«Отбирая щенка себе в свору, никогда не бери того, что пятится от руки и жмётся к материнскому боку, пусть он даже статен и крепок, а бери того, кто, подняв хвост, первым бежит к тебе и не вздрагивает от голоса. Робость в щенке — не осторожность, но трусость, а трусливый пёс в охоте много хуже хромого».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Сознание возвращалось рывками. Будто кто-то её беспощадно выдёргивал из спасительно тёмной, глубокой воды. Она чувствовала себя рыбкой, прицепленной на крючок.

Куда её тащат? Зачем? Отпустите…

Бах! Раздался жуткий грохот, от которого дрогнули стены и жалобно зазвенело оконное стекло. Открыла глаза и не поняла, где находится.

Бах! Сердце подпрыгнуло к горлу и замерло там. Бревенчатый потолок, тёмными полосами нависающий прямо над головой, плавно качнулся и поплыл.

Что это за место?

БАХ! — новый удар заставил её опереться на локти и сесть. Низкая дверь в стене напротив содрогнулась, и по её косяку яркими искрами брызнула серебристая вязь. Вспыхнула и погасла.

Кто она?

Вопросы кружились как мухи, в висках больно стучало.

— Откройте немедленно! — проревел сиплый бас за стеной. — Княгиня, я знаю, вы там!

Княгиня? Она — княгиня? А он тогда кто, серый волк?

Совершенно не помнила, кто она, как зовут, почему она здесь, в этой убогой каморке с закопченным потолком.

— Козочка, ты-то дома, — у неё в голове неожиданно раздался чей-то насмешливый голос. Совершенно чужой, незнакомый, но звучащий так правильно, как будто бы так и надо. — Кажется, дом твой сейчас разнесут до фундамента.

— Да, — прошептала она пересохшими губами, хватаясь за голову. — Пусть.

— Это неправильный ответ. Сейчас поднимешь свою тощую задницу и откроешь гостям.

— Кто… кто ты?

— Твой ангел-хранитель, — хмыкнул голос. — Твоя совесть. Твоё второе я. Называй хоть горшком, только в печку не суй. Вставай!

В ответ Ольга испуганно сжалась в комок, натягивая старенькое байковое одеяло до подбородка. Снаружи снова заколотили — и, судя по звуку, ногами.

— Я боюсь… — выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я никого здесь не жду. Кому я нужна?

— Мне, козочка, мне, — отрезал уверенный голос. — Я теперь здесь живу, и ты — мой кров и мой дом. Так что уж будь так добра, поднимайся. Можешь даже не одеваться. Кочергу прихвати.

— Зачем? — гулко сглотнув, тихо переспросила молодая княгиня.

БАБАХ!

Дверь опять содрогнулась, и по ней побежала глубокая трещина, тут же вспыхнувшая серебром. Родовой охранный сигил¹ — она почему-то вдруг вспомнила, что это было, — вспыхнул в последний раз и погас, осыпавшись на порог горсткой пепла.

— Глупенькая, — в голосе вдруг послышались нотки сочувствия. — А вдруг тебя пришли убивать? А ты без кочерги. Неудобно получится. Встать, я сказала!

Её руки отбросили одеяло, странным образом подчиняясь неведомому голосу. Ноги сами спустились на прохладный глинобитный пол.

Худенькие какие! И синие. А лодыжки опухшие, жуть.

Пошатнувшись, девушка ухватилась за спинку железной кровати и всё-таки встала. Первый шаг дался ей трудно. Ноги казались чужими и мягкими, ватными. До печки было всего пять шагов, а как трудно их пройти. Потихоньку, по стеночке, цепляясь за бревна рукой, добралась. Пальцы сомкнулись на ржаво-шершавом железе, приставленном к изразцовой печи. Кочерга была страшно тяжёлой, как будто чугунной, но в руки послушно легла.

— Вот так. Молодец. А теперь топай к двери. Шевелись, козочка!

Она шла, едва переставляя босые ноги. Тонкая ночная рубашка путалась, липла к коленям. Мыслей не было. В голове поселился чужой голос.

— Открывайте, Волынская!

— Экий урод, — проворчал внутренний голос. — Дверь между прочим у нас не дарёная!

Девушка рвано вдохнула, зажмурилась и, отодвинув тяжёлый засов, рывком распахнула несчастную дверь.

На пороге, практически заполняя собой весь дверной проём, стоял… Кто-то смутно знакомый. Она его точно уже где-то видела. Широкоплечий и грузный, в богато расшитой рубахе и шёлковых шароварах, заправленных в лаковые сапоги. Круглое и румяное лицо в обрамлении огненно-рыжей окладистой бороды искривилось в улыбке, больше похожей на хищный оскал. От пришельца разило таким крепким портяночно-перегарным духом, что у неё защипало глаза и засвербило в носу.

— Здрастье, барышня! — просипел гость, темнеющим взглядом окинув хозяйку от босых ног до макушки и обратно, открыто задержавшись на груди, прикрытой скромным вырезом рубашки. — Не ждали? А я мимо шёл, думаю, дай загляну…

— Ткни в него кочергой, — раздался в голове твёрдый приказ. — И не бойся, он не ответит.

— Он страшный… — прошептала хозяйка, вжимаясь в дверной косяк. — И сильный. Я не могу…

— Можешь. Ты же — княгиня Волынская. А он… — голос сделал короткую паузу, — пёс. И даже ошейник на месте. Сама посмотри.

Девушка послушно перевела взгляд с лица на расстёгнутый отворот рубахи. Там лентой темнела широкая обрамляющая татуировка, прикрытая спереди бородой. Витиеватый узор древних рун, знакомых ей с раннего детства.

«Крепостной рода Мещеряковых».

Вспомнила. Он действительно пёс, прав был голос. Цепная собака её нового соседа Иннокентия Мещерякова, прибравшего в цепкие руки один из заложенных островов. И метившего в мужья.

— Вот теперь понимаешь? — голос в голове звучал вкрадчиво. — Тебя травят собаками.

— Чего замерла-то, красавица? — пришелец шагнул вперёд, оттесняя её плечом внутрь дома. — Я ж с приветом зашёл. От хозяина моего, Иннокентия Ильича. Просят они тебя в гости пожаловать. Прямо теперь.

Борис (она вдруг вспомнила его имя — приказчик Мещерякова, бывал здесь и раньше) навис над ней всей своей тушей и пальцами подхватил тонкий девичий локоток. Ухмыльнувшись, сжал так, что княгиня пронзительно пискнула, втянула голову в плечи, отступила на шаг. И ещё на один.

— Не сметь! — рявкнул внутренний голос. — Отойди-ка!

И в следующую секунду молодая княгиня почувствовала, как её истощённое недугом тело налилось зрелой силой. Как яблочко. Плечи расправились сами собой, ноги окрепли. Решительно вздёрнув подбородок, она подняла взгляд и посмотрела на Бориса в упор. Да так, что он замер и ухмылка медленно сползла с красного лица.

Не сводя с него взгляда, девушка медленно подняла кочергу и упёрлась ей в туго обтянутый шёлком рубахи живот.

— Слышь, вы чего это, барышня? — гулко сглотнув, всё же рыкнул Борис. — Совсем страх потеряла, дуреха?

— А представь себе, голубок сизокрылый, — произнесла она неожиданно низким и совершенно спокойным голосом, — как эта железка проткнёт твоё брюхо и пустит железные корни.

Приказчик замер. Кривая улыбка сошла окончательно, сменившись испуганно-злобной гримасой.

— Чего мелешь, княгиня? С дубу рухнула?

Не сводя с него немигающего взгляда, она сделала шаг вперёд, и кончик кочерги впился в брюхо приказчика. Он крупно дёрнулся, но какая-то сила не отпускала. Остро запахло грозой. Борис дрогнул ноздрями, принюхался и, вдохнув, поперхнулся. Глаза его на мгновение расширились, в них мелькнул дикий ужас.

— Прорастёт до самых кишок, — отчеканила девушка ледяным тоном, не отводя кочерги. — Выбросит ветки, листочками зашелестит. Рыжими, ржавыми… — И добавила, чуть склонив голову набок: — И как быстро ты сдохнешь, Борис?

Борис побледнел и стремительно сдулся, как проколотый бурдюк. Хромко хрюкнул, шарахнулся назад, споткнулся о порог и едва не упал, комично взмахнув руками.

Вот она, магия слова.

— Бешеная! — прохрипел он, пятясь на крошечное крылечко. — Точно бешеная! Да я ж…

— Что — ты? — она шагнула вперёд, не опуская кочерги, и он снова отшатнулся, скатился с крыльца уже в сад, в буйное майское его цветение. — Передай Иннокентию Ильичу моё нижайшее почтение и отказ. А если он ещё раз пришлёт ко мне своих псов, я забуду о гордости и приму свои меры.

Борис, пятясь, зацепился сапогом за корень и грузно шлёпнулся в траву. Вскочил, выплюнул — Драть тебя надо, княгиня Волынская! — и, не разбирая дороги, бросился прочь.

Княгиня же смотрела ему вслед, пока дверь сама собой не закрылась, и тогда медленно осела на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и разрыдалась. Слёзы текли по щекам, смывая следы чужой силы, чужой воли. Кочерга выпала из ослабевших пальцев.

— Ну-ну, будет, — раздался в голове знакомый голос. — Чего ревёшь, козочка? Не съел же тебя серый волк.

— Я не могу, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в колени. — Не могу так. Это не я. Я не такая…

— Звать-то тебя как?

— Ольга Владимировна Волынская.

— Меня тоже так звали когда-то, представь себе, тёзка.

— Не хочу тебя знать.

— Как-нибудь переживу, — вздохнула внутренняя Ольга. — Смирись, я у тебя теперь есть. Тут ничего уже не поделать.

— Уходи-и-и, — Ольга опять громко всхлипнула, пряча в ладонях лицо.

— Прав Борис. Драть тебя надо, козочка.

— Я не козочка, я княгиня!

— Вспоминай об этом почаще. Ты и правда не козочка. Ты овца. Сопли вытерла быстро и на ноги встала. Кочергу свою к печке поставь и пошла умываться. Живо! С опухшей моськой отсюда даже не думай выходить. Ты — молодая княгиня Волынская, а не деревенская дурочка. Всё поняла? Выполнять!

Ольга всхлипнула последний раз, вытерла лицо тыльной стороной ладони и, пошатываясь, поднялась на ноги. Подошла к ведру, зачерпнула ладонями ледяную воду и плеснула в лицо. Из дрожащего отражения на неё глянуло заплаканное и опухшее, но странным образом изменившееся лицо: упрямо поджатые губы, строгий взгляд, хмуро сведённые брови.

— Вот так-то лучше, — одобрительно произнёс голос внутренней Ольги. — А теперь ты поешь и расскажешь мне всё. Будем думать. И не вздумай наврать. Поверь мне, наш голубь вернётся уже очень скоро, нужно будет придумать оружие посерьёзнее кочерги.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Сигил — магический знак или печать, используемая в ритуалах.

«Повязав старую суку, не жди здорового приплода: ощенится тяжело, молока даст мало. Всё, что есть в ней, уйдёт в последний помёт, и сгорит она потом быстро».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Княгиня сидела за столом и сосредоточенно грызла пшеничные сухари.

Неокрашенная столешница, жестяная кружка с кипятком, горсть чёрствых корок на чистой тряпице. Каждый сухарь она аккуратно подхватывала тонкими пальцами, макала в кипяток, терпеливо ждала, пока размокнет, отправляла в рот и медленно пережёвывала. Взгляд направлен в никуда.

Внутренняя Ольга терпеливо молчала, милостиво позволяя доесть. И только когда последний сухарь исчез, а княгиня стряхнула с тряпицы в ладонь последние крошки, голос зазвучал снова.

— Ну, рассказывай, козочка. Как так всё сложилось?

Ольга вздрогнула и сжала в ладонях горячую кружку.

— Ты сначала о себе расскажи, — произнесла она вслух, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Кто ты?

Пауза длилась долго. Настолько, что она даже успела испугаться: вдруг ушла? вдруг оставила? Та, кто успела её защитить. Не хотелось бы этого.

— Я старше тебя лет на… намного. И я умерла.

Ольга вздрогнула и замерла. Ещё совсем недавно смерть её совершенно не пугала. Вчера. Ну подумаешь, умерла. Люди все это делают, правда? А сейчас почему-то вдруг всё изменилось, и молодая княгиня неожиданно поняла, как ей хочется жить. Вставать каждое утро с кровати, идти босиком по траве, вдыхать запахи вечноцветущего острова полной грудью, петь песни… и грызть сухари. Так мало и так много одновременно.

— Ты… дух?

— Я? Понятия не имею. Может, и дух. Но если ты думаешь меня как-то изгнать, скажу сразу: не дам. И живи теперь с этим.

Она замолчала, а молодая княгиня сидела, слепо глядя в мутное стекло единственного оконца, и переваривала услышанное.

— Вообще-то я по первому образованию провизор. Потом как-то так получилось, что стала кинологом.

— Кем?

— Долгие годы держала большой питомник. Без ложной скромности скажу — знаменитый питомник. Разводила собак. Так что я тебе пригожусь, не сомневайся. Всё остальное уже совершенно не важно. Поверь.

Собаки.

Княгиня выдохнула. Не просто какой-то там дух, а бридер. Если, конечно, не врёт. Или просто усталая женщина, которая умерла там, у себя, и зачем-то попала сюда.

— А я просто девица, — произнесла она снова вслух и голос её неожиданно дрогнул. Подселенка понятливо хмыкнула, но промолчала. — Родители умерли три года назад. Сразу оба, от снежной горячки. Столичный наш дом быстро продали за долги, и мы с братом уехали сюда, в Киммерию. Остров Пантика, — место, с которого началась история возрождения Волынских. Гарик был почему-то уверен, что сможет найти здесь сокровища… — она горько усмехнулась. — Руин здесь полно, это правда. Но ничего мы, конечно же, не нашли. — Сморщившись, отхлебнула из кружки. — Гарик уехал потом. А я осталась. Здесь же собаки. Меня уговаривал бросить всё и… до сих пор уговаривает. Содержание своё шлёт каждый месяц, я на него и живу. Он умный, смелый, очень талантливый маг, а я… — Она замолчала, разглядывая дно кружки. — Я вот. Пустышка. Ещё и заболела. Едва не померла. Сегодня в первый раз встала.

— И ешь голые сухари, запивая водой.

— Ничего больше нет.

— Разберёмся.

Княгиня вскинула голову:

— Ты так спокойно говоришь…

— А мне-то чего волноваться? — хмыкнула внутренняя Ольга. — Кстати, думаю, что к тебе меня подселили специально. Я кое-что слышала краем сознания. Пытались так вылечить, укрепив дух. А вышло… что вышло.

Выдержав долгую паузу, она снова продолжила, уже презадумчивым тоном:

— Волынские… расскажи мне о вас. Интересно, насколько пересекаются… А, всё равно ты не поймёшь. Излагай всё, что знаешь.

Княгиня кивнула и вдруг осознала, что кивает она пустоте.

— Наш род — старшая ветвь дома Волынских, давшая некогда клятву не претендовать на престол. Императорский дом — наши дальние родственники.

— Ого, даже так? Лысые ежики, как интересно.

— Да, — прошептала княгиня.

Внутренняя Ольга ей весело хмыкнула:

— Прикольно. Сама того не зная, я точно попала в цель.

— При… что?

— Когда этому… Борису… сказала, что забуду о гордости, — подселенка вдруг фыркнула. — И приму свои меры. Очень надеюсь, что он верно понял меня. Так, как нужно.

— Ну да… Тоже надеюсь.

— Кстати, а почему родственница самого Императора жрёт сухари, запивая водой?

— Он забыл о нас. Или надеется, что мы наконец все вымрем, и они останутся единственными Волынскими. — Княгиня пожала плечами. — Как видишь, почти получилось. Остался один только Гарик. И я.

— А прямо просить его о помощи вам, конечно же, гордость не позволяет, булгаковские персонажи?

Княгиня в ответ сразу вскинулась, сердито сверкнув тёмными глазами:

— Волынские не Булгаковы никакие! И мы никого никогда не просили!

Подселенка расхохоталась в ответ.

— Козочка, гордость — великая роскошь, и её не закусывают прелыми сухарями. Но ладно, об этом потом. Ты поела? Давай одевайся, покажешь мне весь свой актив.

Всё ещё кипя от возмущения, Ольга медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, поползла к сундуку. С огромным трудом опрокинув тяжёлую крышку, достала порядком помятое платье. Шёлковое, тёмно-синее, самого строгого кроя, с длинной шнуровкой на спине.

— Это мамино, — вслух зачем-то произнесла и сама себя устыдилась.

Подселенка деликатно промолчала.

С огромным трудом, путаясь в юбках и рукавах, Ольга всё-таки натянула платье и попыталась зашнуроваться. Пальцы беспомощно скользили по шнуркам. Она долго пыхтела, кусала потрескавшиеся губы, вертелась перед мутным стеклом, но ничегошеньки не выходило.

— Оно было зачаровано, — едва не расплакавшись, выдохнула она наконец. — Раньше само затягивалось. А теперь… сила в нём кончилась. И я… я ничего не могу.

Подселенка Ольга молчала так долго, что княгиня занервничала.

— Ты там где?

— Врёшь ты всё, козочка.

— Что⁈

— Сил в тебе — целое море. Я его отлично вижу. — Тон голоса неожиданно похолодел. — Только ты почему-то стоишь на другом его берегу и усиленно делаешь вид, что не знаешь о нём. Бросай это платье.

Княгиня схватилась за юбку.

— У меня ничего больше нет!

— Не кричи на меня, проигравшая бой с кринолином. В твоём сундуке лежат распрекрасные штаны. И рубашки вон, и жилет. Тебе они явно впору, примерь.

— Это вещи Гавриила! — щёки княгини вдруг вспыхнули. — Мужские! Я не могу!

— Можешь, козочка, можешь. — Тон голоса снова стал непреклонным. — И не вздумай рыдать, ненавижу такое. Лучше вспомни о том, как смотрел на тебя этот… индюк. А если завтра явится другой? Девица всегда уязвима. А будешь выглядеть как мальчишка — все мимо пройдут. Разве что подзатыльник отвесят.

— Это неприлично! — тихо пискнула Ольга. — Я же… Волынская!

— Переживёшь, — очень холодно возразила беззвучная собеседница. — Я ведь тоже Волынская, и ничего, не жужжу. Княгиня немытая, ты в стекло на себя посмотри.

Ольга послушно перевела взгляд на окно. На старой шелковице в этом году будет множество ягод…

— На себя, я сказала!

Разглядывать тощую фигуру в мутном отражении оказалось занятием… неприятным. Спутанные белые космы ниже пояса — предмет зависти тех немногих подружек, которые были у юной княжны. В гимназию болезненную Оленьку родители не отпустили, и с ней занимались домашние учителя… Бледное, осунувшееся лицо, заострившийся нос, синяки под запавшими глазами… И дурацкое платье, в котором она так нелепо застряла.

— Это твоя реальность, — внятно произнесла подселенка. — И с этим мы будем работать. Раздевайся.

Закусив губу, Ольга молча стянула несчастное платье через ноги и, швырнув его на кровать, достала из сундука вещи Гарика.

Штаны оказались широковаты, льняная рубаха просторна, зато расшитый тесьмой жилет сел как влитой. Удобно. И даже вполне симпатично, особенно если забыть о том, что ты всё-таки девушка. Повертевшись перед окном, Ольга невесело усмехнулась.

— Вот так, — одобрила невидимка. — Теперь волосы.

— Что — волосы?

— Режем к чёртовой матери. У тебя ножницы есть?

— Ты с ума сошла.

— Ничуть. Посмотри на себя, нечёсаная княгиня. Ты не можешь за ними нормально ухаживать. Режь.

— Это всё, что осталось от прежней меня, — прошептала княгиня.

— Тем более резать и сжечь. Избавляйся от прошлого.

Ольга долго стояла, глядя на расплывчатое отражение. Длинные, крупно вьющиеся, очень светлые пряди — статью и мастью дочь пошла в отца. Гарик же родился точной копией матери: невысокий и смуглый, чернявый, он с раннего детства дразнил её куклой. Кукла и есть… Только глаза у них были похожи, карие, тёмные.

— Давай, козочка, — подселенка не унималась. — Я жду.

И княгиня взяла со стола старый охотничий нож. Ножниц у неё не было. Пальцами подняла прядь волос и зажмурилась. Руки крупно дрожали.

Раз.

Прядь упала на пол. Ничего не случилось. Гром не грянул, потолок не обрушился.

Ещё прядь. И ещё.

Нож был всё-таки туповат, волосы очень густые и непослушные. Они падали на пол, на плечи, липли к ткани рубахи. Её прошлое светлым ворохом покрывало глиняный пол.

Подселенка ей не мешала. Умеет она промолчать, когда нужно. Не подгоняла, не комментировала, терпеливо ждала.

Сколько времени это длилось? Ольга не знала, часов в доме не было. Но когда всё закончилось, из мутного оконного стекла на неё посмотрел очень худенький, большеглазый мальчишка лет шестнадцати. Светлые волосы неровными прядями падали на скулы и на лоб, открывали длинную, тонкую шею. Только губы по-девичьи пухлые. Но в мужском платье кто станет вглядываться в неё?

Ольга медленно провела ладонью по голове. Ощущение было странным, пугающим. Шее холодно, уши мёрзнут.

— Ну… — задумчиво произнесла подселенка. — Даже лучше, чем я ожидала. Волосы в печку закинь и пошли уже, козочка. У нас дела.

Хорошо это, когда есть дела. Раньше Ольга и не подозревала, насколько…

Старый сад был прекрасен. Майское буйство обрушилось хаосом цвета и запахов. Сирень, сладкий ранний жасмин, пряный тимьян, дурманящий ландыш. Ветви яблонь как снегом покрыты цветами. Вымощенная кирпичом дорожка, заросшая почти полностью, витиевато петляла среди буйства зелени.

Ольга шла, то и дело цепляясь ногами о корни. Новая одежда сидела иначе, чем привычное платье: ткань по-другому ложилась на плечи, штанины липли к босым ногам, длинные рукава презабавно болтались. Но идти было легче. Она и не знала, что значит ходить без тяжёлого подола, волочащегося по земле.

— Никак не привыкну, — сказала она вслух.

— Помалкивай, козочка. Если не хочешь прослыть сумасшедшей.

— Здесь нет никого.

— К этому тоже привыкнуть легко.

Сад медленно расступился, и они вышли к старой липовой аллее. Или она? Ольга с трудом уже представляла себя в одиночестве, без язвительной, но решительной подселенки. Действительно, ко всему привыкаешь.

Огромные липы так разрослись, что их ветви сплелись над дорожкой, образуя зелёный тоннель. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, и земля под ногами казалась усыпанной золотыми монетами.

А ведь внутренняя Ольга Волынская тоже смотрела на всё это её глазами.

— Здесь красиво, — произнесла она задумчиво. — Очень красиво.

— Да, — согласилась княгиня.

— И всё так цветёт…

— Круглый год.

— Магия?

— Наверное, — Ольга пожала плечами. — Я не знаю точно. На островах Волынских всегда всё цветёт и плодоносит. Местные жители говорят, что это древнее благословение рода. Если старая ветвь полностью вымрет, то и оно тоже закончится.

— Похоже, этому твоему Мещерякову нужен исправно функционирующий рай, — мрачно резюмировала подселенка. — А для этого ему нужна ты.

— И не только ему. Не хочу сейчас говорить об этом.

— Как скажешь, козочка, — покладисто согласилась её собеседница. — Будет желание — всех соседей обсудим.

В торце липовой аллеи возвышалась высокая каменная стена, щедро увитая клематисами и плющом. А перед стеной на дорожке стояла старуха.

Маленькая, горбатая и совершенно седая. Узловатыми пальцами она крепко сжимала резную ручку тяжёлой клюки. Подёрнутые бельмами глаза смотрели куда-то… поверх головы юной Волынской.

— Это Федора Лукитишна, — прошептала тихонечко Ольга. — Наша с Гариком няня. Она нянчила ещё моего отца.

— Сколько же ей лет?

— Я не знаю. — добавила уже мысленно. — Наверное, сто, может больше. Мне кажется, она вечная.

Старуха медленно повела носом. Тонкие, хищные ноздри дрогнули, и она чуть склонила голову к плечу.

— Оленька, — произнесла она неожиданно низко и внятно. — Подойди ко мне.

Ни мгновения не колеблясь, Ольга подошла к ней.

— Ближе, — велела старуха. — Ухо дай.

Княгиня послушно склонилась. От старухи пахнуло ладаном. Сухие, тёплые пальцы коснулись плеча невесомо, едва ощутимо, и тёплые губы шепнули беззвучно:

— Пустота щенится. Издохла почти. Иди скорей.

Княгиня в ужасе отшатнулась.

— Пустота… — прошептала она. — Это наша последняя теневая сука… Я не знаю, что делать! Меня никогда не учили!

— Я зато знаю. — Подселенка, похоже, обрадовалась. — Топай, козочка, побыстрей. Разберёмся…

Псарни стояли в руинах.

Полуразрушенные каменные стены, увитые плющом так густо, что камней почти не было видно. Крыша совсем провалилась. На куче соломы в переднем углу лежала собака. Борзая.

Кипенно-белая, и судя по виду — очень старая.

Дуги рёбер на впалых боках, выпуклый гребень хребта с распухшими суставами. Дышала она тяжело, с громким хрипом вываливая язык. Глаза были полузакрыты, но, завидев княгиню, старая сука вяло пошевелила хвостом. Узнала. Отлично.

— Сколько лет ей? — спросила невидимая Волынская тоном, в котором отчётливо прозвучала плохо сдерживаемая злость.

— Пятнадцать, — прошептала княгиня. — Может, больше. Это отцовская…

— Кто вообще вяжет сук в таком возрасте⁈

— Они сами! — княгиня вскинулась, защищаясь. — Теневые борзые — не обычные собаки. Мы не решаем…

— И плодите выборзков, — перебила её подселенка. — Сколько она уже здесь?

— Не знаю.

— Ну так спроси, не нервируй меня!

— Лукитишна, сколько она здесь?

Возникшая чудом у них за спиной старуха тут же отозвалась:

— Со вчерашнего вечера мается. Насилу нашла её. Всё, думаю, преставилась Пустота наша…

— Господи, дай мне сил и терпения, — произнесла мысленная Волынская, и княгиня не поняла, молится она или всё же ругается.

— Мы не можем ей помочь, — прошептала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я не умею. У нас даже лекаря нет. Я…

— Сопли вытри и слушай меня, — отрезал голос. — Нужно забрать суку в дом и как можно быстрее.

— Но… это невозможно! Она же собака!

— А ты оборванка. У всех есть свои недостатки. Проси свою бабку помочь, я, к сожалению, могу только вами командовать. Живо!

Княгиня в отчаянии обернулась к старухе. Та словно слышала мысленный их разговор и уже наклонилась к собаке, что-то бормоча себе под нос.

— Лукитишна, — сказала княгиня, и голос её дрогнул. — Надо нести её в дом. Помоги.

Старуха подняла выцветшие глаза:

— Коротким путем понесём. Ежели через кусты, то тут недалече.

Ольга молча кивнула и опустилась на колени рядом с собакой. Пустота подняла голову, и длинная морда ткнулась княгине в ладонь. Розовый нос был горячим и сухим.

— Хорошая моя, — прошептала княгиня, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Хорошая. Пойдём. Мы тебе поможем.

— Какое «пойдём»⁈ — рявкнул внутренний голос. — Какая же ты бестолковая! Жилет стягивай и укладывай суку поверх него. Вдвоём с бабкой дотащите.

Так и сделали.

Это было мучительно. Длинная, костистая собака оказалась куда тяжелее, чем казалось. Старуха то и дело оступалась, хватаясь за воздух, и княгине приходилось останавливаться. Ладони скользили по ткани жилета, спина ныла от напряжения, пот заливал глаза.

Внутренняя Ольга молчала.

Втащив суку в дом, Ольга едва не разрыдалась от облегчения.

— Отлично! — отозвался её внутренний голос. — А теперь живо стели на кровать старое покрывало и затягивай туда суку. Смотри, осторожно!

Княгиня, не споря, перестелила и уложила собаку. Застонав, та лизнула ей пальцы.

— Бабку — за тряпками, — командовала подселенка. — Чистыми, если есть. Кофе водится у вас здесь?

— Кофе? — княгиня нашла в себе силы удивиться.

— Нужен крепкий, желательно с мёдом. Мёд в вашем раю должен быть, наверняка. Стимулирует схватки и поддерживает сердце. И матрас ещё, какой есть. Ты будешь на полу спать.

— Я?

— Мы с тобой, козочка, вместе. Двигайся, да поживей!

Княгиня передала приказы няне. Та кивнула и исчезла — быстрее, чем можно было ожидать от древней, полуслепой старухи.

Время медленно потянулось…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Самый крупный щенок в помёте может стать и сырым, к трем годам развалившись. Мелкий же, если выживет, зачастую всех перегоняет». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Вывалив красный язык, Пустота легла на бок и тяжело, с присвистом задышала. Схватки. Они то накатывали, и тогда она глухо стонала, пыталась куда-то грести задними лапами, то отпускали, и собака прикрывала глаза и затихала.

— Она тут не издохнет? — прошептала Ольга.

— Массируй ей спину, — скомандовала подселенка, словно не услышав вопроса. — Круговыми движениями вниз, вдоль хребта. Медленнее, не части.

Взобравшись на кровать и устроившись там на коленях, княгиня Волынская мяла и гладила старую суку. Пальцы дрожали, но она старалась.

— Теперь задние лапы. Растереть каждый палец. Да поживее, не спать!

Взяла тощую лапу в ладони. Подушечки были сухими, потрескавшимися и горячими. Подселенка присвистнула. Ольга вздрогнула, втянув голову в плечи.

— Лысые ежики… Ты посмотри.

Княгиня послушно перевела взгляд. Когти на задних лапах отросли так, что загнулись вниз, впиваясь в подушечки. Один, на крайнем пальце, пророс почти насквозь.

— Господи, — прошептала Ольга. — Я и не знала…

— Теперь знаешь. Вот так выглядит результат издевательства над животными. У старых собак проседает свод лапы, и когти перестают сами стачиваться. Нужно за этим следить. — Ольга молча кивнула, и её невидимая собеседница замолчала. — Блох, кстати, нет… — задумчиво заметила она. — Что странно.

— На этих собаках не водятся блохи, — рассеянно отозвалась княгиня, осторожно ощупывая подушечки.

И, поймав на себе чей-то пристальный взгляд, она медленно обернулась.

В дверях стоял смутно знакомый мужчина. Точно знакомый. Кажется, он служил здесь когда-то садовником. Нянюшка привела его с собой, пока Ольга возилась с собакой.

Он был мал ростом и кряжист. Широкие плечи, крепкие руки с узловатыми пальцами, густая седая борода. Из-под кустистых бровей мрачно смотрели тёмные и очень внимательные глаза. Одет старый садовник был и добротно, и аккуратно: чистая рубаха, жилет, крепкие кожаные штаны. На левой руке тускло поблёскивало простое серебряное кольцо.

Вспомнила! Савва Исаевич. Он жил здесь всегда. Просто был, как сам остров Пантика¹ вместе с Киммерией², как старая липовая аллея, как руины усадьбы и псарен. Ольга никогда не задумывалась об этом и толком не замечала его.

— Гном, — ехидно прокомментировала подселенка. — Самый настоящий.

Княгиня моргнула. И правда, похож.

— Возьми за правило, козочка, внимательнее относиться к деталям, — наставительно произнесла невидимка.

— Блох на Пустоте нет, — повторила княгиня, краснея. — Никогда не было.

Савва Исаевич промолчал. В бороде спрятав понимающую ухмылку, он опустил на пол старый матрас, который приволок с собой. Расправив и отряхнув ветхую ткань наматрасника, молча выпрямился и отступил к двери, где уже показалась Федора Лукитишна.

— А я же тебе говорила, — ледяным тоном произнесла внутренняя Ольга. — Не смей вслух со мной разговаривать. Решат, что от всех свалившихся на бедную девочку испытаний ты всё-таки умом тронулась. Оно тебе надо?

— А разве я не свихнулась? С тобой разговариваю…

— На жалость мне не дави, лучше делом займись.

Ольга прикусила губу и снова склонилась над собакой.

Пустота подняла голову и проводила садовника долгим взглядом. Потом потянула носом и покосилась на старуху — беспокойства не показала: свои.

— Тише, милая, тише, — шепнула ей Ольга.

— Да, говори с ней. Знакомый голос их успокаивает, — отозвалась подселенка. — И массировать продолжай.

Федора Лукитишна тем временем достала из-за печки престранную вещь: плоскую глиняную пластину в форме трёхконечной звезды. Каждый луч её был загнут книзу. Старуха поставила звезду на стол, что-то беззвучно ей прошептала, и глина вдруг раскалилась докрасна.

Водрузив сверху медный кофейник, бабка достала со спрятанной за ветхой шторкой настенной полки большую жестяную кружку. Из носика кофейника немедленно показалась тонкая струйка пара.

— Магия, — изумлённо охнула невидимая Ольга.

— Какая там магия, — мысленно фыркнула Ольга Волынская, не забыв на этот раз промолчать. — Самый простой артефакт. Ты что, не заметила, как я грела себе воду?

— Не до этого как-то было.

— Тоже мне, наблюдательница.

Подселенка оскорблённо замолчала. Потом всё же вздохнула:

— Ладно, козочка, соглашаюсь, уела. Кофе в кружку и меду туда же. Если о нём не забыли.

Старуха, словно услышав их разговор, порывшись в глубоком кармане передника, вынула оттуда свёрток вощёной бумаги и развернула его. Внутри лежали соты, истекающие густым, тёмным мёдом. Ольга пальцами отломила кусочек и бросила в кружку.

Пустота подняла голову, ноздри длинного носа дрогнули.

— Хороший знак, — одобрила подселенка. — Суки в родах частенько сами пьют кофе. Попробуй поить её с ложки, только подуй, кипяток в рот не суй.

Собака пила кофе жадно. Тёплая сладкая жидкость исчезала мгновенно.

— Отлично. Ну-ка губу ей приподними… Видишь, порозовела. Сердечко мы подкормили немножко, теперь она справится. Я надеюсь. Лапы снова массируй.

Княгиня покорно последовала советам и сделала в точности всё, как было велено. Потом снова слушала неожиданную помощницу и снова поила, массировала, разговаривала. В какой-то момент она вдруг поняла, что думает только об этой собаке. Пустота словно вытолкнула собой все проблемы: и Мешерякова с его псами, и стряпчего с долговыми расписками, и ростовщиков. Думалось теперь только о том, как они справятся. Получится ли?

Пустота неожиданно забеспокоилась. Встала на лапы, завозилась в покрывале, начала его энергично копать. Раз, другой, третий. Уши прижала, язык вывалила красной лентой.

— Началось, — выдохнула подселенка. — Отлично. Уже очень скоро. Готовься.

— К чему⁈

— Принимать роды. Тряпки где? Чистые.

— Лукитишна! — выкрикнула княгиня дрогнувшим голосом.

Старуха уже стояла рядом со стопкой чистого тряпья. Савва Исаевич куда-то исчез, словно его здесь и не было.

— Слушай внимательно, козочка. Щенок упакован в околоплодный пузырь. Когда он покажется, надорвёшь его пальцами, чтобы щенок задышал. Главное — не трясись, у борзых бошки узкие, длинные, рожать их — одно удовольствие. Когда пойдёт щенок, принимай в обёрнутую тканью ладонь. Мокрого не урони. Пуповину сама оборвёшь. Поняла?

— Да, — одними губами.

— И не вздумай давать суке отгрызать пуповину. Отгрызёт коротко — будет грыжа. И послед жрать не дай. Ей это не нужно. Всё ясно?

— Мне страшно.

— Брось. Не ты же рожаешь. Не спать!

Пустота наконец улеглась, застонала протяжно и низко. И из-под хвоста показалось что-то мокрое, тёмное.

— Первый! — скомандовала внутренняя Ольга. — Принимай.

Дальнейшее княгиня запомнила урывками. Мокрая скользкая шёрстка под пальцами. Тельце скользнуло в ладонь и поместилось в ней целиком.

— Пуповина, — рявкнула мысленно подселенка. — На два пальца оставь. Оборви.

— Чем⁈

— Ногтями. Ну не зубами же. Давай, бестолковая. Кровь в пуповине отдай в сторону брюшка. Вот так.

Ольга, чувствуя, как пальцы скользят, оборвала пуповину. Послед отшвырнула в сторону.

Пустота, обессиленная, всё же нашла в себе силы приподняться и нервно заглядывала под локоть.

— Кто у нас тут? Кобель. Хороший парень. Крепкий, костистый, широкий, носатый. Половый в серебре³. Нос чистый. Прекрасно. Теперь отдай ей щенка, пусть вылизывает. Лишний раз не нервируем мать.

Княгиня положила щенка к животу матери, и та, тяжело дыша, принялась его рьяно вылизывать.

Второй пошёл труднее. Из надорванного пузыря показался хвост.

— Задом идёт, — прокомментировала подселенка со странным удовлетворением в голосе. — Ну а чего ты пугаешься? Половина щенков приветствует мир жопой. Давай помогай ей. Легонько. Лапы не трогай, за спинку тяни потихонечку, не спеши. Аккуратно! Вот так.

Но щенок не дышал. Вялый, как тряпочка, сдувшийся, мокрый.

— Он умер! — громко всхлипнула Ольга.

— Растирай! — рявкнула подселенка. — Тряпкой, сильно! Массируй спинку! Переверни и встряхни, в нос прямо дунь! Живо!

Княгиня послушно тёрла щенка тряпкой, давила на грудку, дула в крошечные ноздри. Руки дрожали, слёзы застилали глаза.

— Не реветь! Дунь ещё! Сильнее!

Пустота снова забеспокоилась, поднялась на кровати и заскулила, тычась носом под локоть Ольги. Княгиня силой уложила суку на место, придерживая плечом, а другой всё тёрла и тёрла щенка.

И вдруг раздался очень тонкий, пронзительный писк.

Ольга в ответ разрыдалась.

— Слава яйцам! — выдохнула подселенка. — Кто там у нас? Девка. Хорошая. Крепкая будет, если сразу так орёт. Половая в румянах⁴. Красавица будет, по виду так чисто борзая.

— Да, — даже мысленно отвечать сил у неё больше не было.

— Молодец, козочка. Отдай матери. Пусть теперь сама.

Ольга положила щенка к животу, и Пустота принялась вылизывать его так же исступлённо, как первого. Оба щенка тыкались в соски, попискивая и суча лапками.

— Проверь ей живот, — велел голос. — Тщательно всё прощупай. Может быть, ещё щенок.

Ольга, всё ещё всхлипывая, принялась осторожно прощупывать суке брюхо. Пальцы скользили по туго натянутой розовой коже.

— Ничего нет. Пусто.

— Хорошо. Теперь кофе. Отдай ей остатки.

Княгиня взяла у няни чашку с остывшим до тепла кофе, поднесла к морде собаки. Пустота принялась лакать жадно, громко хлопая языком.

— Вот и славно, — произнесла внутренняя Волынская. — Есть у вас тут ещё что-нибудь, кроме пшеничных сухарей?

— Есть, — тихо ответила Ольга. — Здесь есть козы. У них молоко. Я не ем козье. Не могу.

Подселенка коротко хохотнула.

— Да ты прямо-таки карикатурный персонаж, козочка. Этого не могу, этого не хочу. Такие не выживают. Есть будешь вместе с собакой, и не кривись. Твоё тело мне ещё пригодится. Обычные роды у суки, а ты уже дохлой лягушкой лежишь. — Она помолчала. — Овёс-то у вас тут есть?

— Есть.

— Попроси ещё принести овсяной каши. Суке мяса пока что нельзя. И не засыпай, рано ещё. Сейчас мы с тобой щенков прикладывать будем.

Уже очень скоро перед Пустотой стояла миска с творогом, варёными яйцами и тёплой простоквашей. Собака ела жадно. Щенки тем временем ползали у неё под боком, тычась носами в соски.

— Мальчишку бери и помажь ему нос молоком. На сосок надави аккуратно. Вот так. Обычная, в общем, история для давно не щенившихся сук, — подселенка охотно делилась своими знаниями. — Молоко у них туго приходит, щенков нужно прикладывать. Вот, умница, мальчик, всё понял. Хороший какой парень. А девка — ничего, раздышится. Но повозиться с ней точно придётся.

Ольга осторожно выдавила каплю молока и поднесла палец к носу второго щенка. Тот громко чихнул, но тут же зачмокал.

— Как ты можешь так о собаках? — прошептала она, бросив взгляд на старуху, но та отвернулась. — Девка, парень… Они же не люди!

— Заткнись, знаток людей. Собаки во многом лучше нас всех вместе взятых.

Ольга обиженно засопела.

— Вот только очеловечивать их действительно не надо, — задумчиво добавила подселенка, глядя на пасторальную картинку: Пустота, свернувшаяся клубком, и два толстых крепких щенка, припавших к её животу. — Тут ты права. Это я так, по привычке ворчу. Собака достойна того, чтобы оставаться собакой. Не стоит делать её жалким подобием человека.

Они долго молчали, каждая о своём.

— Как назовём? — спросила наконец княгиня. — Бездна и…

— Стоп, — прервала её подселенка. — У приличных заводчиков принято называть весь помёт на одну букву. Ладно, пусть будет Бездна. Тогда кобель пусть будет…

— Бес.

Внутренняя Ольга хохотнула:

— Жуть какая. Ну ладно. Пустота, Бездна и Бес.

— Старые имена из нашей родословной книги, — пояснила княгиня. — В этой породе так было заведено: давать страшные клички собакам. Всех уже не помню, но этих двоих я запомнила. Бездна была любимой собакой прадеда. А Бес — его отца.

— Значит, хорошие клички. С историей. Хорошо. Теперь давай убирать всё. Суку перенесём на матрас. Она тяжёлая, зови гнома.

— Ты же сказала, что я буду спать на полу…

— Если понадобится — будешь. Сука может с кровати щенка уронить. Так что считай — тебе повезло. Жопку понимай, козочка, нам остался последний рывок.

Вдвоём с совершенно бесшумно возникшим вдруг Саввой Исаевичем они переложили Пустоту на матрас. Сука не сопротивлялась, только вздохнула тяжело и тут же свернулась калачиком вокруг своих щенков.

Старуха ловко собрала грязные тряпки и исчезла. Гном ещё раз сверкнул глазами из-под бровей и выскользнул следом. В доме стало тихо. Только посапывание собаки и тоненькое, едва слышное попискивание щенков нарушало тишину.

Ольга сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на них. Глаза слипались. Всё тело ныло так, будто по нему проехалась телега.

— Борзые, — прошептала она. — Теневые⁵. Если выживут… если выживут, они смогут ходить по теням. Как их предки.

— Значит, не просто собаки, — отозвалась внутренняя Ольга. — Я так почему-то и думала. Уж больно для выборзков⁶ хороши… — Она помолчала. — Умница, козочка. Справилась.

— Я не справилась. Это ты.

— Нет. Руки были твои. Я только говорила, что делать.

Княгиня вытерла лицо рукавом. По щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Только теперь это были совсем другие слёзы. Вселенского облегчения.

— Слушай, — произнесла она вдруг. — Ты сказала, тебя звали так же, как и меня. Ольга.

— Да.

— Можно я буду звать тебя… как-то иначе? А то боюсь, что я всё-таки точно свихнусь.

Внутренняя Ольга хмыкнула:

— Зови меня Волей. Мой… любимый мужчина меня так когда-то прозвал. Я привыкла.

— Почему Волей?

— Волынская Ольга. Я не шутила, сказав, что мы полные тёзки. А теперь спи, козочка. Сегодня ты стала заводчицей. Поздравляю.

Княгиня ей не ответила. Она уже спала — прямо на старом матрасе, рядом с кроватью, где свернулась клубком Пустота с двумя щенками под боком.

Ольга-вторая ещё долго смотрела в потолок её глазами.

— А завтра, — произнесла она тихо, уже сама себе, — займёмся делами. Мужайся, малышка, грызть сухари я совсем не хочу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Пантика — авторский вымышленный топоним, отсылающий к античному Пантикапею (современная Керчь), столице Боспорского царства.

² Киммерия — историко-географическая область Северного Причерноморья, населённая в древности киммерийцами; В античной традиции легендарная страна на крайнем севере Ойкумены, область вечного тумана и холода; здесь — часть вымышленного авторского мира.

³ Половый в серебре — окрас борзой собаки: «половый» означает желтовато-песочный, палевый; «в серебре» — с серебристым отливом или сединой.

⁴ Половая в румянах — окрас: основной половый (палевый) цвет с красноватым, румяным отливом или подпалинами.

⁵ Теневые — авторский термин, обозначающий особую породу или тип борзых, способных перемещаться по теням.

⁶ Выборзок — собака, произошедшая от борзой и собаки любой породы, не относящейся к борзым, или беспородной.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Если сука не принимает щенка, чует в нём порок или слабость — не перечь ей. Сбережёшь силы матери на вывод для здорового помёта». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Утреннее солнце ещё только наливалось жаром, а камни старой садовой стены уже дышали ночным холодом. Море внизу лениво облизывало светлый скалистый берег.

Ольга сидела на стене, свесив ноги в старых Гаврииловых сапогах, и смотрела на горизонт. Воля молчала.

Хорошо, когда есть с кем можно вот так, понимающе помолчать. Даже с голосом в голове хорошо.

Внизу, в сотне метров от маленького дощатого причала, покачивалась рыбацкая плоскодонка. Старик в драной соломенной шляпе и парень лет пятнадцати, босой, с закатанными до колен штанами, осторожно выбирали сеть. Тяжёлая, толстая, она шла тяжело, и если старик тянул молча, то парень всё время что-то кричал, но ветер сносил слова в море. В сети билась редкая серебристая мелочь.

Воля с чего-то решила, что это кефаль. Или что тут у них вместо кефали. Не то чтобы она точно знала, как выглядит эта рыбка, просто вкусное это слово хорошо подходило к чудесной картине.

Белые чайки сходили с ума. Они вились над лодкой крикливой стаей, пикировали к самой воде, выхватывали рыбу прямо из сети. Старик лениво замахивался на них веслом, но чайки его не боялись.

По кромке прибоя, где галька была ещё тёмной после отлива, брёл кот. Полосатый, облезлый, с оборванными ушами, он шёл походкой воителя, проигравшего очередную войну. Остановившись, лапой потрогал медузу, выброшенную волной, отряхнулся брезгливо и дальше побрёл. Пара чаек, сидящая на камнях, проводила его равнодушными взглядами.

— Красиво, — задумчиво произнесла Воля. — У вас тут кино можно снимать.

— Откуда снимать? — не поняла её Ольга.

— Неважно. Просто красиво. Ты каждое утро приходишь сюда?

— Когда не болею.

Воля не ответила. Смотреть на море чужими глазами было… странно. Чужой мир, чужое тело, а мысли — свои.

— К чему снятся щенки? — неожиданно спросила она.

Ольга моргнула.

— Что?

— Щенки. Мне сегодня снились щенки. Трое. Один чёрный, один белый, третий… не помню. К чему?

— К дружеской помощи, — машинально ответила Ольга. — Так моя матушка говорила, она любила утром за кофе вслух читать сонник, я и запомнила. Если снятся щенки — жди дружеской помощи с неожиданной стороны.

— Уже легче, — мысленно хмыкнула Воля. — А то я уж подумала, что к собачьей жизни.

Они снова замолчали.

Они были очень похожи. Настолько, что Воля, впервые увидев своё новое отражение в мутном стекле, едва не вскрикнула.

Она-не-она. Даже руки у них одинаковые: овальные ногти на всех пальцах, кроме больших, с круглыми. Четверть с хвостиком века назад она выглядела именно так: худенькая, большеглазая, белокурая. Потом… потом всё изменилось.

Что за магия подселила её в тело практически двойника? Или даже в её собственное, только в других декорациях? То, что это не сон, Воля уже убедилась. Сны, как оказалось, они видели с Ольгой совершенно разные.

Рехнуться.

Солнце поднялось ещё немного, и море из серого стало изумрудно-зелёным, как бутылочное стекло.

— Ты вчера наговорила много совершенно непонятных мне слов, — тихо произнесла Ольга. — И сегодня. Спасибо.

— За что?

— Я в тебя потому и поверила. Остаться в твёрдом сознании иначе непросто.

Воля мысленно усмехнулась.

Девочка умненькая. Поумней, чем я была в этом возрасте. Хорошо.

— Я же кинолог… ну, это такой человек, который занимается собаками. Псарь, если по-вашему, — тщательно подбирая слова, ответила она. — Есть кинол… псари, занимающиеся борзыми, — борзятники.

Ольга молча кивнула, не сводя взгляда с моря.

— Это целая культура. Люди эти… ну… они говорят на своём языке*.

— Ты борзятник?

— Я? Нет, козочка, что ты! Просто в чатах болтали… Ох, лысые ежики, в обществе пересекались. Я там слов этих набралась. У меня тоже охотники, но другие.

— Ты сказала вчера, что цвет носа у Пустоты — по… подопрелая вощека. Переведи.

— Это значит, что пигментация носа ослаблена, мочка светлая. Обычно с этим бракуют.

— Переведи.

— Не пускают в разведение. Но у ваших собак всё непросто, хз что там в стандарте. К тому же, твоя Пустота очень старая, с возрастом это бывает.

Ольга промолчала. Потом тихо, будто оправдываясь, произнесла:

— Она ведь осталась последняя. Как я.

Воля хотела было сказать что-то резкое — про то, что сидеть и ждать смерти с моря погоды — это не судьба, а выбор. Но не сказала. Вместо этого спросила:

— Что у тебя вообще есть? Кроме суки, щенков и сарая, в котором ты спишь.

Ольга тяжко вздохнула, поморщилась и принялась перечислять.

Остров, на котором они жили, назывался Пантика. Четыреста квадратных вёрст скал, пляжей, садов, одичавших виноградников и пологого южного склона, где когда-то сеяли пшеницу. Принадлежал он Волынским по жалованной грамоте аж с романовских времён. Равно как и вся Киммерия — большой и богатый архипелаг. Ну… давно это было.

Теперь вся восточная половина острова была заложена по бумагам Императорского казначейства. А на оставшейся, помимо руин усадьбы — той самой, что была построена после Прорыва, а рухнула во время особенно сильного землетрясения через полгода после гибели Ольгиных родителей, — были ещё псарни, от которых осталась одна стена, конюшни, заросшие бурьяном, амбары с провалившимися крышами, деревенька — бывшее поселение для дворовых, ныне пустое, и даже гараж — да, самый настоящий, сложенный из дикого камня, с железными воротами, внутри которых пылился остов магического автомобиля ещё дедовских времён.

— А, и порт, — добавила Ольга.

Воля мысленно вскинулась.

— ЧТО⁈

Ольга гулко сглотнула.

— Порт. Ну… порт. Точнее, пристань. Малюсенькая. Два швартовочных места. Их арендовали. Тимофеем-лодочником.

— У тебя есть свой порт⁈

— Я же говорю — малюсенькая…

— Ты, владея островом… хорошо, половиной, и портом, грызёшь сухари⁈

— Кашу ем ещё…

Зарычала бы, если бы только могла, да вот голоса нет. Воле потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки и не орать на несчастную девочку. В сущности, будь ей сейчас те же нежные девятнадцать, смогла бы она совладать с подобным наследством? Нет. Это если себе не врать.

И когда она заговорила опять, тон её мысленного голоса прозвучал примирительно.

— Ладно. Разберёмся. Что из этого имущества заложено?

— Всё, — тихо ответила Ольга. — Кроме сарая, где мы живём. И Пустоты.

— Что именно — всё⁈

— Всё, что можно заложить. И перезаложить. И ещё раз.

— Бумаги-то есть?

— Понятия не имею. Наверное, есть, как не быть. Меня ими всё время пугают. В доме был сейф. Я… я туда не хожу.

— Почему?

Ольга не ответила. Но Воля и так поняла: руины дома были для Ольги символом того, о чём девочка не хочет вспоминать. Чего именно? Она потом выяснит. Пока же достаточно того, что при одном только упоминании о родительском доме Ольга сжимается в комок.

— Ясно, — сказала Воля. — Нам с тобой всё равно придётся туда идти. Но если не хочешь…

— Там… там опасно. Крыша.

— Ты просто отступишь и ничего не увидишь. Пойдёт?

— Сейф стоял в кабинете отца. Второй этаж, левое крыло, но лестницы все обвалились.

— Уже лучше, козочка. Завтра наведаемся. А теперь нам пора. Назад оглянись.

Ольга послушно развернулась и подняла глаза. Небо над крутым горбом холма, на котором стояли остатки усадьбы, угрожающе наливалось сине-сизым, как свежий кровоподтёк. Издалека доносилось глухое ворчание близкой грозы.

— Да, идём, — Ольга ловко спрыгнула с камня. — Пока нас не смыло.

Она двинулась вверх по тропе, через сад. Старые персики стояли в цвету. Виноградная лоза оплетала ржавую арку входа: когда-то здесь была калитка.

Ольга думала о том, что, наверное, это трудно — вот так, в новом мире, без тела. Воля — о том, что порт есть, а денег нет, и это надо срочно исправлять.

Бурая черепичная крыша сарая, ставшего Ольге домом, показалась из-под кроны раскидистой старой шелковицы. Уперев руки в бока, на крошечном крыльце стоял мужик.

— О, — насмешливо прокомментировала Воля. — Как ты популярна здесь. Каждый день ломятся мужики. Да какие! Лохматые, потные… брутальные.

— Снова спасибо тебе, — тихо ответила Ольга.

— За что?

— Когда я уже совсем решаю, что сошла с ума, ты каждый раз говоришь всякие непонятные слова. И я понимаю, что всё это — правда.

— Гостя ты ведь узнала?

— Ага. Тимофей, будь он неладен. Лёгок на помине.

— За аренду, как я понимаю, он тебе не платил?

— И не думал.

Воля хмыкнула.

— Уступи тогда мне. Я умею с такими беседовать.

Ольга молча вздохнула и отступила, смирившись. Зачем упираться? Сама она Тимофея побаивалась.

Закрыла глаза, рвано выдохнула и ощутила движение где-то под рёбрами. Почувствовала, как всё её тело уверенно наливается зрелой силой. Как плечи медленно расправляются, подбородок приподнимается.

— Эй, малец! — гаркнул мужик. — Хозяйка где?

— Тебе чего? — спросила она голосом ниже обычного.

Мужик этого не заметил. Сплюнул под ноги и вытер лоб рукавом.

— А тебе какое дело, сопляк? Хозяйку зови. Дело к ней у меня.

— Говори. Я передам.

Тимофей мрачно нахмурился:

— Ты глухой? Мне хозяйка нужна, а не ты. Зови давай.

— Она занята. Ты говори, я ей всё передам.

Тимофей снова сплюнул под ноги и шагнул ближе. От него потянуло портянками и перегаром. Любимый букет ароматов мужчин этого острова.

— Ну так передай. Скажи ей, что я своё требую. Долг свой пусть отдаст.

— Долг? — Воля подняла бровь. — Что-то ты не похож на того, у кого занимают князья.

— Ах ты!

Тимофей двинулся на неё. Был он выше на голову, шире в плечах, но Воля не дрогнула. Видала она и покруче противников, нежели этот… лодочник. Стояла незыблемо и глядела на мужика сверху вниз. Твёрдо, насмешливо и надменно. Как и подобает княгине Волынской.

Тимофей всё же это заметил и притормозил. Не отказало ему ещё чувство самосохранения.

— Пристань я чинил за свой счёт, — пристально глядя на Волю, сказал он. — Канаты причальные смолёные привозил. Камень, доски. Всё из своего кармана. А хозяйка твоя…

— Какие чудовищные расходы, — насмешливо перебила его Воля. — Верно, они не покрыли и половины доходов от пристани.

— Да! — радостно согласился Тимофей. — Я же и гово…

И осёкся.

Смысл сказанного дошёл до него позже, чем следовало. Рыхлое лицо его сперва вытянулось, потом медленно налилось яркой краской, и он кулаком замахнулся на Волю.

Та не дрогнула. Выбросив руку вперёд, ткнула пальцем в широкую грудь Тимофея и, прищурившись, рявкнула:

— Вот только попробуй меня тронуть, смерд вонючий! Я тебя…

Она не закончила. Взгляд Тимофея упал на внешнюю сторону её запястья, где яркой звездой засияла вдруг сложная белая руна.

Воле стоило немалых трудов удержаться и не заорать во всё горло от этого зрелища. Смогла. И гордилась собой.

Тимофей побледнел. Губы его задрожали.

— Вашсиясь… — пробормотал он, отступая назад. — Простите, ради бога, беспопутал… Я так просто зашёл… Передайте княгине моё почтение…

Скатившись с крыльца, он стремительно развернулся и побежал, громко топая сапогами и не оборачиваясь.

Воля опустила руку. Руна медленно гасла, ныряя обратно под бледную кожу.

— Эм… — произнесла она в пустоту. — Козочка, что это было? Я так пострашнела, что лодочник убежал?

Внутри хмыкнули.

— Ну… это руна. А я, в общем-то, маг.

— Час от часу не легче, — пробормотала Воля. — Ты просто шкатулка с сюрпризами. И заметь: уже второй день подряд от нас бегают мужики. Так и привыкнуть недолго. Но мне это нравится.

— Да. Смешно вышло.

— Заступай на своё место, — неохотно ответила Воля. — Пустота может почуять подмену и испугаться. Пошли домой — уже капает вон.

С неба и правда упали первые тяжёлые капли. Ольга — уже снова Ольга — торопливо толкнула дверь сарая.

В доме было душно. Пустота лежала на соломенном матрасе, свернувшись вокруг двух сонных щенков. Бес сыто посапывал, уткнувшись носом в материнский живот. Бездна, наоборот, лежала чуть в стороне, и из её ноздрей поднимались крошечные облачка сизо-лилового тумана.

Ольга присела на корточки перед матрасом. Протянула палец к Бездне. Та не проснулась, но облачко тумана дрогнуло и на мгновение потянулось навстречу, будто живое.

— Она холодная, — прошептала Ольга. — Вчера была тёплая.

— Сука её отодвинула. Плохо. По уму если, то таких щенков неразумно выхаживать. Суки чуют врождённые анатомические пороки куда лучше ветеринаров. Сколько раз я не бралась выкармливать таких щенков — никогда толку не было. Всё равно вырастали болезненными и слабыми.

— Мы что же, позволим ей умереть? — Ольга взяла щенка в руки, грея холодное тельце в ладонях.

— После всего того, что ты мне рассказывала о них… Думаю, дело в этом вашем, как его…

— Хаосе?

— Да, в этой потусторонней фигне. Кажется мне, что оно больше мёртвое, чем живое. Вот и суке не нравится. О, ожила. Посмотри-ка.

Щенок в руках Ольги действительно оживился, затыкался носом в подушечки пальцев, стал к ним даже пытаться присасываться.

— Давай-ка покормим её молоком.

Не отпуская щенка, Ольга сняла с полки глиняный кувшин с козьим молоком, принесённый садовником, и свёрнутую в несколько раз чистую ветошь. Воля командовала.

Уложить на колени, обмакнуть тряпочку в молоко, поднести к губам, не тыкать ею щенку в нос. Бездна зачмокала жадно, смешно перебирая передними лапами. Облачка тумана стали появляться чаще, но сама она начала согреваться.

— Живая, — выдохнула Ольга. — И ест хорошо.

— Молодец. Надо во что-то её завернуть.

Ольга достала из чулана старую меховую рукавицу и засунула в неё Бездну так, что наружу торчал только кончик носа. Пододвинула поближе к Пустоте. Сука повела ухом, покосилась на Бездну долгим, нечитаемым взглядом — и не отодвинулась.

— Признаёт, — прошептала Ольга.

— Не расслабляйся, — не согласилась с ней Воля. — Ещё всякое может случиться. Ладно.

Она оглядела сарай. В углу, на шаткой дощатой полке, стояла старая сковорода без ручки.

— Есть-то сами мы будем? Что там садовник твой притащил?

— Всё, как ты и сказала вчера. Творог, яйца, только утиные. Мука тоже есть. Но масла нет.

— Обойдёмся. Артефакт твой нагревательный работает? Значит, будут сырники. На сухой сковороде. Не бойся, не пригорят.

Ольга достала творог, яйца, муку. Воля командовала: смешай, вымеси, раздели на шарики, приплюсни. Руки у Ольги были неловкие. Первый сырник вышел кривым, второй — почти ровным. К третьему она приловчилась. И уже скоро в сарае запахло самыми настоящими сырниками.

— Расскажи мне про причалы, — сказала Воля, когда Ольга переворачивала сырник охотничьим ножом.

— Да я о них ничего толком не знаю… Видела издалека. Только то, что Тимофей этот — сын покойного Харитона, с которым заключался когда-то договор.

— Кем, ты, конечно, не знаешь?

— Ну… наверное, нашим отцом. Или дедом. А кем же ещё?

— Козочка милая, да кем угодно. Кузеном, двоюродным сватом. Бумаги нужны, без них мы никаких концов не сыщем. А Тимофея надо гнать. Он не арендатор, он паразит.

— Он может вернуться.

— Сомневаюсь.

— А если он всем расскажет? О том, что княгиня рехнулась и ходит в мужских портках.

— Тебя он не узнал, не выдумывай. А всё остальное… давай будем расхлёбывать проблемы по мере их поступления, ладно?

Гроза прикатилась, и небо рассыпалось, раскололось. Тяжёлые капли гулко забарабанили по крыше сарая. Ольга вздрогнула.

— Ешь давай, — Воля её отвлекла. — Завтра идём на разведку. Мне нужны бумаги.

Ольга взяла сырник. Откусила. Закрыла глаза.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну ещё бы. Я, знаешь ли…

Она осеклась. За окном ударила молния, осветив на миг весь её новый мир: облезлые стены глинобитного сарая, набитый соломой матрас на полу, старую суку на нём и щенков.

— Расскажешь? — тихо спросила Ольга.

— Когда-нибудь. Не сегодня.

Гром прокатился над островом, и Ольге вдруг показалось, что сквозь него она слышит далёкий, пронзительный вой. Пустота подняла голову, насторожила уши и зашевелила хвостом.

— Говоришь, больше нет тут собак?

— Это… и не собака.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

* Толкование всех специфических терминов этой книги вы можете найти в «Словаре псового охотника»

«Не верь глазу своему — верь безмену. В первую десятину взвешивай новорожденных щенков ежедневно, а после не реже раза в неделю. Только весы скажут правду о том, хорошо ли прибавляет помёт». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего».

Утро после грозы пахло мокрой землёй. Солнце ещё не пробралось сквозь листья шелковицы до окна, но уже золотило щели в дощатой двери. Ольга проснулась сегодня сама, она просто открыла глаза, повернулась на бок и некоторое время лежала, глядя на пол.

Вытянув тощие длинные лапы, пустота разлеглась на матрасе, заняв его почти весь. Бес лежал на спине, круглым розовым пузиком кверху, и передними лапами мял грядку отвисших сосков. Бездна…

Ольга приподнялась на локте и вытянула шею.

Старая меховая рукавица, в которую они вчера засунули щенка, лежала на полу, а сама Бездна свернулась комочком под брюхом у матери.

— Гляди-ка, — мысленно произнесла Воля, заставив Ольгу вздрогнуть.

— Доброе утро.

— Утром добра не бывает.

— Она её приняла?

— Не обольщайся. Не убила — уже хорошо.

Ольга осторожно, стараясь не шуметь, вылезла из-под одеяла. Накинула жилет прямо на ночную рубаху и присела на корточки у матраса. Потрогала Бездну.

Щенок просто спал. Из ноздрей поднималось едва заметное облачко сизого тумана. Но сама сучечка была тёплой. Ура.

— Это прогресс, — прокомментировала Воля. — Живот ей потрогай, тугой?

— Мяконький.

— Великолепно! Значит, сука вылизывала. Видишь ли, козочка, маленькие щенки сами не испражняются, им…

— Не уверена, что хочу это знать.

Найдя на крыльце кувшин со свежим молоком, Ольга быстро согрела его и покормила Бездну. Та сосала жадно, и Воля сказала, что хорошо. Ест — значит, жить будет. Бес, проснувшись, перевернулся и требовательно запищал. Пустота приоткрыла один глаз, лениво обнюхала сына, потыкала носом и снова задремала.

— Завтракать будешь? — напомнила о себе Воля. — Я есть, между прочим, хочу.

— Сырники вроде остались. И молоко, но я пить его не могу.

— Отойди, будь любезна, и не выпендривайся. Я готова грызть камни. И двигайся поживей, не хотелось бы жариться на солнцепёке.

Ольга замерла с кувшином в руках.

— Куда ты собралась?

— Мы. За бумагами, козочка, ты забыла?

Судя по скорбному виду, Ольга очень надеялась, что Воля забудет или передумает.

— Там опасно.

— Об этом я уже слышала.

— Крыша может и рухнуть.

— Мы уже договорились вчера: я иду, ты не смотришь.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Сад после ночной грозы стоял в сизой дымке тумана. Крупные капли ещё висели на листьях персиков, срывались вниз при малейшем дуновении ветерка и звонко шлёпались в лужи.

А луж вокруг было много: в канавах вдоль старой дороги, в ямках между камнями, просто между деревьями. Каждая водная гладь была густо устелена белыми лепестками, будто кто-то просыпал вагон с конфетти.

— Красиво-то как, — выдохнула Воля. — Козочка, ты живёшь как в раю.

Ольга ей не ответила, но замедлила шаг.

Ветки махровой сирени склонились до самой земли. Тяжёлые гроздья белых, лиловых и голубоватых цветов лежали прямо на траве, и в них гудели проснувшиеся после дождя шмели.

Птицы орали как ненормальные. Где-то высоко в кронах лип невидимые сойки темпераментно выясняли отношения, и треск стоял такой, будто там дрались кошки. В паузы птичьего многоголосья слаженным хором вступали лягушки. Их голоса доносились из луж, из канав, со стороны старого, заросшего камышом пруда в дальнем конце сада, где когда-то разводили карпов.

— Квакши, — определила Воля. — Слушай, а они у вас тут тоже магические или обычные?

— Понятия не имею, — призналась Ольга. — Я о лягушках никогда не думала.

— Ты вообще мало думала, козочка. Привыкай напрягать эту часть организма.

Чёрная, жирная земля после дождя размокла и превратилась в густое месиво, которое так и норовило стащить сапог. Ольга ступала осторожно, выбирая места посуше, но это не очень-то помогало, ноги быстро промокли.

Остатки мощёной дорожки, что когда-то вела от сарая к усадьбе, почти не виднелись в высокой траве. Ольга вдруг вспомнила, что когда-то здесь лежали округлые плиты песчаника. Теперь они ушли глубоко в землю, поросли мхом и клевером. Редко когда под ногой смутно угадывался их твёрдый край.

Они миновали виноградную арку. Старая, кованая, она совсем проржавела, но старая лоза, оплетавшая её, держалась крепко. Молодые усики тянулись вверх, к солнцу, и на них уже завязывались крошечные, с крупинку, гроздья будущего винограда.

За аркой начиналась самая заросшая часть сада. Трава здесь стояла по пояс, и идти приходилось, раздвигая её руками.

— Кто это там? — вдруг напряглась Воля.

Ольга остановилась. Там, где тропинка сворачивала к руинам, тяжело опираясь на клюку, стояла Федора Лукитишна.

— Нянюшка, доброе утро! — громко произнесла Ольга, подходя ближе.

Старуха же молча смерила её долгим, цепким взглядом и пожевала растрескавшуюся губу. Воля внутренне поёжилась, вдруг подумав о том, что, несмотря на старческую слепоту, эта старая наверняка отлично видела не только Ольгу, но и ту, что сидела внутри.

— Лялюшка, не ходила бы ты туда, — произнесла наконец старая няня.

— Мне очень нужно.

— Камни да пыль. Сейф пустой. Я проверяла.

Ольга гулко сглотнула, ярко представив себе, как Лукитишна лезет за сейфом по сломанным лестницам.

— Давно?

Старуха отвела глаза.

— Ничего там нет. А полезешь — и шею свернёшь.

— Ты же как-то проверила.

— Дерзкая стала… — Федора Лукитишна покачала головой. — И в лице изменилась ты, Лялюшка. Глаза смотрят зло. Раньше ты меня слушалась.

— Раньше… — тихо ответила Ольга. — Многое было иначе. Пусти, я пойду.

Старуха долго смотрела на неё, потом тихо вздохнула:

— И не вздумай обидеть её. Я быстро управу найду, поняла?

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла по дорожке, едва опираясь на клюку.

— Ничего себе, — произнесла Воля, когда старуха скрылась за раскидистым кустом. — Нет, ты это слышала? Она мне угрожает!

— Или просто рехнулась от старости, — вздохнула Ольга. — Со всеми бывает.

— Так, ладно. — Воля мягко отодвинула её в сторону. — Пора браться за дело. Давай, козочка, отдохни.

Ольга послушно закрыла глаза, рвано выдохнула, и тело её налилось чувством силы, уверенности. Плечи расправились, шаги стали шире и твёрже. Воля стала хозяйкой их общего тела.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

К руинам они подошли, когда солнце уже золотилось в верхушках высоких орехов.

Старинная усадьба Волынских была прекрасна даже после гибели. Светлый камень стен, поросший мхом и диким виноградом, уцелевшие арки окон, сквозь которые виднелось небо. Мощёный двор зарос кипреем и дикой мятой. Створки входной двери были сорваны с петель и валялись в траве. За ними темнел провал большой залы с обвалившимся потолком.

Воля медленно обошла здание по периметру, мысленно прикидывая, куда можно сунуться без подготовки и снаряжения. Левое крыло выглядело много целее правого. Подтянувшись на расколотом вдоль подоконнике широкого окна, она рыбкой нырнула вглубь тёмного коридора. Решёток на окнах не видно. Неплохо когда-то устроились эти Волынские.

Под ногами хрустело стекло, у ближней стены сиротливо стоял покосившийся книжный шкаф, из которого высыпались какие-то книги, разбухшие от сырости. В углу сиротливо валялся высокий резной стул.

— Там, дальше, была столовая, — беззвучно подсказала Ольга. — А за ней — кабинет отца.

Воля двинулась вглубь. Прошла через столовую, потрогала пальцами длинный ореховый стол. Он рассохся и треснул, а люстра рухнула на него и лежала оскаленной стеклами грудой бронзовых завитков.

Толкнула дверь в кабинет. Та с пронзительным скрипом упала на пол.

Здесь было светлее. Окно уцелело, хотя стекло сплошь пошло трещинами. У стены возвышался пустой книжный стеллаж. Книги вынесли? У окна стоял массивный письменный стол с выдвинутыми ящиками. Пустыми. В углу — сейф.

Дверца приоткрыта. На полу перед ним валялись несколько пожелтевших листов.

— Странно, — произнесла Ольга. — Сейф был зачарован на кровь. А мы с Гариком в дом с тех пор ни разу не возвращались.

Воля присела, подняла бумаги. Счета. Эти бумаги во всех мирах выглядят одинаково. Что-то там о кормах и расходах на топливо. Ничего важного.

Заглянула в сейф. Там было пусто. Почти. В углу сиротливо лежала тонкая тетрадь в кожаном переплёте. Воля достала её, пролистнула и тихо присвистнула. Родословная книга теневых борзых. Последние страницы были почему-то вырваны.

— Ну? — спросила Воля, закрывая тетрадь. — Что скажешь?

Ольга молчала, но Воля чувствовала, как ей больно.

— Я не особенно и рассчитывала на простое решение, — сказала наконец Воля, засовывая тетрадь за пазуху. — В конце концов, если бы эти проблемы решались так просто, то всякие Тимофеи с мещеряковскими псами в твой дом не совались бы. Пошли-ка отсюда.

Ольга опять промолчала.

Уйти сразу не получилось. Когда Воля выбралась из дома и нырнула в проход к заднему двору, где темнело каменное кольцо старого колодца, она вдруг услышала голоса, и мгновенье спустя навстречу им вывалились трое чумазых и загорелых мальчишек.

Лет им было по десять-двенадцать. Один из них крепко держал под мышкой рыжую и порядком облезлую, но вполне ещё живую курицу. Увидев Волю, мальчишки замерли.

— Ты чей? — спросил тот, что был повыше, с наглым взглядом, босой и лохматый. — Чего тут шаришься?

— А ты? — спокойно ответила Воля.

— Мы тутошние. А ты нет. Ты кто вообще?

— Иди своей дорогой, малец, — Воля шагнула вперёд. — И курицу не забудь.

— Слышь, — мальчишка прищурился. — Может, это… ты вор? Мы тебе сейчас!

И двинулся на неё.

Резко выкинув руку, она крепко ухватила наглеца за ухо и притянула к себе. Мальчишка завыл.

— Отпусти! Пусти, гад!

— Не отпущу, пока не расскажешь, что вы тут делаете.

— У нас курица убежала, и мы её туточки и нашли!

— Не верю. Ещё будешь врать — уши пообрываю. Вторая попытка.

Мальчишка засопел. Двое других замерли поодаль, готовые в любой момент дать дёру.

— Жарить, — буркнул он. — Тут очаг старый есть. Если курицу поймаем, то… Место такое… Только мамке не говори!

— Выпорет?

— Да прибьёт, вот тебе крест! У неё знаешь какая рука? Даже папка боится. Пусти, курицу можешь забрать. Шурик, дай ему эту.

— Курица мне без надобности, — Воля оскалилась и приподняла мальца за ухо. Тот снова взвыл:

— Отпусти, добрый человек, что хочешь проси, всё скажу!

— Вижу, ты умный. Рассказывай, что там люди болтают про нашу княгиню?

Мальчишка покосился на Волю, потом на её руку, потом снова на Волю.

— Говорят… Говорят, что у княгини маг объявился. Братец ей из столицы шпиона прислал, чтоб честь её блюл. Чтобы девицей осталась и Гаврила её замуж выгодно выдал.

— Не! — вмешался второй мальчишка, тот, что держал курицу. — Полюбовник там у неё. Маг этот — он всем глаза отводит. Чтоб никто не видал, как она к нему…

Тут его взгляд упал на руку Воли, где прямо на бледной коже слабо светилась руна.

— Полундра, братцы! — заорал он. — Это тот самый колдун!

Мальчишка, которого держала Воля, рванулся изо всех сил и вывернулся. Схватив курицу, вся троица с воплями скатилась вниз по склону и исчезла в зарослях.

Воля проводила их взглядом. Потом посмотрела на свою руку.

— Интересно, — произнесла она. — Очень интересно. Козочка, какие мы делаем выводы?

— Народ тёмен и груб, — усмехнулась Ольга.

— Княгиня Волынская, смею заметить, народ поумнее нас обеих. Выводы же очевидные: люди на острове есть, живут они неплохо, настолько, что даже размножаются. Дети вполне себе сытые и неплохо одетые. И курицы у них тоже есть.

— И что мне даёт этот вывод?

Воля осторожно обошла каменное кольцо колодца и заглянула в тёмную воду.

— Что, кроме сарая, щенков и собаки, у тебя, вполне возможно, есть и люди. Мещеряковский пёс был крепостным. Значит…

— Угу! — крикнула Ольга в колодец, и тот отозвался гулким эхом.

— Ты меня до инфаркта доведёшь.

— Алтарный он. Крепостных давно отменили. Но здесь ещё старые порядки.

— Погоди. Что такое «алтарный»?

Ольга замолчала. Воля ощутила это как захлопнувшуюся дверь.

— Послушай меня, — сказала она жёстко. — Ты можешь молчать. Но если я не узнаю законов этого мира, то как я смогу тебе помочь? Я здесь без году неделя. Я не знаю, кто такие эти алтарные, чем отличаются от крепостных и зачем вообще нужен ваш алтарь.

Ольга молчала ещё некоторое время. Потом всё же заговорила.

— Прости. Это… долго рассказывать.

— Я потерплю.

— Тогда слушай. Как пишут в наших учебниках: после Великого Прорыва мир погрузился во тьму. Небо почернело. Дожди лили несколько лет. Континенты были затоплены. На их месте остались архипелаги. А там, где были моря, вздыбились хребты. Человечество выжило только потому, что нашлись те, кто смог усмирить хаос. Они приняли его силу в себя. Стали магами. Они же создали первые алтари, заключив в них великую силу. Алтари сдерживают прорывы. У каждой старинной семьи есть свой алтарь — источник её магии. У Волынских тоже был. Самый древний.

Пока молодая княгиня всё это рассказывала, Воля опять обходила руины. Заглядывала в пустые глазницы окон, ступая по битому стеклу, прошлась по первому этажу. Вышла с торца, прямо у гаража. Толкнула железную дверь. Та поддалась, но с пронзительно-жалобным скрипом. В темноте тускло блеснул остов дедовского автомобиля — длинный, похожий на спящее чудовище.

— Алтарные люди, — продолжала Ольга, — это те, кого приносили в семьи родители. Или подкидывали. Приняв такого ребёнка, алтарь не делал его магом, но давал ему здоровье и силу. Часто у родителей был только один способ дать ему выжить: сделать алтарным. Эти люди — собственность семьи. Они служат ей сами и приводят к алтарю своих детей. Взамен получают годы жизни. Нарушить клятву и навредить хозяевам нельзя, она приносится на крови. Нарушивший просто умрёт.

— Понятно, — медленно произнесла Воля. — А крепостные?

— Забудь. Это в прошлом. Надеюсь.

— Мещеряковский пёс был алтарным? — уточнила Воля.

— Да.

— А твоя нянюшка? Садовник?

— Они… — Ольга запнулась. — Я не знаю. Когда-то они жили в доме. Наверное, да.

— То есть у тебя есть алтарные. Наверное, это неточно. И ты об этом даже толком не знаешь.

Ольга опять промолчала.

— Ладно, — Воля закрыла дверь гаража. — С этим будем разбираться. А теперь скажи мне вот что. Как ты связываешься с братом?

— Через тень.

— Что⁈

— Тень Гавриила, — Ольга коснулась своего запястья. — Призрачная борзая. Когда мы были детьми, отец провёл ритуал. Мы разнояйцевые близнецы. Тень выбрала его, но руну нанесли на меня. Так бывает. Теперь эта тень привязана к руне. Если надо, я просто кладу письмо на стол и зову её, она приходит, забирает письмо и доставляет Гарику. Так же он присылает мне деньги.

— Удобная штука, — хмыкнула Воля. — Значит, если я продиктую тебе письмо, ты сможешь отправить его прямо сегодня?

— Да.

— Отлично. Тогда возвращаемся. У нас есть тетрадь, у нас есть связь, и у нас полно работы.

Обратно шли быстро. Солнце уже припекало. В сарае их встретила Пустота — подняла голову, пошевелила хвостом. Бес снова спал. Сестра его пристроилась прямо под розовым материнским соском, и… глаза её были открыты.

— О, — Воля заметила это первой. — Быть такого не может. Глаза открылись.

Ольга присела перед матрасом. Бездна смотрела на неё. Очень внимательно. Слишком осмысленно.

— Почему они серебряные? — прошептала Ольга.

— Понятия не имею. У нормальных щенков глаза открываются на десятый день. И чем раньше, тем хуже. Считается, что сытые и ухоженные щенки смотреть на мир не спешат. И мне это не нравится.

Ольга протянула ладонь, и Бездна потянулась к ней носом. Из ноздрей выплыло облачко тумана. Но на этот раз оно было не сизым, а белым.

— Меняет цвет, — заметила Воля. — Интересно.

Пустота громко вздохнула и положила длинную узкую белую голову ей на колени. Щенки завозились и поползли к суке. Бес насытился быстро и тут же уснул. Бездна сосала дольше, но уже не так жадно. Мать внимательно следила за ней, но уже не отбрасывала.

— А теперь расскажи мне, как вяжутся теневые борзые. Ты обещала.

Ольга склонилась к матрасу.

— Если честно, я мало что знаю…

— И думаешь редко, я помню, можешь больше не делать подобных вступлений.

— С тобой очень приятно беседовать.

— Продолжай.

— Теневая сука в течку уходит из дома в горы, иногда на несколько дней. И там её находит аберрант.

— Кто⁈

— Аберранты. Порождения хаоса. Они появляются из прорывов. Живут в диких местах, где тонка грань между мирами. Есть мелкие, как крысы. Есть крупные, размером с лошадь. Для теневых борзых нужны особые аберранты. Раньше Волынские знали, какие именно, и могли приманить их. Теперь… теперь сука уходит сама. И возвращается щенной. Или не возвращается.

— Жуть какая. А ты видела этих… Абб-бер-антов?

— На рисунках. У отца была рукописная книга, старинная. Мы с Гариком в детстве любили разглядывать там картинки. Помню одну: там такое… чёрные, высоконогие, с длинными головами, зубастые. У них ещё белые глаза, которые светятся в темноте. — Ольга помедлила. — И они за собой оставляют туман. Сизый.

Воля перевела взгляд на щенка. Бездна пошевелилась и заворчала.

— Значит, её отец — аберрант, — произнесла Воля.

— Да. Как и у Беса. Но я точно не знаю, что именно пришло к Пустоте этой весной.

— Оно пришло само?

— Да. Пустота исчезла на четыре дня. Я думала, она умерла. А она вернулась и стала толстеть. Я даже толком не знаю, где сука была. Но с тех пор в наших холмах кто-то воет. Слышишь?

И словно в ответ ей со стороны гор раздался далёкий протяжный вой. Пустота вскинула голову. Бес завозился, но не проснулся.

А Бездна ответила, подняв голову и заворчав очень низко, утробно.

— Вот и поговорили, — задумчиво произнесла Воля. — Похоже, папаша-то наш где-то рядом. Как же у вас интересно тут живётся!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Утро случилось.

Ольга стояла на пятачке у садовой стены, босиком по росистой траве, и ждала, когда Воля соизволит объяснить, зачем они здесь.

— А теперь резко наклонись и при этом выдохни. Лучше с голосом. Так, как будто кидаешь верхнюю половину тела оземь. Руками касаешься щиколоток.

— ХА!

— Ты сдурела? Зачем так орать? Чайки в шоке.

— Я чувствую себя городской сумасшедшей.

— Ты повторяешься. Руки вверх, выпрямляешься, вдох. Глубже, глубже, до самых печёнок! Вот так. Десять раз.

— Голова уже кружится!

— Это от пустоты. Вдох, тянемся, тянемся, выше. И на носочки! Красава.

— Зачем это всё?

— Прекрати ныть. Я же не ною, когда ты меня будишь ни свет ни заря.

— В восемь утра!

— В жизни так рано не вставала. Четыре! Ещё шесть, и пробежка.

— Бежать? Мне⁈

— Вот этими самыми ножками. Кстати, обувь, княгиня, у вас отвратительная. Только это вас избавляет от кросса по всему саду. Бежать отсюда и до двери.

— Откуда в тебе столько злости?

— Я просто прямолинейна и справедлива. Шесть.

Добежала она до сарая, спотыкаясь, путаясь в Гариковых сапогах и тяжело дыша. Остановилась у «сторожевого» куста, из-за него осторожно выглянула и замерла.

На крыльце стоял незнакомец. Длинное чёрное и порядком поношенное одеяние, подпоясано самой обычной верёвкой. Светлые волосы забраны в хвост. Словно почувствовав её взгляд, незнакомец медленно обернулся, и Воля мысленно присвистнула.

— Ничего себе у нас гость. Это что за красавчик?

— Воля, ты меня снова пугаешь. Это наш отец Герман, он монах и…

— Можешь не продолжать. Закатываю губу и готовлюсь испытывать сугубо эстетическое удовольствие.

Святой отец действительно был удивительно красив: светловолосый и темноглазый, с аристократичными чертами лица. Короткая и ухоженная борода их лишь подчеркивала. Фигура священника была лишена степенной округлости, характерной для всей его братии. Даже ряса сидела на нём как доспех.

Встретившись с Ольгой глазами, он сдержанно и по-отечески улыбнулся и коротко кивнул. Это тоже совсем не вязалось у Воли с образом святых отцов.

— А зачем он пожаловал?

— Сейчас узнаем.

Ольга подошла, на ходу поправляя растрёпанные волосы, и, сложив ладони крестообразно (правая поверх левой), произнесла:

— Благословите, отец Герман.

Он перекрестил её — широко, неторопливо:

— Бог с тобой, Ольга.

Ольга поцеловала его руку. Воля мысленно фыркнула, но смолчала, вовремя вспомнив поговорку про чужой монастырь. Голос у Германа был под стать его облику: низкий, мягкий, с приятной хрипотцой.

— Простите за беспорядок… и за то, что принимаю вас в сарае.

— Господь простит, — ответил он, переступая порог. У самого входа остановился, глянул на стены и, не найдя на них ни одной иконы, размашисто перекрестился на окно, выходившее на восток, и, вздохнув, тихо произнёс: — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — ещё тише ответила Ольга, нервно теребя край рубашки.

— Держись, козочка, — мысленно подбодрила её Воля. — Я их тоже боюсь.

— Простите, — сказала Ольга, заметив его взгляд. — Это даже не дом, а так… сарай. В доме жить негде, а здесь вешать лики как-то… И собаки вот прямо здесь.

Отец Герман перевёл взгляд на Пустоту, лежавшую на старом соломенном матрасе. Та настороженно подняла голову и навострила уши.

— Божьи твари прекрасны, — спокойно сказал он, приседая на корточки. — Здравствуй, красавица.

Пустота напряглась, но вела себя на удивление спокойно: при виде незнакомого человека она не рычала и даже не оскалилась. Только голову опустила, шеей загораживая щенков, словно давая понять, что их трогать не стоит. Герман всё правильно понял, он пальцами осторожно погладил собаку по узкому лбу и похвалил:

— Чад своих бережёшь. Ты отличная мать.

Пустота в ответ громко вздохнула и пошевелила хвостом.

— Заметь, козочка, — задумчиво произнесла Воля. — Он ведь с первого взгляда узнал в тебе Ольгу Волынскую. И ничего не сказал про твой… назовём это новым образом. И про мужскую одежду даже не заикнулся. Не просто красивый, но ещё и умный мужик. Очень опасное сочетание.

Ольга закашлялась.

— Что привело вас ко мне, отец Герман?

Он медленно встал, выпрямился, отряхнул колени.

— Да так… шёл мимо, дай, думаю, загляну, посмотрю, как дела.

Мимо? — мысленно фыркнула Воля. — Десять вёрст для бешеной собаки не крюк?

— Шесть вёрст от нас до Храма, — Ольга тоже умела так фыркать. А вслух тихо произнесла:

— Как обычно, отец. В хлопотах.

— Давно вы не бывали на службе.

Ольга потупилась.

— Говорю же… в трудах.

Герман опять улыбнулся, и Ольга буквально почувствовала, как Воля гулко сглотнула и с огромным трудом не хихикнула.

— Через два дня будет Радоница и служба поминовения усопших.

Сказанное прозвучало не назидательно, а как бы между прочим. Мол, май, птички поют, будет праздник, и служба. Но Ольга намёк поняла.

— Я обязательно приду. И на кладбище тоже зайду.

— Вот и славно.

Он ещё раз долгим взглядом обвёл их сарай, нахмурился и вздохнул. Ну да. Смотреть было не на что: княгиня Волынская прозябала. Всей мебели — только старый дощатый стол да железная кровать. Даже отхожее место и то было выкопано за домом.

— Ну, прощайте. Храни вас Господь.

— Простите, отец Герман, и благословите.

Он перекрестил её снова, и она снова поцеловала руку.

Воля больше не фыркала.

— С Богом.

Отец Герман вышел за дверь, легко сбежал с крыльца и скоро скрылся за поворотом тропы.

Воля молчала, пока шаги его не затихли. Потом глубоко вздохнула.

— Мама дорогая, какой мужик. Я аж кончила. Мысленно, разумеется. А голос у него какой… Ты, кстати, влюблялась когда-нибудь?

Ольга хмыкнула и, закрыв дверь, задвинула засов.

— Это зачем ещё мне?

— Ну… все нормальные девушки хотят замуж. Мечтают, влюбляются, пишут сопливые дневники…

— Ага. Гарик всё время влюблялся. В кухарку, в прекрасную булочницу, в горничных… всех, кроме Марьи. Та была страшной, как вся моя жизнь.

— А ты, значит, кремень.

— А я ненавижу мужчин. От них одни беды.

Воля долго молчала.

— Какая ты всё-таки… Ребёнок, в свои девятнадцать лет совсем ещё ребёнок. С другой стороны… Если незачем, то и ладно. Кобыле легче. Кстати, ты поняла, зачем приходил отец Герман?

— Проведать меня?

— И часто он раньше захаживал?

— Я и не помню, — призналась Ольга. — Мы с Гариком как повзрослели, то редко бывали на острове, жили больше в столице.

— Сдаётся мне, что священник пришёл поглядеть на залётного мага. Который не то твой любовник, не то столичный шпион. И правильно сделал. Кстати, на кладбище там у вас кто?

— Родители… — Ольга произнесла это вслух, и её голос дрогнул.

— И ты…

— Нет, ни разу там не была. И не звала тебя в исповедники.

— Прости, козочка, я просто пытаюсь создать в голове объективную картину окружающего меня мира… — примирительным тоном произнесла невидимка.

Пустота вдруг медленно поднялась и медленно похромала к двери.

— Смотри, — вскинулась Воля. — Задняя левая лапа. Не нравится это мне.

Сука ткнулась носом в дверь и жалобно заскулила — выпусти.

Ольга открыла ей дверь. Борзая вышла на улицу, тяжело припадая на лапу, и направилась в высокую траву. Щенки сползлись в кучку. Бес и Бездна, два светлых комочка.

— Укрой их, — велела Воля. — Если сползлись, то им холодно.

Ольга накинула на щенков свой жилет. Больше согреть было нечем. Бес завозился, поднял горбоносую мордочку и приоткрыл сапфировые глаза.

— Ну и взгляд у него. Я никак не привыкну.

— Ага, — Ольга присела на корточки и рассматривала щенков. — Отец говорил, что в глазах наших собак искра хаоса.

— Кстати, об этом. Где там наша тетрадь? Открывай, поработаем.

Вздохнув, Ольга устроилась на кровати, придвинутой к столу, и открыла толстый кожаный переплёт. Остро пахнуло старой бумагой. Пожелтевшие страницы кое-где были оборваны с краю. Записи были сделаны разными людьми и в разное время, магическим карандашом и чернилами. На некоторых страницах виднелись рисунки: красивая голова борзой, верх спины, формы хвостов, лап… Пролистала с конца до первых страниц, где красовался выведенный большими и толстыми буквами заголовок «Стандарт».

— О! Счастье какое, стандарт! — Воля так обрадовалась этому слову, как будто они нашли клад. — Читай вслух, я дальнозоркая.

— Общий вид. Русская псовая борзая — собака аристократической внешности, крупного роста, сухая и крепкая, гармонично сложенная, высоконогая и довольно узкотелая. Узкая, длинная голова, пропорциональная общему сложению собаки. Под тонкой кожей отчётливо проступают крупные вены. Морда сухая и длинная, с лёгкой горбинкой. Глаза крупные, с овальным разрезом век, в щенячестве цвета, присущего драгоценным камням и металлам, у взрослых собак глаз темнеет, становясь прежним только в поле. Псовина длинная, шелковистая на ощупь, волнистая или в крупном завитке. Масти белой, половой разных оттенков, бурматной, муругой и серой, чубарой и других, кроме шоколадной. В полнолуние можно увидеть на псовине яркие искры.

— Восторг! — Воля действительно была рада. — Что там дальше?

Ольга пожала плечами и перевернула страницу.

— «Главное качество теневой борзой — способность воззрить швы мира. В работе собака либо замирает и указывает носом на место разрыва, либо, при возбуждении, начинает беспокоиться и коротко лаять. Ещё одна породная способность: работа по самым наивреднейшим из аберрантов. Самые выдающиеся собаки способны угнать даже снежных крыс — главных разносчиков смертельной лихорадки. И самая главная способность, присущая единицам борзых: своей скачкой такая собака способна „зашить края“ малых прорывов. Последняя такая собака, сука Холера, была рождена в 1961 году от Рождества Христова. С её первых потомков и начинается эта тетрадь».

— Какая чудесная кличка… А что с породным характером? Есть пометки?

Ольга полистала дальше. Пошли записи о конкретных собаках.

— «Князь Борис Волынский, 1963 год». Это мой дед, — пояснила зачем-то Ольга, хотя Воля не спрашивала. — «Кобель Кошмар, от Холеры и Демона. Окрас вороний с проседью. Крупный, тяжёлый. Вязок, нестомчив, но в охоте на красного зверя недостаточно резв. В теневой же охоте поимист. Потомства не оставил по причине врождённого порока семенников. Был продан княгине Хитровой, оплата золотом по живому весу».

— ЗОЛОТОМ⁈ — от мысленного вопля Ольга едва не свалилась под стол.

— Прекрати так орать. Я же заикой останусь! Золотом — это ещё очень дёшево, сук продавали дороже.

— Лысые ежики, ЗОЛОТОМ! А-бал-деть!

— «Сука Пропасть, от Холеры и ХХХ. Белая, мелкая. Злобная и недоверчивая, в работе резвая, швы чует за версту. Вязалась легко, получено три помёта. Лучший щенок — Апокалипсис, продан семье Императора, золотом».

— Так ему, самодержавию, — хмыкнула Воля.

— «Ведьма, сука, пепельная с белым галстуком. Рослая, широкогрудая, в кобелиных ладах с грубой головой. Вязкая, запечатала малый прорыв у Мельничной балки. Награждена серебряным ошейником на выводке псовых Императорского двора. Оставлена в разведении». Дальше читать?

— Каждый день теперь будешь мне на ночь. Вот что, козочка, надеюсь, ты понимаешь, что если мы восстановим поголовье теневых, то мы возродим ваше княжество. Ни пристань, ни люди, ни даже торговля не дадут такого дохода. Не знаю я, как так случилось, что вы всё проср… Не важно. Судить смысла нет, нужно быстренько всё исправлять.

— Понимаю. Только вот как это восстанавливать?

— В принципе, у нас уже есть молодая сука — Бездна. Когда подрастёт, её можно вязать с аберрантами. Но тут есть проблема: а вдруг не получится? К тому же меня напрягают невидимые производители. Можно покрыть её братом. Худший из вариантов инбридинга, но на безрыбьи и сибсы пойдут. В общем… как говорил мой любимый мужчина: «В эту щель тоже можно пролезть, но без особого удовольствия». Что скажешь, княгиня?

Ольга молчала.

Воля минуту терпела и, мысленно посчитав до десяти, спросила прямо:

— Скажи, а откуда вообще взялись эти собаки? Они так уникальны? С виду простые борзые. Судя по тому, что их поколениями вязали с этими вашими… аберрантами, а внешних отличий от псовых практически нет, дело не в крови ведь, верно?

Ольга долго молчала. Воле пришлось считать до ста.

— Да… ты права. Дело совсем не в собаках, — наконец выдавила молодая княгиня. — А в нас. Наша магия… магия жизни Волынских позволяет соединять неживое с живым. И не только в собаках.

— Оба-на! — Воля страшно возбудилась. — А чего ты молчишь? Это же в корне всё меняет!

— Потому что магия передаётся от родителей к детям. Наша сила стала проклятием рода. Волынских растащили, как цыплят стая коршунов. Всем была нужна такая сила. И никого из нас больше не осталось. Официально мы с Гариком не унаследовали способности Волынских. Нас этому никто не учил.

— А на деле?

Ольга перевела взгляд на щенков и загадочно улыбнулась.

— Ах ты ж… коза ты! — радостно сообщила ей Воля.

— Может быть, — тихо ответила Ольга.

В дверь тихонечко поскреблись. Пустота вернулась. Прихрамывая, она забралась на матрас, носом безжалостно раскидала щенков, облизала, легла. Толстые маленькие кабачки, гребя лапами и толкаясь, резво поползли к ней под впалое брюхо.

— Гребём дальше, козочка, — произнесла Воля весело. — Ты — молодец. Я начинаю тебя уважать. Давай кашу что ли варить. Гречневую!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Не держи кормящую суку взаперти. Давай ей волю отходить от щенков, когда пожелает, а еды и питья вдоволь. Запертая изведётся и молоко перегорит. Сытая и свободная мать вскормит здоровый и крепкий помет». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Кап-кап.

Кап-кап.

Ольга открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, глядя в темноту. Звук был громкий, настойчивый и какой-то… неправильный. Очень близко.

За окном ещё ночь. Потянулась к изголовью, нашарила на ощупь маленький артефакт-фонарь, сжала пальцами. Светлячок вспыхнул сразу, залив комнату ярким золотистым светом. Ольга ошарашенно заморгала. Раньше ей удавалось вызвать только тусклый огонёк, больше похожий на болотный, а этот горел, как настоящая свеча. Странно.

Что изменилось?

Кап-кап.

Она прислушалась к себе. Воля молчала. Это тоже было странно и немного тревожно. Ольга уже успела привыкнуть к её язвительным комментариям. Неужели ушла? Спит? Или…

Она отогнала неприятную мысль и подняла светлячок выше. Ни черта не видать.

Пустоты на матрасе не было. Снова ушла. За последние дни сука научилась открывать дверь сама, в обе стороны. Если засов был задвинут — скреблась, пока Ольга не просыпалась и не отпирала. Поднявшись так несколько раз кряду, хозяйка вообще перестала запираться на ночь. Сперва было страшно, но с тех пор, как в доме поселилась собака, Ольга перестала бояться. Почти.

Кап.

Снова дождь. Но на этот раз не уверенный перестук капель тёплого летнего ливня, а навевающий тоску унылый шелест холодной мороси.

Спустив ноги с кровати, поёжилась. Глиняный пол обжёг холодом. Нащупала босыми ступнями старые Гаврииловы сапоги, всунула ноги и поднялась.

Ага. Вот оно. Новая напасть. У печи на полу темнело мокрое пятно, на закопчённом потолке расплывалось чёрное. Крыша потекла.

— Замечательно, — пробормотала Ольга.

Воля снова не отозвалась.

Щенки спали, сплетясь в тугой белёсый комок. Бес пристроился сверху, раскинув лапы, Бездна дышала глубоко и ровно. Ольга накинула на них старую овечью шкуру, найденную вчера в чулане, и те даже не пошевелились.

И опять Воля смолчала.

Ольга поймала себя на мысли, что разговаривая с невидимкой она наконец перестала чувствовать себя одинокой. Пожалуй, впервые с тех пор, как уехал Гарик. А ведь ей даже когда-то казалось, что остаться на острове одной — это не так уж и страшно. Никто не смотрит косо на княгиню Волынскую в стареньком платье, идущую пешком по улице. Никто не поджимает брезгливо губы при виде её босых ног. Здесь никому не было дела до них.

А там — было.

Гарик хоть и молчал, но по тому, каким серым и сжавшимся он возвращался после каждого выхода в столичный свет, Ольге всё становилось понятно. Их выкинули, как больных щенков сука выкидывает из гнезда. Вышвырнули умирать и забыли.

А вдруг она не вернётся?

Хмурое небо светлело. Ольга замерла у окна. В мутном стекле отражался большеглазый мальчишка в длинной, до щиколоток, рубашке. Спутанные светлые волосы торчали в разные стороны. Только глаза — тёмные, редкого вишнёвого оттенка — были единственным наследством отца, которое Ольга носила с гордостью. Она любила быть на него похожей.

И вдруг чётко увидела: за узкой спиной этого мальчишки прячется растерянная молодая княжна. Так жить было проще — будто в сарае действительно поселился смелый и твёрдый маг. Тот, кто способен защитить, ткнув кочергой в живот мещеряковскому приказчику. Тот, кто напугал до икоты мальчишек. Тот, кого боится Тимофей.

Привычка во всём полагаться на брата стала для неё большой бедой, и только теперь она это ясно поняла, спрятавшись за себя же. Если Воля не вернётся — что тогда? Что, если она вообще привиделась, и Ольга действительно сходит с ума?

Дверь тихо скрипнула.

Пустота. Мокрая и невероятно довольная. Зайдя в дом, сука немедленно отряхнулась, окатив Ольгу фонтаном брызг.

— Вот спасибо, — прошипела та, вытирая лицо.

Теперь мало того, что холодно, так ещё и мокро. Сука и ухом не повела, вильнув хвостом, бросила взгляд на фонарь и неторопливо обошла комнату. Подошла к миске со скисшим молоком, понюхала, презрительно фыркнула и направилась к матрасу. Носом бесцеремонно скинула овечью шкуру, растолкала щенков, брякнулась на лежанку, вытянула длинные ноги и громко, с присвистом вздохнула.

Кажется, она выглядит теперь куда толще, чем несколько дней назад. Кормящая сука толстеет? Присев у матраса, протянула руку, осторожно ощупала живот. Он был туго набит.

Ничего себе.

— Ты что, охотилась? В дождь?

Пустота зевнула и прикрыла глаза. Ответ был очевиден.

Вечером знакомый вой долго не давал Ольге уснуть, и Воля сказала, что луна здесь ни при чём, а это собаки так друг друга зовут. Вой — это всегда зов. Кажется, неведомый кавалер звал Пустоту поужинать, и, судя по её плотно набитому брюху, дозвался.

Кап-кап. Кап-кап.

Нашла в чулане старое жестяное ведро и подставила под капли. Они весело застучали по дну. Уснуть под такой аккомпанемент точно не выйдет. Потрогала висящие на верёвке за печкой штаны — сырые. Тяжело вздохнув, полезла в бездонный сундук.

Долго перебирала там Гарикову одежду, пахнущую отчего-то полынью и затхлостью. В ворохе старой одежды нашлись вполне приличные гариковы штаны, очередная льняная рубаха и пояс, красиво расшитый цветочными узорами. Помнится, матушка называла эту одежду, пошитую неведомой мастерицей по просьбе брата, «простецкой» и приказала убрать её в старый чулан. После землетрясения никто не подумал искать там господские вещи. Только это сундук и спасло.

В нём лежали ещё и давно вышедшие из моды матушкины платья. С десяток, не меньше. Отцовских вещей почему-то не было. Задумавшись, Ольга вытащила светло-серое, шерстяное. Расправила длинную юбку, раскинула рукава… Надо будет очистить его заклинанием и надеть на грядущую службу. К нему и платок есть под цвет. Хорошо, что в храм нельзя без головного убора. Молодая княгиня прикроет стриженые волосы, и никто ничего не заметит.

Никто ничего… Ни-че-го. До неё вдруг дошло очевидное.

Отец Герман очень предусмотрительно напомнил ей о службе на Радоницу. Ведь с того самого дня, как Ольга занемогла, её никто в глаза не видел. Только нянюшка и садовник. Первая и слепа, и стара, а садовник неразговорчив. Неожиданное появление молодого колдуна, которого видели уже многие, может быть истолковано… Очень опасно. Что скажут досужие языки, когда сложат два и два? Правильно. Что княгиню убил самозванец.

От одной этой мысли ей поплохело.

Утро, полное ошеломительных открытий.

— Жаворонки — страшные люди, — раздался в голове знакомый голос.

Ольга вздрогнула и от неожиданности чуть не выронила платье. Или от облегчения?

Не ушла. Не привиделась. Не рехнулась.

— Так жаворонки или люди?

— Жестоких чудовищ, не дающих нормальным людям спать, в моём мире называют жаворонками. Тех, кто работает по ночам, — совами.

— А ты у нас, стало быть, кошка?

— Это ещё почему?

— Эти хвостатые твари дрыхнут почти весь день. Особенно если кормить их сметаной.

— Сметана… мечта! Козочка, фу быть такой, — Воля зевнула. — Натягивай портки и читай письмо от брата. Вон, на столе лежит.

Ольга стремительно обернулась. И правда.

На столе лежал вчетверо сложенный лист плотной, чуть желтоватой бумаги. Тень Гавриила принесла его, пока все спали.

Она села на кровать, поджала под себя ноги и развернула письмо. Почерк брата — быстрый, летящий, с сильным наклоном.

Гарик писал, что рад видеть перемены в её настроении и что часть деловых бумаг хранится у стряпчего в Керчи, а вторая часть — в столице, и если нужно, он пришлёт списки с самых важных. Если вкратце, то дела обстоят хуже некуда. Половина острова Пантика действительно заложена Казначейству: отец незадолго до смерти взял огромный заём на восстановление теневых псарен, но толком сделать ничего не успел. Куда делись деньги? Гавриил так и не выяснил. Долг остался, а полученных якобы средств наследники не увидели.

Остальная часть Киммерийского архипелага была заложена по долговым обязательствам в течение последних пятнадцати лет. Куда потратили эти займы? Загадка. Да, отец ремонтировал дом в столице, но после его смерти этот особняк был продан за сущие копейки… Старший Волынский долгие годы влезал в новые долги, чтобы покрыть старые. В его письмах упоминаются какие-то облигации и вложения в Керченский порт, но никаких подтверждающих бумаг в документах больше нет. Гавриил даже подумывал, не играл ли отец в карты и не было ли у него других порочных страстей — только это могло бы объяснить то бедственное состояние, в котором они с Ольгой оказались после смерти родителей. Но в таком случае должны были остаться расписки, какие-то подтверждения этих расходов, — а их тоже нет.

Странно ещё и то, что Гавриил так и не смог разыскать того, кто вёл дела князя. Поверенный, стряпчий, душеприказчик — кто? На бумагах отец ставил только свои подписи, все документы были написаны чужой рукой. Чьей — неизвестно. Всё это, а ещё то, что глава рода Волынских не оставил после себя никакого завещания, заставляет подозревать: делами семьи занимался какой-то нечистоплотный человек. Тот, о котором теперь ничего не известно.

Ольга перечитала последние строки и снова задумалась.

Значит, Гарик всё это время пытался привести в порядок их дела. Хоть что-то делал, пока она тут…

— Сопли размазывала, — услужливо подсказала Воля.

— Да, — тихо ответила Ольга. — Пора с этим завязывать.

— Вот это правильный настрой. Дождь вроде утих, выпей своё варево и пошли за дровами. Заодно разомнёшься.

— Я не хочу на улицу. Там холодно.

— А я не хочу снова простыть и сдохнуть от сырости в этом сарае. Мой аргумент повесомее будет. Вперед!

Ольга решала больше не возражать и достала с полки звездочку-нагреватель, а с ним жестяную кружку. Подумав, плеснула в неё крепкий и терпкий смородиновый чай, собранный вчера вечером в саду под руководством Воли. Дождавшись, когда из кружки плеснула тонкая струйка пара, сделала несколько глотков, с наслаждением чувствуя, как внутри разливается долгожданное тепло.

Жить можно.

Быстро одевшись, вытащила из чулана чёрный плащ-палатку, покрытую порядком потёртым магическим составом. Когда-то он отталкивал воду, а теперь только обещал, но всё лучше, чем ничего.

— Ты так и не вспомнила ни одного очищающего заклинания, — укоризненно заметила Воля.

— Не вспомнила, — покаянно согласилась Ольга. — Ученицей я никогда не была особенно радивой. А зачем учить заклинания, если всегда можно взять глоссарий и прочесть?

— Кстати, где ваша библиотека? Она же должна была быть. В доме я видела пустые полки…

— Там же, где всё остальное, — устало бросила Ольга.

Она запахнула плащ-палатку, застегнула пряжку у горла и неожиданно для самой себя вдруг добавила:

— Понимаешь… Мы с Гариком, когда сюда ехали, собрали последние средства. Я продала украшения. И… мы думали, что тут хотя бы что-то осталось. А приехали и обнаружили разрушенный дом. Пустой. Разбежавшихся людей. Единственную собаку. И две свежие могилы. Спасибо отцу Герману — похоронили родителей честь по чести, в родовом склепе. А дальше… Нам даже уехать отсюда было не на что. Гарик смог выпросить у каких-то неведомых мне покровителей подорожную в монастырь, там работал трудником всё лето и оттуда уже поступил в Чёрный Корпус Магической академии. — Секунду помедлив, добавила: — Мой брат стал ловцом.

— Это что за прекрасные люди?

— Орден Ловцов. Они охотятся на аберрантов, запечатывают прорывы. Это… — она запнулась, — это государство в государстве. Они неподсудны светским судам. Подчиняются только своему Конклаву и лично Императору. Гарик всегда хотел этого. С самого раннего детства, чем невероятно злил отца. Как это — наследник Волынских и… — она грустно вздохнула. — Они часто ссорились. В ответ Гавриил говорил, что Ловцы — единственная сила, с которой считаются по-настоящему.

— А девочек в эти ловцы не берут?

— Берут. Но я просто трусиха. Ехать в какой-то там монастырь, на край мира, на север… Потом поступать. А я же слабая, Воля. Маг из меня очень так себе.

— Звучит отвратительно, — произнесла Воля. — И давай-ка займёмся дровами. Здесь нужно протопить, а то ты у нас снова простынешь, а сопливая княгиня не вызывает у народа должного благоговения.

На крыльце стояло ведро.

Аккуратно накрытое старой деревянной крышкой, оно явно было поставлено совсем недавно — его жестяные бока ещё были сухими. Ольга приподняла крышку и заглянула внутрь.

Глиняная крынка с молоком. Мешок с какой-то крупой — не меньше трёх фунтов. Половина буханки тёмного хлеба на промасленной бумаге. Кусок солёного сала на нём. Несколько сморщенных луковиц и пяток крупных утиных яиц.

— Живём, — возликовала Воля.

Ольга была другого мнения, но тактично промолчала.

Дождь и правда почти утих.

Сад встретил их серым небом и холодным ветром. Он раскачивал мокрые ветки, срывал последние лепестки с персиков. Трава полегла, прибитая дождём. Под ногами хлюпало: глубокие лужи разлились по всей дорожке, и Гариковы сапоги очень скоро промокли насквозь.

Низко надвинув капюшон, Ольга шла быстро. Морось висела в воздухе водяной пылью, оседала на лице, на ресницах.

Дровяной сарай стоял на отшибе, у самой границы сада. Старая, покосившаяся постройка с провалившейся крышей. Внутри пахло грибами. Ольга набрала охапку сухих поленьев и уже собралась уходить, когда Воля вдруг её окликнула.

— Стой. В углу, справа. Что это блестит?

Ольга присела на корточки. В углу, под кучей щепок и коры, действительно что-то блеснуло. Зажгла светлячок на кончиках пальцев и другой рукой разгребла мусор.

На земле лежал топор.

Да какой!

Чернёная сталь была испещрена рунами. Длинное — в три локтя, не меньше — топорище. Лезвие в форме полумесяца, хищно изогнутое, с серебристой кромкой, слабо светилось даже в полумраке дровяника. Рукоять тоже была густо испещрена рунами: они шли по спирали, от хвоста и до самой бородки.

Ольга взялась за рукоятку и подняла оружие. Оно оказалось неожиданно лёгким.

— Лысые ежики… — выдохнула Воля. — Ты только посмотри. Безупречный баланс. Сталь какая-то совершенно чудесная, неужели булат? Руны похожи на скандинавские, да? Это не топор, козочка. Это произведение искусства. Настоящее боевое оружие.

— И что, его можно продать? — спросила Ольга.

Воля замолчала надолго.

— Я, конечно, жительница мира, бесконечно далёкого от магии, — произнесла она наконец. — И в моём мире такое оружие — просто оружие. Дорогая и редкая вещь. А здесь… Что-то мне подсказывает, что эта вещица нашла тебя не просто так. Бери в зубы и убегай без оглядки. Дрова не забудь. И пошли домой — жрать хочу, сил нет.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Попытка затопить печь с треском провалилась: огниво не слушалось, искры летели, но трут загораться отказывался.

Ольга шипела сквозь зубы, Воля давала советы, от которых было мало толку, и через четверть часа мучений они сдались.

— Ты разбираешься в оружии, но не умеешь разжечь огонь, — грустно заметила Ольга, глядя на холодную печь.

— Мой любимый мужчина коллекционировал холодное оружие, — огрызнулась Воля. — Борзятники многие страдают этой слабостью, вот и я пристрастилась. А печку я в прежней жизни вообще не топила. Откуда? Я горожанка до мозга костей. У нас были другие технологии.

— Какие?

— Долго рассказывать, козочка. Тащи сковородку, будем яичницу жарить.

И правда. Яичница — это быстро. Яичница — это сытно. Особенно если на сале, пусть даже солёном.

Уже водрузив сковородку на нагревательный артефакт, Ольга вдруг краем глаза заметила на столе второй лист бумаги. Она была уверена, что минуту назад его там не было.

— Воля…

— Ага. Магия. Магомессенджер в действии. Открывай давай, не томи.

Ольга вытерла руки о штаны и взяла письмо. Всё тот же почерк Гавриила — но теперь буквы прыгали, и кривая строка круто сползала к нижнему углу. Совсем не похожа на аккуратные строки первого послания.

'Ольга, я только что узнал. Вторая половина Пантики вчера подарена Императором человеку, приближённому к Самому Цесаревичу. Новый владелец — Князь Ремеслав Лазарев. За заслуги перед Отечеством ему пожалован весь Керченский архипелаг и часть Киммерийского, включая наш остров. В самом скором времени он собирается прибыть в своё новое княжество. Постарайся с ним никогда не встречаться. Этот человек очень опасен. Особенно для тебя.

Г.'

Ольга перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись.

— Яичница подгорает, — сказала Воля.

Ольга машинально отдёрнула сковороду. По сараю поплыл запах пригорелого жира.

— Кто такой этот Лазарев?

— Ты у меня спрашиваешь? Я здесь без году неделя. Но, судя по тону твоего брата, это кто-то вроде императорского аудитора с лицензией на отстрел.

Ольга опустилась на край кровати.

— Гарик никогда ничего не боится. Если он пишет «этот человек очень опасен»…

— «Особенно для тебя», — задумчиво процитировала Воля.

— Ты умеешь утешать, — тихо ответила Ольга.

— Я просто умею бесстрашно говорить правду. Особенно на голодный желудок.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

В следующей главе будет открыта подписка. Сразу говорю — в этом цикле планируется как минимум три книги (но это не точно). Обращаю ваше внимание — с момента открытия подписки будет традиционно большая трехдневная скидка.

Спасибо, что остаетесь со мной.

«Щенную суку кормить мясом начинают не прежде третьего или четвёртого дня после щенения, когда она сама выходит из гнезда. Дают понемногу, мелко рубленным, и смотрят, чтобы не было у неё судорог, пены из пасти и лишней пугливости — признаков щенной падучести. Ежели заметите хоть один — мясо тотчас отменить и показать собаку знающему человеку»*.

— Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том III: Советы для деревенской жизни»

Вопреки ожиданиям Ольги, дождливое серое раннее утро вдруг стало холодным и ясным. Небо над Пантикой наконец очистилось, и нежаркое солнце пригревало, робко споря с порывами северного ветра.

Ольга сидела на крыльце, ладонями обхватив кружку с остатками смородинового чая, и смотрела, как Пустота деловито обходит кусты у тропинки. Длинная белая сука была больше похожа на привидение.

На коленях у Ольги лежало вчерашнее письмо Гавриила, перечитанное раз десять.

«Этот человек очень опасен. Особенно для тебя».

— Шесть километров. И хватит медитировать на бумажку, — сказала Воля.

— Что? — не поняла Ольга.

— До поселка шесть грёбаных километров. Сама только что мне сказала, акстись.

— Каких?

— Ты же делаешь вид, что не понимаешь моего нецензурного лексикона. Говорю как могу.

— Я говорила — шесть вёрст.

— А ещё ты сказала отцу Герману, что обязательно будешь на службе. А до вашего храма шесть вёрст. Это сколько в километрах?

— Воля, ты невыносима.

— Шесть с хвостиком. Километров. Туда. Потом обратно. В твоих сапогах, которые дышат на ладан, жмут и натирают. По грязи. После болезни. Конечно, прикроешь их длинным подолом, но… Ты вообще о чём думала, когда соглашалась на эту авантюру?

— Я… не думала. Просто отец Герман сказал, и я…

— Понятно. Опять «просто». Значит так, княгиня Волынская, поднимай свою тощую задницу. Мы идём в гараж.

— Зачем⁈

— За магомобилем.

Ольга поперхнулась чаем.

— Он не работает! Он стоит там с дедовских времён! Я даже не знаю, как он устроен! И заряжать его некому, и вообще…

— Вот и посмотрим. Я, знаешь ли, в прошлой жизни водила машину. Не магомобиль, конечно, но принцип должен быть похож. Если там есть колёса, педали и руль, я разберусь. Вставай.

Ольга хотела возразить — и не смогла. Потому что Воля была права.

Шесть километров пешком в старых сапогах, а потом столько же обратно, после службы, после кладбища… Нет. Она не дойдёт. Просто не дойдёт.

— Гарик как-то в посёлок ходил, — пробормотала она, поднимаясь.

— У Гарика, ты говорила, была теневая лошадь.

— Была. И она…

— Там же, где библиотека? — язвительно перебила Воля.

— Нет. Она просто ушла. Теневые лошади привязываются к хозяину. Гарик уехал — она ушла. Я даже не знаю, куда.

— Ясно. Значит, магомобиль.

⤛⇜⥈⇝⤜

Гараж встретил их запахами прогорколого масла и ржавчины. Солнце, пробивавшееся сквозь щели в черепице, рисовало на полу длинные полосы света. В них плясали пылинки. Огромная туша магомобиля темнела в центре и была похожа на дохлого кита, выброшенного на отмель.

Ольга остановилась у двери, не решаясь подойти ближе.

— Ну? — подбодрила Воля. — Чего встала? Это всего лишь машина. Она не кусается.

— Я ничего о ней не знаю, — тихо сказала Ольга. — Отец сажал меня за руль, когда мне было двенадцать. Я проехала до липовой аллеи и обратно. И всё. Я даже не помню, как она заводится. И… там пауки.

— Пауки не едят княгинь. Они насекомоядные.

— И темно.

— Так зажги светлячка и вперёд.

Вспыхнул свет. Ольга подняла загоревшуюся на кончике пальцев искру повыше и осветила весь длинный, низкий, тёмно-синий, с кое-где облупившейся краской, покрытый слоем пыли магомобиль целиком. Две круглые линзы фар тускло поблёскивали жёлтым, напоминая глаза совы. Колёса сплошные, литые, из какого-то тёмного, похожего на резину материала, но на ощупь шершавого и твёрдого. Капот вздымался пологой горой.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Это ж не просто машина. Это произведение искусства. И как он заводится?

— Понятия не имею, — честно призналась Ольга. — Гарик как-то умел. Нажимал на педали, крутил что-то… И мотор рычал.

— Садись за руль.

— Что?

— Ты же врала, что отец сажал тебя за руль. Вон то странное колесо. Садись, козочка. Это не я придумала, это у всех нормальных людей так принято: водитель сидит за рулём. Или в этой Вселенной по-другому?

— Не язви, бога ради. Я просто…

— К делу.

Ольга открыла дверцу. Та поддалась с пронзительным скрипом. Сиденья были целы, хотя кожа на водительском слегка потрескалась. Ольга ладонью стряхнула с него пыль и села. Под её весом пружины жалобно взвизгнули.

— Неплохо, — прокомментировала Воля. — Что видишь перед собой?

— То же, что и ты.

— Я хочу это слышать.

— Круглую шкалу. Красную. Одна стрелка. — Ольга провела пальцем по пыльному стеклу. — Раньше она прыгала, когда папа крутил что-то там. Потом он нажимал педаль, и мы ехали.

— Руль куда крутится?

— В разные стороны.

— Да ты просто ас. Ладно, с этим мы разобрались. Где у него сердце? Ну, двигатель. Обычно спереди или сзади. Та штука, которая громко рычит и противно трясётся.

— Здесь ничего не тряслось. Хотя… погоди. Оно страшно светилось.

Ольга выбралась наружу, обошла машину, открыла капот. Тот поднялся плавно, без единого скрипа.

Внутри, в идеально чистом отсеке, поблёскивали медные трубки и тускло мерцали руны, выложенные серебряной нитью вдоль каждого ребра жёсткости. В самом центре покоилась прозрачная капля кристалла размером с куриное яйцо.

— Магический накопитель, — тихо сказала Ольга. — Только пустой.

— Это как?

— Не заряжен. Не светится.

Воля пренебрежительно фыркнула.

— И чем его наполняют?

— Конечно же, магией.

Теперь уже фыркнула Ольга.

— Ну да, не бензином же. Двигателя внутреннего сгорания я не заметила. А чьей?

— Совершенно без разницы. Кристалл всеядный. Он может накапливать любую энергию.

— И твою тоже?

Ольга замялась.

— Не знаю. Наверное, да. Он же всеядный. Но мы с Гариком никогда не пробовали.

— Значит, время настало, княгиня Волынская. Будешь заправкой. Или розеткой.

— Я не умею.

— Так пробуй! Направь в него свою искру, не трусь, не взорвётся. Я очень на это надеюсь.

Ольга протянула руку, и из кончиков пальцев вырвалась робкая золотистая искра. Она коснулась кристалла — и тот отозвался слабой, едва заметной вспышкой где-то в глубине. И всё.

— Фигня получилась, — констатировала Воля. — Ты просто не веришь в себя.

— Я не знаю как!

— А ты попробуй. Что ты теряешь? Если не получится — пойдёшь пешком. Или не пойдёшь. Пропустишь Радоницу, и отец Герман решит, что ты умерла. Или что маг тебя убил. И тогда сюда явится целая делегация — проверять, что случилось с княгиней Волынской. Что с тобой будет дальше, рассказывать?

Ольга сжала кулаки.

— Ты специально меня злишь.

— Конечно. Злость — отличное топливо. Даже лучше, чем бензин. — Знаешь, козочка, я тут подумала. А не прикидываешься ли ты специально? Чуть что — лапки кверху, я слабенькая, не могу. Сама себе навредить — это, пожалуйста. А чуть что-то сделать — сразу нет.

— Это неправда.

— Правда. И ты это знаешь.

— Я же говорила, — прошептала княгиня. — У меня слабая магия.

— Скажи-ка мне вот что, — произнесла Воля ледяным тоном. — Кто тебе сказал, что ты слабый маг?

Ольга открыла рот и тут же закрыла. Вопрос застал её врасплох.

— Матушка, — ответила она наконец. — И отец.

— И ты поверила.

— Я пыталась! У меня ничего не получалось!

— Да что ты? Давай думать логически: светлячка ты сейчас зажгла с одной попытки, да такого яркого, что я чуть не ослепла. Ты своими руками спасла Бездну, когда она уже не дышала — ты, не я. И ты продолжаешь говорить, что у тебя слабая магия?

Ольга стиснула зубы и отвернулась.

— Ты не понимаешь. Это другое.

— Что именно?

— Это всё — оно само. Я не управляю. Я не знаю как. Это как… как будто внутри что-то есть, но я не могу до него дотянуться.

— А ты пробовала?

— Я же говорю — не получается!

— А мне сдаётся, — медленно произнесла Воля, — что тебе просто удобно быть слабой. Очень удобно. Чуть что — лапки кверху: «я слабенькая, я не могу, пусть Гарик решает». А теперь Гарика нет, и ты переложила ответственность на меня. Тоже удобно.

— Это совсем неправда! — голос Ольги дрогнул.

— Правда, козочка, правда. Ты боишься, что если у тебя что-то получится — придётся действовать, брать на себя и собак, и людей, и весь остров. Себя саму в руки брать. А это страшно. Гораздо страшнее, чем сидеть в грязном углу и грызть заплесневелые сухари.

— Заткнись!

Ольга выкрикнула это вслух, и голос её сорвался. Она сама толком не поняла, что делает. Просто впервые за долгое время молодая княгиня разозлилась по-настоящему. На Волю, на себя, на этот дурацкий кристалл.

Светлячок вспыхнул на ладони. Так ярко и ослепительно-бело, что Ольга зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, то увидела, что накопитель магомобиля отозвался. Внутри него загорелась крошечная искра. Потом ещё одна, и в глубине хитросплетения медных трубок побежали тонкие светящиеся нити. Ольга замерла, глядя на свою руку. Светлячок дрожал, пульсировал и медленно гас, но искры внутри кристалла бегали по кругу, быстрее и быстрее, сливаясь в тонкую светящуюся полоску.

На панели зажглась тонкая полоска индикатора. Одна. На самом краю. Но длинный столбик над ней оставался тёмным.

— Лысые ежики, — прошептала Воля. — Сработало.

Ольга, всё ещё не веря себе, поднесла ладонь ближе к кристаллу. Светлячок снова качнулся, дёрнулся — и накопитель втянул его в себя, как губка втягивает воду. Потом ярко вспыхнул и засветился ровным, мягким светом.

— Заряжается, — прошептала Ольга.

— Ты это сделала, — сказала Воля. — Круто!

Ольга медленно опустила руку. Пальцы дрожали.

— Я это сделала, — повторила она.

— Молодец. А теперь давай заряжать эту штуку дальше. Насколько я понимаю, процесс пошёл, и теперь главное — не останавливаться.

Они провозились в гараже до полудня.

Ольга, воодушевлённая первой удачей, пробовала снова и снова. Получалось совсем не всегда: светлячок то вспыхивал, то гас, то вообще не желал зажигаться. Но каждый раз, когда ей удавалось вызвать искру, кристалл жадно втягивал её, и индикатор заряда медленно, но верно полз вверх, и к тому времени, как солнце начало клониться за полдень, столбик поднялся до середины.

— Должно хватить до храма и обратно, — сказала Ольга, вытирая пот со лба.

— А ты, я посмотрю, разбираешься в магомобилях.

Ольга вылезла из машины, захлопнула створку капота и вдруг почувствовала, как кружится голова. Привалилась плечом к стене, прикрыла глаза.

— Просто твой оптимизм заразителен.

— Голодная?

— Голодная, — Ольга нехотя согласилась. — И Пустоту кормить пора.

— Смотри-ка, — хмыкнула Воля. — Еда.

Ольга открыла глаза и медленно повернула голову.

В дверном проёме стояла рыжая и облезлая курица.

— Какая еда? — опешила Ольга.

— Ты загибаешься с голоду, Пустоте нужно мясо. Что она там в лесу жрёт, одному абберанту известно. Но домашняя курица — это прекрасно.

— Я не буду её ловить, — заявила Ольга, скрещивая руки на груди.

— Будешь, — возразила Воля. — И не спорь. Собаке нужна еда. Щенки растут. Вперёд.

Курица, словно поняв, что речь идёт о ней, издала возмущённое «ко-ко» и неторопливо побрела в сторону.

Ольга кинулась за ней.

Это было унизительно. Княгиня Волынская, потомок древнего рода, родственница самого Императора, ловила облезлую курицу в собственном саду. Та ловко уворачивалась, перелетала через лужи, пряталась в кустах сирени и оттуда оглушительно кудахтала.

— Лови! — орала Воля. — Лови, козочка! Да не за хвост — за ноги!

— Она не даётся! — простонала Ольга, падая лицом в мокрую траву.

— А ты думала, она сама в суп прыгнет?

Курица, сидя на ветке старой яблони, смотрела на поверженную княгиню сверху вниз и негодующе клохтала. Ольга медленно села, вытерла лицо рукавом и вдруг расхохоталась.

— Ты чего?

— Я княгиня, — булькнула сквозь смех Ольга. — А гоняюсь за курицей, как последняя дворовая девка.

— И что в этом смешного?

— Всё.

Курица, не выдержав такого кощунственного отношения к её рыжей персоне, тяжело хлопая крыльями, взлетела на крышу гаража.

— Ушла, — радостно хмыкнула Ольга. — Не догоню.

— Да уж вижу, — вздохнула Воля. — Ладно, ваша взяла. Обойдёмся без мяса сегодня. Пошли домой.

Они вернулись домой уже за полдень, невозможно усталые, мокрые, грязные, но почему-то весёлые. На крыльце снова стояло большое ведро. На этот раз слегка мятое, жестяное, с двумя круглыми ручками по бокам и без крышки.

Ольга заглянула внутрь. Сверху лежали крупные утиные яйца. Под ними — мешочек с крупой, наверняка снова с гречкой. Крынка с молоком. На самом дне — тушка курицы, завёрнутая в чистую холстину. Аккуратно ощипанная и опаленная. Свежая, кажется ещё даже тёплая.

Ольга смотрела на неё и молчала.

— Ну вот, — произнесла Воля. — А ты боялась. Кто-то прочёл твои мысли.

— Я не хотела… — мысленно ответила Ольга.

— Чего ты не хотела? Чтобы курицу убили? Так её уже убили. И ощипали. И принесли тебе. Ты здесь вообще ни при чём.

Ольга ярко представила себе ту рыжую и облезлую птицу, которая только что улепётывала от неё по саду. И к горлу подкатила тошнота.

— Не смей, — жёстко произнесла Воля. — Даже не думай. Ты не оранжерейный цветочек, ты княгиня Волынская. И если кто-то приносит тебе эту дань, ты берёшь её. Можешь сказать спасибо.

Ольга глубоко вздохнула. Потом ещё раз. Подняла двумя руками ведро и вошла в дом.

Пустота, лежавшая на матрасе, подняла голову, повела носом, потом встала и подошла к Ольге, уткнувшись длинной мордой в ведро.

— Вот видишь, — тихо сказала Воля. — Она куда мудрее тебя.

Ольга опустилась на корточки, обняла собаку за шею и уткнулась лицом в тёплую шерсть. Пустота вздохнула и замерла, позволяя ей это.

— Я учусь, — прошептала Ольга. — Я правда учусь.

Сука мокро лизнула ей ухо.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

* Щенная падучесть — старинное название эклампсии, тяжёлого состояния, случающегося у кормящих сук при нехватке кальция в крови.

«Подбирая пару собак-производителей, не обольщайся мыслью, что недостатки одного перекроются достоинствами другого. Чаще всего выходит ровно наоборот: щенки от такой вязки окажутся хуже обоих родителей». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Ранее утро Радоницы выдалось ясным и совершенно безветренным, словно сама природа решила, что хватит с них дождей. Солнце ещё не набрало полуденной силы, но уже золотило верхушки старых орехов, обещая первый по-настоящему жаркий день.

Ольга стояла посреди сарая, облачённая в матушкино серое платье, смотрелась в стекло и чувствовала себя… самозванкой. Платье, вчера всё же очищенное вспомненным в муках заклинанием, сидело безупречно. Тонкая шерсть мягко облегала плечи, длинная юбка падала ровными складками до земли — и прикрывала старые Гаврииловы сапоги. На голову Ольга накинула светло-серый платок, под которым надёжно спрятались остриженные волосы.

— Ну? — спросила Воля. — Готова?

— Нет, — честно ответила Ольга. — Я понятия не имею, как управлять этой штукой. Я сидела за рулём один раз в жизни. И то рядом был отец.

— Вот и отлично, — жизнерадостно отозвалась Воля. — Рядом с тобой буду я, а это гораздо страшнее. Пошли.

Пустота, развалившаяся на матрасе, проводила их долгим взглядом. Бес дрых на спине, раскинув в стороны толстые лапы и демонстрируя Ольге туго набитый живот. Бездна лежала под боком у матери, которая за время сборов успела плотно позавтракать и теперь пребывала в самом благостном расположении духа.

— Охраняй, — велела ей Ольга. — Дверь я не запираю.

— Можно подумать, тут есть что украсть, — мысленно фыркнула Воля.

Пустота же зевнула и томно прикрыла глаза: мол, разберёмся.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Четверть часа спустя Ольга стояла у распахнутых ворот гаража и смотрела на магомобиль. Вчерашний успех и зарядка кристалла казались ей теперь чем-то невероятным. Ещё вчера мёртвая машина сегодня поблёскивала в лучах утреннего солнца, и в глубине её накопителя пульсировала магическая энергия. Её, Ольгина сила. Впечатляющее доказательство невозможного.

— Садись, — скомандовала Воля. — И слушай меня внимательно. Я буду говорить, ты — делать. И не спорить.

— Я и не спорю, — пробормотала Ольга, забираясь на водительское сиденье. Положила руки на большое шершавое колесо тёмного дерева — и замерла.

— Вот и молодец. Итак, что мы имеем? Две педали на полу. Та, что справа, — это, скорее всего, газ. Та, что слева, — тормоз. Или наоборот. В некоторых машинах…

— Ты можешь быть уверена хоть в чём-нибудь? — перебила Ольга.

— Могу. В том, что если ты сейчас не нажмёшь на правую педаль, мы никуда не поедем. Давай, включай как-то эту фигню. Знаешь как?

Ольга зачем-то кивнула и повернула рычажок зажигания. Магомашина отозвалась низким утробным гулом, совсем не похожим на звук бензинового двигателя. Скорее, на огромного шмеля. На панели загорелась тонкая полоска индикатора — ровно до середины.

— Плавно выжимаем педаль. Правую, не перепутай. Плавно, я сказала!

Ольга нажала. Машина дёрнулась и заглохла.

— Потрясающе, — прокомментировала Воля. — Давай ещё раз. Только теперь ты внимательно слушаешь, что я говорю. Это магия, а не механика. Здесь нет сцепления. По крайней мере, я его не вижу. Значит, всё проще. Левая педаль — тормоз. Правая — ход. Видишь под рукой рычаг? Это, кажется, переключение направления. Вперёд — назад. Пока что он включён вперёд, и ты его не трогай. Поняла?

— Да. Левая — тормоз. Правая — ход.

— Ещё раз. Плавно.

На этот раз машина не заглохла. Кристалл под капотом снова загудел, магомобиль вздрогнул и медленно, очень медленно покатился вперёд, за ворота гаража.

— Я еду, — прошептала Ольга. — Я… я правда еду!

— Не отвлекайся. Смотри на дорогу. И запоминай всё, что я тебе говорю.

— Зачем? — спросила Ольга. — Если ты всё рассказываешь.

Воля на секунду замолчала. Потом произнесла — неожиданно тихо, без обычной насмешки:

— А вдруг я исчезну?

Ольга вздрогнула. Машина вильнула.

— Что⁈

— Смотри на дорогу, я сказала! Однажды ты проснёшься — а меня нет. Я понятия не имею, как здесь появилась и сколько мне отмеряно. Может, я здесь навсегда. А может — до первого удара грома. Всякое бывает. Поэтому шевели мозгами, козочка. Ты должна успеть ещё очень многому научиться. И водить машину в том числе. А ещё ты должна быть готова ко всему.

— Я не хочу быть готова, — тихо сказала Ольга.

— Дурочка маленькая. Мало ли чего ты не хочешь. Ты — княгиня Волынская. У тебя уже целая куча долгов, и не только кредиторам. Давай, выворачивай руль. Медленно, медленно! Вот так. Теперь газ. Привыкни к тому, золотая моя, что наши желания очень редко совпадают с возможностями.

Ольга хотела ответить и не нашлась что сказать, ведь Воля впервые заговорила о том, о чём она сама боялась даже думать.

Магомомобиль плавно выкатился из гаража на залитую солнцем лужайку. Ольга вцепилась в руль мёртвой хваткой и смотрела только вперёд. Получалось! Она вела машину!

— Теперь направо, — скомандовала Воля. — Там, кажется, видна дорога.

Дорога действительно была. Старая мостовая едва угадывалась в траве. Ольга осторожно вывернула руль, и магомобиль, мягко покачиваясь на рессорах, пополз по песчаным плитам.

Уже очень скоро впереди показалось то, что когда-то было воротами усадьбы. От них остались только два высоких кирпичных столба, густо увитых плющом. На одном сидел чёрный ворон и смотрел на магомобиль с выражением крайнего неодобрения.

Забора, по сути, здесь не было: он осыпался, обнажив ржавый металлический каркас. Но даже в этом запустении чувствовался былой размах. Воля, смотревшая на всё глазами Ольги, мысленно присвистнула.

— Въездная арка, — определила она. — Здесь, наверное, красиво было. Парадный въезд в имение.

— Здесь было очень красиво, — тихо ответила Ольга. — Я ещё помню. Кованые ворота, магические фонари на столбах. И аллея из кипарисов. Они все погибли, когда случилось землетрясение.

— А подевались куда кипарисы? — в тоне Воли почему-то прозвучал сарказм.

— Горят хорошо… — Ольга сделала вид, что его не заметила.

Воля ничего не ответила.

Вдоль дороги, справа, лежал огромный пирамидальный тополь. Он был сломан — то ли землетрясением, то ли ураганом, — но не погиб. Из поваленного ствола тянулись вверх десятки, сотни крепких молодых побегов, образуя живую зелёную изгородь.

— Ничего себе, — пробормотала подселенка. — Вот это воля к жизни. Учись, козочка.

Дорога плавно спускалась к морю. Слева к ней примыкала узкая дорожка, круто уходящая вниз. Ольга мельком глянула туда и снова перевела взгляд на дорогу, а вот Воля, пользуясь тем, что её внимание не занято управлением, смотрела во все глаза.

Усадьба стояла практически на вершине пологого холма, и отсюда, с высоты, было видно почти весь остров. Воля вдруг поняла то, чего не замечала раньше, пока они бродили по саду: разрушенный дом Волынских господствовал над всеми остальными строениями острова. За ним поднимались довольно невысокие холмы, Ольга их почему-то называла горами, может быть, потому, что вершины их венчались скалистыми уступами, похожими на обелиски. Сами «горы» были совсем невысокими, но скалы на их вершинах придавали пейзажу суровый вид.

Внизу, под холмом, раскинулась панорама, от которой у Воли перехватило дух. Остров лежал перед ней как на ладони и был умопомрачительно красив. А ведь Воля видела Средиземноморье, бывала там когда-то, сто лет назад, в отпуске. В выжженной солнцем пыльной Турции по бюджетным путевкам, с чахлой зеленью у отелей.

А здесь… Господи, здесь был действительно рай.

Внизу голубела полукруглая бухта: у берега прозрачно-зелёная, дальше бирюзовая, а у горизонта — ультрамариново-синяя, как на картинах Айвазовского. У нескольких крепких, широких причалов покачивались рыбачьи баркасы с убранными парусами. Рядом с пристанью, прямо на мелководье, стояла старая ржавая полузатопленная баржа, и босоногие ребятишки удили с неё рыбу.

— Это и есть порт? — спросила Воля. — Ты же говорила — малюсенький!

— Это и есть малюсенький, — пожала плечами Ольга.

— Теперь буду знать, — пробормотала Воля, — что наши с тобой представления о масштабах существенно расходятся.

А внизу, у самого моря, раскинулся посёлок.

— Ничего себе, — выдавила Воля.

Она ожидала увидеть рыбацкую деревушку: покосившиеся лачуги, грязь, нищету. Что-то вроде того, что она видела однажды в Греции, когда они с подругами поехали не в организованный тур, а в самостоятельное путешествие и случайно забрели в горную деревню.

Совсем непохоже.

Посёлок был… процветающим. Каменные дома под красной черепицей стояли ровными рядами вдоль мощёных улиц. Ни одного покосившегося забора. Ни одной прохудившейся крыши. Вдоль рыночной площади, огороженной витой чугунной оградой, зеленели аккуратно подстриженные кусты. Церковь с золотым куполом возвышалась над площадью, и рядом с ней в тени вековых кипарисов темнели кресты старого кладбища.

— Они что, вообще не пострадали? — вырвалось у Воли.

— О чём ты? — не поняла Ольга.

— О землетрясении! Ваша усадьба в руинах, а здесь всё цело. Вообще у меня создалось впечатление, что от той катастрофы пострадали только владельцы острова. Как такое возможно?

Ольга задумалась. Ей подобное даже в голову не приходило.

— Я не знаю, — призналась она. — Правда не знаю.

Воля хотела что-то сказать, но в этот момент магомобиль резко вильнул, и левое переднее колесо съехало в глубокую колею.

— Руки на руль! — рявкнула Воля. — Вправо крути!

В самый последний момент Ольга всё-таки вывернула. Магомобиль дёрнулся, пронзительно зарычал, но выехал обратно на дорогу.

— Прости, — выдохнула она.

— Ничего. Ты молодец.

— Не ври. Я от страху чуть…

— Но руль удержала. Это главное. Ладно, давай теперь медленно и без эксцессов. Осталось немножко.

Посёлок встретил их колокольным звоном. Его густой звук плыл над черепичными крышами, над причалами, над рыбачьими баркасами. Жители, спешившие на праздничную службу, расступались перед магомобилем, и на их лицах читалось всеобщее откровенное изумление. Какая-то старуха в тёмном платке, приглядевшись к водителю, мелко перекрестилась. Мальчишка лет семи, которого тащила за руку дородная мать, вытаращил глаза и ткнул пальцем в машину, за что немедленно получил подзатыльник.

Ещё бы: княгиня Волынская, которую никто не видел уже много недель, вдруг появляется за рулём родового магомобиля! Есть повод для разговоров.

Стиснув зубы, Ольга вела его сквозь расступающуюся толпу, глядя только вперёд.

— Не психуй, — строго велела ей Воля. — Ты — княгиня Волынская. Ты имеешь право приехать на службу в собственном магомобиле. Спина ровно. Подбородок выше. Вот так. Красивая.

— Я боюсь, — честно ответила Ольга.

— Да сколько угодно. Можешь мысленно даже поплакать, но выглядеть ты должна королевой. Улыбнись.

— Челюсть свело, — тихо пожаловалась молодая княгиня.

— И отлично. Будешь выглядеть отстранённо-загадочной. Ты должна всех восхищать. А сейчас мы с тобой припаркуемся.

— Что⁈

— Будем останавливаться. Вон там, у ограды. Давай, медленно влево, вот так. Ещё. Ещё немного. Так, теперь задний ход. Где тут эта чёртова ручка…

Ловя ошарашенные взгляды прихожан, Ольга пусть и с огромным трудом, но всё-таки припарковала магомобиль на крошечной площади у церкви и заглушила кристалл. Её руки дрожали.

— Всё, — сказала Воля. — Дальше сама. Я в церковных делах не разбираюсь.

— А ты?

— Что — я?

— Ты крещёная?

— Бабушкой. А вообще я по жизни агностик и в ваши обычаи не вникала. Так что давай, козочка, бери себя в руки и шлёпай. Сапоги прикрывать не забудь.

Ольга глубоко вздохнула, поправила платок на голове и, осторожно придерживая подол, вышла из машины.

В храме уже шла служба.

Внутри остро пахло ладаном и воском. Свет проникал сквозь узкие окна под потолком, окрашивая всё в мягкие золотистые тона. Иконостас в церкви был невысокий, с потемневшими от времени ликами. Ольга встала у левого придела, где обычно молились женщины, и постаралась слиться с толпой.

Под сводами разносился низкий мягкий голос священника, и прихожане вторили ему нестройным, но очень старательным хором.

Отец Герман в праздничном облачении был… ослепителен. Золотое шитьё на белой ризе, высокий головной убор, большие тёмные глаза на иконописном лице, в которых плясали отблески свечей. Рядом с ним суетился низенький рыжий диакон, то и дело поправляющий очки и путающийся в словах, и двое мальчишек-служек в белых стихарях.

Хор составляли три древние старухи у клироса. Пела каждая своё, и вместе это звучало так, что Воля с огромным трудом удержалась от скабрезной шутки.

Время текло очень медленно. Кадильный дым слоился в воздухе, солнечные лучи, проникавшие сквозь узкие окна, рисовали на полу золотые квадраты. Ольга чувствовала себя странно: с одной стороны, она была в храме, где её знали с детства, где крестили её саму, где отпевали родителей. С другой — с чужим голосом в голове она здесь была впервые, и само это казалось неправильным.

Княгиня безмолвно молилась, прося у Бога за Гарика — чтобы ему наконец повезло, за Пустоту и щенков — чтобы выросли, за здоровье Федоры Лукинишны и Саввы Исаевича, даже за Волю. А ещё — за родителей, которые лежат там, за стеной, в родовом склепе. И тихонечко — за себя: чтобы справиться.

Когда началось причастие, Воля вдруг удивила:

— Я туда не пойду.

— И как ты себе это представляешь? Люди меня не поймут.

— Не знаю. Мне страшно.

— Я тебя не узнаю. Волю подменили?

— Смешно. А вдруг меня там… не знаю… развеет? Вдруг подселенцам нельзя причащаться?

— Как ты там говорила? Не попробуем — не узнаем? Иначе зачем ты меня сюда притащила.

— Легко тебе говорить.

— Отец Герман тебя не изгонит.

— Ты в этом уверена?

— Нет, я надеюсь и верю.

Воля ей ничего не сказала. Ещё минуту поколебавшись, Ольга в конце концов взяла себя в руки и подошла к чаше. Сложила ладони крестообразно, назвала своё имя — и ничего не случилось. Отец Герман произнёс положенные слова, коснулся её лба, и Ольга отступила в сторону, чувствуя, как колотится сердце.

— Ну вот, — тихо сказала она. — А ты боялась.

Воля не ответила.

Служба закончилась. Прихожане потянулись к выходу, но Ольга медлила. Она видела, как отец Герман, уже без облачения, в простой чёрной рясе, появился у боковой двери. Их взгляды встретились, и он едва заметно кивнул.

— Кажется, нас приглашают, — задумчиво заметила Воля.

— Я даже знаю куда.

Ольга глубоко вздохнула и пошла к двери.

Та вела на мощёную тёмным камнем тропинку, которая вилась между старых могил, спускалась по склону и упиралась в невысокую арку родового склепа. Над аркой темнел герб Волынских: борзая, летящая над кораблём.

Дойдя сюда, Ольга остановилась и отчётливо поняла, что не может сделать больше ни шагу.

— Я не могу, — прошептала она. — Я… я ни разу там не была.

— А хочешь? — мягко спросила Воля.

— Не знаю. — Ольга закрыла глаза. — Я не знаю.

Ветер шелестел в кронах кипарисов. Солнце золотило старые камни. Где-то в посёлке раздавались звуки гитары. У людей праздник.

— Тогда постоим, — согласилась Воля. — Просто так. Никто тебя туда не гонит.

Ольга долго стояла, отрешённо глядя на склеп, на герб, на дверь, которая вела к родителям.

А потом всё-таки сделала шаг вперёд. Дверь склепа оказалась слегка приоткрыта.

— Я пришла, — прошептала она. — Простите, что так долго.

Дверь скрипнула, и из-за неё неожиданно показался… отец Герман. Он замер, почтительно опустив голову, и породистое лицо его было невероятно печальным.

— Иди, — произнёс он негромко. — Они ждали тебя.

И отступил в сторону, пропуская Ольгу внутрь.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Ежели подсосный щенок вдруг начал хиреть, худеть и отказываться от молока, а сука к тому равнодушна — не трать сил на его выхаживание. Чаще всего такой щенок внутренне порочен, и сколько его ни корми, толковой рабочей собаки из него никогда не выйдет». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Дверь склепа была приоткрыта ровно настолько, чтобы Ольга могла войти, не коснувшись её плечом. Робко скользнув внутрь, она замерла на пороге, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

В неглубоких нишах каменных стен тускло горели магические светильники. Их голубоватый свет выхватывал из темноты ряды потемневших от времени надгробий. Некоторым уже пара сотен лет.

Склеп был огромен. Она помнила это с детства: отец каждый праздник приводил их с Гариком сюда, показывал ряды каменных надгробий, рассказывал о каждом. Здесь лежали несколько поколений Волынских. Их хоронили здесь с тех самых пор, как род пустил корни на Пантике. По общим временным меркам — недавно. Исторически — целую эпоху назад.

Склеп уходил далеко вглубь холма. Массивные каменные плиты возвышались вдоль стен в несколько ровных рядов. Воле они показались похожими на кресла в партере театра.

Могилы родителей Ольги располагались в десяти шагах от входа. Две небольшие плиты из светло-серого мрамора. Имена, даты жизни — и больше ничего. Ни эпитафий, ни даже герба. Некому было за этим проследить. Да и незачем. Род старших Волынских заканчивался.

Ольга шагнула вперёд — и снова замерла.

— Здесь холодно, — мысленно шепнула Воля.

— А ты чего ожидала? — отозвалась Ольга вслух, и голос её дрожал. — Это склеп.

— Боишься?

— Покойники не кусаются.

— В вашем мире? А ты оптимистка.

Подойдя к могиле отца, Ольга остановилась. Протянула руку — и не смогла коснуться могильной плиты.

Светильники вдруг замигали и разом погасли.

— Что происходит? — прошептала она.

— Понятия не имею, — отозвалась Воля. — Но мне это категорически не нравится. Предлагаю бежать. Мне это всегда…

В это мгновение из темноты медленно выплыли два силуэта, сотканные из тускло светящегося бледно-зелёного тумана.

Отец. Мать.

Родители стояли перед ней — такие, какими Ольга запомнила их в последний раз: красивые, молодые, в дорожной одежде. Туман всё сгущался, подчёркивая детали. Мамино любимое норковое манто с белой муфтой, отцовское длинное пальто с высоким каракулевым воротником.

Их полупрозрачные губы беззвучно шевелились. Призраки явно пытались что-то сказать — и не могли.

— Мама… — Ольга шагнула вперёд. — Папа…

Призрак Екатерины Волынской протянул руку. Ольга рванулась навстречу и прошла сквозь неё, как сквозь ледяной туман.

— Так делать не стоит, — раздался за её спиной спокойный низкий голос. — Злить призраков очень опасно.

Ольга резко обернулась.

Отец Герман стоял в дверях склепа. Свет уличного солнца очерчивал его высокую фигуру, но лицо оставалось в тени. Он уже не выглядел тем ослепительным священником в золотом облачении, которого Ольга видела на службе. Сейчас Герман выглядел собранным, жёстким, и взгляд его тёмных глаз был устремлён на призраков с выражением искреннего сожаления. Так смотрит врач на безнадёжного больного.

— Что с ними? — спросила Ольга.

— Им что-то мешает уйти. — Герман шагнул внутрь.

— Вы же их отпевали! — неожиданно для самой себя Ольга повысила голос, и эхо огромного склепа его подхватило.

«Вали. Вали. Вали…»

— Княжеская чета Волынских — маги. Они хотят предупредить тебя о чём-то, но не могут. Смерть не освободила их от бремени родительского долга. В таких случаях церковь бессильна.

Он говорил спокойно, и Ольга бы даже не заметила, как он напряжён, если бы её взгляд случайно не скользнул вниз и не зацепился за руку священника. Герман медленно сжал пальцы в кулак, а потом так же медленно их разжал. Разминался?

— Вы можете нам помочь? — спросила она, не сводя глаз с мужской руки.

Герман помедлил и, поймав её взгляд, спрятал ладонь в складках чёрной рясы.

— Это мой долг. Но готова ли ты сама к этому разговору?

Ольга хотела ответить, но не смогла. Язык прилип к нёбу, горло пересохло. Просто кивнула.

— Тогда отойди, — велел он. — Дальше. За мою спину. И запомни: призраки могут быть очень опасны.

Ольга отступила.

Отец Герман расправил широкие плечи, рвано выдохнул и широко перекрестился. Крест на его груди тускло блеснул серебром, и Воля успела подумать о том, как в этом мире затейливо переплелись церковь и магия. Священник плавно поднял правую руку ладонью вверх, и воздух вокруг него начал темнеть. Светильники на стенах ярко вспыхнули и тут же снова погасли. Темнота вдруг сгустилась, стала физически осязаемой, вязкой. Из неё проступили десятки и сотни тускло светящихся фигур. Все Волынские, похороненные здесь за триста лет.

— Господи, — прошептала Воля. — А ведь он их всех слышит, прикинь? Это же просто рехнуться.

Герман стоял в центре склепа, и его смертная тьма слушалась его. Её чёрные ленты, змеясь, потянулись к нему, а священник уверенным взмахом руки свил из них некое подобие чёрного подвесного моста. Переход между миром живых и миром мёртвых. Или просто красивый узор? Ольга не знала, а Воля молчала.

Пальцы Германа крупно дрожали, но он продолжал, и призраки самых последних Волынских вдруг стали плотнее и ярче. Как будто бы подпитались неведомой силой, текущей из тьмы. И буквально мгновение спустя они оба заговорили.

— Ольга, — голос матери звучал глухо, будто далёкое эхо. — Слушай нас.

— Всё ложь, — тихо добавил отец. — Нас убили.

— Кто⁈

Отец открыл рот — и захлебнулся. Лицо его исказилось болью. Он пытался назвать чьё-то имя и не мог.

— Старый враг, — выдавил он наконец. — Притворялся нашим другом. Он знал о нас всё. Он обещал…

— Кто⁈

— Не можем… — простонала мать. — Нам нельзя…

— Отравил! — прорычал отец, и голос его на мгновение стал живым. — А потом попытался разрушить алтарь своей магией. Земля раскололась под домом.

— Алтарь… — рассеянно прошептала Ольга. — Он же расколот, разрушился вместе с домом. Род пал… Так Гарику говорили. И мне.

— Нет, — в один голос ответили призраки и замолчали.

— Но ка…

— Кто дал клятву? — вдруг перебил её Герман. Голос его прозвучал очень громко и зло.

Призраки замолчали.

— Кто из носителей вашей крови дал клятву? — повторил он. — Не вы. Кто-то другой. Кто-то с той же кровью. Кто?

Родители переглянулись. И Ольга увидела, как по лицу матери текут призрачные слёзы.

— Мы не знаем, — прошептала покойная княгиня. — Мы не можем знать. Клятва держит нас. Мы не можем переступить.

Герман нахмурился.

— Ясно, — произнёс он тихо. — Тогда говорите то, что можете.

— Алтарь, — произнёс призрак князя Волынского. — Он цел. Его не нашли. Ищи его сердцем. Ваша магия — в нём. Сила старых и новых Волынских.

— Твой дар, — горько добавила мать. — Враг знает о нём. Он вернётся. Готовься.

— Когда⁈ — крикнула Ольга.

— Мы не знаем, — ответил отец. — Возможно, вчера. Или завтра. Время утратило смысл. Мы не знаем.

Светильники на стенах снова мигнули. Мост, сплетённый Германом, дрожал и распадался на глазах.

— Мы уходим, — произнесла мать. — Теперь мы можем. Ты пришла. Ты услышала. Берегите друг друга.

— Но я не понимаю! — Ольга шагнула вперёд. — Я ничего не понимаю! Как мне найти алтарь? Как узнать врага? Что мне делать⁈

— Живи, — просто ответил отец. — И помни: старый враг притворялся другом. Он знает тебя.

— Ищи того, кто не сможет лгать тебе в глаза, но не умеет говорить правду, — добавила мать. — Кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени. Кто, дав кровную клятву, проклял нас всех.

Неожиданно отец Герман опустил руку, и тьма тут же рассеялась, унося с собой тающий зеленоватый туман. Призраки растворились. Светильники в нишах зажглись.

В склепе стало тихо.

Ольга стояла, глядя на две серые мраморные плиты, и не могла пошевелиться. В голове звенело: «Старый враг притворялся другом. Он знает тебя. Ищи того, кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени».

— Что всё это значит? — прошептала она.

Отец Герман не ответил. Он тяжело дышал, одной рукой опираясь о стену. Ритуал дался ему нелегко.

— Нам нужно уходить, — произнёс он, не поднимая глаз. — Здесь больше нельзя оставаться.

Ольга хотела возразить, но он уже шагнул к выходу. Она в последний раз оглянулась на две серые мраморные плиты и пошла следом.

Склеп как будто бы не хотел отпускать. Запах тлена, казалось, впитался в одежду. Ольга ускорила шаг и, зажмурившись, вырвалась наружу, в самый разгар солнечного дня, в его жар, в его свет.

Мир снаружи её оглушил. После мертвенной тишины склепа каждый звук казался преувеличенно громким: ветер пронзительно выл в кронах кипарисов, волны с грохотом сотрясали причал, звенел женский смех в посёлке, надрывно орали чайки. Запахи хвои, цветов.

Отец Герман не дал ей расслабиться. Он шёл впереди быстрым шагом и не оборачивался, а чёрная ряса его развевалась на ветру.

— Вам нужно спешить, — бросил он через плечо. — И да простит меня Господь за содеянное. Общение с мёртвыми — это суета, а не благодать. Иногда я забываю об этом.

— Но вы же помогли им! — Ольга почти догоняла его.

— Я дал им голос. Голос — не упокоение. — Он говорил отрывисто, не глядя на неё, и слова его звучали так, будто он продолжал внутренний спор с самим собой. — Псалмопевец говорит: «Не мёртвые восхвалят Господа, но мы, живые». А я заставил мёртвых говорить. Снова. В который раз. Весьма самонадеянно с моей стороны. И весьма небезопасно.

— О чём вы?

Но Герман её не слушал.

— Кровная клятва… — пробормотал он себе под нос. — Их убили. Но клятва держит души. Клятва сильнее смерти — такое бывает… Кто-то с той же кровью. Кто-то, кто жив до сих пор.

Он остановился так резко, что Ольга едва не налетела на него.

— Что? Что вы поняли? — спросила она.

Герман поднял глаза — и она увидела в них тревогу.

— Кровная клятва связывает не только живых, но и мёртвых. Если поклялся один — ответят все. Это древняя магия. Её нельзя снять. Её можно только исполнить.

Он помолчал и добавил — совсем тихо, будто для себя:

— Господи Иисусе, помилуй нас. Кажется, я знаю, где искать ответ.

— Где⁈

— Пока не могу сказать. Я должен проверить. Прощайте. И не обижайте друг друга.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл обратно вглубь кладбища.

Когда Ольга добрела до магомобиля, площадь перед церковью уже совершенно опустела: прихожане разошлись по домам, и только древний старик, присевший на лавочку у входа на кладбище, проводил её подслеповатым взглядом. Ольга села за руль, но не торопилась заводить машину. Её пальцы, лежавшие на деревянном ободе руля, мелко подрагивали.

— Кстати, а ты заметила, что он сначала обращался к тебе на «ты», а потом вдруг — на «вы»? — нарушила тишину Воля. — И фразочка эта… «Не обижайте друг друга». Как думаешь, он меня видит?

Ольга вздрогнула. Она действительно не заметила. В вихре последних событий, среди призраков, тьмы и откровений о смерти родителей, эта деталь прошла мимо сознания.

— Думаешь, видит?

— Не знаю. Но твоя покойная матушка меня видела точно. Может, и он. С него станется. Некромант, чтоб его. К тому же ты снова громко со мной разговаривала. А я ведь предупреждала…

Ольга криво усмехнулась и повернула рычажок зажигания. Кристалл под капотом отозвался знакомым низким гулом. Индикатор заряда мигнул: чуть больше четверти. На обратную дорогу должно хватить. Она вывернула руль, и магомобиль медленно покатил вверх по мостовой, туда, где на вершине холма их ждали руины княжеской усадьбы, сарай, Пустота и щенки.

В голове Ольги неотступно звучали слова матери: «Ищи того, кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени». И ещё — вопрос Воли, который тоже теперь не давал покоя: видел ли отец Герман подселенку? А если увидел, то почему ничего не сказал, даже не выразил удивления? Можно ли верить ему?

Ольга вдруг поняла, что совершенно не представляет, кому вообще теперь можно доверять. Как узнать, в чьих жилах течёт кровь Волынских? Она как-то слышала разговор двух горничных, которые обсуждали покойного прадеда Волынского. Дескать, не одной юбки он не мог пропустить и обрюхатил едва ли не половину всех женщин княжеского архипелага. А вот на детях его отдохнула природа, и мужскими достоинствами ни дед, ни отец Ольги особенно не были наделены.

Гадость какая, даже думать об этом противно.

Единственным существом, которое точно не предаст, кроме, конечно же, Гарика, оказалась Воля. Бесплотный голос в голове, язвительный и бесстрашный, существование которого напрямую зависело от её, Ольгиного благополучия. Странным образом это её успокаивало.

Дорога плавно поднималась наверх, столбик зарядки с пугающей скоростью таял. Впереди наконец показался поваленный тополь, тот самый, что стал живой изгородью. Ольга сбросила скорость и засмотрелась на него. Упрямое дерево, которое отказалось умирать.

— Учись, — задумчиво произнесла Воля.

— Чему именно?

— Что можно упасть — и всё равно расти. Просто в другую сторону.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Прошу прощения за срыв графика выкладки, сети нет, и это невероятно печально. Попытаемся все наверстать…

«Собаку, которая боится воды, не загонишь в реку палкой — только лаской. Но уж если зашла и поплыла — считай, полдела сделано». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Стук был громкий, настойчивый и совершенно бесцеремонный.

Путаясь в стареньком шерстяном одеяле, Ольга подскочила на кровати и потянулась за штанами. Пустота подняла голову, повела ухом и снова уронила морду на лапы — не враг. Штаны нашлись на Ольге. Как и рубаха. Она что же, уснула не раздеваясь?

— Кого там нелёгкая принесла в такой час? — пробормотала Ольга, зачем-то натягивая жилет.

— Какой час, козочка? Ещё только вечер, ты просто продрыхла весь день, — отозвалась Воля. — Открывай давай, пока дверь не вынесли. Новую ставить пока ещё некому.

Ольга босиком прошлёпала к двери, отодвинула засов и замерла на пороге.

На крыльце неожиданно обнаружилась Федора Лукитишна. Маленькая и горбатая старуха стояла, обеими руками вцепившись в клюку, и вид имела самый грозный.

— Доброе… — начала Ольга и тут же осеклась.

Не дожидаясь приглашения, старуха решительно отодвинула её и шагнула внутрь. Клюка громко стукнула по глиняному полу.

— Совсем опростилась-то наша Лялюшка! — сообщила она потолку, будто Ольги здесь и не было. — Мало того, что ходит в мужском, так ещё и…

— Заметила-таки, — ехидно прокомментировала Воля. — А я уж думала, старуха совсем ослепла. Но почему-то меня это не радует.

— Злость копила, — мысленно ответила Ольга. — Она у нас такая. Долго копит, а потом — вот. Как видишь.

Свирепо постукивая клюкой, старуха быстро прошагала круг по комнате. Поравнявшись с матрасом, она, не сбавляя шага, ногой отодвинула оскалившую зубы Пустоту. Та рыкнула низко, утробно. Звук был такой, что Ольга вздрогнула, вспомнив о том, что зубы у теневых борзых длинные, а челюсти мощные — недаром волкодавы. Но Федора Лукитишна даже бровью не повела. Только глянула на собаку сверху вниз и буркнула:

— Рычи, рычи. Тоже мне, хозяйка псарни. Собаку в дом притащила. Волосы остригла, вместо того чтобы мыть. Сапоги грязные, воняют на весь сарай. Псиной тоже…

— Ничего и не воняют, — слабо возразила Ольга. — Я даже их мыла.

— Когда?

— Неделю назад…

— В мыльне когда ты была крайний раз? Я уже и не помню! — громогласно заключила старуха и торжествующе воздела клюку к потолку.

— Ты за этим явилась? — воинственно спросила Ольга, складывая руки на груди.

Нянюшка бросила на неё взгляд из-под бровей и неожиданно улыбнулась. Опустила клюку, сгорбилась ещё больше — теперь уже не доставая рослой Ольге и до середины груди, — подошла ближе и, заглядывая в глаза, заговорила вдруг совершенно иначе:

— Лялюшка, ну нельзя же так. Блохи заведутся. А то и вши. А ты — молодая барышня, княгиня. Тебе мыться нужно, девочка моя. С мылом.

— Нужно, — покладисто согласилась Ольга. — В ванне. А этих ваших мылен я просто боюсь.

На несколько секунд повисла тишина.

— Погоди. Ты серьёзно сейчас? — осторожно спросила Воля. — Молодая княгиня, наследница рода, укротительница теневых борзых, боится помыться?

— Представь себе — да. Боюсь. Ты просто не видела ту мыльню! Там…

— Логово разврата? — с надеждой в голосе перебила Воля.

Вспыхнув, Ольга громко фыркнула. Федора Лукитишна, не ожидавшая от неё такого звука, вздрогнула и отступила на шаг.

— Там может водиться всякая нечисть, — мысленно закончила Ольга. — Банники, например.

— Значит, серьёзно, — в голосе Воли прозвучало что-то похожее на восхищение. — Банники. Я в шоке, княгиня. Просто в шоке.

— Савушка воду уже натаскал! — оживилась старуха, увидев, что Ольга колеблется. — Протопил всё. Я мыла сварила пахучего, можжевелового! Веников насушила, кипарисовых!

— Не знаю, какое там мыло, но веники — это весомейший аргумент, — заметила Воля. — Кипарисовые. Ты только подумай.

— И не подумаю, — упрямо ответила Ольга.

— Соглашайся. Я не желаю жить в теле грязнули.

— Так убирайся, — ляпнула Ольга и сама же испугалась своих слов. Замерла, прикусила губу.

Воля в ответ промолчала.

— Я не хотела… — начала Ольга, но Федора Лукитишна не дала ей договорить.

— Савушка весь день воду таскал! — напирала она. — Полки надраивал, на пол ведро щелока извёл! Даже тазы теперь все блестят! Горячей воды стоит целая бочка! Иди, Лялюшка, иди, не упрямься.

— Ну чего ты боишься, грязнуля? — снова зазвучал в голове Волин голос. — Топор с собой прихвати. Если вылезет кто — ты его топором.

— Я прекрасно помоюсь и в тазике, — упёрлась Ольга.

— В тазике, — передразнила Воля. — В тазике она помоется. Княгиня Волынская, наследница старшей ветви, будет плескаться в тазу, как воробей в луже. Слушай сюда: к топору прилагаюсь я. Мы с топором — непобедимый тандем.

— Ты смеешься?

— Ой, да ладно. Скажи старухе, что согласна.

Ольга открыла рот — и с удивлением услышала собственный голос:

— Хорошо. Через час.

— Вот и чудесненько, Лялюшка. Исподнее чистое не забудь.

— Да я…

Не слушая её ответа, Федора Лукитишна разом подобралась и, подхватив подол юбки, ринулась к двери. На ходу она засунула клюку подмышку и, скатившись по низким ступенькам крыльца, припустила по тропинке широкими шагами — ни дать ни взять заправская гончая, взявшая след. Дверь захлопнулась за ней сама.

— Ну вот, видишь, как славно? — радостно спросила Воля. — «Хорошо, через час». Ты это сказала. Сама. Я только чуть-чуть помогла.

— Ты заставила меня это сказать! — возмутилась Ольга.

— Я только немножечко подтолкнула, чуть-чуть. Ладно, не кипятись. Рассказывай, что там у тебя с этой мыльней. Почему такой ужас?

Ольга тяжело вздохнула, села на край кровати и обхватила колени руками.

— Эти мыльни были построены ещё прадедом. Для прислуги, конечно. В усадьбе у нас была ванная. Мылись там всем домом. А потом девушки-гувернантки начали судачить, что там снова водится нечисть.

— Снова?

— Да. На кухне ещё говорили, что в них всегда кто-то жил. Но я думала — сказки.

— «Нечисть» — это что-то неопределённое. Может, действительно сказки?

— Да нет. Уж больно рассказы их были такими… Подробными.

— Все люди врут, — уверенно заявила Воля. — Некоторые делают это очень даже достоверно и убедительно. А те, кто не врёт, — очень опасный и неприятный народ. Так что там у нас с нечистью?

— Мелкая — просто воровала мыло, свечки, портянки да панталоны, — Ольга криво усмехнулась. — А вот крупная… Завёлся там банник.

— Абберрант?

— Я не знаю. Наверное. Хотя Гарик рассказывал мне, что все абберранты — энергия хаоса. И они нематериальны.

— Ну да. А щенков твоей суке надуло, — Воля мысленно хмыкнула. — Гипотеза бездоказательна, возвращаемся к баннику.

— Сказывали, что утаскивал он девиц под пол мыльни, лишал их чести и творил с ними такое, что девушки потом до конца жизни не могли в сторону мужчин даже смотреть. А кому нужна банником порченная старая дева? Если у них выходило, то уезжали в какую-нибудь обитель, принимали постриг. Или, того хуже, топились.

— Ничего себе, — фыркнула Воля. — Прямо порносериал «Страшные тайны старой мыльни». И ты во всё это веришь?

— Не знаю, — честно ответила Ольга. — Но проверять не хочу.

— А я — хочу.

Ольга замерла.

— Ты чего замолчала? — невинно поинтересовалась Воля. — Я говорю: раз уж мы туда идём, то давай хотя бы развлечёмся. Сама посуди: где ещё можно найти нематериального любителя дев, да ещё такого, что после прогулки под пол они остаются девами? Только уже старыми. Это же прелесть как весело! Если там кто и живёт — пусть пеняет на себя. Кто ещё кого чести лишит.

— Я так и знала, — обречённо произнесла Ольга. — Ты же у нас любительница опасных приключений.

— А то! Тащи чистую одежду, и пошли. Где там твой топор?

Ольга, понимая, что спорить бесполезно, открыла сундук и принялась перебирать вещи. Нашла чистую рубаху, просторные штаны и бельё — тонкое, шёлковое, с серебристой искрой.

— Ничего себе, — оценила Воля. — Шёлк. Красивое. И удобное, наверняка. Кстати, откуда оно у тебя? Да ладно тебе, не красней. Вспомни лучше о том, что я с тобой вместе даже в уборной сижу на горшке. И ничего не смущает!

— Матушка о таких вещах заботилась, — с неожиданной теплотой произнесла действительно покрасневшая Ольга. — Всё нижнее нам с Гариком заказывалось в специальных мастерских. Зачарованное от износа. И самоочищающееся.

— Серьёзно? Самоочищающееся бельё?

— Да. Магия, — Ольга слабо улыбнулась. — Очень удобно. Но раз в лунный месяц их приходится всё же стирать.

— Что ты сегодня и сделаешь.

Собрав узелок с чистой одеждой, она неспеша вышла из сарая. Пустота проводила её долгим взглядом, но не пошла следом — осталась со щенками.

Тропинка к мыльне вилась вниз, к самому морю. Сад вокруг стоял влажный, в вечерней росе. У самой воды, слева от основного спуска, за колоннадой старых кипарисов пряталось низкое каменное здание под черепичной крышей и совсем без окон. Из большой прямоугольной трубы тянулась в небо тонкая струйка дыма.

Дверь была явно новая, наспех сколоченная из половых досок. Видно, Савва постарался. Ольга потянула за кованую ручку и вошла.

Внутри было жарко. Вдоль стен на деревянных полках поблёскивали надраенные медные ковши и тазы. В углу стояло большое деревянное корыто, рядом — бочка с водой, от которой поднимался пар. На стене висела полированная медная пластина, заменявшая зеркало.

Ольга по привычке глянула в неё — и шарахнулась назад, едва не опрокинув таз.

— Стоять, коза! — рявкнула Воля. — Подумаешь, стрижка. Разделась, намылилась и прекратила мечтать о банниках! Ты себя в зеркале увидела, а не призрака. Всё.

— Я не коза, — огрызнулась Ольга, но послушно начала расстёгивать жилет.

— Это да, не коза, — согласилась Воля. — Козы куда чистоплотнее. Ты грязнуля, которая три недели не мылась. Раздевайся давай. И не смотри на меня так. Я отвернусь. Мысленно.

Ольга фыркнула, но спорить не стала. Стянула рубаху, штаны, аккуратно повесила на крючок чистое бельё. Потом взяла медный ковш и зачерпнула горячей воды из бочки. Вода пахла можжевельником — терпко, пряно. Ольга вылила ковш на себя и зажмурилась от удовольствия. Мыться и правда было приятно. Даже очень.

— Слушай, — нарушила молчание Воля, — а почему ты тогда сказала, что ненавидишь мужчин? Ну, в тот раз. С отцом Германом.

Ольга замерла с ковшом в руке.

— Потому что это правда. Грязные, потные твари. С щетиной. — Она снова зачерпнула воду. — От них одни беды.

— Звучит как кричалка на митинге в защиту девственности. На эту тему я могу спорить сколько угодно, приводить убедительные аргументы, рассказывать истории из собственной жизни, но почему-то мне кажется, что это бессмысленно.

— Да. И я понимаю, что женщины вынуждены их терпеть. В нашем мире всё решает сила. И инстинкт продолжения рода.

— Лютый ужас. Особенно в твоём возрасте. Но должна быть какая-то причина. Ты же не просто так это придумала, верно?

Ольга долго молчала. Вылила на себя ещё один ковш и потянулась за тёмно-зелёным можжевеловым мылом.

— Когда мне было пятнадцать, — наконец произнесла она, — в мою опочивальню вломился некто. Пьяный. Что-то шептал, лез целоваться. Содрал одеяло. Полез под рубашку. Я ужасно испугалась. Закричала. Прибежали слуги, его утащили, а наутро родители сделали вид, что ничего не произошло. Что мне всё приснилось.

— Вот и ответ… — голос Воли прозвучал так холодно, что Ольга поёжилась. — Трагический опыт с проекцией на социальные отношения. Ничего нового… С родителями ты после этого…

— Да. Я к ним охладела.

— А Гарик?

— Гарик был в гимназии. Приезжал только на каникулы. А когда я ему рассказала, он бросил гимназию, сославшись на слабое здоровье. Родители не возражали, наняли домашних учителей. И он больше никуда из дома не уезжал. До самого… — Ольга запнулась. — Ну, ты поняла.

Воля долго молчала. Потом произнесла без обычной насмешки:

— Хорошо, что ты мне рассказала. И знаешь, что мне теперь кажется? Что этот самый неприятный эпизод — и слова твоих родителей о враге, который прикидывался другом, — они связаны. Напрямую. Сама посуди: тот, кто вломился к тебе, знал, что ему ничего не будет. Потому что он был другом семьи. И твои родители сделали вид, что ничего не случилось, потому что не могли поссориться с этим человеком. Понимаешь?

Ольга замерла. Мыло выскользнуло из пальцев, упало в корыто.

— Да… логично.

— Напиши Гарику. Расспроси его. Пусть вспомнит всех, кто бывал в доме. Всех друзей отца. Всех, кто мог тогда…

— Мы уже с ним пытались… Но тщетно.

— Тогда ты не знала о том, что сказали тебе сегодня в склепе. В любом случае Гарика нужно посвятить.

Ольга молчала. Она стояла, глядя на свои мыльные руки, и чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается. Воля была права.

— Я напишу, — сказала она наконец. — Сегодня же.

— Вот и молодец. А теперь давай голову мыть и промежные зоны тела.

Ольга наклонилась к бочке, зачерпнула ещё воды — чистой, без мыла. Смыла с волос пену, откинула мокрые пряди с лица, выпрямилась.

И замерла.

В дальнем углу, там, где пар был гуще всего, в темноте желтыми фонарями горели два глаза.

Ольга медленно, очень медленно сделала шаг и потянулась к топору, который лежал на скамье рядом с чистой одеждой. Пальцы сомкнулись на рукояти. Воля же радостно произнесла:

— О, кажется, у нас гости! Радость-то какая. Ты только сразу его не руби, может, он нам ещё пригодится.

«Если собака затаилась и смотрит в одну точку — верь ей. Она чует то, чего ты не видишь, и знает то, чего ты ещё не понял».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Мокрая, голая Ольга даже с топором в руке чувствовала себя совершенно беззащитной. Вода стекала по спине, по груди на живот, капала на пол — и каждая капля казалась предательски громкой.

— Я не… я не могу, — мысленно произнесла она, не в силах отвести взгляд от светящихся глаз. — Я ещё не настолько смелая, чтобы гоняться за банниками. Я голая. Я мокрая. А оно же… Оно смотрит.

— Любуется. Он, между прочим, тоже, наверное, в шоке. Сидел себе спокойно, никого не трогал, а тут вваливается голая княгиня и давай поливать да намыливаться. Ты бы на его месте тоже глазами хлопала.

— Я⁈ Нет. Не пойду.

— Поняла. Тогда отойди.

И прежде чем Ольга успела возразить, что-то внутри неё сместилось. Это было совсем не похоже на прежние переходы, когда Воля просила разрешения и Ольга сама отступала в сторону. Теперь её просто взяли и отодвинули. Без спросу и без каких-либо церемоний. Она вдруг оказалась не у руля — всё ещё здесь, всё ещё всё видела и чувствовала, но тело больше не слушалось её. Оно слушалось Волю.

— Эй! — возмутилась Ольга, но её собственный рот уже не произносил слов. — Что ты творишь⁈

— Я пошла смотреть, кто там, — ответила Воля, и тело Ольги само шагнуло вперёд, прямо в облако пара. — А ты пока отдохни. Можешь даже глазки закрыть.

— Я не разрешала! Ты не можешь просто так…

— Как видишь, могу.

Тело сделало ещё шаг, руки перехватили топор. Воля уверенно двигалась прямо на светящиеся глаза — молча, собранно, страшно. Ольга вдруг себе ярко представила, как со стороны выглядит эта картина: обнажённая худенькая беловолосая девушка с боевым топором наперевес идёт сквозь пар на неведомую тварь, и на лице её — ни страха, ни сомнения. Только холодная решимость.

Жёлтые глаза оторопело моргнули. Раз. Другой. А потом раздался громкий скрип дверных петель, и их свет тут же погас.

Воля прошла ещё несколько шагов и упёрлась лбом в стену.

— Какого… — начала она и осеклась.

Перед ней была не просто стена. То, что в полумраке мыльни казалось ровным рядом брёвен, при ближайшем рассмотрении оказалось искусно замаскированной дверью. Узкой, буквально на ширину плеч, но подогнанной так плотно, что даже щели заметно не было — только тонкая, едва различимая линия там, где дерево соприкасалось с деревом.

— Ничего себе, — пробормотала Воля. — Вот тебе и банник. А это что у нас такое?

Она подцепила ногтями край двери и потянула. Та подалась на удивление легко, хотя петли снова громко скрипнули. За дверью чернел узкий проход.

— Может, всё-таки оденемся? — мрачно предложила Ольга. — Прежде чем лезть в незнакомые двери, хорошо бы хотя бы исподнее надеть. Мы голые. Совсем.

Воля опустила взгляд, оглядела себя, оценила ситуацию и, к облегчению Ольги, повернула обратно.

— Да, ты права, — нехотя согласилась Воля. — Сначала одежда, потом приключения. Как говорит моя бабушка: «С голой задницей весело только в постели с любовником и на горшке».

— У вашей семьи очень странное чувство юмора.

— О да. На любителя.

В несколько быстрых движений Воля натянула на мокрое тело чистую рубаху, штаны, затянула пояс. Сунула ноги в сапоги.

Ольга попыталась вернуть контроль над телом — и не смогла. Воля её не пускала.

— Это уже слишком, — процедила Ольга. — Мы так не договаривались!

— Обязательно договоримся. Потом, — легко согласилась с ней Воля. — А пока не мешай.

К полному изумлению Ольги, она вдруг прислонила топор к лавке, взяла медный ковш и начала споласкивать полки от мыльной пены.

— Что ты делаешь?

— Навожу здесь порядок. В общественном месте вообще-то принято убирать за собой.

— Но… я княгиня! За мной должны убирать слуги!

— Да? И где же они? Позови их немедленно. Как там князья это делают, в колокольчик звонят?

— Не ерничай.

— А кто за тобой уберет? Слепая горбатая нянюшка или старый садовник? То же мне, фифа-княгиня. И запомни на будущее, козочка: чем выше летит человек, тем уважительнее он должен относиться к тем, кто внизу. Так меня ещё бабка учила. Поверь, она знала толк в том, как бывает при падениях с большой высоты.

Ольга хотела возразить, но не нашлась что сказать. Это было настолько неожиданно — голос в голове, читающий нотации об уважении к слугам, — что она просто слов не нашла.

Закончив с полками, Воля плеснула воды на пол, ополоснула руки, подхватила топор и, наконец, позволила Ольге вернуться в тело. Та немедленно поёжилась: рубаха была мокрой, печурка уже прогорела, и в мыльне становилось всё прохладнее.

— Так-то лучше, — пробормотала Ольга, шевеля пальцами и снова беря в руки топор. — И пожалуйста, больше так не делай. Без спросу.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Воля. — Давай, открывай свою дверь. Банник ждёт.

Ольга глубоко вздохнула, перехватила покрепче топор и шагнула в потайный проход. Дверь за ней с тихим щелчком закрылась сама.

— Прекрасно, — прошептала Ольга. — Просто прекрасно. Мы заперты в норе банника.

— Не ной, никаких замков я там не видела. Топай вперёд. Свети под ноги.

Ольга зажгла на кончиках пальцев яркий светлячок и послушно шагнула в темноту.

Стены здесь были бревенчатыми, но местами дерево отступало, обнажая серый камень скалы.

— Прелесть какая, — пробормотала Воля. — Мыльня притулилась к склону горы. А этот ход ведёт внутрь холма. Интересно. Очень интересно.

Ольге, с её ростом, приходилось пригибаться, чтобы не задеть каменный потолок.

Коридор сделал несколько крутых поворотов. На одном из них камень выступал гладкой серой колонной. Ольга провела ладонью по его холодной поверхности.

— Это работа мага земли, — задумчиво сказала она. — Наверняка. Ход в горе не был вырублен, он выплавлен магией.

— Сильный маг?

— Очень.

— Такой, который мог бы, например, устроить локальное землетрясение в усадьбе, верно?

Ольга помедлила.

— Да, пожалуй. Здесь даже трещин нет. Всё держится идеально.

— Как интересно… Заметь: брёвна на стенах все целы и осыпей тоже нет.

Ольга кивнула. Коридор снова повернул — и неожиданно расширился, распахнувшись в довольно большое и светлое помещение.

Дневной свет ослепил, но Ольга, поколебавшись немного, перехватила топор обеими руками и шагнула вперёд…

Обнаружив себя на пороге просторной и отлично обставленной комнаты. Низкий каменный потолок поддерживали толстые деревянные балки. На полу лежал старый, но ещё добротный узорчатый ковёр с порядком вытертым ворсом. У стены высились самые настоящие, от пола до потолка книжные стеллажи, плотно забитые книгами в кожаных переплётах. Их тёмные корешки были густо покрыты пылью и паутиной.

Чуть дальше темнел массивный письменный стол с бронзовым чернильным прибором и стопкой пожелтевших бумаг, придавленной пресс-папье в виде сидящей борзой. У противоположной стены зиял чёрным зевом камин, сложенный из дикого камня. Кресло у камина продавлено — кто-то сидел в нём подолгу. На каминной полке стояли пара медных подсвечников и маленькая фарфоровая вазочка с засохшими цветами.

Ещё дальше, за аркой без двери, угадывалась кухня-столовая: маленькая каменная печь-плита с медным чайником в центре, обеденный стол и два стула с высокими резными спинками. А по левую сторону от входа темнел проход в спальню, где было видно широкую кровать, застеленную шёлковым покрывалом, и платяной шкаф с приоткрытой дверцей.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Хоббитячья нора в лучшем виде. Камин, ковры, книжки. И круглые окна.

— Какая нора?

— Хоббичья. Хоббитья. Или хоббитова? А! Неважно. Ты посмотри вокруг! Кабинет, спальня, столовая, камин… Тут можно жить годами, не выходя наружу. Куда лучше сарая.

Ольга подошла к одному из окон. Оно действительно было круглым, забранным частым переплётом, и выходило на обратную сторону холма. Отсюда открывался вид, от которого у Ольги перехватило дыхание.

Окна выходили на обратную сторону холма. Отсюда, с высоты, открывался вид на просторную равнину, полого спускающуюся к морю, посреди которой стоял большой каменный дом. Настоящая усадьба, ничуть не уступавшая размерами той, что лежала в руинах на вершине обратной стороны острова. Этот дом тоже был старым, но ухоженным. Его окружал парк — аккуратные лужайки, подстриженные кусты, тенистые аллеи. В парке кипела работа. Десятки людей в одинаковых серых рубахах расчищали дорожки, подстригали живую изгородь, выносили из дома какие-то ящики и свёртки.

У главного входа стоял новый, блестящий, с хромированными ободами и тёмно-синими крыльями магомобиль — не чета старой «Ласточке». Герб на дверце Ольга не разглядела, но и так было ясно, кому он принадлежит.

Окна «хоббитовой норы» прикрывали высокие кипарисы небольшой рощи, раскинувшейся прямо перед ними и до берега небольшого ручья, огибавшего холм. Идеальная маскировка. Из дома на равнине заметить убежище в скале было невозможно.

— Это та сторона, — тихо произнесла Ольга. — Та половина острова, что отошла за долги Императору. Которую получил этот… Лазарев.

— Похоже, новый хозяин решил навести порядок в своих владениях, — заметила Воля. — Кстати, люди там явно твои, из посёлка. Вижу знакомые рожи.

Ольга в ответ промолчала, вглядываясь в чужой дом. Имущество рода Волынских, о котором она даже не знала. Земля, которая должна была принадлежать ей и брату.

Молодая княгиня почувствовала, как закипает. Нет, она никогда здесь не была. Она даже не знала о существовании этого дома. Но…

— Значит, вот оно что, — задумчиво произнесла Воля, прерывая её мысли. — Коридор из мыльни в эту нору соединяет две стороны острова. Ту, которая ещё наша, и ту, которой уже нет. И где стоит дом, о котором не знает никто из членов хозяйской семьи. Явно построенный не вчера. Очень удобно. Особенно для тайных свиданий.

— Ты о чём?

— О банниках, козочка. О банниках. Кажется, секрет того, куда пропадали девицы и кто стоял за легендами о мыльне, только что был раскрыт.

Ольга медленно обвела комнату взглядом. Очень широкая кровать. Камин. Ковёр на полу. Вазочка с засохшими цветами.

— Думаешь…

— Уверена. Кто-то отлично устроился. Соорудил эту нору для своих утех и для жизни инкогнито. Приводил сюда девиц через мыльню — и они исчезали. А потом возвращались — и рассказывали про банника, который лишил их чести. Или вовсе не возвращались, а их подружки потом сочиняли ужасные сказки. Ведь люди всё врут…

— Но зачем?

— Ну сама посуди, как удобно. — Воля помолчала. — Прадед, говоришь, построил мыльни?

— Да.

— Ну вот. Кажется, он был не только большим любителем собак.

Ольга снова посмотрела на кровать. На засохшие цветы в вазочке. На пыльные книги. И ей стало тошно. Неужели её собственный прадед…

— Ладно, это всё дела давно минувших дней, — прервала её мысли Воля. — Смотри: здесь даже вазочки с каминной полки не упали. А судя по слою пыли, эта нора стоит без хозяина как минимум год. А то и больше. И при этом — никаких разрушений. Ни трещин, ни осыпей. Магия, говоришь… Человек, который всё это сотворил, отлично знал своё дело.

— Знаешь, что я ещё вспомнила…

— Уже испугалась. Ты главное, больше не злись так ужасно, а то у меня сразу уши закладывает.

— У тебя нет ушей.

— Ладно, уела. Так что ты там вспомнила?

— Гарик как-то рассказывал мне о том, как возводились родовые алтари, и что значит княжеский титул…

— Вещай побыстрее.

— Не перебивай, я и так плохо помню. Вроде бы проводился какой-то особенный ритуал, запечатывавший землю на князя и его прямых потомков. Дескать, с того момента, когда род получал свой алтарь, земля слушалась только их. Все стихии.

— Очень запутанно. И похоже на детские сказки. А почему ты сейчас это вспомнила, козочка?

— Перед отъездом Гарик сказал мне, что это землетрясение произошло потому, что алтарь рода Волынских скорее всего уничтожен.

— Погоди… — Воля вдруг посерьёзнела. — А родители твои заявили, что алтарь рода цел. Это значит… Ну, если сказкам поверить…

— Что земля перестала их слушаться?

— Проще, козочка, проще. Сложи два и два, включи логику. Как там они говорили? «Кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени». Корявенько, но поэтично.

— Бастард?

— Фу, слово какое противное. Явно кто-то внебрачно-обиженный.

— Вечно ты…

В этот момент из глубины норы раздался звук.

Ольга замерла. Пальцы сами собой сжались на рукояти топора.

Звук был негромким.

— Там, — сказала Воля. — За кухней.

Ольга сделала шаг. Ещё один. Светлячок на пальцах дрожал, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Она миновала арку, вошла в кухню-столовую с маленькой каменной печкой и увидела ещё одну низкую, деревянную, с коваными петлями дверь.

Звук доносился оттуда.

— Я не хочу туда лезть, — прошептала Ольга.

— А надо.

— Я боюсь.

— Поэтому давай я.

И снова — прежде чем Ольга успела возразить — контроль над телом ускользнул от неё.

— Прекрати! — мысленно зашипела Ольга. — Я не разрешала! Ты не можешь вот так просто брать и…

— Могу, — холодно ответила Воля. — И буду. Пока ты трясёшься от страха, я делаю то, что нужно. А ты со мной всё равно ничего не сможешь сделать. Выгнать подселенку из головы нельзя. Так что терпи.

— Это моё тело!

— Это наше тело. И нам нужно посмотреть, что за этой дверью. Всё. Спор окончен.

— Легко тебе говорить, — проворчала Ольга. — Ты в моей голове сидишь, а меня, между прочим, могут съесть.

— Вот и я о том же. Если съедят тебя — съедят и меня. Так что я кровно заинтересована в твоём выживании. Всё, не мешай.

Ольга задохнулась от возмущения. Но тело её уже не слушалось. Воля шагнула к двери, взялась за кованую ручку и потянула на себя.

Дверь распахнулась.

За ней была крошечная кладовая — тёмная, без окон, заставленная какими-то ящиками и корзинками. В углу, на старом, засохшем до состояния мумии рыбном балыке, сидел кот.

Огромный. Чёрный. С круглыми жёлтыми ярко светящимися глазами, которые теперь смотрели на Ольгу с выражением крайнего недовольства. Из пасти воришки-кота торчал крупный кусок.

— Кот, — произнесла Воля. — Банник, который ворует панталоны и лишает девиц чести, — это чёрный кот. Сдохнуть со смеху.

— Мроу, — сказал кот и проглотил свой кусок.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Не бойся поранить щенка, остригая ему когти. Отросшие сверх нужной меры, они калечат суку, и та может вовсе отказаться от щенков. Так можно сгубить весь помет. Твердой рукой обихаживая собак, ты выказываешь милосердие, а не жестокость».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Неприятности этого утра для Ольги начались с того, что Воля решительно заявила: щенкам пора стричь когти.

— Ты посмотри на них, — велела она, пока Ольга, зевая, расчёсывала пальцами стремительно отрастающие волосы. — Они уже царапают Пустоту. У неё на сосках красные полосы. Ещё немного — и она просто откажется их кормить. Оно тебе надо?

Ольга перевела взгляд на матрас. Бес, проснувшись, деловито тыкался носом в материнский живот, забавно перебирая толстыми лапами. Пустота терпела, но княгиня заметила, как сука вздрагивает при каждом движении.

— И что ты предлагаешь? — спросила она.

— Так я же нашла инструмент. Пока ты по обыкновению терзалась…

— Я помню, спасибо.

Маленькие ножницы — предмет Волиной особой гордости — они нашли их вчера в письменном столе хоббитовой норы: крошечные, с загнутыми кончиками, из тёмной стали с серебряной насечкой. Судя по следам на лезвиях, ими часто пользовались.

— Как помню и то, что мы взяли чужие вещи без спросу.

— Ой, козочка, даже не начинай. Чьё это всё? Твоё. Усадьба твоя, мыльня тоже твоя и стоит на твоей половине острова. А нора… Считай, что ты просто была не в курсе. Или скажешь, что всё твоё имущество известно и учтено? Не смеши меня. Лучше садись, бери Беса и приступай.

Спорить с так решительно настроенной Волей было бесполезно.

Уже через пять минут Ольга сидела на полу возле матраса, зажав Беса между колен. Щенок, почуяв неладное, активно сопротивлялся. Маленькие ножницы предательски дрожали в тонких девичьих пальцах.

— Аккуратнее. Срезай самый кончик. Вот здесь видишь розовое? Это живое. Туда нельзя.

Ольга, высунув от напряжения кончик языка, поднесла ножницы к когтю. Бес дёрнулся.

— Не трясись, — велела она ему.

— Это ты себе скажи, — хмыкнула Воля. — Он-то как раз спокоен.

Ольга зажмурилась и сжала ручки ножниц. Раздался тихий щелчок. Коготок полетел на пол. Бес чихнул.

— Отлично, — одобрила Воля. — Теперь следующий.

Второй коготь пошёл легче. Третий — почти хорошо. К четвёртому Ольга осмелела, приноровилась — и срезала чуть больше, чем нужно. Бес взвизгнул, дёрнулся и вырвал лапу. На кончике когтя выступила крошечная, с булавочную головку, капелька крови.

Ольга издала странный булькающий звук и побледнела.

— Что? Что такое? — встревожилась Воля.

— Кровь, — прошептала Ольга. — Там кровь.

— Где? — не поняла Воля.

— На лапе. У него. Кровь.

— Где? — Воля, казалось, готова была расхохотаться. — Вот это? Это⁈ Это не кровь, это намёк на неё! Одна капля!

— Я не могу, — Ольга судорожно вдохнула и зажмурилась.

— А ну открыла глаза! Открыла, я сказала! Ты что, крови боишься⁈

Ольга молча кивнула. Перед глазами у неё всё плыло. Бес, забыв про обиду, деловито обнюхивал выпавшие из её рук ножницы. На кончике его когтя всё ещё поблёскивала алая капелька.

— Я не верю, — произнесла Воля ледяным тоном. — Я просто не верю. Ты принимала роды у Пустоты. Ты рвала пуповины голыми руками. Там крови было — ведро. ВЕДРО, Ольга. И ты спокойно это сделала. А тут — капля. Одна. Капля.

— На меня тогда что-то нашло, — прошептала Ольга, не открывая глаз.

— Разум на тебя нашёл! — фыркнула Воля. — Его редкое прояснение. А теперь быстро вытри коготок тряпицей и достриги их уже. Не беси меня, горе-заводчица.

Ольга глубоко вздохнула, открыла глаза и потянулась за тряпицей. Пальцы ещё дрожали, но она заставила себя промокнуть коготок и снова взять в руки ножницы. Бес к этому времени уже совершенно успокоился.

На этот раз справились быстро. Ещё шесть когтей, шесть точных срезов, ни одной капли пролитой крови.

Ольга осторожно посадила Беса на матрас, и тот немедленно заковылял к матери — жаловаться. Пустота деловито обнюхала его, лизнула в нос и пихнула под брюхо. Бездна, до сих пор притворявшаяся спящей, настороженно приоткрыла один серебряный глаз.

Ольга взяла её на руки, и щенок замер, даже хвостом не шевельнул.

— Жуть какая, — пробормотала Ольга. — Она вообще живая?

— Живее всех живых, — заверила Воля. — Просто она не считает нужным тратить энергию на истерики. Учись.

Маленькая борзая не сопротивлялась вообще. Лежала на спине, раскинув лапы, смотрела серебряными глазами в потолок и даже не пискнула.

— Вот это характер, — заметила Воля, когда Ольга закончила. — Или она совершенно не чувствует боли, и я даже не знаю, что страшнее.

— По-моему, ей просто всё равно, — ответила Ольга.

— Ладно, с этим разберёмся позже. Отдавай щенка матери, дай ей сухарик — наша красавица его заслужила, — и давай-ка поговорим о насущном. О планах.

Ольга вздохнула, отложила ножницы, спустила Бездну на матрас и упала на кровать. Разговаривать не хотелось. Хотелось закрыть глаза, накинуть на голову жёсткую и пахнущую плесенью ватную подушку и…

— Нора, — начала Воля. — Нам нужно решить, что с ней делать.

— В каком смысле — что делать? — Ольга печально вздохнула.

И не отцепится ведь теперь.

— В самом прямом. Это убежище, Ольга. Тёплое, сухое, скрытое от посторонних глаз. С камином. С довольно обширной библиотекой, кухней, ванной и настоящим клозетом! Ну… и с кроватью, которая в тысячу раз удобнее твоего соломенного матраса. А самое главное — с окном, из которого отлично видно всё, что творится у твоего нового соседа.

— И что ты предлагаешь? — осторожно спросила Ольга.

— Перебраться туда.

— Нет.

— Почему?

Ольга закатила глаза. Она знала, что этот разговор неизбежен. Знала с того самого момента, как они вчера вышли из тайного убежища под горой.

— Здесь мои собаки.

— Слабый отмаз. Собаки прекрасно переедут вместе с тобой. Там места хватит на всех. В чём настоящая причина?

Ольга долго молчала. Потом подняла глаза и сказала — очень тихо, почти шёпотом:

— Хозяин норы может вернуться.

— И что?

— Вспомни, мы же вчера нашли ещё одну дверь, ту, что ведёт в кипарисовую рощу.

— Она была заперта изнутри.

— Зато у двери в мыльню нет никаких запоров. И тот, кто ею пользуется, может вернуться в любой момент. А если он застанет меня там? Если это тот самый маг земли, который обрушил усадьбу? Что я ему скажу? «Здравствуйте, я княгиня Волынская, проходила мимо, решила у вас пожить»?

Воля молчала. Ольга перевела дух и закончила уже громче:

— Я боюсь. Я не хочу туда перебираться.

— Ясно, — холодно произнесла Воля. — Ты боишься. Ты боишься магомобилей и банников, боишься мыльни, боишься крови, боишься норы. Ты готова прозябать на соломенном матрасе в сарае, лишь бы не рисковать. Чем, собственно? Своей убогой жизнью? Козочка, кто не рискует, тот не пьёт шампанское.

— Я терпеть не могу шампанское, — отбилась Ольга.

— Да что ты? А что ты вообще можешь? Кроме как бояться?

— Я учусь.

— Чему? Стричь когти? Прекрасно! В твоём положении это, безусловно, самый необходимый навык. Только знаешь что? Пока ты учишься стричь когти, твой сосед Лазарев наводит порядок в поместье. И когда он закончит, он придёт сюда. И ты встретишь его так же, как приказчика Мещерякова? С кочергой? Или просто спрячешься под кровать и будешь молиться, чтобы он ушёл?

Ольга вскинулась, но ответить не успела. Воля продолжала — жёстко, напористо, не давая ей вставить ни слова:

— Нора — это стратегический объект. Ты понимаешь это или нет? Она соединяет две стороны острова. С неё видно всё, что делает Лазарев. Она скрыта, там тепло, там даже запасы есть! А ты предпочитаешь сидеть здесь, дрожать и ждать, пока за тобой придут. Отлично. Просто превосходно. Я в восторге.

— Ты закончила? — тихо спросила Ольга.

— Нет. Но продолжу позже.

Они долго молчали. Ольга сидела на кровати, обхватив колени руками. Пустота, почуяв неладное, подняла голову и тихо заскулила.

— Хорошо, — сказала Ольга наконец. — Я согласна ходить в мыльню.

— Это само собой, — фыркнула Воля. — И топить её будешь сама. И воду носить. Хотя бы немного окрепнешь. Дряблые мышцы — позор для…

— Я ещё не закончила. Я согласна каждый день ходить в мыльню. Для того, чтобы осматривать нору. И посматривать за тем, что творится у соседа. Если там безопасно, если станет ясно, что хозяин не появляется, — тогда, может быть, я подумаю о том, чтобы…

Договорить ей не удалось: в дверь громко постучали. Ольга подскочила. Пустота подняла голову и глухо зарычала. Шерсть на загривке встала дыбом.

— Кто там? — прошептала Ольга.

— Откройте, княгиня! — раздался снаружи мужской голос. — Я знаю, вы дома.

— Это ещё кто? — спросила Воля.

— Мещеряков, — ответила Ольга, едва шевеля вмиг побелевшими губами. — Иннокентий Ильич. Собственной персоной.

Она заметалась по сараю. Сдёрнула с гвоздя материнское серое платье, натянула его прямо поверх рубашки и штанов, затянула шнуровку, кое-как одёрнула подол. Схватила косынку, повязала на голову, прикрывая стриженые волосы.

— Топор, — сказала Воля.

— Что?

— Топор возьми. Вон он, у печки стоит.

— Я не буду! — Ольга в ужасе уставилась на оружие. — Ты с ума сошла! Это же Мещеряков! Сосед! Он просто…

— Именно поэтому. Бери.

— Нет!

И в ту же секунду Ольга почувствовала, как тело перестаёт ей подчиняться. Ольга попыталась сопротивляться, но это было всё равно что пытаться остановить течение реки. Её собственные руки, больше ей не принадлежавшие, сомкнулись на рукоятке оружия, и ноги понесли молодую княгиню к двери.

— Не смей! — мысленно выкрикнула Ольга. — Ты не можешь просто так! Это моё тело! Ты не можешь брать его, когда тебе вздумается!

— Делай что должно и будь что будет, — отрезала Воля уже вслух, голосом ниже и твёрже, чем Ольгин. — А ты можешь дуться на меня сколько угодно. Можешь даже поколотить. Потом. Когда твой гость уберётся восвояси.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Иннокентий Ильич Мещеряков. Вопреки всему, что рассказывала о нём Ольга, злополучному соседу Волынских на вид было не больше сорока, и был он хорош собой. Хорош той особенной красотой, которая требует тщательного ухода и немалых средств. Полноватый, но не рыхлый. Гладко выбритое лицо с тонкими, породистыми чертами, холёные руки, длинные пальцы, украшенные массивными перстнями. Слишком массивными, чтобы быть простыми украшениями. Одет непрошеный гость тоже был безупречно: тёмно-синий сюртук тонкого сукна, шёлковый галстук, белоснежная сорочка с высоким воротником. От него пахло дорогим табаком и лавандовой водой.

Маленькие, тёмные, глубоко и узко посаженные глазки смотрели цепко, оценивающе, и Воля мгновенно поняла: перед ней не просто богатый сосед, а опасный, умный хищник, привыкший всегда получать то, что хочет.

— Перстни, — мысленно произнесла Ольга. Воля чувствовала, как она напряжена. — Это обереги. Посмотри, сколько их.

— Он тебя что, боится? — искренне удивилась Воля, совершенно бесцеремонно разглядывая гостя. — Он сам разве не маг?

— Очень слабый воздушник. Потому и вбил себе в голову, что я — прекрасная для него партия. Старый род, сильная кровь. Дети могут быть одарёнными.

— А могут не быть?

— В принципе, не могут. Ты же не думаешь, что я выйду замуж за этого мерзкого старикашку? Посмотри на него и ответь, за что вообще можно любить мужчин? Да я такое даже терпеть рядом с собой никогда не смогу.

Воля мысленно хмыкнула, но ответить не успела.

Мещеряков, замерший было на пороге при виде растрёпанной девицы с топором в руке, быстро оправился от удивления.

— Княгиня! — начал он с лёгким поклоном и опасливо покосился на топор.

— Иннокентий Ильич, — произнесла Воля голосом Ольги — но на полтона ниже, чем обычно. — Какая неожиданность. Прошу прощения за мой вид: вы застали меня за хозяйскими делами.

Она демонстративно медленно опустила топор и прислонила его к стене у двери — так, чтобы он оставался на виду.

— Я… э… добрый день, княгиня, — Мещеряков поправил сюртук и снова натянул на лицо приличествующую улыбку. — Признаться, я не ожидал такого… тёплого приёма.

— А я не ожидала гостей, — холодно ответила Воля. — Что вам угодно?

— Быть может, вы позволите мне войти? — он бросил выразительный взгляд на сарай. — Разговор у меня строго конфиденциальный.

— Ну раз так… проходите.

Она отступила в сторону, пропуская его в сарай. Мещеряков, поколебавшись, шагнул внутрь.

— Княгиня, — начал он, поворачиваясь к Ольге, — я пришёл, потому что беспокоюсь о вас. До меня дошли слухи, что вы живёте в… стеснённых обстоятельствах.

— Слухи? — Ольга вскинула бровь. — От кого же?

— Люди говорят, — он неопределённо повёл рукой. — И я решил лично убедиться, что вы ни в чём не нуждаетесь.

— Как видите, не нуждаюсь.

Мещеряков обвёл взглядом сарай. Его губы дрогнули в снисходительной улыбке.

— Вы сильная девушка, княгиня. Я всегда это знал. Но гордыня — плохой советчик. Вы могли бы принять мою помощь.

— Помощь? — переспросила Ольга. — И какого же рода?

— Самую разную, — Мещеряков шагнул ближе. — Дом. Кров. Положение в обществе. Вы — наследница великого рода. Я — человек с положением и средствами. Такой союз…

— То есть вы предлагаете мне выйти за вас замуж, — сухо констатировала молодая княгиня. — Правильно я понимаю? И чем, простите, вызван сей душевный порыв?

— Вы уж простите мне прямоту, но всё это, — Мещеряков обвёл взглядом сарай, — совершенно неслыханно. Я понимаю: юность, максимализм, нежелание принимать помощь… Но нельзя же так! Вы молоды, красивы — и вот так губить себя — это преступление. Перед родом. Перед Империей. Перед самой собой.

— Как трогательно, — произнесла Воля и сама услышала, каким ледяным стал её голос. — Вы приехали читать мне проповедь, Иннокентий Ильич? Или всё-таки по делу?

Мещеряков опешил. Он явно ожидал увидеть испуганную, сломленную девочку, а столкнулся с холодной, самоуверенной девицей, которая смотрела на него без тени страха.

Впрочем, он снова быстро взял себя в руки.

— По делу, — ответил он, растягивая губы в светской улыбке. — По делу. Вы нуждаетесь в доме, в средствах, в защите. А я готов всё это вам предоставить. В обмен на…

— Погодите, — перебила его Воля. — Я разве нуждаюсь в подобном?

Мещеряков поперхнулся и ошеломлённо захлопал глазами. Ольга же громко рассмеялась, и это окончательно сбило её гостя с толку.

— Сударь, — произнесла Воля, отсмеявшись. — Помощь — это вещь душеспасительная. И бескорыстная. А то, что предлагаете вы, есть чистая сделка. И пока я не услышала ни одного вашего предложения, способного меня хоть в какой-либо мере заинтересовать.

— Почему же? — Мещеряков снова овладел собой. — Очень даже хорошие предложения. Я могу дать вам…

— Ни в чём вами перечисленном я не нуждаюсь, — твёрдым тоном ответила Ольга. — Такая жизнь, — она обвела рукой сарай, — мой выбор. И моё право. Знаете ли, магические практики моей силы требуют полного самоотречения. А я твёрдо намерена достичь высот в овладении своей магией. А светская суета лишь мешает. Вы, как маг, должны меня понять.

Глаза Мещерякова опасно блеснули. Он подался вперёд, и Воля кожей почувствовала его возбуждение.

— Магические практики? — переспросил он. — Вашей силы? Вы говорите о… о той самой силе? О даре Волынских?

— Вы забываетесь, сударь, — сухо ответила Волынская и медленно от него отстранилась. — Какое вам дело до дара Волынских?

— Так он у вас есть? Дар? — Мещеряков даже не пытался скрывать жадного интереса. — Тот самый, о котором я столько наслышан? Княгиня, вы не представляете, как это меняет дело! Если у вас действительно есть сила вашего рода, то наш союз…

— Никакого союза не будет, — оборвала его Воля и развернулась к двери. — И с этого момента, Иннокентий Ильич, всё наше общение будет вестись исключительно в письменном виде.

— Что? Да я…

— Разучились писать? Это бывает, наслышана, очень сочувствую. Но поправимо. Наймите обученного человека, он обязательно вам поможет. Мой адрес вы знаете.

— Я прибыл к вам…

— Ах, да! Хорошо, что напомнили. Сегодня же отдам распоряжение не принимать ваши суда на моём острове. И ноги вашей здесь чтобы больше не было.

Мещеряков задохнулся от ярости. Его холёное лицо побагровело, пальцы сжались в кулаки. На мгновение Воле показалось, что он сейчас бросится на неё, но он сдержался.

— Вы пожалеете, — выдавил он. — Я уйду. Но я вернусь. И заберу себе и остров, и вас саму, и ваших… — он бросил взгляд на жутко оскалившуюся Пустоту, — дворняг. Но уже совершенно на других условиях.

Выплюнув это, он резко развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью. Шаги его затихли где-то за поворотом тропинки. Хлопнула дверца магомобиля, взвыл мотор — и звук начал удаляться, пока не стих совсем.

— О, он ещё и приехал! — Воля фыркнула. — Твоего недруга добрые жители острова подвезли прямо к порогу.

Ольга громко всхлипнула и в сарае стало тихо.

— Видишь? — спросила Воля. — Вот так. А ты боялась.

— Я до сих пор боюсь, — прошептала Ольга. — Ты… Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты объявила ем войну. Настоящую войну. Он теперь не отступится.

— Он и раньше не собирался отступаться, — возразила Воля. — Просто теперь ты знаешь это наверняка.

Ольга медленно сползла по дверному косяку на корточки и закрыла лицо ладонями.

— Я не могу так, — прошептала она. — Я не могу всё время бояться. Бояться Мещерякова, бояться Лазарева, бояться неведомого врага, который убил родителей. Я устала бояться.

— Тогда перестань, — просто сказала Воля. — Если потребуется — я снова буду твоим голосом. Твоей силой. Твоей волей.

— Я не хочу быть куклой, — прошептала Ольга. — Ты заставила меня взять топор.

— Да. Заставила. И так будет всегда, пока ты не научишься брать его сама.

Ольга подняла голову и посмотрела на топор. Он стоял у стены, где его оставила Воля. Чернёное лезвие тускло поблёскивало в скупом утреннем свете, а руны на нём сияли ярким голубым светом.

— Что это? — прошептала молодая княгиня.

— Ого, — выдохнула Воля. — А вот это уже интересно.

— Что «интересно»⁈ Почему он светится⁈

— Понятия не имею. Но мне это нравится. Очень нравится.

Ольга медленно поднялась на ноги, не сводя глаз с топора, протянула руку и коснулась лезвия. Руны вспыхнули ярче, отозвались теплом под пальцами — и погасли.

— Похоже, ты ему подходишь. Теперь у тебя есть надёжный защитник.

— Твои слова да Создателю бы в уши.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Прикорм щенкам начинай вводить сразу, едва у них откроются глаза. Предлагай им козье молоко и свежий творог, а после — и мелко нарубленное свежее мясо, курятину или козлятину. Дичь щенкам никогда не давай. Поначалу они непременно откажутся. Предлагай снова и снова, обмазывай морды прикормом, заставляй их облизываться. Повторяй до тех пор, пока не попробуют сами. Большие пометы берут прикорм много охотнее малых».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Этой ночью Ольге не спалось.

Прислушиваясь к мерному дыханию Пустоты и тоненькому посапыванию щенков, она ворочалась с боку на бок на жестком матрасе и думала. Сон не шёл. Перед глазами стоял Мещеряков. Цепкий взгляд темных глаз, пальцы с перстнями. «Вы пожалеете». Она знала, что он не шутил. Уже пожалела, да кто ее спрашивал?

— Спишь? — раздался в голове голос Воли.

— Уже нет.

— Я всё думаю.

— Я заметила. Это ты меня мучаешь, — недовольно вздохнула Ольга и перевернулась на другой бок.

— Скорее уж ты меня, — фыркнула Воля. — Как можно бездарно спать, не зная, что у тебя в активах? Я бы сдохла. Уже дохну.

— Ну… До сих пор тебя это не очень тревожило. Может, всё не так страшно? Ты спрашивай. — Покладисто отозвалась Ольга, и Воля услышала в её голосе слабую улыбку.

— Итак. Что мы имеем? Не на словах, а на деле. Руины усадьбы. Гараж и исправный мобиль. Сарай. Домик садовника. Сад, мыльня, нора… — Воля перечисляла, и Ольге почему-то представилось, как она загибает пальцы. — А где, кстати, живёт твоя нянюшка?

— Понятия не имею, — призналась Ольга. — Где-то точно живёт.

— Превосходно. Что ещё?

— Часовня. Но я там давно не была, даже не знаю, цела ли она. Разграблена наверняка. Ты же видела, что с усадьбой…

— Видела и в ужасе, козочка. Твои люди разворовали усадьбу своего хозяина… Ладно, к этому мы еще вернемся, что еще?

— Какие-то хозяйственные постройки. Конюшня была. Еще летняя кухня. Маленькая водяная мельница на ручье. Отец очень любил ловить с мальчишками рыбу в запруде, но Гарика туда не пускали. Матушка боялась, что он утонет…

— Это все пока на словах. Кстати, а псарни? — перебила Воля. — То место, где мы нашли Пустоту…

— А, — вяло отозвалась Ольга, переворачиваясь на другой бок. — Нет, это малые псарни. Отец там держал только щенных и течных сук. Они близко к усадьбе. Есть ещё дальние. Большие.

Повисла тишина. Такая, что Ольга занервничала.

— Ты чего?

— Почему ты молчала? — мысленный голос Воли прозвучал зло и холодно.

Ольга долго не отвечала. Потом очень тихо произнесла:

— Говоря откровенно… мне страшно увидеть, что там. Когда-то мы с Гариком часто ходили туда, разговаривали с псарями, играли со щенками.

— Твоя манера прятать голову в песок просто убийственна, — заявила Воля.

— Куда? — удивилась Ольга.

— Африканские страусы. При любой опасности прячут голову в песок. Ладно, забудь. Давай спать. Теперь у меня есть план на завтра.

— И какой же? — поинтересовалась Ольга.

— Мы пойдём смотреть дальние псарни. И вообще — пора составить фактическую карту всего имения.

— Да. Прекрасная идея. — неожиданно согласилась Волынская. — Я в детстве на уроках… впрочем, это уже совершенно не важно. — Громко зевнула.

— Спи.

К собственному величайшему удивлению, Ольга действительно быстро уснула.

⤛⇜⥈⇝⤜

Утро выдалось ясным, ласковое солнце заливало остров мягким золотом, и даже сарай, обычно мрачный и тёмный, казался уютным. Поднялась Ольга на удивление бодрой, хотя мысль о предстоящем осмотре «владений» тревожила. Умылась, переоделась, позавтракала сама и покормила Пустоту. Тщательно осмотрела щенков. Толстые, крепкие, они оба уже не просто уверенно вставали на длинные лапы, но и пытались ходить. Получалось забавно.

Воля все это время молчала.

— Я готова, — вслух произнесла наконец Ольга, затягивая жилет.

— Топор не забудь.

Дальние псарни находились на северо-восточной оконечности острова — той, что выходила к проливу Порфмий. Дорога туда заняла около часа.

Через липовую аллею, служившую живой границей северной части усадьбы, свернули на узкую, едва заметную тропинку, которая вела к восточному краю острова. Трава была ещё влажной от росы, и штаны Ольги быстро промокли до колен. Ветки одичавшего шиповника цеплялись за рукава. Где-то вдалеке монотонно и печально кричала какая-то птица.

Ольга шла, опустив голову, и молчала. Воля тоже молчала, но совершенно иначе, напряжённо и выжидающе.

— Здесь всё заросло, — произнесла она наконец.

— Да, — тихо ответила Ольга. — Я не была тут… очень давно. А больше ходить сюда некому.

Сад постепенно редел, уступая место дикому кустарнику, а потом — высоким соснам, которые росли только на этой стороне острова. Воздух здесь был суше, пахло хвоей.

— Красиво, — заметила Воля. — И совсем не похоже на ваш субтропический рай.

— Здесь не всегда так было, — ответила Ольга. — Отец говорил, что сосны посадил его прадед. Он хотел, чтобы на острове были разные ландшафты. Чтобы собаки привыкали к разным условиям.

— Умный был человек.

— Да. Все так говорили.

Тропа сделала крутой поворот, обогнула старую сосну с раздвоенной вершиной, нырнула под полог шеренги огромных шелковиц, и неожиданно деревья расступились.

Ольга замерла.

Она помнила, как в детстве отец водил их с Гариком туда, показывал собак, что-то там объяснял, Гарик слушал, она больше смотрела. Тогда здесь было весело и интересно, кипела жизнь, громко тявкали щенки, повсюду сновали взрослые псы, хлопотали псари. Направляясь сегодня сюда, она ожидала увидеть запустение и разруху.

Но действительность поражала.

— Ничего не понимаю, — прошептала она.

— А я, кажется, начинаю понимать, — мрачно отозвалась Воля.

Небольшой портик, когда-то украшавший центральный вход, почти полностью обвалился. Массивные каменные колонны лежали унылой грудой, и дикий виноград уже протянул к ним цепкие щупальцы. Но за обвалом все стены стояли. Темная черепичная крыша была цела. Каменные опоры даже не покосились. Забранные частой кованой решёткой окна темнели аккуратными квадратами.

— Смотри, козочка, а псарни-то целы. Дом Волынских разрушен и разграблен, а здесь землетрясения не было. Это не случайность.

Ольга молча перешагнула через обломок портика и вошла внутрь.

Псарни были построены большой буквой «П». Два длинных крыла вольеров, а между ними — выгульная площадка, сейчас густо заросшая крапивой и диким щавелем, но когда-то, судя по остаткам покрытия, засыпанная крупным морским песком.

— Это можно быстро расчистить, — заметила Воля. — Морской песок — отличное покрытие для вольеров. Не гниёт, не пылит и всегда в избытке.

— Ты уже планируешь, — тихо сказала Ольга.

— А ты нет?

Ольга молча пожала плечами…

Она медленно шла вдоль стен, рассматривая каменные кормушки и вделанные прямо в стену каменные чаши, в которых журчала вода.

— Родники, — Воля не могла скрыть удивления. — Это как?

— Да. Это уже отец придумал. Вызвал водника… Мага. Тот поднял сюда воду, и вот. В жару собаки ложились прямо в чаши. Им нравилось.

— Уважаю. Твой отец знал толк в собаках.

Ольга опять промолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком.

Все пространство вольеров было поделено на отдельные загоны частыми коваными перегородками. Их незапертые калитки, ведущие в общий вольер, кое-где покосились и громко скрипели. И только. Внутри каждого загона располагались массивные деревянные лежаки на каменных основаниях, укрытые толстыми травяными циновками.

— А вот и щенятник, — Ольга остановилась, кивая вперед.

Щенятник был отделён от взрослых вольеров невысокой каменной стенкой с деревянной калиткой. Внутри — четыре небольших загона, каждый с собственным лежаком. И крошечные роднички — по одному на каждый загон.

— Чисто, — подытожила Воля. — Ни следов грабежа, ни погрома.

— Может, просто не успели?

— За три года⁈ Нет, козочка. Наш таинственный недруг оставил это место для себя.

Молодая княгиня Волынская только вздохнула. Возразить было нечего.

В просторном каменном амуничнике было темно. Узкое оконце под самым потолком давало скудный свет, светильников не нашлось, но, когда глаза привыкли к полумраку, Ольга тихо ахнула.

Вдоль стен тянулись полки. На них, аккуратно расставленные и разложенные, лежали небольшие ящики с аммуницией. Кожаные с бронзовой фурнитурой ошейники — широкие, тиснёные красивым орнаментом, с крупными кольцами для поводков. Сворки — длинные кожаные ремни с кольцами и карабинами, поводки разной длины и крепости, цепочки. Пуходёрки и гребни для шерсти, щётки с длинными деревянными ручками. Когтерезы, сразу несколько штук, разного размера. Ножницы — для стрижки и для медицинских нужд. Даже машинка для стрижки, ручная, с блестящими лезвиями. И высокая стопка белых эмалированных мисок, на удивление чистых.

— Господи, — выдохнула Воля. — Это же целое состояние. Надеюсь, оно не заложено.

Ольга опять промолчала.

Небольшое помещение, которое Воля тут же мысленно окрестила домиком кинолога, было оборудовано как кухня и медицинский кабинет одновременно. Посередине стояла огромная чугунная мясорубка, привинченная к тяжёлому дубовому столу, а за ней — плита, целая и, кажется, даже исправная. Рядом с плитой поблёскивала медным боком большая кастрюля. Чуть дальше — ещё одна стопка чистых маленьких мисок, аккуратно сложенных одна в другую.

Ольга обвела глазами полки вдоль стен. Стеклянные банки с сушёными травами, бутыли с тёмной жидкостью, горшочки с мазями, высохший и растрескавшийся брусок зелёного мыла — огромный, килограмма на два. В углу — высокая застеклённая стойка с чистыми полотенцами.

— Поразительно… — Воля наконец обрела дар речи.

— Волынские просто любили собак.

— Они понимали собак. И понимали, что на них можно построить великолепный бизнес. — Воля помолчала. — И кто-то ещё это понимает.

Ольга подняла голову.

— Ты о чём?

— Тот человек… Он прекрасно понимал всему этому цену. И он планирует сюда вернуться. Кто это, Ольга?

— Я не знаю.

— Врёшь. Не мне — себе. Думай.

Ольга молча вышла из амуничника. Ей вдруг стало холодно, несмотря на высокое яркое солнце, заливавшее выгульную площадку.

У обрушенного портика Воля вдруг заметила странное мерцание под каменными обломками.

— Посмотри, — велела она. — Вон там. Что это?

Ольга прищурилась. Мерцание шло от камня, когда-то венчавшего арку входа. Под ним слабо пульсировал голубоватым светом едва видимый знак.

— Охранный контур, — немного подумав, заключила Ольга. — Да, я сейчас вспоминаю, что домовой прислуге запрещали сюда ходить. Видимо, он до сих пор работает.

— Контур вокруг всей псарни, — потрясенно прошептала Воля. — Он не даёт войти чужим. Поэтому здесь всё цело. А дом почему-то стоял без защиты — и его разрушили.

— Да. Но почему тогда я прошла?

— Ты — своя. Он тебя пропустил.

Ольга снова задумалась. Псарни под защитой. Дом — нет. Кто-то целенаправленно разрушил дом и не тронул псарни. Этот кто-то знает всё.

Обогнув псарню с тыльной стороны, она вдруг заметила, что от калитки куда-то вбок ведёт практически не заросшая узкая тропинка.

— Куда она ведёт? — нарушила её размышления Воля.

Ольга пожала плечами и двинулась вперёд. Тропинка вилась через заросли орешника, потом ныряла в неглубокий овраг, пересекала ручей, поднималась — и неожиданно выходила к старой кирпичной стене, увитой всё тем же вездесущим плющом. В стене темнела низкая дверца, почти незаметная в тени.

— Это мыльня, — сказала Ольга, и голос её упал. — Вход с торца, я узнала его. Мы пришли к норе с другой стороны.

Воля примерно минуту молчала.

— Тропинка не заросла, — произнесла она наконец. — Хотя ты говорила, что здесь никто не ходит. Присмотрись к ней.

Ольга присела на корточки и осторожно коснулась ладонью земли. Тропинку покрывала порядком потрескавшаяся, но всё ещё гладкая корочка тёмной глазури.

— С ума сойти… — медленно сказала Воля. — Это залито расплавленным камнем.

— Маг земли, — прошептала Ольга.

— Чувствую, как у меня развивается землемагофобия. — Пробормотала её невидимая собеседница. — Ты всё ещё не хочешь мне ничего рассказать?

— Я не знаю, кто это, — произнесла Ольга вслух. — Правда, не знаю.

— Ладно, — неожиданно мягко ответила Воля. — Зато теперь мы знаем, что он совершенно точно был здесь, и не раз. Этому есть доказательство. Собирай факты, козочка. Когда-нибудь они сложатся.

Обратно к сараю Ольга шла медленно. Утренний подъём духа испарился без следа. Целые псарни, амуничник с инструментами, охранный контур — всё это было хорошо, правильно, давало надежду. Но тропинка, залитая камнем, и мысль о маге земли, который ходит по острову как по своему дому, гасили эту надежду на корню.

К сараю она подошла уже заполдень. На крыльце у двери сиротливо стояло ведро, и, заглянув в него, Ольга уже даже не удивилась: две ощипанные курицы, крынка молока, прикрытая чистой тряпицей, и глиняная миска с творогом и варёными яйцами. Дар неведомого благодетеля.

— Савва Исаевич? — сказала Воля.

— Или нянюшка, больше некому, — согласилась с ней Ольга.

Потом снова вздохнула, подняла ведро и шагнула в сарай.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Если приучить собаку работать за корм, она перестанет работать за интерес. Охотничья собака должна получать еду из рук хозяина не как плату, а как дар».

(Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»)

Письмо пришло на рассвете.

Ольга проснулась оттого, что Пустота тихо заскулила. Молодая княгиня медленно подняла голову от подушки и увидела на столе знакомо сложенный треугольником лист. Письмо от Гарика. Его тень сработала как обычно: беззвучно и аккуратно.

Медленно сев на кровати, Ольга зевнула, натянула на плечи тоненькое байковое одеяло, пальцами подцепила письмо и осторожно развернула его. Почерк Гарика.

Молодой князь Волынский писал, что очень внимательно изучил её письмо и благодарен сестре за доверие, как и за то, что она не обижена на него.

— Обижена? — удивилась Воля.

— Да… — Ольга вздохнула. — Гарику кажется, что, поступив в Академию, он меня бросил и предал. А я после того просто обязана его ненавидеть.

— За что⁈

— Вот и я удивляюсь. Здесь осталась сама. Да уже знаешь всё. Испугалась и спряталась. Здесь тепло, кормят, нянюшка рядом…

— Да, я всё это время пытаюсь понять, как ты умудрилась прожить столько времени на острове. С твоими-то навыками.

— Ничего сложного. В саду уже скоро будет множество фруктов, над мельницей есть небольшая оливковая роща. Федора Лукинишна собирала на стол. Каши варила какие-то, сыр… Я плохо помню. Всё было как будто во сне. Нянюшка говорила, что это алтарь так… Я же всё время болела.

— А Гарик? — задумчиво спросила Воля. — Он тоже болел?

— Нет, но он совершенно другой, он же… — тут Ольга вдруг бросила взгляд на письмо и осеклась. — Давай лучше прочтём, что там дальше.

Получив письмо Ольги, Гарик внял её просьбе и немедленно принялся изучать историю их семьи, пользуясь своим положением ловца и доступом к закрытым для простого обывателя источникам. Как и следовало ожидать, никакой официальной информации о ныне здравствующих родственниках он не нашёл. Зато в библиотеке Третьего департамента Магического надзора обнаружился прелюбопытнейший документ, в котором утверждалось, что некая Елизавета Ильинична, в девичестве Волынская, старшая сестра отца, состояла в тайном браке с иностранным подданным, промышленником Генрихом Бергом. Брак этот был заключён по лютеранскому канону в маленькой кирхе где-то под Выборгом и, разумеется, не афишировался. Представительница древнейшей и некогда влиятельнейшей российской дворянской фамилии, дальняя родственница самого Императора, не могла позволить себе столь опрометчивый шаг.

Скандал благополучно замяли (как подозревал Гарик, не без вмешательства Волынских-младших), и в следующий раз имя Елизаветы Берг-Волынской всплыло десять лет спустя — уже в хрониках криминальной колонки. Холодным мартовским утром Елизавету нашли убитой в дешёвом гостиничном номере города Нового Выборга. Преступник неожиданно обнаружился там же: он прятался в шкафу. Услышав странные звуки, служители порядка открыли дверь шкафа и обнаружили там молодого любовника Елизаветы, совершенно обезумевшего мещанина Федота Степанова. Молодой человек горько плакал, прижимая к груди окровавленный нож, и был совершенно гол. Супруг Елизаветы, промышленник Генрих Берг, не снеся позора, вместе с их общим сыном Константином немедленно заложил все свои активы и покинул пределы Российской Империи.

«Представь себе моё изумление, — писал Гарик. — Никогда даже не слышал о том, что у нашей тётки был ребёнок».

— А я-то как… потрясена, — задумчиво пробормотала Ольга. — Я и о тётке-то слышу впервые.

— Да… вот это рояль, — радостно фыркнула Воля.

— Какой… — Ольга перевела взгляд на своё отражение в оконном стекле и нахмурилась. — При чём тут рояль?

— Не бери в голову. Дальше читай, не тяни, я почерк твоего брата не разбираю.

«Получается, что у нас с тобой есть кузен. Константин Генрихович Берг. О нём почти ничего не известно. Детство провёл за границей. Мать свою он потерял, когда мальчику было лет пять или шесть. И теперь, когда наш род почти угас… Ты понимаешь, что всё это значит? Впрочем, может статься, что он давно умер, и все наши изыскания — пустая трата времени. С другой стороны, ссылаясь на слова сама-понимаешь-кого, ты сама просила найти любого, кто мог бы иметь зуб на нашу семью. Согласись, кандидатура безупречна. Посылаю тебе всё, что нашёл относительно этой истории. Береги себя».

К письму прилагалась потрёпанная газетная вырезка. «Трагедия в Выборге», — гласил заголовок. Дальше — скупые строки о том, что Елизавета Берг, урождённая Волынская, была найдена мёртвой в гостиничном номере при совершенно скандальных обстоятельствах, детали которых по понятным причинам запретила разглашать полиция. К газетной вырезке был прикреплён крошечный дагерротип, с которого на Ольгу смотрела молодая женщина с тонкими, аристократическими чертами лица. Светлые волосы и большие тёмные глаза, совсем как у неё самой. Фамильное сходство неоспоримо.

— Ничего себе, — прошептала Ольга.

— Вот тебе и ничего себе, — отозвалась Воля. — Кузен Константин Берг. Осиротевший ребёнок, выросший за границей. Семейная трагедия, которую твои родители, видимо, предпочли забыть, и обида на род, который отвернулся от его матери.

— Ты думаешь, это он?

— Не знаю. Но мотив у него есть. И он — носитель вашей крови. Помнишь, что сказали твои родители? «Кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени». Идеально.

Ольга долго молчала, разглядывая дагерротип. Потом аккуратно сложила письмо и убрала в сундук.

— Вот это открытие, — пробормотала она.

— Хоть какая-то определённость, — Воля пыталась звучать ободряюще. — Попроси Гарика покопаться в архивах и поискать всё о Бергах. Кто такие, откуда. Как вообще этот Берг умудрился жениться на русской княжне и так быстро рога отрастить. Куда именно он уехал после её смерти.

— Я сегодня же ему напишу… — особенного воодушевления в голосе Ольги не было.

— А теперь давай дела делать. У тебя сегодня гости. Ты помнишь?

Ольга долго молчала, глядя на дагерротип.

— Она была красивая, — сказала она наконец. — Эта Елизавета.

— Очень. И судя по молодому любовнику в номере — жутко несчастная. Часто встречающееся сочетание. Ладно, отложим семейные тайны до вечера. Давай-ка возьми себя в руки.

Ольга вздохнула и отложила письмо.

— Ты готова? — спросила Воля.

— Нет. Но это не важно.

Она подошла к сундуку и достала материнское платье — то самое, серое, шерстяное, которое надевала на Радоницу. Встряхнула, расправила складки. Потом взяла косынку, повязала на голову, скрывая стриженые волосы, и… взяла себя в руки.

До назначенного срока оставалось не так много времени, а дел оставалось ещё предостаточно. Воля теперь заставляла её каждый день перестилать матрас Пустоты старой ветошью, которую вечером просто сжигали в печи. Благо тряпок было в избытке — целый чулан. Нужно было умыться, поесть, покормить Пустоту, подмести, а потом протереть влажной тряпкой полы, вымыть посуду и миски — и всё это под нотации Воли о том, как важно соблюдение правил гигиены в питомнике.

Ближе к полудню Ольга устало сидела на крыльце, сжимая в ладонях кружку с остывшим смородиновым чаем, и отстранённо смотрела на тропинку. В такое утро хорошо было бы просто сидеть и ни о чём не думать. Но думать приходилось.

— Значит, так, — Воля сегодня была в ударе. — Слушай меня внимательно. Кто бы ни пришёл — ты не корчишь из себя гордую княгиню. Гордыня сейчас не уместна и выглядит жалко. Ты — девушка в трудных обстоятельствах, которая тем не менее остаётся хозяйкой этого острова. Не лги никому, даже не вздумай! Простые люди ложь чувствуют за версту. Обыкновенная честная сделка. Поняла?

— Постараюсь.

— И ещё. Не приглашай их в сарай. Нечего им пялиться на Пустоту и щенков. Не говоря уже обо всём остальном. Разговор веди снаружи. Поставь себя так, чтобы они стояли перед тобой. Ты — княгиня. Они — твои люди. Дистанция должна сохраняться.

— Я запуталась. Княгиня или девушка в обстоятельствах?

— Одно другому вообще не мешает, поверь.

Пустота, лежавшая в тени старой яблони, подняла голову и насторожила уши. А через минуту Ольга и сама услышала голоса.

— И главное — не бойся. Они пришли к тебе. Не к Мещерякову, не к старосте, не к отцу Герману. К тебе.

Ждать пришлось недолго. На тропинке, ведущей от посёлка, показалась целая процессия. На несколько шагов впереди остальных широким размашистым шагом шла высокая и дородная женщина в тёмном платке, такого же цвета длинном ситцевом платье и чистом переднике. Судя по несомненному внешнему сходству — мать вчерашнего гонца.

За ней размашисто шагал хорошо знакомый Ольге Ефим, староста рыбацкой артели. Она отстранённо заметила, что свой выгоревший на солнце картуз Ефим снял и теперь нервно теребил его в правой руке. Следом за старостой натужно пыхтели трое мужчин, которых Ольга не знала.

Первый — высокий, сутулый, седой, со смуглым лицом и чёрными отчего-то руками. Он то и дело вытирал ладони о широкие ситцевые штаны, будто стеснялся этой черноты. Толстенький и взъерошенный коротышка с окладистой бородой и в длинной, как будто не по размеру, рубахе едва поспевал за сутулым, а замыкал процессию сухой, жилистый старик в серой фетровой шляпе и добротном клетчатом костюме, штанины которого были заправлены в ослепительно блестящие на солнце сапоги. Старый модник держался увереннее остальных и поглядывал на Ольгу оценивающе.

— Делегация, — мысленно фыркнула Воля. — Видишь, козочка, я снова была права. Они пришли не за помощью с нечистью. Аборигены явились прояснить твой статус-кво.

— Потом объяснишь это слово, — тоже мысленно вздохнула Ольга и медленно поднялась со ступеней.

Ефим остановился в нескольких шагах от крыльца и почтительно поклонился.

— Сударыня, вы уж простите, что скопом и без предупреждения. Но дело не терпит.

— Ваша светлость, — коротко улыбнувшись, поправила его Ольга, подсознательно ожидая, что Воля вмешается и одёрнет её. Или просто выразит недовольство. Но та промолчала.

Гости молча переглянулись и снова ей поклонились. Никто не посмел возразить.

— Ещё раз простите нас, ваша светлость, — важно произнёс Ефим. — Позвольте представить вам всех.

Ольга прищурилась и молча кивнула.

Ефим повернулся к высокому сутулому мужику и указал на него пальцем.

— Трофим, угольщик. У него на отшибе угольная печь, снабжает топливом всю округу.

— Интересно, а лес он чей жжёт? — подала голос Воля. — Не из воздуха же уголь берётся. Я бы на твоём месте провентилировала этот вопрос. Вношу в список важных.

Ольга не стала ей возражать. Иначе пришлось бы признать: владетельная княгиня и не подозревала о том, что уголь берётся из дров. Самой ей это и в голову не приходило.

Трофим дёрнул головой — не то кивнул, не то поклонился. Руки он спрятал за спину. Ольга мягко ему улыбнулась.

Ефим перевёл взгляд на круглого взъерошенного мужичка.

— Прохор. Птицу держит, яйцами торгует.

— А кормит он птицу зерном, — тут же прокомментировала Воля, и Ольга почувствовала, как заныли виски. — Которое берёт где? Сомневаюсь, что покупает. Скорее всего — сам растит. На твоей земле, козочка. Помечаю.

— Можно подумать, что у тебя есть тетрадь для заметок, — не удержалась от мысленной колкости Ольга.

— У меня память не девичья. В отличие от некоторых. Улыбайся аборигенам, княгиня.

Ольга послушно приподняла уголки губ, Прохор неуклюже ей поклонился, и из его светлых волос выпало пёстрое пёрышко. Птичник неловко дёрнул рукой, попытался поймать его на лету, смахнул в траву и мучительно покраснел.

— И Михей Аверьянович, — Ефим указал на сухого старика. — Торговец. Держит бакалейную лавку на рынке и мелочную у пристаней.

Старик чинно поклонился. Взгляд у него был острый, цепкий, но не дерзкий.

— А меня зовут Аграфена, — женщина сама шагнула вперёд. — Я вдова рыбака. Мой муж ходил на баркасе с Ефимом. Теперь вот сама… — Она запнулась. — Сын мой, Тишка, вчера к вам прибегал. Говорил, вы велели взрослым прийти. А отец Герман сказал, что вы обязательно поможете.

— Отец Герман? — Ольга вскинула бровь.

— Ну да. Он к пристаням ходит по вторникам, благословляет. Сказал, что это дела не церковные, но княгиня Волынская теперь в силе и в духе, и ежели какая беда — идти прямо к вам. Что вы уж скорее поможете, чем императорские приставы.

— Хм… Вот, значит, как… А я всё гадаю: почему ты ему доверяешь? — задумчиво произнесла Воля. — Ты же терпеть ненавидишь мужчин.

— Отец Герман — священник! — мысленно возмутилась Ольга.

— Ну да. Хочешь сказать, что у него между ног не болтается никаких отвратительных органов, только чистая благодать?

— Да ты просто чудовище, Воля. Помолчи, не мешай мне.

— Слушаю и повинуюсь, ваша светлость.

Ольга мысленно взвыла.

— Аграфена у нас предводитель всех вдов, — коротко усмехнувшись, добавил Ефим, кивая на женщину.

Вдова молча поклонилась.

Ольга обвела всех взглядом. Воля всё-таки вывела её из хрупкого равновесия. Сердце колотилось где-то в горле, но, вопреки ожиданиям, голос прозвучал ровно:

— И что привело вас сюда? — произнесла она громко. — Неужто случилось нечто такое, что заставило жителей вспомнить обо мне?

Аграфена снова переглянулась с Ефимом. Тот кивнул.

— Ваша светлость, случилось, — сказала она. — Нечисть на Пантике завелась. У меня первой началось. Пару недель назад окорок в погребе сгнил. Хороший, копчёный, просоленный. Потом сала шмат и огурчики в бочке. Вино в бутылях разом скисло. По стенам поползла серая плесень.

— Дожди были. Может быть, дело в этом? — Ольга старательно хмурилась, искренне считая, что так выглядит серьёзней и значимей.

— Дожди каждый год, а такого у нас отродясь ещё не было! — запальчиво возразила рыбачка, оглядываясь на Ефима. Тот согласно кивнул.

— Потом в погребах у соседей всё сгнило. Потом ещё у троих, на той стороне Лунной улицы. Продукты гниют теперь и в кладовках, и на ледниках. В чуланах крупа плесневеет. А в углах кто-то громко шуршит. Кот был у святого отца, да куда-то пропал. А собак больше нет, сами знаете. Старосте говорили — тот руками разводит. А тут ещё…

Она замолчала, поджав губы. Нахмурившийся при упоминании старосты Ефим громко кашлянул.

— Ещё что? — нетерпеливо спросила Ольга.

— Люди увидели всякое, — неохотно произнёс староста. — По ночам. Тени какие-то. Не то звери, не то… — Он осёкся, покосился на Аграфену. Та кивнула. — Не то призраки. Мальчонка вон, Тишка, говорит, что видел, как из его погреба что-то вылезло. Круглое, серое, с длинным хвостом и зубами.

— Обычная крыса? — Ольга прищурилась.

— Светилось оно, — значимым тоном добавил торговец. — Я сам видел, на складе у пристани. У нас, ваша светлость, такая ж беда. Чай английский плесневеет, кофий прогорк… десять пудов бакалеи на свалку!

— Точно не крысы, — пробасил птичник Прохор. — Сдаётся мне, аберранты.

Ольга молчала. Воля внутри напряглась.

— Ты только не вздумай сбежать, ваша светлость, — осторожно пробормотала она.

— В платье попробуй побегай сама, — мысленно отмахнулась княгиня.

— Так когда, говорите, это началось? — спросила Ольга вслух.

— С месяц назад, — ответила Аграфена. — Сперва думали — просто погреба отсырели. Весна, дожди. А потом поняли — не просто.

— А раньше такого не было?

— Никогда, — твёрдо сказал Ефим. — Я здесь родился, княгиня. Отец мой здесь родился. Никакой нечисти в погребах отродясь не водилось. Святые отцы говорили — на острове благословение княжеского алтаря. А теперь, значица… Кхм. Как-то так.

— Круглое, серое, светится и с хвостом… — задумчиво произнесла Воля. — Хорошенько запомни. В атласе нужно найти этих тварей.

— Месяц назад я как раз особенно сильно заболела… — Ольга безмолвно ответила ей. — Валялась в горячке, едва не умерла. А потом неожиданно появилась ты. Странное совпадение, тебе не кажется?

— Позже подумаем. А пока заканчивай переговоры. Тебе осталось совсем немного: сделать значимый вид и назначить цену. Дерзай, ваша светлость.

— Хорошо, — ответила Ольга одновременно и Воле, и гостям. — Я возьмусь за это. Но мне нужна будет ваша помощь.

— Какая? — быстро спросила Аграфена.

— Для начала мне нужно знать, где именно завелась нечисть. Чем больше подробностей — тем лучше. Опросить нужно всех жителей острова, может, кто ещё о них молчит.

— Сделаем, — кивнул Ефим. — Ещё что?

Ольга задумалась.

— Мне понадобится пара крепких парней, — сказала она и сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало. — Чтобы никого не пускали туда, где я колдую. И ещё, про оплату. Я работаю не за деньги.

Произнеся эту фразу, Ольга вдруг поняла, что не знает, что говорить дальше.

Её гости переглянулись, и торговец вдруг громко ответил:

— Извинения просим, княгиня, но мы люди простые. Ходить вокруг да около не умеем. Скажу прямо: всем хочется знать, что теперь будет. С островом. С нами. С вами.

— В каком смысле? — опешила Ольга.

— В самом прямом, — вступил снова Ефим. — Вы — княгиня Волынская. Вы владеете этим островом. Но последние три года мы вас не видели. Ваш брат уехал. Усадьба лежит в руинах. Собаки пропали. Мы платили подати — кому? Мы не знаем.

— Подати уходили кредиторам, — спокойно ответила Ольга. — Всё, что собиралось с княжества, шло на погашение долгов моего отца. Я не видела этих денег.

— Вот как, — произнёс угольщик. — А мы думали…

— Что я обезумела? — Ольга грустно усмехнулась. — Посмотрите на меня.

Она развела руки, позволяя им увидеть: старое, заштопанное платье. Стоптанные сапоги. Косынку, прикрывающую волосы.

— Да, я знаю, о чём вы толкуете. О том, что, дескать, я спятила и отказываю Мещерякову в его брачных притязаниях, — тихо сказала она. — Верно?

Гости в ответ опустили глаза.

— Но делаю я это вовсе не потому, что мне нравится жить в сарае, а потому что Волынские издавна были хранителями всей Киммерии. А я, как вы верно заметили, тоже Волынская. Всё это время вы жили на моей земле, и я не требовала с вас ничего сверх того, что вы отдавали в казну княжества. Я не напоминала вам о долгах. Не выселяла из домов. Не забирала последнее. Но поверьте, уж Мещеряков-то с вас взыщет.

Повисла тишина. Аграфена поёжилась. Лавочник кашлянул в кулак. Торговец переглянулся с Ефимом.

— Это правда? — спросил птичник, обращаясь скорее к старосте, чем к Ольге. — Выходит, княгиня нас всех покрывает?

— Всё так, — кивнул Ефим.

— Мещеряков со своих-то три шкуры спускает, слыхал я, — торговец вздохнул. — Не надобно нам его.

— Так какого ж… — начал было угольщик, но осёкся под взглядом Аграфены.

— Я понимаю, почему вы здесь, — вздохнула Ольга. — Вам нужно знать, чего от меня ждать. Отвечу прямо: я хочу восстановить то, что было разрушено. Усадьбу. Псарни. Хозяйство. Но я не смогу сделать это одна. Мне нужна ваша помощь. Вы помогаете мне — я помогаю вам.

— Браво, козо… ваша светлость, я уже жажду вступить в твою партию, — хмыкнула Воля.

Ольга нервно моргнула.

— А кредиторы? — осторожно спросил Михей Аверьянович.

— Кредиторы — это наша с братом забота. Вы здесь ни при чём. Вы платите аренду за землю, на которой живёте. Этого довольно.

— Пока что, — буркнул угольщик.

— Пока что — да, — согласилась Ольга. — Но если я умру с голоду, всё обернётся иначе.

Ефим усмехнулся.

— Это напрасно вы, ваша светлость, — произнёс он. — Не дадим мы вам с голоду помереть. Нешто вся Пантика не прокормит свою княгиню…

Аграфена вдруг всхлипнула и утёрла глаза краем платка.

— Спасибо вам, барыш… ваша светлость, — прошептала она.

— Пока не за что, — ответила Ольга. — Завтра в полдень я буду в поселке. Тогда и решим, с чего начать.

Гости правильно поняли её последнюю фразу, раскланялись и спешно начали расходиться. Ефим надел наконец свой картуз и двинулся к тропинке. Мужчины потянулись за ним, переговариваясь вполголоса. Аграфена помедлила. Оглянулась на уходящих, потом вытерла руки о фартук и шагнула ближе к Ольге.

— Ваша светлость, — произнесла она вполголоса, — дозвольте спросить.

— Спрашивай.

— Правду ли говорят про вас?

Ольга замерла. Сердце пропустило удар.

— Что именно говорят? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Что у вас маг поселился. Братец ваш из столицы прислал его. А некоторые и вовсе болтают… — Аграфена запнулась, подбирая слова. — Что он теперь ваш полюбовник.

Ольга долго молчала. В висках гулко стучало.

— Сними платок, — неожиданно произнесла Воля.

— Что⁈

— Сними платок. Покажи ей. Она не враг.

— Она меня предаст! — мысленно вскинулась Ольга. — Ты понимаешь, что делаешь⁈

— Снимай.

Пальцы Ольги дрожали. Она подняла руки и медленно, очень медленно стянула с головы платок. Светлые, неровно остриженные пряди упали на скулы. Большеглазый мальчишка — вот кого видела перед собой Аграфена.

Женщина несколько секунд молча смотрела на неё. Потом губы её дрогнули в понимающей и совершенно заговорщицкой улыбке.

— Я так и думала, — произнесла она тихо.

— И что скажешь теперь? — прошептала Ольга.

— А ничего, — Аграфена пожала плечами. — Мужская одежда — оно и сподручнее. Я сама, когда муж утонул, его портки натянула и пошла рыбу солить. Мне так и сказали: «Аграфена, ты баба или кто?» А я им: «Я вдова, и мне детей кормить надо. А в юбке на баркасе делать нечего». Так что я вас понимаю, сударыня. Иногда нам приходится браться и за мужские дела.

Произнеся это, она подмигнула, улыбнулась ещё шире, показала большой палец, стремительно развернулась и широкими шагами пошла догонять старосту.

Ольга медленно опустилась на крыльцо.

— Она всем расскажет, — прошептала она. — Что ты наделала.

— Она только что вступила с тобой в заговор, — спокойно ответила Воля. — Так налаживаются связи, балда. Ты ей доверилась — она это оценила. Люди вообще обожают быть сопричастными. Теперь у тебя есть союзница.

— Откуда ты знаешь?

— Я разбираюсь в людях. Работа заводчика — это не только собаки. У каждого щенка есть свой потенциальный хозяин, его покупатель. И с каждым из них мне приходилось договариваться.

— Зачем? — искренне удивилась княгиня.

— Настоящий питомник — это не просто место, где рождаются и подрастают щенки, — строгим мысленным голосом отозвалась Воля. — Это история и традиции. Владельцы собак — единомышленники, которых ты приглашаешь в свой круг, вдохновляешь идеями и ведёшь за собой.

— Мне пока это трудно понять… Мы никогда так не делали, — поспешно добавила Ольга, почувствовав недовольство Воли. — Но в одном ты права: только женщина может стать настоящим союзником. Мы всегда платим сторицей за доверие — в отличие от мужчин, которые сразу думают, как бы это использовать.

Ошарашенная таким поворотом её мыслей, Воля в ответ промолчала.

— Значит, завтра мы едем в деревню, — решительно произнесла Ольга вслух.

— Значит, завтра, — согласилась Воля. — А пока…

Договорить она не успела. Ольга поднялась, приоткрыла дверь и уверенно взяла в руки топор, прислонённый к косяку.

— Ты куда?

— Тренироваться, — ответила Ольга.

⤟⤛⥈⤜⤠

Вечером они снова сидели в норе. Ольга, уже привычно растопив камин, листала книги с полок в поисках хоть какой-то информации о мелких аберрантах. На глаза ей попался рисунок: мелкий зверёк с длинным чешуйчатым хвостом, торчащими зубами и тремя парами глаз. Подписано изображение было аккуратным почерком — «Eitus vulgaris, или обыкновенный эйт, питается остаточной магией и отрицательными эмоциями».

— Кажется, я нашла, — прошептала она.

— Нет… Не очень похоже. Скорее вот этот, смотри: «Eitus nebulosus, или эйт туманный, мелкие, два глаза, живут колониями. Боятся дневного света, сами ярко светятся в темноте. Питаются магическими эманациями тлена и разложения, которые сами же и разносят. Если в погребе завелись эйты — это не так страшно, но тоже неприятно. Их можно выморозить или изгнать магическим светом. Опасаются кошек». У нас, кстати, есть кот.

Ольга покосилась на кота. Тот лениво зевнул.

— Этот кот не полезет в погреб.

— Я вот думаю, не этот ли кот сбежал от отца Германа?

— В таком случае ему можно лишь посочувствовать.

Ольга захлопнула книгу и свернулась клубком в кресле. Пустота лежала рядом, положив голову ей на колени. Сытые щенки мирно спали в корзине у входа. Кот, развалившийся на ковре у камина, тихо урчал.

За выходившим на долину окном быстро смеркалось. С утра дул северный ветер, значит, ночь будет прохладной. Подумав об этом, Ольга зябко поёжилась и бросила взгляд на дом Лазарева.

Там было на что посмотреть. Прямо над лужайкой перед домом в воздухе висел сигарообразный летающий аппарат. Огромный и серебристый, с двуглавым орлом на боку, он медленно опускался на траву. От его винтов по высокой траве луговины в долине бежали волны, и мелко дрожали ветви вековых кипарисов, прикрывающих окна норы.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Это что за летающий аппарат? Дирижабль?

— Аэроскаф, — машинально поправила Ольга. — Судя по гербу — Императорские воздушные линии. Прилетел из столицы.

Открылся овальный люк, из него медленно выдвинулась небольшая площадка и плавно спустился ярко светящийся трап. Спустя несколько минут по нему одна за другой начали спускаться… женщины.

Подскочив, Ольга кинулась к окну и прижалась лицом к стеклу. Первой на землю ступила одна очень полная, в бежевом платье, с огромной корзиной в руках. За ней шла высокая, тонкая, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами. Третья — совсем юная, рыжеволосая, она звонко смеялась, запрокидывала голову и, размахивая руками, ловко балансировала на трапе.

Буквально через несколько минут перед аэроскафом собралась довольно внушительная группа. Женщин было много — не меньше дюжины. Очень разные: совсем молоденькие и постарше. Одно их объединяло: все прибывшие на остров были прекрасно одеты: светлые дорожные платья, кружева, шляпки, перчатки. Оживлённо переговариваясь, гостьи смеялись, жестикулировали и, судя по всему, пребывали в отличном расположении духа.

А следом за ними на землю спустились дюжие мужики в серых штанах и рубахах, расшитых какими-то синими знаками. Перекинувшись парой слов, они деловито подвинули трап, открыли люк в нескольких метрах от пассажирского и уже через несколько минут принялись разгружать грузовой отсек. На коротко стриженную траву один за другим опускались чемоданы и саквояжи, коробки и свёртки, какие-то кожаные тюки. Двое грузчиков вытащили комод. Большой. Розово-перламутровый. На фоне аэроскафа он выглядел так забавно и несуразно, что Ольга фыркнула.

— Ничего себе, — повторила Воля, но уже совсем другим тоном. — Козочка, ты только посмотри. Твой Лазарев, похоже, притащил сюда целый гарем.

— Он не мой, — снова зло фыркнула Ольга.

— Да ладно, не кипятись. Ты посмотри — они явно собрались здесь жить! Вон, даже комод привезли. Розовый.

— Видимо, опальный друг цесаревича решил совершенно расслабиться и отдохнуть, — процедила Ольга. — Все мужчины таковы. Животные.

Кот, развалившийся на ковре, поднял голову, посмотрел на Ольгу долгим взглядом жёлтых глаз, потом медленно встал и демонстративно вышел из комнаты.

— Даже кот с тобой не согласен, — заметила Воля.

— Кот — тоже мужчина.

— Кот — это кот. А ты лучше подумай вот о чём: зачем ссыльному князю понадобилось везти на остров столько женщин?

— Зачем вообще мужчинам женщины? — Ольга скривилась. — Ответ очевиден.

— Ничуть. Посмотри на них непредвзято. Они не похожи на… гм… представительниц определённой профессии. И явно не аристократки. Одеты пусть и недёшево, но вполне скромно, при этом со вкусом. Это не гарем, козочка. Это что-то другое.

— И что же?

— Думаю… работницы. Но не простые кухарки и горничные. Скажи, а сосед твой женат?

— Сомневаюсь… Уж на что я была далека от столичного света, и то слышала сплетни о Лазареве.

— Даже не представляю, что может услышать домашняя девочка из-под маминой юбки, — Воля не удержалась от колкости.

— Красавец и сердцеед, любимец и бессердечный соблазнитель женщин, — Ольга сделала вид, что не заметила её. — Разве приличная девушка отдаст свою руку такому?

— Даже не представляешь, с каким удовольствием, — усмехнулась её незримая собеседница.

Ольга выразительно поджала губы, покачала головой и перевела взгляд на лужайку. Аэроскаф уже поднялся и медленно разворачивался на север. Женщины скрылись в доме. Поспешившие им навстречу люди Лазарева заносили последние тюки. Розовый комод, покачиваясь, медленно плыл над аккуратно подстриженными кустами.

В сводчатых окнах дома один за другим зажигались огни, и уже через несколько минут весь фасад засветился, как праздничный торт.

— Интересно, — произнесла Воля, — а где же он сам?

— Кто? — не поняла Ольга.

— Лазарев. Он навёл порядок в доме. Прислал сюда своих людей, а сам всё ещё не явился. Бесит.

— Может, он и не приедет?

— Не бери в голову, козочка. Это я так, просто ворчу. Ненавижу неопределённость. Приедет он или нет — в сущности, нам с тобой совершенно без разницы. Даже если не вспоминать о неожиданно обретённом кузене — есть дела и поважнее. Например, найти того стряпчего, что составлял договоры с жителями посёлка на аренду земли. Что там по поводу угольной печки и поля на склоне холма? И посмотреть бы ещё закладные. Ты Гарику написала о них?

Ольга задумалась. Потом вдруг улыбнулась.

— Ты права, пора браться за ум. И мне уже даже не страшно об этом подумать. Сейчас напишу.

Ночь опустилась на остров. В холмах снова завыл аберрант. Пустота подняла голову, прислушалась, тихо вздохнула и снова опустила морду на лапы.

⤟⤛⥈⤜⤠

«Первый мясной прикорм щенкам вводить надо сразу, как у них прорежутся молочные зубы. Давать следует свежее тёплое, мелко нарубленное мясо, лучше крольчатину или козлятину. Свинину и дичь щенкам никогда не давай. Не мешай мясное с молочным. Суку к мискам щенков подпускать можно смело: глядя на мать, они куда быстрее поймут, что это еда».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Когда солнце ещё только-только оторвалось от горизонта, молодая княгиня Волынская вышла на поляну за сараем. Трава здесь ещё серебрилась обильной ночной росой, и от этого Ольге казалось, что она ступает по битому стеклу.

Взмах, поворот, вдох. Медленно, плавно, не сводя взгляда с узкой полосы зеркальной глади залива, видневшейся между деревьями. Раз. Выдох. Два. Поворот, встала на цыпочки, наклонилась, взмахнула руками и выпрямилась. Воля безмолвствовала. Топор лёг в ладонь как влитой. Каждую руну на лезвии Ольга могла бы нарисовать по памяти.

Перехватила за край рукояти обеими ладонями, развернулась, отвела топор за спину и резко обрушила его на воображаемую цель. Лезвие рассекло воздух со свистом, и полено располовинилось.

Ольга замерла, всё ещё сжимая рукоять обеими руками, чувствуя, как дрожит. Руны на лезвии вспыхнули голубым. Кажется, артефакт был ей доволен.

— Хороший удар, — неожиданно отозвалась Воля. Мысленный голос её прозвучал ровно, но Ольга уловила в нём совершенно новую интонацию.

— Ты видела? — прошептала она. — Он снова светится.

— Видела. Поздравляю.

— Спасибо.

— Это не комплимент, козочка. Ты перестала быть дилетанткой. Ещё несколько недель таких тренировок, и я смогу спокойно сидеть в твоей голове, не опасаясь, что тебя убьют при первой же стычке.

— Недель⁈ — Ольга опустила топор.

— А как же думала? — фыркнула Воля. — Я вообще удивляюсь тому, как ты быстро освоила эту штуку. Слишком быстро для козочки из-под маминой юбки… Ты полна сюрпризов, ваша светлость.

Ольга только нахмурилась и провела ладонью по лезвию. Металл был тёплым. Руны медленно гасли.

— Удивительное ощущение, — тихо сказала она. — Я впервые почувствовала себя сильной.

— Скоро привыкнешь. Ладно, хватит размазывать сопли. Пора кормить твоих подопечных.

В сарае их встретил требовательный щенячий писк. Бес, услышав шаги хозяйки, немедленно заявил о своих правах на завтрак. Бездна, как обычно, молчала, она терпеливо сидела у самой двери и смотрела на Ольгу своими серебряными глазами. Пустота, вольготно развалившаяся на матрасе, лениво пошевелила хвостом.

— Ну-ка, посмотри на их зубы, — велела Воля.

Ольга послушно присела перед щенками и осторожно приподняла губу Беса. Тот возмущённо завозился, но Ольга уже увидела всё, что хотела: мелкие и острые, как иголки, молочные зубы прорезались полностью.

— Ничего себе, — сказала она. — Полный комплект.

— Отлично. Пора начинать первый мясной прикорм.

— Это ещё что такое?

— Ты что, думала, они всю жизнь на одной молочке просидят? Собаки — животные хищные, козочка. Щенкам нужно мясо.

Ольга растерянно оглянулась. В сарае не было ничего, кроме остатков вчерашней каши, крупы в мешке и нескольких утиных яиц.

— У нас нет мяса, — сказала она.

— Сегодня мы едем в посёлок. У тебя же договорённость с людьми. Вот и будешь добытчицей.

Пустота, услышав слово «посёлок», подняла голову и тихо, вопросительно тявкнула. Ольга потрепала её по узкой белой голове.

— Ты сегодня со мной, — сказала она. — Поможешь.

— Кстати, о мясе: а в жару ты такие продукты хранишь где? — деловито осведомилась Воля, пока Ольга путалась в платье.

— В погребе, — справившись со шнуровкой, Ольга безуспешно пыталась заплести стремительно отрастающие волосы в короткую косичку. — То есть в земле, у стены сарая. Там ямка, нянюшка её крышкой ещё прикрывала. Яйца прятала.

— Не очень надёжно, но за неимением, так сказать, гербовой, пишем на чём придётся. Щенкам нужен животный белок. Мясо и яйца, хорошо, что ты напомнила. А ещё ты должна знать несколько правил.

— Вещай, — разрешила княгиня, завязывая косынку.

— Первое: пища для щенков не должна быть разнообразной.

— Ты ничего не перепутала? А как же…

— Козочка, слушай профи и не перебивай.

— Слушаюсь, ваша бесплотная светлость.

— Собаки гиперконсервативны. Это тебе не козы, которые жрут всё подряд. Мясо щенкам дают мелко нарубленным, свежим и тёплым. Можно давать сырой яичный желток, без белка. Творог или простоквашу, но никогда не мешай молочные продукты с мясом. Молоко — только козье. От коровьего у них будет понос. Но обычное молоко можно сквашивать в простоквашу.

Словно слыша их безмолвный разговор, Пустота поднялась с матраса, облизнулась и громко вздохнула.

— Да! Суку обязательно подпускай к миске щенков.

— Так она же всё съест, — Ольга нахмурилась.

— Ну и пусть. Щенки учатся есть, глядя на неё. К тому же она всё равно переработает корм в молоко и покормит их. Поняла?

— Поняла, — Ольга влезла в Гариковы сапоги и тоже грустно вздохнула.

— И ещё: сначала все щенки едят из одной миски. Разделять их будешь позже. Щенок считает, что съедобно только то, что едят другие.

— Зачем ты мне сейчас это всё говоришь? Вот когда мясо добудем, тогда…

— Козочка, я в любой момент могу просто исчезнуть. Так же внезапно, как появилась. Мы же с тобой до сих пор не знаем, как я оказалась в твоей голове и зачем. Тебе в голову не приходила эта мысль?

— Я её к себе в голову не пускаю.

Ольга бросила взгляд на щенков. Бес уже снова тыкался носом в материнский живот, а Бездна всё так и сидела, пристально глядя на Ольгу.

— Они растут очень быстро, — сказала она.

— Ты же сама говорила, что теневые борзые вообще растут иначе, — отозвалась Воля. — Чему удивляешься?

Ольга зачем-то кивнула, мгновение подумав, накинула поверх платья жилет, пристроила топор к дверному косяку и решительно направилась к гаражу. Следом за ней из сарая выскользнула Пустота.

Магомобиль тёмной глыбой выступал из гаражного полумрака. Ольга погладила его гладкий капот, открыла дверцу, села за руль. Индикатор заряда показывал… пустоту. Положила ладонь на панель.

— Давай, — сказала она себе. — Получалось же. А теперь очень надо.

Она закрыла глаза и потянулась к тому тёплому, яркому, что ощущала где-то глубоко под рёбрами. К своей силе. На этот раз её магия отозвалась мгновенно. Вспыхнула искрами, скользнула вниз по руке, хлынула через пальцы. Кристалл под капотом вдруг вспыхнул так ярко, что на мгновение осветил весь гараж. Индикатор заряда на панели дрогнул и пополз вверх, заполнив шкалу разом и едва не до половины.

Ольга отдёрнула руку. Сердце бешено колотилось.

— Ничего себе, — задумчиво произнесла Воля. — А раньше ты полдня пыхтела.

— Сама не знаю, как вышло.

— Ну-ну, — в голосе Воли прозвучало сомнение. — Что-то ты всё же темнишь, ваша светлость. Как руль крутится, не забыла?

— Подскажешь.

Пустота уверенно запрыгнула на заднее сиденье и свернулась там, положив морду на вытянутые лапы. Закусив губу, Ольга рычагом переключила задний ход, медленно выжала педаль, и магомобиль выкатился из гаража. Разворачивались они с приключениями. Куст жасмина, вольготно разросшийся у ворот гаража, пал жертвой водительских навыков Ольги. Воля почти не орала.

Сама дорога до посёлка заняла от силы четверть часа.

Аграфена-рыбачка встретила их на площади у церкви. При виде магомобиля она всплеснула руками.

— Ваша светлость! А я думала, люди насочиняли про вас…

— Как видишь, нет, — Ольга, очень довольная тем, как ловко она припарковалась, даже столб не задев, выбралась из-за руля и медленно огляделась. — Я приехала, как договаривались.

Напротив церквушки над площадью возвышалась небольшая башня, формой похожая на водонапорную. На её красном кирпичном боку красовались большие часы с позолоченным циферблатом и ажурными стрелками.

— Неплохо они тут живут, куда лучше князей, — тут же буркнула Воля.

— Наверняка это гордость посёлка. А мы пунктуальны, заметь.

Стрелки часов показывали пять минут после полудня.

— Похоже, меня здесь так скоро не ждали? — произнесла Ольга, выразительно кивнув в сторону часов.

— Так да! То есть нет! Так это мы мигом! — Аграфена обернулась и зычно крикнула в сторону рослого кипариса: — Тишка! Беги за Ефимом, скажи, что княгиня приехала! Ждёт наша светлость и гневаться изволяют!

Чумазый мальчишка пулей вылетел из-под дерева и, на ходу подтягивая штаны, припустил по улице вниз. Аграфена проводила его взглядом и снова повернулась к Ольге.

— А это, стало быть, та самая собачка? — она кивнула на Пустоту, которая выбралась из машины и теперь стояла рядом с Ольгой, настороженно поводя ушами.

— Та самая — это какая?

— Из княжеских псарен. Мужики говорили, что их больше нет. Всех извёл братец ваш.

— Ничего себе новости, — хмыкнула Воля. — И как это всё понимать, ваша светлость?

— Как, как, — Ольга вздохнула, стараясь не злиться. — Мы как приплыли сюда… Гарик долго пытался узнать, куда делись собаки. Весь остров перевернул, каждого расспросил о собаках.

— Дай угадаю: никто ничего не видел, не знал и вообще не слыхал о каких-то там псах?

— Всё так, — вспомнив мрачное лицо брата, Ольга всё-таки разозлилась и отвернулась от Аграфены, делая вид, что разглядывает вход в церковь. — А теперь вот. Нашли виноватого.

— Красивая, — с уважением произнесла Аграфена, рассматривая собаку. — Худая только.

— Она просто борзая. К тому же — уже очень старая.

— Откормим мы вас, — словно не услышав, продолжила вдова. — У меня как раз курица вчера перестала нестись. Вечером как зарублю — принесу вашей борзой. Всё польза…

Отказываться благоразумная Ольга не стала.

Пока ждали Ефима, Аграфена успела рассказать, что поговорила с жителями посёлка, как вчера и просила её Ольга. Доподлинно нечисть видели в пяти погребах: у неё самой, у Трофима-угольщика, у Прохора-птичника, в портовых складах и ещё у одной вдовы, которую звали Степанида. В остальных домах гнили не было, но многие жаловались на то, что вино подкисает, опара не поднимается и простокваша горчит.

— Люди боятся, — добавила Аграфена. — Говорят, скоро по всему посёлку пойдёт.

— Там будет видно, — спокойно ответила Ольга.

Ефим появился быстро, а с ним и ещё несколько мужчин, из которых Ольга узнала лишь Прохора. Они окружили Ольгу. Обветренные лица, насквозь пропитанные солью и потом рубахи, пыльные сапоги. Все жители острова были чем-то неуловимо похожи: рослые, светлоглазые, много рыжих. По встревоженным взглядам Ольга видела: они ждут. Вот только чего: помощи или прямых доказательств того, что молодая княгиня владеет родовой силой Волынских.

— Давай уже, козочка, не тяни, — прервала её размышления Воля. — Время за полдень, а у нас там щенки без еды и без присмотра.

— Начнём с вашего погреба, — тихо вздохнув, обратилась Ольга к Аграфене. — Веди.

К удивлению Воли, погреб в небольшом домике рыбака был глубоким и основательным. Спуск в него открывался прямо у входной двери, вниз по вырубленной прямо в камне лестнице. Остро пахнуло сыростью и сладковато-удушливой гнилью. Ольга зажгла светлячок и шагнула вниз. Её взгляду открылась довольно большая пещера, то ли вырубленная, то ли вымытая морской водой в пористом известняке. Низкий сводчатый потолок, служившие полками широкие каменные уступы вдоль стен, плотно уставленные пузатыми стеклянными банками и бутылками. Пустота тщательно обнюхивала ступени, и княгиня почувствовала, как напряжена собака. В углах погреба кто-то громко и нагло шуршал.

— Они там, — тихо сказала Аграфена, замершая у входа. — Я дальше не пойду, простите, княгиня. Боюсь.

— Уходи. И мужчин попроси сюда никого не пускать, — кивнула ей Ольга.

Аграфена исчезла.

Подняв светлячок выше, молодая княгиня сделала ещё несколько шагов и увидела их. Туманные эйты. Не такие уж и мелкие. Размером с некрупную кошку. Серые аберранты с длинными, выступающими из-за верхней губы зубами и ярко светящимися глазами сбились в углу в большую кучу и под лучами Ольгиного светлячка злобно зашипели. Пустота зарычала и бросилась было вперёд, но лишь громко клацнула зубами по воздуху. Слишком стара. Полупрозрачные твари легко уходили от неё, как вода ускользает сквозь пальцы.

— Наверное, я могу их выжечь, — прошептала Ольга. — Зажгу светлячок посильнее…

— Ага, и себя выжжешь, и Пустоту, — отозвалась Воля. — Разрушительная ты моя. Мозг включи, очень советую.

— Тогда что? — скрипнула зубами княгиня. — Выморозить, как советует атлас?

— Думай сама. Это твой дар. Ты знаешь, что делать.

Ольга замерла. Черт, как же невовремя Воля решила показать характер… Или она догадалась? Ольгин дар. Тот самый, о котором она всё это время так старательно молчала. Проклятие рода Волынских. Дуальность, позволяющая совмещать мёртвое с живым, переводить хаос в материю, превращать бесплотных тварей в уязвимую плоть.

— Волюшка, милая, не уходи, — прошептала она.

— Не скули, — огрызнулась подселенка.

— Я не могла тебе рассказать.

— Скрывать правду от существа, живущего у тебя в голове? Очень умно, продолжай в том же духе.

— Я боялась.

— Боялась меня? Ты серьёзно?

— Ты не понимаешь… Меня… — Ольга запнулась. — Мой дар — это проклятие. Если кто-то узнает, что я умею на самом деле и что я…

— Потом, — перебила Воля. — Всё потом. Сейчас от тебя ждут, что ты разберёшься с нечистью. Давай. И запомни, подруга: что бы ты ни делала — я на твоей стороне.

Ольга молча кивнула, крепко зажмурилась и потянулась к тому страшному и глубокому, о чём долгое время старалась не вспоминать. Её тёмная сила. Мутная и бездонная лужа на дне её души.

Вопреки всем её ожиданиям сила отозвалась сразу. Как будто бы всё это время ждала. А может, оно так и было. Волной поднялась по спине, обожгла плечи холодом, хлынула вниз по рукам, так что пальцы заныли. Не открывая глаз, Ольга выбросила ладони вперёд. Густой чёрный туман соскользнул с её рук и накрыл плотным пологом копошащуюся в углу кучу эйтов. Те пронзительно запищали, и Пустота выпрыгнула из-за хозяйской спины.

Ольга открыла глаза и увидела, как её старая сука с неожиданной резвостью хватает одного эйта за другим. Они больше не были бесплотными тенями, став вполне материальными серыми меховыми мешочками с длинными зубами, и Пустота легко с ними справлялась. Хруст. Визг. Громкое чавканье суки. Через минуту всё было кончено. Пустота, довольно облизываясь, сидела посреди погреба и обстоятельно завтракала. Вокруг неё валялись растерзанные тушки эйтов.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Это что сейчас было?

— Мой дар, — тихо ответила Ольга. — Я могу переводить аберрантов в состояние живого. Делать их материальными. Уязвимыми.

— Ты можешь — что⁈

— Ты слышала.

— Очешуительно. У меня просто слов нет цензурных, ваша светлость. Или темнейшество?

— Прости, но с некоторых пор я никому не доверяю. Родовой дар Волынских, доставшийся мне, но не Гарику. Моё проклятие. Думаю, именно из-за него и убили наших родителей.

— Сомнительное утверждение, но… Ладно, — Воля, казалось, взяла себя в руки. — Ладно. Это… это многое меняет. Значит, ты можешь превращать аберрантов в обычных зверей.

— Теоретически — да. Но я ничего не умею. И не в обычных. Они сохраняют свои магические свойства, даже став материальными. Но становятся уязвимыми. И с оговорками, но могут размножаться.

— Размножаться, — повторила Воля. — Погоди. Теневые борзые…

— Да. Их создали с помощью этого дара. Мой предок перевёл аберранта в живое состояние и повязал с собакой. Так появилась порода.

— А Бездна?

— Я не знаю. Я просто не дала ей умереть. Но, кажется, она получила больше хаоса, чем обычные теневые борзые.

— Ничего себе, — Воля замолчала. Потом добавила: — Значит, ты всё это время скрывала от меня такое. Что ещё? Говори уже, время есть, пока Пустота не закончит.

— Я… ну в общем… не нежный цветочек. Мама, конечно, хотела бы воспитать меня именно так, но отец…

— Хоть какая-то от него польза, — радостно фыркнула Воля. — Прости, продолжай. А я-то всё думала, как ты всё-таки выжила здесь. Извини, но с момента моего появления твоя нянюшка появлялась у нас всего пару раз. Не похоже на трепетную опеку.

— Зря ты так. Просто у нас с Гариком были отличные учителя. Из ловцов.

— Потом мне расскажешь, что это такое за звери. И, Ольга, — Воля сделала паузу, — я понимаю, почему ты молчала. Это правда опасный дар. И я не обижаюсь. Но теперь — никаких секретов. Договорились?

— Я постараюсь.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Выводить щенков на выгульный двор следует сразу после каждого кормления и с того самого момента, как они начинают выходить из гнезда. Так приучают помёт к чистоплотности и порядку, без коих не вырастить здоровой рабочей собаки». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Резкий, скрежещущий вопль разорвал утреннюю тишину. Ольга подскочила на кровати, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось. Рука сама потянулась к топору, прислонённому к изголовью. Лежавшая на матрасе Пустота подняла голову, повела ухом и снова опустила морду на лапы. Щенки даже не проснулись.

— Что это⁈ — прошептала Ольга.

— Птичка, — сонно отозвалась Воля. — Коростель. По-латыни Crex crex. Согласись, весьма точно. Забавная такая, на длинных ножках, пёстренькая. Не аберрант, расслабься. Видишь, Пустота даже не дёрнулась.

— Какой коростель? — Ольга прижимала левую руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

— Да дергач же, проснись, козочка. Курочка водяная. Живёт в высокой траве, которой у тебя здесь в избытке, орёт по ночам и на рассвете. Мерзкий голос, согласна. Но для собаки — просто часть привычного шумового фона. А ты что же, до сих пор их не слышала?

Ольга перевела дыхание и снова рухнула на подушку.

— Я думала, аберрант.

— Ну-ну… Снова темнишь, ваша светлость?

За окном снова раздалось оглушительное «крекс-крекс». Пустота пошевелила хвостом, но даже не открыла глаз.

Ольга тихо вздохнула. Она чувствовала: Воля не злится, но что-то существенно изменилось. Вчерашний разговор всё ещё стоял между ними невидимой стеной. Похоже, пришло время для давно назревавшего объяснения.

— Ты вчера меня укоряла в том, что я скрывала от тебя свой дар, — тихо произнесла Ольга. — И ты была права. Но ты тоже ничего о себе не рассказываешь. Вообще ничего. Я толком не знаю тебя. Как доверять?

Воля долго молчала. Ольга уже решила, что она снова обиделась, когда в голове раздалось:

— Ладно. Справедливо. Спрашивай.

— Кто ты? Откуда?

— Я же говорила. Мой мир — без магии. У нас не было никакого Великого Прорыва, алтарей, аберрантов. Мы живём на континентах, а не на архипелагах. Я — единственная дочь в семье. Отец — бывший военный. Вышел на пенсию, купил дачу, пытался заниматься хозяйством. Овец разводил, бройлеров, лошадей… Ни в чём не преуспел. Такое часто бывает с военными: они как будто теряют внутренний стержень, когда служба заканчивается. — Воля сделала паузу, Ольга устроилась на кровати поудобнее. — Мама осталась в городе. Довольно быстро нашла себе молодого «друга». Я узнала об этом случайно. Переживала ужасно. А потом подумала и отцу говорить не стала. Зачем? Ему и так тоскливо. Но с тех пор мы с ней только время от времени перезванивались.

— Мы с тобой чем-то похожи, — задумчиво произнесла Ольга.

— Даже не представляешь, насколько.

Ольга сделала вид, что не заметила этой фразы.

— Ты была замужем?

Воля коротко хмыкнула.

— Мне показалось, что ты… любишь мужчин, — осторожно добавила Ольга, и в её тоне прозвучало такое плохо скрытое осуждение, что Воля расхохоталась, заставив княгиню подпрыгнуть от неожиданности.

— Ты считаешь меня аморальной? — наконец успокоившись, весело спросила Воля.

Ольга поёжилась. Конфликтовать с существом, поселившимся в твоей голове, — та ещё затея. Но врать ему… Она молча кивнула.

— Козочка, милая, попробуй раскинуть мозгами. Мой мир не похож на твой. У нас нет магии, нет династических браков, зато есть технический прогресс. В моём мире все люди пользуются электрическими машинами. Слуги уже не нужны.

— И кто же тебя содержал? — осторожно спросила Ольга.

Воля фыркнула.

— Я сама себя содержала. И нет, козочка, не придумывай. Уж не знаю, как в вашем мире женщины могут сами себя содержать, но проституцией я не промышляла. У нас женщины самодостаточны и свободны.

— Ну… — Ольга старалась сохранять нейтральный тон. — У нас тоже есть работницы. И крестьянки. Вон, Аграфена — рыбачка.

— В нашем мире богатые женщины тоже работают. Часто содержат своих мужчин сами. Если женщина достаточно успешна, у неё может быть и муж, и любовник, и поклонники, и это никем не осуждается.

— Ужасно, — неожиданно ахнула Ольга. — Это же… настоящее рабство. Быть богатой и работать, чтобы содержать целую шайку бездельников. Как вы только миритесь с таким! Ещё и дети. Кстати, а у тебя есть дети?

— Нет. Я ещё слишком молода для этого.

— Что⁈ Но ты же говорила, что старше меня на много лет!

— Мы живём долго. До ста лет, не меньше. Медицина у нас очень продвинутая. Так что в мои сорок пять о детях ещё даже не задумываешься.

— По-моему, ты сочиняешь, — фыркнула Ольга. — Без магии мир. Скажешь тоже.

— Ты сама рассказывала, что в ваш мир магия пришла вместе с Великим Прорывом, — обиделась Воля. — А до этого её не было. Как у нас.

— Честно говоря, я в это не верю, — хмыкнула Ольга. — Расскажи мне о своём сердечном друге.

— Ты же терпеть ненавидишь мужчин.

— Но ты почему-то их любишь. Я пытаюсь понять — почему.

Воля замолчала. Надолго. Так надолго, что Ольга уже решила, что она не ответит. Но потом подселенка заговорила, тщательно подбирая слова.

— Его зовут Дмитрий. Он хороший хирург и страстный борзятник. Эксперт. Судил выставки. Мы и познакомились-то на охотничьей выставке. Я тогда только начинала, привезла свою первую суку, жутко волновалась. А он подошёл, посмотрел на неё, протянул мне стакан с какой-то жидкостью и сказал: «Девушка, милая, выпейте. Вам с этой собакой точно понадобится что-то покрепче лимонада». Я ему тогда чуть в лицо не вцепилась. Думала, что ему моя сука так не понравилась. А потом оказалось — наоборот. Он её издалека углядел и даже поспорил с приятелями на ящик пива, сказав, что эта собака выиграет всю выставку. Так и случилось. Вот так мы и познакомились.

— Вы поженились?

— Нет. Он женат. На другой. У них трое детей, теперь уже взрослых. Но его жена никогда не любила собак, не понимала его страсти. А я понимала. Мы были вместе много лет. Я когда умирала… переписала на него всё своё имущество. Хоть какая-то польза.

— Ты его любила? — тихо спросила Ольга.

— Да. Очень.

— А тебе не было обидно, что он женат на другой?

— Было, — честно ответила Воля. — Но я сама выбрала этот путь. Вот такая история.

Ольга долго молчала, глядя на светлеющее за окном небо.

— Ты странная, — сказала она наконец. — И я тебя не понимаю. Как можно любить этих мужчин? После всего… Не понимаю.

— Ты ещё очень маленькая, — тихо ответила Воля. — Сама посуди: годочком тебе не так уж и мало, а суждения как у подростка. Ну обидел тебя некто гадкий когда-то — и что? Ты сама разве в ответе за всех женщин? За шлюх, которые душат младенцев в колыбелях, за проституток, которые…

— Хватит. Я не хочу говорить об этом.

— Как скажете, ваша светлость.

— Не ерничай, — Ольга снова вздохнула. — Мы с тобой в чём-то похожи. Обе чего-то боимся.

— Даже не представляешь, насколько, — тихо ответила Воля.

Ольга потрясённо промолчала.

— Кстати, о мужчинах, — неожиданно сменила тему Воля. — Один из представителей этого презренного племени вот уже четверть часа стоит под твоими окнами, смиренно ожидая, когда княгиня о нём вспомнит.

— Что⁈ — Ольга подпрыгнула, слетая с кровати.

Пустота подняла голову и тихо тявкнула: дескать, не шуми, дети спят.

— А ты почему мне не сказала? — бросила собаке, судорожно натягивая платье.

Под окном раздалось деликатное покашливание — гость услышал шевеление в сарае и обозначил своё присутствие.

— Ты вчера сама договорилась с Аграфеной, — резонно заметила Воля. — Она тебе своего племянника прислала. Кстати, не забудь заряженные камушки, ты обещала их привезти.

Ольга застонала. Вчерашний день всплыл в памяти во всех подробностях. Сначала Воля заставила её собирать на берегу гальку. Потом — заряжать её силой, следуя инструкциям из книжки, добытой в Норе. Потом — тащиться через весь сад в мыльню, мыться, переодеваться. И это после того, как они с Пустотой расчистили почти все погреба в посёлке! Ну ладно, не все, самые запущенные. Сегодня ей предстояло продолжение этой истории. И раздача камушков-оберегов, потому что Воля считала, что у каждого колдовства должен быть «маркер» — подтверждение произошедшего и напоминание о том, что маг здесь работал. Тем более что теоретически камушки-светлячки действительно отпугивали мелкую нечисть.

Фу-у-у-х!

По окончании всего этого дурдома Ольга уже из чистой вредности наотрез отказалась ночевать в Норе. И правильно сделала — вот был бы номер, если бы племянник Аграфены её в сарае утром не нашёл.

Она наспех умылась, повязала косынку, оправила платье, прихватила мешочек с заряженными камушками, выпрямилась, приняла величественный вид и степенно вышла на крыльцо.

Молодой парень стоял в тени кипариса. Худощавый, высокий. Неожиданно — аристократические черты лица, светло-рыжие волосы и тёмные глаза.

— Чёрт, снова эта масть, — тут же заметила Воля.

— Интересно, это папенька расстарался или дальние предки Волынских? — беззвучно ответила Ольга. — Или просто случайное совпадение.

Потянувшись силой, она проверила: не маг. Просто человек. Чистая холщовая рубаха, кожаные штаны, удобные мокасины, картуз. Он был весь порывистый и подвижный, как ртуть, и было отлично заметно, как ожидание его утомило.

Увидев Ольгу, парень сорвал с головы картуз и поклонился.

— Доброго утречка, ваша светлость. Меня зовут Арсений. Я племянник Аграфены. Тётка сказала вчера, что вам нужен совет по постройкам. Вот, — он кивнул на сарай, — я пришёл.

— Вижу, — Ольга кивнула. — Проходи. Вот, — она обвела рукой сарай, — это мой дом.

Арсений подошёл ближе, оглядел стены, потрогал рукой брёвна, покачал головой. Потом обошёл сарай кругом, заглянул под крышу, постучал костяшками пальцев по фундаменту, провёл кончиками пальцев по оконной раме, покачал дверь. Ольга молча наблюдала за ним.

Наконец парень выпрямился, отряхнул руки и, щурясь на солнце, весомо произнёс:

— Не трогать.

— Что — не трогать? — не поняла Ольга.

— Совсем. Это строение очень старое, ваша светлость. Оно простояло не одну сотню лет. Брёвна срослись между собой и фундаментом. Если начать его чинить… — Он перевёл взгляд на крышу и грустно вздохнул. — может рухнуть.

Ольга тоже перевела взгляд на сарай. Она знала, что он старый. Но не настолько же.

— И что же, прикажете мне жить в руинах? — тихо спросила она.

— А пойдёмте посмотрим на них? — неожиданно предложил Арсений. — На руины, то есть. Может, там что и уцелело.

Ольга заколебалась. Ей было тяжело там находиться.

— Иди, — подала голос Воля. — Он дело говорит. Сарай действительно развалится, если его тронуть. А дом… дом надо смотреть.

Возражать ей Ольга не стала. Бросив взгляд на крепко спавших щенков, выпустила из дома собаку, подперла дверь кирпичом и, приглашающим жестом позвав за собой Арсения, двинулась по заросшей дорожке в сторону разрушенной усадьбы. Пустота бежала впереди, обнюхивая кусты. Строительных дел мастер шагал чуть позади Ольги, при этом держась на довольно почтительном расстоянии, и рассказывал:

— Вы, верно, не помните, ваша светлость, но усадьбу вашу строили самые обыкновенные строители. Никакие не маги. Простые люди. На острове тогда была своя каменотёсная мастерская и даже небольшая кирпичная печь.

— Кирпичная печь? — Ольга удивлённо подняла бровь.

— Да. Глина здесь редкая, красная. В меру жирная и песчаная, для кирпича в самый раз. Брали её прямо под берегом, недалеко от пристаней. Кирпич из неё получался прочным, соседи охотно его покупали, у Волынских так даже клеймо своё было, гербовое. Я ещё застал старую печь. Она, почитай, лет сто работала.

— Вот видишь, — задумчиво произнесла Воля. — А ты переживала, что у вас нет активов. У тебя тут целое производство было.

— Было, — мрачно ответила Ольга. — Теперь нет.

Они подошли к тому месту, где дорожка, ведущая к дому, выходила на небольшую круглую площадь, вымощенную известняковыми плитами. Арсений вдруг остановился и присел на корточки.

— А вот это, — сказал он, проводя ладонью по камню, — это уже делал маг.

Ольга тоже присела с ним рядом, вглядываясь под ноги. Плиты были подогнаны друг к другу с такой точностью, что между ними не оставалось зазора.

— Только маги земли могут так подогнать камень к камню, — продолжал Арсений. — Видите? Ни щелей, ни раствора.

Ольга провела пальцами по камню. Он был тёплым от солнца и бархатистым на ощупь. Подняв глаза, она вдруг поймала на себе жадный взгляд Арсения, устремлённый на её руки. Молодой человек явно ей любовался.

Ольга отдёрнула руку и брезгливо скривила губы. Арсений мучительно покраснел и отвёл глаза.

— Простите, ваша светлость, — пробормотал он. — Я не хотел… Просто… у вас очень красивые руки. Я, как…

— Я поняла, — холодно перебила Ольга, поднимаясь. — Продолжим осмотр.

Арсений, всё ещё красный, поспешно встал и зашагал дальше.

— Ну и чего ты на него взъелась? — мрачно осведомилась Воля.

— Ты видела, как он на меня смотрел?

— Видела. С восхищением. Подумаешь, залюбовался красивыми женскими руками. Экий страшный грех. Молодой человек хорош собой, вежлив, знает и любит своё дело. Совершенно напрасно ты так.

— Все мужчины — животные, — отрезала Ольга.

— Да ладно тебе. Тебе, кстати, пора травок попить успокоительных. Валерианки там, мяты… А то скоро на каждого встречного будешь кидаться.

— Я не кидаюсь. Я просто…

— Боишься, — закончила Воля. — Ну да. Помню-помню. Это не одно и то же. Ладно, проехали. Расспроси его лучше про магов земли.

Ольга вздохнула и, догнав Арсения, задала вопрос:

— Ты сказал, что площадь делал маг земли. Не ошибся?

Арсений, казалось, обрадовался возможности перевести разговор в другое русло.

— Так это ж сразу видно, ваша светлость! Маги земли в наших краях — огромная редкость. У нас на юге те маги, которые не из родовитых, все больше водники да огневики. Водники — те с морем работают, с дождями, с родниками. Огневики — с кузнечным делом, с печами. А земляне — они почти все с севера. У нас их отродясь не водилось.

— Вот видишь! А ты на него едва ли не с кулаками кидалась. Между прочим — очень полезная информация, — мысленно заметила Воля. — Значит, наш таинственный маг земли почти наверняка не местный.

— Я не кидалась! — прошипела Ольга вслух, и Арсений вздрогнул.

— Простите?

— Нет, это я не тебе. Так мысли вслух. Не обращай внимания.

Они подошли к руинам. Ольга замерла на краю заросшего травой двора, глядя на то, что осталось от дома её детства.

Крыши не было. Мансарда обрушилась внутрь, колонны портика лежали грудой, перекрывая вход. Балкон, опоясывавший второй этаж, обвалился, и его остатки свисали вниз, цепляясь за треснувшие балки. Стёкла в окнах были выбиты, рамы сорваны. Светлый камень стен порос мхом и диким виноградом. Кое-где на стенах темнели пятна копоти, а в углах двора валялись груды битого кирпича и мусора.

Но первый этаж стоял. Да, потолок местами просел, да, левое крыло было куда целее правого, но основа держалась.

Арсений молча обошёл здание по периметру, заглянул в провалы окон, потрогал стены. Потом вернулся к Ольге и сказал:

— Первый этаж почти цел.

— Это можно восстановить? — спросила Ольга.

— Можно. Но есть одна существенная проблема.

— И какая?

Арсений почесал спинку крупного носа.

— Видите ли, ваша светлость… Почти всё, что можно было унести, растащили. Кирпичи, камень, даже оконные рамы. Для ремонта потребуется много материала, а его взять неоткуда. Разве что завозить с материка, но это дорого. Очень дорого.

Ольга нахмурилась.

— Значит, без денег не обойтись, — тихо произнесла она.

— Без денег или без магии, — кивнул Арсений.

— А местные жители? — вмешалась Воля. — Спроси его, могут ли они вернуть то, что взяли.

— А местные жители? — повторила Ольга. — Могут ли они вернуть то, что забрали?

Арсений замялся.

— Тут такое дело, ваша светлость… — он снова почесал нос. — Они ведь не со зла. Думали — раз хозяев нет, то и дом ничей. Многие просто брали камень для своих нужд. Никто не думал, что вы вернётесь.

— Неубедительное оправдание, — сухо сказала Ольга.

— Ну… — Арсений явно не знал, что ответить. — Если хотите, я могу пустить слух. О том, что молодая княгиня гневается. Многие знают, зачем я пришёл сюда сегодня. А если я ещё расскажу, что вы, например, подумываете проклясть всех, кто брал вещи или кирпичи из усадьбы…

— Судя по тому, что я вижу, проклятым окажется каждый второй житель Пантики, — усмехнулась Ольга.

— Боюсь, что так, — Арсений позволил себе улыбнуться. — Но люди у нас суеверные. Они скорее сами всё вернут, чем рискнут попасть под княжеский гнев.

Ольга задумалась. Предложение было заманчивым. Но она тут же вспомнила слова Воли о том, что с людьми нужно договариваться. Сама Воля при этом молчала.

— Нет, — произнесла наконец молодая княгиня. — Проклинать я никого не буду. Но ты можешь всем передать, что, когда придёт время восстанавливать усадьбу, я буду рассчитывать на помощь тех, кто мне должен.

Арсений одобрительно хмыкнул.

— Это мудро, ваша светлость. Я так всем и передам.

Они ещё некоторое время бродили вокруг руин, а когда вернулись к сараю, солнце уже перевалило за полдень. Арсений ещё раз раскланялся и отправился обратно в посёлок, пообещав наведаться через несколько дней с планом первоочередных работ. Пустота, утомлённая долгой прогулкой, растянулась в тени старой яблони. Бес и Бездна, с утра накормленные мясом, ещё вчера принесённым Аграфеной, спали в корзине. Ольга опустилась на полубревно у крыльца и устало закрыла глаза.

— Ну что, ваша светлость, — произнесла Воля. — Кажется, у нас намечается большой ремонт. И большие расходы.

— Денег нет, — тихо ответила Ольга.

— Значит, будем искать. Твой брат что-то говорил о стряпчем, который вёл дела отца. Как его там люди назвали… Крестовский? Надо его найти. И алтарь. И кузена. И того, кто убил твоих родителей. И восстановить усадьбу. И вырастить щенков. И…

— Я поняла, — перебила Ольга. — У нас много дел.

— Умничка. Схватываешь на лету.

— Ну тебя. Есть хочу. Нам обязательно ехать в поселок?

— Даже не обсуждается, ваша светлость.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Не спеши отделять подрощенных щенков от матери и переводить их в отдельный щенятник. Зрелая, опытная сука без помощи человека обучит помёт сложному собачьему языку — звукам, жестам и позам, в которых смысла больше, чем в иной светской беседе. Щенок, выросший без матери, не сможет правильно „говорить“ с соплеменниками, навсегда останется с этим изъяном и рискует стать изгоем в любой стае». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Ночь взорвалась жутким гулом.

Ольга подскочила на кровати, ещё не понимая, что происходит. Где-то в темноте сарая жалобно брякнули миски, старая железная кровать заскрипела, заходила ходуном, с потолка посыпалась какая-то труха.

— Землетрясение, — прошептала она.

— Очень точное наблюдение, — нервно отозвалась Воля. Голос её звучал напряжённо. — Никогда прежде не сталкивалась с землетрясением. И не жалела об этом. Видела только в кино.

— Где?

— Неважно. Что делаем?

Ольга не ответила. Она зажгла тусклый, лихорадочно пульсирующий светлячок. Пустота металась по сараю, пронзительно скуля. Матрас был пуст. Бездна жалась к двери, Беса в комнате не было.

— Пустота! — крикнула молодая княгиня, но её голос потонул в гуле очередного толчка.

Земля снова вздрогнула, на этот раз много сильнее. С полки упала и покатилась по полу жестяная кружка. Пустота громко взвыла и бросилась к выходу. Ольга, ещё толком не проснувшаяся, смотрела, как сука аккуратно берёт зубами Бездну за голову, оглядывается на хозяйку и выскальзывает за дверь.

— Куда ты⁈

Со стен сарая посыпались крупные куски глины. Ольга слетела с кровати, едва не упав, и с ужасом вспомнила, что Пустота этой ночью будила её. Даже несколько раз. Тыкалась носом в лицо, громко скулила, скреблась в дверь. А она, уставшая за день, только отмахивалась, считая, что старая сука блажит. Зовёт погулять с абберантами. Или на охоту за мелкими тварями. Мало ли что собаке может прийти в голову. Безмозглая кукла!

— Так она тебе и ответила.

— Она знала, — прошептала Ольга, тщетно пытаясь найти сапоги. — Она чувствовала.

— Собаки всегда чувствуют, — мрачно ответила Воля. — Лучше любого сейсмографа. Хватит возиться, бегом за ней! Быстро!!

Плюнув на сапоги, Ольга вылетела из сарая в одной ночной рубашке, босиком, сжимая топор в правой руке. Земля под ногами дрожала. Ветви старых яблонь вибрировали. Где-то в стороне усадьбы что-то раскатисто грохнуло. Кажется, восстанавливать там больше нечего.

Пустота рысью трусила впереди, к мыльне. Похожая на тряпичную куклу Бездна, сложив лапки, безропотно висела в пасти матери и даже не пыталась шевелиться, хотя щенок был уже такой большой, что почти волочился по земле.

— Она её за голову! — пискнула Ольга. — Она же ей больно делает!

— Нет. Сука знает, как нести щенка. Не отвлекайся, смотри под ноги!

— Да, ты права, она знает. И куда бежать, — выдохнула Ольга, левой рукой пытаясь зажечь светлячок и спотыкаясь о корень. — Она всегда знает.

— Не отставай! — подгоняла Воля. — Я никогда не видела землетрясений, но мне это категорически не нравится!

— Очень точное наблюдение! — Ольга припустила быстрее.

— Не язви, козочка, беги!

— Летать я не умею!

Прямо над головой с оглушительным треском надломилась ветка старого персика. Ольга снова споткнулась о корень, взмахнула руками, но удержалась на ногах. Ветка рухнула в траву.

— Ты цела? — резко спросила Воля.

— Рубашку порвала!

— Да плевать, чай не бал, ускоряемся!

Только сейчас Волынская осознала, что ночная рубашка — единственное, что на ней надето. Впрочем, думать об этом было некогда. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за подол. Впереди, в лунном свете, мелькал пушистый белый хвост Пустоты. Собака бежала уверенно и целенаправленно, не оглядываясь. Мыльня выступила из темноты — низкое каменное здание, черепичная крыша, новенькая дощатая дверь. Собака, не сбавляя хода, толкнула её носом и исчезла внутри. Ольга ввалилась следом, захлопнула дверь и на мгновение прижалась к ней спиной, тяжело дыша.

Здесь тьма была кромешной. Пол под ногами шатался, где-то в углу что-то с грохотом упало на пол, скорее всего — медный таз. Шум стоял такой, что Ольга зажала уши. Пустота, не обращая внимания на гвалт, уже лбом открыла потайную дверь. Ольга, не помня себя, нырнула следом. Где-то впереди явственно слышался дробный перестук собачьих когтей.

— Светлячок, — напомнила Воля.

Ольга зажгла на кончиках пальцев искру и шагнула в коридор, пробежала его, не чувствуя холода под ногами, и вылетела в главную комнату убежища.

Дрожь земли прекратилась.

Ольга замерла, тяжело дыша, привалившись плечом к гладкой каменной стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Здесь не трясёт, — произнесла она.

— Я заметила, — сухо ответила Воля. — И это наводит на определённые мысли.

После всего произошедшего Ольга ожидала увидеть разгром. Но здесь всё было так же, как вчера. И позавчера. И неделю назад. Книги на стеллажах стояли, даже фарфоровая вазочка на каминной полке не сдвинулась ни на миллиметр.

Кот сидел на подоконнике и смотрел на них круглыми жёлтыми глазами, не выражая ни страха, ни удивления. Радостный Бес носился по ковру, нарезая круги вокруг матери. Пустота опустила Бездну на ковёр и принялась её вылизывать. Щенок, всё это время не проронивший ни звука, наконец пискнул и перевернулся на спину.

Ольга сползла по стене, пытаясь отдышаться.

— Как ты? — спросила Воля.

— Живая. Остальное не так уж и важно.

— Отлично.

— Дверь нужно запереть! — Ольга мотнула головой. — Здесь нет засова.

— Ой, всё, козочка. Кто за тобой сюда сунется?

Ольга молча закусила губу и попыталась всунуть топорище в дверные ручки, но пальцы дрожали, и она едва не выронила оружие.

— А ну, стой! — скомандовала Воля. — Сначала вымой ноги.

— Что⁈ — Ольга замерла. — Ты с ума сошла! Там землетрясение!

— У тебя ноги в грязи и, кажется, в крови. Где ты так умудрилась? Лекарей у нас нет, если воспалится — можешь лишиться ноги. Давай, в мыльню. Живо. Я не хочу умереть от заражения крови в теле грязнули.

Ольга опустила глаза. Ноги действительно были в земле, в мелких царапинах, на правой щиколотке наливался синяк.

— Я не грязнуля, — машинально ответила она и сжала кулаки. — Я не хочу! Там всё гремит, а я…

— А ты возьми себя в руки. Или я возьму. Хочешь?

Ольга вспыхнула, но спорить не стала. Воля редко угрожала всерьёз, но когда это случалось, лучше было подчиниться. Собравшись с духом, она вышла обратно в мыльню. Стараясь не смотреть на жутко раскачивающиеся тазы, зачерпнула ковшом воды из бочки и принялась смывать грязь. Вода была ледяной, пальцы не слушались, ковш то и дело выскальзывал из рук. Очередной толчок — и стопка медных тазов с грохотом обрушилась на пол. Ольга подпрыгнула, втянула голову в плечи, но продолжила тереть ноги и спустя всего пару минут кое-как отмыла ступни от грязи, промыла ссадины и даже вытерлась старой тряпицей.

— Молодец, — похвалила Воля. — Видишь? Ничего страшного. Зато какая сигнализация. К нам теперь точно никто не подкрадётся незамеченным.

— Тебе смешно, — процедила Ольга. — А мне больно и страшно!

Она вернулась в нору, с силой захлопнула за собой дверь и подпёрла её топором. Рукоятка легла точно в пазы, и дверь теперь не открылась бы даже от сильного удара.

— Молодец, — повторила Воля.

Светлячок, плясавший над её плечом, разгонял тени по углам. Она вдруг заметила, что под потолком висят старинные магические светильники — точно такие же, как в склепе. И они не горели. Ольга потянулась к ним своей силой, и светильники вспыхнули разом, заливая комнату мягким золотистым светом.

— Ничего себе, — выдохнула она.

— А ты крепнешь, ваша светлость, — заметила Воля. — Раньше так не умела. Штору закрой. Нечего Лазареву показываться.

Ольга подошла к окну и задёрнула шторы. Они оказались плотными, из толстой ткани. Внутри сразу стало уютнее.

— Ничего не понимаю… Либо нора защищена, — медленно произнесла она, — либо это землетрясение было рукотворным.

— И какая версия тебе нравится больше?

— Вторая, — мрачно ответила Ольга. — Потому что она объясняет всё. И то, что усадьба разрушена, а посёлок цел. И то, что псарни целы. И мне показалось, что и сейчас трясло только сарай и усадьбу. Кто-то специально нас выкуривал.

— Думаешь, специально загнал нас в нору, — задумчиво произнесла Воля. — Но зачем?

— Не знаю, — Ольга прошлась по комнате, обхватив себя руками за плечи.

— Стоп, — перебила Воля. — Давай подумаем логически. Мне почему-то кажется, что наш с тобой враг не знает о норе. Сама посуди: это убежище появилось задолго до твоего рождения. Мы с тобой уже твёрдо решили, что пользовались им очень и очень давно. Пожелтевшая бумага, высохшие чернила, вырезки старых газет. Книги, опять же, старинные. Верно? То, что пыли немного и припасы сохранены, так ты мне сама говорила, что это сохранное заклинание.

— Да, — Ольга кивнула, с трудом заставляя себя успокоиться.

— Значит, тот, кто его построил, не мог трясти вашу усадьбу вот прямо сейчас. Это раз. Во-вторых — землетрясение было слабым. Сарай устоял, я надеюсь, мыльня пока ещё тоже цела. Он не хотел нас убить, только напугать. Или заставить бежать. Что мы и сделали.

Ольга снова кивнула. Дрожь в руках понемногу утихала. Пустота тем временем закончила вылизывать щенков и теперь лежала, свернувшись вокруг них, и мерно дышала.

— Если ты мне не веришь, — произнесла Воля, — давай ещё раз всё осмотрим. Чернила в чернильнице, карандаши. И…

— Я поняла, не усердствуй, — Ольга опустилась в кресло у камина. Ноги гудели, в висках стучало.

— Прекрати паниковать, — строго сказала Воля. — Лучше иди в спальню и поройся в шкафу. Тебе нужно одеться. И поспать. И не в кресле.

— Там всё чужое, — слабо возразила Ольга. — А я…

— А ты ходишь исключительно в своих штанах, своей рубахе и время от времени натягиваешь своё платье…

— Это Гариково и мамино!

— Скажем прямо — нам неизвестна родословная того, кто строил эту нору. И степень вашего родства может быть удручающе близкой. Так что не ной, козочка, и вперёд. Считай это трофеем.

Ольга хотела возразить, но поняла, что спорить нет сил. Она поднялась, зажгла ещё один светлячок и прошла в спальню. Там царил полумрак. Широкая кровать с резными столбиками, застеленная покрывалом с вышитым гербом Волынских. Туалетный столик с овальным зеркалом. И большой, массивный платяной шкаф, дверца которого была приоткрыта.

Ольга потянула её на себя и ахнула.

Шкаф был полон. На полках плотно лежали стопки белья, аккуратно сложенные шерстяные пледы и ещё какие-то свёртки. Ольга осторожно коснулась одного. Едва пальцы тронули ткань, как свёрток задрожал, развернулся и превратился в махровый, пышный, ворсистый, цвета топлёного молока халат.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Это что, саморазворачивающийся халат?

— Это артефакт, — прошептала Ольга. — Очень дорогой. Такие делают маги, обученные магии быта. Их очень мало.

— И сколько такой стоит?

— Ну… примерно как стадо овец из десяти голов. Очень немногие могут себе такое позволить.

— Жаль, что продать это здесь явно некому.

Ольга молча кивнула. Она быстро стянула пыльную ночную рубашку, накинула халат прямо на голое тело и затянула пояс. Халат был мягким, уютным и пах так, что хотелось зарыться в него лицом и никогда не вылезать. Потом она взяла другой свёрток. Тот развернулся в платье — пепельно-серое, с тонкой розовой клеткой, из лёгкого, струящегося сатина. Платье было простого кроя, но выглядело как очень дорогая, сшитая на заказ одежда, хотя уже и не модная. Третий свёрток оказался туфельками. Светло-серые, из тончайшей кожи, на мягкой каучуковой подошве и с аккуратной шнуровкой. Ольга взяла одну в руки, повертела, потом осторожно сунула в неё ногу. Туфелька послушно подстроилась под размер и села как влитая. Ольга потрясённо замерла.

— Артефактная обувь, — прошептала она. — Я только слышала о такой. Она сама подстраивается под ногу, никогда не натирает и служит десятилетиями. Это… это целое состояние.

— А свёртков там ещё много, — заметила Воля.

Ольга оглянулась на шкаф. Там и правда лежало ещё предостаточно зачарованных свёртков, и от осознания этого у неё закружилась голова.

— Интересно, — тихо спросила она, — кем же была та женщина, для которой всё это предназначалось?

— Совершенно неинтересно, — просто ответила Воля. — Теперь это всё твоё. Давай, застилай постель и ложись спать. Завтра разберёмся с остальным. Ты вся дрожишь.

Ольга не стала спорить. Она сняла с плечиков комплект постельного белья — оно тоже было зачарованным: едва Ольга коснулась им кровати, простыня сама развернулась, расправилась и легла на матрас ровно, без единой складки.

— Чудеса, — прошептала она.

— Магия, — поправила Воля. — Привыкай.

Застелив постель и оставшись в халате, Ольга прошла на кухню-столовую. Там, в углу, тихо журчал маленький родничок — Ольга и забыла о нём, а ведь в прошлый раз Воля обратила на него внимание. Сейчас он пришёлся как нельзя кстати. Она нашла на полке глубокую стеклянную тарелку, налила воды и поставила Пустоте на пол. Собака благодарно лизнула ей руку и принялась лакать. Щенки, уже успокоившиеся, свернулись клубком в хорошо знакомой им корзине. Кот проводил их жёлтыми глазищами.

Ольга подошла к окну, снова потрогала плотные шторы и вдруг заметила, как на них вспыхнула и погасла охранная руна. Она замерла.

— Здесь всё защищено, — прошептала она. — И всё-таки, кто это строил?

— Не самый насущный вопрос в два часа ночи. Ложись давай.

Ольга погасила светильники, скинула халат и буквально рухнула в постель. Бельё пахло хвоей. Подушка была мягкой, одеяло — лёгким и тёплым одновременно. Вставать не хотелось совершенно. За окном выл ветер. Кажется, на острове начинался ураган. И землетрясение, и ураган — всё сразу.

«Интересно, — подумала она, проваливаясь в сон, — ураган — тоже дело рук мага? Или просто природа взбесилась?»

— Спи, — тихо сказала Воля. — Завтра узнаем.

И Ольга уснула, впервые за долгое время — по-настоящему, глубоко, без сновидений.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Собака, которую не приучают к порядку с младых когтей, вырастет грязнулей и будет пачкать там, где спит. А переучивать взрослого пса — труд во многом напрасный». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Низкое сизое небо дышало штормом. Грозно рокочущий океан нехотя успокаивался, обрушивая на каменные волнорезы валы темно-зеленой воды, окатывая пристань фонтанами соленых брызг и выплевывая на берег шапки белой пены. Обезумевшие после ночной бури чайки носились над самой водой, пронзительно крича и тщетно борясь со злым северным шквалом, который трепал их, швырял в гребни волн и нещадно топил.

Отец Герман стоял на самом краю старого причала. Высокая статная фигура в черной рясе на фоне свинцового неба казалась зловещей. По голенищам высоких сапог зло хлестали полы его длинного одеяния, терзаемые порывами ветра, но казалось — священника все это не тревожило. Он словно и сам стал частью этого шторма.

Жители поселка, этим утром рискнувшие спуститься сюда, к пристаням острова, осторожно косились на Германа и многозначительно перешептывались: не к добру святой отец спозаранку на пристанях, ох не к добру.

Впрочем, сам он давно привык к тому, что обычные прихожане побаиваются своего странного батюшку. К тому же все ясно видели, что шторм добивает те пристани, которые арендовал Тимофей, всю минувшую десятину на каждом углу поносивший молодую княгиню Волынскую. Божья кара, не иначе.

Герман невесело усмехнулся. По долгу службы ему частенько приходилось иметь дело с самыми разными проявлениями магии и чудес, и он давно уже не верил в то, что Создатель разменивается на подобного рода жесты.

Впрочем, вышло и впрямь впечатляюще. Настоящая демонстрация княжеского гнева, каким его представляли себе местные жители: молнии, буря, уничтоженные причалы. Грохочущий послештормовой прибой раздраженно вышвыривал на берег целые горы щепок и переломанных досок — все, что осталось от имущества горе-лодочника.

Одна из чаек, особенно дерзко поспорившая с ветром, вдруг прямо в воздухе кувыркнулась и рухнула на пирс, и оглушенная замерла. Высокая злая волна вслед за ней перекинулась через каменный столб, заскользила по доскам, подхватила несчастную птицу и потащила под воду.

Герман проводил чайку долгим взглядом и неожиданно поймал себя на мысли о том, что завидует птицам. Подумаешь, рыбу ловить. Зато никаких обязательств. Что ей сделается, вон уже вынырнула и отряхивается.

— Знатный выдался шторм, — за его спиной раздался знакомый голос. — Доброе утро, отче.

Герман молча кивнул. Староста рыбацкой артели Ефим подошел и встал рядом. Свой видавший виды картуз он сжимал в руке, подставляя лысеющую макушку соленому ветру. Вид у него был усталый, но почему-то довольный. Проводив взглядом очередную волну, разбившуюся о каменный мол, он глубокомысленно почесал переносицу.

— А ведь разбил только пристани Тимофея, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Остальные целехоньки.

— Сэкономил на досках, — произнес Герман, перекрикивая шум прибоя. — И сваи не обновил. Поделом ему.

Ефим тихо хмыкнул. Они оба отлично помнили условия договора аренды: лодочник был обязан вернуть владельцам острова их имущество в том самом виде, в каком брал. Дорого встанет наследнику Харитона его жадность.

— Рыбаки увели все баркасы в открытое море вчера, послушались вашего предсказания, отче.

— Не моего предсказания, — Герман вздохнул и размашисто перекрестился, потом поправил четки на запястье. — А показаний барометра. Барометр еще покойный князь Волынский привез. Хороший прибор, старосакский. Врет редко.

— Ну, значит, ему спасибо, — Ефим хмыкнул. — И вам, отче, что нас надоумили к нему прислушаться. Михей Аверьянович все склады успел загрузить. Теперь до зимы нам шторма не страшны.

— Не побоялся Михей? — Герман покосился на него.

— А чего ему нынче опасаться-то? — удивился Ефим. — Их светлость княгиня всю нечисть подчистила. Аккурат в этот вторник сработали. Склады теперь чистые, ни плесени, ни мелкой нечисти. Теперь у нас в поселке тишь да гладь. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Он порывисто перекрестился. Герман задумчиво кивнул, не сводя глаз с линии прибоя. Он знал даже больше Ефима — знал, какой ценой далась молодой княгине Ольге эта самая «тишь да гладь», как и то, что за сила дремала в хрупкой на первый взгляд девушке. Но рассказывать об этом не собирался.

— А дорогу уже починили? — отстраненно спросил он, переводя взгляд на западную сторону острова.

— Аккурат в ту неделю и разобрали! — охотно согласился Ефим. — Маг ее всю прогладил, как паровым утюгом. Камушек к камушку, теперь там красиво. И парапеты набережной, понизу, где дорога идет к Сердоликовой бухте, новые сложили. Камень к камню, без раствора. Даже в шторм волны туда не захлестывали. Я специально смотрел.

Герман молча кивнул. Он и сам видел. Князь Ремеслав Лазарев, новый владелец западной половины Пантики, оказался человеком деятельным, дальновидным и, что немаловажно, обеспеченным. Едва узнав о том, что все портовые сборы за доставку материалов для ремонта Закатной усадьбы уходят кредиторам Волынских, он немедленно вызвал на остров мага земли.

Тот работал быстро — площадка для аэроскафа была готова за три дня. А вместе с ней Пантика, затерянный киммерийский остров, впервые за пятьдесят лет существования Имперских воздушных линий вошла в их маршрут. Дважды в неделю на западной стороне швартовался пассажирский аэроскаф. Жители потирали руки, ожидая наплыва путешественников и оживления торговли. И, поговаривали, князь Лазарев уже подал прошение о строительстве портала.

Герман перевел взгляд на западную сторону бухты — туда, где над спокойными водами Сердоликовой бухты виднелась большая каменная пристань. Такой и шторма нипочем.

За ней, на пологом склоне холма, на фоне большой кипарисовой рощи сияла огнями Закатная усадьба. Та самая, что согласно островным легендам была построена когда-то одним из особенно любвеобильных Волынских для своей возлюбленной. Появилась Закатная в пику законной жене, а потом была позаброшена и забыта потомками, которые постарались забыть эту историю и вообще делали вид, что никакой усадьбы не существует.

Лазарев ее не просто восстановил — он вдохнул в то здание жизнь и значительно увеличил его. На работы людей Волынских он хоть и приглашал и оплачивал щедро, но оставаться на западной половине острова и тем более переселяться к нему никому не разрешал. Все, кто там ему служил, прибыли издалека.

Отец Герман провел в обновленной усадьбе канон освящения родового гнезда и был приятно удивлен тем, как искусно последние новшества бытовой магии вплетены в рамки старых традиций. Такой дом мог действительно стать настоящим родовым гнездом какого-то процветающего рода. Он словно ждал этого.

— Сам князь уже прибыл? — спросил он, подхватывая рвущиеся полы рясы.

— Не могу знать, — грустно ответил Ефим, и по тону его было понятно: он готов отдать ухо за эту новость. — Очень таинственны их Светлость. — Он вдруг осекся, заметив что-то за спиной священника, и заорал, срывая голос: — Эй! Гришка! Куды тебя понесло⁈ Руки вырвет!

Верзила-рыбак пытался багром подхватить перевернутую лодку, которую прибой с остервенением бил о камни пирса. Услышав окрик, он отдернул багор и, тяжело дыша, обернулся.

Ефим погрозил ему кулаком и снова повернулся к Герману.

— Благословите, отче, — сказал он, склоняя голову. — Ваше слово очень надобно нам нынче всем.

Герман протянул руку с четками и крестом и трижды, размашисто, перекрестил лысеющую макушку рыбака. Губы его беззвучно шевелились.

— С Богом, — произнес он, опуская руку.

Ефим, все еще держа в кулаке свой картуз, кивнул и бросился вниз, к пирсу, где бестолковый Гришка уже снова подступался к лодке.

Герман остался один.

Еще несколько долгих минут он вглядывался в западный берег бухты, потом снова вздохнул, развернулся и, подобрав рясу, широко зашагал наверх, в поселок. Сломанные ураганом деревья еще лежали поперек дороги, но тропинку кто-то уже расчистил. Там его ждала служба. Жизнь продолжалась.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Пробуждение было не из приятных.

Отвратительный запах пробивался даже сквозь аромат хвои постельного белья. Втайне надеясь, что вонь ей приснилась, Ольга перевернулась на спину и застонала. Увы. Пошевелить ногами отчего-то не получилось. На Ольгу давило что-то твердое, тяжелое и теплое. Она приоткрыла один глаз. Пустота развалилась поперек кровати, заняв ее добрую половину, и бессовестно дрыхла. Наглая тварь свесила голову с края, придавив ноги хозяйки, и раскинула в стороны длинные белые лапы.

— Доброе утро, — сдавленно произнесла Ольга, сама еще не понимая кому.

— Утро, — согласилась Воля. — Ты только туда босиком не ходи. И глубоко не дыши.

Вопреки пожеланиям Ольга снова принюхалась и тут же об этом пожалела. Запах дерьма.

Морщась от саднящей боли в ссадинах, она осторожно высвободила ноги и села на краю кровати. Пустота недовольно зевнула, сверкнув длинными зубами, лениво приоткрыла один глаз, вильнула хвостом, но даже не подумала подвинуться.

Ольга спустила ноги на пол — и замерла.

— Что… — начала она и осеклась.

— Да, — мрачно подтвердила Воля. — Это именно то, о чем ты подумала.

Бес и Бездна, судя по всему, уже давно проснулись и успели натворить дел. Много дел.

Нора выглядела так, будто по ней пронесся ночной разрушительный ураган. И перед глазами княгини открылась картина, достойная кисти какого-нибудь баталиста. Веник, стоявший за плитой на кухне, был растерзан в клочья. Измочаленные просяные веточки валялись по всему ковру в гостиной. Глубокая стеклянная тарелка с водой, заботливо поставленная вчера на кухне для Пустоты, лежала перевернутой посреди спальни, а вокруг нее расплылась большая лужа. Как щенкам это удалось?

Кто-то из этих бандитов открыл дверцу туалетного столика и добрался до пачки старых бумажных салфеток. Хорошая вышла игрушка. Теперь ровным слоем повсюду лежали мелкие белые хлопья, похожие на первый снег. И посреди всего этого великолепия рядом с кроватью красовались две внушительные кучки и большая лужа.

Бес сидел посреди комнаты и радостно молотил хвостом по полу. Бездна с осторожным интересом наблюдала за Ольгой из-за кресла. Кот восседал на подоконнике и смотрел на все это безобразие с выражением глубочайшего презрения на усатой морде.

— Господи, — прошептала княгиня. — Что это⁈

— Это щенки, — отозвалась ироничная Воля. — Они растут. Им нужно питаться. А после еды, как известно любому живому существу, нужно…

— Я поняла! — перебила Ольга. — Я просто не думала, что… что мне придется…

— Убирать дерьмо? — услужливо подсказала Воля. — Поздравляю, ваша светлость. Вы теперь заводчица. Путь заводчика — это еще и какашки.

— Но раньше же их не было! — в отчаянии воскликнула Ольга.

— Раньше за щенками убирала Пустота.

Ольга замерла. Медленно перевела взгляд на суку. Та, услышав свое имя, снова вильнула хвостом.

— Как это — убирала? — осторожно спросила княгиня.

— Ела, — хмыкнула Воля.

Ольгу передернуло.

— То есть она… все это время…

— Да. Она очень долго освобождала тебя от этой стороны работы заводчика. Так что прекрати стонать и скажи ей спасибо.

— Я ей потом скажу, — пробормотала Ольга. — Сейчас меня вывернет.

— Воздержитесь, сударыня. У всех псовых так принято. Сука поедает за щенками до тех пор, пока они не переходят на прикорм. Это инстинкт. А теперь, — в голосе Воли прозвучала мстительная нотка, — ты перевела помет на мясо. Так что — добро пожаловать в мир собачьей гигиены.

— Какая гадость! — выдохнула Ольга, сползая с кровати и с облегчением обнаружив, что туфельки целы. Пока. — Вот не зря собак считают нечистыми животными!

— Какая глупость, — тут же окрысилась Воля. — Это гениальный эволюционный механизм! Представь себе, сколько дерьма может произвести помет из пяти-девяти щенков. Да вся округа на запах сбежится — и хищники, и падальщики, и аберранты твои приползут. Никакая сука не отобьет потомство у тех, кто сильнее. А так — чисто, сухо, и никаких врагов. Природа, козочка, не дура.

— Ты меня не утешила.

— Даже и не пыталась. А теперь, — мстительно добавила Воля, — ваша светлость, это твоя работа.

— Я не буду! — Ольга с ужасом смотрела на кучку у порога.

— Мой тебе совет, — сжалилась Воля. — Сначала собери то, что осталось от салфеток. Потом засыпь ими… ну, ты поняла. И смети в совок. Я видела его за печкой.

— А дальше куда? — голос Ольги дрогнул.

— Закопаешь у мыльни. И вообще надо продумать этот вопрос. Щенки растут, будет только хуже.

— Щенков надо выкинуть из дома! — обувшись, Ольга в ужасе оглядела то, что устроили два маленьких бандита.

— Щенков нужно воспитывать! — отрезала Воля. — И помни о том, что это — твое будущее благосостояние. Вперед, козочка! На борьбу с хаосом!

⤛⇜⥈⇝⤜

Всего час спустя в Норе был наведен относительный порядок.

Ольга, одетая в неожиданно найденные в мыльне чистые штаны и рубаху (как они там оказались? Не иначе, забыла их в прошлый раз) и обутая в трофейные туфельки, сидела на кухне и пила собственноручно сваренный под присмотром Воли кофе. Щенков с Пустотой она заперла в мыльне, благо выход на улицу оттуда был приоткрыт, а на поскребывание суки лапой в дверь она исправно открывала дверь в Нору.

— Спокойная жизнь закончилась, — вещала Воля.

— Можно подумать, она начиналась, — хмыкнула Ольга.

— Похоже, что наш землетрясец приехал на остров и, узнав о том, как ты себя проявила в последние дни, решил тебя припугнуть.

— Или он никуда не уезжал, — меланхолично заметила Ольга. — На острове сейчас полно незнакомого нам пришлого народу, прибывшего вместе с соседом. Сама видела. Кто из них маг?

— Если все-таки остановиться на том, что он не знает об этом месте, то не стоит его засвечивать, — размышляла Воля.

— Мы возвращаемся в сарай? — оживилась Ольга.

— Надо бы взглянуть, что от него осталось. От него и от усадьбы. Там вообще-то стоит твой магомобиль! — добавила она, чувствуя, как Ольга морщится. — Ты, я смотрю, прямо жаждешь бегать пешком по острову.

Ольга хотела ответить, но снаружи донесся заливистый лай Пустоты. Княгиня подскочила.

— Платье, — быстро подсказала Воля.

Ольга кинулась в спальню, мигом вытащила из шкафа то самое платье в клеточку, и Воля еще раз сполна оценила бытовую магию. Ткань скользнула по телу сама, шнуровка на спине затянулась без помощи пальцев, а длина подстроилась под рост. Та женщина, на которую эту вещь шили, была явно ниже Ольги и уже в плечах, но платье послушно расставилось в нужных местах, утянулось в талии, и минуту спустя сидело так, будто его кроили специально для Ольги.

— Голову прикрыть нечем, — пробормотала она, проведя пятерней по отросшим волосам.

— Сойдешь и так, — отозвалась Воля. — Давай выходи. Пустота надрывается, что-то там происходит.

Ольга пригладила волосы как могла и вынырнула из норы. В мыльне, прижав нос к двери, стояла Пустота и глухо рычала.

— Кто там? — Ольга нахмурилась и толкнула дверь наружу.

Первой, кого она увидела, была Федора Лукитишна. Старуха стояла, опираясь на клюку, и сердито смотрела на Ольгу. В десяти шагах за ее спиной, не решаясь подойти ближе, переминался с ноги на ногу незнакомый мужчина.

— Живая, — внимательно осмотрев молодую княгиню, заключила няня. — И то хорошо.

— Доброе утро, нянюшка, — Ольга слабо улыбнулась. — Я…

— Потом все расскажешь, — перебила ее старуха. — Иван, мельник, — коротко кивнула в сторону незнакомца. — Соседушко мой. Беда у них.

Ольга коротко выдохнула и неожиданно для самой себя осознала, что до сих пор даже толком не знает, где живут нянюшка и Савва Исаевич. Молодец, что сказать.

— Все живы и целы, — продолжила старуха, будто прочитав ее мысли. — Нас почти не трясло. А вот саму мельницу, — она поджала губы, — надо бы глянуть. В нее ночью ударила молния. В запруде воды много, а жернова не крутятся. Как бы не аберрант. Грозовиков давно видно не было, но мало ли…

Ольга перевела взгляд на мельника. Тот стоял, опустив голову, и мял в руках длиннополую соломенную шляпу. На вид ему было лет пятьдесят, кряжистый, с обветренным лицом и седыми висками. Словно почувствовав ее взгляд, он поднял глаза, с трудом разлепил губы и промычал несколько совершенно непонятных слов.

— Он бывший глухонемой, — пояснила нянюшка. — Но лекарь Никодим его вылечил. Почти.

— Лекарь? — тут же заинтересовалась Воля. — Ему бы твои ноги показать, козочка. Очень они меня напрягают.

— Потом, — мысленно ответила ей Ольга. — Я сегодня загляну к вам. — громко произнесла она, обращаясь уже к старухе. — Где это?

— В Мельничном, — подсказала нянюшка. — На северном берегу Сердоликовой бухты. Это южная часть имения. Там деревушка малюсенькая и сама мельница.

Ольга мысленно поежилась. Она понятия не имела, что там есть деревушка. И что там живут люди. И что там вообще что-то есть.

Федора рукой помахала Ивану. Тот понятливо крякнул, нахлобучил несчастную шляпу на голову, медленно развернулся и, прихрамывая, потопал по тропе вдоль крутого склона. Когда он отошел на приличное расстояние, нянюшка повернулась к Ольге и строго спросила:

— Как ночевала?

— В мыльне, — быстро ответила Ольга. — С Пустотой и щенками. Там… тепло.

Федора Лукитишна прищурилась, но ничего не сказала. Вместо этого она вдруг ткнула клюкой в стену с торца мыльни, указав на узкую дверь, которую Ольга никогда раньше не замечала.

— Банщик, — коротко пояснила старуха. — Жил здесь когда-то. Комната маленькая, но сухая. Стены, стол, тахта есть. Задняя стенка печки из купальни сюда выходит. Греет. Ключ под камнем.

И, не дожидаясь ответа, оперлась на клюку и заковыляла прочь.

Ольга подождала, пока ее фигура скроется за поворотом тропинки, и, потянув на себя скрипучую дверь, осторожно заглянула в каморку банщика. Действительно, комната была крошечной, вдвое меньше сарая, но стены каменные, пол дощатый, у стенки узкая дермантиновая тахта, стол. Окно выходило прямо на тропинку. Ольга быстро обшарила взглядом углы и нашла то, что искала — еще одну потайную дверь. Та вполне предсказуемо вела обратно в мыльню.

— Отлично! — торжествовала Воля. — Теперь нам нужно забрать свои вещи из сарая и сделать тут временную официальную резиденцию. И Нору не засветим, и разместимся с комфортом!

— Странно, что она раньше мне ее не показывала, — задумчиво произнесла Ольга.

— Она вообще у тебя с прибабахом, — легко отозвалась Воля. — Ладно, пошли в сарай. Там у нас мясо осталось и куча вещей. Солнце уже высоко, а у нас еще куча дел. Страдать некогда!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Щенки сызмальства должны быть не пугливы и ко всем без исключения людям дружелюбны. Те же, кто трусоват, а паче того — скалится от испуга, потом вырастут в негодных для работы по зверю собак». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Ольга медленно отворила покосившуюся дверь и замерла на пороге. Сарай встретил её слоем красной кирпичной пыли и непоправимо разваленной печкой.

Пустота, протиснувшись мимо хозяйки, деловито обнюхала матрас на полу и чихнула.

Княгиня прошлась по комнате. Провела пальцами по столешнице, смахнула пыль. Взяла в руки жестяную кружку. Поставила обратно.

— Я здесь больше не хозяйка, — тихо произнесла она.

— Это правильный вывод, — отозвалась Воля. — Дом там, где ты можешь защитить себя и своих. А здесь теперь — просто старый сарай.

Ольга кивнула. Она подошла к сундуку, откинула крышку. Матушкины платья. Гариковы рубахи, штаны, жилет. Письма брата, перевязанные бечёвкой. Родословная книга теневых борзых.

— Нужно всё это перевезти в комнату банщика, — сказала она. — И мясо забрать из погреба. Остальное… пусть остаётся.

— Вот и славненько, — отозвалась Воля. — Машину ещё бы проверить…

— Пошли. Но на усадьбу смотреть я пока не хочу. Не сегодня.

Магомобиль стоял в гараже целехонький. Ольга положила ладонь на капот, прикрыла глаза и потянулась к накопителю. Тот отозвался мгновенно: индикатор заряда вспыхнул и пополз вверх, заполнив шкалу почти до половины.

— Легче, чем в прошлый раз, — заметила она.

— Ты крепнешь, — согласилась Воля. — Мне это нравится. Грузи вещи — и поехали. Нас ждут великие дела.

Дорога на Мельничное петляла меж старых сосен, ныряя в неглубокие овраги и снова взбираясь на небольшие пологие холмы. Ураган, бушевавший ночью, оставил повсюду следы: то тут, то там лежали вывороченные с корнем деревья, ветки хрустели под колёсами, а кое-где земля была усыпана сбитыми ветром незрелыми плодами. При этом сама дорога, как ни странно, почти не пострадала.

Вцепившись в деревянный обод побелевшими пальцами, Ольга ехала за рулём магомобиля. Сзади, на пассажирском сиденье, положив узкую белую голову на вытянутые лапы, устроилась Пустота. Щенков Ольга оставила в комнате банщика, заперев дверь снаружи на засов и строго-настрого наказав Бесу не безобразничать. Воля смеялась, а Бес внимательно выслушал Ольгу и на всякий случай вильнул хвостом. Бездна обиделась и ушла под кровать.

— Итак, мы направляемся в деревушку, о существовании которой ты благополучно забыла, — нарушила молчание Воля.

— Я не забыла, — ответила Ольга, не сводя глаз с дороги. — Я просто не знала. Слышала только о мельнице, но понятия не имела, что там ещё кто-то живёт.

— То есть ты думала, что алтарные слуги и прочий ваш персонал живут где-то в усадьбе?

— Да. Примерно так. Зачем ты вставляешь эти странные слова?

— Сложно сказать, ваша светлость. Чтобы себя не забыть? Это важно.

— Гарик тоже всё время боялся себя забыть, — Ольга фыркнула. — Как такое возможно вообще?

— На дорогу смотри.

Магомобиль подпрыгнул на ухабе, и Пустота недовольно заворчала. Ольга сбросила скорость и осторожно объехала поваленный ствол.

— Кстати, а ты заметила, что дорога почти цела? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Ещё бы. И это ещё одно подтверждение тому, что землетрясение было рукотворным. Наш таинственный маг земли, кем бы он ни был, тряс только усадьбу и сарай. Дорогу ему трогать было незачем.

— Или он просто не смог.

— Вот это вряд ли. Мне ужасно не нравится то, что кто-то может устроить землетрясение по заказу. Это какая-то совершенно запредельная сила.

— Не обязательно, — Ольга пожала плечами. — Если знать точное расположение и структуру подземных пород, можно всё рассчитать и вызвать магический резонанс. Это не столько сила, сколько знания. Так нам объяснял учитель физики.

— У вас была физика? — удивилась Воля.

— Домашние учителя, — напомнила Ольга. — Гарик терпеть не мог этот предмет, а мне нравилось. Там всё логично.

— Ого. Ты продолжаешь меня удивлять, ваша светлость. Вон там, кажется, поворот.

Дорога и правда делала крутой изгиб, и за ним открывался вид на бухту, которую на Пантике называли Сердоликовой. Над бухтой прилепилось крошечное поселение — пять или шесть домов, сложенных из дикого камня, с низкими черепичными крышами. Чуть выше, у самой кромки леса, стояла мельница. Это было массивное приземистое здание с огромным деревянным колесом, которое сейчас неподвижно замерло над водой.

— Это и есть Мельничное? — спросила Воля.

— Судя по описанию нянюшки — да, — развернув магомобиль, Ольга съехала со склона вниз и притормозила.

Мельничное действительно оказалось крошечным, но выглядело оно куда ухоженнее, чем даже посёлок. Единственная узкая улочка, мощёная красным кирпичом, была чисто выметена. На окнах домов висели нарядные ситцевые занавески, у дверей стояли горшки с геранью, палисадники буйно цвели. Над одной из крыш вился дымок.

— И кто эти люди… — тихо произнесла Ольга, останавливая машину у крайнего дома. — Что-то мне уже не по себе.

— Ты ещё развернись и сбеги, ваша светлость, — хихикнула Воля. — Будет эпичненько. Давай, выходи. Кажется, нас уже заметили.

Ольга заглушила кристалл и выбралась из машины. Пустота выпрыгнула следом и тут же настороженно повела ушами. Из крайнего дома вышел мельник Иван, одетый всё в ту же длинную рубаху до колен. Стянув с головы неизменную соломенную шляпу, он поклонился.

Ольга подалась поближе.

— Ы, — с трудом выговорил Иван. — Шла. Туда, — он махнул рукой в сторону одного из домов, над которым вился дымок. — Ждёт.

Кивнув ему, молодая княгиня подобрала подол платья и двинулась к указанному дому. Иван так и остался стоять у машины, зачем-то разглядывая собственные сапоги.

Указанный им дом стоял чуть поодаль от остальных. Такой же добротный, и каменный, но с небольшой пристройкой. Ольга подошла к двери и уже занесла руку, чтобы постучать, когда та распахнулась сама.

На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами и внимательными серыми глазами. Одет он был просто: кожаный фартук, льняные штаны, серая рубаха с закатанным до локтя левым рукавом. Правый был пуст до локтя и аккуратно подколот булавкой на плече. Всё это было так неожиданно, что Ольга на мгновение растерялась. Но мужчина, казалось, совершенно не смущался. Спокойно встретив её взгляд, он коротко кивнул и чуть заметно улыбнулся.

— Проходите, ваша светлость. Присаживайтесь. — Он указал на стул у стола. — Я местный… лекарь. Зовут меня Никодим. Вы уж простите, что не встречаю вас как положено — зашиваюсь с утра. После шторма работы много. Мне передали, что вы нуждаетесь в помощи.

Воля икнула. Деревенский лекарь в её представлении непременно должен был быть чем-то средним между бабой Ягой и лешим. Седым, сгорбленным, с очками на носу и дрожащими руками. Но мужчина, с пригласительным жестом шагнувший назад, был молод, лет тридцати пяти, не больше, и вполне себе симпатичен.

— Кто… Что передал? — Ольга удивлённо моргнула.

— Федора Лукитишна. Она сказала, что вы поранили ногу и непременно об этом умолчите.

— Вот старая карга, — хмыкнула Воля. — А прикидывается слепой.

— Я буду очень вам благодарна, — сквозь зубы процедила Ольга и вошла.

Внутри дом лекаря оказался куда просторнее, чем можно было предположить снаружи. Первая комната явно служила приёмной: стол, пара стульев, застеклённый шкаф с какими-то баночками и флаконами. За ним виднелась узкая дверь. У дальней стены стояла колченогая клеёнчатая кушетка, накрытая чистым полотном. Остро пахло больницей. От этого запаха Ольга невольно поёжилась и, придвинув стул, осторожно села. Пустота устроилась у двери, не сводя с лекаря настороженного взгляда.

— Я слышал, вы ночью… хм… гуляли, — продолжал он, и в его голосе прозвучала ирония.

— Было дело, — нехотя признала Ольга.

— Показывайте.

Она потянула подол платья и вытянула ногу. Лекарь присел рядом на корточки, аккуратно снял туфельку, внимательно осмотрел ссадины и царапины, осторожно ощупал щиколотку. Рука у него была тёплая и шершавая.

— Ничего серьёзного, — заключил он. — Но могло быть хуже. Вы, ваша светлость, везучая.

— Вот уж я так не сказала бы, — тихо ответила Ольга.

Лекарь хмыкнул, но ничего не сказал. Одной левой рукой он ловко достал из кармана широкого пояса фартука пузырёк, зубами открыл его, оттуда же выудил небольшую кипенно-белую тряпицу, смочил её и приложил к ссадинам. Жидкость приятно холодила кожу и пахла камфорой. Ольга расслабилась.

— Скажите, — вдруг произнесла она, — вы ведь не просто лекарь?

Никодим не прервал своего занятия. Только бровь чуть дёрнулась.

— С чего вы взяли, ваша светлость?

— Вы вылечили глухонемого. Иван теперь говорит.

— Говорить — громко сказано. Он научился произносить несколько слов.

— Вы маг?

— Ты сама неожиданность, козочка, — мысленно хмыкнула Воля. — Даже я потеряла дар речи.

— Ты его и не имела.

Никодим на мгновение замер. Потом поднял глаза на Ольгу и прищурился.

— Вы очень наблюдательны, ваша светлость. Да, я маг. Был военным врачом. До того, как потерял руку.

— И какой же стихии?

— Огненной, — он снова коротко усмехнулся. — И, предвидя ваш следующий вопрос, сразу отвечу: я ловец. Был ловцом.

Ольга вздрогнула. Слово «ловец» прозвучало в этой маленькой комнате как выстрел.

— Вы служили в Ордене?

— Служил, — коротко ответил Никодим. — Давно. Ещё до того, как судьба забросила меня на Пантику. А теперь прошу меня извинить, но вам нужно наложить пластырь.

Он медленно встал и отвернулся к шкафу, и Ольга поняла, что дальнейшие расспросы будут излишними. Но Воля уже завелась.

— Ловец, — прошептала она. — Козочка, что это значит?

— Ну… много всякого. Но самое главное: если он действительно ловец, то этот «деревенский лекарь» знает о магии больше, чем все жители Пантики вместе взятые.

— Это плохо?

— Это пугает.

Никодим тем временем наложил на ссадину пластырь — плотный, телесного цвета, пропитанный каким-то составом. Ольга удивлённо на него посмотрела: она никогда таких не видела.

— Через пару дней он сам растворится. Мыть ногу можно, — произнес лекарь, выпрямляясь. — И больше бегайте босиком. И возьмите это, — он протянул ей три маленьких флакона из тёмного стекла. — Там всё подписано. Пилюли от боли, от лихорадки и мазь для возможных царапин. Мазь наносить утром и вечером.

Ольга машинально взяла флаконы и убрала в карман платья.

— Скажите, — неожиданно для самой себя снова заговорила она, и Воля опять напряглась, — вы ведь опытный врач, это видно. Вам… приходилось видеть снежную горячку?

Никодим дрогнул и тяжело вздохнул:

— К счастью, нет. Иначе мы с вами бы тут не беседовали.

— Козочка, ты чего? — взволнованно пискнула Воля. — Не налегай так на лекаря. Вдруг он сбежит?

— А как же тогда эпидемия три года назад? — Ольга не обратила внимания на подселенку.

— Никак, ваша светлость, — Никодим усмехнулся и развёл руками. — На Пантике этой заразы не было уже лет сто, не меньше.

— Вы уверены? — нервно спросила Ольга.

Лекарь-ловец только вздохнул и, обойдя стол, принялся вытирать левую руку о лежавшее на столешнице мокрое полотенце.

— Видите ли, Ольга Владимировна… — наконец произнёс он задумчивым тоном. — Медицина — наука естественная, требующая эмпирической проверки гипотез наряду с подтверждением через наблюдения и эксперименты, — он усмехнулся уголком губ. — Это значит, что абсолютно уверенным я не могу быть ни в чём. Даже в том, что меня зовут Никодим, а вы — Ольга Волынская.

— Получи, ваше сиятельство, — хмыкнула Воля. — Не ожидала?

Ольга же окаменела.

— Объяснитесь, — рвано выдохнув, потребовала она.

Никодим снова вздохнул и, присев на край стола, посмотрел ей прямо в глаза.

— Хоронить умерших от снежной горячки ещё Романовы повелели на отдельных кладбищах и в свинцовых гробах. Отпевать их разрешалось лишь по особому канону. Их не омывали, не переодевали, и до сих пор этот приказ соблюдается безукоризненно.

— Настолько заразно? — прошептала Ольга.

— Да. И в отличие от естественных инфекций, эта зараза не гибнет со временем. Хаотический вирус, поражающий всё живое. Кстати, первая эпидемия снежной горячки началась в Керчи. Так появилось керческое белое кладбище.

— Хаотический вирус, поражающий живых людей… — задумчиво произнесла Воля. — Интересно… А не приложили ли руку к его возникновению сами Волынские?

— Угомонись, — зло оборвала её Ольга. — Тебе бы только виноватых искать.

— Не психуй, козочка, — примирительно ответила Воля. — Просто это вполне даже возможно.

— Вы сказали «белое кладбище», — вслух произнесла Ольга. — Но на Пантике никаких белых кладбищ нет. И мои родители похоронены в родовом склепе. По православному обряду. В обычных гробах.

Никодим долго молчал, глядя в окно. Потом перевёл взгляд на Ольгу и произнёс:

— Значит, документы об их смерти были подделаны.

Ольга почувствовала, как дрожит. Несмотря на всё, что она уже знала, эти слова прозвучали как окончательный приговор. Не иллюзия. Не морок. Не фантазия отца Германа. Всё было правдой. Её родителей действительно убили.

— Кто давал заключение о смерти? — произнесла она холодно. — Разве не вы?

— Нет, — Никодим скривил губы. — Я же калека, кто бы мне позволил? К тому же у Волынских был свой доктор. Крестовский. Простой человек. Очень известный в столице врач. Он и подписал заключение.

— Ух ты, ваша светлость, — Воля тут же вмешалась. — Ещё один злополучный Крестовский. Или у вас тут так принято — можно быть одновременно и доктором, и доверенным стряпчим?

Ольга не ответила. Она сидела неподвижно, переваривая услышанное. Крестовский. Стряпчий. Доктор. Имена наконец обретали материальность.

Никодим же резко поднялся, давая понять, что разговор этот окончен.

— Но почему вы до сих пор здесь? — тихо спросила Ольга.

Лекарь замер у окна.

— Меня пригласила ваша мать, — произнёс он очень тихо. — За два года до смерти. Уже тогда она очень тревожилась, ведь ваших собак становилось всё меньше. Говорила мне, что без них княжество беззащитно.

— И вы согласились?

— Я был ловцом, — с горькой усмешкой напомнил он. — Защищать людей — моя работа. Даже сейчас.

— Я ничего об этом не знала… — прошептала она. — Вообще ничего.

— Думаю, что она пожалела об этом, — усмехнулся в ответ Никодим.

— Ты слышала? — быстро произнесла Воля. — Она пожалела. Мать пожалела, что позвала ловца. Запомни. Это важно.

— А ты мне зачем? Вот сама и запоминай.

Никодим тем временем взял со стола полотенце и вытер им левую руку.

— Я больше ничего не могу вам рассказать, ваша светлость.

Ольга ему не ответила. Не смогла.

— Кстати, а… — он замялся. — Сударыня, у меня есть к вам вопрос весьма деликатного свойства.

— Прошу…

— Вам случаем не нужны… противозачаточные пилюли? У меня е…

Ольга вспыхнула.

— Нет! Спасибо, не нужно! — выпалила она, тут же вскакивая, выхватила у него флаконы и, развернувшись, стремительно вылетела за дверь. — Благодарю за помощь!

В спину ей донёсся тихий смех лекаря.

— У тебя сейчас лицо такого же цвета, как те пилюли, которые он предлагал, — ехидно заметила Воля.

— Замолчи!

— Молчу-молчу. Хотя вообще-то это было весьма полезное предложение. Мало ли…

— Да заткнись же!

Чувствуя, как горят щёки, Ольга добежала до магомобиля. Всё ещё стоявший с ним рядом Иван проводил ошарашенным взглядом княгиню. Пустота резво запрыгнула на заднее сиденье и довольно зевнула.

— Итак, — произнесла Воля, когда Ольга уселась за руль и вцепилась в обод, пытаясь унять сердцебиение. — Я так понимаю, что мельница отменяется?

— Да.

— Родителей твоих убили. Документы подделал какой-то неведомый родственник стряпчего. Или двойник. Или вообще даже он сам. Лекарь Никодим — не просто лекарь. Он маг, и явно не из простых.

— Да, — снова тихо ответила Ольга.

— Поехали домой, козочка. Сегодня ты у нас в роли раненой и никто тебя не осудит. Завтра полезем на мельницу.

Ольга кивнула и повернула рычажок зажигания. Магомобиль мягко тронулся с места.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Когда дверь за княгиней закрылась, Никодим ещё некоторое время стоял, глядя ей вслед. Потом тяжело вздохнул, потёр левой ладонью пустой правый рукав и негромко произнёс в пустоту:

— Ну что же. Посмотрим.

Он подошёл к двери, задёрнул щеколду, потом, дохромав до окна, задёрнул плотные шторы. В комнате стало сумрачно. Лекарь вытянул левую руку ладонью вверх, и на ней ярко вспыхнула алая руна.

Воздух дрогнул, и из сгустившейся вдруг темноты проступила фигура огромного чёрного лиса. Зверь был полупрозрачным, с серебристыми искрами глаз, и двигался он совершенно бесшумно. Как настоящая тень.

— Мар, — произнёс Никодим, и лис повернул к нему узкую морду. — Присмотри за этой девочкой и, если полезет на мельницу, позовёшь. И осторожнее, там собака.

Лис беззвучно оскалился, вильнул длинным пушистым хвостом и растворился в воздухе.

Никодим проводил его взглядом, потом подошёл к столу, выдвинул ящик и достал толстый, потрёпанный том в тёмно-сером переплёте. На обложке его тускло поблёскивала печать Ветра Хаоса — перекрещённые молнии в круге.

Водрузив книгу на стол, нацепил на нос очки в тонкой серебряной оправе, раскрыл алфавитный разделитель на букве «Г», быстро найдя в нём страницу «Грозовики».

— Так, — пробормотал он, водя пальцем по строкам. — Молодой, судя по описанию. Электрически активный. Приманивается на медь…

Перевернул страницу и хмыкнул себе под нос:

— Как бы наша княгинюшка завтра тут дров нам не наломала. Надо бы Германа уведомить… И еще кое-кого. Кыс-кыс-кыс…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«С младых когтей приучай щенков оставаться одним взаперти. Начинай с самого короткого времени и непременно оставляй им любимые игрушки и воду вдосталь. Поначалу они будут скулить, но ты прояви терпение и день ото дня увеличивай время их заточения. Усердие твоё окупится сторицей: собака вырастет спокойной и не станет выть от каждого расставания с хозяином». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Сегодняшним вечером в чреве норы было очень прохладно. Настолько, что Ольга попыталась затопить камин, даже притащила из мыльни охапку дров, но запуталась в сложной системе заслонок, сломала пять спичек и плюнула. Воля, конечно, ворчала, но без задора, скорей просто так, для порядка.

Резной письменный стол-бюро оказался по-настоящему волшебным. Большая столешница с кучей легко выдвигающихся ящиков, высокая тумбочка справа, удобная ступенька для ног. За ним она и восседала весь вечер, удобно устроившись в кресле и обложившись толстенными фолиантами, найденными в библиотеке, к слову, тоже неожиданно обширной.

Высокий стеллаж оказался «вертушкой» с секретом: стоило вытащить справочник-определитель магических растений Киммерии, обнаруженный совершенно случайно, как он разворачивался своей обратной, тайной стороной. И вот там были скрыты сокровища… Находки сегодняшнего вечера лежали теперь перед Ольгой, и в них она тщетно пыталась найти ответ на насущный вопрос: как справиться с грозовиком?

— Нет, ты только посмотри, — пробормотала она, переворачивая страницу. — «Грозовик обыкновенный. Вызывается энергией молний. Прорывается часто в разного рода старых заброшенных строениях. В народе ходят легенды о том, что пришествие грозовика предвещает большие пожары и прочие бедствия».

— Ха! — отозвалась тут же Воля. — Ещё бы он не предвещал. Где молнии, там и пожары.

— «В период активности сам он способен генерировать разряды мощностью до трёх тысяч вольт». Это что, много?

— Для человека — смертельно, — мысленно фыркнула Воля. — Для мельницы — разрушительно. Для тебя… Поучительно. Ты бы всё-таки учебник по электродинамике почитала.

— Учебник по чему?

— Раздел физики, который изучает электричество. Судя по тому, что написано в твоём справочнике, в вашем мире его уже хорошо изучили. Впрочем, неважно. Взять его тебе всё равно негде. Давай дальше. Что там про уязвимости и главное — сколько живёт грозовик? Может быть, он там сам скоро дохнет и все будут счастливы. В первую очередь я.

Ольга перевернула страницу, но в этот момент Пустота вдруг подняла голову и насторожила уши. Щенки, словно по команде, проснулись и приподнялись на передних лапах, сонно хлопая глазами и шевеля ушами.

— Что такое? — Ольга оторвалась от книги.

— Кстати, ты просила напоминать, — быстро вставила Воля. — Щенки проснулись. Значит, выводим их на задний двор.

— Да помню я, помню…

Ольга спрыгнула с кресла, подхватила заспанных Беса и Бездну на руки, вышла через мыльню на задний двор и опустила их на траву. Щенки отряхнулись, поднялись на лапы и немедленно принялись обстоятельно обнюхивать каждый камушек. Пустота, вышедшая следом, деловито обошла кусты и вдруг, развернувшись, рванулась обратно в мыльню.

— Что за день… — Ольга закатила глаза. — Что она там услышала, мышь?

— Сомневаюсь, — мрачно ответила Воля. — Взрослая сука бросает детей и рвёт когти за мышью? Щенков собирай и пойдём выяснять, куда это ломится наша старая лошадь.

Ольга загнала растерянных щенков в мыльню, подперла дверь кирпичом и бросилась обратно в нору. Пустота обнаружилась у двери, что вела на ту сторону острова, в кипарисовую рощу. Каким-то немыслимым образом старая сука уже подцепила задвижку носом, и когда Ольга влетела в узкий и тёмный коридор, она со всей силы рванула её на себя и выскользнула наружу.

— Пустота! Ко мне! — крикнула Ольга, бросаясь следом. — Да чтоб тебя!

Она вылетела из норы прямо в туфельках и Гариковом одеянии: штаны, рубаха, жилет. А и ладно. В конце концов, в мужской одежде бегать по лесу было сподручнее.

Кипарисовая роща встретила её отвратительной, липкой, мокрой духотой. Здесь, на восточном склоне острова, растительность была куда более буйной, чем на их стороне бухты. Огромные папоротники, разлапистые пальмы, виноград и даже крошечные орхидеи, выглядывающие из пазух стволов. Воздух был наполнен запахом прелой листвы и сладкими цветочными ароматами. Где-то высоко в кронах перекликались невидимые птицы.

Пустота неслась стрелой. Ольга, пригибаясь под низкими ветвями и перепрыгивая через толстые корни, бежала за ней, тихо посвистывая и чертыхаясь сквозь зубы. Ветки хлестали по лицу, туфельки скользили по влажной траве.

— Да стой же ты! — в очередной раз споткнувшись, рыкнула она в отчаянии. — Вот наказание!

— Не ори, — предостерёгла её Воля. — Ты на чужой территории, не забывай. Тут могут быть люди Лазарева. Если нас застукают, то объяснить, что мы тут делаем, будет сложновато.

— Ну а как мне… — Ольга споткнулась о камень, взмахнула руками и каким-то чудом удержалась на ногах. — Остановить-то её⁈ Проклятье!

До их слуха донёсся странный звук. Громкий, ритмичный стук. А мгновение спустя раздался заливистый лай Пустоты.

Ольга вылетела вслед за ней на довольно большую поляну и растерянно замерла. Посередине лежал огромный поваленный ствол векового кипариса, явно рухнувшего во время ночного урагана. Его ветви лежали зелёной горой, преграждая вымощенную тёмным камнем дорожку, а рядом с деревом стоял мужчина с топором в руках.

Незнакомец был высок и широкоплеч, но при этом казался подвижным и лёгким. Собран и напряжён, словно дикий зверь, замерший перед прыжком. Очень тёмные, чуть волнистые волосы забраны в низкий хвост. Простая льняная рубаха с закатанными рукавами открывала сильные загорелые предплечья, и на каждом из них, от запястья до локтя, змеились плотные, сложные, искусно выписанные на коже руны. Одна — на левой руке, ещё одна — на правой.

— Две руны, — мысленно выдохнула Ольга. — Ты видишь?

— Вижу, — Воля напряглась. — И что это значит? Что за паника в экипаже? У тебя тоже есть руна, это какой-то особенный знак? Да не молчи ты, я нервничаю!

— Насколько я помню, у самого сильного мага их может быть всего три. Если род сильный и старый, то первая — родовая, как у нас с Гариком. Но такие обычно невидимы для окружающих. Маг волен их скрыть. Остальные… по-всякому. Главное, что под каждой из рун заперт призрачный зверь. Тень. Это ты уже знаешь. А тут видно две руны. Явно не простой работяга.

— Конечно же, непростой! — Воля выдохнула. — Ты только посмотри на эти руки! Увитые мускулами предплечья, красивые крепкие кисти и длинные пальцы. Дайте мне это потрогать!

— Уймись. Я забыла топор.

— Сила женщины не в топоре!

— Ты мне надоела.

— Я же обижусь. И буду рассказывать тебе на ночь истории о своих любовниках. В самых натуралистических подробностях и каждую интимную сцену!

— Только не это! — Ольга мысленно содрогнулась. — Послушай, судя по рунам — он маг, но я совершенно не чувствую его силу.

— Вон ветки раскиданы как далеко, посмотри, он силён.

— Да я не о том. Его магия… Как будто потухший костёр. Остались только угли.

Пустота стояла в пяти шагах от незнакомца и заливалась лаем. Тот, увидев собаку, медленно опустил свой топор.

— А такое возможно? — мысленный голос Воли осип.

— Выгорание? — предположила Ольга. — Гарик как-то упоминал такое. Когда маг теряет теней, руны всё равно остаются. Но после такого редко кто выживает.

— Значит, ещё и живучий, — Воля гулко сглотнула.

Кожаные штаны, высокие сапоги. И топор — большой, явно рабочий, но незнакомец держал его с такой лёгкостью, как будто он был бутафорским.

Плавно выпрямясь, мужчина повернул голову.

Ольга встретилась с ним взглядом, Воля мысленно застонала.

Красив. Именно той роковой красотой, от которой нормальные женщины с превеликим удовольствием теряют голову. Высокий лоб, крупный нос с гармоничной горбинкой, волевой подбородок, капризный изгиб пухлых губ… Широко расставленные глаза у него оказались пронзительно-синие. Такого изумительного, тёплого оттенка, как море в самый солнечный день. И в них явно плясали смешинки.

— Добра тебе, — произнёс он, и голос его оказался под стать внешности: низкий, с лёгкой хрипотцой. — Это твоя собака?

Ольга вспыхнула и запоздало вдруг вспомнила, что вылетела из норы в Гариковой одежде и без платка. Волосы хоть и успели уже отрасти, но… Слава Создателю, жилет скрадывал грудь. По-мальчишечьи цыкнув сквозь зубы и рвано выдохнув, она постаралась говорить как можно ниже.

— Моя. Простите, она никогда раньше не убегала. Пустота, ко мне!

— Пустота? — мужчина приподнял чёрную бровь. — Мрачное имя для такой красивой собаки.

— Божечки, как он хорош! — Воля не промолчала. — Козочка, разговаривай дальше, я хоть полюбуюсь.

— Она старая, — Ольга пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушно. — И вообще-то это не ваше дело.

— Разговаривай, а не хами! — тут же взвилась её подселенка. — С ума сошла — злить мужика с топором.

— Он просто смазливый, — Ольга мысленно огрызнулась. — Павлин.

Незнакомец же краешком губ улыбнулся.

— Ты, я так понимаю, из местных?

— Олег, — буркнула Ольга, чувствуя, как Воля внутри нервно хихикает. — Я… помогаю княгине Волынской. По хозяйству.

Незнакомец опять выгнул левую бровь, потом лукаво прищурился и улыбнулся.

— Значит, Олег… Что ж. Пусть так. А меня звать… Роман. Я здесь… вроде как управляющий. Присматриваю за имением.

— Врёт, — мгновенно отозвалась Воля. — И глазом не моргнул. Нет, ну ты посмотри на него: высокий, статный, плечи — во! А бёдра какие! Я просто в экстазе. И топором управляется так ловко… Ты поближе подойти не могла бы? Хочу духа мужского понюхать.

— Ты можешь помолчать⁈ — мысленно рявкнула Ольга.

— Не-а. Я занята. Я любуюсь. Тебе тоже советую.

Ольга стиснула зубы и заставила себя смотреть на Романа спокойно. Тот тем временем опустился на корточки и протянул Пустоте руку. Сука подошла ближе, обнюхала его пальцы и, к величайшему удивлению Ольги, упала на бок и завиляла хвостом.

— Хороша, — произнёс Роман, осторожно почесывая ей живот. — Теневая борзая старой киммерийской линии. Редкость.

— Чёрт! — Ольга мысленно застонала. — Кажется, мы добегались!

— Может, он просто любитель собак?

Ольга прищурилась.

— Вы разбираетесь в собаках?

— Немного. Читал кое-что. — Он отряхнул руки. — И теневая борзая — одна из самых известных местных легенд.

Мужчина провёл ладонью по узкой белой сучьей голове, и Ольга заметила, как слабо, едва заметно, буквально на мгновение вспыхнули руны на его предплечье. Пустота повернулась на спину, и незнакомец вдруг замер. На его лице явно вырисовалось удивление. Склонив голову набок, Роман аккуратно провёл ладонью по животу Пустоты, от рёбер и к паху.

— Интересно, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Потом поднял глаза на Ольгу. — А ведь эта сука недавно щенилась. И помёт небольшой.

— Ещё и умён! — Воля опять застонала.

— Заткнись! — сердце Ольги затрепыхалось.

Она шагнула вперёд, решительно взяла Пустоту за ошейник и потянула на себя.

— Вставай. Домой.

Сука недовольно покосилась на хозяйку, но не двинулась с места.

— Я слышал, что эти борзые вяжутся с аберрантами, — добавил Роман, не глядя на Ольгу. — Наши люди как раз поговаривают, что в лесу на горе такой ходит один. Крупный, чёрный, похожий на пса, с белыми глазами.

Проклятье… Ольга сжала зубы и, порывисто выдохнув, дёрнула суку.

— Мало ли что говорят, — буркнула наглецу. — Пустота, вставай, кому сказала!

— Не ершись, — Роман выпрямился и, прежде чем Ольга успела отшатнуться, потрепал её по макушке. — Не нужна мне твоя собака.

Ольга застыла. Она не терпела прикосновений. А этот… тип позволял себе… Как он посмел⁈

— Ваша светлость, спокойно, — голос Воли звучал отрезвляюще. — Лицо сделайте попроще, нас пока ещё не насилуют. И вообще, мне понравилось.

— Топора жалко нет, — мысленно прошипела Ольга.

— С ним вы выглядели бы ещё жальче.

— Корми её хорошо, — продолжал Роман, не замечая её смятения. — И щенков никому не показывай. Я-то держать язык за зубами умею, а народ у нас всякий бывает.

Пустота наконец соизволила подняться, отряхнулась и задумчиво обнюхивала его сапоги. Роман поднял топор и осмотрел его лезвие.

— Одному мне здесь всё не расчистить, — задумчиво произнёс он. — А князь у нас любит порядок.

— Мужиков из посёлка зовите, — буркнула Ольга, всё ещё закусывая губу и краснея от возмущения. — За деньги они мать родную сдадут аберрантам.

— А тебе деньги совсем не нужны? — Роман поднял бровь. — Тут работёнки-то… мелкие ветки руби да оттаскивай, а с топором, я смотрю, ты знаком.

Он кивнул на её руки. Ольга машинально подняла ладони и замерла: на них красовались предательские мозоли. Свежие, ещё розоватые после утренней тренировки.

— Я… — начала она и запнулась.

— Мозолистые ручки у нашей княгини, — хихикнула Воля. — Прямо как у заправского дровосека.

— И много заплатите? — выпалила Ольга, пряча ладони за спину.

— За день рубль серебром, — он пожал плечами. — Но если надумаешь — приходи завтра вечером. Солнце уже садится, мне пора возвращаться. Да и собака твоя…

Пустота, словно поняв, что речь идёт о ней, развернулась и быстро потрусила по дорожке обратно. Ольга проследила за ней взглядом и похолодела: она явно шла обратно в нору.

— Чёрт! — мысленно выдохнула она. — Дверь нашу точно отсюда не видно⁈

— Балда вы, ваша светлость, — хихикнула Воля. — Мы бежали сюда минут десять, не меньше. У вас ещё и пространственный кретинизм.

— Сама дура.

— Да, ваша светлость, конечно.

— Я спрошусь у княгини, — развернувшись, бросила Ольга через плечо. — Если она разрешит…

— Конечно, — Роман улыбнулся уголком губ. — Доброй ночи, Олег.

Она молча кивнула и быстрым шагом пошла прочь.

— Рубль серебром будет ждать! — донеслось до неё.

Она не обернулась. Только ускорила шаг, а потом и вовсе побежала, догоняя Пустоту.

В нору Ольга ввалилась злая как сто чертей. Щенки, запертые в мыльне, за время её отсутствия разнесли там всё, что могли: погрызли веник, раскидали дрова, стянули с лавки стопку чистых тряпок и превратили их в лохмотья. Ольга молча собрала мусор, подмела пол, отругала Беса (Бездна спряталась под лавкой и не показывалась). Пустота как ни в чём не бывало упала на коврик у камина, вытянула ноги и тут же захрапела. Её хозяйка умылась, проверила воду в собачьей миске, подхватила с кухонного стола горсть сушившихся там сухариков (Воля учила её заготавливать впрок сухари), вошла в комнату, рухнула за стол…

И вдруг поняла, что совершенно не хочет спать.

Как будто выпила ведро крепчайшего кофе, и теперь кровь бежала по жилам, бурлила и пела. Хотелось бегать, прыгать, орать песни, снова схватить топор и рубить эти чёртовы ветки, пока руки не отвалятся.

— Что за… — прошептала она, оглядывая себя.

— Ага, — хмыкнула Воля. — Это всё он.

— Кто — он⁈

— Красавчик наш загадочный. А виноваты гормоны.

— Ты хочешь сказать, что это из-за него у меня сердце колотится как бешеное?

— Со всеми когда-то случается нечто подобное…

— Да он отвратителен! — буркнула Ольга. — И я не настолько глупа, чтобы воображать себе всякое… Сразу же врёт, меня трогал…

— Ты сама хороша. Свалилась на голову мужику, здрасьте. Я Олег.

— Это всё Пустота!

— Ну да, ваша светлость, конечно.

Ольга встала, подошла к камину и, повинуясь внезапному порыву, щёлкнула пальцами, повела рукой в воздухе, и в топке вспыхнул огонь.

Она замерла, глядя на пляшущие языки пламени. У неё никогда ещё ничего подобного не получалось. Обычная бытовая магия всегда была чем-то пугающим, тёмным, неуправляемым. А сейчас — раз, и готово.

— Ого, — выдохнула Воля. — Эк тебя распирает.

Ольга расхохоталась. Молодая княгиня стояла посреди норы и громко смеялась, как малый ребенок.

Кровь бурлила в жилах. Магия отзывалась приятной волной, поднимаясь от стоп, по ногам, растекалась по бёдрам, мягкими лапами обнимала под рёбрами. И казалось, что ей всё по силам.

— Знаешь что? — произнесла она, всё ещё улыбаясь. — Я, кажется, начинаю тебя понимать. И Гарика тоже. Чувствовать силу… приятно.

— Вот это другой разговор, — довольно отозвалась Воля. — Добро пожаловать в новую жизнь, ваша светлость.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Подсосную суку не бери с собой на красного зверя. От щенков она делается злобливой до безрассудства и бросается в драку без оглядки, но ловкости в ней прежней нет. Один неверный бросок и попадёт сука под зубы да когти, и останутся щенки без матери». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего».\

Утро началось с ревизии.

Ольга сидела на корточках перед грубо сколоченным деревянным ларем и мрачно перебирала остатки провизии. Три куска вяленого мяса, покрывшийся плесенью творог, несколько утиных яиц и полмешка крупы, в которой, кажется, кто-то завёлся.

— Ну? — осведомилась Воля. — Долго ты ещё будешь там медитировать?

— У нас почти ничего не осталось, — тихо ответила Ольга. — Мясо заканчивается. Сыр вот… — она принюхалась. — Кажется, ещё ничего. Но вообще грустно.

— Щенков и кормящую суку тухлятиной кормить нельзя, — Воля была неумолима. — У них понос будет, козочка. А убирать за ними, если ты ещё не забыла, придётся тебе. Ты ещё в прошлый раз едва не вывернулась наизнанку, помнишь?

— Лучше бы забыла.

Ольга вздохнула и закрыла ларь. Ситуация была, прямо скажем, аховая. Все припасы, что они получили от жителей посёлка в качестве благодарности за очистку погребов, стремительно таяли. Щенки росли и ели всё больше, Пустота тоже нуждалась в усиленном питании, а сама Ольга, если честно, и сама была не против хотя бы раз в день съедать что-то горячее. Магия требовала энергии.

— Возьмёшь плату за грозовика! — строго произнесла Воля. — Едой. Всё, что они могут дать. Ты работаешь не за спасибо.

— Это мои люди, — возразила Ольга. — Я обязана им помогать. Они и так…

— В чём это твои? — Воля фыркнула. — Ты сама-то себя слышишь? У твоих людей княгиня не должна ходить голодной оборванкой. Ты — Волынская. Они живут на твоей земле. Ты спасаешь их мельницу — они кормят тебя и твоих собак. И это даже не обсуждается, ваша светлость.

Ольга открыла рот, чтобы возразить, но Воля не дала ей и слова вставить.

— Или ты хочешь, чтобы у Пустоты пропало молоко? Она кормящая сука, ей нужен белок. Щенкам нужно мясо. Ты хочешь угробить помёт?

— Не хочу! — огрызнулась Ольга. — И мы пока никого ещё не победили.

— Вот именно! Собирайся давай, бери Пустоту с топором, и поехали. И не забудь платье надеть! Нечего лишний раз ошеломлять неподготовленную публику дерзкими перформансами.

Ольга, скрипя зубами, надела последнее материнское чистое платье (нового было жалко), немного подумала и надела жилет и Гариковы сапоги. Пустота, увидев сборы, тихо поскуливая, рысцой бегала до двери и обратно. Щенки спали в мыльне.

Магомобиль завёлся с пол-оборота. Ольга положила ладонь на панель, потянулась силой к кристаллу, и тот отозвался мгновенно, наполнив индикатор заряда ровным светом почти до половины. Она уже даже и не удивлялась тому, как легко это теперь получалось.

Дорога на Мельничное петляла меж старых сосен, ныряя в неглубокие овраги. Ураган, бушевавший несколько дней назад, оставил повсюду следы: поваленные деревья, сбитые ветром листья и лужи, ещё не ушедшие в землю. Сосредоточенно вглядываясь вперёд, Ольга молча вела машину. Воля тоже молчала.

Мельничное встретило их непривычным оживлением. У крайнего дома собралась небольшая толпа: мельник Иван, узнаваемый по соломенной шляпе, несколько незнакомых мужчин и — неожиданно — отец Герман.

Священник стоял рядом с Никодимом, скрестив руки на груди, и о чём-то негромко с ним беседовал. За то время, что Ольга его не видела, он заметно загорел, и без того резкие черты лица ещё более заострились. Чёрная ряса то ли выгорела, то ли была покрыта тонким слоем пыли.

— Ого, — мысленно произнесла Воля. — А наш святой отец, кажется, всё это время провёл на горнолыжном курорте. Красавчик.

— Воля! — одёрнула её Ольга.

— А что? Ты только посмотри на него. Загорел, подкачался, и волосы отрасли. Нет, ну какой экземпляр пропадает для генофонда…

Ольга предпочла не развивать эту тему. Осторожно развернув машину, она заглушила кристалл и открыла дверь. Никодим, заметив её, коротко кивнул и тут же, без лишних церемоний, оказался рядом, подавая руку. Вполне ожидаемый жест вежливости заставил Ольгу смутиться и замереть. Воля сразу же зашипела. Пришлось вспоминать о приличиях и соответствовать статусу. Молодая княгиня заставила себя улыбнуться и встать. Герман тоже приблизился, и Ольга окончательно смешалась: двое взрослых мужчин, каждый из которых был старше и опытнее её, смотрели на неё с ожиданием. Она попыталась выйти из машины самостоятельно, но Никодим аккуратно поймал её за локоть и помог спуститься.

— Как самочувствие, ваша светлость? — спросил он вместо приветствия.

— В порядке, — отстранившись от него, Ольга коротко улыбнулась. — Ваша помощь бесценна. Спасибо.

— Прекрасно. — Никодим отступил на шаг. — А мы вас уже заждались. Грозовик этой ночью активизировался. Сегодня он дважды пытался вырваться наружу. Каменные стены мельницы пока выстояли, но…

— Но ненадолго, — закончил за него Герман. Услышав его низкий голос, Воля мысленно застонала. — Эта тварь не даёт никому даже толком приблизиться к мельнице. Мы попытались вчера…

— Тщетно, — добавил Никодим, и в его голосе прозвучала досада. — С моей магией там делать нечего. Огонь его только подпитывает.

— Многие верят и в то, что грозовик предвещает большие пожары, — произнесла Ольга, и оба мужчины удивлённо на неё посмотрели. Княгиня смутилась и тихо добавила: — Я читала.

Она перевела взгляд с Никодима на Германа и обратно. Бывший ловец помолчал. Потом криво усмехнулся.

— Поэтому я и не стал рисковать. Вы удивительно эрудированны, ваша светлость.

— Бросьте. Читать все умеют.

Ольга, вздохнув, развернулась к машине и вытащила топор. Лезвие тускло блеснуло в лучах утреннего солнца, и руны на нём слабо засветились голубым. В толпе кто-то ахнул. Краем глаза княгиня заметила, как Никодим вдруг нахмурился и обменялся с Германом короткими взглядами.

— Пустота, — тихо позвала она. — Идём.

Старая борзая легко выпрыгнула из машины и встала рядом.

— Это всего лишь простой аберрант, — произнесла Ольга, и голос её прозвучал куда увереннее, чем она себя чувствовала. — Мы с Гавриилом их ещё в раннем детстве ловили.

— Не сомневаюсь, — Герман коротко, сдержанно поклонился.

— Ну глупо-то врать так зачем? — Воля всё-таки не сдержалась.

— Для пущей уверенности.

Топор приятно оттягивал руку, Пустота тёрлась о ногу. Жители Мельничного молча расступались перед ней.

Мельница.

Массивное, приземистое здание из дикого камня, сложенное на совесть. Высокая, в два этажа, с огромным деревянным колесом, которое сейчас неподвижно замерло над тёмной гладью запруды. Воняло болотом.

Ольга остановилась в нескольких шагах от входа. Они с Волей прислушались. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта, и изнутри доносился низкий гул. Как будто где-то в глубине здания работал огромный трансформатор. Волосы Ольги поднялись дыбом.

Пустота тихо, утробно зарычала.

— Спокойно, девочка, — шепнула Ольга, кладя руку на голову собаки. — Ты главное, побереги себя.

— Ты хоть примерно представляешь себе, что будешь делать? — осведомилась Воля. Мысленный голос её прозвучал напряжённо.

— Если честно — не очень. Но у меня есть топор. У меня есть Пустота. У меня есть ты.

— Я польщена, конечно, но хотелось бы хоть немного конкретики, ваша светлость.

Ольга вздохнула и толкнула дверь.

Внутри мельница была огромной. Высокий, в два этажа, центральный зал с жерновами был погружён в полумрак. Свет проникал только сквозь узкие окошки высоко под потолком. Остро запахло озоном. Посередине зала, на каменной платформе, сидел грозовик.

Он был размером с крупную свинью. Толстое тело, покрытое длинными, острыми иглами, каждая из которых светилась. Иглы топорщились во все стороны, делая его похожим на дикобраза-переростка. Маленькие, глубоко посаженные глазки горели неоново-белым. Пасть была приоткрыта, и Ольга ясно увидела ряды крупных, острых, загнутых внутрь зубов.

— Матерь Божья, — выдохнула Воля. — Это что за дичайшая хрень! Дикобраз-мутант⁈ На картинках он был очень миленьким!

— Добро пожаловать в реальность.

— Откройте вагон, я сойду!

Грозовик медленно повернул голову. Иглы на его спине поднялись и засветились ярче. По ним пробежали голубые искры, и Ольга кожей почувствовала неладное.

— Пустота! — крикнула она. — Отрыщь!

Собака застыла, Ольга дёрнула её на себя за ошейник, обе забились за выступ стены, и в ту же секунду из пасти грозовика вылетела ослепительно-белая молния. Разряд попал в стену именно там, где только что стояла Ольга, и каменная кладка задымилась. Запахло палёным.

Ольга выпустила собаку, перекатилась за жернов и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Иглы на спине грозовика снова засветились, на этот раз ярче. Он готовил новый разряд.

— Он сейчас опять шарахнет! — заорала Воля. — Уходи вправо! Вправо, козочка!

Ольга метнулась вправо, и молния ударила в жернов, за которым она только что пряталась. Каменная крошка брызнула во все стороны, что-то ударило Ольгу в плечо, и она вскрикнула от боли.

Пустота, не дожидаясь команды, бросилась на грозовика, вцепившись в заднюю ногу твари, и та, жутко взревев, развернулась. Иглы на её спине полыхнули, раздался громкий треск, и борзая отпрыгнула в сторону.

— Пустота! — Ольга вскинулась. — Ты цела⁈

Прихрамывая на левую переднюю лапу, старая сука нырнула под жернова. Шерсть на левом боку собаки дымилась. Ольга перевела дыхание и попыталась сосредоточиться. Нужна её магия. Сделать грозовика материальным, как она делала с эйтами. Но теперь всё было иначе. Стоило ей потянуться к нему, как энергия чудища поднималась навстречу, словно волна, готовая накрыть её с головой. Слишком много хаоса. Слишком сильная тварь.

— Не получается! — выдохнула она.

— Тогда думай! — рявкнула Воля. — У тебя есть топор, в конце концов! Руби его!

Ольга перехватила оружие и бросилась вперёд. Грозовик снова загудел, иглы его засветились, но она успела раньше — лезвие обрушилось на бок твари, снеся несколько игл. Грозовик взвыл, из разрубленных игл брызнули молнии, и Ольгу отшвырнуло назад. Она ударилась спиной о стену и на мгновение потеряла дыхание.

— Вставай! — кричала Воля. — Вставай, козочка, он снова готовит разряд!

Она попыталась встать, но ноги скользили по влажному каменному полу. Мельница была построена с небольшим наклоном — вода из запруды стекала по специальным желобам, и пол здесь всегда был мокрым. Ольга поскользнулась, упала на бок и покатилась вниз, прямо к грозовику.

— Назад!!!

Тварь развернулась к ней. Маленькие белые глазки горели холодным пламенем. Пасть раскрылась, и Ольга увидела ряды острых зубов. Где-то там, в глубине этой жуткой пасти, уже зарождался заряд, который мог стать смертельным. Пустота с воем бросилась наперерез и вцепилась твари в горло. Грозовик захрипел, иглы его полыхнули, и собака заскулила, но не разжала челюстей. Гул нарастал.

— Заземли его! — вдруг крикнула Воля. — Один конец топора в пасть, второй в землю!

Быстро вскинув топор, Ольга перехватила его обеими руками и, не давая себе ни мгновения на раздумья, сунула лезвие в разверстую пасть. Потом резко упёрла рукоятку в каменный пол, туда, где в щели между плитами блестела влажная земля.

Грозовик страшно дёрнулся и захрипел. Иглы вспыхнули ярким разрядом, а Ольга, вцепившись в задние лапы Пустоты, рванула собаку на себя. Взвизгнув, та отцепилась от горла твари.

Грянул взрыв.

Ослепительная вспышка озарила мельницу. Грозовик дико завыл и вдруг весь ушёл в землю по топору. Как вода уходит в воронку. Иглы гасли одна за другой, его тело стремительно растворялось. Топор пламенел голубым.

А потом всё закончилось.

Ольга лежала на каменном полу, хватая ртом воздух. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Только страшную, всепоглощающую усталость.

Рядом, тяжело дыша, распласталась Пустота. Топор стоял, воткнутый в щель между плитами, и руны на нём медленно гасли.

Дверь мельницы с грохотом распахнулась. Первым в зал ворвался Никодим. Его единственная рука пылала огнём, готовым сорваться в любой момент, но он остановился, оглядел картину и медленно опустил ладонь. Следом за ним вбежал Герман. Лекарь упал на колени рядом с Ольгой, быстро осмотрел её, заглянул в глаза, ловя взгляд, пощупал пульс. Потом повернулся к Пустоте, провёл ладонью по её боку.

— Слава Создателю, — выдохнул он. — Обе живы. Но отсюда вам нужно срочно уходить. Вы хлебнули энергию хаоса, ваша светлость. Сладкий чай, успокоительное, отдых.

— Для магов это не страшно, — добавил Герман, присаживаясь на корточки рядом. — Часа через два уже встанете на ноги.

— Я в порядке, — слабо запротестовала Ольга, пытаясь подняться. — Я…

Локти вдруг подогнулись, и она рухнула бы обратно на пол, если бы Герман не подхватил её. Голова кружилась так, что стены мельницы плыли перед глазами.

— Вы не можете идти.

И, не слушая дальнейших возражений, священник поднял её на руки. Ольга ахнула. Легко, словно она ничего не весила, Герман понёс её к выходу. Пустота поднялась и поковыляла следом.

— Что вы делаете⁈ — возмутилась княгиня.

— Следую рекомендациям доктора, — невозмутимо ответил он.

— Он же святой отец! — хихикнула Воля. — Ваша светлость, чего же ты так напряглась?

— Заткнись, — мысленно простонала Ольга.

— А почему ты краснеешь, как школьница?

Никодим шёл рядом, что-то бормоча про «молодых магов» и «полное отсутствие инстинкта самосохранения». Но Ольга его уже не слушала. Дневной свет ударил по глазам, и последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту, был мысленный голос Воли:

— Вот это я понимаю — рабочая поездка, ваша светлость. И грозовика заземлили, и на ручках красавчика покатались. Зачётно. Пять баллов.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«В щенках очень рано просыпаются родительские черты — и стати, и характер. Один сызмальства смел и зол, другой в играх упорен, третий ластится к руке, четвёртый дрожит от любого окрика. Заводчику важно уже в первые недели решить для себя, что из этого пойдёт на пользу будущему породы, а что во вред, и отбирать щенков для племени без всякой жалости и без сомнений». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Вечер после схватки с грозовиком тянулся долго. Ольга сидела в кресле у камина, вытянув босые ноги к зияющему пустотой подкопчённому чреву, и лениво думала о том, что надо бы его растопить. В норе под горой всегда было прохладно. Но для этого нужно пойти в мыльню, притащить стопку дров, их сложить… Сил нет никаких. Жалко, что Волю просить бесполезно. Смешно.

Положив длинную морду на ноги хозяйки, Бездна лежала рядом и смотрела куда-то в пространство. Бес спал на коврике, Пустота мерно посапывала в углу. В норе было так тихо, что слышалось даже урчание в её животе.

Воля молчала. Это было странно — обычно после такого насыщенного дня она разражалась целым фонтаном колких комментариев. Но сегодняшним вечером подселенка была непривычно задумчива и молчалива.

Ольга погладила Бездну по узкой голове и вздохнула. Мысли вяло текли, возвращаясь к утреннему разговору с Никодимом. К письму, которое так и не дописала Гарику.

— Интересно, где там наш загадочный лесоруб. Что-то его не слыхать… — произнесла она наконец.

— О, — оживилась Воля. — Ты о нём вспомнила. Батюшки святы, к чему бы.

— Да лезет в голову, — неохотно ответила Ольга и тут же поморщилась, как от зубной боли. — Сразу две одинаковые руны… как такое возможно вообще? Я запомнила их рисунок, напишу Гарику, расспрошу. Как-то мне муторно и тревожно.

— Позволь угадать: у нас кончились деньги.

— Издеваешься? Всё намного хуже. У нас никогда не было денег. И не будет.

— Ну хоть в этом всё стабильно и предсказуемо. Уже хорошо. Кстати, раз уж ты в меланхолии…

— Просто устала.

— И бежать в рощу на помощь прекрасному лесорубу с топором наперевес не собираешься…

— Вот ещё! — громко фыркнула Ольга, и сонно моргающая Пустота подняла голову.

— Мне кажется, самое время рассказывать сказки. Ты мне обещала!

— Мало ли что я там ляпнула не подумав, — Ольга медленно и с наслаждением потянулась. Халат сполз с колен, обнажив некрасивую ссадину, густо намазанную каким-то вонючим серо-буро-зелёным снадобьем Никодима.

— Мать честная, как я ужасно на тебя влияю! — ахнула Воля. — Это была моя реплика.

— И что ты хотела услышать?

— Для начала историю об алтаре, — осторожно произнесла Воля. — Ты говорила, что он разрушен. Но твои родители сказали, что он цел. И ты что-то такое упоминала про подвал усадьбы. Может, расскажешь уже, что это за штука такая — родовой алтарь? А то я тут сижу, понимаешь, в полном невежестве. Стыдно перед аборигенами.

Ольга слабо улыбнулась.

— Ты многого не знаешь о мире, в который попала.

— Многого⁈ — Воля даже хрюкнула. — Да ты издеваешься! Считай, что вообще ничего. Твоя память мне недоступна.

— Да. Прости. Но вообще… это странно.

— Поясни, я сегодня ушиблена грозовиком и туплю.

— Знаешь, я постоянно ловлю себя на том, что слушаю тебя не просто как мысленный голос, а как человека, который всё время стоит за плечом. У моих собственных мыслей нет голоса. Они не хихикают, не ухмыляются, не молчат многозначительно. Ты какая-то слишком настоящая. Меня поначалу всё время тянуло оглянуться — вдруг ты и впрямь за спиною стоишь?

Воля долго молчала. Потом тяжко вздохнула и выдала:

— Ну… да. Ты права. У меня та же фигня. Просто я думала, что, слыша твой голос, мысленно проецирую образ на наши внутренние диалоги. Но, судя по твоим словам… Впрочем, поскольку с этим мы ничего сделать не можем, остаётся друг друга терпеть.

— Я тебе так надоела?

— Ужасно. И страшно представить, насколько ты от меня устала, ведь я…

— Нет, ничуть. — Ольга вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Так что тебе рассказать?

— Алтари. Всё. Детально. Чуть позже, чем от Адама и Евы. Как вообще это всё началось? Я волшебность имею в виду.

— Ага. Всё началось с Великого Прорыва. В учебниках истории его называют по-разному: Великий Разлом, День Гнева, Час, когда рухнуло небо. Но суть одна: однажды привычная нам реальность треснула. В прямом смысле этого слова. Из разломов в ткани мироздания хлынул Хаос — необузданная, разрушительная энергия. Земля раскололась, океаны вышли из берегов, континенты рассыпались на тысячи островов.

— Мать честная, великий потоп. Апокалипсис. — В голосе Воли явно звучал совершенно детский восторг.

— Ну да. Что-то вроде того. Но самым страшным был даже не сам прорыв, а его последствия. Порвалась тонкая оболочка, отделявшая нас от первозданного Хаоса. Ад, Преисподняя, Пекло, Геенна, Тартар…

— Ничего себе. В нашем мире считается, что под слоем земной коры лежит раскалённая мантия и железное ядро.

— Магическая энергия. Теперь кора рвётся постоянно, и в эти разрывы проникают протуберанцы Хаоса, в свою очередь порождая то, что мы называем аберрантами.

Она помолчала, задумчиво трогая пальцами круглый ожог чуть выше колена.

— Однако вместе с катастрофой пришёл и дар. Хаос изменил людей, пробудив в них способности, которые мы теперь называем магией.

— Дар или проклятие? — с сарказмом в голосе уточнила Воля.

— И то, и другое. В первые годы после Прорыва царил хаос в прямом и переносном смысле. Страшные жертвы. Голод. Мор. Династия Романовых пала. В наших учебниках это страшное время называется Тёмным веком.

— Историки любят красивые обобщения.

— Да. Наверное. Никогда не общалась с историками. Мои предки, Волынские-старшие, были одной из младших ветвей древнего дворянского рода, обособившейся ещё в четырнадцатом веке. Они и придумали алтари.

— Повезло тебе.

— Наверное… Если верить семейным архивам, именно мой пра-пра-прадед и его ближайшие родичи первыми поняли, как справиться с Хаосом. Они не просто создали артефакт, способный концентрировать и накапливать магическую силу целого рода, но и сумели направить её на укрепление ткани реальности. Первый родовой алтарь был построен здесь, в Киммерии.

— Фамильный повербанк, — хмыкнула Воля. — Или даже целая электростанция. Аккумулирует, преобразует и распределяет энергию. А сила семьи — это «топливо».

— Грубо, но довольно верно. Именно сила, которую поколения магов добровольно «вкладывают» в алтарь, и позволяет ему работать. Исторические хроники говорят о том, что первый алтарь пробудился после того, как семь магов-стихийников объединили свои силы «духом и волей». По легенде, именно это единство и позволило совершить невозможное: запереть частицу Хаоса в камне.

— Легенда или история? — Воля скептически хмыкнула.

— Ну… трудно сказать. Тут выходит, что в одной семье собрались маги сразу семи стихий, а такого не бывает.

— Козочка, я тебя умоляю, в семейных историях бывает не такое. Не отвлекаемся, продолжай.

— В тех же учебниках этот момент называют началом новой эры. Волынские-старшие стали щедро делиться секретами. Они понимали, что в одиночку им не выстоять. И вскоре алтари начали появляться по всей Империи.

— Красивая сказка. Конец хоть счастливый?

— Вполне. В Киммерию прибыл гонец из места, которому только предстояло стать столицей Российской Империи. Самый младший из Волынских отправился туда. Именно он построил первый настоящий и главный, Имперский алтарь. Предыдущие варианты были попроще и не такими… масштабными.

— Круто. И странно. Как это так случилось, что родственники императора прозябают в руинах?

Ольга молча пожала плечами и отвернулась к окну.

— Что было дальше? — нетерпеливо спросила Воля.

— Дальше было Вселенское вече. Нет, не так. Честно сказать, я не очень хорошо помню точную цепь исторических событий, но вроде бы после того, как Имперский алтарь заработал и стало ясно, что он способен удерживать целостность огромных территорий, собрался совет. И как было написано: увидев в произошедшем особенный знак, люди обратились к Рюриковичам¹.

— А эти-то тут каким боком опять? — Воля снова расфыркалась.

— Так мы же и есть эти самые Рюриковичи.

— Мать честная, прошу извинить, ваша светлость. Коленку не ковыряй!

— Она чешется! И болит.

— Ты рассказывай, не размазывайся, я мысленно конспектирую.

— На трон возвели нового Императора и Самодержца Всероссийского Ивана Седьмого², Спасительного — предка нынешнего Ярослава. Так началось восстановление Российской Империи. И первым указом новый Император повелел строить сеть алтарей по всей стране, в каждом княжестве, в каждой губернии. В возведении их он участвовал лично. Это и стало решающим шагом. А вот Европа так и не оправилась после Катастрофы. Западные архипелаги до сих пор живут в тени прорывов. А у нас — свет. Хотя и за этот свет нам приходится платить.

Ольга взглянула на Бездну и снова погладила её.

— А твои предки засели в Киммерии?

— Ну да. Что-то у них там случилось с Волынскими-младшими…

— Конфликт интересов.

— Я точно не знаю. Но наша семья никаких преференций от этой монархии не получила.

— Всё это очень эпично и познавательно, — задумчиво подытожила Воля. — Но у меня есть вопрос. Какой интерес тебе лично во всей этой истории с алтарями? Целостность вашего должна интересовать в первую очередь государство. А я что-то не вижу ремонтных бригад и взволнованного Императора. Почему?

— Ну… Во-первых, именно семьи ответственны за эту самую целостность своих алтарей.

— А им-то какой интерес? Люди эгоистичны, постоянно питать своей силой какой-то там камень, тем более если вся сеть заработала…

— Алтари служат стабилизирующими якорями реальности, не давая образовываться новым прорывам.

— Это я уже слышала. Не впечатлилась.

— Это щит: в них вплетены защитные заклинания, способные даже сдержать волну Хаоса. Это маяк: магия алтаря помогает ловцам видеть прорывы на очень большом расстоянии. И реагировать. Именно через сеть алтарей Император может поддерживать порядок на всей территории Архипелага.

— Снова мимо. Что-то не вижу я этих ловцов у тебя под окном.

— Ну… хорошо. Да. Всё не так просто. На алтарях приносят магические клятвы, которые физически нельзя нарушить. Любая женщина может принести слабого умирающего ребёнка к алтарю, и если семейная сила его примет, все болезни отступят. Взамен этот ребёнок будет верой и правдой служить членам семьи. Измена карается смертью. Простые алтарные люди много дольше живут, не болеют, они намного сильнее своих соплеменников.

— Какая прелесть! — Воля ахнула. — Магически обусловленное рабство. Да не дёргайся так, я циничная сволочь, мне всё нравится. Это всё?

— Его сила питает всех членов семьи. Пожалуй, это самое главное.

Воля минуту молчала, а потом произнесла задумчиво:

— Понятно. Вот теперь я действительно верю во всю эту муть с алтарями.

— Как-то так.

— Ваша светлость, да вы нахватались моих словечек.

— А как же иначе.

Ольга снова замолчала, глядя на огонь. Потом тихо добавила:

— Есть ещё кое-что. Без алтаря род угасает. В нём перестают рождаться маги. Потомки дворян, чьи алтари были разрушены, лишаются титула. Это жестоко, но так повелось. Все знают, что титулы должны носить исключительно сильные маги.

— Поправь меня, если я ошибаюсь: в этом правиле множество исключений, и вовсе не каждый сильный маг — дворянин?

— Не ошибаешься.

— Миры разные, люди одни.

— Как видишь.

— Погоди, но по логике вещей после падения алтаря вы с Гариком должны были ослабеть. А на деле…

— Гарик — нет. Он передал право наследия мне, сам став ловцом. Там другое. Точно не знаю, но слышала, что ловцы присягают какому-то своему алтарю, и у них всё иначе. А я…

— Что-то в тебе не заметно слабости. Даже как бы и наоборот.

— Да. И это внушает надежду.

— Кстати, а ваши с Гариком дети… — начала Воля.

— У меня не будет детей, — оборвала её Ольга.

— Да-да, не будет, конечно, козочка, только не нервничай, — быстро согласилась Воля. — Не будут князьями?

— Тут всё тоже сложно… До смерти родителей меня это в принципе не касалось. А потом… Княжество разворовано, князья — пшик. — Ольга развела руками.

— Возвращаемся к алтарю, — подтолкнула Воля.

— Мы с Гариком видели уничтоженный землетрясением алтарь. Его и сейчас можно увидеть, если спуститься в подвал усадьбы, наверное. Если последним землетрясением его не засыпало. Видели и ничего не почувствовали.

— Бутафория?

— Я надеюсь.

— Погоди, судя по тому, что ты мне рассказала, это же очевидно!

— Поясни. Кажется, это я сегодня тупая.

— Мозг включи, козочка. Усадьба не выглядит зданием, простоявшим с какого ты там говоришь года прорыва?

— Тысяча восемьсот двадцать четвёртого. Но усадьбу построили много позже. Над алтарём.

— Хм… ну допустим. А у нас на дворе сейчас…

— Две тысячи двадцать…

— ЧТО?!!!

— Двести лет.

— Ты не шутишь?

— Зачем?

— Нет. Быть такого не может.

Воля надолго замолкает. Ольга её не трогает.

— Ладно, — наконец выдавливает из себя её незримая собеседница. — Об этом я подумаю потом. На кону у нас родовой алтарь, который, возможно, ещё существует и без которого ваше с Гариком будущее туманно, собаки и…

В этот момент прямо на стол перед Ольгой упало письмо. Сложенный треугольником лист плотной бумаги, перевязанный бечёвкой. Тень Гавриила сработала беззвучно, пока они говорили.

Ольга схватила письмо, развернула. Пробежала глазами — и побледнела.

— Что там? — встревожилась Воля.

— Гарик пишет… — Ольга перечитала ещё раз. — Он пытается решить проблему с долгами через свои связи в Ордене. Просит тянуть время. И ещё… сюда едет инспектор. Из Магического надзора. Его нужно встретить «честь по чести» и донести до имперца всё как есть: и то, что смерть родителей подозрительная, и всё остальное.

Она уронила письмо на стол и рухнула лицом в ладони.

— Инспектор! — простонала она. — Имперец! Мне снова придётся врать. Или не врать. Я пока не решила, что хуже.

— Борьба — это сложно, ваша светлость, — ответила ей Воля. — Оставаться собой — это роскошь. У тебя есть выбор, помни об этом.

Ольга отняла руки от лица и посмотрела на Бездну. Та по-прежнему лежала, положив голову ей на колени, и смотрела снизу вверх серебряными глазами. В них не было ни страха, ни тревоги.

— Выбор, — тихо повторила Ольга. — Ну да. — А знаешь, что самое смешное? — произнесла она. — Я ведь могу просто уехать. Собрать вещи, продать то, что ещё можно продать, и уехать к Гарику. Он прокормит. Меня даже замуж возьмут с удовольствием и без приданого. Род старый, кровь сильная — прекрасная партия. Спрятать дар, нарожать детишек. Обычная жизнь.

— Сладкая мечта.

— А ты бы как поступила?

— Тебе не понравится мой ответ.

— Я не хочу выбирать. Хочу просто жить. Восстановить потихоньку усадьбу, возродить нашу породу собак, помогать жителям острова с аберрантами, найти наш семейный алтарь…

— Вот это другой разговор, — одобрительно произнесла Воля. — Мне нравятся твои планы. Деятельно, позитивно, реализуемо. А теперь давай-ка напишем Гарику ответ. И заодно придумаем, как встретить инспектора так, чтобы он уехал отсюда с полной уверенностью, что княгиня Волынская — бедная сирота, несправедливо обижаемая злобными кредиторами.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹Волынские — древний дворянский, а затем и княжеский род, ведущий свою историю от легендарного воеводы Дмитрия Боброка-Волынского. Согласно историческим хроникам, в 1380 году он привёл свои хоругви с Волыни на Куликово поле, где его удар Засадного полка решил исход битвы. За доблесть он был пожалован в бояре и взял в жёны сестру великого князя Дмитрия Донского, таким образом породнившись с домом Рюриковичей. Его потомки верой и правдой служили русским царям, пока при Петре Великом не получили княжеский титул и обширные земли в Причерноморье. Однако в придворных кругах их никогда не считали полностью равными «природным» Рюриковичам.

²Иван VII Спасительный — первый Император Всероссийский из восстановленной династии Рюриковичей, взошедший на престол после Великого Прорыва и падения дома Романовых. Нумерация была намеренно продолжена от последнего Рюриковича, побывавшего (пусть и недолго) на троне — царя Ивана VI Антоновича. Таким образом подчёркивается отказ от «романова летосчисления» и возвращение к древней династической традиции. Титул «Спасительный» получил за личное участие в возведении сети Имперских Алтарей, положивших конец Тёмному веку.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Щенок, слишком рано отнятый от матери и однопометников, никогда не сможет работать в охоте с другими собаками так же слаженно, как тот, кто до положенного срока оставался под сукой. Мать учит помёт языку стаи, и без этих уроков даже самый резвый и злобный пёс навсегда останется одиночкой». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Предчувствие Ольгу не обмануло.

Кредиторы прибыли ранним утром, когда туман ещё клубился над влажной от росы землёй. Большой синий магомобиль остановился у подножия холма, оттуда выскочил незнакомый лохматый мальчишка и со всех ног бросился в сторону мыльни. Посыльный? Смешно.

Пустота сообщила о визитёрах ещё когда их «Руссо-балт» только вскарабкивался по мощёной дороге к усадьбе. Благодаря ей Ольга всё успела. Как чувствовала. Влезла в строгое материнское платье, укрыла косынкой отросшие волосы, заперла в мыльне щенков и бесшумной тенью выскользнула оттуда в каморку банщика. Гостей следовало встречать именно так. Нора — тайна, и она не должна быть раскрыта ни при каких обстоятельствах.

Пустота встала у двери, уперев передние лапы в дощатый пол, и заливалась так, что звенело в ушах. Редкая белая шерсть на загривке стояла дыбом, длинный хвост словно прилип под поджарый живот. Старая сука тоже знала толк в неприятностях.

Добежавший мальчишка, увидев княгиню, вдруг замер, потом почему-то споткнулся, надрывно закашлялся и, махнув рукой в сторону магомобиля, нырнул в куст орешника. Как заяц, который привёл свору псовых навстречу с лисой. Ярко представив себе эту картину, Ольга невесело усмехнулась. Травля лисы началась.

Неловко ступая по мокрой траве, к мыльне поднимались трое. Молодая княгиня стояла на ветхом крыльце, сложив руки на груди, и рассматривала непрошеных гостей. Впереди шагал поверенный Мещерякова. Его Ольга узнала сразу и сама себе удивилась — ведь он приезжал ещё ранней весной, когда она крепко болела и не могла толком даже поднять головы. Сухой, маленький старичок с тонкими, вечно поджатыми губами и аккуратно подстриженной седой бородкой. А вот фамилии его молодая княгиня не помнила. Что-то не слишком приятное. Грязев… Болотин… Одет он был в мятый дорожный костюм грязно-серого цвета и держал в руках толстую папку. Звали его, кажется, Михаил Львович.

Второго она видела впервые: высокий, широкоплечий, с красным обветренным лицом. Тёмно-зелёный мундир имперского пристава сидел на нём мешковато, но взгляд маленьких тёмных глаз Ольгу остро царапнул.

— Княгиня Волынская, Ольга Владимировна? — осведомился поверенный, хотя отлично знал ответ.

Ольга молча кивнула, откровенно разглядывая третьего мужчину. Высокий, худой, очень бледный. Соломенно-светлые волосы, совершенно нелепые солнечные очки. Кого-то он ей напоминал… Память девичья.

— Честь имею представиться: коллежский асессор Порфирий Петрович Пузыревский, поверенный его высокородия Иннокентия Ильича Мещерякова, — проскрипел старикашка, и Ольга мысленно усмехнулась. Пузыревский. Действительно неприятная фамилия. Ещё и Порфирий Петрович. Надо же было так сына назвать. Уж лучше бы Михаилом. Львовичем. И о чём она думает? Голова совершенно отказывается работать. Как назло, Воля тоже молчит.

— Я вас слушаю, — Ольга не двинулась с места и не предложила войти.

Поверенный кашлянул. Мужчины, явно ожидавшие более тёплого приёма, выразительно переглянулись. Воля фыркнула.

— Позвольте войти. Разговор у нас конфиденциальный.

— Я вас не приглашала, господа, — спокойно ответила Ольга, не двигаясь с места. — Можете говорить здесь.

Поверенный скривил губы, но спорить не стал. Вытащил из папки несколько листов и задумчиво принялся их рассматривать. Ольга ждала.

— Суть дела такова, ваша светлость, — наконец изрёк он. — Ваш покойный батюшка, князь Владимир Андреевич Волынский, в течение последних десяти лет своей жизни заключил ряд заёмных договоров. В качестве залога он оставил всё своё недвижимое имущество, включая усадьбу, псарни, пристань, земельные угодья и все постройки, на оных расположенные. Долги, как вам, вероятно, известно, погашены не были. После его смерти обязательства перешли к наследникам, то есть к вам и вашему брату.

— Только мне, — перебила Ольга. — Мой брат Гавриил в наследство не вступал, и от титула отказался. Однако по условиям договора кредиторы предоставили отсрочку до моего совершеннолетия.

— Совершенно верно, — кивнул поверенный. — И вот три месяца назад срок отсрочки истёк. Мы проявляли удивительное терпение, ваша светлость. Но всему есть предел.

— Господин Мещеряков, — добавил Пузыревский, — выкупил все ваши закладные. Теперь он — единственный держатель долга. И он желает получить свои деньги. Либо — залог.

— Какой именно залог?

— Всё, — Пузыревский развёл руками. — Остров. Усадьба. Земля. Все постройки.

Он обвёл взглядом каморку и широко ухмыльнулся.

— Мне казалось, князья Волынские жили с куда большим размахом.

— Времена меняются, — Ольга старалась говорить спокойно. — Итак, вы хотите отобрать у меня дом?

— Помилуйте! — поверенный вдруг прижал руки к груди. — Мы ничего не хотим отбирать. Мы лишь исполняем закон. Долги должны быть уплачены. Либо деньгами, либо имуществом.

— Какова общая сумма долга? — тихо спросила Ольга.

Поверенный снова полез в папку и извлёк ещё один лист — длинный, исписанный мелким почерком. Пробежал глазами, удивлённо округлил глаза, поднял бумагу, словно видел её впервые, хотя явно знал цифру наизусть.

— Общая сумма долга, включая проценты и пени за просрочку, составляет на сегодняшний день сто восемьдесят три тысячи рублей.

Ольга рвано вздохнула.

— Да вы издеваетесь, — прошептала она.

— Ничуть. Вот расчёт, — Пузыревский немедленно протянул ей бумагу, но она не взяла. Тогда он положил лист на ступень, ей под ноги, и придавил камушком. — Можете ознакомиться на досуге. Сумма, как видите, складывается из основного долга, процентов за все эти годы и прочих издержек. Всё по закону.

— По закону, — эхом повторила Ольга.

— Именно так.

— Это невозможно. Мой отец не мог занять столько.

— Мог, — поверенный пожал плечами. — И занял. И не вернул. А теперь — извините, но вам придётся ответить по его обязательствам.

Третий мужчина вдруг хмыкнул и отвернулся. И жест этот снова показался Ольге до боли знакомым. Кто это такой и что делает здесь? Почему не представился?

— Это немыслимая сумма, — медленно произнесла она. — Я не могу выплатить её сразу.

— Разумеется, не можете, — согласился поверенный. — Именно поэтому его высокородие Иннокентий Ильич предлагает вам досудебное соглашение. Вы передаёте ему права на остров и все постройки в счёт погашения долга. Он, со своей стороны, даёт вам две недели на то, чтобы собрать вещи и покинуть остров. Даже готов оплатить вам проезд до столицы. Это очень щедрое предложение, ваша светлость.

— Щедрое? — Ольга горько усмехнулась. — Он хочет вышвырнуть меня из родного дома и называет это щедростью?

— Он мог бы просто подать в суд и выиграть, — мягко заметил ей поверенный. — Но он не хочет судебной тяжбы. Уверен, что и вам она ни к чему.

— В этом я не уверена. Мне нужно время. Чтобы… чтобы ответить.

— Две недели вам мало? — поверенный поднял бровь.

— Ничтожно.

— Увы и увы. У вас есть только эти четырнадцать дней. По истечении этого срока — либо долг, либо залог.

— Убирайтесь, — Ольга не узнала собственный голос.

— Вот и чудненько. — поверенный спрятал бумаги обратно в папку. — Тогда разрешите откланяться.

— Скажите, — Ольга тихо окликнула его. — Почему господин Мещеряков не явился лично? Он ведь так жаждет заполучить мой остров. Неужели не хватило смелости?

Поверенный на мгновение замялся. Потом его губы растянулись в тонкой, неприятной улыбке.

— Спасибо, сударыня, что напомнили. Его высокородие просил передать вам письмо. — Он снова открыл свою папку и извлёк конверт из плотной, дорогой бумаги. — Прошу.

Ольга взяла его. Конверт был запечатан сургучом с оттиском мещеряковского герба — скрещённые мечи и восходящее солнце. Она сломала печать и развернула письмо. Почерк нервный, мелкие буквы с левым наклоном. Всего несколько строк.

Письмо было коротким:

«Дорогая княгиня. Я с прискорбием узнал о ваших затруднениях. Помните: моё предложение остаётся в силе. Искренне ваш, И. Мещеряков».

Ольга прочла письмо и смяла его в кулаке.

— Что-то не так, ваша светлость? — осведомился поверенный.

— Нет, — она заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке. Прощайте, господа.

Подхватив рукой юбки, она развернулась, беззвучно закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз на корточки. Сердце бешено колотилось, в висках гулко стучало.

— Козочка, — тихо позвала Воля. — Ты как?

— Никак.

Она щёлкнула пальцами. Маленький, робкий огонёк вспыхнул на кончике пальца и тут же разгорелся ярче. Ольга поднесла его к письму. Бумага весело занялась, быстро сворачиваясь в хрупкие чёрные лепестки. Через несколько секунд от послания Мещерякова осталась только горстка пепла на полу.

— Вот так, — тихо произнесла она.

— Молодец, ваша светлость, — одобрительно фыркнула Воля. — Жаль, что врагов твоих так не сжечь.

— Я не знаю, что делать, — Ольга смотрела на пепел. — Две недели. У меня две недели, а потом меня вышвырнут с острова. Что делать?

⤛⇜⥈⇝⤜

Полчаса спустя Ольга уже покормила щенков, заперла мыльню и вихрем вылетела из коморки банщика. Уже через несколько минут она села в «Ласточку», положила ладони на накопитель и влила в него столько силы, что индикатор заряда вспыхнул едва ли не до конца. Тихо всхлипнула и решительно нажала педаль.

Дорога до посёлка заняла от силы ещё четверть часа. Ольга вела машину молча, глядя прямо перед собой. Воля тоже молчала. Только когда впереди показались первые дома, она очень серьёзно произнесла:

— Ты только не злись на людей. Они-то не виноваты.

— Да, — хрипло ответила Ольга.

Посёлок встретил её неожиданно радостным колокольным звоном. Кажется, сегодня снова был какой-то праздник, но Ольга не помнила какой. Нарядные люди на улицах, завидев знакомый магомобиль, махали руками и кланялись.

— Что за гуляния? — Воля не выдержала. — А нас почему на них нет?

Ольга молча вертела головой и пожала плечами.

Навстречу им попалась Аграфена, шедшая почему-то с корзиной цветов в руке. Увидев машину, она бросила ношу, всплеснула руками и бросилась к Ольге.

— Ваша светлость! — закричала она ещё издалека. — А мы вас ждали! Камушки ваши работают! В погребах — чистота! Даже плесень пропала!

— Хорошо, — хрипло ответила Ольга, остановив магомобиль у края улицы и выбираясь из машины. — Я… рада.

Подбежавшая Аграфена, неожиданно заметив что-то в её лице, осеклась и остановилась. Потом громко выдохнула, шагнула ближе, заглянула в глаза и, ничего не спрашивая, вдруг крепко обняла её.

Ольга окаменела.

— Всё наладится, княгинюшка, — прошептала ей Аграфена. — Вот увидите, всё наладится.

Молодая княгиня ей ничего не ответила. Стояла, прижимаясь щекой к тёплому ситцевому плечу, вдыхала терпкий запах дешёвых духов и чувствовала, как к горлу подступает ком. Происходившее было неправильно. Неприлично. Её вообще никогда и никто так не обнимал. Даже матушка — та не любила подобные жесты. Недопустимо. И пусть. Ольге вдруг действительно стало легче.

⤛⇜⥈⇝⤜

Ещё четверть часа спустя она медленно и совершенно бессмысленно брела по улице. Ноги слушались плохо. Все встречные жители, завидев её, кланялись и улыбались. Снова. Идти мимо них было странно: казалось, будто весь посёлок только и ждал её появления. Ольга не знала, куда девать себя. Какая-то девочка лет семи, босая, в застиранном ситцевом платье, подбежала и молча сунула ей в руки букет. Цветы были простые, садовые: голубые ирисы, розовый зев. Но от этого букет был ей только дороже.

— Спасибо, — растерянно прошептала Ольга.

Девочка улыбнулась, показала щербатый рот, развернулась и убежала, хлопая босыми пятками.

— Народное признание, — хмыкнула Воля. — Почувствуй себя героиней.

Ольга ей не ответила. Она шла по улице, прижимая к груди цветы, и мысленно спрашивала себя: зачем она здесь? Что она вообще делает на этой улице? Ведь могла бы сидеть в Норе и плакать. Или в каморке банщика, или в машине. Прошлая Ольга Волынская так бы и сделала. Нет, что-то в ней окончательно изменилось. И это скорее пугало, чем радовало.

У церкви было тихо и малолюдно. Прихожане, видимо, уже разошлись по домам, и на площади остались только забавные рыжие голуби да рыжий же дьякон, который деловито подметал крыльцо. Увидев Ольгу, он коротко ей улыбнулся и что-то тихо пробормотал. Она ничего не расслышала, но зачем-то кивнула в ответ и, вытянув шею, заглянула в распахнутые двери храма. Внутри полутемно и пусто. Германа видно не было.

— И хорошо, — произнесла Воля, словно прочтя её мысли. — Вряд ли он чем-то поможет тебе. Только расстроится.

Ольга не стала спорить. Она и правда не хотела его видеть. Святой отец слишком хорошо её знал. Он бы точно заметил её состояние, начал бы расспрашивать обо всём. А что может сделать обычный священник? Разве только помочь ей уехать отсюда. Думать об этом сейчас ей совсем не хотелось. К тому же у Ольги сегодня не было сил на душеспасительные беседы. Она развернулась и пошла в обход, по едва заметной тропинке, что вилась между церковной стеной и старой каменной оградой.

Кладбище встретило её влажной прохладой. Время здесь словно остановилось. Высокие кипарисы всё так же стояли, как часовые, вдоль аллеи и отбрасывали длинные тени. Под их сенью яркими пятнами светлели светло-сиреневые гроздья глицинии, оплётшей старую ограду. Остро пахло сырой землёй.

Осторожно ступая, Ольга прошла по узкой дорожке между могилами. Вдоль старых, покосившихся надгробий густо разрослась крапива. У самого входа в родовой склеп Волынских, на выщербленных ступенях, ярко зеленел мох.

Молодая княгиня остановилась у двери. Постояла, но не решилась войти. Положила букет на каменную ступень.

— Зачем я здесь? — прошептала она.

— Что за глупые вопросы? — ответила Воля. — Захотелось тебе — и пришла.

Ольга ей не ответила. Она вдруг громко всхлипнула, быстро присела на корточки и начала выдирать крапиву. Стебли были высокие, сочные, злые. Слёзы текли по щекам, и она их не вытирала.

— Мне нечего им сказать, — выдавила она. — Понимаешь? Нечего.

— И не надо.

— Я должна была… я должна была сохранить остров. А я не смогла. Даже этого не смогла.

— Козочка, мне не хотелось бы спорить с тобой в такой трогательный момент, но сохранить то, что тебе никогда и не принадлежало… Мягко говоря, непростая затея. Твой брат, например, это понял давно, и…

— Не смей трогать Гарика!

— Поняла, затыкаюсь, не лезу.

Ольга всхлипнула. Стебли жгли ладони, оставляя на коже волдыри, но она выдёргивала их с корнем, швыряла в сторону и снова бралась за следующий куст. Слёзы текли по щекам. Некрасивые, злые слёзы, от которых распухает нос и предательски краснеют глаза. Она не знала, о чём плачет — о родителях, о себе, о том, что всё, за что она только начала бороться, рушится.

— Слушай, — задумчиво вдруг произнесла Воля. — А может, нам найти клад?

Ольга нервно рассмеялась.

— Ты издеваешься?

— Ничуть.

— Какой клад? Ты о чём?

— Остров старый, люди давно здесь живут. Значит, деньги точно закапывали. Серебро, золото, драгоценности. Надо искать.

— Глупость какая.

— Почему? — Воля говорила серьёзно. — Люди всегда прятали ценности. Во время войн, эпидемий, разломов. А Пантика повидала всякое…

— О боже, — Ольга утёрла слёзы рукавом. — Ты сошла с ума?

Она покачала головой и снова взялась за крапиву. Но Воля не унималась:

— Знаешь, почему я заговорила об этом?

— Пытаешься заговаривать мне зубы?

— Ну… не без этого. Но… тут такое дело… Ты только не очень пугайся. Я, кажется, вижу золото под землёй. Вообще вижу золото.

Ольга замерла.

— Что?

— Я вижу золото, — повторила Воля. — Не знаю, как объяснить. Просто… когда я смотрю через твои глаза, я различаю в земле что-то такое. Как подземный огонь. Жёлтое, тёплое. Я только недавно по контурам поняла, что это может быть золотом.

— Ты всё-таки сбрендила. Или я? Или вместе.

— Погоди причитать. Сама не знаю, как это получается. Просто смотрю — и вижу. Вон, видишь старый мраморный крест справа? Могила под ним заросла лавандой.

— Я, может, уже и безумная, но не слепая.

— Отлично. Под ним лежит мужчина. Да, точно мужик, уж больно он высокий. У него были золотые зубы. И запонки на рукавах. Если это, конечно, не пуговицы. Кольцо золотое на левой руке. Я отлично их вижу. Но откапывать покойника — как-то не комильфо, согласись. А вот клад…

— Я тебе не верю, — прошептала Ольга. — Ты специально всё это говоришь, чтобы меня отвлечь.

— Ты уже отвлеклась, дело сделано, продолжаем. Прямо через дорожку от нас стоит лавочка. Посмотри на неё.

— Ты бредишь.

— Далеко я не вижу, — продолжала Воля, будто не слыша её. — Но вот под левой ножкой той лавочки что-то лежит. Травой заросло. Совсем крошечное. Блестит.

Ольга, как завороженная, поднялась и на негнущихся ногах подошла к старой деревянной лавке у одной из могил. Опустилась на колени. Мысленно ругая себя последними словами, она зацепила пальцами кустик травы и потянула на себя. Земля легко поддалась, и в неглубокой ямке, среди переплетённых корней, что-то блеснуло.

Княгиня замерла. Потом осторожно разгребла пальцами почву и достала из-под корней маленькую золотую серёжку. Старинную, с крошечным синим камешком, ярко сверкнувшим на солнце.

— Вот это да, — выдохнула Воля. — Это же…

— Золото, — прошептала Ольга.

Она сидела на коленях перед могилой, держа на ладони находку, и не знала, что делать. Копать дальше? Бежать? Смеяться? Плакать?

— Ну? — тихо спросила Воля. — Что скажешь?

Ольга не ответила. Она смотрела на серьгу, и в голове у неё шумело.

— Значит, ты действительно видишь, — прошептала она наконец.

— Похоже на то, — скромно ответила Воля. — Ты в меня не верила, а я ведь тебя никогда ещё не обманывала!

Ольга сжала серьгу в кулаке. Слёзы на её глазах высохли. Медленно встав с колен, она положила находку в карман платья и, не оглядываясь, быстрым шагом пошла прочь с кладбища.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Примечай, когда щенок впервые спокойно дождался прогулки. Это не просто взросление — это урок доверия между вами. Похвали его. Щенок запомнит: его терпение вознаграждается, и станет беречь чистоту в твоем доме. Поощрение действует на молодую собаку куда вернее, чем самое строгое наказание». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

В Нору Ольга вернулась, когда сумерки уже сгустились, и всё это время не проронила ни слова.

Магнитомобиль она бросила у гаражной стены, будучи совершенно не в силах загнать его внутрь. Поднялась по тропинке, обогнула мыльню, отперла дверь каморки банщика, скользнула внутрь, не закрывая за собой. Здесь было тихо. Щенки спали в корзине, сплетясь в клубок. Удивительно. Ни одной лужи и кучи. Матрас цел, даже веник на месте. Просто фантастика. Видимо, расположение звёзд. Пустота встретила её на пороге, ткнулась мокрым носом в ладонь, заглянула в глаза. Ольга потрепала её по узкой белой голове и прошла в Нору.

Кот, развалившийся на ковре у камина, лениво приоткрыл один глаз и снова зажмурился.

Ольга села на тахту, стянула туфли, вытянула ноги. В кармане платья, куда она машинально сунула находку, лежала чужая золотая серьга. Тяжёлая, с камнем. Она не доставала её, только прижимала ладонь к карману, будто проверяя, на месте ли. Потом всё же вытащила, положила на ладонь и снова посмотрела. Крошечный синий камень заговорщицки подмигнул отражением лампы. Чужая вещь с чужой могилы. Или не с могилы? Она подобрала её у старой лавки. Кто-то просто случайно уронил. Или нет.

— Ну? — наконец нарушила тишину Воля. — Долго ты ещё будешь страдать? Что думаешь?

— Я думаю, что окончательно сошла с ума, — ответила Ольга. — Ты существуешь только в моей голове, и всё это — бред. Иллюзия, галлюцинация. Либо…

— И Пузыревский с Мещеряковым? — Воля фыркнула. — Отличная версия, козочка. Ложись тогда спать, тебе просто не о чем больше тревожиться!

— Либо ты видишь сквозь землю, — закончила Ольга.

— Эммм… Как бы да. Примерно. Не так. Это скорее похоже на… пятна перед глазами. Ну знаешь, такие, которые проступают, если крепко зажмуриться.

— И давно это у тебя?

— Не знаю. Может, с самого начала. Просто я не понимала, что вижу. Думала, это побочный эффект нашего с тобой. кхе-кхе… единения. А сегодня на кладбище вдруг поняла. Извини — по зубам. Да не психуй так, спокойно!

Ольга сжала серьгу в кулаке и подошла к камину.

— Я не собираюсь раскапывать могилы!

— Да кто тебя просит! Покойники — это святое, я понимаю. Но клады — другое дело. И, между прочим, если мои глаза меня не обманывают, в земле этого острова золота хватает. Нужно только понять, где искать.

Ольга против воли хмыкнула. Разжала пальцы, ещё раз посмотрела на серёжку.

— Мне почему-то тревожно, — медленно произнесла она.

— Естественно. Ты просто отвыкла от надежды.

— Нечего и привыкать.

— А ты просто попробуй. Мне всегда помогало отлично.

— И где нам искать это… золото…?

Последнее слово Ольга произнесла с расстановкой, словно пробуя его на вкус.

— Мне кажется, тебе нужно на ту сторону острова. На западную. Ну, куда твой лесоруб приходит.

Ольга фыркнула.

— Ты это говоришь потому, что тебе нравится незнакомец.

— Ничего подобного! Просто если уж искать золото не на кладбище, то в местах, где люди жили веками. А на карте я видела красноречивую надпись: «Руины». Самое место для клада!

— На западной стороне теперь хозяйничает Лазарев, — мрачно напомнила Ольга.

— И что? Ты не грабить туда идёшь, а… Пустоту выгулять. Это разве запрещено? Кто тебе что скажет?

Ольга вздохнула. Она отлично понимала, что Воле хотелось снова увидеть незнакомца. Но говорить об этом прямо подселенка не желала.

— Дорожка в роще наверняка уже расчищена, — сказала Ольга. — Он ведь сам говорил, что работает там. Значит, вряд ли появится твой красавчик, зря ты надеешься.

— Так даже лучше! Спокойно повозим там носом, посмотрим на эти руины. Погода хорошая. Луна вон какая. Смотреть на неё — точно не преступление.

Ольга вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом действительно поднималась луна — огромная, круглая. Серебристый свет плавно скользил по влажным от росы кипарисам. Ночь обещала быть тёплой и ясной.

Она понимала, что спорить бесполезно. Воля, как обычно, была права. Сидеть в духоте и перебирать одни и те же мысли — худшее из занятий. Да и, если признаться, ей самой хотелось выйти в лунную ночь. В то незнакомое ей пространство, где не было кредиторов, долгов, никого, кроме моря, античных руин и луны.

— Ладно, — произнесла наконец молодая княгиня. — Но только до руин и обратно. И если там будет твой лесоруб — я сразу уйду.

— Конечно-конечно, — легко согласилась Воля. — Как скажете, ваша светлость.

Ольга быстро переоделась: старые гариковы штаны, рубаха, жилет, сапоги. Сунула за пояс топор. Подумала — и переложила серьгу из платья в потайной ящик стола. Потом быстро вернулась в каморку банщика и заперла дверь изнутри. Щенки снова спали, теперь уже заняв кровать. Судя по мокрым следам на полу и чисто вылизанным мискам, они умудрились успеть погулять и поесть. Пустота, почуяв сборы, громко цокая когтями по доскам пола, бегала следом за Ольгой и тихо поскуливала.

Княгиня сняла с крючка старую сумку, проверила флягу, сунула краюху хлеба в отвисший карман, пристегнула на пуговицу.

— Знаешь, — медленно произнесла она, стоя уже у потайной двери, ведущей в рощу из Норы, — если ты действительно сможешь находить золото, то нам, возможно, не придётся никуда уезжать.

— Хороший ход мыслей! — тут же отозвалась Воля. — Одна маленькая серёжка, конечно, не сто восемьдесят три тысячи, но кое-что она уже значит. Кстати, а золото ведь у вас должно стоить куда дороже банковских бумаг? Как-то я не подумала, слуууушай!

— Гулять! — громко выдохнула Ольга, открывая дверь.

Следом за ней в рощу выскользнула Пустота.

Ночь встретила неожиданно колкой прохладой. Здесь действительно было куда холоднее, чем на восточной половине острова. Где-то в кронах перекликались невидимые сойки. Холодный туман, поднимавшийся сюда с моря, стелился между стволами, и в нём всё казалось призрачным: и старые кипарисы, и каменные валуны, и сама тропинка, убегающая вверх.

Ольга шла не спеша. Дышала глубоко, стараясь отпустить дневное напряжение. Сначала не получалось — неприятные мысли возвращались снова и снова. Но спустя уже четверть часа неожиданно стало легче.

Это, наверное, сизый туман сделал своё дело. Он скрадывал очертания, приглушал звуки, прятал в своей глубине всё то, что осталось на восточной половине острова. Могилы родителей. Родной дом, лежавший в руинах. Кредиторы и многотысячные долги. Письмо беспощадного Мещерякова. Всё это вдруг сделалось далёким, ненастоящим. Как дурной сон, который отступает, едва ты откроешь глаза.

То и дело исчезая в молоке тумана, впереди бежала Пустота. Белая борзая, окутанная сизой дымкой, казалась то длинным языком холодного пламени, то ночной птицей, то призрачной тенью. Легко перепрыгивая через кусты и огромные валуны, она время от времени замирала, оглядываясь на хозяйку, и в лунном свете её шерсть сияла, как снег.

— Красиво, — тихо произнесла Воля. — Как в кино.

— Что?

— Говорю, красиво. Оглянись вокруг, козочка. Ты живёшь в сказочно-красивом месте и не задумывалась об этом.

— Привыкла.

— Обычное дело. Все люди в сущности таковы. Я сама ведь только сейчас стала понимать, что жила в своём мире очень даже неплохо. Хорошо даже очень жила. И этого не замечала. Не повторяй моих ошибок.

Ольга фыркнула, но ничего не ответила. Она шла мимо знакомых ориентиров: вон та развилка, вылетев на которую она в прошлый раз заметила лесоруба.

Уже издалека она поняла, что кипарис распилили. Груда опилок ещё пахла смолой, ветки были аккуратно сложены в стороне. Свежий срез толстого пня белел в лунном свете. Ольга остановилась, не дойдя до поляны.

— Ну что? — тихо спросила Воля. — Теперь серебро нам не светит?

— Мы и не за серебром сюда шли, — ответила Ольга.

— А за чем?

Вопрос повис в воздухе. Ольга не ответила, потому что не знала. Просто стояла и смотрела на полянку, залитую бледным светом.

Она подошла ближе, медленно обошла место, где ещё недавно лежал ствол. Теперь тут было пусто и чисто. Даже кора была собрана в отдельную кучу. Работал Роман основательно.

Она оглянулась назад: внизу, под холмом, море угадывалось скорее по шуму. Где-то далеко, на той стороне, сквозь туман пробивался маяк. Пустота неожиданно замерла, навострив уши, и вглядываясь куда-то в туманную тьму.

— Что там? — окликнула её Ольга.

Собака не пошевелилась. Только кончик хвоста едва заметно дрогнул.

Ольга положила ладонь на рукоять топора и сделала шаг вперёд. И в этот момент из тумана возник человек. Пустота, вместо того чтобы залаять, заскулила и бешено замолотила хвостом.

— А я всё думал, когда же придёт мой помощничек, — насмешливо произнёс знакомый низкий голос. — Доброй ночи, Олег.

Ольга ему ничего не ответила. Роман стоял в нескольких шагах от неё, и лунный свет очерчивал его высокую фигуру, скользил по плечам, по сильным рукам. Глаза молодого мужчины, казалось, светились изнутри.

— Прости, я не хотел тебя пугать, — сказал он, делая шаг навстречу. — Просто услышал шаги.

— Я… — Ольга сглотнула. — Мы гуляли.

— Отличная ночь для прогулок.

Пауза затянулась. Пустота, не дожидаясь позволения, подошла к нему и ткнулась носом в ладонь. Роман потрепал её по голове.

— А ты, я смотрю, всё-таки пришёл за своим серебром, — усмехнулся он. — Только дорожка уже расчищена. Я вчера всё закончил.

— Заметил уже, — буркнула Ольга.

И снова они замолчали. Ольга стояла, переступая с ноги на ногу и чувствуя себя донельзя глупо. Что делать-то? Отозвать Пустоту, попрощаться и вернуться в нору. Это правильное и взвешенное решение. К чёрту его. Ей совсем не хотелось обратно. Воля внутри многозначительно молчала. Роман выдержал её взгляд, потом неожиданно широко и открыто улыбнулся. От этой улыбки голова закружилась, колени вдруг стали мягкими, а по спине пробежал холодок.

— Тогда, может быть, посидим у костра? — предложил вдруг Роман. — Ночь длинная. А у меня, кажется, есть что тебе показать.

Воля внутри заскулила. Ольга покосилась на Пустоту, которая уже разлеглась у ног незнакомца, как у старого друга. И, сама не веря себе, кивнула.

Роман медленно развернулся и пошёл вверх по склону. Ольга двинулась следом. Тропа была едва заметной, но мужчина шагал так легко и уверенно, будто знал здесь каждый камень. Ольга старалась не отставать.

Западный склон был круче восточного. Растительность вокруг тропы ощутимо менялась: кипарисы уступали место соснам, сосны — колючему кустарнику, а тот, в свою очередь, — светлому камню, густо поросшему лавандой. Подул вдруг колючий морской бриз, вмиг разогнавший туман, и ночное небо казалось таким близким… Вот оно. Протяни руку — и звёзды твои.

— Красиво, — прошептала Ольга, оглядываясь.

— Да, — согласился Роман, бросив взгляд через плечо. — Это моё любимое место на острове.

— Вы часто сюда ходите?

— Почти каждый вечер.

Ольга хотела спросить зачем, но передумала. В конце концов, у неё самой не было внятного ответа, зачем она плетётся следом за незнакомцем в ночные горы. Просто — было надо. Или хотелось. Одно из двух.

Они поднялись на каменистую площадку, и Ольга замерла.

Руины.

Белые мраморные колонны гордо несли остатки фронтона. За ними угадывались стены портика, полускрытые плющом и диким виноградом. Вся эта роскошь скелетом огромного древнего зверя вздымалась над светлой стеной обрыва.

Чуть поодаль белела огромная опрокинутая мраморная статуя. Женская фигура с отбитыми руками, но прекрасно сохранившимся лицом.

Ольга остановилась, поражённая.

— Боги, — выдохнула она. — Что это?

— Антика, — задумчиво отозвалась Воля. — Древний мир. Ты говорила, что Пантика — колония Пантикапея. Вот, видимо, оттуда и руины.

— Здесь, — произнёс Роман, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил с самим собой, — когда-то стоял храм. Посвящён он Амфитрите. Она была нереидой, женой Посейдона, и считалась владычицей этого моря. Супруг её, к слову сказать, слыл мужчиной на удивление постоянным, и других возлюбленных у него больше не было.

Роман шагнул к остаткам портика и положил ладонь на белую колонну. Ольга только теперь заметила, что перчатка на его руке была странно обрезана — все пальцы, кроме мизинца, оставались открытыми. Пальцы его, смуглые от загара, казались особенно тёмными на мраморе. На мизинце же чёрная кожаная перчатка сидела плотно, будто скрывая что-то.

— Считалось, что только лишь голос любимой жены мог успокоить ярость Посейдона. — Низкий голос мужчины вырвал её из раздумий. — Моряки молились ей перед дальним плаванием, прося о защите от штормов.

— Мне нравится думать о том, что именно это место помнит. — Роман обернулся к Ольге. — У этой земли очень много историй. Нужно только уметь слушать.

— Вы умеете?

— Пытаюсь. — Он коротко и невесело улыбнулся. — С переменным успехом. Идём. Костёр уже, наверное, прогорел.

Ольга, словно заворожённая, пошла за ним. Пустота, до этого обнюхивавшая статую, потрусила следом. Костёр действительно почти догорел, но Роман, присев на корточки, подбросил несколько веток, и пламя взвилось, разгоняя ночную прохладу.

— Садись, — он кивнул ей.

Ольга устроилась на обломке колонны, оказавшемся на удивление удобным. Роман сел прямо на землю, скрестив ноги. Пустота улеглась между ними, положив белую голову на лапы.

— Ты знаешь, — заговорил Роман, глядя в огонь, — я ведь приехал сюда не по своей воле. Но чем дольше я здесь, тем больше понимаю: этот остров — особенное место. Здесь каждый камень буквально пропитан историей.

— Откуда вы всё это знаете? — Ольга поджала губы. — Про Амфитриту и Посейдона.

— Читал, — Роман пожал плечами. — Князь Лазарев, у которого я служу, человек в высшей степени любознательный. У него большая библиотека. В ней много книг по истории этих мест.

Он помолчал, подбрасывая в костёр ветку.

— К тому же, — он кивнул на обломок мраморной плиты, лежавший неподалёку, — буквы видишь? Старогреческий. Можно разобрать при желании.

Ольга ничего не видела, но промолчала. Ей было стыдно. Она, Волынская, чья семья владела этим островом, знала о нём куда меньше заезжего управляющего. Да что там знала, до недавнего времени она даже не подозревала о существовании этого места. Короткая надпись на карте «Руины» ей ни о чём таком не говорила.

— Впрочем, — Роман снова заговорил, — история — это роскошь. Зачастую непозволительная. Твоя княгиня, наверное, не слишком жалеет, что всё это теперь останется в её прошлом?

Вопрос прозвучал неожиданно. Ольга вскинула голову.

— Что?

— Ну, смотри сам, — Роман вытянул ноги, глядя в огонь. — Столько проблем. Зачем ей держаться за остров, который не приносит ничего, кроме несчастий? Всё равно что смолоду поселиться на кладбище. Проще ведь собрать вещи и уехать. Начать с чистого листа.

— Это не так, — резко сказала Ольга.

Роман усмехнулся.

— А как?

— Она не может просто взять и уехать. Это её земля. Земля её предков. Они жили здесь веками. Они строили этот остров, они защищали его. И они похоронены здесь. В этой земле. А вы говорите — «уехать».

Роман поднял на неё глаза. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из мрамора.

— А ты, я посмотрю, близок с княгиней.

— А вы — циник, лезущий не в своё дело.

— Есть такое, — легко согласился он и снова отвернулся к огню.

Ольга закусила губу. Она понимала, что ведёт себя глупо. Надо было просто промолчать, отшутиться, перевести разговор. Хорошее, правильное решение. Где она и где правильность.

— Вы ничего не знаете о ней, — тихо произнесла она. — О Волынской.

— Так расскажи.

Его голос прозвучал мягко. А просьба была неожиданной.

Ольга подняла голову, встретилась с ним взглядом…

И рассказала.

Долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О родителях, которые погибли вроде от снежной горячки, а может, и нет. О Гаврииле, который уехал, потому что больше не мог видеть всё это. О кредиторах, о Мещерякове, о письме, которое сожгла.

Она говорила и сама не узнавала себя. Будто плотину прорвало. Роман слушал молча, не перебивая. Только один раз, когда она дошла до Мещерякова, в его глазах блеснул гнев, но, поймав Ольгин взгляд, мужчина быстро отвернулся.

— Вот так, — закончила она. — А вы говорите — уехать.

Роман долго молчал. Потом поднялся, прошёлся к краю площадки и остановился, глядя на море.

— Отрадно, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — что ты так близко к сердцу принимаешь беду твоей хозяйки.

Ольга замерла. Неужели он понял?

Воля внутри шумно выдохнула.

Пустота, лежавшая у костра, подняла голову и настороженно повела ушами. Где-то внизу, под обрывом, шумело море.

— Замёрз? — спросил Роман, медленно обернувшись и кивая на Ольгу.

Ольга только сейчас заметила, что всё это время сидит, обхватив плечи руками.

— Немного.

— Сядь ближе к огню.

Она не двинулась. Тогда Роман сам подошёл, снял с себя лёгкую куртку и, прежде чем она успела возразить, набросил ей на плечи.

— Что вы делаете? — Ольга вздрогнула.

— То, что положено делать мужчине, когда рядом с ним мёрзнет спутник. — Он усмехнулся. — Не дёргайся, я не кусаюсь.

Ольга хотела сбросить куртку, но Воля вдруг прошипела:

— Ваше сиятельство, вы совершенно сдурели. Прекратите изображать из себя деревенскую дурочку. Вы — замерший мальчишка. Оставьте. Тепло же. И пахнет хорошо.

— Ты невыносима.

— Я просто вменяема. И воспитана. Не княгиня, конечно, но и не дикая девка.

Куртка и правда пахла хорошо. Ольга натянула её плотнее, надеясь, что Роман не заметит, как дрожат её пальцы.

— Спасибо, — буркнула она.

— Пожалуйста, Олег.

Он произнёс это имя с той же лёгкой усмешкой, что и в первый раз, и Ольга вдруг ясно поняла: её собеседник точно знает, что она вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Но по какой-то причине продолжает игру. И это пугало.

— Простите, я, кажется, разболтался.

Роман задумался. Потом сел рядом, но не вплотную, и протянул ладони к костру.

Пустота вдруг подняла голову и тихо заскулила.

— Что с ней? — Ольга насторожилась.

Роман медленно встал.

— Кажется, у нас гость.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Если злобный ко зверю кобель и суку, и щенков принимает с нежностью, а силу свою тратит только на охоту — цены ему нет. Подобное благородство в собаке — знак особой породности». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего».

— Кажется, у нас гость.

Роман произнёс это негромко, но от неожиданности Ольга вздрогнула. Пустота, лежавшая у её ног, вдруг тихо, пронзительно заскулила.

Княгиня медленно поднялась. Ладонь сама легла на рукоять топора. Воля одобрительно фыркнула.

— Тише, — Роман вскинул руку, останавливая её. — Сядь и смотри. Шоу начинается.

Ольга хотела спросить, что значит это дурацкое слово, но Воля вдруг ошарашенно выдохнула:

— Быть такого не может. Ущипните меня. Кажется, я брежу. Или не кажется… Ужас какой.

— Что такое? — Волынская не поняла.

— Да нет, ничего. Показалось.

Молодая княгиня решила не допытываться. А уже через мгновение ей стало и вовсе не до загадочного поведения подселенки.

Из темноты мягко выскользнул он.

Чёрный пёс. Аберрант.

Глаза, словно алые угли, горящие ровным огнём. Длинная, узкая голова, горбоносая морда. Гибкое тело, будто сотканное из клубов плотного, угольно-чёрного дыма. Он ступал, не касаясь земли, и от лап его по траве расползались тонкие струйки шелковой тьмы.

Зверь казался огромным. Вдвое крупнее Пустоты, которая и сама была далеко не маленькой сукой. Широкогрудая, высоконогая собака, статью и сложением — вылитая борзая: лебединая шея, горделиво посаженная сухая голова с длинным щипцом, небольшие, аккуратно уложенные уши, раскосые глаза.

— Мамочка моя, — восторженно выдохнула Воля. — Адская борзая. Ты только посмотри на неё. Стати какие! А дуга верха! А грудь! А подрыв! Да он эталонный, чёрт побери. Углы сочленений, костяк… Даже пясти! Правило… Едрить мою кошку, и псовина! Если это можно так назвать. А чёрный окрас у нас в новом стандарте. Глазки… красненькие, конечно, но мы придираться не будем. Красавец!

— Воля! — мысленно одёрнула её Ольга.

— А что такого? Я, ваша светлость, кинолог. И на выдающегося представителя породы смотрю как на произведение искусства. А кобель наш, поверьте, великолепен. Ай да Пустота. Урвала старушка такого папашку щенкам!

Ольга тихо вздохнула и ничего не ответила. Говоря откровенно, она и сама не могла отвести взгляд от чёрного пса. Действительно очень красив и породен. Особенно если забыть о том, что он вовсе не пёс, а аберрант.

Не глядя на людей, чёрный зверь медленно подошёл к костру и остановился.

Пустота, завидев его, тихо заныла и припала на передние лапы, опустив морду. Хвостом она виляла так, что длинная шерсть на нём развевалась белым флагом. Сука одновременно и скалилась, и поскуливала, прижимая уши.

Чёрный пёс повернул к ней голову. Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга. Потом он сделал шаг вперёд.

Пустота, громко взвизгнув, упала на спину, подставляя ему горло. Аберрант наклонился и мягко ткнулся носом ей в шею. Сука тихонечко рыкнула и, взмахнув длинными лапами, извиваясь змеёй, поползла на спине к кобелю. Тот громко фыркнул и, к изумлению Ольги, лизнул её в морду. Воодушевлённая Пустота тут же принялась тереться о его длинные лапы, подставив поджарый живот. Чёрный пёс прижал уши и медленно, плавно, будто сдерживая себя, завилял хвостом.

Ольга перевела взгляд на Романа и мысленно поразилась увиденному. На лице молодого мужчины блуждала мечтательная улыбка, удивительным образом изменившая его, снявшая разом лет десять, не меньше.

— Это что же, он ей не опасен? — прошептала княгиня.

— А сам-то как думаешь? — так же тихо отозвался Роман.

Воля беззвучно хихикнула.

Аберрант вдруг поднял голову и искоса поглядел на людей у костра. Шерсть-дым на его холке приподнялась, вспыхнула алыми искрами. Ольга замерла.

Из тени Романа бесшумно скользнула полупрозрачная светло-зелёная лента. Шириной в целый локоть, не меньше. Мгновение спустя показалась огромная круглая голова… Змея. Чудовищный призрачный зверь вытек из темноты, медленно обогнул площадку и лёг широким кольцом, заключив в круг и Ольгу, и Романа, и костёр.

Воля всё же не выдержала:

— Это что за хрень такая прозрачная?

— Тень, — так же мысленно ответила Ольга. — У твоего любимчика, оказывается, не только две руны, но и собственная тень. Как наша с Гариком борзая.

— А почему он зелёный?

— Магия жизни. А наш пёс не зелёный… Понятия не имею почему. Так сложилось.

— А ты не боишься его?

— Нет. Змей просто не нужно трогать, и тогда они вполне милые звери.

— Ну ты даёшь, ваша светлость. Любая приличная девушка уже бы давно лежала в глубоком обмороке.

— Я мальчик Олег, ты забыла?

— А зачем он его выпустил? — Воля явно считала себя девушкой приличной, и в её мысленном голосе слышались истеричные нотки.

— Защищает нас, — ответила Ольга, краем глаза следя за полупрозрачной рептилией.

— От кого? От этого красавца? Он же занят твоей сукой.

— Не знаю. И спрашивать не хочу.

Роман, разумеется, ничего не объяснял. Будто никакой змеи и не было. Будто это просто тень от костра, причудливо изогнувшаяся между камнями. Ольга приняла правила игры. Она обхватила колени руками и уставилась в огонь. В конце концов, если человек делает вид, что его гигантская призрачная рептилия — всего лишь безобидная декорация, значит, у него есть на то причины.

Аберрант же и не пытался проникнуть за защиту Змея. Он всецело был занят Пустотой. Снова к ней наклонившись, обнюхал её, потом мягко подхватил зубами за загривок. Сука взвизгнула, явно от удовольствия, и тут же подпрыгнула гибкой пружиной, в пару прыжков обогнула его и, прижимаясь всем телом, принялась тереться о бок. На фоне аспидно-чёрного дымного аберранта белая сука сияла искристым пятном, и Ольга вдруг поймала себя на мысли, что ничего красивее этой пары она в своей жизни ещё не видела.

Кобель тронул носом затылок подруги, потёрся, вздохнул. Пустота ответила тем же, потом осторожно куснула за шею. Пёс дёрнулся, но не отстранился. Тогда сука осмелела: принялась лизать его морду, игриво порыкивать, тыкаться носом в плечо. Чёрный пёс благосклонно ей это позволил, он терпеливо сносил её ласки, лишь изредка подталкивая её, как делают взрослые кобели, снисходительно относящиеся к щенячьей нежности.

Пустота вдруг резко отстранилась, отскочила на шаг и припала на передние лапы, высоко задрав зад. Тявкнула коротко, звонко.

Чёрный пёс медленно к ней развернулся. Сука крутанулась на месте и бросилась прочь, но тут же, не пробежав и десяти шагов, подпрыгнула, взметнув хвостом белый фонтан длинной шерсти. Он сорвался следом за ней.

Они двигались по кругу, то сходясь, то расходясь. Пустота закладывала такие виражи, что песок из-под лап летел в костёр. Чёрный пёс плавно скользил за ней мрачной тенью, оставляя за собой полосы тьмы, как следы на воде.

Пустота попыталась его обмануть — метнулась влево, но ушла вправо. Чёрный пёс не купился. Он развернулся одновременно с ней, не задерживаясь ни на секунду, и Ольга не поняла, как это вышло: только что он стоял мордой к ней, и мгновение спустя уже настигает.

Сука оглянулась, коротко взвизгнула от восторга и припустила быстрее. Белая шерсть её в лунном свете сияла, как снег. Чёрный дым, из которого было соткано тело её кавалера, наоборот, поглощал свет, в глубине его тускло вспыхивали алые искры.

Они сделали круг, второй, третий. Всё быстрее и быстрее, над полянкой стремительным вихрем неслись две стихии.

Пустота резко остановилась, развернулась грудью к партнёру и застыла, вытянув шею. Чёрный пёс затормозил, не долетев до неё каких-то полшага, и замер. Они замерли друг напротив друга, почти касаясь носами: белая сука и чёрный призрак, и от обоих в прохладный ночной воздух поднимался пар.

Мгновение тишины.

Сука стремительно оттолкнулась и легко взлетела. Её тело распласталось в воздухе, длинные лапы вытянулись, и она перепрыгнула через чёрного пса. Приземлилась борзая так мягко, как будто и правда была ночной птицей, и снова бросок — теперь уже под его брюхом. Чёрный пёс подскочил, прямо в воздухе развернулся, как дым, подхваченный порывом ветра, и приземлился рядом.

Они закружились в стремительном танце. Игра двух стихий. Пустота осыпала чёрного пса брызгами песка, тот отвечал ей струями тумана, которые обвивались вокруг белой собаки и таяли. Она низко рычала, кобель неизменно молчал. Она лаяла, в ответ он скалился, и в свете костра его белые зубы вспыхивали огнём.

У Ольги перехватило дыхание. Кажется, Воля что-то ей говорила — о том, что такие сцены надо снимать и показывать людям за деньги, — но Ольга её даже толком не слушала. Перед глазами княгини играли два существа, которые не должны были встретиться, и теперь не могли оторваться друг от друга.

Чёрный пёс первым замедлил бег. Он медленно остановился, встряхнулся, и вокруг него вспыхнуло облако искр. Пустота, пробежав по инерции ещё несколько шагов, тоже замерла, тяжело задышала, вывалив язык. Они стояли рядом, не касаясь, и смотрели друг на друга.

— Красиво, — тихо произнёс Роман. Ольга вздрогнула: она успела забыть о его присутствии.

— Невероятно, — проговорила она, не отрывая взгляда от собак.

Княгиня смотрела, как чёрный пёс подошёл к Пустоте, мягко ткнулся носом в её затылок, вдохнул. Сука прикрыла глаза и замерла, подставив ему шею. Они стояли так несколько секунд, а потом чёрный пёс отстранился, обошёл её по кругу, ещё раз встряхнулся и, не оглядываясь, направился к краю площадки.

Пустота шагнула за ним. Остановилась. Оглянулась на Ольгу. В её тёмных глазах читался вопрос.

— Иди, — неожиданно для самой себя произнесла Ольга. — Иди уже.

Сука ещё мгновение поколебалась, потом сорвалась с места и исчезла в темноте вслед за чёрным псом. Через миг они оба растворились в ночи. Ольга судорожно выдохнула.

Роман сделал движение рукой, и зелёный Змей бесшумно заскользил обратно, в тень, из которой явился. Волынская по-прежнему делала вид, что не замечает.

— Он приходит сюда каждую ночь, — заговорил её собеседник, глядя в огонь. — Я с ним уже даже, кажется, подружился. Сидим. Разговариваем. Он меня слушает.

— Вы беседуете с аберрантом⁈ — Ольга не выдержала.

— Общаюсь с красивым и умным животным. — Роман помолчал, явно тщательно подбирая слова. — Вообще… Аберранты. Мы привыкли считать их порождениями хаоса. Агрессивными, подлежащими уничтожению. Так учили меня. Так учили всех нас. Так было с момента Великого Прорыва. Истина, правда?

Ольга молча кивнула.

— Ерунда. Очень быстро люди научились сначала использовать их, затем усмирять, даже скрещивать с домашними животными.

Княгиня молчала и слушала. Ей нечего было добавить.

— Ну да, — усмехнулась бесшумная Воля. — Пара таких милых тварей сейчас спит у нас дома. Я очень надеюсь, что спит.

Ольга только вздохнула в ответ.

— Тени, которых ты, наверное, видел у магов, — продолжал её собеседник, — это ведь тоже они. Порождения хаоса, если подумать. После Великого Прорыва магия пришла в мир вместе с ним. Энергия некой субстанции, которую человек назвал Хаосом. Надо же было хоть как-то назвать. Ад, преисподняя, хаос.

— Ну вы скажете тоже! — фыркнула Ольга баском. — Тени, они совершенно другие! Добрые и послушные.

Роман рассмеялся. Открыто, красиво и заразительно.

— Ты просто видел немногих теней, — ответил он сквозь смех. — Бывают и пострашней аберрантов. Эманации хаоса, преобразованные призмой магии человека, — вот что такое стихийные тени. Привычной частью нашего мира они стали совсем недавно.

— Вы думаете, и аберранты когда-нибудь станут? — тихо пискнула Ольга.

— Неровен час, — Роман усмехнулся. — Всё к тому идёт. И твоя сука, — он кивнул в ту сторону, куда исчезла Пустота, — живое доказательство моих слов.

Ольга перевела взгляд на то место, где только что танцевали собаки.

— Знаете, — произнесла она тихо, — а вы ведь, наверное, правы… я никогда бы не смог убить такого, как он, Чёрный пёс. Будь он хоть сам чёрт. Слишком уж он живой.

— Верно, — Роман улыбнулся. — И надеюсь, что ты никому не расскажешь о нём. Пусть это будет нашим секретом, согласен?

Ольга молча кивнула.

— Ничего себе поворот, — мысленно фыркнула невозможная Воля. — Ты только что вступила в заговор, в котором княгиня Волынская заинтересована куда больше какого-то там незнакомца со змеем. Я в офигении, козочка. В полном и безоговорочном.

И Ольга с ней мысленно согласилась. Они долго сидели молча. Костёр догорал. Внизу, под обрывом, шумело море, сквозь сизый туман пробивался маяк.

— Пора уходить, — произнёс Роман. — Поспать бы ещё хоть немного, завтра у меня сложный день.

— Да-да, я пойду, до свидания! — пробормотала ему Ольга, быстро вставая.

Роман бросил взгляд на неё, приподнял бровь.

— Уверен? Погоди пять минут, я погашу костёр и тебя провожу. Уже поздно, а собака твоя…

— Не нужно. Дорогу я знаю.

Он помолчал, потом кивнул.

— Если что вдруг понадобится — я прихожу сюда каждый вечер. Забегай, и свою Пустоту приводи. Мой чёрный друг будет ей рад.

Ольга ему ничего не ответила. Сняла с плеча его куртку и протянула Роману.

— Спасибо.

— Оставь себе, — Роман отмахнулся. — Ночью холодно. Вернёшь в следующий раз.

— В следующий раз?

— Когда-нибудь мы ещё встретимся, — он улыбнулся. — Обязательно. Земля круглая, мир не так уж велик.

Ольга гулко сглотнула, сунула куртку под мышку, подхватила топор и, не оглядываясь, зашагала вниз по тропе. Ей не хотелось прощаться.

Туман снова сгустился, но Ольге больше не было холодно. Она шла, прижимая к груди чужую куртку, и не понимала, что с ней происходит. Сердце колотилось, в голове — полный хаос.

— Ну что, ваша светлость? — подала голос Воля. — Вечерок выдался насыщенным.

— Даже не начинай.

— А сердечко твоё так стучит почему?

— Ты невыносима.

— И этим я скрашиваю твои серые будни.

Сзади послышался шорох. Ольга вздрогнула, но тут же расслабилась: Пустота.

Сука вынырнула из тумана, и, взглянув на неё, Ольга не поверила своим глазам. Борзая сияла. Белая шерсть её будто светилась, искрила, глаза ярко блестели. Она выглядела так, словно сбросила разом несколько лет.

— Ничего себе, — выдохнула Воля. — Ты только посмотри на неё. Я всегда говорила, что… трах…

— Кхм, — прервала её Ольга. — Ты уверена, что я хочу это слышать?

— Э-э-э-э… тесное общение с достойными представителями противоположного пола весьма полезно для женского здоровья. Это тебе подтвердит каждый лекарь. Никодима спроси!

— Воздержусь.

— Ну, как знаешь.

Пустота подбежала к Ольге, обогнула её и, не сбавляя хода, полетела нарезать широкие круги. По кустам, по траве, перепрыгивая канавы и валуны, она резво скакала и взбрыкивала, как щенок.

— Сто лет её такой не видела, — прошептала Ольга.

— Любовь всем к лицу, ваша светлость. — Воля явно чему-то улыбалась. — Главное знать.

— Какая там любовь! — фыркнула Ольга, сердито закутываясь в куртку Романа. — Сама же мне говорила — инстинкты.

— Ну-ну, — Воля хмыкнула.

Ольга махнула рукой и зашагала дальше. Пустота догнала её и пошла рядом, время от времени поглядывая на хозяйку и вздыхая.

К Норе они добрались уже сильно за полночь. Ольга отворила дверь каморки банщика, вошла и замерла на пороге.

Щенки встретили её с виноватым видом. Бес, лохматый и слегка присыпанный пухом, сидел посреди комнаты, прижав уши. Бездна выглядывала из-под кровати. А вокруг них царил настоящий разгром.

Дверь в мыльню, которую Ольга, как ей казалось, заперла, была взломана. Тазики перевёрнуты и рассыпаны по полу. Тряпки разорваны. Мыло изгрызено. Проход в Нору тоже взломан. В спальне на полу — лужи, кучи, обрывки какой-то тряпки, притащенные из мыльни. И пух. Пух повсюду. Ольга перевела взгляд на кровать и застонала.

Подушка. Замечательная, мягкая пуховая подушка была растерзана. Перья, пух и обрывки наволочки валялись по всей Норе, включая письменный стол, кресло и даже каминную полку.

— Ах вы… — Ольга сжала кулаки. — Ах вы, паршивцы!

Бес заскулил и попытался спрятаться за Бездну. Та, на удивление, даже не пошевелилась. Только посмотрела на Ольгу своими серебряными глазами и шевелила хвостом, мол, хозяйка, ну что ты, всё бренно и совершенно не стоит тревог.

— Наори на них, — устало проговорила Воля. — Громко и страшно. Можно потопать ногами для пущего эффекта. Наказывать лучше обломками веника. Тапочки побереги, щенки потом обязательно до них доберутся и отомстят. У борзых прекрасная память. А веник не жалко.

Ольга её не послушалась, схватила с порога свой тапок и, не сдерживаясь, отвесила прибежавшему Бесу пару увесистых шлепков. Тот завизжал, как резаный, перевернулся на спину и задрал долговязые лапы. Бездна, верная своему принципу — при любых обстоятельствах сохранять достоинство, — развернулась и вышла в мыльню. Бес, увидев, что сестра удаляется, резво вскочил и, повизгивая от обиды, бросился за ней.

— Пустота, — Ольга зло посмотрела на суку, — пока ты там резвилась, твои дети громили мой дом⁈

— Ты ей ещё лекцию прочитай. О моральном аспекте воспитания детей дошкольного возраста. Она обязательно впечатлится и тут же исправится!

— Отстань, мне зато полегчало!

Пустота в ответ грустно вздохнула, обошла кругом разгром, обнюхала одну из луж и преспокойненько улеглась в относительно чистом углу.

— Мать года, — прокомментировала Воля. — Ладно, ваша светлость, давайте-ка разгребаться. Хотелось бы всё же поспать.

Скрипя зубами, Ольга принялась за уборку. Она вымыла полы, собрала пух, зашила наволочку, выволокла упирающихся щенков в мыльню и плотно закрыла за ними дверь. Пустота же осталась с хозяйкой и ворчала так, будто это не её щенки, а чужие.

На то, чтобы привести Нору в порядок, ушёл весь остаток ночи до рассвета. Когда Ольга, обессиленная, добралась до кровати, где-то в усадьбе орал одичавший петух. Стянув сапоги, девушка рухнула на одеяло, притянула к себе колени и закрыла глаза.

— Спи, козочка, — тихо произнесла Воля. — Завтра мы разберёмся со всем. Сразу, как только позавтракаем, и разберёмся.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

«Рано или поздно наступает время, когда заводчик должен будет оградить суку от её подросших щенков, дав ей отдых и полную миску. Мать, измотанная помётом, быстро худеет, теряет молоко и норов, а это вредит и ей, и щенкам». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Проснулась Ольга оттого, что кто-то настойчиво тыкался мокрым носом ей в щёку.

Открыла глаза. Пустота сидела у кровати, положив узкую белую голову на край одеяла, и смотрела на хозяйку с выражением морды, которое невозможно было истолковать двояко: пора вставать, и лучше прямо сейчас.

— Уже утро? — хрипло спросила Ольга.

— Представьте себе, ваша светлость, — тут же отозвалась Воля. — За окном солнце встало, а ты всё ещё дрыхнешь. Я уж подумала, вы с Пустотой решили проспать до обеда, но нет, она у нас барышня дисциплинированная. В отличие от хозяйки. Вставай, козочка, день заводчика наступил. У нас щенки некормлены, не выгуляны и…

— Не трещи. Я встаю.

Ольга вздохнула. Знала, что Воля права. Открыла глаза и ещё несколько минут лежала, глядя в каменный потолок Норы. Где-то там, наверху, уже встало нежное утреннее солнце. Здесь же, под горой, всегда было сумрачно и прохладно. Она зябко поёжилась, натянула одеяло до подбородка и прислушалась к себе. В голове было пусто и ясно. Только сейчас молодая княгиня поняла, что разом ушли ощущение тяжести на плечах, онемение шеи и тупая боль в затылке. За последние годы она к ним привыкла настолько, что не замечала. А теперь вот случилось.

Поднялась, сунула ноги в трофейные туфельки, накинула мягкий халат. Её окончательно перестали смущать вещи из чужого шкафа. Наверное, зря. Ну и пусть.

— А теперь, ваша светлость, соблаговолите снизойти до своих прямых обязанностей и выгулять собак. — Воля явно обиделась.

— Можно я кофе сначала?

— Конечно! — радостно отозвалась подселенка. — Только лопату сначала найди, выгребать г…

— Поняла, не кричи.

Ольга подошла к двери, ведущей в мыльню, и толкнула её. В нос ударил запах мыла и мокрой шерсти. Щенки уже не спали. Бес сидел у порога, нетерпеливо перебирая передними лапами. Бездна, как всегда, держалась чуть позади и выразительно смотрела на Ольгу серебряными глазами.

— Ни одной лужи, и куч тоже нет! — с удовлетворением отметила Воля. — Похвали их.

— Хорошие, — Ольга присела, потрепала обоих по головам. — Очень хорошие. Умницы.

— Вот видишь. Вчерашняя трепка сделала своё дело. Теперь главное — закрепить успех. Выпускай их скорей, не тяни.

Ольга отворила дверь, и щенки вывалились наружу. Пустота выползла следом, обходя лужицы росы с брезгливой осторожностью пожилой дамы, вышедшей на гололёд.

Утро было ясным, но прохладным. Роса лежала на траве так густо, что казалось, будто ночью шёл дождь. Где-то вдалеке упорно продолжал надрываться одичавший петух.

Ольга вышла, поёжилась от свежести и прислонилась к косяку, наблюдая, как щенки носятся по мокрой траве. Они гоняли друг друга, спотыкались, падали, перекатывались через голову, и вся эта щенячья возня сопровождалась звонким лаем и довольным повизгиванием.

Оставив собак на улице, молодая княгиня вернулась в Нору, разожгла магическую плиту и поставила чайник. Ещё месяц назад это вымотало бы её так, что не было бы сил даже есть. Теперь всё получалось легко: щелчок пальцев — и под конфоркой ровно загудел синий огонёк. Почему? Ответа на этот вопрос у неё не нашлось.

— Ого, — прокомментировала Воля. — Да ты у нас уже профессиональный пиромант.

— У меня просто хороший вдохновитель, — Ольга усмехнулась, выкладывая на стол из холодного шкафа кусок мяса.

Воля многозначительно помолчала.

— Кстати, — наконец подала она мысленный голос, — надо проверить бак. Он наверняка опять полон.

— Более чем уверена.

— И кто-то его наполняет. С завидным постоянством. Сыр, мясо, яйца. Иногда даже рыба. Свежая, между прочим.

— Это совершенно точно не Савва, — Ольга потёрла лоб и нахмурилась, глядя на мясо. — Он почти не подходит к мыльне, а таскать тяжёлое ему уже тяжело. И не Лукинична. Она, конечно, ещё крепкая старушка, но не настолько, чтобы каждый день приносить сюда провизию.

— Вот и я про то. Завела ты себе благодетеля. А кого — знать не знаешь. Не за просто так же он нам продукты таскает.

— Может, это твой Роман?

— Не мой, — холодно поправила Воля. — И не заговаривай мне зубы. Лучше мясом займись. Кусочки должны быть…

— Я помню.

Ольга вздохнула и принялась нарезать мясо. Всё, как Воля учила: жилы и хрящи не вырезая, куски небольшие, но не в фарш. Пальцы двигались сноровисто, привычно. Вот так всё изменилось. Ещё месяц назад она бы побрезговала прикасаться к холодной сырой плоти, а теперь это было обыденностью. Работа заводчика. Новая жизнь.

— Воды в толокно лей побольше. Сольёшь потом лишнее, невелика потеря. А теперь листья сныти нарви, — велела Воля. — Только смотри, бери молодые, они нежнее.

Лишних вопросов княгиня не задавала. Вытерев руки о чистую тряпицу, из большой керамической банки отсыпала пару стаканов толчёного овса, кинула в большую медную кастрюлю и залила кипятком. По кухне поплыл хлебный запах. В пустом животе заурчало. Вздохнув, она вышла в сад. Сныть росла под старой яблоней, широкими сочными зарослями. Крапива там тоже росла. Чертыхаясь сквозь зубы, молодая княгиня набрала целую охапку зелени, тщательно промыла листья в стоявшем под скатом крыши мыльни чане с дождевой водой, отряхнула, бросила взгляд на собак.

Бес, уже, кажется, успевший обойти каждый куст, теперь сосредоточенно копал ямку под старой яблоней. Бездна стояла поодаль и смотрела на брата с нескрываемым недоумением. Пустота, сидя в сторонке, сосредоточенно наблюдала за обоими.

Ольга вернулась в Нору.

— Попробуй, — приказала Воля.

— Что?

— Листья, конечно. Пожуй. Ты должна знать, чем кормишь своих собак.

Ольга послушно сунула в рот кусочек зелени. Вкус был свежим, с лёгкой горчинкой, отдалённо похожим на перечный.

— Ну? — поинтересовалась Воля.

— Съедобно. Даже вкусно.

— Вот и отлично. Дерзай. Сныть кидай в мясо, и дальше всё, как обычно.

Ольга только кивнула. Действительно, «как обычно». Ритуал приготовления собачьего корма она выполняла уже машинально. Мелко нарубила листья, смешала их с мясом, залила кипятком, отбросила на дуршлаг. Слив лишнюю жидкость с распаренного толокна, добавила ложку масла из бутыли, что ей передали жители посёлка, закинула мясо и листья в кастрюлю, ещё раз перемешала. Густой мясной запах поплыл по Норе.

Раскидав собачий завтрак по мискам, выставила их на широкий кухонный подоконник, чтобы остывали, и принялась наконец за свой завтрак. Яичница на магической плите получалась у неё теперь отлично: два яйца, кусочек солёного сала, немного зелени. Кофе Ольга сварила крепкий, как учила Воля.

— Ты знаешь, — задумчиво произнесла Воля, пока Ольга резала хлеб, — а я вот сейчас поймала себя на мысли, что мы с тобой уже не просто выживаем, а живём.

— Разве это плохо?

— Не знаю. Наверное, хорошо. Только вот страшно подумать, что уже очень скоро всё может закончиться.

— Это должна была сказать я.

— И правда. Это утренняя меланхолия. Острый дефицит дофамина с серотонином пагубно действует на мой разум. Дело пахнет голодной депрессией. Скорее лечи меня!

Ольга села за стол, пододвинула к себе тарелку с яичницей и только потянулась за вилкой, как с улицы донёсся настойчивый лай Пустоты.

— Иди, — со вздохом произнесла Воля. — Путь заводчика полон страданий. Твоя лохматая гвардия требует аудиенции.

Ольга отворила дверь. Пустота стояла на пороге, задрав морду, и виляла хвостом. За спиной матери, переминаясь с лапы на лапу, стояли мокрые, грязные и взъерошенные щенки.

— О господи, — выдохнула Ольга. — Когда это вы так?

— Даже не спрашивай, — хмыкнула Воля. — Ответы собак могут тебе не понравиться. Заводи в мыльню, мыть лапы.

Ольга спорить не стала. Ей было жалко своих ночных трудов. Впустив собак в мыльню, принялась обтирать им лапы ветошью, благо тряпок здесь было в избытке. Щенки сопротивлялись: Бес норовил вырваться, Бездна покорно стояла, но упорно отнимала лапы. Пустота терпела, но с видом великомученицы.

— Убедись, что протёрла между пальцами, — наставляла Воля. — И когти. Там скапливается грязь. Видишь, всего пару раз ты впустила их в дом без этой процедуры, и что? Они сразу же всё забыли!

Ольга скрипела зубами, но не возражала. Сказать было нечего. Отмыв всех, вытерла пол в мыльне и, наконец, впустила щенков в Нору.

Едва переступив порог, они тут же навострили уши и потянули носами. Пустота уже стояла у стола и деликатно поскуливала. Бес, не дожидаясь приглашения, рванул к подоконнику, на котором остывали собачьи порции. Бездна двинулась за ним.

— Стоять, — негромко произнесла Ольга.

Бес замер на полушаге, покосился на неё через плечо и вильнул хвостом. Бездна села, склонив голову набок.

— Отлично, — подала голос Воля. — Теневые борзые растут, как ты сама видишь, с какой-то неприличной скоростью. Месяц от роду, а уже вон какие лоси. Пора приучать их к порядку. Начинаем обучение этикету, ваша светлость.

— Это как? Этикет и собаки.

— Суку кормим отдельно. Пустота всё ещё кормит своих чад, а значит, свою порцию она должна съесть полностью. Но щенки, как ты можешь заметить, всегда лезут в её миску. Пока они маленькие, мать им уступает. Ты — не должна.

Ольга вздохнула, взяла миску Пустоты и отнесла её в мыльню. Сука послушно пошла следом, но у двери обернулась, посмотрела на щенков. Ольга мягко подтолкнула её внутрь, закрыла дверь на защёлку.

Когда она вернулась, картина была предсказуемой. Оба маленьких долговязых бандита, забыв о сдержанности, уже стояли на задних лапах, передними опираясь на подоконник, и тянулись к мискам. Миски скользили по камню, грозя опрокинуться.

— Отрыщь! — громко рявкнула Ольга.

Щенки от неожиданности рухнули на четыре лапы и одновременно сели. Бес прижал уши. Бездна замерла, уставившись на хозяйку серебряными глазами.

— Сидеть, — беззвучно подсказала Воля. — Закрепи эту случайность.

— Сидеть, — повторила Ольга твёрже.

Щенки остались на месте. Тогда Ольга медленно, не делая резких движений, взяла с подоконника обе миски и поставила их на пол — на расстоянии друг от друга.

— Сидеть, — снова скомандовала она, отступив на шаг.

Бес вильнул хвостом, но не двинулся. Бездна даже не шевельнулась.

— Хорошие, — произнесла Ольга. — Кушать.

Щенки поняли мгновенно. Громко чавкая и порыкивая, скользя по полу растопыренными лапами, они набросились на еду. Через минуту обе миски опустели. Бес ещё долго гонял свою по кухне носом, вылизывая до блеска. Бездна, выждав, пока брат отвернётся, быстрым движением отпихнула его и быстро обследовала посуду. Ничего вкусного не нашлось.

— Им точно достаточно? — с сомнением спросила Ольга, глядя на это.

— Абсолютно, — отозвалась Воля. — Зажор для борзых опасен. Особенно для щенков. Смотреть нужно не на количество корма в мисках, а на состояние самих собак. У нас они крепкие, упитанные, спина гладкая, позвонки и рёбра не торчат. Значит, ты всё делаешь правильно.

— Мне кажется, они готовы съесть ещё столько же.

— Конечно, готовы. И ещё три раза по столько. У здоровых щенков отменный аппетит. Но если пойдёшь у них на поводу, то вырастишь рыхлых собак, у которых в год начнутся проблемы с суставами. Оно тебе надо?

— Нет.

— Вот и не ной. А теперь снова на улицу. Ненадолго. Иначе у нас образуются лужи.

Ольга закатила глаза, но спорить не стала. Открыла дверь в мыльню. Пустота, доев свою порцию, как раз вылизывала миску. Щенки, проскочив мимо хозяйки, мгновенно набросились на неё — на всякий случай, вдруг там осталось хоть что-то. Они так резво пихали её носами, что медная миска с громким лязгом покатилась по каменному полу.

— Вот ведь комедианты, — проворчала Ольга, поднимая миску и ставя её на полку повыше.

— Борзые, — Воля явно улыбнулась. — Охотники. Воспитать их непросто. Сами всегда найдут способ себя развлечь, но он тебе наверняка не понравится.

Ольга распахнула дверь на улицу. Солнце уже поднялось, роса почти сошла, но воздух был всё ещё свежий. Щенки выкатились наружу, и через мгновение оба уже носились по траве, взбрыкивая длинными лапами, как молодые жеребята.

Пустота неторопливо вышла следом, оглядела двор и улеглась в тени у стены, вытянув лапы.

Ольга осталась на пороге, глядя на собак. Впервые за эти недели ей вдруг показалось, что всё идёт правильно. Это и есть её жизнь. Настоящая. Этой мысли она улыбнулась и пошла в дом мыть руки и наконец-то завтракать. Яичница давно остыла. И кофе, наверное, тоже.

Вернувшись на кухню, пододвинула табурет к столу и села. Поковыряла яичницу вилкой, вздохнула и потянулась за кофе. Тот тоже был уже едва тёплым. Сделала первый глоток, кисло поморщилась.

— Невкусно, — признала она.

— Такова наша жизнь… — невесело фыркнула Воля.

Ольга отставила чашку и повернулась к окну. Оно выходило на западную сторону, на кипарисовую рощу, на усадьбу Лазарева. Вчерашняя ночь неожиданно встала перед глазами: костёр, руины, две собаки, чёрная и белая, танцующие в лунном свете. И человек, из тени которого выполз огромный полупрозрачный змей.

Она вдруг поняла, что думает о Романе. О том, как он улыбнулся ей на прощание. О том, как легко отдал куртку. О том, как назвал её Олегом.

— Земля круглая, мир не так уж велик, — прошептала Ольга.

— Что? — не поняла Воля.

— Ничего. Вспомнила.

Она взяла чашку с остывшим кофе, встала, подошла к окну и замерла.

На лужайке перед домом Лазарева происходило что-то странное. Целая толпа женщин — она помнила их по прибытию на остров: няньки, служанки, гувернантки, — высыпала на круглую площадку. Они суетились, перекрикивались, передавали друг другу что-то воздушное, розовое, в кружевах. Ребёнок.

Ольга прижалась лбом к прохладному стеклу, вглядываясь.

Малышка была совсем крошечная. Месяцев семь или восемь. Она сидела на руках у одной из женщин, потом её передали другой, третьей. Ребёнок крутил головой, взмахивал пухлыми ручками, но не плакал. Ветер трепал светлые кудряшки, выбивавшиеся из-под чепчика. Ольга невольно улыбнулась: до чего же хорошенькая. Розовые рюши, маленькие ботиночки. Настоящая куколка.

— Ого, — произнесла Воля. — А вот и наследница подрастает.

— Ты о ком?

— О Лазареве, конечно. Соседе твоём. Смотри, как её нарядили. Это ж не гуляние, а целый парад.

Ольга снова перевела взгляд в окно.

— Они её совсем замучили, — проворчала Воля.

Ольга пригляделась. Малышка действительно закапризничала. Она выгибалась, отворачивалась, и Ольге было видно, как она трёт кулачками глаза.

— Устала, — тихо произнесла Воля. — А эти дуры не понимают. Им бы только хозяину показать, как они усердно занимаются ребёнком.

Женщины засуетились, но ребёнок расплакался ещё горше.

В этот момент на крыльцо вышел мужчина.

Высокий, темноволосый, в чёрном сюртуке. Он остановился на ступенях, окинул взглядом женщин и что-то резко произнёс. Голоса мгновенно стихли. Няньки замерли, присели и растопырились, будто стая перепуганных гусынь. Та, что держала ребёнка, торопливо шагнула вперёд и протянула ему девочку.

Мужчина слетел по ступеням крыльца, медленно наклонился, подхватил девочку на руки, осторожно поправил её розовый чепчик, заправил за ушко спираль светлых волос. Малышка тут же затихла и, доверчиво прижавшись к широкому мужскому плечу, принялась крохотными пальчиками теребить отворот сюртука.

Ольга стояла у окна, сжимая кружку с остывшим кофе, и не могла отвести взгляд.

Этот жест. Этот наклон головы. Эта обтянутая странной перчаткой широкая ладонь на детской спинке.

Пальцы её сами собой разжались. Кружка качнулась, и холодный кофе плеснул на подоконник. Ольга его не почувствовала.

— Оль, — тихо позвала Воля.

— Я вижу, — прошептала она.

— Это ведь…

— Да.

Она всё ещё смотрела в окно, хотя мужчина с ребёнком на руках уже поднялся на крыльцо и скрылся в доме. Следом за ним, притихшие, потянулись женщины. Лужайка опустела.

Ольга не двигалась.

— Вот и славно, — негромко произнесла Воля после долгой паузы. — Домучивай завтрак и собирайся.

— Куда? — Ольга всё-таки отмерла и, рвано вдохнув, отхлебнула остывший кофе. Он был горьким. — И зачем?

— В горы, конечно. За золотом.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Кабинет был слишком большим.

Ремеслав Лазарев стоял посреди него, засунув руки в карманы, и смотрел на почтовую шкатулку. Большая, серебряная, с гербовой гравировкой. Вещь, достойная владетельного князя.

Он ненавидел её.

Висевшая в воздухе над столом шкатулка гудела, дрожала и плевалась бумагами через узкую щель на боку. В конце концов тяжёлая крышка откинулась, и на полированную столешницу разом вывалилась куча писем, газет, каких-то пакетов. Рем поморщился, поймал всё ещё висевшую над столом шкатулку и швырнул её в кресло.

Зачем? Потому что бесила. Та глухо стукнула крышкой и замолчала.

— Чёрт бы вас всех побрал, — пробормотал Рем.

В доме было слишком шумно. Слишком много прислуги, которая, казалось, только тем и занималась, что досаждала ему. Слишком много комнат, в которых он не бывал и желания побывать не испытывал.

А ведь всё это должно было его радовать. Владеть целым архипелагом, носить высокий титул, жить в собственном большом доме — разве не этого хочет нормальный мужчина?

Только вот он — ненормальный. Наверное, в этом причина его недовольства.

Подойдя ближе к столу, он наклонился и разгрёб бумаги. Гербовое письмо с печатью Тайной канцелярии легло сверху. Он сломал печать, пробежал глазами первые строки.

В письме сообщалось о том, что в грядущую пятницу, шестнадцатого июня, в столицу Киммерии прибывает наследник престола Ярослав Ярославович. С официальной инспекцией.

Чтобы вас всех аберранты пожрали.

Рем отложил письмо. Тяжко вздохнул. Цесаревич — птица вольная. И этот визит означает только одно: владетельный князь Лазарев будет обязан сопровождать представителя монаршей семьи. Как доверенное лицо и старый друг. А значит, ему уже вскоре придётся оставить Пантику, дочь и всё это.

Впрочем, может, оно и к лучшему.

Он сам не заметил, как развернулся и начал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Картины на стенах — очаровательные пейзажи Киммерии. Его земля, которой он ещё даже толком не видел и в которой всё ещё чувствовал себя гостем. Пришлым. Ссыльным.

Пора было с этим заканчивать и становиться хозяином.

Пока же его забавляли лишь ночные встречи у костра с существом, которое приходило к руинам. И хмурый мальчишка Олег.

Рем усмехнулся, вспомнив, как этот «мальчишка» краснел, когда он потрепал его по волосам. Как дёргался в ответ на прикосновение его руки.

Симпатичная девушка. Разумеется, он с первого же взгляда увидел юную девушку в хмуром юнце с топором. Маг жизни его уровня подобные вещи чувствует безошибочно. И она была совершенно уверена в том, что его обманула. Смешная. Ремеслав делал вид, что ей верит, лишь потому, что игра его забавляла. Ему было тоскливо, самое время для маленьких необременительных интрижек с прекрасными туземками.

Интересно, почему она скрывалась? Беглая невеста? Банально. Служанка? Совсем не похожа. Толковая речь и манера держаться, красивые руки. Загадка. Он ещё вернётся к этому. Обязательно. Позже.

Рем остановился у окна. На лужайке перед домом суетились женщины. Няньки, гувернантки, служанки — он всё ещё не различал их. Их было слишком много, и все они делали вид, что заняты делом. Одна держала на руках ребёнка. Девочка в белом платьице с розовыми рюшами, на голове — забавный чепчик. Она сидела на руках уже прямо, уверенно, держась за плечо женщины пухлой ручкой, и вертела головой.

Рем смотрел на неё и чувствовал, как раздражение медленно отступает. Люба. Любовь Ремеславовна Лазарева. Слишком пышное имя для такого маленького существа. Но большего он пока дать ей не мог. Дитя, рождённое вне брака, будет носить его имя как щит.

Сделав круг по кабинету, он снова подошёл к окну. На лужайке ничего не изменилось — женщины всё так же суетились, передавали ребёнка из рук в руки, что-то говорили, смеялись. Девочка крутила головой, взмахивала пухлыми ручками, вдруг неожиданно выгнулась, оттолкнула очередную назойливую няньку и громко заплакала. Женщины вмиг заметались, замахали перед ней игрушкой, одна даже принялась петь, но малышка зарыдала ещё горше.

Рем смотрел на них и вскипал. Эти дуры ничегошеньки не понимали того, что он вдруг отчётливо услышал в жалобном детском плаче. Его дочери нужно было совершенно другое. Одна пара рук вместо десяти. Материнская.

Развернувшись, он вылетел из кабинета, сбежал вниз по лестнице, распахнул дверь на крыльцо. Голоса на лужайке мгновенно стихли. Женщины замерли. Та, что держала ребёнка, понятливо шагнула вперёд и протянула ему девочку.

Преодолев одним шагом ступени, он медленно наклонился и подхватил дочь на руки. Осторожно поправил её розовый чепчик, заправил за ушко спираль светлых волос.

Люба тут же затихла, прижалась к мужскому плечу, ухватилась крохотными пальчиками за отворот сюртука. Рем почувствовал её маленькое сердце, трепыхавшееся, как воробушек. Часто-часто. Коснулся губами вспотевшего детского лба и понял вдруг, что уже совершенно не злится. Не может.

— Подите все, — тихо приказал он женщинам. — Я сам её уложу.

Няньки низко ему поклонились и быстро, беззвучно, как тени, исчезли.

Рем постоял на лужайке ещё, осторожно баюкая дочь и шепча ей на ушко какие-то нежные глупости, потом повернулся и понёс её в дом.

Кожей спины остро чувствуя чей-то пристальный взгляд, на пороге он оглянулся.

Никого. Паранойя.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.