франси удивленно; но он не успел докончить своей мысли, как молодая девушка, в смущении, убежала от него.

Сконфуженный Ле-Шантр, как был, так и остался на месте

— Так это Жак! простонал он... затем, придя в себя, продолжал размышляя:

— Нечего сказать славную бы я подставил ножку бедному Вандьеру. Черт побери! Будем истинными друзьями и пойдем предупредить Жака, что печь-то топится для него...

Но, войдя в столовую, он не застал там Жака де-Вандьер.

Поэт видел, как Рене вышла из дома и пошла по дороге к ландам. Он пошел за нею, чтобы проститься перед отъездом.

На опушке небольшой дубовой рощицы они встретились.

— Сударыня, начал он несколько сдавленным голосом, — мы должны уехать отсюда, так как уже становится поздно, но перед отъездом позвольте мне поблагодарить вас за ваше гостеприимство... Позвольте мне сказать вам, что я никогда, никогда не забуду Кервенарган...

Рене молча шла рядом, опустив глаза в землю и и нервно разрывая стебли дрока.

Казалось, она надеялась, что Жак должен ей сказать еще что-то и она ждала конца его речи. Но он замолчал, и они молча шли рядом по пустынной дороге.

— Ваш друг, начала она, наконец, не поднимая на него глаз, — сказал мне, что вы желаете иметь этот портрет... Возьмите его, я с удовольствием даю его вам...

— Ах, воскликнул Жак, тронутый ее добротою, не портретом желал бы я обладать, а той, которая так сильно походит на него!.. — Простите меня, продолжал он смущенно, я не думал... Я не смел говорить вам об этом. Я люблю вас, Рене!!.

— Я, я знала это, прошептала молодая девушка, сильнее скручивая стебли дрока своими нежными ручками.

— Вы знали? вы угадали?

— Ваш друг сказал мне об этом, ответила она наивно.

— И вы согласны быть моею женою? вскричал он, покрывая поцелуями ее руки.

— Да, но почему же вы не сами сказали мне об этом?

Они снова пошли по дубовой аллее; наступили уже сумерки, и время от времени с легким шумом на землю падали спелые желуди. Все было спокойно в степи; в воздухе было так тихо, что издали доносилось глухое дыхание моря.

Влюбленные были так погружены в свое счастье, что даже не слышали, как к ним быстрым шагом подошел Ле-Шантр.

— Ну, кричал он, запыхавшись, Жаку, — ты забыл, что нам нужно ехать. Уж темно, и в Дуарнене мы приедем не раньше ночи!

— Я не поеду, ответил де-Вандьер и, взяв Рене за руку, добавил:

— Позвольте вам представить мою невесту.

И затем, пожав руку Франси, прошептал ему на ухо:

— Спасибо, друг!

— Спасибо!.. За что? ответил тот также шепотом; затем добавил, печально вздохнув: — И так, ты покидаешь меня? И мне придется одному ехать в Дуарнене?

— Во первых, вы поедете только завтра, г-н Ле-Шантр, сказала Рене де-Кердуарнек, и затем, продолжала она, не без некоторой доли лукавства, — утешьтесь, мы подарим вам портрет...