— Если ты не перестанешь, Дредре, ты получишь пощечину.

— Почему? — спросил недоумевая ребенок, но не получил ответа. Его мать была слишком занята великолепной материей: муж только что купил, ей десять метров мягкой, блестящей, чудесной китайской материи у торговца китайскими вещами. Торговец, здоровый, загорелый парень, укладывал теперь товар и делал это медленно, в надежде продать еще что-нибудь: у него были бронзовые животные, статуэтки из слоновой кости, шарфы и блестящие материи, с вышитыми на них шелковыми цветами и золотыми листьями.

Отец Дредре, г-н Сорель, купил себе прелестную статуэтку из бронзы, изображающую мальчика, скачущего на быке. Он рассматривал ее, вертел в руках, любовался ею, стараясь, однако, иметь равнодушный вид, чтобы скрыть от торговца свой восторг.

Дредрѳ, которому ничего не купили, потому что это были вещи «не для детей», изощрялся на другом конце комнаты вытянуть свой альбом с картинками из-под лампы. Лампу, стоявшую прежде на соседнем столике, с которого теперь торговец убирал свой товар, г-н Сорель переставил на альбом, не задумавшись о том, что вещь эта была собственностью его сына.

«Мой альбом, — думал Дредре, — следовательно, я в праве взять его», и, несмотря на угрозы матери, Дредре украдкой, потихоньку все-таки силился вытянуть свой альбом из-под тяжелой лампы. Тянул, тянул: «убирайся, гадкая лампа, тут не твое место».

Тра-тра-та! Шум, треск: лампа на полу, стекло разбито в дребезги, от разлитого керосина на полу большая лужа...

— Бац! Вот тебе! Получил пощечину!

И какую пощечину! Ее, наверное, было слышно в кухне. Такая звучная, точно Жак, старший из трех братьев, ударил по стене своей большой плоской линейкой, которой он так гордился.

— Он, право, несносен, этот ребенок.

Торговец китайского товара ушел, и Дредре торжественно объявили, что он будет лишен десерта. В это время как раз вернулись из гимназии Жак и Пьер и присутствовали при посрамлении младшего брата. А на столе в столовой, — Дредре успел это, заметить, — есть варенье из малины и бананы, бананы...

С тяжелым сердцем отворачивается Дредре, чтобы не видеть, как братья улепетывают варенье и начисто вытирают тарелочки хлебом. А теперь вот они чистят свои бананы. Кожица банана напоминает сукно; из нее, пожалуй, можно делать одежду. Дредре предпочел бы ничего не видеть и де слышать кругом, но не вольно он слышит, как мать весело щебечет, объясняя мужу, как она сошьет нарядное платье.

— Платье будет замечательное, поразительное, восхитительное! — говорит она. Ее красивый белый пальчик изображает в воздухе волнистую линию воланов, два пальца точно берут сахар из сахарницы, складываются вместе: тут будут сборы, кокетка и кружева, три складки, потом эти складки переходят сюда и спускаются на перед, при этом декольте... — ты увидишь, как это будет прелестно!

После завтрака, не дождавшись кофе, г-жа Сорель спешит в свою комнату, возвращается с куском серебристо-белой материи, чудесной материи, которую она мнет в своих руках (а! если бы Дредре позволил себе так ее смять!), и, точно вышедшая из палочки феи, мягкая, чудесная ткань снова становится гладкой, свежей, как будто к ней еще никто не прикасался.

— Смотри, — говорит г-жа Сорель мужу, — как она шуршит в руках и какая она мягкая, мягкая! Ты увидишь, как я буду хороша. — И обращаясь к трем мальчуганам. — Не правда ли, вы будете гордиться, когда вы увидите вашу маму такой красивой? — Жак кивнул головой, Пьер принял плутоватый вид, и только Дредре стало неловко и грустно, и он опустил голову.

— В нем нет искренности, в этом ребенке, — заметил отец.

Отец был бы совершенно прав, если бы этими словами хотел сказать, что Дредре в пять лет испытывал много сильных ощущений, которых не умел выражать, но г-н Сорель, будучи очень образованным человеком, не был достаточно проницательным отцом, и у него было слишком много дел, не оставлявших ему времени, чтобы заниматься еще детской психологией.

Сказать по истине, Дредре был прав, когда, более чувствуя, чем рассуждая, думал, что все мысли, вся нежность его мамочки были в это время сосредоточены исключительно на красивом платье. Обыкновенно после кофе мать подзывала к себе Дредре; он садился, прижавшись к ее коленям, на маленький табурет, на котором были вышиты пастушка и кошка (Жила была пастушка, — руг, руг, руг! И беленькая кошка мурлыкала вокруг, — руг, руг!). Как только Дредре так усаживался, мама принималась ласкать его длинные, белокурые локоны, локоны, по крайней мере, такие же шелковистые и нежные, как и гадкое, противное платье, из-за которого Дредре получил пощечину.

Он не мог смотреть без злобы на роскошную материю, которую его мать трогала, мяла, измеряла метром, складывала на предполагаемые буфы и сборы. Нет, он никогда не будет любить это платье, никогда его не убедят, что оно красиво.

Хуже обиды, унижения, наказания и брани было то страдание, которое испытывал мальчик; для его возраста это мучительное чувство было очень сильно.

Мать, которую он любил, ударила его, — это пустяки! Случалось часто, что после этого он любил ее еще сильнее: хорошо, когда потом она целует заплаканные глаза, и сладко прижиматься к ее молодой груди, слышать биение ее материнского сердца.

Его лишили сладкого, что было порядком неприятно, — главное, это было несправедливо. Да, конечно, лампа разбита, но зачем же нужно было этой тяжелой лампе поместиться на альбом, нарочно держать его, точно она хотела сказать: «Хочешь или не хочешь, а ты останешься с носом». — Да! малиновое варенье, бананы... у Пьера был такой большущий банан, что, всовывая его в рот, он открывал глаза так же широко, как и рот. Ну, что же, быть лишенным сладкого — это несчастье, с которым человек (человек!) может примириться.

Причина страшного горя Дредре, с которым оп не в силах был примириться, заключалась в том, что он не сидел на пастушке с кошкой, мамочка не ласкала его, а ее легкие, нежные пальцы с точно вырезанными из слоновой кости ногтями, — немного красивых дам с такими прелестными ногтями! — эти дорогие ему пальцы беспрестанно возятся с проклятой материей.

Сильное чувство ревности, чувство, название которого Дредре узнал только гораздо позднее, охватило и мучило его; оно терзало его целый день, но его жалкое личико не вызывало должного сострадания, потому что казалось слишком неприветливым.

— У Дредре удивительно неискренний вид — заметила вечером г-жа Сорель мужу.

— А, ты это тоже находишь!

На другой день мать пошла к портнихе. В течение двух недель только и разговору было, что о платье да о бале, на котором оно должно было произвести необыкновенный фурор.

Примерки у портнихи, ее запоздания, несдержанные обещания, поездки на извозчике... Наконец, однажды вечером какая-то девушка принесла громадную плоскую картонку, покрытую клеенкой и застегнутую ремнем... Девушка долго ждала в передней.

Что могло быть в этой таинственной картонке? Во всяком случае что-то плоское. Игрушки? Какой-нибудь сюрприз? Как раз приближалось Рождество.

Мама возвращается домой, проносится к себе в комнату, раздается резкий электрический звонок. Горничная бежит, за ней идет девушка.

Наверное, они будут сейчас распаковывать игрушки. А что если это поезд на рельсах со станцией и станционным начальником, который машет флагом? Или, может быть, лошадки, которые бегут скоро, скоро кругом по зеленому суконному полю и догоняют друг друга — ты первый! нет, я первый! — а жокеи на лошадках машут хлыстиками.

Через несколько времени девушка уходит. Дредре решает, что он может пойти к матери.

Он тихонько поворачивает ручку двери и вдруг видит совсем не поезд на рельсах, не скачку на круглом поле, нет, он видит неподвижную, улыбающуюся, величественную в сознании своей красоты маму, точно снежную принцессу, небесную невесту, всю белую в ее драгоценном платье из китайского шелка, платье, о котором было столько говорено, что оно стало в доме своего рода персоной, чем-то одушевленным и волшебным.

Полный изумления Дредре смотрит, и в его детской головке теснятся смутные и сильные чувства: восторг, несчастная любовь, желание мести и вновь охватившее его чувство ревности, детской ревности, инстинктивной, но глубокой и сильной, как страсть взрослого человека.

Как молния проносятся в его голове безумные мысли: он бы хотел сжечь это великолепное платье, чтобы оно пылало как кисейная занавесь, но чтобы маме не было больно; он хотел бы разорвать его, запачкать, уничтожить...

И личико Дредре принимает такое странное выражение, что мать, смущенная, сконфуженно спрашивает: —

— Ну что же? Дредре!

Дредре разражается слезами, рыдает в страшном горе. Никогда еще он не рыдал так, даже когда он свалился сверху лестницы, даже когда Пьер прорвал его громадный каучуковый мяч, он не плакал так.

Пораженная, взволнованная, не думая больше о прекрасном платье, которое она мнет, г-жа Сорель, с пробудившимся в ней материнским чувством, хватает в объятия своего мальчугана.

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

И Дредре в объятиях задыхается от восторга, в особенности, когда мать — догадалась ли она? поняла ли? — взволнованная до глубины души, шепчет в смутном беспокойстве и тоске (она уже теперь не думает больше о своем платье):

— Дредре, дорогой мой мальчуган, я люблю тебя... люблю...

В современной французской беллетристике имеется довольно обширная галерея интересных детских портретов, бросающих яркий свет на детскую психику. Некоторые из них представляют собою автобиографические очерки, другие являются плодом тонкого, проницательного наблюдения. Не перечисляя всех произведений такого рода, достаточно указать на „Le roman d’un enfant“ Пьера Лоти, „L’ame d’un enfant“ Жана Экара, „Les pas stir le sable“ Поля Маргеритт, „Caillou“ Пьера Миля, детство „Jean Christophe“ в романе того же имени Роллана (см. Вестник Воспитания, ноябрь 1907 г.) и, наконец, на в высшей степени талантливо написанные братьями П. и В. Маргеритт „Пум“, история одного мальчика и „Зетт“, история одной девочки. О глубокой проникновенности в детскую душу и тонком психологическом анализе, обличающих братьев Маргеритт, можно судить по небольшому рассказу, перевод которого мы приводим здесь, — Л. Ч.