— Да отзынь ты!

— Пацаны! Ну пожалуйста!

— Схилял отсюда, говорю!

Оба-на! Не понял на…

Все те же на манеже. А я уж как-то и забыл совсем про них.

Гопник Генка «Козырь» собственной персоной. Да, как водится, не один, а вместе со своими дружками. Точнее, прихвостнями. Ну, или прихлебателями. О том, что такое дружба, «Козырь» отродясь не слыхивал. Те, кто рядом, просто были у него на побегушках.

Сегодня «козыревские» гуляли в расширенном составе. Шагая, как циркуль, рядом с Генкой топал высокий и сутулый «Рыба». Длинноволосый, несуразный, дерганый, с вечно выпученными, как у рыбы, глазами, гопник вовсю трепался о чем-то с «Козырем», через слово вставляя мат.

Позади «Козыря» с «Рыбой», едва поспевая, почти вприпрыжку бежал еще один из компании — малолетний, низкорослый Петька по кличке «Картавый». Этот паренек в Генкиной компании был в самом низу иерархии. Лет двенадцать «Картавому», не больше. Мелюзга совсем. Даже голос еще не сломался.

Так и не научился Петька выговаривать букву «р», как ни старался. А вот прибиться к банде «Козыря» у «Картавого» очень даже получилось. Тут он теперь и ошивался в свободное от пионерских забот время.

Сунув руки в карманы, чуть поодаль, будто сам по себе, шагал ПТУ-шник «Банан» — мрачный, приземистый, крепкий тип.

Решил прошвырнуться вместе со всей компанией и «Конь» — вечно прыщавый чувак с недовольной миной и туповатым взглядом. Как его звали, я не запомнил. «Конь» и «Конь». Так его все звали. Потому что в профиль этот кент сильно смахивал на шахматного коня.

Рядом с «Конем», заложив руки за спину, плелся «Дятел» — Витька Дробышев, дрищеватый пацан с очень длинным носом.

Прыщавый «Конь» невозмутимо катил рядышком с собой позвякивающий велосипед. А следом за толпой гопников, умоляюще заглядывая им в глаза, бежал не кто иной, как мой сосед по коммунальной квартире — тринадцатилетний пионер Вовка! О нем-то и говорил недавно мой приятель Сема «Костыль», когда по моей просьбе примчался в училище — передать хорошие «шпоры» для отстающих нахимовцев.

«Костыль» не ошибся, когда предположил, что дела у пионера Вовы — так себе.

— Пацаны! Ну я вас как людей прошу! — канючил Вовка. Даже в руку «Коню» вцепился. — Отдайте велик!

Конь не удостоил Вовку словом. Просто брезгливо стряхнул худенького мальчишку, будто таракана.

— Отвянь! — брезгливо дернув подбородком, отпихнул мальчишку другой гопник — «Дятел». — Достал уже!

— Меня дома ругают! — не унимался бедный парень. — Ну пацаны!

Тут голос парнишки осекся. Я понял: еще немного — и Вовка заплачет!

— Тю! — услышав разговор, воскликнул глава банды — Генка «Козырь». — Стой! Погодь, «Рыба»! Не фони!

И, едва глянув на Вовку, хрипло бросил прокуренным голосом:

— Слушай, малой! Я тебе вот что скажу: лучше пусть тебя дома мама ругает, чем мы! Верно, мужики?

Гопота с готовностью заржала. Больше всех старался малолетний Петька. Так натужно гоготал, желая заслужить одобрение лидера, что аж закашлялся.

— Так что не реви! — почти покровительственно посоветовал Вовке «Козырь», доставая из кармана пачку сигарет и коробок спичек. — Вытри слезы косичками и чеши, откуда пришел… А не то…

— Вице-старшина Ахметов, то-се!

— Я!

— Почему нахимовец Зяблик до сих пор не вернулся из увольнения, то-се?

— Не могу знать!

Капитан третьего ранга Голубь — мужик с вечно дергающимся подбородком и въедливым прищуром — сканировал взглядом строй ребят. Острые на язык нахимовцы, охочие до кличек, давным-давно окрестили его кратким прозвищем «То-се».

— Значит, то-се, класс не идет на ужин! — гадливо улыбнувшись, констатировал лысоватый «То-се». Он временно замещал нашего заболевшего офицера-воспитателя. — Никто не расходится! Ждем нахимовца Зяблика, то-се! Я

— Эй, «Молот»! — пихнул меня стоящий сзади Ромка Черепанов.

— Чего тебе, «Череп»? — не оборачиваясь, ответил я, тоже шепотом.

— Мы что, так и будем стоять? И трескать не пойдем?

— А ты, «Череп», сам как думаешь? — шепнул за меня вице-старшина Ахметов. — Что тебе одному креслице поставят? Только что сказали же. Или тебе со второго ряда плохо слышно? Если захочет, до утра стоять будем. С этого станется…

— Приплыли… — вздохнул Ромкин брат — Мишка Черепанов. — Открывай кингстоны… А я, между прочим, жрать хочу! Я ж, в отличие от некоторых, с «увалом» сегодня пролетел.

— Не ты один пролетел, «Радио», — мрачно шепнул деревенский парнишка Ленька Шаров. — Я тоже сегодня стены околачивать в училище остался. У меня аж в брюхе волки воют! Ох, пацаны, я бы сейчас навернул тарелочку макарон по-флотски!

— И правда, братцы! — подал голос Димка Полозов. — Вы где Зяблика-то потеряли? Он же с вами вместе к Зубареву ходил. «Зуб», он что, до сих пор у тебя дома околачивается? Остатки торта доедает?

— Сбрендил, что ли, «Полоз»? — отозвался Костик, ставший сегодня на год старше. — Откуда мне знать? Я ни сном ни духом, где он ползает! Я свою часть программы выполнил. Стол накрыл, гостей встретил, накормил, напоил… А дальше мне — трава не расти.

— Да отстань ты от парня! — шепнул я Димке. — И правда: откуда Костику знать, где Зяблик? Мы ж, как от него вышли, каждый сам по себе почесал. Лично я к Лизе побежал. А парни, наверное, к друзьям школьным… В общем, кто куда.

— А Зяблик сто пудов домой намылился! — еще больше помрачнел Марат. — К бабке не ходи.

— И что с того? — не понял я.

— А то! Сходил домой и решил не возвращаться.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну». Его там мама с бабулей, наверно, прессанули хорошо. Обняли, расцеловали, слезу пустили. «Как ты там, Сашенька, как ты там, бедненький? Редко приходишь…» Я уже не в первый раз замечаю: Зяблик как с кем-нибудь из них по телефону поговорит — так потом по роте сам не свой ходит, сопли на кулак наматывает.

Мне отчаянно не хотелось верить в такой исход событий. Но, скрепя сердце, пришлось признать, что в словах вице-старшины все же была своя сермяжная правда.

Зябликова родня, видимо, так и не смирилась с тем, что Сашка теперь — военный человек, а не мамина корзиночка. И мама, и бабушка спали и видели, как бы забрать «малютку» домой из училища, чтобы снова квохтать над ним сутками. Я, помнится, еле-еле отвадил от КПП бабушку нахимовца Зяблика.

Но вроде же все поменялось!

Я был железобетонно уверен, что Сашка Зяблик таки вырвался из-под гипер-опеки своих чрезмерно заботливых родственников. Да и матушке своей Саня сам недавно напрямик сказал: «Не надо, мама, сюда ходить!». Это когда она с утра к забору с банкой горячего бульона заявилась. Прямо на зарядку.

Неужели я ошибался, и пухлый паренек так и остался мягкотелым? Поддался на уговоры «вернуться домой»?

— Я так и знал, — вздохнул вице-старшина, — внушаемый он очень. Ни рыба, ни мясо этот Зяблик. Конечно, зачем себя добровольно в казарме запирать? Лучше ж дома — в тепле, в сытости, под боком у мамы и бабули. Держу пари: сейчас позвонит Зябликова матушка, и…

— Товарищ капитан третьего ранга! — вдруг раздался звонкий сбивчивый голос.

— Вот это да, пацаны! — ахнул Колян Трофимов. — Вот это новость! Хоть стой, хоть падай! Если бы своими ушами не услышал, в жизни бы не поверил.

Уже минут пять как прозвучала команда «Разойдись!». Построение закончилось. Офицеры — низенький капитан второго ранга Матвеев и обладатель сверкающей лысины капитан третьего ранга Голубь — наконец удалились.

Но идти в кубрик толком никто не собирался. Нахимовцы сгрудились вокруг смущенного Сашки. Поздравляли, хлопали по плечу, жали руку…

Все, кроме вице-старшины Ахметова.

«Мачта» не спешил присоединяться. Стоял чуть поодаль, сунув руки в карманы форменных брюк. И совершенно не знал, куда ему деваться.

— Надо же! — воскликнул Ромкин брат-близнец, закончив наконец тормошить Зяблика. — Вот это Саня «молоток»! Нет, какой «молоток»? Кувалда! Благодарность от самого начальника училища — это вам не хухры-мухры! Сам ротный перед строем зачитал!

— Ага! — добродушно пробасил Ленька Шаров. — Как это там было? «За отвагу и мужество, проявленные при спасении человека…»? Клево звучит! Подфартило парню!

— Это мужику тому подфартило! — резонно заметил интеллигентный Влад Соколов. — Которому наш Зяблик медиков вызвал. Вот он точно в рубашке родился. Если б не Саня, играла бы уже для того дедушки очень грустная музыка…

— Да кто ж спорит-то? — покладисто согласился «Шара». — И ему тоже!

— Да ладно, парни! — добродушно пробасил Колян Трофимов. — Хорош о плохом! Жизнь прекрасна! Все хорошо, что хорошо кончается! Молодчик наш Саня, правда?

— Молодчик, молодчик! — как заведенный, тараторил Матвей Борисов, хлопая Сашку по спине. — Значит, не соврал таки про деда… Зря тебе Голубь тебе не поверил.

И зло, но очень похоже передразнил офицера-воспитателя:

— «Нахимовец, то-се… Два наряда вне очереди, то-се…» Тьфу!

— Конечно, не соврал! — подтвердил вконец затормошенный Сашка. Он явно не привык к такому вниманию со стороны однокурсников. — И вообще: обидно такую фигню слышать! Какой мне смысл вам свистеть? Так все и было, как я рассказал.

— И правильно рассказал! Лично я тебе всегда верил! А «То-се», конечно, тот еще субчик! Когда ротный благодарность зачитал, этот даже ухом не повел. Будто бы Сашка не человека спас, а плац плохо подмел. Так и стоял с недовольной рожей. Знает, что обделался, а хоть бы хны.

— Да хватит меня хлопать, «Боря»! — взмолился наконец Сашка. — У меня сейчас спина сломается! Хорош, я сказал!

— Чего хорош? Чего хорош? — подскочили к Зяблику неугомонные братья Черепановы. — Да за такое… Качаем его, пацаны! Айда! Берем!

— Э! — запротестовал было Сашка. — Вы чего?

Но его никто не слушал.

— Конечно, качаем!

Все, кроме Марата Ахметова, дружно ринулись подкидывать Сашку.

— Я сейчас кому-то покачаю, то-се! — раздался знакомый голос. — Так покачаю!

Откуда ни возьмись, снова нарисовалась знакомая лысоватая фигура.

— Только что была команда «разойдись»! — гаркнул капитан Голубь. — Вам тут что, медом намазано?

Мы, уже собравшиеся было подкинуть Зяблика вверх, остановились и поставили пацана на место.

— Товарищ капитан третьего ранга! — вдруг воскликнул нахимовец. Быстро одернул форму, чтобы по второму разу не прилетел нагоняй, и пискнул: — Разрешите обратиться!

— Чего тебе, Зяблик? — не особо приветливо буркнул офицер, по привычке дернув гладко выбритым подбородком.

Смотрит на героя, будто солдат на вошь. Будто бы парень и не совершил ничего такого…

Странно!

— Вы сказали: «Два наряда вне очереди…» — неуверенно начал нахимовец Зяблик. — И про увольнение забыть…

— И что? — пренебрежительно бросил «То се». — Сходишь в наряды, не переломишься. А в увольнение пойдешь в выходной.

Уже обрадовавшийся Сашка снова скуксился. Незаслуженные наряды снова нависли над бедным парнем, как Дамоклов меч.

— Просто я… — чуть не плача от несправедливости, начал он.

И осекся на полуслове.

— Просто он не виноват! — вдруг раздался уверенный голос вице-старшины.

Пацаны обернулись.

— Нахимовец Зяблик не совершил никакого проступка, товарищ капитан третьего ранга! — подходя ближе и глядя прямо в глаза капитану Голубю, твердо сказал Марат Ахметов. — А значит, для него не должно быть никаких взысканий. За что ж Зяблику наряды? Это несправедливо!

«То се» смерил вице-старшину презрительным взглядом.

— За опоздание из увольнения и ненадлежащее отношение к форме нахимовца! — растянул он наконец в улыбке тонкие губы.

— Он вообще-то хорошее дело сделал! — упрямо твердил «Мачта». — Человеку жизнь спас! А форму чуть-чуть испачкал, потому что бежал со всех ног и упал!

— Хорошие, дела, нахимовец, — подойдя вплотную к вице-старшине, процедил «То-се», — это обязанность. А вот проступки вроде опоздания и заляпанной формы — ваша вина. Человеку жизнь спасли врачи. А нахимовец сделал ровно то, что должен был сделать. Ни больше, ни меньше.

— Так он же…

— А вам, вице-старшина Ахметов, один наряд вне очереди за пререкания с офицером! — припечатал капитан Голубь.

— У-у-у! — недовольно загудели ребята.

— Отставить! — багровея, рявкнул Голубь. — Отставить, я сказал!

И резко повернулся к Марату.

— Ну? Где ответ?

— Есть наряд вне очереди! — вздохнув, покорно ответил вице-старшина Ахметов.

М-да… Вот и наш идеальный нахимовец впервые за все время пребывания в училище схлопотал наряд.

Ну какой смысл объяснять этому солдафону, что Зяблик не по своей вине вернулся в таком виде, будто его форму корова пожевала и выплюнули? Ну навернулся по дороге разок, подумаешь…

Но этому солдафону что в лоб, что по лбу. За любую мелочь наряды пихает.

Снова дернув подбородком и тяжело ступая, лысый капитан исчез в коридоре.

Сашка Зяблик нахмурился. Но долго грустить ему не дали. Ведь сегодня он был настоящим героем вечера.

А вот кое-кто хорошо понимал, что дал маху.

— Не грузись, «Мачта»! — подойдя к понурому вице-старшине, сказал я тихонько. — Земля хоть и круглая, но не идеально ровная. Каждый может споткнуться. Неприятность эту мы переживем. Тем более ты уже сделал то, что должен был.

Ахметов дернул плечом, но ничего не ответил. Только еще ниже опустил голову и прикусил губу.

— Айда, пацаны! — поняв, что он хочет сделать, кликнул я ребят. — Пойдем!

— Слушай, «Молот»! — вдруг подскочил ко мне Ленька Шаров. — Я вот у тебя хотел спросить… Нам завтра по физике…

— Вот в кубрике и спросишь! — бодро предложил я. — Пойдем, «Шара»! Шевели булками! Я тебе там все расскажу: и про физику, и про Ньютона, и про яблоко… Кстати, может, даже угощу! Ты, «Шара», яблоки любишь? А какие больше: антоновку или белый налив?

Пацаны, весело переговариваясь, разбрелись. Остались только двое: Сашка Зяблик и Марат Ахметов.

Я решил не вмешиваться. Пусть эти двое поговорят с глазу на глаз. «Мачта» — парень, толковый, рассудительный, хоть и со своими загонами. Найдет нужные слова.

Ну а мне кровь из носу надо было повторить параграфы перед завтрашними уроками…

— О! — воскликнул Матвей Борисов. — Давай, «Радио»! Вещай! Что на этот раз в программе передач? Опять на спор три шоколадки съел?

— Круче, мужики! — Мишка Черепанов светился от радости, точно недавний именинник — Костик Зубарев.

— Родители, что ль, к вам с Ромкой приехали? — предположил Димка Полозов.

— Не! — вместо Мишки замотал головой его брат-близнец. — Родители только на Новый год должны приехать.

— Да какие родители? Слушайте вы! — возмутился гонец. — Короче! Вот!

Пацаны переглянулись.

— Что это?

— Слепошарые, что ли? — удивился Мишка. — Тортик же!

От одного вида у меня рот тут же наполнился слюной.

Тот самый, «Ленинградский» торт!

Как же давно я его не пробовал!

Костик Зубарев нам с пацанами на день рождения, конечно, проставил торт. Но совсем другой.

— Видим, что тортик… Ого! Вот это да! Погоди, «Радио»! — наморщил лоб московский «знайка» Влад Соколов. — У вас с Ромкой день рожденья сегодня, что ли? Откуда он у тебя?

Мишка по кличке «Радио» закатил глаза.

— Да слушайте вы, говорю! — воскликнул он, пока любитель сладкого Тимка Ахутин уже тянул пальцы к подгону. — Вот вы задрали! Короче: на КПП сегодня Лозовский дежурит!

— И что? — ухмыльнулся его приятель Матвей Борисов. — Он тебе по этому поводу тортик проставил? Из-за того, что его в этот раз в камбуз рабочим дежурить не запихнули?

— Лозовский проставится, как же! У него снега зимой не выпросишь! Тетенька проставила! — почти по-детски объяснил гонец.

— Какая такая тетенька? — вмешался вице-старшина Ахметов. — Черепанов! Ты нормально сказать можешь?

Мишка закатил глаза.

— Да я же и хочу нормально сказать! Только вы все не даете! Короче! На КПП приходила женщина.

— Хорошо, что уже не тетенька! — серьезно констатировал интеллигентный москвич Влад Соколов. — Давай дальше!

— «Сокол»! — начал терять терпение близнец. — Я тебе обещаю: точно врежу!

— Давай дальше! — вмешался я. — Ну?

— В общем, эта тете… то есть женщина — жена деда!

— Какого деда?

— Того деда! — Мишка Черепанов уже начал терять терпение. — Ну, которому наш Зяблик «скорую» с телефона-автомата вызывал! Забыли, что ль? Вот! Приходила, благодарила, кланялась от души герою нашему и тортик передала! А еще сказала, что в порядке все с ее мужем. Скоро должны выписать! И что Зяблик наш молодец!

— А-а-а…

Пацаны переглянулись.

— Ну теперь понятно! — воскликнул Костик Зубарев. — Так бы сразу и сказал! Стало быть, награда нашла героя! Ну тогда все путем!

И с жадностью взглянул на угощение.

— Слушай, Зяблик! — воскликнул Тимка Ахутин, который под шумок уже успел отщипнуть кусочек от «Ленинградского» торта. — А ты в следующем увале случаем никого спасать не собираешься?

— В смысле? — купился простодушный нахимовец.

— Ну, котенка, например, с дерева снять… — с серьезным видом пояснил его приятель Матвей Борисов. — Пионеру какому-нибудь с домашкой помочь. Или там бабушку через дорогу перевести. Знаешь, как говорится? «Пять старушек — уже рупь»… Я б, например, еще от шарлотки не отказался.

— Да ну тебя! — насупился попавшийся на удочку Сашка.

— Пацаны! — вдруг подал голос детдомовец Димка Полозов. — А я слышал, что Голубь наш сегодня не в духе. Шмон про роте устроил. У нескольких пацанов передачи отобрал… Пацаны говорят: взгрело его начальство по самое «не хочу». Поговаривают, что «наверху» каким-то образом прознали, что он Зяблику-то нашему наряды незаслуженные не отменил.

— Так я же их уже все равно отработал! — возразил нахимовец.

— Все равно! Так что как бы с тортиком так же не вышло! Сто пудов этот субчик на нас тоже решит отыграться! Злой потому что. Перед отбоем к нам в роту заявится и начнет по тумбочкам рыскать!

— Точно! — воскликнул Колян Трофимов. — А еще говорят, он у какого-то пацана из другой роты гитару сегодня отобрал. Говорит, не положена нахимовцу гитара. А ему через неделю в городском смотре самодеятельности участвовать!

— М-да… Дела… А делать-то че? — растерянно захлопали зенками пацаны.

— Как что? — поднялся молчавший ранее вице-старшина Ахметов. — Уничтожать, пока не отобрали!

И, бодро потирая руки, приказал:

— А ну! На абордаж, пацаны! Налетай!

— Так они так в рапорте написали, — гневно сжав руки в кулаки, воскликнул Димка, — что я их избил!

Я обомлел.

Он? Отдубасил «мильтонов»? Димка Полозов? Щуплый подросток, едва-едва справивший шестнадцать, нанес телесные повреждения крепким взрослым мужчинам? Анекдот, да и только!

Я на всякий случай еще раз окинул взглядом худенькое, тщедушное тельце детдомовца.

Нет. Что-то тут не то.

— Да быть того не может! — с жаром возразил я. — Что это за лабуда? Прямо какой-то первоапрельский розыгрыш! Только в октябре…

— Может — не может, а бумага пришла! — угрюмо бросил вице-старшина Ахметов. — Даже бумаги. Ничего не попишешь. Я б и сам не поверил, если б своими глазами не увидел. Так и написано!

— Что именно написано? — допытывался я. — На заборе, знаешь ли, тоже написано… Не всему, что написано, стоит верить.

— А «То-се» взял и поверил! — хмуро отозвался детдомовец. — Там русским по белому сказано, что нахимовец такой-то нанес побои милиционерам, оказал злостное сопротивление и был доставлен связанным в отделение милиции.

— А ты-то что молчал, Димон? Тогда, у «То-се» в кабинете? Не мог «варежку» открыть?

— Чего это я молчал? — надулся Димка. — Само собой, попытался сказать, как дело было. Не бил, мол, никого. Даже подраться ни с кем не успел. Пояснить попытался, что те гопники, как патруль увидели, быстро убежали. А «мильтону» я просто не позволил форму свою трепать.

— И че?

— И ничего! Ты думаешь, «Молот», меня кто-то слушать стал?

— Более того, — заметил внимательно слушавший наш разговор «Мачта», — там не одна бумага, а прям стопка. Хоть в макулатуру сдавай! Куча рапортов. И того кента, которому Димкин гюйс не понравился, и начальника патруля, и дежурного по отделению милиции… Словом, все подписались. С бумагой у них, видимо, напряженки нет.

— Во дела… — вздохнул я.

— Что делать будем, пацаны? — подал голос вице-старшина, нервно барабаня пальцами по бляхе своего ремня. — Влип наш «Полоз»…

— Пока не знаю… — протянул я.

Я сам не понимал пока, что тут можно сделать. Задачка явно была со звездочкой. Еще похлеще олимпиадных задачек по алгебре, которые в свободное время любил порешать наш «знайка» Влад Соколов, метящий в отличники. Но одно знал точно: я это так просто не оставлю. Не допущу, чтоб ни в чем не повинный пацан в одночасье лишился возможности осуществить свою давнюю мечту — отучиться в Нахимовском училище.

— В одном уверен, пацаны, — сказал я, — сидеть сиднем точно не надо. Посыпать голову пеплом — тоже. Под лежачий камень коньяк не течет. Значит, говоришь, Димон, они насвистели, что ты им навалял?

— Угу! — закивал «Полоз».

— Во! А раз наваляли, значит, справка из травмпункта должна быть! Синяки там, ссадины, перелом носа… Пусть и липовая, но справка. Неужели ничего нет? А там можно взять за ниточку и раскрутить потихоньку…

— Да какая справка, «Молот»? — хмыкнул Марат, который, кажется, по своей привычке уже предположил худший исход дела. — Не было никакого травмпункта. А рапорты есть. По-моему, этого достаточно, чтоб «утопить» нашего Димку.

— Недостаточно! — возразил я.

Димка вдруг повернулся ко мне и дружески хлопнул меня по плечу.

— Спасибо тебе, «Молот», конечно, что подбодрить меня пытаешься, — со свойственной ему прямотой сказал детдомовец, — да только дело тухлое.

— Да с чего это тухлое-то?

— Тухлое. Как осетрина второй свежести. Я ж не ребенок. Все понимаю. Зря ты пыхтишь. Все, приплыли. Если б я патрулю просто в самоходе попался — одно дело. А тут — совсем другое дело. Не сегодня-завтра пойду с вещами на выход. Кстати, «Мачта», — повернулся он к вице-старшине, — я тебе завтра твои «шпоры» по английскому отдам. Вряд ли они мне уже когда-то пригодятся… Ты их Шарову лучше подгони, он только рад будет. До трясучки предстоящей контрольной боится. А мне в ПТУ они ни к чему. Там английский не нужен.

— Стоп! Стоп! — поднял я урку. — Хорош нагнетать, «Полоз»! Отставить ПТУ! Отставить «на выход»! Выход надо искать!

— А разве тут есть выход? — поднял угрюмый взгляд Димка.

— Есть! Даже два! — чтобы разрядить обстановку, пошутил я.

— В смысле? — купился простодушный паренек.

— В коромысле! Бабуля у меня так говорит: «Даже если тебя съели, у тебя два выхода». Выход есть всегда.

— Думаешь?

— Думаю! И всем советую! Слушайте, парни! — пришла мне вдруг в голову мысль. — А как фамилия того кента, который нашего «Полоза» за воротник трепал? Не помните случаем? Вы ж говорили, что «То-се» вам поочередно все рапорты прочитал.

Парни переглянулись.

— Э-э-э… Муратов, кажется! — почесав коротко стриженный затылок, неуверенно предположил Димка. — Или Мурашов… А может, Мирошников… Не помню.

— Да какой Мурашов, «Полоз»? — не согласился вице-старшина Ахметов. — Молочкин! Точно! Молочкин!

— Да какой Молочкин? Милкин! Да, точно! Милкин!

— Молочкин! Точно говорю! Зуб даю! Давай на чипок забьемся?

— Да ты чем слушал? Милкин! И забиваться не надо!

— Харэ! — призвал я пацанов к порядку. — Вы тут еще подеритесь! «Мачта», ты же вице-старшина! Кучу фамилий на «м» перебрали, а по существу ничего и не вспомнили! Ладно, пацаны! Утро вечера мудренее. Айда по койкам!

— Але, «Кузя»? Здорово! Да я это, я! Что значит «кто?» Вадик! Не узнал? Ну значит, богатым буду.

Мы с второкурсником Вадиком Хромченко стояли у телефона-автомата в Нахимовском училище.

— Как дела, говоришь? — добродушно басил «питон» Хромченко. — Да хорошо у меня дела! Что мне сделается? К параду вот готовимся! Да, всем училищем. На днях в Москву дернут. Муштруют — мама не горюй! Слушай, братан! Тут помощь нужна!

Я нетерпеливо притоптывал рядом.

Хоть бы все получилось! Хоть бы!

— Кому-кому? — беспечно трещал «питон» Вадик. — Да человечку одному. Да, хорошему такому человечку. Из нашего училища. «Кузя»! Ты же в отделении на «Горьковской» работаешь? Да? Можешь помочь? Угу… Угу…

Я стоял рядом, вслушиваясь в разговор и пытаясь понять, сработает или нет. С кем говорил Хромченко, я пока не имел ни малейшего понятия.

Как знал! Пришло наконец время, когда мне пришлось обратиться к услугам нашего Вадика.

У оборотистого второкурсника знакомые были везде и повсюду. Ушлый «питон» достать мог не только любой «ништяк», но и практически любую информацию.

Вот и сейчас мне его знакомства, надеюсь, очень даже пригодятся.

— Лады! Ага, ага! Все, понял, не дурак! Был бы дурак, не понял бы! Наберу! — деловито кивал Вадик, держа в руках телефонную трубку. — Бывай, «Кузя», не кашляй! Заранее спасибо!

— С кем это ты там трещал? — полюбопытствовал я, когда Вадик наконец повесил трубку.

— С братаном своим двоюродным! — пояснил второкурсник. — Максом.

К освободившемуся автомату тут же подлетел не кто иной, как давний знакомый — Никита Углов. Подскочил, как очумелый, прямо таки вырвал трубку из рук у своего однокурсника Вадика и быстро-быстро начал крутить диск телефона. Будто впервые в жизни до него дорвался.

Вадик недоумевающе посмотрел на однокурсника, но ничего не сказал. Только хмыкнул и тронул меня за плечо:

— Давай-ка, «Молот», отойдем в сторонку!

Ну в сторонку так в сторонку. Тем более что у автомата, как и всегда вечером, уже собралась очередь из нахимовцев, отчаянно желающих связаться с внешним миром. Кому маме надо позвонить, кому — девчонке. Такова наша нахимовская советская се ля ви. Не придумали еще мобильных. А если бы и придумали — выдавали бы по расписанию.

— А почему ты, Вадя, брата своего двоюродного «Кузей» кличешь? — полюбопытствовал я. — Так, просто интересно. Фамилия такая? Кузьмин небось?

— А! — рассмеялся Вадик. — Ты ж не знаешь! Нет, фамилия тут ни при чем. Так просто с детства повелось. Я у мамы один. И все время о родном старшем брате мечтал. Ну, знаешь, такой, который всем во дворе навалять может. А Максимку не то что бы часто видел. Вот. А как-то его матушка к родственникам укатила, и Макса к нам на недельку сплавила. Так у меня радости — полные штаны! Сразу во двор выбежал и говорю всем пацанам: «У меня, мол, брат есть, только не родной, а кузен!». Откуда я это слово знал, уж не помню. Кажется, в какой-то радиопередаче услышал.

Я усмехнулся.

Знакомо, знакомо… У многих такое бывало.

Я, признаться, тоже в детстве мечтал о старшем брате. Ну, таком, который всегда защитит и раскидает всех обидчиков. Даже как-то выдумал его себе, как и многие другие ребята. И рассказывал о выдуманном брате в садике пацанам.

Но как-то не довелось в реальной жизни мне побыть младшим. Вот пришлось учиться самому за себя стоять.

— Пацаны как заржали! — продолжал делиться детскими воспоминаниями Вадик. — Что, говорят, за слово такое странное — кузен? Хохма да и только. Я дома рассказал — и там маленько посмеялись. И с тех пор как-то так прозвище к Максу в семье и приклеилось — «Кузя!». А он и не возражал. Теперь вот в милиции мой «Кузя» работает. Года два уж как! Младший лейтенант…

— Ясно! — кивнул я. — Исчерпывающе. «Кузя» так «Кузя». А что по нашему делу, Вадя?

— По нашему делу… по нашему делу… — нахмурился второкурсник. — Будет информация по делу, «Молот»! Обязательно будет! Ты ж меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю! Только чуток обождать надо!

— Сколько ждать? — быстро уточнил я. — Время не терпит, Вадя… Действовать надо быстро.

— Два дня, не больше! — успокоил меня «питон». — Не боись, «Молот»! Все будет в ажуре! «Кузя» своих слов на ветер не бросает!

Тем временем до нас донесся чужой разговор.

— Але! — торопливо тараторил однокурсник Вадика — Никита Углов. — Да, да! Я понял… В субботу не сможешь. Важная контрольная. Понимаю. Жаль… Очень жаль. Ну может, на часочек хотя бы вырвешься?

Трубка что-то неразборчиво пробурчала.

— Не можешь? — расстроился «питон». — Жаль. А я думал, у тебя получится. Ладно. Слушай! А если завтра? Ко мне на КПП? Ну ненадолго хотя бы! На чуть-чуть увидеться! Хотя бы на полчасика!

— Ни фига себе! — шепнул мне Хромченко. — Наш Никитос какую-то девчонку на свиданку уламывает! Чудеса в решете! Скажи мне кто-то об этом недели две назад — в жизни бы не поверил!

Я тоже был удивлен. И, кстати, не впервые.

— Tempora mutantur, et nos mutamur in illis, — пришла мне вдруг на ум крылатая фраза. — Так, кажется, говорят в таких случаях.

— Чего? — вытаращился на меня второкурсник. Даже в ухе поковырял. — Ниче не понял.

— Времена меняются, и мы с ними, — пояснил я. — Латинская пословица. Это у меня однокурсник так говорит, Влад Соколов. Латынью увлекается.

— А! — добродушно рассмеялся Вадик. — Теперь ясно. А то я уж подумал, что и ты, «Молот», в ботаны заделался. Ладно, бывай! Как что-нибудь узнаю, дам знать!

— Хорошо! — кивнул я. — А за мной не заржавеет.

Тут Вадик, уже собравшийся было к себе в роту, на ходу остановился.

— Э, нет! — вдруг покачал он головой с самым серьезным видом. — Так не пойдет, «Молот»!

— В смысле?

— В прямом! — твердо сказал «питон». — Про всякие там подгоны и думать забудь! Понял? Это не девчонке чьей-нибудь за букетиком в город метнуться. Я ж понимаю: дело важное! Так что помогу по дружбе! Нахимовское братство — не пустой звук.

— Ладно! — улыбнулся я.

Никита тем временем уже повесил трубку и с понурым видом отошел в сторону.

— Пойдем, Никитос! — хлопнул по плечу одноклассника Вадик. — Ну? Чего такой квелый? Не грусти! И на твоем камбузе когда-нибудь будет халявный ящик с тушенкой!

Углов в ответ только недовольно дернул мощным плечом.

Интересно, что это с ним?

— Вот «Батя», наверное, удивился жутко, когда мы к нему на порог заявились! — заметил Марат спустя час. — Просто виду не подал. Даже чаем с пряниками напоил…

В доме на 13-й Красноармейской улице, откуда мы только что вышли, жил не кто иной, как капитан третьего ранга Пименов, наш офицер-воспитатель.

Я нутром чуял: теперь, когда я собрал всю нужную информацию, идти нужно только к нему. Это — единственная и последняя надежда. Он поможет.

— Ничего подобного! — возразил я, поеживаясь от октябрьской прохлады. — Думаешь, мы одни такие «ходоки» у Ленина? Как бы не так! Мне пацаны со второго курса рассказывали, что когда-то давно собрались отчислять одного парня. Залет у него там какой-то был серьезный. А «Батя», как назло, тоже приболел. Так там «То-се» такую кампанию по отчислению развернул! Парень даже не на волоске, а на сопельке висел. Ну вроде как наши Ахутин с Борисовым недавно.

— И что?

— Так вот, — продолжал я. — Пацаны, кого в «увал» отпустили, всем гуртом к «Бате» на порог заявились. Просили за пацана. И все обошлось!

— Что ж, — серьезно заметил Ахметов. — Надеюсь, и тут обойдется! Кстати, «Молот»! А ты знаешь, что моего батю тоже как-то чуть не турнули? Давно еще, в сороковые!

Батя нашего Марата? Полковник Ахметов? Ну ничего себе! Не знал…

— Валяй, — предложил я.

— В общем, — охотно начал старшина, — батя тогда из «увала» опаздывал. И впопыхах не на тот трамвай сел. Остановка далеко, а времени в обрез. До конца увала — всего ничего. В общем, решил на ходу спрыгнуть. И как назло патрулю попался. Молодой был, зеленый… Так же, как наш «Полоз», пререкаться с ними стал. Гордость в нем взыграла. Как так, мол? Я фронтовик, с медалями — а меня за какой-то прыжок отчитывают.

— И что? За жабры и в отделение? — предположил я. — Как нашего «Полоза»?

— Не, — отрицательно замотал головой вице-старшина. — Просто сошлись на том, что данные перепишут. И молчок. Четверть уже кончилась, батя в отпуск уехал. Думал: все, пронесло! А как в училище вернулся — сюрприз! Получите, распишитесь. Взгрели его — будь здоров! И за то, что патрулю попался, и за то, что не доложил о случившемся.

— Ничего себе…

— Вот тебе и ничего себе… Как думаешь, выгорит наш поход? — озабоченно спросил меня «Мачта».

— Надеюсь! — подумав, ответил я. — «Батя» — хоть и строгий офицер-воспитатель, но человечный. Сгоряча никогда рубить не будет. Это ж не «То-се». Вот тот — солдафон солдафоном.

Теперь оставалось только ждать…

— Здорово! — на губах нового знакомого появилась гадливая улыбка, почти такая же, как у моего давнего оппонента — нахимовца Женьки Клячкина.

Надо же! А я думал, он и вовсе улыбаться не умеет.

— Здоровей видали! — холодно отозвался я, отступая на шаг дальше.

Вечер, кажись, перестает быть томным.

А вдруг тут не только двое? Мало ли еще кто-нибудь нарисуется.

Ничего. Разберемся. Но на всякий случай я прижался спиной к стене дома, чтоб за спину кто-нибудь втихаря не зашел.

— А мы тут тебя ждем! — так же, как Клячкин, растягивая слова, сообщил мне Колька, парень Лизиной подружки.

Надо же! Если б не сказал, ни за что не догадался.

Так я и знал, что меня «встретят» после именинного застолья. Неспроста этот Колька умотал с дня рождения своей девушки раньше всех остальных. Будто она ему и не девушка вовсе, а так, давняя знакомая по песочнице на детской площадке. Схомячил без зазрения совести две тарелки курицы с картошкой, запихнул в себя огромный кусок торта и был таков.

Подмогу, значит, искал. И нашел.

— А я, знаешь ли, по делам спешу! — спокойно ответил я.

А сам едва заметно стрельнул глазами туда-сюда, оценивая обстановку. Сначала налево. А потом направо.

Вроде никого. Только эти двое. И, как ни странно, оба мне знакомы.

Одного из них я знал всего пару часов. И, положа руку на сердце, никак не мог это знакомство назвать приятным для себя. А вот со вторым еще не так давно куковал в наряде по роте.

А теперь вон оно как все обернулось!

— Савин! — окликнул я бывшего нахимовца и по совместительству соседа по кубрику. — Дай пройти! Чего встал посреди дороги?

Рослый, широкоплечий Игорек Савин нехотя поднял на меня глаза. И тут же отвел взгляд в сторону.

А я своим глазам поверить не мог.

Нет. Все-таки придется поверить. Точно он!

Казалось бы, еще совсем недавно мы сидели на уроках в одном классе. Хохотали над безобидными шалостями Тимки Ахутина и Матвея Борисова. Травили анекдоты вместе с братьями Черепановыми. Играли всем классом в «морские термины». Щедро дербанили на всех передачки, присланные кому-то из нахимовцев родителями.

А сейчас я говорю с бывшим однокурсником, точно с уличным гопником, внезапно подошедшим, чтобы попросить «закурить».

Ленкин «жених» Колька опешил. Он явно не ожидал, что мы знакомы.

— Э… — начал он совсем другим голосом, обращаясь к бывшему нахимовцу. — «Сава»! Ты че, его знаешь?

Савин, все так же стараясь не встречаться со мной глазами, неохотно буркнул, почти не разжимая губ:

— Так… виделись…

— Че так скромно, Савин? Каждый день в казарме мы с тобой виделись! — вмешался я, не считая нужным держать информацию в секрете. — В наряды ходили, плац на строевой ботинками полировали, из одной кастрюли ели… Да, Игорек? А ты теперь, как бессрочное увольнение получил, в наемники заделался? А мы с парнями все головы сломали… Все думаем: как там у Савина житуха?

Бывший нахимовец не нашелся, что ответить. Так и стоял нелепо посреди тротуара. То ли быковатый гопник, то ли проштрафившийся школяр.

— Сдвинь в сторону, — спокойно, почти ласково попросил я его. — Я тороплюсь. Я ж, Савин, человек военный. В училище спешу. У меня все по расписанию. Опаздывать не принято.

— А мы тебя ненадолго задержим! — вмешался вновь набравшийся наглости Колька. — Успеешь ты в свое училище.

— Да ну? — деланно небрежно отозвался я.

Держался я, как и прежде, совершенно ровно и спокойно. Даже слегка расслабленно. Хорошо помнил слова своего бывшего тренера по единоборствам: «Лучший бой, Антоха, это несостоявшийся бой». Но если придется драться — бей первым!".

Голос — ровный. Выражение лица — уверенное. А еще — поза думающего человека. Это когда рука согнута. Локоть прикрывает печень, кисть защищает подбородок. В случае чего — «выписать» смогу мгновенно.

Колька явно был недоволен своим «наемником». И правда: вместо того, чтобы надавать нахимовцу, мнется, как барышня.

— «Сава»! — повысил он голос. — Ты чего там стоишь, сопли жуешь?

Игорек, снова бросив на меня быстрый боязливый взгляд, дернул плечом и что-то едва слышно пробормотал.

— Да что ты там квохчешь? — насел на него Ленкин парень. — Знал бы, что ты дундук такой, ни за что бы в жизни тебя с собой не взял.

Савин снова выдал что-то неразборчивое.

Застрял парень между двух огней — и с бывшим однокурсником ссориться не хочет, и с корешем, которому обещал помочь прессануть «наглого матроса».

Проблема…

А вот теперь, кажется, мы уже не совсем одни.

— Квохчут курицы! — сказал я громко. — Он тебе втолковать пытается, что во-он там, — я показал в конец улицы, — патруль топает. Савин у нас, хоть и в бессрочном увольнении, а еще не забыл, что такое патруль. Да, Савин?

Хоть на улице и темно было, а я все же заметил, что бывший нахимовец густо покраснел.

Игорек и впрямь пару недель назад имел неудовольствие познакомиться с патрулем, за что впоследствии огреб от офицера-воспитателя целых три наряда вне очереди.

А все потому, что паренек, спешащий в «увал», решил срезать путь от метро «Горьковская» до Нахимовского училища. Побежал так называемой «питонской» тропой". Так у нас называли особый, короткий путь.

В училище уже много лет строго действовало негласное пацанское правило: ходить этой козырной дорогой могут только «питоны», то бишь старшаки-второкурсники. А вот зеленым «рыбанам», недавно надевшим форму, туда соваться нечего. Попадешься там кому-нибудь из «питонов» — тебе несдобровать. Пеняй на себя. В лучшем случае — леща выпишут и пендаля дадут. А в худшем — могут и гюйс порвать. И дойдет тогда несчастный «рыбан» только до первого патруля…

Так у Игорька и вышло. Два наряда вне очереди пацан потом словил от училищного начальства.

— Ну что? — бодро спросил я. — Патруль подождем или как?

И повернулся к бывшему однокурснику:

— Савин, да ты не бойся! Нарядов больше не будет! Тебе теперь что патруль, что комендатура…

Игорек нахмурился еще больше. А потом пацаны, подошедшие ко мне «поговорить», переглянулись.

— Ладно… — неохотно бросил своему спутнику Ленкин парень. — Пошли отсюда!

И, сунув руки в карманы, деловито зашагал куда-то во дворы, не дождавшись Игорька.

Бывший нахимовец Савин, отчаянно делая вид, что меня не видит, припустил за ним.

А я, прибавив шаг, быстро завернул за угол. Хоть время в запасе у меня еще было, но встречаться с патрулем не хотелось.

Знаю я тут один короткий путь, ведущий прямо к метро. Не «питонская» тропа, конечно, но тоже сойдет.

Главное — еще кого-нибудь по пути не встретить… вроде «козыревских»…

— О! — воскликнул я, увидев знакомую широкоплечую фигуру. — Не ожидал…

По габаритам визитер, пришедший ко мне сегодня на КПП училища, едва ли уступал здоровяку-второкурснику Никите Углову.

— Привет! — негромко буркнул бывший нахимовец Игорь Савин, поднимаясь.

Угрюмо посмотрел на меня из-под сдвинутых бровей и тут же снова отвел взгляд. А потом вдруг дернул правой кистью, будто бы хотел протянуть мне ее для рукопожатия. И передумал. Видимо, вспомнил недавнюю встречу на Восьмой линии Васильевского острова и решил, что «привета» будет достаточно.

И правильно. Я, признаться, совершенно не горел желанием «ручкаться» с Игорьком после того, как увидел его в компании Ленкиного хахаля. Да еще при таких обстоятельствах…

— Ну, привет-привет! — протянул я, тоже не протягивая руки. И удивленно добавил: — А ты, Савин, оказывается, со мной разговариваешь! Надо же! А чего в тот раз молчал, будто воды в рот набрал?

Игорек понуро потупился. Будто бы я был не его бывшим однокурсником по Нахимовскому училищу, а строгим завучем, который отчитывал девятиклассника за разбитое мячом стекло или курение за школой.

Я вздохнул и глянул на большие круглые настенные часы.

Играть в молчанку совершенно не было никакого желания. Да и времени, признаться, в обрез.

— Савин! — уточнил я. — Ты меня просто так дернул или по делу? Если по делу, то валяй. А если просто так, то зря приперся. Я не девочка, чтобы с тобой тут вздыхать да перемигиваться. У меня дел выше крыши. Зачем пришел?

— Поговорить надо, — помолчав, нехотя проговорил Игорек. — За этим и пришел.

— Ух ты! — удивился я. — Поговорить? Ну давай поговорим!

— В общем… — тяжело вздохнув, начал бывший нахимовец, переминаясь с ноги на ногу. — В тот раз… Ну… ненароком так получилось. Я вообще не знал, что это ты… Он просто попросил: «Надо, мол, на парня одного надавить!». Ну, я и…

Было видно, что решение прийти сюда далось Игорьку непросто. Ох как не просто!

Но он все-таки пришел. Переборол себя.

И я, кажется, уже догадался, зачем он тут.

— Слушай, Савин! — спросил я, бесцеремонно прервав жалкие попытки оправдаться. — Ты мне вот что скажи: ты субчика этого откуда знаешь?

— К-какого субчика?

— Дурня не включай. Такого субчика… — пояснил я. — Такого же «шкафа», как и ты. С которым вы ко мне на «Ваське» подрулили. Мы ж о нем говорим?

— Да… — снова промямлил Савин. — О нем говорим. В общем, просто хотел сказать, что я его почти не знаю.

— Как не знаешь? — удивился я. — А зачем же ты, Савин, за него впрягаться пошел?

— Ну… — замялся визитер. — Тут такое дело… Он просто живет неподалеку. В той же школе учится, что и я. В детстве когда-то во дворе играли. Ну там, всякое. «Казаки-разбойники», «ножички»… А потом, как выросли, не общались почти. «Привет-привет»… Он просто с сестренкой моей двоюродной в одном классе…

— Интересно получается, Савин! — присвистнул я, выслушав Игорька. — То есть ты пошел впрягаться за чувака, с которым и не знаком особо? Странно!

— Почему странно?

— Да потому! А что ж ты тогда за Ахутина с Борисовым не впрягся? Ну, когда они тебя просили им с географией помочь? Ты же в ней шаришь. Сделал вид, что не при делах. Какой-то левый кадр, который с твоей сестрой в одном классе учится, важнее, чем товарищ-нахимовец? Или морды бить интереснее, чем параграфы разбирать?

— Да просто… — вскинулся Савин.

Но я его перебил.

— Да просто этот Колька тебя на разборки притащил из-за того, что ты — шкаф трехстворчатый! — рубанул я правду-матку. — Вот и все. А случись у тебя что потом — он и глазом не моргнет.

Игорек поморгал, но ничего не сказал. А что тут сказать? Так и есть.

— Ладно! — я снова глянул на часы. — Ты ж не за тем, чтобы про Ленкиного хахаля поговорить, пришел. Давай, вываливай! Через пять минут максимум мне валить отсюда надо. У нас построение.

Игорек вдруг собрался с духом и выпалил:

— Слушай, «Молот»! А нельзя как-то так сделать, чтобы я…

— Чего ты? — я сделал вид, что ничего не понимаю.

— Ну… чтобы я… с вами… обратно, в общем. В училище вернуться хочу.

Так я и знал! И стоило писать рапорт об отчислении, чтоб через неделю-две обратно на поклон заявиться?

— А зачем тебе с нами? — усмехнулся я, хотя, по правде говоря, мне было чуток жаль бывшего нахимовца.

— Ну… — Савин опять начал мямлить. — Просто как-то… ну все там не так.

— Не так, как где?

— Не так, как тут…

— А чего не так-то? Свобода! Гуляй не хочу! Из школы в три часа домой пришел, портфельчик закинул — и айда к приятелям. Хочешь — пиво пей за гаражами, хочешь — на танцах пляши. Ну, разве что потом вечерком дома пару задачек решить. Красота! Бессрочный «увал», да и только. На патрули — пофиг. И в картишки можно спокойно резаться.

— Я просто… потом в военное-морское училище хотел поступать, — вдруг признался Игорек. — Вот… А после Нахимовского оно как-то легче…

— Ну, брат… — развел я руками. — Поздно пить «Боржоми». Что сделано, то сделано. Не, ты, конечно, можешь «Батю» у учебного корпуса подловить и с ним потрещать попробовать. Но мне кажется, все это — дохлый номер. Пименов такие финты не любит. Ушел — скатертью дорога.

Савин, ожидавший, видимо, другой реакции, вроде как совсем раскис. Того и гляди — заплачет.

— Ну, ну… — я подошел поближе и по-приятельски хлопнул Игорька по плечу. — Ты чего сразу сдулся-то? Мужик ты или нет? В конце концов, на Нахимовском свет клином не сошелся. Тебе же никто не мешает после школы поступить в «военку» на общих основаниях. А сейчас учись, сдавай выпускные экзамены — и вперед! Семь футов под килем! Может, потом оба «фрузенцами» будем!

— Ладно! — помолчав, буркнул бывший однокурсник. — Я пойду. А знаешь, «Молот»… все равно! Спасибо тебе!

— За что? — удивился я.

— За то, что выслушал! — неожиданно твердо сказал Игорек. И вдруг, помявшись, протянул мне большую ладонь.

— Бывай! — ответил я, стиснув в руке его пальцы. — Не кашляй. Может, еще свидимся. А таких, как этот Колька, шли подальше… на легком катере. Негоже тебе в наемниках ходить. Ну, я пошел!

— Здорово! — громко сказал я, входя в умывальник на этаже. — Что, не спится в ночью глухую?

Любитель ночных бдений, стоящий у раковины, вздрогнул и обернулся.

Так я и знал.

Час от часу не легче.

В прошлый раз я в умывальнике нежданно-негаданно застал после отбоя нашего вице-старшину Ахметова с сигареткой в руке. До сих пор помню, как подбирал с пола упавшую от удивления челюсть.

А в этот раз, походу, случилась смена декораций. Кое-кого другого потянуло на размышления под дымок.

— Что не спим? — повторил я свой вопрос. — Нахимовец Черепанов! Алло! «Радио» Проверка связи!

Мишка Черепанов по кличке «Радио» потупился. Точь-в-точь бывший нахимовец Игорек Савин, который недавно приходил ко мне на КПП.

— П-привет… — неловко выдавил он.

— Перед отбоем виделись! — кивнул я. — Так что можно не здороваться.

С чего бы это Мишке, который больше едва ли не больше всех нас любил дрыхнуть, сладко посапывая, пришло в голову полуночничать?

— Что, Черепанов, решил перед сном пару тяг сделать?

Паренек отчаянно замотал коротко стриженной головой.

— Да не… просто не спится.

Я принюхался. Похоже, и впрямь не свистит близнец. Дымом нигде не пахнет. В прошлый раз, когда я, зайдя ночью в умывальник, встретил тут Марата, сразу было ясно: кто-то решил убить в себе лошадь.

Не то чтоб я сильно любил кого-то гонять. Я, в конце концов, не офицер-воспитатель. Следить за нахимовцами не приставлен. Да и читать шестнадцатилетнему парню лекцию про вред никотина — просто смешно. У каждого — своя голова на плечах.

Просто не хотелось бы, что мой хороший товарищ «залетел» по глупости.

После того, как детдомовец Димка Полозов вляпался в увале в некрасивую историю, нас, нахимовцев-первокурсников, сдали дрючить по полной. Даже несмотря на то, что «Полоз» был не виноват.

Теперь и в столовой за обедом особо не потрещишь — постоянно «надзор» у столов ходит. Живо наряд вне очереди прилетит. А еще случилось кое-что совсем неприятное: за последнюю неделю уже двоих из другого класса отчислили.

Один нахимовец (уже бывший) невовремя решил за забор ломануться. Прямо в тот момент, когда во двор вышел начальник училища — адмирал Шакиров. А другой, и так уже висящий на волоске, попался с сигареткой на глаза ротному… В общем, не повезло пацанам.

И других того и гляди — попросят на выход, если на чем-нибудь поймают. Особенно если при этом «бананы» и «трояки» в анамнезе у бедолаги-нахимовца имеются.

Значит, Черепанов у нас не по табачным делам…

А что ж он тогда руки за спиной прячет?

Вряд ли Мишка зашел ночью в умывальник, чтобы втихаря слопать конфеты, присланные родителями. На единоличника он вроде не похож. Да и вообще: всеми харчами, которые присылали Ромке с Мишкой родители из Саратова, братья всегда охотно делились с товарищами.

— Руки-то покажи! — попросил я нахимовца. — Ну? Чего затих?

«Радио» потупился и еще больше зажался.

— Черепанов! — повысил я голос. — Ты ж меня знаешь! Я цацкаться не буду. Просто так не спрашиваю. Что за спиной, показывай? Считаю до трех, два пропускаю…

Мишка опасливо кинул взгляд на дверь и вытянул вперед правую руку.

Я услужливо подставил ладонь.

— Ни фига себе! — воскликнул я, осматривая «добычу». — «Радио»! Ты чего?

На моей ладони лежало простенькое лезвие «Спутник».

Помню-помню. Немало такое же лезвие в свое время попило моей кровушки. Да и кровушки других пионеров тоже.

А все потому что я, как и многие хитрые и изворотливые советские школьники, возымел привычку мастерски исправлять себе «трояки» на «пятерки»… Ни о каких электронных дневниках тогда и не слыхивали. Хвала отсутствию современных технологий! А посему пространства для фантазии было немерено!

Садишься. Берешь лезвие. Запасаешься терпением. И аккуратно, ловкими движениями руки злобный трояк, поставленный злой учительницей Марией Ивановной, превращается в красивый «пятифан».

Правда, потом я поумнел. Не то что бы стал учиться сильно лучше. Просто завел два дневника. Один для школы, другой — для мамы с бабулей.

Но близнец Черепанов явно не для того взял лезвие, чтоб «бананы» подчищать.

— Миш! — спросил я, глядя парню прямо в глаза. — Что ты затеял?

Лопоухое «Радио» немножко помялось, подулось, а потом настроилось на нужную волну и сообщило:

— Я просто… это… клятву дать хотел!

Вот это пердимонокль, как любит говаривать моя бабушка!

— Чего? — я аж присвистнул от удивления. — Какую такую клятву? «Радио», тебе что, кошмар ночью приснился?

— Ну… — Мишка, поежившись, обхватил себя за тощие голые плечи и нехотя пояснил: — Такую. Обещание себе дать, что обязательно стану моряком!

— Так я и знал! — подал голос недавний двоечник — нахимовец Матвей Борисов.

— Что ты знал, «Боря»? — растерялся другой нахимовец — Сашка Зяблик.

— Что увалы нам всем прикроют, — почесав затылок, буркнул сквозь зубы «Боря». — Так и думал! И как в воду глядел!

— Оп-ля! — вскинулись все пацаны двадцать третьего класса разом. — Правда, что ли? Увалы прикроют? С чего это вдруг?

— Да с того! — убеждал нас Борисов. — Из-за парада это все! Так и знал… Правильно второкурсники у нас в училище говорят: «Неувал неизбежен, как крах мирового капитализма»…

А про Сашку-то и забыли… А он, бедный, стоит, мнется, не знает, как к себе внимание привлечь.

— Так что же получается, пацаны? — возмущенно спросил Колян Трофимов. — Мы теперь не только с кровавыми мозолями после репетиций парада останемся, но и без увалов? Что ж, зыко! Нечего сказать…

— У-у-у! — загудели нахимовцы.

— Так! Так! — почти до потолка поднял руку высокий вице-старшина Ахметов. — Стоп! Отбой воздушной тревоге! Хорош, Борисов, воду мутить!

— Как отбой? — снова зашумели пацаны.

— Да так! — пояснил Марат. — Никому ничего не прикрывали. Брешет «Боря».

— А в двадцать первом классе половину народа «увалов» лишили! — упрямо возразил нахимовец Борисов.

— Правильно лишили! Поотому что так и не научились строем ходить! — пояснил вице-старшина Ахметов. — А у нас пока все в ажуре! Так что ты там хотел сказать, Зяблик?

— Вот! — обрадовался Сашка Зяблик, довольный тем, что однокурсники снова соизволили обратить на него внимание. — Я и говорю: наш офицер-воспитатель с ротным по телефону говорил, а я слышал. Вроде как Савин с «Батей» нашим разговаривал. То ли он его у парадного входа встретил, то ли позвонил. Фиг его знает. Но суть не в этом. А вот в чем: Савин обратно в училище просился. И вроде как слезно просился.

Воцарилось молчание. А потом кто-то присвистнул.

— Вот это да! — выдохнул Ромка Черепанов.

— Ничего себе! — тут же подхватил его брат Мишка «Радио». — Как говорится, очевидное и невероятное!

— Савин! Игорек? — воскликнул Ленька Шаров. — Да ладно!

— А точно про нашего Савина речь? — уточнил Влад Соколов. Ему всегда и везде надо было докопаться до каждой буковки. — А то может, они вообще про другого Савина говорили? На втором курсе который. Серегой зовут.

— Я чего, «Сокол», тупой, что ль, по-твоему? — обиделся Сашка. — Своими ушами слышал: Игорь Савин, двадцать третий класс. Назад просится. И притом: зачем нашему «Бате» тереть с ротным про того, другого Савина? Серега Савин вообще не из его класса.

— Логично, логично… — хмыкнув, согласился Влад.

— Стало быть, наскучила гражданка нашему Игорьку! — без всякого сочувствия хмыкнул Ромка Черепанов.

— И так быстро наскучила! — подхватил его брат по кличке «Радио». — А я-то думал, и впрямь Савину на воле лафа… Спишь, сколько хочешь, гуляешь, сколько хочешь…

— За языком следи, Черепанов! — осадил вдруг Мишку бдительный вице-старшина.

— А я че?

— А ничего! «На воле»… Мы тут вообще-то тоже не в тюрьме.

— Да ладно, Марат! — вступился за «Радио» здоровяк Ленька Шаров. — Хорош на него давить. Мишка не то совсем хотел сказать. Просто сдуру ляпнул. М-да, пацаны… И стоило документы забирать, чтоб через недельку назад попроситься!

— Слушай, Зяблик! — поспешил уточнить Влад Соколов. — Суть мы поняли. А что именно они говорили? Ну, наш офицер-воспитатель и ротный. Не припомнишь?

— Ну… — нахмурил лоб Саня. — Слово в слово, конечно, трудно тот разговор вспомнить. Я ж не слышал, что нашему офицеру-воспитателю ротный по телефону отвечал.

— А ты не слово в словом. Предположить-то можно, — резонно заметил башковитый Влад. — по тону разговора «Бати», по выражению лица, по реакции…

— Короче, дело было так! — подумав, выдал Зяблик. — «Батя» ему говорит: «Надо, мол, дать парню второй шанс. Не подумал, сгоряча психанул». А ротный ему такой: «Думать он должен был, когда в училище документы на поступление подал». И еще задвинул что-то про то, что дезертир — не воин, а трус вдвойне.

— Во дела! — присвистнул Колян. — Сказал, как отрезал.

Нахимовцы наперебой принялись обсуждать новость, принесенную Сашкой Зябликом.

А я тем временем мельком кинул взгляд на Женьку Клячкина, который сегодня благоразумно держался подальше и от Костика Зубарева, и от Матвея Борисова. Будто боялся, что еще немного — и в двадцать третьем классе не останется ни одного нахимовца, который бы ему не врезал.

Женька поначалу вроде как тоже что-то хотел сказать. Точнее, вякнуть. Но промолчал. Видимо, все же дошло до наглеца, что не стоит начинать разговор, не убедившись, что твой язык подсоединен к мозгу. И вообще — иногда лучше жевать, чем говорить.

— В смысле «куда»? — вытаращился на Зубарева Женька Клячкин. — Туда же, куда и ты! В гальюн! Этих мочить!

— Фигушки! Ты тут сидеть будешь! — вспыхнул Костик, впившись в него злобным взглядом.

— С чего это вдруг я тут сидеть буду? — недовольно тявкнул Клячкин.

Но на всякий случай тут же отпрыгнул в сторону, пока не прилетело.

— Сам знаешь, с чего! — злобно процедил нахимовец Зубарев.

И, мазнув взглядом по уже подсохшей блямбе на губе Женьки, процедил:

— Сидишь тут, я сказал! А то я тебе вторую такую же нарисую!

— А ты че, вице-старшина? — издалека проквакал Клячкин.

Но, поймав разъяренный взгляд Костика, умолк. Видимо, перспектива получить «вторую такую же», только уже на верхней губе, его не устраивала. И так уже словил сегодня наш адмиральский племяш наряд от офицера-воспитателя.

Опытного «Батю» корявое объяснение Женьки в стиле «ударился о тумбочку» не устроило. И даже родство с начальником училища обладателю блямбы на губе не помогло. Так что скоро нахимовец Клячкин будет усердно орудовать шваброй — отрабатывать наряд дневальным.

— Пацаны! — вдруг подал удивленный голос Сеня Гришин — тихий, молчаливый паренек из Владимира. — А что у вас тут происходит?

Сеня у нас в училище носил меткую кличку «Птица-говорун». Прозвали его так, что называется, от противного. Потому что за все время, проведенное в училище, мне довелось услышать от Гришина максимум десять-пятнадцать фраз. И то добрую половину — на уроках, когда его о чем-то спрашивали.

— Ничего не происходит, Гришин! — рявкнул Зубарев. — Ты-то хоть не лезь!

— А че? — вскинулся обычно неконфликтный Сеня. — Че я сказал-то, «Зуб»?

Оно и понятно: нахимовец Гришин, как и все остальные, недолюбливал Женьку. Но в день, когда разозленный ревнивец Костик со всей дури вмазал Клячкину, Сени не было в кубрике. Поэтому он, конечно, ни сном ни духом не ведал, чего это Костик, обычно очень дружелюбно к нему настроенный, сегодня на него так взъелся.

Клячкин, что-то недовольно буркнув себе под нос, затих.

А Зубарев все не унимался.

— Значит, так, пацаны! — повысил голос Костик. — Кто за то, чтобы не брать сегодня Клячкина с собой?

Мальчишки переглянулись. А потом начали поочередно поднимать вверх руки.

— Видишь! — злобно хмыкнул Зубарев, с ненавистью посмотрев на оппонента. — Никому ты, Клячкин, нафиг не сдался! Тут сидеть будешь, как миленький!

Тэк-с.

Походу, на горизонте потихоньку вырисовывается второй бойкот. А там и темная на подходе.

Клячкина мне, конечно, совершенно не жаль. За месяц с лишним, думаю, у многих пацанов накопились претензии к наглому родственнику контр-адмирала… Но мне совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь из них, ввязавшись в серьезную драку, потом так же, как Савин, обивал пороги училища с просьбой «вернуть взад».

— Все! — сказал я, резко вскакивая с места. — Хорош, пацаны! Все! И вообще — предлагаю сегодня сидеть по кубрикам! А то, чего доброго, потом после битвы на полотенцах на взводе вернетесь и между собой поцапаетесь!

— У-у-у! — дружно загудели пацаны. — С чего бы это?

— С того! — поддержал меня вице-старшина Ахметов, который терпеть не мог всякие склоки. — Чес-слово! Как вы меня достали! «Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!» «Ты козел, нет, ты козел!». Короче, так: сегодня никаких боев на полотенцах! Всем по койкам!

— Алло! — раздался в трубке незнакомый мужской голос, хриплый и отрывистый.

А я точно туда попал?

Вроде да…

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался я. — Могу я услышать Елизавету?

— А кто ее спрашивает? — тут же бдительно уточнил незнакомый голос.

— Ее спрашивает ее знакомый! — не уточняя, коротко ответил я.

— Какой знакомый?

— Тот, который с Вами разговаривает!

Ничего себе! Строже, чем у нас в райотделе. Что за допрос?

— Имя у тебя есть, знакомый? — невежливо рявкнула трубка.

— Есть! — отозвался я, тоже отбросив всякий политес. — Имя — Антон. Фамилия — Молотов. Позовите Елизавету!

Трубка помолчала. А потом, откашлявшись, сообщила:

— На занятиях Елизавета. В школе.

Ага. Свистит, как дышит Лизин папенька. Или кто он ей там?

М-да… Видать, строго секут «предки» за моей девушкой… А я и не знал, что они у нее такие…

Но и я не так-то прост. Не рохля и не размазня. Меня на мякине не проведешь.

— А разве Елизавета в вечерней школе учится? — тут же уточнил я. — Вроде бы у нее занятия позднее трех часов никогда не заканчиваются.

Трубка замолчала. А потом мужик на другом конце провода недовольно откашлялся. Видимо, готовился высказать все, что он обо мне думает.

А и пофиг. Все равно своего добьюсь.

— У нее дополнительные занятия! — вовсю заливал незнакомый дядька.

— Пап! — вдруг откуда-то издалека раздался другой голос. — Какие еще дополнительные занятия?

И вот его-то я очень хорошо знал. И готов был слышать с утра до глубокой ночи. Да и ночью, в общем-то, тоже.

— Пап, дай сюда! — потребовала девушка. — Дай трубку, говорю! Это мне звонят, а не тебе!

— У тебя минута! — рявкнул тот, кто первым взял трубку. — И так уже час почти со своей подружкой на телефоне провисела! Не забудь! У тебя завтра занятия по английскому с Амалией Генриховной!

— Пап, сколько можно? — взмолился девичий голос. — Я не маленькая! Сама все помню!

А потом я наконец услышал в трубке долгожданное:

— Алло!

— Привет… — радостно выдохнул я. — Это я…

— Приве-е-т, Антоша! — прощебетала моя принцесса.

— Лиза! Мне показалось, у тебя какие-то проблемы? — тут же деловито поинтересовался я. — Помощь нужна? Если нужна, ты только скажи!

— А? — рассеянно отозвалась Лиза. — Да не! Все в порядке! Не бери в голову! Просто у папы моего на работе неприятности. Вот я сегодня и работаю громоотводом в добровольно-принудительном порядке. Сейчас он на кухню потопал, на маму ворчать будет. Но она уже привыкла. А ты чего не звонил-то так долго?

— А у нас телефон в училище на ремонте! — пояснил я. — Уже несколько дней. Вот, вырвался на пару секунд в город. И не через КПП. Только чтоб тебе позвонить.

— Ого! — удивилась Лиза. — Ничего себе! Так это ты ради меня в этот… как его… самоход убежал?

— В «самокат»! — уточнил я. — Есть тут у нас одно секретное местечко. С телефоном-автоматом. Погоди! Сейчас!

И, набрав воздуха в легкие, торжественно произнес:

— Милая моя Лизонька! Поздравляю тебя с нашим днем! Днем ПВЛ! Первой встречи с Лизой! Сегодня ровно месяц, как мы с тобой знакомы!

— Спаси-ибо! — тепло ответила Лиза. Даже не видя свою девушку, я чувствовал, что она сейчас заулыбалась. — А я так и знала, что ты позвонишь!

— Конечно, позвоню… — улыбнулся я, поглядывая на часы. — Как можно не позвонить в такой день?

Странно как-то получается. В наряде время идет медленно, тягуче. Такое ощущение, что стрелку часов нарочно держит какая-нибудь вредина. Как ни старайся, быстрее не пойдет. А на свиданиях, что очных, что по телефону — бежит быстро, будто песок сквозь пальцы. Так и хочется остановить ненавистную стрелку, чтоб хоть ненадолго замедлить бег времени. Но никак…

Такова жизнь военного человека. И я сам ее себе выбрал. А значит, должен достойно нести все ее трудности.

— А здорово мы с тобой придумали, Антоша! — звонко рассмеялась моя красотка. Будто неожиданно рассыпались тысячи мелких хрусталиков. — ПВЛ! Ровно месяц назад была суббота. Мы с тобой встретились у автомата с газировкой. Ты еще пил «Крем-соду»…

— Да! Только я пил не «Крем-соду», а «Тархун»! — поспешил поправить я Лизу. — Я всегда пью только «Тархун»! «Крем-соду» себе взяла ты… Забыла, похоже! Значит, так! На ближайшую субботу ничего не планируй! Будем освежать тебе память! Сначала выпьем по стаканчику, погуляем… А потом в кино? Как тебе такая идея?

— Ладно! — улыбнулась девушка. — Идея хорошая! Правда, меня тут предки достали… «Сиди, готовься, сиди, занимайся, четверть заканчивается!». Можно подумать, она завтра заканчивается. Но как-нибудь попробую выбраться!

— Хорошо! — расплылся я в радостной улыбке. — Я тебя целую!

— И я тебя! — шепотом ответила Лиза.

Я повесил трубку и с довольным видом одернул на себе форму.

Ну вот и все! Обязательная часть дня ПВЛ выполнена. Я не забыл поздравить свою девушку с памятной датой — днем нашего знакомства.

А теперь передо мной стояла еще одна важная задача — все так же незаметно пробраться обратно в училище. А то, чего доброго, через несколько дней появится новая стенгазета…

Интересно, с чего это вдруг Лизин отец меня так невзлюбил?

— Ого! — выпалил я, войдя в кубрик.

Даже остановился от неожиданности.

— Ой!

Это идущий позади меня Димка Полозов чуть не влетел мне в спину.

У пустующей уже несколько недель койки копошилась фигура в нахимовской форме. Услышав топот ног, парень поправил одеяло, выпрямился и повернулся к нам.

На несколько мгновений повисла пауза. Мальчишки будто онемели.

А потом…

— «Сава»! — что есть силы завопил Сеня Гришин по прозвищу «Птица-говорун». — «Сава», брат! Восстановили, да?

— Ага! — подтвердил Игорек, сияющий, как медный таз. И воскликнул, радушно раскинув руки: — Ну иди сюда, что ли, «Птица-говорун»? Обниму тебя! Не зря ж ты мне хавчик на улицу таскал!

Долго упрашивать не надо было! Нахимовец Гришин со всех ног кинулся обнимать уже не бывшего, а очень даже настоящего нахимовца Савина.

И тут нас всех будто прорвало.

— Вот это да! Вот это да! — точно заведенный, твердил Ленька Шаров, тоже подскакивая к Игорьку и хлопая его спине своими огромными ручищами. — Ну ничего себе! Восстановили!

— «Шара»! — взмолился смущенный Игорек. — Знай меру! Осторожнее своими «лопатами»! А то меня, чего доброго, комиссуют по состоянию здоровья! И вот тогда уже никогда не восстановят!

— Ага! Как бы не так! Пусть только попробуют! — стискивая приятеля, грозно пообещал Ленька. — Я… я тогда к самому контр-адмиралу пойду! И кстати, Савин, я теперь не Шара! Я — «Секстант»!

— Это с какой такой радости ты теперь «Секстант»? — удивленно спросил Игорек, чуть-чуть переведя дух. — Ты ж сам нам еще в начале года сказал: «Шара» — и баста. Никаких новых прозвищ! И еще добавил, что на все остальное отзываться не будешь.

— Времена меняются, и мы с ними! — довольно усмехнулся Ленька. — А «Сокол», — показал он на по своему обыкновению спокойного и серьезного Влада Соколова, — тебе сегодня скажет, как это по-латыни будет.

Довольные пацаны собрались вокруг не успевающего отбиваться от дружеских объятий Игорька.

Все, кроме Женьки Клячкина. Тому словно все было по барабану. Адмиральский племяш будто и не заметил вновь прибывшего. Молча протопал к своей койке и начал копошиться в тумбочке.

— Позже расскажу! — отмахнулся Ленька, едва не зашибив стоящего рядом маленького Димку «Полоза». — Так на ВМП случайно получилось… Мы, общем, в морские термины играли, а тут «Батя»…

— Во что играли? — не понял Савин. — В какие такие термины?

— Э-э-э, брат! — подал голос вице-старшина Ахметов. — Да ты, получается, совсем отстал от нахимовской жизни, пока на гражданке балду пинал. Ни игр наших, ни прозвищ. А вроде пробыл то за забором всего ничего… Придется тебе заново курс юного моряка проходить. Вот прямо завтра и отправишься в лагерь. На две недели.

— К-какой лагерь? — заикаясь, пробормотал Игорек.

Даже погрустнел чуток. Вон улыбка потихоньку с морды сползла.

— Да шучу я, шучу! — рассмеялся «Мачта». — Какой лагерь, Савин? Дубак уже почти на улице. Не мне тебе рассказывать. Даже окна заклеили. Ну, как говорится, добро пожаловать домой, брат!

Марат, как и Ленька, крепко обнял восстановленного нахимовца.

И вдруг, нахмурившись, серьезно потребовал:

— А ну рассказывай! Не слезем с тебя, Савин, пока не расскажешь все! Выкладывай, как на духу!

— Чего рассказывать? — Игорек притворился, что ничего не понимает.

— Чего-чего? — протиснувшись сквозь толпу орущих от радости мальчишек, возмущенно пробасил коренастый Колян Трофимов. — Валяй, рассказывай, «Сава»! Как это тебе так «Батю» удалось уломать?

— А я его и не уламывал, — придирчиво оглядывая себя, ответил Игорек Савин. — Просто так получилось.

Одернул фланку, поправил бляху на ремне и придирчиво осмотрел свои «гады» на предмет чистоты.

Кажется, восстановленному нахимовцу все еще не верилось, что на нем — снова форма.

— Как не уламывал? — удивленно спросил Сашка Зяблик.

— Ну так, — пожал плечами Игорек. — Я вообще офицера-воспитателя только пару часов назад увидел. И его, и старшину Сергеева. Когда форму снова получал.

— Погоди, погоди… — понизив голос, сказал вдруг Ромка Черепанов. Обернулся, проверив, не слышит ли Клячкин, и тихонько шепнул: — У тебя что, тоже какие-то связи «наверху» есть?

— Какие связи, «Череп»? — усмехнулся Игорек, тоже тихонько. — Ты ж знаешь, я из рабоче-крестьянской семьи. У меня из всех связей только шнурки на ботинках. Ах да, пацаны, мне ж еще вещи надо в рундучную положить…

— Постой, «Сава»! — вмешался я. — А как же тогда тебя восстановили, если «Батя» за тебя не просил?

— Приказом начальника училища! — гордо выпятив грудь и напустив на себя серьезный вид, сообщил Игорек.

И вдруг, махнув рукой, сказал совсем просто:

— Мужики! Я, если честно, уже почти сдался. Стою день, второй, третий. Вот и неделя прошла. А все без толку. «Батя» со мной даже разговаривать не хотел. Идет мимо, кивнет — и дальше топает. Дома все отговаривали. Мол, пустая затея. Даже мама к училищу ходила. Забрать меня домой пыталась. А отец даже ремнем грозился.

— Но ты, стало быть, на своем стоял, — поправив очки на переносице, заметил Влад.

— Угу, — кивнул Игорек, тщательно осматривая свою койку — правильно ли она заправлена. — В общем, я решил: стою сегодня последний день. Если ничего не изменится: все, сворачиваю удочки. А тут — бац! — и контр-адмирал Шакиров идет.

— Ух ты! — выпалил Ромка. — И что?

— Ну-у… разговор непростой был. Наверное, самый тяжелый и сложный разговор за все шестнадцать лет моей жизни. — признался Савин. — Но вот я тут! Гип-гип!

— Ну-у-у! — расстроились оба близнеца. — Так нечестно! На самом интересном месте… А если серьезно, Игорек?

— А если серьезно, братцы-кролики, — нахмурился восстановленный нахимовец, — то я обещал контр-адмиралу Шакирову, что этот разговор останется между нами.

И вдруг, ухмыльнувшись, спросил:

— Кстати, пацаны? Кто хочет тортика? Так сказать, в честь моего возвращения?

Мальчишки переглянулись.

— Сегодня, — важно начал офицер-воспитатель, капитан третьего ранга Пименов, — двадцать третий класс идет в культпоход! В музей Революции! Молодцы, нахимовцы! Хорошо себя на параде показали! Вот руководство училища и решило вас поощрить!

— У-у-у! — загудели нахимовцы.

— Отставить! — вновь скомандовал «Батя». — Что за недовольство? Если кому-то что-то не нравится, могу запросто поощрить парочкой нарядов!

— Понятно, что за недовольство… — тихонько шепнул стоящий позади меня Ромка Черепанов. — Культпоход вместо урока — это здорово. Вот, например, как нам Осинская вместо сдвоенной лит-ры как-то устроила поход в музей Достоевского. И прошвырнулись, и развеялись… И за партой сидеть не надо было. А культпоход вместо «увала» — да ну его нафиг!

— Нахимовец Черепанов! — гаркнул все слышавший «Батя». «Локаторы» у преподавателя военно-морской подготовки работали — будь здоров!

— Я! — понуро отозвался Ромка.

— Выйти из строя!

— Есть!

— Ты фильм «Подкидыш» в детстве смотрел? — внезапно спросил офицер-воспитатель. — Тот, где еще Фаина Раневская играет…

— Так точно! — бодро отрапортовал близнец.

— Отлично, Черепанов! — потер руки капитан Пименов. — Помнишь, там девочку спрашивают: «Скажи, маленькая, что ты хочешь — чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?»

В строю захихикали.

— Так вот, Черепанов, — продолжал «Батя», — поскольку ты не девочка, я тебя спрошу так: ты куда больше хочешь? В наряд разнорабочим по камбузу или в культпоход?

— В культпоход, товарищ капитан третьего ранга! — вытянувшись в струнку, отчеканил Ромка под громкие хихиканья других нахимовцев, очевидно, вспомнивших фильм.

— Ну и отлично! — почти по-отечески улыбнулся нахимовцу офицер-воспитатель. — Я в тебе не сомневался! Встать в строй!

— Есть! — покорно отозвался Ромка и снова встал на свое привычное место во втором ряду.

Больше возразить начальству никто не осмелился. И уже вскоре одинаково одетые фигурки дружно топали по направлению к особняку Кшесинской. В училище сегодня остались из нашей честной компании только двое: дневальные Влад Соколов и Мишка Черепанов.

Из-за сюрприза, устроенного нам офицером-воспитателем, расстроился не только Ромка. Оно и понятно: сидишь как на иголках, ждешь, пока закончатся субботние уроки, а на послеобеденном построении тебе — раз! — и всю малину обломали. И теперь вместо того, чтоб обнимать свою девушку или трескать мамин борщ, придется слушать рассказ экскурсовода…

Экскурсия — это, конечно, хорошо. А как быть, если ты уже договорился с девчонкой? А тебя взяли и лишили долгожданного «увала». Мобильника нет. Выпутывайся потом, как хочешь! Включай всю смекалку «карася». Иначе какой же из тебя потом «питон» будет?

— Вот же не повезло! — вздохнул по дороге Костик Зубарев. — А меня сегодня Машка в гости ждет… Вот ведь зараза! И не предупредить никак! Эх, правда, парни! Были б такие телефоны, которые с собой носить можно было бы! И прямо с них звонить. Ну или хотя бы сообщение отправить…

— Если любит, будет ждать! — не преминул подколоть его Ромка Черепанов. — Ты же знаешь, Костян: чем дольше разлука, тем сильнее любовь!

— Да ну тебя! — расстроился Костик. — Тебе хорошо. Какая разница, куда в увал идти — в кино или в музей. А на меня Машка потом будет неделю дуться. Или даже две. Чую, этот поход в музей революции я надолго запомню… Марат! Эй, Ахметов! Товарищ вице-старшина! Да «Мачта» же!

— Чего тебе! — бодро топая, отозвался Марат Ахметов.

— Прикрой меня, а? — взмолился Костик. — Я буквально на минутку. Ну? Тут «Петрович» рядом. Я только на секундочку к будке метнусь, наберу Машке, скажу, что не приду, и…

— И пойдешь завтра вместо бала в наряд дневальным, полы в роте мыть! — закончил за него старшина, покрутив пальцем у виска. — С дуба рухнул? Забудь!

— Ладно, Зубарев! — поспешил я успокоить товарища. — Не грусти. У меня школьный кореш есть, Гришка. Вот он — лучший технарь. Я его спецом ради тебя попрошу, чтобы он такой телефончик придумал…

— Такие телефончики нам бы всем не помешали, — подал голос Тимка Ахутин. — И ведь не брякнуть теперь из училища. Вот зараза! Всякий раз в «самокат» нужно бегать…

Забросить, что ль, Тимку с Костиком лет на двадцать вперед? Чтобы сильно не переживали. А хотя нет… И тогда, пожалуй, не позволит начальство нахимовцам так запросто разгуливать с телефонами в руках…

— А я знаю, почему Тим так бухтит! — хихикнул Ленька Шаров. — Он к Даше сегодня намылился. Ну к той, темненькой, со студии бальных танцев. Которую нам на занятия Мария Игнатьевна приводила…

— О-о-о! — понимающе загалдели пацаны!

— Да заткнитесь вы! — обиделся Тим, недовольный тем, что тайна его личной жизни теперь стала известна окружающим. — А ты, «Секстант», трепло! Я ж молчу про твою Ленку…

— Да не кисни ты, Тим! — подбодрил приятеля Матвей Борисов. — Посмотри на Савина! Цветет и пахнет!

— Угу… — буркнул Ахутин. — И я б цвел, если б пару недель на «гражданке» отдохнул…

— Захлопни «варежку»! — тихонько шепнул я Тимке.

А ну как Савин услышит? Ахутин и так уже ему за спиной все кости исправно перемыл.

Но Игорьку, казалось, все было нипочем. Восстановленный в училище нахимовец Савин и впрямь светился радостью. Бодро топал в строю других точно таких же ребят и совершенно ни о чем не переживал. Даже не расстраивался из-за того, что пока мы будем прохлаждаться в отпуске, он будет безвылазно сидеть в казарме за учебниками.

Ну а я был только рад за Игорька: парень кое-что переосмыслил и наконец сделал первый в своей жизни осознанный выбор.

Я, конечно, не обрадовался, когда узнал, что нам прикрыли субботнее увольнение.

А с другой стороны: чего переживать?

Первая четверть окончена без троек. Пока — ни одного залета. Впереди — несколько дней заслуженного отпуска. А завтра — долгожданный бал в Нахимовском училище! И приду я туда, разумеется, не один…

— Харэ болтать, пацаны! — призвал парней к порядку бдительный вице-старшина Ахметов. — Ровнее строй держим!

Она. Бывшая девушка «питона» Темы Угольского.

Вика. Высокая, стройная, эффектная.

Белокурые кудри уложены идеально. Небось всю ночь красотка на них проспала, ворочаясь с боку на бок и волнуясь, как бы их не помять. А потом еще часа два укладывала, придирчиво оглядывая себя в зеркало. Не придумали еще для девчонок никаких супер-современных и удобных плоек и утюжков. Вот и приходится им, бедным, идти на всякие жертвы, чтобы выглядеть красиво и всех встречных парней штабелями укладывать.

Глазки, губки подкрашены. Платьице, само собой, отглажено. Туфельки на каблучках. И духами, конечно же, надушилась. Тяжелый, густой, обволакивающий шлейф. Точно не одеколон «Наташа».

И при этом абсолютно холодная, каменная, недоступная, эмоционально отстраненная. Точь-в-точь Мальвина из сказки про Буратино. Фарфоровая кукла, одним словом. Вроде красивая, а взгляд совершенно не цепляется.

Но так, похоже, только у меня. А вот остальные были совершенно иного мнения…

— Обалдеть! — присвистнул Мишка Черепанов, во все глаза глядя на Вику. — Вот это да!

— Ого! — тут же подхватил его брат Ромка. И, пожирая «фарфоровую» красотку глазами, торопливо добавил: — И где это Углов ее захомутать успел? Эта красапета вроде раньше с Угольским встречалась, тоже со второго курса. Или она всех парней в училище на «У» перебрать решила?

— Тогда еще есть Усманов из нашего класса! — хихикнул «Радио», тоже не спуская глаз с красавицы. — И Умаров из двадцать первого. Ну, тоже из Казани, земляк нашего вице-старшины… А, еще Улитин и Ульянов… Есть где разгуляться!

— Срочно меняй фамилию, Мишка! — пошутил второй близнец. — В очередь за Ульяновым встанешь. Авось подфартит! Не, ну бывает же такое, что красавица влюбляется в чудовище! Вдруг и тебе повезет?

— Баклан! — не остался в долгу Мишка «Радио». — Вот увидишь: я на этом балу себе самую красивую отхвачу!

Нахимовец Никита Углов, стоящий рядом с Викой, ничего этого не слышал. Просто стоял рядом с Викой, не веря своему счастью, и сиял, точно новый рубль.

Влюбленный «питон», кажется, добился своего. Неприступная красавица Вика согласилась пойти с ним на бал в Нахимовское училище. Не зря Никитос, как на работу, бегал в самоволку к телефону-автомату неподалеку от магазина «Петровский». Уже раза два мы с ним там случайно встретились.

Бежать, конечно, всего ничего. Магазин «Петровский» или, как мы с пацанами его называли, «Петрович», расположился всего в пятидесяти метрах от спального корпуса. Но я был готов поспорить: даже если бы ближайший телефон был на Гражданке или где-нибудь в Купчино, безумный влюбленный ломанулся бы туда, не раздумывая ни минуты.

— Хорош пялиться! — шепнул я обоим братьям. — Дыру протрете!

— Чего? — сразу вскинулся «Радио».

— Того! — рубанул я. — Слюни подберите! Или рты хотя бы прикройте! Не пяльтесь вы на нее так откровенно. А то, не ровен час, Углов вас услышит в драку полезет. За ним не заржавеет.

Но Никите, кажется, было абсолютно все равно, что происходит вокруг. «Питон» просто млел от счастья, как дворовый кот на солнце. Пофиг на все! Пусть говорят, что хотят! Главное, что любимая рядом!

— Вика! Я так рад, что ты пришла! — прогудел «питон» и, подняв свободную руку, осторожно тронул красавицу за идеально уложенный локон. — Какая же ты красивая!

— Осторожно! — тут же остановила его Вика. — Прическу помнешь!

— А может, тебе лимонада принести? — предложил нахимовец, жаждущий поухаживать за своей девушкой.

— Никита! — закатила глаза «Мальвина». — Я же тебе говорила: я сладкое давно исключила. Для фигуры вредно. Сколько можно напоминать?

Ну да, ну да… От стакана газировки, выпитого раз в год, ее идеальное тут же разнесет. Килограмм на десять, не меньше.

Близнецы Черепановы хихикнули. Я едва заметно показал им кулак. «Не нарывайтесь, мол. Проблемы на ровном месте огребете».

Но Никита снова ничего не заметил.

— Пойдем в зал! — предложил он Вике.

Щелкнул каблуками, склонил голову и галантно повел рукой в сторону. Точь-в-точь какой-нибудь воспитанник кадетского корпуса на балу в дореволюционной России. И замер в трепетном ожидании.

Неприступная красавица едва заметно повела бровью. А потом, будто сделав одолжение, двинулась рядом с кавалером. Всем своим видом горделивая Вика давала понять: то, что она вообще переступила порог Нахимовского училища — уже величайшее одолжение и небывалая милость с ее стороны.

Да ну ее!

Я повернулся к Лизе. И сразу будто оттаял.

Вот она — живая, настоящая, искренняя красота. Та, от которой перехватывает дыхание. Та, на которую хочется смотреть вечно. Никакой фальши. Ни грамма кокетства. Простота, тепло и свежесть… И теплая маленькая ручка в моей руке.

— Пойдем и мы! — так же галантно предложил я своей девушке.

— Пойдем! — охотно согласилась Лиза без всяких церемоний и закатывания глаз.

И неожиданно, привстав на цыпочки, чмокнула меня в щеку.

Я улыбнулся, чувствуя на щеке тепло ее губ. И, никого не стесняясь, наклонился, обнял и поцеловал ее в ответ. Только уже по-настоящему.

Тэк-с… Где же они, где же?

Я в задумчивости водил пальцем по потертым корешкам книг. Даже не помню, сколько раз я их перечитывал…

Жданов. «Взморье».

Иванов. «Мальчишки в бескозырках».

И… и вот эту, пожалуй, еще возьму. «Рыцари моря» Всеволожского!

Три штуки — самое то! Отличная будет подборка! Сам уже до дыр когда-то зачитал, лежа ночью с фонариком под одеялом.

А пакета-то нет… Даже самого завалящего. И рюкзака тоже.

Семидесятые, как ни крути. До сытых нулевых с их разнообразием всевозможных товаров — как до Китая пешком из Ленинграда. Из всей тары — только старенький школьный портфель, который я еще в июне, сдав последний экзамен, забросил на шкаф, да там и забыл благополучно. И пара авосек, с которыми я только что ходил в магазин по соседству — затариться провиантом для всей семьи. За два месяца жизни в казарме я так привык к своей сумке для учебников, что ничего другого и не представлял. А ее я оставил на время отпуска в училище, в рундучной — там, где нахимовцы хранили свои личные вещи.

Ладно! Смекалка мне, в конце концов, для чего дана? Придумаю что-нибудь.

— Антошка! — просунулась вдруг в дверь бабушка. — Ты куда это намылился красивый такой?

— По делам, бабуль, намылился! — отозвался я, деловито заворачивая книги в бумагу и перевязывая бечевкой. — А что такое? В магазин я вроде сходил! Продукты все выложил. Даже посуду помыл. Или еще чего по хозяйству надо? Если надо, то давай потом!

— Да я не о том! — отмахнулась бабушка, входя в мой закуток, огороженный шкафом и большим книжным стеллажом. — Не надо ничего больше. Чай, сама не безрукая. А что за дела? И чего ты в форме-то на каникулах?

— Не на каникулах, бабушка!

— Да помню, помню! — отмахнулась бабуля. — Ты не на каникулах. Ты у нас в отпуске. Не совсем еще старая. А! — тут в бабушкиных глазах мелькнуло понимание. — Небось к ненаглядной своей идешь? Правильно! В форме-то оно завсегда красивее! Тогда погоди!

Бабуля, вытерев руки фартуком, протопала к секретеру, достала что-то и протянула мне:

— На вот, держи! Чего пустым-то гулять?

— Что это? — нахмурился я, увидев в ее руках несколько купюр. — Деньги? Бабуль, ты чего? Не надо! Я в училище на полном обеспечении.

— То в училище, а то дома. Держи, говорю! — настаивала бабушка. И подмигнула мне по-простецки и понимающе: — В кино свою любезную сводишь! Или пышек на Желябова поедите. Вкусные они там — пальчики оближешь. Москвичи, когда приезжают, вовсю нахваливают!

— Нет, бабуль! — мягко отвел я бабушкину руку. — Спасибо тебе, конечно! Денег не возьму. Я тоже не безрукий. На походы в кино с девушкой сам заработаю. Я тут в магазин по соседству хожу иногда — ящики таскать. А сейчас я не на свиданку еду вовсе. А в детский дом, на Лермонтовский!

Бабуля опешила.

— В детский дом? Какой детский дом? Это еще зачем, внучек?

— Ребят тамошних навестить! — пояснил я уже из прихожей. — Они к нам в училище на экскурсию приходили. Очень уж им понравилось. Так понравилось, что многие мальчишки решили к нам поступать. Вот теперь мы к ним наведаться решили — с ответным, так сказать, визитом. У нас в классе парнишка есть один — Димка Полозов, из этого же детдома. Вот его классная и попросила нас прийти. Вопросов у них много накопилось.

— Что, ж дело хорошее! А книги зачем туда тащишь? — недоумевала бабуля.

— Бабуль! — серьезно начал я. — Ты знаешь, что такое военная тайна?

— Вроде…

— Так вот! — улыбаясь, сказал я, уже открывая дверь. — Это вовсе не она!

— Да ну тебя! — шутливо замахнулась на меня бабушка полотенцем. — Как был балбесом, так и остался!

— Только теперь уже не просто балбес, а балбес в бескозырке! — улыбнулся я, обнимая ее и целуя. — Все, пока! До вечера!

— Эй, парень! — незнакомец, вышедший из подъезда, подошел прямо ко мне.

А это еще кто такой?

Раньше я его никогда тут не видел.

Мужик лет сорока пяти-пятидесяти. Высокий, солидный, с уже заметными залысинами и в очках в роговой оправе.

Я по привычке, сложившейся за годы службы в органах, быстро окинул незнакомца взглядом, составляя для себя его портрет.

Ну, тут перед мной явно не заводской работяга. Героиня фильма «Место встречи изменить нельзя» про такого точно сказала бы: «Ты ручки-то его видела?». Длинные, музыкальные пальцы с ухоженными ногтями. Приличное пальто. Брюки с идеальными стрелками. А ботинки начищены так, что смотреться в них можно, как в зеркало. Даже у меня «хромачи», в которых я ходил в «увал», так начистить не всегда получалось.

Или музыкант, или препод какой-нибудь из универа. А может, какой-нибудь клерк. В общем, белый воротничок. А еще — перфекционист до мозга костей. Такой жену запилит до смерти, если рубашка будет не идеально выглажена.

— Вы мне? — настороженно отозвался, я резко вставая.

— Тебе, тебе! — небрежно бросил мужик, подходя ближе. — Ты чего тут сидишь?

— В данный момент я стою! — тоже не особо радушно заметил я. — А что? Лавочки вроде общие. Никому не мешаю.

Незнакомец, не ожидавший отпора, остановился. Окинул меня взглядом, пожевал губами, словно прикидывая, насколько я серьезен. А потом процедил сквозь зубы:

— Ты Елизавету ждешь?

А! Ну, теперь ясно, кто передо мной. Лизин фатер. Папуля то бишь. Или предок.

— Я не обязан перед Вами отчитываться! — тоже как можно более сухо рубанул я. — Кого хочу, того и жду.

— У тебя, небось, и увольнительная есть? — продемонстрировал знание военной жизни незнакомец.

— Есть… — подтвердил я. — Да не про Вашу честь. Я в отпуске.

— Каком таком отпуске? — наседал Лизин батя.

Вот зануда-то! Пристал, как банный лист.

Я выпрямился, расправил плечи и отчеканил:

— Я с Вами не знаком. Всего хорошего!

— Погоди-ка, погоди! — незнакомец, видимо, понял, что я не лыком шит. Поморгал немного, размышляя, а потом уже более мягким тоном сказал: — Хорошо… Парень, давай поговорим!

— Для начала я бы хотел узнать, кто Вы такой! — заметил я. — А потом уже можно и поговорить! Если, конечно, в этом будет необходимость.

— Ишь ты! — присвистнул Лизин папа. — Деловой какой!

И внезапно улыбнулся. Правда, улыбка получилась очень фальшивой.

— А я тебя, признаться, таким и представлял! — сообщил он вдруг. — Меня зовут Алексей Григорьевич.

— Нахимовец Антон Молотов! — сухо представился я.

— Помню, помню… — фальшь в голосе Лизиного бати становилась все более отчетливой. — Это ж ты тогда звонил, да? Слушай, как то не очень мы начали с тобой разговор…

— Так себе начали! — заметил я.

Алексей Григорьевич нахмурился. Он явно не привык, чтобы какой-то пацан с ним разговаривал на равных. И даже не подозревал, что перед ним стоит по факту его же ровесник. А может быть, даже мужик чуток постарше. Только в теле юноши.

— Ладно! — произнес он наконец, будто приняв какое-то решение. — Давай так! Ты, я вижу, парень деловой. И совсем не глупый. А еще вижу, что относительно Лизы у тебя есть какие-то намерения.

— Не какие-то! — я сразу поспешил внести коррективу. — А самые определенные!

Лизин батя неожиданно усмехнулся. А потом ни с того ни с сего решил поиграть в доброго наставника и включил отеческо-снисходительный тон.

— Послушай, Антон, — постарался он придать голосу живые нотки, — а давай-ка мы с тобой присядем! Тут, на лавочке.

— В гостях сегодня насиделся! — отмел я предложение. — Слушаю Вас! И сразу хочу предупредить: у меня очень мало времени. Алексей Григорьевич, давайте ближе к делу!

— Ну к делу, так к делу! — вернулся к прежнему тону новый знакомый. — В общем, так: ты сегодня с Лизой в кино собрался?

— Именно так! — подтвердил я и, глянув на часы, добавил: — И до начала фильма остался всего час. У Вас все?

— Не все! — начал терять терпение Лизин фатер. — Так: сегодня ты с ней никуда не пойдешь! Ни сегодня, ни завтра.

Ого! Вот это поворот среди чиста поля!

— С чего бы это? — удивился я. — Очень даже пойду! И прямо сейчас. Сегодня и, может быть, даже завтра. И в последующие дни.

— С того! — резанул Алексей Григорьевич. — Ей к экзаменам готовиться надо. А не по кинотеатрам шастать.

— К каким таким экзаменам? — удивился я. — Насколько я знаю, Ваша дочь школу только через два года заканчивает.

Тут Лизин батя, видимо, понял, что перегнул палку.

Достал из кармана белоснежный носовой платок, промокнул лоб и уже тише добавил:

— Ладно, ладно! Понимаешь… как тебя, я опять запамятовал?

— Антон!

— Антон… — Алексей Григорьевич снова попытался врубить «доброго батю». — Ну пойми ты! Не зря же в песне поется: «Первым делом самолеты, ну а девушки…»

— А еще поется: «Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором!» — пришли мне на ум совершенно другие строчки. — И эта песня мне гораздо больше нра…

— Антон! — вдруг окликнули меня.

Это Лиза.

Выбежала из подъезда и кинулась прямо ко мне.

— Привет!

— Привет! — я, не обращая никакого внимания на невесть откуда нарисовавшегося папеньку, обнял и поцеловал свою Лизу. — Ну что, пошли?

— Идем! — охотно откликнулась Лиза, беря меня за руку.

— Елизавета! — гаркнул новый знакомый. — Я тебе говорил!

Даже вроде дернулся, чтоб оторвать от меня девушку. Но, поразмыслив, остался на месте. И правильно сделал.

— А я тебе тоже говорила, папочка! — не оборачиваясь, бросила родителю через плечо Лиза. — Я уже взрослая!

— Взрослая ты будешь тогда, когда будешь жить с мужем! — завел опять свою нудятину Алексей Григорьевич. — А сейчас ты живешь со мной! И с мамой!

— Так за чем же дело стало? — вмешался я. — Погодите пару лет!

— Вот именно! — Лиза кинула на меня благодарный взгляд и продолжила, повернувшись к отцу: — Я тебе, папа, уже говорила: если тебя слушать, вообще замуж никогда не выйдешь. И сидеть взаперти я не собираюсь! Пока!

— Да, да… — отрывисто, быстро и взволнованно говорила мама. — Да… Поговорю. Да, скоро должен прийти! Поговорю, сказала! Да какое училище? У него сейчас отпуск…

Я остановился, прислушиваясь.

— Да погоди ты! — продолжала говорить кому-то родительница. — Тараторишь так, что ничего не разобрать! Все, все… Успокойся! Выпей валерьянки… Чайку с ромашкой хряпни и под одеяло! Не волнуйся ты так! Дело вечера мудренее! Все, пока! Тут уже скоро очередь соберется! Не одни, чай, в квартире живем!

И, услышав стук двери, повернулась ко мне.

— О! — воскликнула она. — Явился-не запылился! На ловца и зверь бежит! Ты где шастаешь, Антошка? Я тебя уже с собаками хотела искать!

— Привет! — я склонился, обнимая маму. — Вот он я! Живой, целый и невредимый. Даже батон по дороге купил. И не съел половину, как в детстве. А к чему такой сыр-бор? Кому это я на ночь глядя понадобился?

— Руки мой и в комнату иди! — скомандовала родительница, сделав вид, что не расслышала мой вопрос. — Бабушка шарлотку сделала. Заодно и поговорим…

Ну поговорим так поговорим…

На работе у нее, что ли, что-то стряслось? А я тогда тут каким боком?

Последний раз маму я видел такой взволнованной лет пять назад. Тогда тоже, кстати, звонили по мою душу — классная Ирина Игнатьевна. Мы тогда с моим приятелем Лешкой «Барином» всего за одну неделю успели отличиться целых два раза. Жгли дымовуху в школьном сортире и ненароком выбили мячом окно в кабинете биологии. Тогда-то классная и решила позвонить домой.

Влетело мне тогда знатно: целую неделю на улицу гулять не отпускали. Ну да дело давнее. Побарагозили — и ладно. Детскими «болезнями» вроде дымовухи в сортире я давно уже переболел.

А сейчас то что стряслось?

Нахмурившаяся мама удалилась на кухню — ставить чайник. А вместо нее у освободившегося телефона тут же нарисовалась курносая веснушчатая морда.

— Здорово! — передо мной, внезапно перегородив тротуар, нарисовалась какая-то плечистая фигура.

Я сразу узнал ее.

— Здоровей видали! — хмуро ответил я, вынимая руки из карманов. — Чего на дороге встал? Дай пройти!

Картина Репина…

Колька, парень Лизиной подружки Ленки! Той самой, к которой мы несколько дней назад вместе с Лизой ходили на день рождения. Малоприятное, надо сказать, вышло знакомство. Сначала этот кадр меня за столом цеплять пытался. Но в итоге просто облажался, проиграв в словесной дуэли. Только бокал из сервиза Леночкиной мамы кокнул, чем заслужил недовольство своей девушки.

Угомониться бы ему на этом. И все было бы в ажуре.

Да фига с два! Леночкин хахаль оказался не только невоспитанным, но и злопамятным пацаном. Поэтому-то я и встретил его тем же вечером еще разок — только уже не за праздничным столом, а в темной подворотне. В очень, так сказать, неожиданной компании…

С чего вдруг этот малоприятный субъект тут снова нарисовался? Да еще и один…

Игорек Савин ему теперь не напарник. «Сава» уже по другую сторону баррикад — снова грызет гранит наук в Нахимовском училище. Хоть и со скрипом, а все же встали мозги у парня на место.

Я, кстати, тоже был один. С Костиком мы уже попрощались. Приятель-нахимовец, торопливо пожав мне руку, побежал в магазин — хотел еще успеть до закрытия прикупить что-то для своего марочного альбома. Зубарев у нас был не только знатоком истории, но и заядлым филателистом. Вот и решил пополнить по-быстрому свою коллекцию.

Я сделал резкий шаг вперед.

Колька от неожиданности отшатнулся. А потом открыл рот.

— Короче… — сплюнув, начал верзила развязным тоном. — Разговор есть.

Однако ближе подходить не стал. Помнил, наверное, последнюю нашу встречу.

— Короче, дело к ночи! — перебил его я. — Ну, говори! Только резче! Не курю. Копеек и семечек тоже нет. Чего надо?

— Надо, чтоб ты от Петровой отстал! — сообщил Колька.

— Петровой?

— Ну, Лизки. — пояснил «шкаф». — Из двадцать восьмой. Лизка Петрова. Фигуристая такая.

Ясно. Гопника из себя корчит. Руки в брюки, брюки в руки, развязная поза… Через слово — плевок и мат. Прям хоть карикатуру для стенгазеты рисуй.

Только вот до гопника вроде Генки «Козыря» или хотя бы его сообщника по кличке «Конь» этому Кольке — как до Китая пешком. Уж я-то сразу определил: этот Колька — мелкая сошка, обычная дворовая пацанва, верх преступления для которой газетку в ящике поджечь. Ну или под дверью нагадить. По рангу он примерно на том же уровне, что и прихлебатель «Козыря» — юный Петька «Картавый».

— Короче! — Колька сплюнул на землю и грязно выругался. — Отзынь!

— Фу! — скривился я, ничуть не испугавшись.

И добавил:

— Какой же грязный у тебя язык! А с чего это вдруг я от Лизы отстать должен? У тебя ж вроде своя дама сердца имеется. Али ты к моей подкатить вздумал? Предупреждаю: дохлый номер. Сразу отвали. Целее будешь. Зубы вставлять долго и больно.

— Это я тебя предупредил! — рявкнул субчик.

Но тут же словил мой ледяной взгляд. Съежился и уже гораздо тише, но все так же упрямо пробормотал:

— Отстань и… и все!

М-да… До уровня разборок на кулаках этому шкету еще расти и расти. Слабовато в нем мужское начало. Хоть и здоровенный такой вымахал.

А меня вдруг осенило.

— Слушай, борзый! — воскликнул я. — А тебя случаем не наняли?

— Че? — завелся Ленкин хахаль. — Слышь…

— За углом поспишь! — закончил я за него, поняв, что попал в яблочко. — Ну точно! И как это я сразу не допер? Тебе небось некий дядя трешку предложил, чтоб ручки свои белые не марать. А ты и впрягся. Да?

Я был уверен, что не ошибся. Держу пари, так все и было: Лизин папа понял, что я так просто не отстану. Поэтому и заплатил дворовому балбесу Кольке, чтобы тот меня, так сказать, отвадил от его дочери.

Этот идеально отглаженный Алексей Григорьевич невзлюбил меня, еще даже ни разу не видев. А уж теперь, после резкого разговора у подъезда, в котором я ясно дал понять, что сдавать назад не собираюсь, он и вовсе терпеть меня не мог.

Зря только денежки потратил. Все равно это ни к чему не приведет.

— Свалил отсюда! — зевнув, коротко я посоветовал Кольке. — Недосуг мне тут с тобой лясы точить… Брысь с дороги!

— Э! — снова завелся было хахаль Лизиной подружки.

Вот чудак человек. Ничего не понимает. Так ведь и зубов можно недосчитаться.

Колька вдруг осекся, глядя куда-то через мое плечо.

— А этот с тобой, что ль?

Я не стал оборачиваться. Хорошо знал этот прием-обманку. Только отвернешься — тут же пропустишь удар в челюсть.

Но Колька, кажись, не врал. Сзади действительно раздавался шумный топот ног.

Кто-то спешил сюда изо всех сил.

Тетя Рита Лаптева была, конечно, той еще паникершей.

Но, похоже, моя бывшая соседка с Васильевского острова ничуть не преувеличивала, когда говорила, что у ее дочки Зойки — что ни день, то новая вещица.

И впрямь: одних сумочек на стуле в комнате у девчонки висело штук пять, не меньше. Небывалое разнообразие для обычной шестнадцатилетней школьницы из СССР, в котором колготки выкидывали только тогда, когда штопать там было уже нечего. Уж на что мама моя любит приодеться, а и у нее столько сумочек не наберется.

И бежевая, и черная, и даже ядовито-зеленого цвета… Будто из крокодила сшили.

И среди всего это разнообразия я увидел ее. Ту самую.

Я хорошо помнил эту сумочку. Красненькая, изящная, симпатичная, из мягкой кожи, с никелированным замочком. Именно ее теребила в руках девушка Костика Зубарева Маши, когда я впервые увидел ее у забора училища. Да, точно! Одета его ненаглядная была в платьице и туфельки на каблучке. А через плечо у Костиковой подружки висела красненькая сумочка. Помню, как сейчас.

Я еще во время службы в органах очень любил наблюдать за незнакомцами и подмечать мелкие детали. Кто во что одет, кто как говорит, как двигается… И на этом основании составлял общий портрет. Угадывал профессию человека, возраст, увлечения… Играл, так сказать, в Шерлока Холмса. И это порой очень помогало.

Вот, например, у парня, стоящего на остановке, туфли до дыр стоптаны. А из кармана торчит новенький айфон. Значит, в кредит на десять лет парнишка сдуру игрушку взял. Просто понты побросать любит, а сам гол как сокол. Ходит с айфоном, а сам в носках дырявых. И нечем за квартиру заплатить.

А вот у девчонки в метро — пальтишко скромненькое, до дыр затерто, сапожки плохонькие, зато на лице написано: семи пядей во лбу барышня. В руках — конспект по какой-то заумной дисциплине. А значит, бедность — не порок. Обязательно в люди выбьется. Дайте только время — и работодатели за ней в очередь выстроятся. Заработает себе красавица и на телефон, и маникюр-педикюр, и на прочие ништяки.

А какой-нибудь фраер вовсю кричит, что у него «свой бизнес», а у самого ботинки давно каши просят. Значит, фиговый из него бизнесмен… На словах он — Лев Толстой, а на деле — ужинает лапшой быстрого приготовления.

Из таких мелочей любая картина мгновенно складывается.

Вот и сейчас я сразу вспомнил: из точно такой же сумочки серьезная девятиклассница Маша нежданно-негаданно достала и подарила мне, напрочь забывшему английский майору милиции в теле подростка, классные «шпоры».

За это я Маше до сих пор благодарен. Там она своей крохотной ручкой так доступно все расписала, что даже самый тупорылый двоечник понял бы. «Шпоры» эти мне потом очень пригодились.

Правда, из-за этих самых «шпор» мы потом поцапались с не в меру ревнивым Костиком. Тот посередь ночи решил залезть ко мне в тумбочке и проверить — а ну как его ненаглядная мне любовную записку передала! Ну да дело давнее. Былое быльем поросло. Притерлись, помирились. И сейчас я искренне считал Костика своим другом. Особенно после того, как он вчера за меня впрягся.

А посему считал своим долгом ему обязательно помочь.

— Ты куда уставился-то, Антошка? — вдруг встревоженно спросила Зойка, глядя на меня, застывшего у стола, на котором висели сумочки.

— А? — деланно беспечно отозвался я. — Да так, никуда.

И, делая вид, что мне очень интересна обстановка, окинул взглядом комнату.

— Просто подумал: очень уютная ж у тебя комнатка, Зойка. И я б от такой не отказался. Да, похоже, не светит нам такая.

— Ничего, Антошка! Лиха беда начало. И ваша очередь когда-нибудь дойдет! — из вежливости приободрила меня подружка детства. — Тетя Галя вроде говорила, что они с бабулей твоей, Зинаидой Трофимовной давно в исполком сходили, на очередь встали.

— Угу… — хмыкнул я. — Дойдет. Догонит и еще раз дойдет.

Шла наша очередь, шла, да так и не дошла. И справивший полтинник майор уже полиции Молотов после развода благополучно вернулся в свою комнату в коммуналке… Но моя бесшабашная юная подружка, воспитанная в традициях веры в светлое будущее, еще не знает, что будет дальше.

А я, пожалуй, не буду ее разочаровывать.

А хотя нет… Разочаровать сегодня Зойку все-таки придется.

— Привет! — удивленно воскликнул я. — Ничего себе! Вот это да! Ты, что ль, меня искала?

Знакомая фигурка в легком осеннем плащике и сапожках поднялась со скамейки и, улыбаясь, подошла ко мне.

— Ну… да… А ты кого-то другого ждал? — вскинув изящную тонкую бровь, спросила Настя — та самая, которую я видел на сабантуе в хате моего приятеля Лешки по кличке «Барин». Та, чью фотографию я когда-то целовал каждый вечер перед сном.

Даже не верится, что все это когда-то было…

— Да никого я не ждал, — пожал я плечами. — Так, думал, мало ли… Мама по дороге с работы забежала. Или бабуля решила навестить.

— А я не мама и не бабуля, — рассмеялась вдруг Настя.

Я и впрямь никого сегодня не ждал. Иногда ко мне на КПП в училище, конечно, забегала Лиза — так, ненадолго, поболтать да чмокнуть. Но сегодня моей ненаглядной тут быть не могло. На какой-то юбилей кого-то там из родственников ее потащили. И в следующий «увал» мне тоже гулять «холостым». Лизина мама вернулась из Москвы, и все семейство Петровых поедет в какой-то дом отдыха в Ленобласти…

— Я, кстати, тоже не с пустыми руками! — сообщила вдруг бывшая одноклассница. — На вот, держи!

И протянула мне объемистый бумажный сверток.

— Что это? — удивился я, беря подношение. — Ого, какой теплый! Ты нам обогреватель, что ль, притащила? А… нет. Больно легкий.

— Не, не обогреватель! — поправив локон, улыбнулась гостья. — Пирожки. Только час назад испекла. С картошкой, капустой и еще немного сладких есть. Ты вроде с повидлом любишь?

— Да мне все полезно, что в рот полезло… — растерянно пробормотал я. — Спасибо. Очень приятно. А с чего бы это?

— Да так… — замешкалась Настя. — Просто решила забежать и угостить. А что, ради этого разве нужен особый повод?

— Да нет, — пожал я плечами, — повода вроде не требуется. А угощение — это всегда приятно. Молодец, что навестила!

Но все-таки как-то странно…

— А то! Я всегда молодец! Кстати! — воскликнула бывшая одноклассница. — Кстати! Совсем забыла тебе сказать! Я теперь живу тут неподалеку, на «Горьковской». Мы с родителями квартиру получили.

— Что ж, поздравляю! — улыбнулся я. — Искренне рад за тебя. Отдельное жилье — это здорово!

— А вы как?

— Что мы как?

— Все еще в коммуналке ютитесь? На Васильевском?

— Ютимся, — подтвердил я. — Ждем своей очереди. Да я как-то не переживаю. У нас в квартире контингент хороший. В тесноте, как говорится, да не в обиде! Уже словно родственники друг другу приходимся…

— Ну и славно… Кстати! — воскликнула вдруг Настя. — Антон! Ты в следующую субботу что делаешь?

Хм! А вот это — интересный вопрос.

В субботу у меня с утра, кажись, физика. Или биология. А, нет, кажется, география… Да, точно! Сдвоенная география, а потом физика и биология и физ-ра последним уроком.

Надо же! Всего неделю на гражданке побыл, а уже совсем забыл расписание занятий двадцать третьего класса!

— До обеда грызу здесь гранит науки, — честно ответил я. — Надеюсь, зубы к пятому уроку не сотрутся.

— А после обеда? — сдвинув бровки, допытывалась Настя.

— Должно быть увольнение. До воскресного вечера. Но это не точно. Еще могут в списки в наряд поставить.

— Ладно, — одноклассница вдруг полезла в сумочку, достала маленький блокнотик и, вырвав листок, зачем-то стала что-то писать. — Вот, держи!

— Эм-м… Что это? — спросил я, взяв у нее из рук исписанный клочок бумаги. — И зачем?

— Мой адрес! — пояснила Настя. — Мне в субботу шестнадцать исполняется! Приглашаю!

— Ого! — воскликнул я. — Шестнадцать? Ах, ну да, точно! Я же помню: у тебя в ноябре день рождения. А вот число забыл!

— В общем, так! — беззаботно щебетала красотка. — В субботу в четыре я тебя жду. Опаздывать можно, но ненадолго.

Интересное кино вырисовывается…

— Так, так… — остановил я Настю. — Погоди! А кто еще-то будет? Мама, папа? Одноклассники?

— Отставить маму-папу! — рассмеялась бывшая одноклассница. — Зачем они нам? Мы с ними в воскресенье посидим, по-семейному. А в субботу классом соберемся! Да ты не переживай, там почти все твои приятели будут! И Лешка, этот… как его… «Барин», и Сема, и Макс «Алтын»… Светка Борисова, кстати, тоже обещала прийти. Родители обещали раньше десяти вечера дома не появляться.

— Ничего себе! — восхитился я. — Какие понимающие у тебя предки!

— Это мне вместо подарка! — пояснила Настя.

— Вместо подарка на день рождения?

— Да не… — хихикнула одноклассница. — Вместо подарка за то, что четверть на «четыре» и «пять» закончила. Разрешили закатить гулянку с одноклассниками. Но с одним условием: чтоб квартиру не разнесли, и чтоб я потом посуду за всеми помыла. Ну так как? Придешь? И кстати, мы договорились: подарки можно не дарить, просто принести что-нибудь к столу.

А может, и правда сходить? Посидеть, развеяться…

— А что? — подумав, ответил я. — Я хороших перспектив никогда не супротив. Если отпустят — приду! Так значит, говоришь, там почти все будут?

— Половина класса точно! — подтвердила Настя. — Всех звать не стала. У нас все-таки обычная двушка, а не Зимний дворец. В общем, приходи!

И тут бывшая одноклассница, привстав на цыпочки, неожиданно чмокнула меня в щеку. А потом, стуча каблучками, быстро-быстро засеменила к выходу.

Второй подъезд. Третий этаж…

Ага, кажется, это здесь. Дверь, обитая дерматином, а рядышком — звонок. Всего один, а не шесть штук подряд, как на двери нашей коммунальной квартиры на Васильевском. Оно и понятно — квартира-то отдельная…

Только я успел нажать на звонок, как за дверью раздался торопливый топот, а затем тоненький голосок воскликнул:

— Минутку! Уже иду!

Дверь распахнулась.

— О! Привет, Антон! — прощебетала бывшая одноклассница Настя, поправляя локон.

— Привет-привет… — поздоровался я, бегло оглядев симпатичную стройную фигурку в платьице. — Даже не спросила: «Кто там?».

— А зачем спрашивать? — радушно рассмеялась именинница. — Я и так знала, что это ты! Заходи скорее!

Приоделась Настенька, конечно, здоровски. Платьице, туфельки. Надушилась, само собой. И волосы короной на голове уложила. Красотка, да и только!

Я вошел в квартиру и огляделся.

Чистенько, ухоженно… Пахнет свежей выпечкой. Сходу видна хозяйская рука. Правда, тесноватой смотрится эта квартирка на Куйбышева после нашей гигантской коммуналки на Васильевском острове. Но, как ни крути, отдельное жилье! Многие ленинградцы о таком могут только мечтать!

— Вот! — я протянул Насте букет цветов и плюшевого зверя неизвестной породы. — С днем рождения! От всей души! Поздравляю и желаю всего самого наилучшего!

— Спаси-ибо! — расплылась в улыбке Настя. — Только я ж говорила: можно без подарков!

— А где ты видишь подарок? — изумился я. — Это не подарок. Это знак внимания! У нас так препод этики и эстетики говорит: «К даме с пустыми руками не ходить!»

Бывшая одноклассница порозовела и снова улыбнулась. А потом вдруг привстала на цыпочки и чмокнула меня в щеку своими напомаженными губками. Совсем как тогда, на КПП в училище, когда дежурный по КПП Тимка Ахутин, глядя на нас, чуть глаза себе от зависти не сломал.

— Ой! — юная хозяйка засмущалась и прижала к губам тоненькие пальчики. — Я тебе щеку помадой чуть-чуть запачкала. Ничего?

— Ничего! — хмыкнул я. — Было б о чем переживать! А где все-то?

— Кто все?

— Ну, все наши… «Барин», «Алтын», Борисова… — начал я перечислять наших с Настей однокашников. — Что-то тихо у тебя очень! Обычно в доме, где Лешка «Барин», хохот стоит на всю ивановскую. Все анекдоты травит. Ему только скажи слово, так в ответ сразу: «О! Кстати! Приказал как-то царь русскому, поляку и немцу…»

— А! Так нет никого еще! — беззаботно прощебетала Настя.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом! — рассмеялась хозяйка. — Светку Борисову, наверное, как всегда, перед уходом из дома маменька тормознула. Высказывает ей за чересчур откровенный внешний вид. Она, мне кажется, спит и видит, как бы Институт благородных девиц в СССР возродить и Светку туда запрятать.

— А «Алтын»?

— Алтуфьев сто процентов улицу найти не может… Он и в трех соснах заблудится. Не зря у него «тройбан» по географии. А остальные… Не знаю… В общем, не переживай! Позже ребята подтянутся! Время погулять да поплясать еще есть! До двадцати трех нуль-нуль квартира в нашем полном распоряжении! Mother and father обещали, что раньше не заявятся. Ну? Пойдем в комнату?

— Ладно. Пойдем! — добродушно отозвался я. И добавил: — Слушай, Насть! А здорово-то как! Получается, у нас вторая встреча выпускников за месяц!

— Получается, так! — согласилась хозяйка.

В комнате, где мы должны были праздновать Настины шестнадцать лет, меня ждал еще один сюрприз.

Вот это красота! Прямо в филиал какой-нибудь картинной галереи попал.

В отличие от нашей комнаты на «Ваське», где тут висел ковер, там ковер, словом — всюду ковер, стены здесь сплошь украшали картины. Штук семь, не меньше. Пейзажи, натюрморты…

— Ты, что ль, рисовала? — вырвалось у меня.

— Ага! — смущенно улыбнулась хозяйка, поправляя прическу. — Я тебе разве не говорила, что в «художку» хожу? В «Муху» поступать собираюсь!

— Не, не рассказывала! — помотал я головой, разглядывая какой-то натюрморт. И поспешил поддержать бывшую одноклассницу: — Ну, тогда можешь вообще не переживать. Все будет в ажуре! С такими задатками точно поступишь!

— Будем посмотреть! — беспечно откликнулась Настя. — Времени еще — вагон и маленькая тележка. Ты присаживайся, Антош. В ногах правды нет.

Я посмотрел на стол, к которому она меня пригласила, и нахмурился. Странно как-то… На скатерть-самобранку это вообще не походило. Пара тарелочек с аккуратными бутербродами, вазочка с конфетками и одна непочатая бутылка вина. Даже для фуршета на трех девчонок маловато будет. Разве что Светке Борисовой хватит червячка заморить. Она у нас вечно на диетах сидит и легко может спрятаться за лыжную палку.

А любящим вволю поесть парням-девятиклассникам — такие «семечки» и вовсе на один укус.

Хм…

— Слушай! — предложил я из вежливости. — Ну раз уж я первым пришел, может, я тогда на стол помогу накрыть?

— Да не надо, Антош… — мягко улыбнулась хозяйка. — Чего там накрывать? Не безрукая, сама справлюсь. Скоро курочка готова будет. И пирог в духовке…

Хм… Курочка, говорите?

— Ну лады… — согласился я, плюхаясь на новенькую софу. — Курочка так курочка. А че тогда делать будем?

— Может, альбом посмотрим? — предложила одноклассница.

— Так у «Барина» ж на хате в прошлый раз смотрели! — напомнил я.

— Да я не о том! — отмахнулась Настя. — Не школьные. Мои фотки.

— Ну давай! — согласился я. — Тащи! Посмотрю, так сказать, историю в лицах.

— Вот! — Настя, протянув руку, вытащила с полки большой альбом.

Положила его мне на колени и, присев со мной рядышком, открыла и начала:

— Так… Ну, тут я еще совсем маленькая. Это меня из роддома забирали. Там, на Канонерской…

— Ха! И я там же родился! — хмыкнул я. — Жаль, не встретились… Я-то раньше тебя родился, летом…

— Да ты слушай! — рассердилась хозяйка.

— Слушаю, слушаю… — отозвался я.

В целом, мне все уже стало почти понятно.

А через минуту — более чем.

— Тебе очень идет форма! — сказала вдруг Настя и будто невзначай погладила меня по щеке. Прямо по тому самому месту, где еще недавно был след ее помады.

Пальчики у нее были прохладными и слегка дрожали. А взгляд внезапно стал какими-то совсем другим — долгим, пристальным и очень серьезным.

Что ж… Как там говорилось в известном фильме? «Вася, будь осторожен?»

Вот тебе и «день рождения». А Настенька-то, оказывается, та еще артистка…

— Насть, — я мягко, но настойчиво отвел ее руку. — Прекрати!

Отложил альбом в сторону и встал.

— Что прекрати? — растерянно захлопала ресницами девчонка.

— Все! — коротко ответил я.

— Да что все-то? — одноклассница упорно продолжала делать вид, что ничего не понимает.

— Спектакль этот! — уже напрямик сказал я с металлом в голосе. — Не придет никакая Борисова. Зуб даю, она вообще ни про какой день рождения даже не слыхивала. И «Алтын» тоже ни сном ни духом. Небось сидит сейчас в кино где-нибудь с девчонкой и к тебе вовсе не собирается.

Да?

Настя молчала. Только мгновенно залилась краской.

— И кстати! — продолжил я, — я вспомнил: день рождения у тебя не сегодня, а в конце ноября. До него еще целых две недели.

Ты куда? — вдруг всполошилась Настя, когда я решительно пошел к двери.

— Дальше в «увал»! — так же коротко ответил я. — Провожать не надо. Сам за собой закрою. И заранее с наступающим! Пока!

Я выгреб из карманов все, что там завалялось, и высыпал добытое себе на ладонь.

Так-с… Да уж. Негусто, прямо скажем. Очень даже негусто!

После похода в гости на фальшивый день рождения, который ни с того ни с сего вдруг решила устроить моя бывшая одноклассница Настя, мое материальное положение резко пошатнулось. Тридцать копеек и пара мятых фантиков из-под зубодробительной ириски «Кис-кис» — вот и все, что осталось. Моя острая на язык бабуля, Зинаида Трофимовна, называла эти конфеты не иначе как «Прощай, пломба!».

На гособеспечении, конечно, хорошо. Спору нет. Не нужно думать, что поесть и во что одеться. А вот походы в кино с барышнями Министерство обороны нам, пока, увы, не оплачивает. Приходится вертеться самому. Мелочи, которая у меня осталась, конечно, хватит, чтобы скромненько перекусить в чипке Нахимовского училища. И все.

А, нет! На самом дне правого кармана еще пара «двушек» завалялась. Не заметил сразу. Пригодятся, если срочно потребуется кому-то позвонить с улицы. Итого в сухом остатке — тридцать четыре копейки.

Это значило только одно: пора срочно пополнять запасы пиастров. А то я в последнее время что-то слишком уж поиздержался. Кино, домино, конфеты, букетики…

Препод этики и эстетики, Иван Андреевич Маслов, железно вбил в наши головы прописную истину: «На свидание к даме с пустыми руками не ходят!».

А еще Иван Андреевич регулярно напоминал, что будущий офицер всенепременно обязан проводить девушку после свидания до дома. Даже если она живет на каких-нибудь дальних куличках, а добираться туда надо три дня лесом, два дня полем, и обязательно через буераки, овраги и темные подворотни.

Я-то это, в общем, и без его лекций прекрасно знал.

А вот наш местный дворовый хулиган Генка «Козырь» об этике с эстетикой, судя по всему, не имел ни малейшего представления. Этот ушлый и наглый субчик недавно, ничуть не смущаясь, на ночь глядя выпихнул свою девушку Зойку на улицу. «Шагай, Зойка, одна, по темноте да дворами. И плевать, что ехать тебе аж на Черную Речку. Чай, не барыня, не рассыплешься».

Эх, отправить бы этого гопника к нашему преподу по этике на занятия! Маслов ему быстро объяснил бы, как следует обращаться с девушками.

Мама с бабулей, правда, были категорически против того, чтоб я, нахимовец, где-то подрабатывал во время «увалов».

— Незачем спину рвать! — упорно твердила мне мама. — Наработаешься еще в своей жизни! Ишь удумал чего! Ящики таскать? Что, запасная спина где-то имеется?

— Вот именно! — изо всех сил вторила ей бабуля, щедро наливая мне добавки борща. — И так в своем училище с утра до ночи пропадаешь. Твоя работа — это твоя учеба! Нужны деньги — скажи! Что ж я, внуку своему на кино денег не дам? И так уже исхудал весь. Они глаза остались! Ешь, я сказала!

Я слушал, кивал, ел, соглашался из вежливости, а сам, конечно, делал по-своему. Еще во времена своей первой юности четко решил: «гулять» девчонку буду только на свои, кровно заработанные. И с тех пор ни разу не отступал от своих принципов.

Так что, работать, работать и еще раз работать… В свободное от учебы и нарядов время.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.