— Так это ты?

— Ну, я. Что-ж тут удивительного?

— Верно ужь есть, коли я не поверил списку постояльцев отеля и рискнул быть выброшенному за дверь только для того, чтобы узнать все достоверно... Что-ж ты приехал на карнавал? зажигать факел Гименея?

— Я? Не на таковского напал! Кто зажег его раз в жизни только для того, чтобы объездить с больной женой всех докторов, кто после всего этого потерял ее, остался с двумя детьми и в видах их воспитания поселил у себя в доме двух теток, свояченицу и незамужнюю сестру, тот не только ничего больше не зажжет, но, кажется, погасил бы все факелы, к которым имеют отношение женщины...

— Какова тирада! Но это мне все-таки не объясняет, что ты делаешь в городе во время карнавала.

— Какое мне дело до карнавала? Меня назначили присяжным на эту сессию вместе с Иваном Грибком, Никитой Середнячком и другими одиннадцатью. Вот уж неделя, как я сижу целые дни в суде и должен слушать за своих сотоварищей, так как у бедных людей просто головы вспухли от напряжения; вот они сидят себе, а когда громкий голос спрашивает их мнения, они отвечают с похвальным согласием: »Как пан Быховский, так и мы«. Пользуясь этим влиянием, я вымещаю свои невзгоды на конокрадах и поджигателям.

— Прекрасно! Так это ты произносишь приговоры? Поздравляю! Я слышал вчера мимоходом, что присяжные оправдали какую-то мужеубийцу.

— Потому что она невинна.

— Еще раз поздравляю! Сегодня я поссорился из-за этого с моей невестой, которая...

— Так ты жених?

— На то и карнавал. В мае свадьба.

— Кто же твоя невеста?

— Ну, конечно, Юзя Вояковская.

— Конечно! Я давно тебя предостерегал.

— Предостерегал! а сам тоже забавлялся!

— Я? опомнись! Да в моем доме по милости женщин никогда не закрывают храм Януса.

— Э, что за вздор! Найдется такая, которая его запрет. Помнишь Мышку Вояковскую? У тебя была к ней маленькая слабость.

— Пять лет тому назад, когда ей было 13 лет и она любила конфекты. Маленькая черненькая мышка. Не станешь же ты говорить, что, ухаживая за моей невестой, я мог думать о ком либо другом.

— Тринадцатилетнем, nota bene! Верю, верю. Но теперь право стоит, чтобы ты посмотрел на свою мышь, которая стала пятью годами старше, и на мою Юзю с колечком на пальце.

— Они здесь веселятся?

— Ну, конечно, каждому хочется хоть раз в год сбросить с себя заботы и плесень и воспользоваться карнавалом.

— Я пример того, что без этого можно отлично обойтись. Я не веселился уже пять лет, с самой свадьбы.

— Ну, это же и видно. На тебе плесень в палец толщины, а заботы сделали из тебя мизантропа. Я не видел тебя два года и насилу узнал.

— Эти два года я был хозяином, т. е. испытал засуху и наводнение, градобитие и падёж скота, не говоря уже о мелочах. Дети болели корью и скарлатиной и при всем том... у меня в доме четыре женщины... Ну, а ты как?..

— Я, милый мой, теперь начальник дистанции и получаю семь тысяч жалованья.

— Интересно знать за что? Вы совсем как евангельские птицы, которые не сеют и не жнут; не понимаю только, как вас терпит на земле Отец небесный, несмотря на ваши подмытые плотины, ломающиеся мосты и другие плоды вашей работы!

— У меня никогда ничего подобного не случалось. А у тебя, я слышал, все идет как по маслу, хоть ты и жалуешься на свои дела.

— Вот уж именно как по маслу. Ты, может быть, слышал, что у меня процесс с акцизом... так пустячки, все дело в трех тысячах рублей.

— Ого! это интересно! Что-ж ты там напроказил?

— Ничего. Винокурня шла по всем правилам искусства: все было новое, целое и запечатанное. Как вдруг ни с того, ни с сего в одном месте начало течь, даже не течь, а капать по капельке, так себе потихоньку: как, кап, кап и больше ничего. Я и не думал об этом! Еслибы еще лилось как следует, я бы может быть заявил, но стоило ли говорить об этом. Как вдруг паф! присылают мне акт да акт-то, братец ты мой, из трагедии, требуют с меня чуть не 10 рублей за каждую капельку. И вот я должен теперь или платить, или сидеть в тюрьме, или судиться примерно лет сто.

— Вот ужь горькие вышли капельки! Я тебя от души жалею дружище. А все-таки советую я тебе послушаться меня и оставить этот мученический вид. Во первых, где ты ешь?

— Нигде. Я дивлюсь, как я до сих пор не умер; я здесь, сижу целую неделю и два первые дня все шло так себе, несмотря на всю эту мерзость, потом я два дня глотал лекарства, а теперь уже третий день питаюсь чаем и папиросами... Я сам не знаю что будет дальше. Теперь мы должны судить какого-то тайного советника и по этому делу будет 137 свидетелей. Я завидую своим сотоварищам, глядя, как они после заседания без церемонии садятся на лестнице, вынимают из мешков свой хлеб, посыпают его подгнившей солониной, запивают картофельной сивухой и плюют на все остальное!

— Слушай, Agricola! я беру тебя под свое покровительство. У тебя сегодня как раз нет ни суда, ни дел — воскресенье да еще на маслянице. Вспомним доброе старое время. Помнишь, как мы с тобой хороводились? не думали мы тогда ни о железных дорогах, ни о мостах, ни о винокурнях, ни о падежах да и о женитьбе еще не думали! А помнишь, какой ты изобрел пунш? Чего в нем только не было! и красное вино, и кофе, и бенедиктин, и померанцовая водка!

— Ну, и намешал же ты!

— Ну, да все равно, это было великолепно и все тут! Я нахожу, что, встретившись после долгой разлуки, стоит почтить эту встречу чем нибудь поинтереснее разговоров. Милый друг, соорудим пунш! Теперь ведь карнавал!

— Эх, одеваться надо, а на дворе мятель. Где же мы найдем такой пунш?

— Совсем близко: внизу, в ресторане. Когда я шел сюда, я видел даже в окно председателя суда и акцизного надзирателя. Я их обоих знаю. Знаешь что? пригласим их на пунш — это для твоего винокуренного дела. Ты увидишь, что встреча со мной превратит тебе в рай эту юдоль скорби. Ты только послушай: я обещаю тебе на сегодняшний вечер уничтожение акта, увольнение от дела о ста тридцати семи свидетелях, хороший, согревающий обед, прекрасный напиток, а потом, потом может быть танцы и великое веселье... Agricola, ты можешь меня поцеловать!

Помещик, который слушал до тех пор равнодушно, сидя у стола с папиросой в зубах и миной неудавшегося самоубийцы, при этих словах поднял голову и пошевелил губами так, как будто он вот-вот сейчас улыбнется.

— Надо одеться! сказал он уже веселее.

— Какже! Надень свое судейское облачение и марш! Карнавал нас не ждет — он проходит, а акцизный может исчезнуть.

Это было полезное предостережение.

Помещик вскочил как ошпаренный, и, минуту спустя, оба уже сходили вниз.

В дверях ресторана инженер шепнул что-то слуге, заказал ужин тоном знатока, миновал главную залу и провел старого приятеля в маленькую, где начал здороваться, смеяться, разговаривать и всех тормошить.

— Казя! шепнул удивленный помещик, — да ты в самом деле приобрел известность и связи.

— Это еще что! Вот подожди, я мечу в председателя и твоего преследователя. Мое почтение, господа!

Председатель и акцизный надзиратель с любезным видом встали перед ним со своих мест, и после всеобщего представления, поклонов и передвиганья стульев инженер уселся против своих приятелей и начал разговор.

Он был живой и веселый малый. Общество, которое было вначале рассеяно по зале, мало по малу собралось за одним столом. Разговор сделался общим и шел довольно вольно с приправой острот. Дух карнавала охватил всех и прояснил даже желчное лицо акцизного надзирателя.

Председатель суда улыбался своими бритыми губами, все общество разражалось время от времени громким смехом, а амфитрион так и сыпал остротами. Один помещик молчал.

— Стах, ты спишь? шепнул ему товарищ.

— Я есть хочу.

— Ну, так ешь!

— Я отправлюсь.

— Э, пустяки!

— Вы, вероятно, из деревни? спросил акцизный чиновник, расслышав этот разговор.

— Да, я приехал по делу.

— На пагубу людей с злой волей, вставил председатель, — вас можно поздравить с вашим влиянием на крестьян.

— Ага! сказал акцизный чиновник, поглаживая свою бороду, — а я могу вас поздравить с влиянием на женщин. Моя жена ходила на дело мужеубийцы и желает сделать вам овацию.

— Признаюсь, слабость к прекрасному полу завела нас немного слишком далеко... улыбнулся председатель.

— Вы очевидно действовали под влиянием прекрасных глаз, которых было так много в зале.

— Сохрани Бог!.. Этот человек ее бил...

— Велика важность! проговорил акцизный, презрительно махая рукой.

— Он выгонял ее на мороз, издевался над ребенком, морил голодом, побуждал к воровству, посылал просить милостыню...

— Мертвый всегда виноват! Но наши дамы утопали в слезах, слушая о страданиях этой преступницы, значит и дело с концом!

— Как можете вы говорить об убийствах во время карнавала? Я рекомендую нечто повеселее! воскликнул инженер, подмигивая лакею.

— Справедливость не празднует праздников, сказал председатель.

— Ручаюсь вам, что присутствующий здесь влиятельный присяжный завтра поневоле устроит себе праздник.

— Это будет большая неприятность и для меня, и для его кармана.

— А если и вас не будет?

— Это невозможно!

— Все возможно во время карнавала. Бью тебе челом, носительница веселья и забвенья!

Он встал и торжественно поклонился огромной серебряной вазе, которую только что поставили перед ним.

— Важная особа! заметил акцизный.

— А вот это специалист! К делу. Стах, к делу! Помещик улыбнулся и встал с места.

Минуту спустя, голубоватое пламя увенчало вершину вазы и в горящий напиток начали падать с треском и шипеньем капли жженого сахара.

— Не толи было у тебя и на винокурне? смеясь, спросил инженер.

— Вы курите водку? заинтересовался акцизный.

— Да, он занимается этим делом. У него есть даже акт и процесс, там что-то такое текло.

— Текло?.. это важная вещь! а где текло?

— Не текло, а капало. Клянусь всем на свете, что только капало... по капельке в час... около тарелок.

— Это важное место. А отчего же капало?

— Почем же я знаю? Ей Богу я ни в чем неповинен. Я пуще огня боюсь всего, что капает не у места. Эта винокурня моя пагуба, с ней только трата денег да заботы. Жида я не держу, сам за все отдуваюсь, доход небольшой, расход огромный, и в довершение всего я должен теперь заплатить три тысячи рублей. И за что? за несколько капель. Уверяю вас, что не набралось бы и рюмки.

Инженер наполнил бокалы горящим напитком.

— За здоровье карнавала! возгласил он.

— Бокалы весело зазвенели. Акцизный вытер усы и поправился на стуле.

— Вы не держите жида? это вам делает честь, произнес он с важностью Миноя.

— Этот пунш напоминает мне студенческие времена, сказал председатель. — И вы верно тогда же научились этому искусству?

— Я был на юридическом факультете.

— А где?

— В столице.

— А! И я был там же лет за двадцать перед вами.

— Отчего же вы не остались юристом?

— Меня удержало дома хозяйство и семейные дела.

— За здоровье председателя! прогремел инженер.

Снова бокалы ударили веселый аккорд, а акцизный спросил, поправившись па стуле:

— Как называется ваше имение?

— Быхо́ва.

— Ага, слышал. Три тысячи рублей слишком много!

— За здоровье акцизного надзирателя!

Помещик покраснел как рак, а чиновник поклонился и, садясь на место, медленно произнес:

— Да о капанье даже нет никакого правила. Когда течет — это дело серьезное, но когда каплет — тут не за что и зацепиться!

— Право я могу отложить заседание на один день, отозвался председатель — не хватает свидетелей.

— Ста тридцати семи, конечно, мало! вмешался инженер.

— Прокурор звал меня сегодня на вечер, говорит что и он не готов.

— Мой товарищ болен!

— Больной может не являться в заседание, только нужно достать свидетельство о болезни.

— За здоровье всего общества!

— Еще вазу! воскликнул помещик.

Глаза у него блестели, а на лицах присутствующих выступил румянец, все широко улыбались.

В зале становилось жарко, у всех начинали кружиться головы. Тосты становились все шумнее и шумнее. Лица почти исчезали в дыму сигар и в парах пунша и принимали вид каких-то призраков.

Инженер дернул товарища за рукав.

— Ты пьян? спросил он его.

— Да, немножко.

— Значит в самый раз: мы можем идти.

— Как так? они обидятся.

— Вот еще! Они теперь ужь ничего порядком не видят. Мы уйдем по одиночке.

— Но куда?

— А вот увидишь! пойдем!

Говоря это, инженер нырнул во мрак, утонул в нем и вынырнул у дверей. Помещик тоже шел за ним, хотя несколько колебался. Они вышли на улицу. За ними гудели голоса в ресторане.

— А что, не говорил я? Штраф твой уменьшен и председатель сделался шелковый. Еще ли я не дипломат? Слушайся меня, сын мой, и ты выйдешь в люди. Теперь я поведу тебя к Волковским.

— Помилуй, да у меня в голове шумит!

— Ты будешь хорошо танцевать.

Они пошли, поддерживая друг друга; на улице было светло от освещенных окон и шумно от громкого веселья и музыки. Холод отрезвил их. Инженер расчувствовался.

— Еслибы ты только знал, как я люблю мою Юзю! заговорил он, поднимая глаза к небу и спотыкаясь от этого на неровных камнях. — Еслибы ты знал, какая она миленькая, хорошенькая!... Ах, черт возьми! я падаю! Держи меня, Стах!

— Да ты смотри под ноги!

— Не хочу! Когда я думаю об Юзе, я поднимаюсь до самых звезд! Еслибы ты знал, как она умеет смотреть, как ласкает, целует! Все отдай да мало! Ты об этом и понятия не имеешь!

— Ведь и у меня была тоже жена.

— Какая там жена! болезненная и блондинка! Это лимфатическая кровь. Еслибы ты знал, что такое брюнетка! Какая она живая, веселая, капризная и ласковая! Просто восторг! Когда будешь второй раз жениться, возьми брюнетку. Ты меня поблагодаришь за этот совет.

— Сохрани меня Бог! Ты ведь слышал, что у меня в доме четыре женщины.

— Это ничего... возьми пятую. Слушайся меня, право возьми!

— Куда ты идешь! смотри!

— Я не еду, я лечу к своей Юзе! Это что? я падаю?

— Брось ты сегодня все это и иди спать. Ты обидишь невесту!

— Это ничего! Увидев ее, я упьюсь любовью и отрезвлюсь от пунша. Probatum est. Я обещал тебе танцы, вкусный ужин и необыкновенное веселье. Я человек чести и слова. Здесь! налево, нет... направо, да, просто прямо!

— Казя, прощай! я не желаю компрометировать себя твоим обществом. Что подумает о тебе невеста? опомнись!

— Никогда в жизни я еще не скомпрометировал мужчины, а если выпил немного лишнего, так это ты виноват. Так я и скажу Юзе.

— Премного обязан; я иду назад.

— Ну, нет! Ты обещал меня слушаться и будешь слушаться. Это что такое? ворота? Ей Богу ее ворота!

Он схватил приятеля за руку и почти насильно втолкнул его в сени, а оттуда на освещенную лестницу, устланную ковром.

Идя, он спотыкался и даже начал петь неприличные куплеты из оперетки.

Приятель его чуть не заболел от страха и отвращения.

— Ты с ума сошел? тише! увещевал он друга.

— Не с ума сошел, а влюблен, а потому мне море по колено. Кто не влюблен, тот осел и мне от него достанется! А, вот звонок от дверей моего рая. Ну, звони же!

В квартире слышна была музыка, там уже танцевали. Дверь отворилась, и входящие увидели перед собой очень миниатюрную особу с ярким на щеках румянцем и густой черной бахромкою на лбу, из под которой так и горели красивые черные глазки.

Она весело улыбалась, и ее белые зубки блестели из-под коралловых губ.

— А, это вы! Я предчувствовала это и налетела на вас с первой бурей, вторая будет от Юзи, третья от мамы, а четвертая опять от Юзи. Как это мило так опаздывать!

— Вы можете не сердиться, панна Мышка, я привел с собой большую редкость.

Девушка топнула ножкой.

— Какая я вам Мышка? Кто вам позволил так меня называть? Кого это вы привели?

— Ага, любопытство все превозмогает. Это некто, очень любимый вами.

— Неправда! я никого не люблю!

— Неправда! очень любите! Стах, выходи вперед!

Инженер вывел приятеля на середину и представил его.

— Не стесняйтесь, детки! Пять лет тому назад я видел, как панна Мышка бросилась тебе на шею и просила у тебя конфект.

Панна Мышка, которая сделала было движение вперед, покраснела до самых волос. Краска залила ее щеки, уши и шею, открытую в бальном платье. Глазки ее загорелись вдвое, и лицо осветилось такой радостью, что казалось вот-вот она забудет прошедшие годы и попрежнему с детской резвостью бросится в объятия друга.

— Это вы! воскликнула она, и, сдержавшись, как подобало девице в длинном платье, она только сердечно протянула к нему обе руки, закрытые перчатками до самого локтя и украшенные золотыми браслетами.

— Какой вы добрый, что пришли! воскликнула она самым искренним тоном.

— Вот тебе и на!.. а я-то уж и недобрый? Ведь это я его привел! вставил инженер.

— Вы меня не забыли? сказал Станислав, пожимая поданные ему ручки и с улыбкой глядя на хорошенькую девушку.

Этот сердечный и искренний прием был ему необыкновенно приятен.

— О, нет! откровенно ответила Мышка, смело и глубоко смотря ему в глаза своими сверкающими глазками. — Я так вас помню, как никого.

— Панна Мышка объясняется в любви! со смехом воскликнул инженер. — Я ухожу, чтобы вам не мешать.

Девушка опомнилась и, как спугнутая серна, скакнула в дверь, в глубину дома.

— Каково дело-то идет! ну, и ты не ударил лицом в грязь, хоть и отнекивался раньше; тоже ведь принялся делать глазки. Ты что-то похож на волка в овечьей шкуре, болтал инженер.

— Ты все еще не отрезвился? Пора бы уж было оставить все эти пошлые шутки.

— Отчего это ты, душа моя, не разговариваешь таким же помещичьи-несторовским тоном с этой русалкой. Ты умен! Посмотрим, кто будет пьянее, когда отсюда выйдет!

— Не войдем ли мы в залу!

— Ну, конечно. Мы уже в зале.

С десяток пар кружилось в вальсе, когда они вошли и, осторожно лавируя между танцующими, добрались до хозяйки дома, которая добродушно погрозила пальцем своему будущему зятю и выразила величайшее удивление при виде его приятеля.

— Вот неожиданность! приветливо проговорила она, — сколько лет я вас не видела!

Он сел на пустой стул у стены и начал длинный рассказ.

Старшие дамы составили около него круг и с интересом слушали историю болезни его жены, разных способов ее лечения и угрожающих симптомов, окончившихся катастрофой.

Каждая делала какой нибудь вопрос, приводила сходные случаи, бранила лекарства, жаловалась на докторов, давала запоздалые советы, и все вместе соболезновали. Они были обречены провести целую ночь в праздности и скуке и потому очень оживились и встряхнулись в обществе нового слушателя. А он не стремился ни к молодежи, ни к танцам. Его спокойные и печальные глаза равнодушно скользили по оживленным лицам, и веселая музыка не производила на него никакого впечатления. Видно было, что, несмотря на молодость, жизнь придавила к земле этого человека, и что семейные обязанности и несчастья, быть может, слишком рано доставшиеся ему на долю, отняли у него всякую свободу и живость, а одиночество отделило его от людей.

Немного согнувшись и вертя в руках шляпу, рассказывал он женщинам о разных бедах, о своих сиротах и о доме, из которого неумолимая смерть взяла хозяйку и мать.

Он не заметил, что между стеной и его стулом пробралась маленькая фигурка, оперлась на спинку кресла матери и, незамеченная никем, слушала с очень задумчивым и участливым видом. Только тогда, когда он кончил и, слушая всеобщие соболезнования, машинально поднял глаза, он увидел, что на него устремлены эти небольшие, но удивительно отшлифованные бриллианты, и услыхал тихий шепот.

— Отчего вы не танцуете?

Он невольно улыбнулся.

— Я слишком стар для этого, уж забыл как это делается.

— Это жаль! Вы меня прежде учили танцевать польку. Отчего же вы постарели, а я нет?

— Я почти что гожусь вам в отцы.

— Ах, нет! сохрани, Боже!

— Отчего же? засмеялся он, вставая со стула.

— Ну, на что бы это было похоже? Нет, я бы этого не хотела.

— Отчего? Я бы вас ласкал, право.

— Разве одни только отцы ласкают? Юзя мне говорила...

Она замолкла и закрыла веером рот и свое вспыхнувшее лицо, потом по обыкновению улетела, испугавшись своей неловкости.

Легкая и грациозная, как белая бабочка, она перепорхнула через залу, закружилась в противоположных дверях и исчезла... А помещик снова сел, и прерванный разговор должен был опять начаться, когда из толпы выскочил красный и смущенный инженер.

— Иди сюда, Стах, прошептал он. — Юзя хочет тебя видеть. Она отдыхает там, в кабинете. Она сердилась на меня все кадрили и мазурку, но в вальсе я как-то получил прощение, хотя еще не совсем; в польке я, однако, надеюсь вернуть уже все ее милости. А тем временем ты шепни за меня пару слов — это не помешает.

— Я с удовольствием вижу, что ты отрезвился.

— Как только она на меня взглянула, со страху весь хмель вышибло.

Они вошли в кабинет, где молодежь, рассыпавшись по углам, отдыхала после танцев, весело смеясь и болтая. Белое платьице Мышки мелькало то здесь, то там, и то и дело звенели раскаты ее серебристого смеха.

Наш помещик после обычных приветствий и поздравлений остался с невестой своего друга.

— Мне казалось, что я встретила вас на улице, сказала панна Юзефа, — но я не смела верить своим глазам. Так это вы оправдали ту несчастную женщину? Я дрожала, читая отчет о деле, и, когда прочла, что она оправдана, была просто в восторге от того, что не сила, а слабость восторжествовала.

— Хороша слабость! убила мужа! со смехом отозвался инженер.

— Разве мужчины не во сто раз хуже убивают морально? отвечала невеста, бросая выразительный взгляд по адресу своего будущего тирана.

— Разве это правда? зазвенел шаловливый голосок Мышки, — Юзя говорила мне прежде, что иметь жениха это величайшее счастье и радость... а мужа — я думаю — и того больше.

— Мышка! с ужасом остановила ее сестра, а инженер низко поклонился и прибавил наставительным тоном:

— Устами малых сам Бог глаголет!

— Как! малых? я огромная и сейчас вас переросту.

— Панна Мышка еще растет, совсем дитя!

— А если вы будете говорить мне неприятности, то я сейчас громко скажу, что было вчера в сумерках, когда мама ходила в церковь.

— Панна Мышка! Мышка! в один голос воскликнули жених и невеста, видимо испугавшись.

В эту минуту на их счастье музыка заиграла ритурнель танца.

Девушка обратила свое внимание на танцевальный мотив, поднялась на цыпочки, наклонила головку как птица и стала прислушиваться.

Потом она подпрыгнула и захлопала в ладоши:

— Полька! полька! моя любимая! самая лучшая — »Le premier baiser!«

— Vous en etes au deusième? спросил жених. — Что это предчувствие или опыт говорит вашими устами?

— Я узнала от Юзи! сказала она в отместку.

— Не безопасно иметь вас своей поверенной, вставил приезжий, забавляясь смущением заинтересованных лиц.

— Вовсе нет, я умею молчать, как могила, но если мне досаждают, и я не хочу оставаться в долгу! Ах, полька! уж танцуют!

Жених и невеста вышли под предлогом танцев, и кабинет опустел. Девушка осмотрелась вокруг.

— Все ушли... это хорошо. Я попрошу у вас об одной вещи и, если вы мне откажете, то никто не услышит. Иначе я бы умерла со стыда.

— В чем дело? я к вашим услугам.

— Ах, право, вы ужасно изменились! Какой вы серьезный и скучный! Не знаю, отчего я это сразу увидала. Ведь я осталась такой же? не правда ли?

— Совсем нет: вы выросли, похорошели...

— Фу, нет! но я стала серьезнее.

— Этого я пока еще не заметил.

— Еслибы вы со мной танцевали, то сейчас бы в этом убедились.

— В вашей серьезности?

— Да. Теперь я танцую величаво!

— Хотелось бы этому верить, но... трудно.

— Вы попробуйте!

— А если я не сумею и собьюсь в такте?

— Это ничего, я вам помогу.

— Величаво?

— Ну, конечно.

— Я к вашим услугам.

Тут глаза ее блеснули опять таким радостным блеском, точно она, забыв, что прошло уже пять лет с тех пор, как она видела его ребенком, хотела броситься ему в объятия, но не даром было ей теперь 18 лет и она носила длинное платье: она только засмеялась с детским весельем, оперлась на его руку, подала ему ручку, и они смешались с танцующими.

Во время танца она взглянула на него, вся раскрасневшись и запыхавшись.

— Как хорошо с вами танцевать! Только бы подольше...

— Сколько хотите... пока будут играть, ответил он.

— А вы говорили, что стары для этого. Когда вы танцевали в последний раз?

— Четыре года тому назад, на моей свадьбе.

— С женой? Как это смешно, что у вас уж была жена!

— Увы, это вовсе не смешно, что ее уже нет!

— Давно вы ее потеряли?

— Год тому назад.

— Вы можете жениться на другой.

— Конечно, только вряд ли найдется такая смелая, чтобы за меня пойти.

— Отчего?

— У меня двое детей.

— Так что же такое? дети такая прелесть!

— Когда им 18 лет, а не такая мелюзга, как у меня осталась. Для этого нужно немало самоотвержения, которого я не смею требовать и потому не думаю жениться.

— Нет, это не оттого; а если кто раз потерял то, что любил, то в другой раз уж не полюбит.

Он взглянул на нее внимательнее. У нее было очень серьезное личико, а глаза приняли глубокое и спокойное выражение.

— Конечно. Несчастная любовь преждевременно старит человека и страшно его закаляет.

— Я думаю, что всякая любовь бывает несчастна, сказала она совершенно серьезно.

— Я думаю, что ваше сердце до сих пор еще никакой не знало, а когда узнает, то это будет счастливая любовь.

— Отчего? с любопытством спросила она.

— Потому что вы... начал он и испугался конца того, что хотел сказать, — потому что вы, кажется, созданы для того, чтобы быть на всю жизнь солнцем и радостью для какого нибудь счастливца.

С ума он сошел, составляя такую фразу? и откуда пришла ему в голову эта мысль? Или он все еще был под влиянием пунша? Хорошо, что он вовремя остановился.

— Потому что вы верно полюбите какого нибудь доброго, веселого малого вроде Казимира.

— Фу! ни за что на свете! Я очень хотела, чтобы пан Казимир сделал мне предложение; он ведь сначала больше ухаживал за мной, чем за Юзей. Я представляла себе, как я ему скажу: как вы смеете говорить мне о любви, когда я чувствую к вам антипатию! Но это не удалось. Он сделал предложение Юзе. Теперь я его еще меньше люблю за это.

— Бог спас его от этого оскорбления! ответил Станислав, восхищаясь ее искренностью.

Он чувствовал, что девушка дышит неровно и все сильнее на него опирается. Он остановился и подал ей стул.

— Благодарю вас, я едва дышу! призналась она наконец.

Она раскрыла веер и начала усердно обмахиваться. Ему тоже было жарко. Он прошел в мужской кабинет и закурил папиросу.

В эту минуту он был один. Он стал у окна и задумчиво смотрел на газ и освещенные окна противоположных домов.

Сколько воды утекло! Пять лет тому назад он часто бывал в этом самом городе и искал себе жену. У него был ясный дух и золотые надежды. Он танцевал, веселился от всей души и не тяготился нелегкой ролью претендента, а потом жениха. Он носил с собой радость и счастье и щедро раздавал их людям. Все это переполняло его сердце.

Мышку Волковскую он закармливал лакомствами и называл черной кошечкой, пикировался с Юзей, угощал товарищей и был любимцем старших дам и большего круга знакомых. Ему пророчили светлую будущность. Как идет время!

Прошло только пять лет, и он остался одиноким обломком разбитого корабля. Молодость и надежды ушли, сношения порвались, знакомства разлетелись. В доме пустое гнездо, в груди пустое сердце, в мыслях серая паутина ежедневных забот без одной золотой ниточки.

Дорого платят люди за надежды и счастье и разве можно назвать жизнью те годы, что так вяло тянутся?

— Сколько воды утекло! прошептал он и с измученным видом провел рукой по лбу.

Зачем затащили его сюда? здесь ему не место, здесь люди веселятся, любят и устраивают семьи, как и он когда-то. Кому он здесь нужен!

— Вы спрятались? зазвенел вдруг голосок Мышки из-за приподнятой портьеры.

Он быстро обернулся и бросил папиросу.

— Пожалуйста, курите! Я хотела спросить — не хотите ли вы после танцев апельсина, я очень хочу.

— Я вам сейчас принесу, вызвался он.

— Не нужно. У меня есть, только очистите его: мне не хочется снимать перчаток.

Она подала ему апельсин и продолжала:

— Вы станете вот здесь, около двери, и мы будем есть вместе, а если сюда придет кто нибудь из кавалеров, я закрою портьеру. Хорошо?

— Я весь к вашим услугам.

— Только бы нам не помешали! Все такие скучные!

Он молча чистил апельсин, а девушка высунула из-за портьеры свою подвижную головку и с интересом на него смотрела.

— Отчего вы такой грустный? вдруг спросила она.

— Для меня уж прошло время веселья. Я дома отвык от смеха, почти и говорить-то забыл.

— Разве вы одни в доме?

— Дом полон, но я одинок.

— Бедный! шепнула она, и губы ее задрожали.

— Спасибо вам за участие!

— Я так бы хотела, чтобы вам было на свете так хорошо, так хорошо, как мне сегодня!

В ее тоне было столько теплоты и сердечности, что он, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, ступил шаг вперед, взял ее руку и поднес к губам.

Оба вдруг смолкли. Она оставила ручку в его руке и смотрела вдаль полузакрытыми глазами; он почувствовал в сердце прилив горячей крови.

— Я отвык от человеческого участия, начал он, немного помолчав, — и всего меньше ожидал встретить его здесь, от вас.

— Это отчего? прервала она оскорбленным тоном.

— Потому что вы очень молоды и не знаете горя. С какой же стати вам меня жалеть?

— Я сама не знаю почему, но мне вас ужасно жаль! У нас часто про вас вспоминают, а я помню, что вы были прежде ко мне очень добры, и хотела бы вам отплатить за это.

— Если я сделал вам когда нибудь удовольствие, то вы сегодня отплатили мне за это с лихвой.

— Неправда! Если так, то вы должны бы были развеселиться и танцевать, и смеяться, как прежде.

— Я постараюсь для вас.

— Спасибо вам за это!

Ее глаза блеснули шаловливым блеском. Он еще раз поцеловал ее ручку.

— Смотря в ваши глазки, можно помолодеть и поневоле станет весело! добавил он тихо.

Вдруг они в испуге отскочили друг от друга. Кто-то за ними захлопал в ладоши и засмеялся.

— Поздравляю! Примите мои пожелания! воскликнул Казимир торжествующим тоном.

Мышка в одну минуту овладела собой.

— Никто не чихает, ваши пожелания излишни, резко ответила она.

— Да я и не желаю здоровья, а только счастья и вечной любви. Панна Мышка так хорошо знает, что мы делали вчера в сумерках; могу я спросить, чем вы сейчас занимались?

— Отчего же? это не секрет. Мы ели апельсин.

— Немного его убыло, насмешливо ответил инженер, смотря на недочищенный апельсин в руках товарища.

— Разве вы дадите кончить?.. вечно ходите и подсматриваете.

— Я плачу вам вашей монетой.

— Извините, я не подсматриваю. Я не виновата, что вы вечно попадаетесь мне на глаза.

— Нам нечего скрывать.

— А мне и того меньше. Зачем вы сюда пришли? Пойду скажу Юзе, что вы несносный.

— А я скажу Станиславу, что вы злая.

— Неправда! Пан Станислав меня лучше знает.

— С каких это пор? Вы не видались пять лет, а сегодня еще у вас было не много времени, чтобы узнать друг друга.

— Что вам за дело? зачем вы сюда пришли?

— Я ищу Стаха, чтобы звать его ужинать. Он должен вести тетку Матильду.

— Неправда! А меня кто поведет?

— Вас, панна Мышка? Самый лучший кавалер.

— Пусть этот кавалер и ведет тетку Матильду. Я ненавижу кавалеров.

— Да? с каких это пор?

— С тех пор, как я вас узнала.

— И отыскали Стаха?

— Что вам за дело? повторила она, топая ножками, и на глазах у нее показались слезы.

— Казимир, оставь! вмешался Станислав, — если нас там ждут, так пойдем. Довольно!

Он потащил за собой друга в противоположную дверь. Их в самом деле ждали. Все становились попарно и величаво входили в столовую.

Тетка Матильда была очевидно выдумана, так как Мышка села за стол рядом со Станиславом. Она уж больше не сердилась, а только покорно улыбалась. Стук тарелок, ножей и стаканов заглушал говор соседей. Казимир, сидевший против них, напрасно ловил звук голоса своего друга, он ничего не мог расслышать. Он заметил только, что тот совсем утратил свой печальный и сдержанный вид, а Мышка слушала его с небывалой серьезностью. Им очевидно было хорошо вместе. Под конец Казимир протиснулся к ним во время минутного замешательства и шума отодвигаемых стульев.

— Вы танцуете кадриль, панна Мышка?

— Танцую.

— И мазурку тоже?

— Танцую.

— А ты что поделываешь, Agricolo?

— Тоже танцую.

— Очень рад, что суд и процесс о винокурне не совсем испортили тебе расположение духа.

— О, нисколько. Если я проиграю процесс, я надеюсь, что судьба меня вознаградит за это.

— Каким образом?

— Юзя на вас не очень-то ласково смотрит, со смехом вставила Мышка.

Танцы продолжались с удвоенным жаром. Инженер все время следил за одной парой.

— Постой ты, плутовка, ворчал он про себя. — Ты нам досаждала своими шутками, передразнивала всякое нежное слово и взгляды, преследовала нас насмешками, ну, погоди же! я буду не я, если я сегодня тебя не поймаю и не отплачу тебе за все с процентами. Погоди!

Но пара, за которой он следил, как бы предчувствовала его злые замыслы, она была все время на виду и в полном освещении. Все конвенансы были соблюдены.

»Ах, какие они приличные!« с досадой думал шпион. Но вот как-то он поднял глаза после краткого разговора с невестой и не нашел парочку в зале.

Он вскочил, как ужаленный, и бросился к мужскому кабинету. Тихонько, на цыпочках подошел он к портьере и стал прислушиваться.

Несмотря на гром музыки и топот танцующих, он, очевидно, что-то слышал, так как не шел дальше искать беглецов.

Иногда он улыбался и протягивал руку к портьере. Он хотел ее раздвинуть, спугнуть разговаривающих и отомстить шалунье. Но, однако, он этого не делал. Он слушал, а лицо его делалось серьезнее, какое-то воспоминание заглушило в нем злую мысль; наконец, он совсем отошел.

— Жалко их! пробормотал он, — он бедняга оживет и забудет на минуту свои заботы, а она уж больше не будет шутить. Э, что мне за дело! Пойду к Юзе!

И он ушел. Никто, кроме его, не заметил отсутствия этой пары, и никто не заметил, когда они вернулись. Они смешались с общим течением и ничем не отличались от других, разве только были немного больше рассеяны. Во время перерыва, когда разносили питье, инженер подошел к ним и сел на пустой стул.

— А что, панна Мышка, не хотите ли протанцевать польку? спросил он.

— Нет, не хочу.

— Даже и вашу любимую, »Le premier baiser?«

Она вдруг отвернулась; ему только и было видно, что одно ее ушко — совершенно красное.

На этот раз она не нашла ответа. Она распустила веер и жалобно посмотрела на своего кавалера, как бы возлагая теперь на него обязанность защищать ее от злого обидчика.

— Я замечаю, что тебе этого очень хочется. Можешь сказать, чтобы играли, ответил Станислав.

— А я замечаю, что ты хочешь вежливо избавиться от меня.

— Нисколько, только с условием, что ты постараешься быть серьезным.

— Серьезным? хорошо. Расскажи мне о твоем процессе. Облегчи свое наболевшее сердце. Вы, вероятно, говорили об этом?

— Мы кончили как раз, когда вы пришли, вставила Мышка.

— Как жаль! Так, может быть, вы говорили о мужеубийце?

— Пан Казимир, тетя Матильда уезжает! воскликнула Юзя, пробегая мимо.

— Уезжает! какая досада! заметил неисправимый шутник, идя, однако, за ней в переднюю.

Когда он вернулся, его позвала хозяйка дома и забросала какими-то поручениями, потом нашлось какое-то дело у невесты. Бегая по дому, он потерял из виду свои жертвы, а когда он, наконец, о них вспомнил и хотел еще помучить, Станислава уж не было.

Мышка танцевала рассеянно и без всякого увлечения; общество понемногу редело.

— Стаха нет? спросил он будущую свояченицу.

— Не знаю! ответила она, притворяясь равнодушной.

— Ну, вот еще! Верно он с вами простился?

— Если ушел, так, конечно, прощался.

— До завтра?

— Нет, завтра она уезжает.

— Так сегодня он придет с визитом?

— Почему это вам так интересно?

— По трем, нет, по четырем причинам: чтобы угодить вашей мамаше, ему, себе и получить от вас благодарность.

— За что?

— Ну, хотя бы за польку — вашу любимую.

— А маме что от этого будет? прервала она щекотливый вопрос.

— Я получил руку Юзи... ах, извините... панны Юзефы...

— Не поправляйтесь, я понимаю.

— Итак, мое предложение было принято с тем условием, что я уйду со службы и займусь вашим имением. Ваша мамаша придумала это in extremis. Много бы выиграло имение под моей опекой! Я тоже принял это обязательство in extremis, так как я ненавижу деревню, а портить себе карьеру очень неприятно.

— Какое же это все имеет отношение к пану Станиславу?

— Он наш избавитель. Он займет мое место и осчастливит в одно и то же время маму, имение, меня и кого-то еще. Моя дружба к нему была сегодня вполне корыстной, что не помешает мне однако собрать обильную дань благодарности. Прошу начинать!

— Очень ошибаетесь, я сама жду от вас благодарности.

— Что делать! Буду утешаться тем, что я получил от вас первое признание.

— От меня? Как так? Я не делаю никаких признаний!

— Но вы уж не будете подводить других?

— А вы не будете насмехаться?

— Сохрани, Боже!

— Ну, хорошо.

— Заключим с вами оборонительно-наступательный союз на семь недель поста и два воскресенья — до дня нашей свадьбы.

— Ах, как долго! Я не выдержу.

— В таком случае и я что нибудь скажу.

— Ах, нет, нет, не надо!

— Так значит мир?

— Да, но только до свадьбы.

Она засмеялась по своему шаловливо и искренно и скрепила мир пожатием руки.

— Этот союз поможет нам ждать, засмеялся он, уходя.

Тем временем наш помещик вернулся в отель. Он чувствовал себя страшно расстроенным и усталым. Он зажег свечи и стал ходить по комнате.

Стало светать, а он все ходил; свеча догорела, день был на дворе, а он все ходил. Наконец, он услышал стук в дверь и отворил. Перед ним стоял инженер, уже совсем выспавшийся и улыбающийся.

— Это что? ты уже встал?

— Я и не ложился.

— Это интересно! И в суд не идешь?

— И не подумаю! я заплачу штраф.

— И в акцизе не был?

— Я забыл.

— Что же ты делал? ведь уж десять часов!

— Я проклинал тебя.

— Меня?.. вот занятие, достойное христианина!

— Может быть, это и языческое занятие, только я проклинал тебя и проклинаю. Из-за тебя я сделался убийцей.

— У-бий-цей? я думал, что ты из-за меня сделался женихом.

— Оно все на то же и выходит.

— Совсем новый взгляд на вещи. Как же это так?

— Тот, кто надевает ярмо тяжелых обязанностей на молодое счастливое дитя, — убийца. Ты забываешь, что у меня двое детей.

— Ого! разве это тем и кончится? У тебя их будет целая куча — и без всякого убийства.

— И все-таки я убийца. Брать этого счастливого ребенка для того, чтобы няньчить двух крикливых ребят.

— Зачем же непременно ей это делать? Чтож будет делать старая Вояковская? Она с восторгом посвятит себя твоим детям, только бы ты избавил ее от управления имением и сделал счастливой ее дочь.

— А Быхово'?

— В Быхово ты будешь иногда заглядывать, чтобы помирить своих женщин и хоть раз в год закрыть этот храм Януса. Значит, и этот вопрос разрешен без всякого убийства.

Приезжий махнул рукой. Аргументы приятеля были ясны, как день; он ничего не мог на них возразить, но так скоро признаться в этом ему не хотелось. Не для того провел он бессонную ночь, чтобы упасть теперь в объятия того, кто избавил его от новых забот. Ему нужно было высказаться и немного поворчать.

— Черт тебя принес! бормотал он, начиная снова свою бесцельную прогулку и закуривая сотую папиросу. — Нечего сказать, обрадовал!

— Как так? О, черная неблагодарность! Вспомни только: ты был голоден — я накормил тебя; ты скучал — я устроил тебе праздник и веселье; у тебя был процесс — я и тут тебе помог; тебе надоело заседать в суде — я умаслил председателя; ты сидел, насупившись, как сыч, — я устроил так, что ты танцевал и весело смеялся. И за все это ты еще ворчишь! Ты очень требователен, друг мой! Я должен сказать это Мышке.

При этом имени товарищ его покраснел неизвестно от чего — от гнева или от удовольствия.

— Но во всех твоих обещаниях не было уговора, что также при твоей помощи и при твоем содействии я сойду с ума и объяснюсь в любви, как дурак, выпалил он вдруг.

— Ну, нет. Этого я, действительно, уж не обещал, но в глубине души я лелеял этот замысел. Теперь, когда это стало фактом, я прибавляю это gratis так уж, сверх программы.

— Сверх программы! со злостью повторил приезжий. — Точно вся твоя программа чего нибудь стоит без этого.

— Убийство! весело докончил инженер. — Слава Богу, что твоя искренность пробила панцирь предрассудков. А что, друг мой, не устроить ли нам сегодня в честь этой самой »сверх программы« пуншик? согласись, что у меня талант к дипломатии. А?

Последняя туча исчезла с лица нашего помещика. Он улыбнулся и подал приятелю руку.

— Признаю, признаю все. что хочешь, и благодарю тебя, но пунша пить не буду. Завтра нужно вернуться домой и подумать о будущем. Сегодня же вечером я пойду к ней. Это твое »сверх программы« отбросило меня за сто верст от моей вчерашней дорожки. Ну, что Бог даст!