Кофе в моей чашке был почти чёрным — крепким, горьким, с лёгким ореховым послевкусием, которое оставалось на языке даже после глотка. Я медленно вращал фарфоровую чашку в руках, наблюдая, как на поверхности напитка дрожат блики от настольной лампы.

И всё-таки странная штука этот кофе. Раньше, в столичных трущобах, я его никогда не пил. Там мы баловались другими напитками: к примеру, дешёвым чаем из пакетиков, иногда горячей водой с сахаром, если совсем туго. Кофе был роскошью, недоступной для таких, как мы.

Теперь же, когда финансы позволяли, я по-настоящему распробовал этот напиток. Понял, почему богачи готовы платить бешеные деньги за правильно обжаренные зёрна и профессионально приготовленный эспрессо. В кофе была своя магия — не та, что течёт по венам Одарённых, а другая, более простая и понятная. Магия бодрости, концентрации и того короткого момента передышки, когда можно просто сидеть, пить и думать.

Правда, я старался не злоупотреблять. Боялся привыкнуть. Это была одна из тех истин, что выучиваешь с возрастом — всё, к чему ты привыкаешь, перестаёт приносить удовольствие. Сначала кофе кажется чудом, потом — необходимостью, а потом ты уже не можешь без него проснуться. И магия исчезает, оставляя только зависимость.

Я сидел в углу небольшого кафе «У Софьи» — одного из тех мест, что балансировали на грани между приличием и доступностью. Не настолько дорогого, чтобы туда ходила исключительно знать, но и не настолько дешёвого, чтобы там кормились портовые грузчики. Золотая середина, идеальная для того, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Кафе было уютным — деревянные панели на стенах, мягкий свет ламп под бронзовыми абажурами, запах свежей выпечки, смешанный с ароматом кофе. За стойкой работала пожилая женщина с добрым, усталым лицом — наверное, та самая Софья, чьим именем названо заведение. Несколько столиков были заняты — пара студентов, склонившихся над учебниками, одинокий мужчина средних лет с газетой, молодая пара, тихо переговаривающаяся в дальнем углу.

Вечер подкрадывался незаметно. За окнами уже сгущались сумерки, превращая улицу в размытое пятно жёлтых фонарей и тёмных силуэтов. Снег, начавшийся утром, к вечеру превратился в мелкую морось — такую противную, что промокаешь насквозь, даже толком не заметив. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники и зонты, их фигуры мелькали за запотевшим стеклом как призраки.

Я сделал ещё глоток, чувствуя, как горечь кофе растекается по языку. Мысли снова и снова возвращались к сегодняшней встрече в зимнем саду «Золотого льва». Никонов и Корсаков, сидящие рядом, будто лучшие друзья. Их договор. Их ставка. И я посередине, словно разменная монета в игре, правил которой до конца не понимал.

Бой насмерть. Даже сейчас, несколько часов спустя, эти слова звучали нереально. Словно я услышал их не наяву, а в каком-то кошмарном сне. Но это была реальность — через два дня я должен был выйти на ринг против Вихря, и один из нас не должен был с него сойти.

Я потёр переносицу, отгоняя наплывающую усталость. Нужен был план. Чёткий, продуманный план, который позволит вытащить Кристи и выбраться из этого дерьма живым. Шакал мог стать тем самым фактором, который изменит расклад. Если, конечно, Мышонок его нашёл…

Лёгкий стук в стекло вырвал меня из размышлений.

Я поднял глаза и увидел за окном знакомую рожицу — щербатая улыбка, взлохмаченные волосы, торчащие из-под потрёпанной кепки, и глаза, сияющие от восторга. Мышонок. Судя по довольной физиономии пацана, дело было сделано.

Я улыбнулся и помахал ему рукой, жестом приглашая зайти внутрь. Лучше обсудить всё в тепле, чем стоять на морозе. К тому же, пацан явно промёрз — его щёки были красными от холода, а нос походил на маленькую морковку.

Мышонок кивнул и исчез из поля зрения. Через несколько секунд дверь кафе открылась с мелодичным звоном колокольчика, и внутрь ворвался холодный воздух вместе с маленькой фигуркой в изношенной куртке и рваных кедах.

Эффект был мгновенным.

Один из сотрудников, молодой парень лет двадцати пяти, в белой рубашке и чёрном жилете, резко обернулся и уставился на Мышонка с таким выражением лица, будто в заведение зашла крыса. Причём не метафорическая, а самая настоящая, с хвостом.

— Эй! — рявкнул он. — Ты куда прёшься⁈

Мышонок остановился на пороге, его улыбка померкла. Он инстинктивно съёжился, готовый в любой момент рвануть обратно на улицу.

— Я… к другу, — пробормотал он, указывая в мою сторону.

— К другу? — сотрудник презрительно хмыкнул, окидывая мальчишку взглядом с головы до ног. — У нас приличное заведение, а не ночлежка для оборванцев. Вон отсюда, пока я полицию не позвал!

Он сделал шаг к Мышонку, явно намереваясь вытолкать его за дверь. Пацан отступил, его глаза метнулись ко мне — в них читались извинение и готовность убежать, лишь бы не создавать проблем.

Но я не собирался этого допускать.

— Стой, — произнёс я негромко, но достаточно чётко, чтобы мой голос долетел до стойки.

Сотрудник обернулся, наши взгляды встретились, и я увидел, как на его лице отразились удивление и раздражение.

— Извините, господин, но мы не можем позволить…

— Он со мной, — перебил я, не повышая голоса.

В этих трёх словах было столько холодной уверенности, что сотрудник осёкся на полуслове. Я не угрожал, не кричал — просто констатировал факт. Но в моём тоне явно читалось, что любые возражения будут восприняты крайне негативно.

Сотрудник замялся, явно прикидывая, стоит ли спорить. Его взгляд метнулся к старушке за стойкой, ищу поддержки, но пожилая женщина лишь неопределённо пожала плечами, давая понять, что это его проблема.

— Но, господин, — он попытался взять другим тоном, более уважительным, — у нас правила заведения…

Я достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, демонстративно медленно открыл его и выложил на стол несколько хрустящих купюр. Они легли веером, и даже при тусклом свете ламп было видно их номинал.

Эффект превзошёл все ожидания.

Сотрудник замер, глядя на деньги так, будто увидел святое причастие. Его лицо прошло через несколько стадий — от возмущения к изумлению, от изумления к жадности, от жадности к подобострастию. И это всего за пару секунд. Потрясающая метаморфоза.

— Я… — начал он, но голос предательски дрогнул.

— Мальчик голоден, — сказал я ровным тоном, указывая на Мышонка, который всё ещё стоял у двери, не веря происходящему. — Принесите ему завтрак. Яичницу с беконом. И яблочный сок.

Я сделал паузу, глядя сотруднику прямо в глаза:

— И, возможно, вам стоит извиниться перед моим гостем. Он пришёл по моему приглашению.

Последняя фраза прозвучала как приговор. Сотрудник побледнел, понимая, что перегнул палку. Он резко кивнул, развернулся к Мышонку и выдавил из себя нечто вроде извинения:

— Прошу прощения… молодой человек. Я не знал, что вы… в общем, добро пожаловать.

Слова прозвучали натянуто, но искренне. По крайней мере, настолько искренне, насколько может звучать извинение, выбитое деньгами и страхом.

Мышонок стоял, моргая в изумлении. Его рот слегка приоткрылся, а глаза округлились. Наверное, впервые в жизни кто-то извинялся перед ним, а не гнал прочь как надоедливую муху.

— Ну, проходи же, — я указал на свободный стул напротив. — Замёрз небось.

Мышонок медленно, будто боясь, что всё это иллюзия, подошёл к столику и осторожно опустился на стул. Он сидел на самом краешке, готовый в любой момент спрыгнуть и убежать. Его взгляд метался между мной, сотрудником и дверью — инстинкты уличного волчонка не давали расслабиться даже здесь, в тепле и безопасности.

Сотрудник быстро исчез за стойкой, и вскоре оттуда донеслось шипение масла на сковородке и аппетитный запах жарящегося бекона. Софья сама взялась за приготовление, явно решив, что лучше не доверять такое важное дело своему нерадивому помощнику.

— Спасибо, — тихо пробормотал Мышонок, всё ещё не веря в происходящее. — Мне никогда ещё… то есть, обычно меня просто…

— Гонят, — закончил я за него. — Знаю. Сам через это не раз проходил.

Он с удивлением на меня посмотрел, будто внезапно понял, что перед ним сидел не просто богатый человек в дорогом пиджаке, а кто-то, кто когда-то был таким же, как он. Кто знал, что значит стоять на пороге тёплого заведения, вдыхая запах еды и понимая, что тебе там не место.

Пауза затянулась, но она была комфортной. Я допивал остатки кофе, наблюдая, как Мышонок постепенно расслабляется. Его взгляд всё ещё метался по кафе, отмечая выходы, оценивая других посетителей, но плечи уже не были так напряжены.

Старушка лично принесла тарелку — огромную порцию яичницы с хрустящим беконом, золотистыми тостами и свежими помидорами. Рядом она поставила высокий стакан яблочного сока, в котором плавала трубочка.

— Приятного аппетита, милый, — сказала она мальчишке с доброй улыбкой, и в её голосе не было ни капли того презрения, что звучал в словах сотрудника.

Мышонок неловко поблагодарил и уставился на тарелку с таким выражением, будто увидел сокровище. Его пальцы задрожали, когда он взял вилку. На секунду он замер, словно не зная, с чего начать, а потом набросился на еду с голодной жадностью уличного пса.

Я отвернулся, давая ему возможность есть, не чувствуя на себе взгляда. По себе знаю, каково это — есть на глазах у того, кто никогда не знал настоящего голода.

Через окно я наблюдал за улицей. Снег усилился, превращаясь в настоящую метель. Редкие прохожие спешили укрыться от непогоды, согнувшись под порывами ветра. Город погружался в зимнюю ночь, и в этой ночи я был всего лишь одной из тысяч фигур, пытающихся согреться в свете тёплых окон.

Звук ножа и вилки, царапающих по тарелке, постепенно стих. Я поднял глаза и увидел, что Мышонок доел. Его тарелка была идеально чистой — он вытер последние крошки и капли желтка кусочком тоста. Пацан откинулся на спинку стула, довольно вздохнул и впервые за всё время по-настоящему расслабился.

— Вкусно было? — спросил я с лёгкой улыбкой.

— Лучшая еда в моей жизни, — искренне ответил Мышонок.

Я кивнул, понимая это чувство. Помнил свой первый нормальный ужин после недель голодания в трущобах — казалось, что вкуснее ничего на свете не бывает.

— Ну что, — я наклонился вперёд, понизив голос, — выполнил задание?

Мышонок мгновенно преобразился. Довольная сытость сменилась деловитостью. Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает, затем полез во внутренний карман своей потрёпанной куртки.

Его движения были быстрыми, отточенными — именно так воры достают краденое, чтобы никто не заметил. Я почувствовал, как под столом его рука коснулась моей, и в моих пальцах оказался сложенный листок бумаги.

Я незаметно спрятал записку в ладони, продолжая улыбаться Мышонку, будто мы просто болтали о чём-то несущественном. Только когда был уверен, что никто не смотрит в нашу сторону, я развернул листок под столом и быстро пробежал глазами по содержимому.

Почерк был корявым, буквы — неровными, но смысл читался чётко:

«Завтра. Полночь. Старый причал № 7. Приходи один. Шакал.»

Коротко, ясно и без лишних слов. Я сложил записку и спрятал её во внутренний карман пиджака.

— Хорошая работа, — сказал я Мышонку, встречаясь с ним взглядом. — Очень хорошая.

Пацан расплылся в довольной улыбке, обнажив щербатые зубы.

— Я же говорил, что найду, — он гордо выпятил тощую грудь. — Было непросто, пришлось поспрашивать в разных местах. Но я нашёл одного типа, который знает, как связаться с твоим Шакалом. Передал послание, и он… ну, ты видишь.

Я кивнул, испытывая смесь облегчения и нового напряжения. Шакал нашёлся — уже хорошо. Правда в прошлом встречи на причалах не заканчивались для меня ничем хорошим. Впрочем, у меня не было выбора. Если Шакал — единственный, кто может помочь, придётся рискнуть.

— Кстати, — я откинулся на спинку стула, изображая праздное любопытство, — сколько вас в банде? Детей, я имею в виду.

Мышонок на секунду задумался, явно прикидывая, стоит ли раскрывать такую информацию. Но деньги, тёплое кафе и сытный желудок явно сделали своё дело.

— Десять, — ответил он. — Ну, точнее девять плюс я. Мы держимся вместе, помогаем друг другу. Так легче выживать.

Десять. Десять голодных пацанят, снующих по улицам в поисках еды, тепла и хоть какого-то шанса дожить до следующего дня. Я вспомнил себя в их возрасте и почувствовал что-то тяжёлое в груди — не жалость, нет. Скорее узнавание. Эти дети были мной, только без везения встретить на своём пути Гаррета и не получить шанс вырваться.

Я махнул рукой Софье, подзывая её к столику.

— Да, молодой человек? — она подошла с улыбкой, вытирая руки о фартук.

— Хочу сделать заказ на вынос, — сказал я. — Всё, что есть в меню. По одной порции каждого блюда.

Старушка удивлённо приподняла бровь:

— Всё меню, говорите? Это… довольно много еды, молодой человек.

— Знаю, — кивнул я. — Соберите в коробки, чтобы удобно было нести. И упакуйте как следует — не хочу, чтобы всё растряслось по дороге.

Я достал бумажник и выложил на стол пачку купюр — больше, чем стоила вся еда в меню. Софья посмотрела на деньги, потом на меня, потом на Мышонка, который сидел с открытым ртом.

— Вы… серьёзно? — только и смог выдавить пацан.

— Серьёзнее некуда, — я улыбнулся. — Угостишь своих друзей. Пусть хоть один вечер поедят нормально.

Мышонок молчал, глядя на меня так, будто я был каким-то святым, спустившимся с небес. В его глазах блестели слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Дети с улицы учатся не плакать — слёзы воспринимаются как слабость, а слабость на улице равна смерти.

— Я… я не знаю, что сказать, — пробормотал он, голос дрогнул.

— Тогда ничего не говори, — я положил руку ему на плечо. — Просто иди и накорми своих друзей.

Старушка уже скрылась на кухне, и оттуда доносились звуки активной готовки. Сотрудник, который раньше пытался выгнать Мышонка, теперь суетился, доставая коробки и пакеты. Его лицо выражало смесь стыда и угодливости — явно понял, какую ошибку чуть не совершил.

Мы же с Мышонком сидели в молчании, но оно не было неловким. Я допивал уже остывший кофе, а пацан разглядывал свои руки, явно переваривая случившееся. За окном продолжала бушевать метель, но здесь, в тёплом кафе, было уютно и спокойно.

Минут через пятнадцать Софья вернулась с несколькими огромными пакетами, набитыми коробками. Она расставила их на столе один за другим — целых пять пакетов, каждый размером с небольшой чемодан. Запах шёл такой, что слюнки текли даже у меня, хотя я не был голоден.

— Всё готово, — сказала она, отирая руки о фартук. — Положила туда супы, вторые блюда, десерты и выпечку. И ещё термос с горячим чаем добавила от себя. Пусть детишки согреются.

Её глаза блестели, когда она смотрела на Мышонка. Похоже, она догадалась, для кого всё это предназначалось, и одобряла мой поступок.

— Спасибо, — искренне сказал я ей.

Мышонок уставился на гору пакетов с нескрываемым восторгом, но затем его лицо вытянулось. Он явно прикидывал, как унести всё это богатство, и понимал, что задача невыполнимая. Даже два пакета были бы для его тощих рук тяжеловаты, а тут целых пять.

— Эй, парень, — окликнул я сотрудника, который всё это время старательно делал вид, что занят своими делами. — Подойди-ка.

Парень нервно сглотнул и приблизился к нашему столику, держась настороженно.

— Да, господин?

— Видишь эти пакеты? — я указал на гору еды. — Мальчик один не унесёт. Проводишь его до места, поможешь донести. За это получишь… — я достал бумажник и отсчитал несколько купюр, — сто рублей. Согласен?

Сто рублей за каких-то полчаса работы были большими деньгами. Я видел, как в его глазах вспыхнула жадность, борющаяся с нежеланием тащиться на мороз с кучей пакетов в компании оборванца.

— Я… ну… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Сто пятьдесят, — добавил я ещё несколько купюр. — И не бойся, там тебя никто не тронет. Даю слово.

Жадность победила.

— Хорошо, господин, — кивнул он со вздохом. — Только дайте мне сбегать за курткой. Я быстро.

Он поспешил к служебному помещению за стойкой, и я перевёл взгляд на Мышонка. Пацан смотрел вслед сотруднику, и в его глазах плясал нездоровый блеск — тот самый, что я видел сотни раз на улицах трущоб. Блеск хищника, увидевшего лёгкую добычу.

Я сразу понял, о чём он думал. Тёмный переулок, несколько ловких движений — и сотрудник вернётся без куртки, без денег, а может, ещё и с парой синяков для полноты картины. Он явно собирался отыграться за своё унижение.

— Даже не думай, — негромко, но твёрдо произнёс я.

Мышонок вздрогнул и виноватым взглядом уставился на меня.

— О чём ты…?

— Ты отлично знаешь, о чём, — перебил я, наклонившись ближе. — Вижу по твоим глазам. Думаешь отыграться на нём за то, что, а главное КАК, он тебя выгонял?

Пацан упрямо поджал губы, не отрицая.

— Он козёл. Заслужил.

— Может быть, — согласился я. — Но я дал ему слово, что с ним ничего не случится. А своё слово я всегда держу. Понял?

Мышонок нахмурился, явно не понимая логики. Зачем защищать того, кто вёл себя как последний мудак?

— Если ты или твои ребята его тронете, — продолжил я, не повышая голоса, но вкладывая в слова сталь, — мне придётся вас проучить. И это вам совсем не понравится. Как и мне.

В моём тоне не было ни злости, ни раздражения. Только холодная уверенность человека, который не бросает слов на ветер.

Мышонок несколько секунд буравил меня взглядом, пытаясь понять, блефую ли я. Но что-то в моих глазах убедило его, что нет. Он тяжело вздохнул и кивнул:

— Ладно. Мы его не тронем.

— Вот и славно, — я распрямился, доставая обещанную тысячу рублей. — За работу. Честно заработано.

Пацан взял деньги дрожащими руками и быстро спрятал их в потайной карман. В его глазах всё ещё читалось недовольство от упущенной возможности отомстить, но постепенно оно таяло.

Мышонок снова посмотрел на пакеты с едой, глубоко вдохнул их аромат — запах жареного мяса, свежего хлеба, сладкой выпечки. И несмотря на всё, его лицо снова осветилось детской, искренней улыбкой. Еда для друзей оказалась важнее мести.

— Ладно, — пробормотал он, уже веселее. — Может, ты и прав. Зачем портить такой классный вечер?

В этот момент вернулся сотрудник, натягивая потрёпанную куртку и явно готовясь к испытанию холодом. Он недовольно покосился на Мышонка, но промолчал — деньги есть деньги.

— Готов? — спросил я его.

— Готов, господин.

— Тогда помоги парню с пакетами. И проводи до места, куда он скажет.

Сотрудник кивнул, подхватил три пакета, оставив два поменьше Мышонку и они направились к выходу.

У самой двери пацан обернулся, посмотрел на меня и тихо произнес:

— Спасибо, Сокол, — произнёс он тихо. — Мы этого никогда не забудем.

И вышел в метель, прижимая к груди пакет с едой как величайшее сокровище.

Седьмой причал встретил меня запахом гниющих водорослей, машинного масла и той особой портовой вони, которую не спутаешь ни с чем. Здесь, на самой окраине гавани, где причалы давно превратились в скелеты из ржавого металла и прогнивших досок, время словно остановилось лет тридцать назад. Фонари не работали — их давно разбили или украли. Единственным источником света была луна, пробивающаяся сквозь рваные облака и отражающаяся в чёрной маслянистой воде.

Я шёл по скрипучим доскам причала, чувствуя, как они прогибаются под ногами. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте ночного порта. Ветер с моря был холодным, колючим, он забивался под воротник куртки и пробирал до костей. Где-то вдали покачивались силуэты заброшенных судов — ржавые остовы, брошенные хозяевами и оставленные умирать в этой части гавани.

Идеальное место для встречи. Никаких свидетелей, никаких случайных прохожих. Только ты, твои собеседники и существенная вероятность, что из темноты внезапно появится кто-то третий с ножом или пистолетом. Последнее меня немного напрягало.

Я коснулся амулета под рубашкой, проверяя, что он на месте. Металл был тёплым — не раскалённым, как при активном использовании дара, но и не холодным. Словно тлеющий уголёк, готовый вспыхнуть в любой момент. Хорошо. Значит, мой внутренний радар работал нормально и пока не чуял особой опасности.

Хотя кому я вру? Опасность была повсюду. Я шёл на встречу с человеком, который в прошлом помогал мне, но сейчас наверняка жалел об этом. Шакал не был альтруистом. Он был контрабандистом, авантюристом и прагматиком до мозга костей. Всё, что он делал, имело свою цену. И я понятия не имел, какую цену он собирается назвать сегодня.

В конце причала, прислонившись к покосившемуся столбу, стоял человек. Даже в тусклом лунном свете я узнал его силуэт — широкие плечи, уверенная поза, характерный наклон головы. Шакал. Только теперь он выглядел иначе.

Я приблизился, рассматривая изменения. Густая шевелюра рыжих волос с проседью — явно парик, и довольно качественный. Лицо изуродовано татуировками — не какие-то там изящные узоры, а грубые чёрные линии, пересекающие щеки и лоб, словно шрамы. Одна тянулась от виска до подбородка, другая обрамляла левый глаз, превращая его в подобие мишени. Третья змеилась по шее, исчезая под воротником потёртой куртки.

Эффектная, а главное эффективная маскировка.

— Пунктуален, как всегда, — произнёс Шакал, когда я остановился в нескольких шагах от него. Его голос звучал так же, как я помнил — низкий, с лёгкой хрипотцой курильщика. Но в интонациях появилось что-то новое. Холодность. Отстранённость. Словно между нами выросла невидимая стена.

— А ты изменился, — ответил я, кивая на его новую внешность.

— Есть такое… — Он пожал плечами, доставая из кармана мятую пачку сигарет. — Пришлось пожертвовать лицом ради свободы.

Он затянулся, выпуская дым в холодный ночной воздух. В красноватом свете тлеющей сигареты его татуированное лицо выглядело ещё более зловещим.

— Слушай, Шакал, — начал я, пытаясь найти правильные слова. — Я понимаю, что ты наверняка уже пожалел, что вообще связался со мной. Но мне нужна твоя помощь. Снова.

Он хмыкнул, но не ответил. Просто продолжал курить, глядя куда-то поверх моей головы, в темноту гавани. Молчание затягивалось, становясь неловким.

— Кристи в беде, — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Её держит Корсаков. И если я не…

— Знаю, — перебил меня Шакал тоном человека, обсуждающего погоду. — Слышал об этом.

Я замер.

— Откуда?

— У меня есть уши по всему городу, — он смахнул пепел с сигареты. — Корсаков не из тех, кто умеет держать язык за зубами. Слишком самоуверен. Его люди болтают в кабаках, шлюхи пересказывают слухи, слуги передают сплетни. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде я прочёл что-то вроде жалости. — Ты влип, парень. По-крупному.

— Знаю, — выдохнул я. — И именно поэтому я здесь. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить её.

Шакал покачал головой, бросая недокуренную сигарету в воду. Огонёк погас с тихим шипением.

— Парень, я контрабандист, а не спасатель. Моя работа — перевозить грузы незаметно, а не штурмовать особняки криминальных боссов.

— Ты же помог мне раньше, — возразил я. — Помог сбежать из столицы.

— И посмотри, чем это кончилось, — он развёл руками, указывая на своё изуродованное лицо. — Теперь я беглец с ордером на арест. Не могу вернуться домой, не могу нормально работать. Живу как крыса в подполье, меняя лица и боясь каждой патрульной тройки.

Его голос оставался ровным, но я уловил в нём затаённую горечь. Шакал действительно пожалел о своём выборе. И, похоже, винил в этом меня.

— Прости, — сказал я, и это было искренне. — Я не хотел…

— Не надо, — он снова достал сигареты, но не стал закуривать, просто вертел пачку в пальцах. — Я сам принял решение. Сам просчитался. Думал, что ставка на тебя сыграет. Что ты окажешься тем самым козырем, который принесёт мне богатство и влияние. — Он усмехнулся без юмора. — Ну и где теперь твой трон, наследник? Где титулы и власть?

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает смесь стыда и злости.

— Если ты считаешь, что я тебе должен…

— Успокойся, — он поднял руку, останавливая мой порыв. — Я не виню тебя. Точнее, виню, но понимаю, что это бессмысленно. Ты не виноват в том, что твой род уничтожили. Не виноват в том, что Империя превратилась в это. — Он снова посмотрел в темноту. — Мы все жертвы обстоятельств, парень. Просто у некоторых обстоятельства хуже.

Я молчал, не зная, что ответить. А Шакал продолжил:

— Но ты прав в одном. Я тебе помог. И я не жалею об этом. — Он посмотрел мне в глаза. — Но теперь я действую только исходя из своих интересов. Понял? Никакого альтруизма. Никаких ставок на будущее. Только холодный расчёт и конкретная выгода.

Я кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо, — Шакал наконец закурил вторую сигарету. — Тогда давай сразу определимся. Ты пришёл просить о помощи. А я готов её оказать. Но не бесплатно.

— Назови цену.

— Я ещё не…

Он осёкся на полуслове, посмотрев мне за спину.

— Выходи уже, — бросил он в темноту. — Я один этот разговор должен вытягивать?

Несколько секунд ничего не происходило. Только ветер гулял между досок причала, свистя и посвистывая. Потом я услышал шаги — неторопливые, уверенные. И из темноты, словно материализуясь из самого воздуха, вышел мужчина.

Первое, что я отметил — он был молодым. Лет двадцать пять, не больше. Высокий, с гибкой, почти кошачьей походкой. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, острые скулы, прямой нос, твёрдый подбородок. Одет во всё чёрное — не дешёвая уличная одежда, а качественный костюм, сшитый на заказ. На руке поблёскивали дорогие часы, на шее — тонкая цепочка, скрывающаяся под воротником рубашки.

Но больше всего меня поразили его глаза. Тёмные, почти чёрные в лунном свете, они смотрели на меня с такой уверенностью и даже лёгким превосходством, что я сразу понял — этот человек привык получать то, что хочет. И привык к тому, что другие подчиняются.

Имперский агент. Сука, Шакал меня сдал.

Я почувствовал, как амулет начал нагреваться, откликаясь на выброс адреналина. Дар зашевелился внутри, готовый к бою. Я уже прикидывал варианты — ментальный удар в незнакомца, затем рывок в темноту, пока Шакал оправится от неожиданности. Причал знал плохо, но шанс был. Главное — действовать быстро.

Я сделал шаг назад, готовясь бежать или атаковать. Но незнакомец вдруг остановился в трёх шагах от меня. И совершил нечто совершенно неожиданное.

Он опустился на одно колено.

Просто так, посреди причала, в своём дорогом костюме, на грязные гниющие доски. Он склонил голову, положив правую руку на сердце.

— Ваше высочество, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли иронии или насмешки. Только искренняя почтительность. — Позвольте представиться. Голышев Антон Сергеевич, агент Ростовского княжества, личный представитель князя Михайлова.

Я стоял, не веря своим глазам и ушам. Ростовское княжество? Один из осколков старой Империи, отколовшийся после переворота? Как они меня нашли?

Голышев продолжил, всё ещё стоя на колене:

— Я прибыл, чтобы заверить вас — ни я, ни кто-либо из Ростовского княжества не является для вас угрозой. Напротив, мы считаем своим долгом обеспечить вам защиту и безопасность. — Он поднял голову, встречаясь со мной взглядом. — Наш князь желает предложить вам убежище и поддержку в эти трудные времена.

Я перевёл взгляд на Шакала. Тот стоял, прислонившись к столбу, и наблюдал за этой сценой с выражением человека, смотрящего не особо удачный спектакль.

— Ты сдал меня? — спросил я его.

— Конечно, — Шакал пожал плечами. — Как только узнал, что люди из сопротивления ищут выжившего наследника, сразу навел контакты и предложил информацию за определенную сумму. — Он затянулся сигаретой. — Князь согласился.

Голышев поднялся на ноги, отряхивая колени от грязи.

— Ваше высочество, — обратился он ко мне снова, — у нас мало времени. Рано или поздно имперские агенты выйдут на вас. Мы должны действовать быстро. — Он сделал шаг вперёд. — Прошу вас, позвольте нам обеспечить ваш безопасный переезд в Ростов. Там вы будете под защитой князя и никакая Демидовская шваль до вас не доберется.

Я покачал головой.

— С какой стати мне вам доверять?

Впервые на лице Голышева появилась эмоция — лёгкое разочарование.

— Ваша осторожность похвальна, ваше высочество. Но я…

— Перестань называть меня так, — оборвал я его. — У меня нет никакого титула. Я просто парень, пытающийся выжить.

Голышев на мгновение замешкался, затем кивнул:

— Как пожелаете… господин. — Он полез во внутренний карман пиджака, и я инстинктивно напрягся, готовый к атаке. Но он достал только сложенный листок бумаги. — Возможно, это поможет вам принять решение.

Он протянул мне записку. Я взял её, не спуская с него глаз, и только потом посмотрел на бумагу.

Даже в тусклом свете луны я узнал этот почерк. Характерные завитушки в букве «а», слегка наклонённые строчки, твёрдый нажим. Гаррет. Это был почерк Гаррета.

Внутри что-то болезненно сжалось. Пальцы задрожали, когда я разворачивал записку полностью.

'Ну здравствуй, пацан.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Прости, что не смог досмотреть за тобой до конца. Прости, что ушёл слишком рано. Но знай — я не жалею ни о чём. Ты был лучшим учеником, которого я когда-либо имел. И, смею надеяться, чем-то большим.

Человек, передавший тебе эту записку — Антон Голышев. Высокий, тёмные волосы, острые черты лица, всегда ходит в чёрном. Узнал? Он мой ученик. Один из немногих, кого я учил ещё до того, как встретил тебя. Он знает о твоём происхождении. Знает о твоём даре. И, что важнее всего — ему можно доверять.

Я знаю, ты скептик. Знаю, ты не веришь никому на слово. Правильно делаешь. Но Антон — исключение. Он не предаст. Никогда. Это не просто слова старого дурака — это моё завещание. Мой последний совет.

Доверься ему так же, как доверял мне.

И живи, пацан. Любой ценой. Живи.

Г.'

Я читал и перечитывал эти строки, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций. Облегчение — я получил хоть какое-то подтверждение. Сомнения — это могла быть подделка. И злость — на себя, на Гаррета, на весь этот проклятый мир, который продолжал отбирать у меня всё важное.

Молчание растянулось. Ветер гулял по причалу, поднимая брызги солёной воды. Где-то вдали скрипнула ржавая цепь, качающаяся на волнах.

Я разжал кулак, разглаживая измятую бумагу. Снова и снова перечитывал строчки. Почерк был точно Гарретов — это невозможно подделать так идеально. Слог, обороты речи, даже эта характерная смесь суровости и тепла — всё было его.

Но всё равно… доверие не приходит просто так. Даже если это записка от человека, которому ты верил безоговорочно.

— Хорошо, — произнёс я наконец, пряча записку в карман. — Допустим, ты действительно ученик Гаррета. Допустим, ты здесь, чтобы помочь. — Я посмотрел ему в глаза. — Но у меня проблема.

— Девушка, — кивнул Голышев. — Кристина, если не ошибаюсь. Контрабандист уже рассказал мне о вашей ситуации.

— Тогда ты понимаешь, что я никуда без неё не поеду, — я скрестил руки на груди. — Ни в какое Ростовское княжество, ни в какое другое место.

Голышев нахмурился, явно прокручивая варианты в голове.

— Особняк Корсакова хорошо охраняется, — произнёс он медленно. — У меня в городе всего трое агентов. Этого недостаточно для полномасштабного штурма.

— Тогда придумай что-нибудь другое, — отрезал я.

— Понимаю вашу привязанность, но… — Голышев сделал паузу, подбирая слова. — Нужно смотреть правде в глаза. Девушка, скорее всего, обречена. Корсаков не из тех, кто отпускает заложников. Даже если мы попытаемся…

— Заткнись, — я сделал шаг к нему, и он инстинктивно отступил. — Я не брошу её. Понял? Не брошу.

В моём голосе прозвучала такая ярость, что даже Шакал отлепился от столба, готовый вмешаться, если что.

Голышев поднял руки в примирительном жесте:

— Я не предлагал бросить. Просто пытался донести, насколько это опасно. — Он выдержал мой взгляд. — Но если таково ваше решение… я готов рискнуть жизнью, чтобы его выполнить.

— Что? — я не ожидал такого поворота.

— Вы наследник Белозёрских, — просто ответил он. — Последний представитель одного из величайших родов старой Империи. Моя жизнь ничего не стоит по сравнению с вашей. — Его взгляд стал жёстче. — Если вы отдадите приказ, я возьму своих людей и пойду на штурм особняка. Мы, вероятно, не выживем. Но у нас будет шанс вытащить девушку.

Я уставился на него, не веря услышанному. Этот человек, которого я знал всего несколько минут, готов был пожертвовать собой ради… чего? Моего титула? Памяти Гаррета? Или просто потому, что таков был его долг?

— Ты с ума сошёл, — пробормотал я.

— Возможно, — Голышев пожал плечами. — Но я даю вам своё слово как ученик Гаррета и как агент Ростовского княжества. Ваше слово — закон для меня.

Шакал тем временем закурил очередную сигарету и наблюдал за нашим разговором с выражением человека, смотрящего на идиотов. Наконец, не выдержав, он вмешался:

— Вы оба дебилы.

Мы синхронно обернулись к нему.

— Что? — спросил Голышев с лёгким раздражением.

— Я сказал, что вы оба дебилы, — повторил Шакал, стряхивая пепел. — Ты, — он ткнул сигаретой в Голышева, — готов кинуться на пулемёты ради какого-то оборванца с титулом. А ты, — он повернулся ко мне, — готов похоронить единственный шанс на спасение ради девчонки. — Он покачал головой. — Романтики, блядь.

— У тебя есть план получше? — огрызнулся я.

— Да, — Шакал сделал затяжку. — И он не включает самоубийственные штурмы и героические жертвы.

Голышев скептически приподнял бровь:

— И что же это за план?

— Ты идёшь на бой, — Шакал указал на меня сигаретой. — Как и планировалось. Корсаков будет там. Никонов будет там. Вся элита города будет там. А значит, большая часть охраны тоже будет там. — Он ухмыльнулся. — Пока все будут пялиться на ринг, мы с ребятами Антона проберёмся в особняк и вытащим девчонку. Тихо, чисто, без лишнего шума.

Я задумался. План имел смысл. Отвлечь внимание, создать суматоху… Но была проблема.

— Есть одна маленькая деталь, про которую никто пока не знает… — произнёс я тихо. — Бой будет насмерть.

— Что? — Шакал нахмурился.

— Бой будет насмерть, — повторил я громче. — Корсаков и Никонов договорились. Никаких правил, никаких ограничений. Один из нас должен умереть на ринге.

Тишина.

Даже ветер, казалось, затих, давая этим словам повиснуть в воздухе. Шакал медленно выдохнул дым, его лицо стало жёстким. Голышев сжал кулаки, на его скулах заиграли желваки.

— Насмерть, — повторил Шакал, словно проверяя, правильно ли он услышал. — Ты серьёзно?

— Вполне.

— И ты собираешься… что? Дать себя убить? — В его голосе звучало недоверие.

— А у меня есть выбор? — я развёл руками. — Если я не выйду на ринг, Кристи убьют. Если я выйду и выиграю — Корсаков всё равно её убьёт, потому что я нарушу договорённость. Единственный шанс — проиграть.

— Но тогда вы умрёте, — Голышев покачал головой. — Это неприемлемо. Вы слишком важны для…

— Заткнись со своим «важны», — оборвал я его. — Я не какая-то историческая реликвия. Я живой человек. И этот живой человек не бросит Кристи.

Шакал бросил окурок в воду и достал новую сигарету. Он долго молчал, глядя на огонёк зажигалки. Потом медленно поднял глаза:

— Значит, нам придётся сделать всё ювелирно.

Я посмотрел на ночное небо, на луну, едва пробивающуюся сквозь облака. Продержаться против улучшенного Вихря, не используя полную силу дара, потому что иначе я слишком быстро выиграю. А потом надеяться, что эти двое успеют вытащить Кристи до того, как Корсаков поймёт, что его обманули.

План был безумным. Рискованным. С кучей переменных, которые могли пойти не так.

Но это был единственный план, который у нас был.

— Хорошо, — произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь страха и решимости. — Давайте сделаем это ювелирно.

Шакал усмехнулся:

— Вот это мне нравится. — Он повернулся к Голышеву, прищурившись. — Тебе понадобится помощь. Мои люди знают город. Каждую подворотню, каждый лаз. — Он сделал паузу, затянувшись. — Но я не благотворительная организация, парень. У меня есть условия.

— Слушаю, — Голышев скрестил руки на груди, изучая контрабандиста внимательным взглядом.

— Когда всё закончится, — Шакал выпустил дым, — мне и моему двоюродному брату нужны новые документы в Ростовском княжестве. Полный пакет — паспорта, биографии, всё как положено. Плюс закрытие всех уголовных дел о контрабанде. — Он постучал пальцем по груди. — Полная амнистия и защита князя.

Голышев несколько секунд молчал, явно прикидывая, насколько реально выполнить такой запрос.

— Это… серьёзные условия, — медленно произнёс он.

— Серьёзная помощь требует серьёзной оплаты, — Шакал пожал плечами. — Без моих людей вы там даже до первого этажа не доберётесь. Охрана может быть минимальной, но она профессиональная. А я знаю, как обходить профессионалов.

Голышев перевёл взгляд на меня, словно ища поддержки или совета. Я промолчал. Это была их сделка, их переговоры. Моя роль была проще и страшнее — выжить на ринге достаточно долго.

Агент тяжело вздохнул и кивнул:

— Хорошо. Я дам своё слово, что князь выполнит эти условия. — Он достал из внутреннего кармана тонкую кожаную папку и протянул Шакалу. — Здесь предварительное соглашение. Подписано князем лично. Гарантия того, что Ростовское княжество сдержит своё обещание.

Шакал взял папку, открыл её и начал изучать содержимое. Даже в тусклом свете луны я видел, как его глаза скользят по строчкам, впитывая каждое слово. Его брови медленно поползли вверх.

— Печать князя… подпись… всё как надо, — пробормотал он, явно впечатлённый. — Ты что, заранее это подготовил?

— Князь предполагал, что мне могут понадобиться твои услуги, — Голышев пожал плечами. — И что за них придётся заплатить.

Контрабандист захлопнул папку и спрятал её во внутренний карман куртки. На его изуродованном татуировками лице впервые за весь вечер появилась настоящая, искренняя улыбка.

— Знаешь что, парень? — он протянул Голышеву руку. — Ты мне начинаешь нравиться. Сделка.

Они пожали руки — крепко, по-мужски, скрепляя договор. Шакал держал руку агента дольше обычного, глядя ему прямо в глаза, словно проверяя на честность. Голышев выдержал этот взгляд без тени дискомфорта.

Затем они оба повернулись ко мне, и я почувствовал себя как на экзамене перед двумя строгими преподавателями.

— Ну что, наследник, готов умирать на ринге ради любви? — спросил Шакал с усмешкой, в которой читалось и уважение, и лёгкая насмешка.

Я посмотрел на них обоих — контрабандиста с изуродованным лицом, который наконец-то увидел путь к новой жизни, и агента Ростовского княжества, который рассчитывал на повышение за доставку наследника. Странная команда для спасательной операции. Но моя команда. Единственная, которая у меня была.

— Готов, — ответил я, и в моём голосе не было ни тени сомнения. — А вы готовы вытащить её, пока я буду там истекать кровью?

— Мы её вытащим, — твёрдо произнёс Голышев с серьёзностью солдата, получившего боевой приказ. — Даю слово.

— А я не даю слов, — добавил Шакал с кривой усмешкой. — Но за такую цену сделаю всё возможное и невозможное. Девчонка будет в безопасности к тому моменту, как ты закончишь свой танец на ринге.

— Тогда по рукам, — я протянул каждому из них руку, и мы по очереди обменялись рукопожатиями.

Сначала с Голышевым — его ладонь была сухой, пожатие крепким и уверенным. Потом с Шакалом — его пальцы были грубыми, мозолистыми, а хватка железной.

Сделка была заключена. План… безумный, опасный, с минимальными шансами на успех… был запущен. И через два дня я узнаю, закончится ли всё это триумфом или катастрофой.

И честно говоря, ставки были примерно равны.

Я возвращался домой через центральные кварталы — те самые, где фонари горели всю ночь, а мостовая была вымощена настоящим камнем, а не битым кирпичом и надеждой на лучшее. После встречи на причале в голове крутилась каша из планов, сомнений и смутной надежды, что всё это как-то выгорит. Шакал с Голышевым обещали вытащить Кристи, пока я буду играть в умирающего лебедя на ринге. Звучало просто. Почти красиво.

Только вот я уже давно знал: всё, что звучит слишком просто, обычно заканчивается кровью и разочарованием.

Снова пошёл снег — мелкий, колючий, словно небо решило поиздеваться над теми, кто ещё не успел замёрзнуть за день. Я поднял воротник куртки, засунул руки в карманы и ускорил шаг. До дома оставалось не так далеко. Пройти мимо особняка Корсакова, свернуть налево у старой часовни с выбитыми витражами, потом ещё раз налево — и всё, я дома. В тёплой квартире, где меня ждёт пустота, молчание и бутылка виски, которую я планировал допить сегодня, потому что завтра может и не быть.

Но планы, как известно, имеют свойство рушиться в самый неподходящий момент.

Я как раз проходил мимо особняка Корсакова — того самого, где держали Кристи, — когда краем глаза заметил движение у служебного входа. Инстинктивно притормозил, шагнул в тень фонарного столба и прищурился, всматриваясь в полумрак.

Из дверей выходил человек.

Высокий. Худой. Характерная походка — чуть пружинящая, как у профессионального бойца, который даже в обычной жизни готов в любой момент среагировать на угрозу. Я узнал бы этот силуэт из тысячи.

Вихрь.

Я замер, прижавшись к холодному металлу фонаря. Что, чёрт возьми, Вихрь делал у Корсакова? Насколько я знал, он работал на Никонова. Был его любимой игрушкой, чемпионом, которого тот выставлял на показ перед гостями как породистого пса. Так какого хрена он шлялся по особняку заклятого врага своего босса?

Если только…

В голове начала складываться мозаика. Похоже, Корсаков даже в этом случае решил перестраховаться. Только вот что у него есть на моего противника…

Вихрь остановился на ступеньках, поправил воротник пальто и огляделся. Я успел нырнуть глубже в тень, прижавшись спиной к стене соседнего здания. Сердце застучало чаще. Не от страха — от адреналина охотника, выслеживающего добычу.

Он не заметил меня. Спустился по ступенькам, развернулся и зашагал в сторону портовых районов — туда, где кончались приличные улицы и начиналось настоящее дно.

Я подождал несколько секунд, потом выскользнул из укрытия и двинулся следом.

Следить за кем-то в городе — это искусство. Нельзя идти слишком близко, иначе спугнёшь. Нельзя отставать слишком сильно, иначе потеряешь. Нужно чувствовать ритм улиц, знать, где можно ускориться, где притормозить, где нырнуть за угол, чтобы не попасться на глаза.

В трущобах меня этому учили с семи лет. Сначала следил за мелкими торговцами, запоминая их маршруты. Потом за полицейскими патрулями — чтобы знать, когда они появятся и где. Потом уже за теми, кто мог быть опасен. Или полезен.

Вихрь шёл уверенно, не оглядываясь. Либо он не ждал слежки, либо просто не боялся её. Я держался на безопасной дистанции, используя снег как естественную маскировку — в метель все силуэты размываются, теряют чёткость. Один чёрный плащ среди десятков таких же.

Мы прошли мимо закрытых лавок, мимо кабака, из которого доносились пьяные вопли, мимо ночлежки, где на крыльце дремал охранник с дубинкой. Вихрь не сворачивал, не останавливался. Просто шёл вперёд, словно знал, куда направляется.

А потом он свернул.

Резко, без предупреждения — в узкий переулок между двумя складами. Я притормозил у входа в переулок, инстинктивно почувствовав подвох. Слишком резкий манёвр. Слишком удобное место для засады.

Но любопытство оказалось сильнее осторожности.

Ночь перед боем я не спал. Совсем.

Лежал на кровати, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали странные узоры. Считал трещины в штукатурке. Слушал, как тикают швейцарские часы в гостиной — мерный, безжалостный отсчёт времени до того момента, когда всё либо изменится, либо закончится.

В голове крутилась бесконечная карусель мыслей. План. Вихрь. Шакал с Голышевым. Кристи в особняке Корсакова. Каждая переменная, каждый возможный провал, каждый сценарий, где что-то идёт не так. А их было слишком много.

Что если Вихрь передумает? Что если охрана в особняке окажется сильнее, чем мы думали? Что если Корсаков что-то заподозрит раньше времени? Что если я слягу от случайного удара?

Где-то около четырёх утра я сдался, поднялся с кровати и подошёл к окну. Город спал под снежным покрывалом. Редкие огни в окнах, пустые улицы, одинокая фигура ночного сторожа, бредущего вдоль набережной. Всё казалось таким мирным и обманчиво спокойным.

А я стоял здесь, зная, что сегодня либо вытащу Кристи из плена и мы сможем начать всё заново, либо умру на ринге под аплодисменты пьяных богачей, пришедших поглазеть на кровавое шоу.

Я попытался представить себе смерть. Как это будет — лежать на досках ринга, истекая кровью, слыша гул толпы где-то далеко-далеко? Будет ли больно? Или всё произойдёт так быстро, что я даже не успею понять?

Странное дело, но больше всего меня пугала не сама смерть, а то, что я не успею. Не успею сказать Кристи всё, что хотел. Не успею увидеть, что она в безопасности. Не успею просто… пожить. Семнадцать лет — это так мало. Столько всего не успел сделать, не узнал, не почувствовал.

Я провёл ладонью по лицу, отгоняя мрачные мысли. Сейчас нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на том, что я могу контролировать. На бое. На плане. На том, чтобы продержаться достаточно долго.

Амулет на груди был тёплым — не горячим, просто тёплым, словно живым. За месяцы я привык к его присутствию, к этому постоянному ощущению связи с даром. Он стал частью меня, как сердце или лёгкие. И сегодня мне понадобится каждая капля силы, которую он может дать.

Часы в гостиной пробили пять.

Пора было готовиться.

Григорий встретил меня в тренажёрном зале с таким лицом, будто я уже умер и просто ещё не знаю об этом.

— Ты спал? — спросил он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Нет, — ответил я честно.

Он тяжело вздохнул, покачал головой и прошёл к углу зала, где на стене висели боксёрские груши.

— Идиот, — буркнул он себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал. — Перед самым важным боем в жизни не спать — это надо умудриться.

— У меня были… веские причины, — я скинул куртку на скамью и начал разминать плечи.

— Веские причины, — передразнил Григорий, доставая из шкафчика бинты. — У каждого идиота они есть. Подойди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и начал наматывать бинт — медленно, тщательно, как делал это сотни раз за последние месяцы. Его пальцы двигались автоматически, с привычной точностью профессионала.

— Ты понимаешь, что выйдешь на ринг не в лучшей форме? — произнёс он, не поднимая глаз. — Без сна рефлексы замедляются. Концентрация падает. Ты будешь на полсекунды медленнее обычного.

— Знаю.

— А полсекунды в бою — это разница между жизнью и смертью.

— Знаю, — повторил я тише.

Григорий закончил с первой рукой и взялся за вторую. Мы молчали.

— Этот бой… — начал он, но осёкся.

Я поднял на него глаза. Григорий никогда не был болтливым. Если он хотел что-то сказать, значит, это было действительно важно.

— Что? — подтолкнул я его.

Он затянул последний узел на бинте и наконец посмотрел мне в глаза.

— Этот бой пахнет дерьмом, — сказал он прямо. — Я тренирую бойцов двадцать лет. Видел всякое. И когда бой пахнет дерьмом, обычно так оно и выходит.

Я промолчал, не зная, что ответить.

— Я не знаю, что там Никонов с Корсаковым затеяли, — продолжил Григорий, убирая остатки бинтов в шкафчик. — И знать не хочу. Но я вижу, что тебя поставили в угол. И ты идёшь на этот бой не потому, что хочешь, а потому что должен.

Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо.

— Так вот что я тебе скажу, пацан. Ты хороший боец. Талантливый. За три месяца ты прогрессировал так, как другие за годы. — Его хватка усилилась. — Но талант — это не всё. Выживание — вот что важно. Понял?

Я кивнул, чувствуя комок в горле.

— Если на ринге станет совсем хреново, если поймёшь, что не тянешь, — Григорий наклонился ближе, — беги. Плюнь на честь, на публику, на этих мудаков в дорогих костюмах. Просто беги и не оглядывайся.

— Не могу, — прохрипел я. — У меня… есть причины остаться.

— Девчонка? — угадал он.

Я снова кивнул.

Григорий тяжело вздохнул, отпустил моё плечо и отступил.

— Ладно. Тогда будем готовиться так, чтобы ты хотя бы дожил до конца первого раунда.

Следующий час был адом.

Григорий гонял меня как проклятый — растяжка, разминка, работа на скорость, на реакцию, на выносливость. Он заставлял меня двигаться, пока мышцы не загорелись огнём, пока в лёгких не запылало от недостатка воздуха, пока усталость не стала физически ощутимой, как свинцовое одеяло на плечах.

— Быстрее! — рявкнул он, когда я отрабатывал связки на груше. — Ты думаешь, Вихрь будет ждать, пока ты раскачаешься?

Я ускорился, выбрасывая удары с такой скоростью, что воздух свистел.

— Ещё быстрее! Где твоя злость? Где твоё желание жить⁈

И я нашёл её. Ту самую злость, что копилась месяцами. Злость на Никонова за то, что превратил меня в своего пса. На Корсакова за то, что держит Кристи. На весь этот проклятый город, где жизнь человека стоит меньше, чем цена билета на бой.

Груша затряслась под градом ударов. Кожа на костяшках лопнула даже сквозь бинты, но я не остановился. Продолжал бить, снова и снова, пока Григорий не схватил меня за плечи и не оттащил.

— Хватит! — рявкнул он. — Сбережёшь силы для ринга!

Я стоял, согнувшись, тяжело дыша. Пот заливал глаза, в горле пересохло, но внутри разлилось странное спокойствие. Усталость никуда не делась, но злость её перебила. Дала новую энергию.

— Вот теперь лучше, — констатировал Григорий, изучая моё лицо. — Гораздо лучше.

Он отошёл к скамье, достал оттуда термос и протянул мне.

— Пей. Это особый чай. Тонизирует лучше кофе, но без дрожи в руках.

Я жадно сделал несколько глотков. Горький, с привкусом каких-то трав, но почти сразу почувствовал, как внутри разливается тепло, а голова становится яснее.

— Что в нём?

— Не спрашивай, — усмехнулся Григорий. — Скажу только, что его рецепт передавался в моей семье из поколения в поколение. Мой дед пил его перед боями. Отец — тоже. Теперь ты.

Я допил чай, чувствуя, как усталость отступает. Не исчезает полностью, но становится терпимой. Управляемой.

— Спасибо, — сказал я, возвращая термос.

Григорий молча кивнул, убирая его обратно.

— Ещё одно, — он достал из кармана небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Понюхаешь перед самым боем. Это нашатырь с добавками. Взбодрит окончательно.

Я взял флакон и спрятал в карман.

Мы стояли в молчании, каждый погружённый в свои мысли. За окном уже начинало светать — серый, тусклый рассвет зимнего утра.

— Григорий, — позвал я, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

— Если я не выйду с ринга… — начал я, но он резко оборвал меня:

— Заткнись. Не надо этой сентиментальной хрени. — Его лицо было каменным. — Ты выйдешь. Потому что я хорошо тебя тренировал. И потому что у тебя есть причина выжить.

Он развернулся и направился к выходу. Но у самой двери остановился, и, не оборачиваясь, произнес:

— Бей первым, — сказал он тихо. — Бей жёстко. И не давай ему опомниться. Это единственный способ выжить против такого, как Вихрь.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я остался один в зале, среди грушей и тренажёров, с забинтованными руками и странным спокойствием внутри.

Пора было возвращаться домой.

Чёрный седан скользнул к служебному входу «Морского Дьявола» так тихо, будто его колёса не касались заснеженной мостовой. Водитель — молчаливый тип с каменным лицом, один из постоянных людей Никонова — притормозил у бокового входа и выключил двигатель. Тишина ударила в уши после монотонного гула мотора.

Я сидел на заднем сиденье, глядя сквозь тонированное стекло на здание, которое через час станет ареной моей смерти или триумфа. Снег валил плотной пеленой, превращая мир в размытое пятно света и тени. Ветер выл между зданиями, швыряя снежные вихри в тусклые фонари. Холод просачивался даже сквозь обогреваемый салон — злой, пронизывающий, как дурное предчувствие.

«Морской Дьявол» выглядел респектабельно — трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими витражными окнами на первом этаже, за которыми виднелись белые скатерти и мерцание свечей. Элитный ресторан, где подавали устриц и шампанское для городской знати. Вывеска из кованого металла с изображением морского чудовища покачивалась на ветру. Но даже это она делала как-то изящно и… дорого. Снаружи всё выглядело цивилизованно, культурно, почти благородно.

Но я знал, что происходит на нижних этажах. Под паркетом и хрусталём, под звон бокалов и светскую болтовню, существовал другой мир — тёмный, жестокий, пропитанный потом и кровью. Там, где богатые спускались после ужина, чтобы поставить на жизнь человека и посмотреть, как она обрывается на ринге.

— Мы приехали, господин, — произнёс водитель, и его голос прозвучал странно громко в тишине салона.

Я кивнул, не глядя на него. Рука потянулась к ручке двери, но замерла на полпути. Всего одно движение отделяло меня от точки невозврата. Открыть дверь, выйти, войти в здание — и всё, выбора больше не будет. Только путь вперёд, через боль, кровь и неизвестность к тому, что ждёт на другом конце.

Самодельный талисман от девочки с косичками из красных и синих нитей обжигал запястье под рукавом. Детская наивность, верящая в магию цветных ниток. Но почему-то именно это ощущение, лёгкое давление на коже, успокаивало больше, чем все рациональные аргументы.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, отпуская напряжение. Маска. Мне нужна была маска ледяного спокойствия. Никто не должен увидеть страх, сомнения, отчаяние, которые кипели внутри. Сегодня я был Соколом — бойцом Никонова, фаворитом букмекеров, холодным убийцей на ринге.

Даже если внутри я оставался просто Максом, семнадцатилетним парнем, который отчаянно пытался не обосраться от страха.

Открыл дверь. Ветер ударил в лицо, неся с собой снежную крошку и запахи города — сырость, дым, что-то металлическое. Я вышел, поправил воротник куртки и направился к входу. Водитель остался в машине, молча наблюдая. Наверняка потом доложит Никонову каждую деталь: как я шёл, как держался, не было ли признаков паники.

Служебный вход охраняли двое — оба знакомые лица, которых я видел на предыдущих боях. Высокий лысый с носом, похожим на картофелину, и приземистый качок, чья шея была толще моей головы. При моём появлении они распрямились, но останавливать не стали.

— Рады видеть тебя, Сокол, — кивнул лысый, отступая в сторону. В его голосе не было ни уважения, ни презрения — только профессиональная нейтральность охранника, пропускающего очередного гостя. — Тебя ждут.

Я промолчал и двинулся дальше. Как-то нехорошо сближаться с людьми, которых, возможно, потребуется убить, если дело дойдёт до бегства.

Внутри меня встретило тепло и свет. Главный зал ресторана был полон — столики с белоснежными скатертями, хрустальные люстры, отбрасывающие мягкое золотистое сияние на дорогой паркет. Запахи дорогой еды, вина и парфюма смешивались в густой коктейль благополучия. Официанты в безупречных смокингах скользили между столиками, балансируя подносами с устрицами и шампанским.

Разговоры затихли, когда я вошёл.

Не сразу, не резко. Сначала замолчал ближайший столик, затем волна тишины разошлась дальше, как круги по воде. Головы поворачивались. Взгляды прилипали. Кто-то шептался, прикрывая рот рукой. Женщины оценивающе скользили глазами по моей фигуре, мужчины хмурились или ухмылялись, в зависимости от того, кто на кого поставил.

— Это же Сокол, — донёсся чей-то молодой голос справа. — Чёрт, он выглядит даже лучше, чем на фотографиях.

— Думаешь, он правда убьёт Вихря? — отозвался другой, старше, с хрипотцой курильщика.

— Ставлю три к одному, что не продержится и раунда.

Я шёл через зал, не глядя по сторонам, держа спину прямо. Маска не должна была треснуть. Ни намёка на слабость, ни тени сомнения. Сокол не волнуется. Сокол не боится. Сокол идёт убивать.

У дальнего столика поднялся мужчина средних лет в дорогом костюме, с бокалом красного вина в руке.

— За нашего чемпиона! — выкрикнул он, поднимая бокал. — За Сокола!

Несколько голосов подхватили тост. Бокалы звякнули. Кто-то захлопал.

Я не остановился и просто продолжал идти к двери в дальнем конце зала, той, что вела вниз. К настоящему шоу.

— Боже, какой же он красавчик, — промурлыкала женщина за одним из столиков, и в её голосе звучал откровенный голод. Молодая, в изумрудном платье с глубоким декольте, она не скрывала взгляда, скользящего по моему телу. — Посмотри на эти плечи, милый. И эти руки… — Её язычок скользнул по губам. — Я хочу его.

— Дорогая, мы же договаривались, — ответил её спутник, пожилой толстяк с сигарой, чей живот натягивал дорогой жилет. В его голосе не было ревности, только снисходительное понимание. — Сначала пусть выживет. Если Никонов позволит, я куплю тебе эту игрушку на ночь. Или на несколько. — Он затянулся сигарой, выпуская дым. — Хотя, честно говоря, я бы и сам не прочь посмотреть, как ты его… объезжаешь. Давно не видел тебя такой возбуждённой.

Женщина хихикнула, явно довольная обещанием:

— Ты просто лучший! Обещаю устроить такое шоу, что ты не пожалеешь о потраченных деньгах.

— О, я не сомневаюсь, дорогая. Молодая кровь всегда заводит сильнее старого мяса.

Смех. Противный, сытый смех людей, для которых чужая смерть была развлечением между десертом и коньяком. А чужое тело — товаром, который можно купить, если хватит денег.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Не реагируй. Дыши ровно. Не забывай про маску. Для них я не человек. Я экзотическое животное, которое сначала должно подраться на потеху публике, а потом, если повезёт выжить, послужить игрушкой для скучающей жены старого импотента.

Дверь была совсем близко.

— Эй, Сокол! — крикнул кто-то из толпы. — Сделай красиво! Хочу увидеть шоу за свои деньги!

Я толкнул дверь и шагнул за неё, отсекая себя от зала.

Тишина. Относительная. За спиной ещё доносились голоса, смех, звон бокалов. Но здесь, на лестнице, ведущей вниз, было тише. Холоднее. Словно я пересёк невидимую границу между двумя мирами.

Лестница спускалась в полумрак, освещённая редкими лампочками. Стены из голого бетона, без штукатурки и обоев. Здесь не было места красоте. Только функциональность. Ступени скрипели под ногами, эхо гулко отдавалось от стен.

С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, спёртее. Запах дорогой еды сменился чем-то более грубым, животным. Пот. Кровь. Тот терпкий, металлический привкус в воздухе, который остаётся в местах, где люди дерутся не на жизнь, а на смерть.

Внизу коридор тянулся в обе стороны. Справа вёл к залу, откуда доносился гул толпы, гораздо более громкий и хищный, чем наверху. Слева располагались раздевалки.

Я повернул налево.

Здесь уже не было никакой роскоши. Потрескавшаяся краска на стенах, тусклый свет, запах сырости. Это была изнанка «Морского Дьявола», его настоящее лицо. Наверху царили культура, манеры, цивилизация. Внизу процветал кровавый бизнес, замаскированный под развлечение.

Коридор петлял, сворачивая то налево, то направо. Я шёл медленно, давая себе время собраться. Каждый шаг приближал к началу. Стены словно сужались, воздух становился тяжелее. Или это просто моё воображение рисовало западню там, где её не было?

Впереди, сквозь толщу бетона и металла, гудела толпа. Сотни людей, собравшихся посмотреть на смерть. Звук был почти физическим, давящим, как надвигающаяся волна. Аристократы в ложах, попроще публика в партере, букмекеры с блокнотами, полицейские в штатском, бандиты всех мастей. Сегодня здесь собрался весь город.

И все они пришли посмотреть, как я умру.

Дверь в раздевалку оказалась полуоткрытой. Я вошёл внутрь.

Помещение было небольшим. Деревянная скамья вдоль стены, крючки для одежды, потрёпанное зеркало в углу, умывальник с ржавыми разводами. На скамье аккуратной стопкой лежали бинты, рядом термос, знакомый флакон нашатыря и полотенце. Всё разложено с педантичностью человека, для которого подготовка бойца была ритуалом.

Григорий стоял у стены, глядя на узкое окошко под самым потолком, через которое виднелся кусочек улицы и падающий снег. Услышав мой шаг, он обернулся. Лицо его было каменным, но глаза выдавали беспокойство, которое он старательно скрывал.

— Ты опоздал на десять минут, — произнёс он вместо приветствия, подходя к скамье. — Сколько раз говорил: перед боем нужен запас времени.

— Пробки, — соврал я, скидывая куртку.

Он хмыкнул, давая понять, что не верит, но спорить не стал. Вместо этого взял бинты и жестом указал на скамью.

— Садись. Будем наматывать.

Я опустился на холодное дерево, протянул руки. Григорий начал работать. Медленно, методично, обматывая каждый сустав, каждую косточку с аптечной точностью. Его пальцы двигались автоматически, выверенными движениями, повторёнными тысячи раз за его карьеру.

Молчание тянулось. Только шорох бинта, гул толпы за стенами и свист ветра в окне. Мне это молчание не нравилось. Оно было слишком тяжёлым, напряжённым, как перед грозой. Григорий что-то хотел сказать, но не решался. Я видел это по тому, как дёргались мускулы на его челюсти, как он время от времени поднимал глаза на моё лицо, затем снова опускал.

Наконец, закончив с первой рукой, он замер, держа мою ладонь в своих.

— Вихрь, — произнёс он тихо. — Он не тот, что был три месяца назад.

Я посмотрел на него, встречаясь взглядом. В его глазах читалось предупреждение.

— Знаю, — ответил я так же тихо.

— Нет, — Григорий покачал головой. — Ты не понимаешь. Я видел его вчера на тренировке. Специально зашёл посмотреть. Тот Вихрь, с которым ты дрался в прошлый раз, был талантливым мальчишкой, привыкшим к лёгким победам. Расточительным. Небрежным. Но этот…

Он замолчал, подбирая слова. Его хватка на моей руке усилилась.

— Этот голодный. Понимаешь? По-настоящему голодный. Как уличная собака, которую слишком долго не кормили. Он работает на пределе, выжимает из себя всё, не оставляет запаса. И что хуже всего…

Григорий наклонился ближе, понижая голос до шёпота:

— Его взгляд… Такой я видел только у бойцов, которые шли мстить. Не за деньги. Не за славу. А просто, чтобы убить.

Он отпустил мою руку и принялся бинтовать вторую. Я молчал, переваривая сказанное. Григорий не знал о нашем разговоре в переулке. Не знал о сделке, о том, что мы с Вихрем договорились растягивать бой. Для него это был обычный смертельный поединок, где один из нас не должен был выйти живым.

И в чём-то он был прав. Даже если мы договорились, даже если у нас есть план, Вихрь оставался смертельно опасным противником. Человеком, которого три месяца тренировали убивать. Человеком, у которого были свои причины драться до конца.

И если что-то пойдёт не так… если план рухнет, если придётся выбирать… Вихрь не будет колебаться. Я видел это в его глазах в том переулке. Он пойдёт до конца.

Вопрос только: смогу ли я остановить его, если до этого дойдет?

— Я справлюсь, — сказал я, и голос вышел увереннее, чем я ощущал себя внутри.

Григорий закончил с бинтами, затянул последний узел и отступил, изучая своё творение. Затем кивнул, удовлетворённый.

— Хорошо. Теперь чай.

Он налил в металлическую кружку горячую жидкость из термоса. Тот самый чай. Горький, травяной, тонизирующий. Семейный рецепт. Я взял кружку обеими руками, вдыхая пар. Запах был резким, почти лекарственным.

— Пей медленно, — велел Григорий. — Дай осесть в желудке. Потом нашатырь, и будешь готов.

Я пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, прогоняя остатки усталости. Эффект был почти мгновенным. Голова прояснилась, мышцы перестали ныть от бессонной ночи, сердце заработало ровнее. Что бы ни было в этом чае, оно работало.

Допив чай, я поставил кружку на скамью и поднялся. Зеркало в углу показало мне незнакомца. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами, напряжённая челюсть, забинтованные руки. Амулет слегка выступал под футболкой, напоминая о том, кем я был на самом деле. Но сейчас я выглядел как боец. Как человек, готовый убивать.

Интересно, что бы подумал Большой Эд, увидев меня в таком состоянии?

Он пожертвовал собой, чтобы у меня был шанс. Шанс вернуть законный престол. Шанс восстановить справедливость. Шанс стать тем, кем я должен был быть по праву рождения.

И вот он, этот шанс. Я стою в подвальной раздевалке перед нелегальным боем насмерть, торгуюсь своей жизнью ради спасения одного человека, служу криминальному боссу и готовлюсь убить такого же отчаявшегося парня, как я сам.

Не думаю, что ему понравилось бы, как именно я распорядился его жертвой.

Прости, Эд. Я правда старался быть лучше.

За дверью раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, множественные. Я узнал эту поступь. Охрана Никонова. Значит, идёт сам босс.

Григорий тоже услышал. Он быстро собрал свои вещи, кинул мне последний взгляд, в котором читалось что-то вроде «держись, пацан», и направился к выходу. У двери он остановился, обернулся:

— Бей первым. И ни в коем случае не останавливайся.

Дверь распахнулась как раз когда он произнёс последнее слово. В проёме возник силуэт, и Григорий молча прошмыгнул мимо, не глядя на вошедшего. Он знал правила. Когда приходит босс, тренеры испаряются.

Никонов вошёл медленно, с той неспешной уверенностью хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он был в чёрном костюме — безупречном, дорогом, сшитом на заказ. Белая рубашка, чёрный галстук, запонки с ониксом. Ни единого лишнего цвета, ни одной яркой детали. Он выглядел как воплощение смерти в человеческом обличье.

За ним вошли двое охранников — молчаливые тени в тёмных костюмах, с руками, опущенными к поясам, где прятались пистолеты. Они заняли позиции у двери и замерли, как статуи.

Никонов обошёл меня по кругу — медленно, изучающе. Я стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Не смотрел на него. Не реагировал. Маска. Мне нужна была маска.

— Готов? — спросил он, останавливаясь передо мной.

— Готов, — ответил я ровно.

— Хорошо, — улыбнулся он холодно. — Очень хорошо. Потому что сегодня — особенный день, Сокол. Сегодня ты докажешь свою лояльность.

Я молчал, ожидая продолжения. Никонов сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, затем продолжил:

— Знаешь, что я недавно узнал? — он начал ходить по комнате, заложив руки за спину. — Оказывается, мой бывший чемпион, Вихрь, тот самый щенок, которого я вытащил из грязи, накормил, одел, сделал знаменитым… — голос его стал жёстче, — оказывается, он переметнулся на другую сторону.

Я напрягся, стараясь не показать этого. Никонов продолжал:

— Он работал на Корсакова. Все эти месяцы, пока я думал, что тренирую своего бойца, он уже договорился с этим мудаком. — Никонов резко обернулся ко мне, и в его глазах полыхнул холодный огонь. — Неблагодарная тварь. Я дал ему всё. ВСЁ! А он предал меня ради… чего? Обещаний? Пустых слов Корсакова?

Он подошёл вплотную, так близко, что я чувствовал запах его дорогого одеколона.

— Поэтому я хочу, чтобы ты убил его, Сокол. Быстро. Без грамма жалости. Без колебаний. — Его рука легла мне на плечо, и пальцы сжались, впиваясь в мышцы. — Хочу, чтобы он понял, что предательство имеет цену. Хочу, чтобы Корсаков увидел, как его инвестиция умирает на ринге.

Я смотрел ему в глаза, не моргая. Внутри всё кипело — злость, страх, отвращение. Но снаружи — ледяное спокойствие.

— Ты меня понял? — Никонов наклонился ещё ближе.

— Понял, — выдавил я сквозь сжатые зубы.

— Отлично, — он отпустил моё плечо и отступил, улыбка вернулась на его лицо. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать. В отличие от того щенка, ты понимаешь, кто твой настоящий хозяин.

Он направился к выходу, охранники распахнули дверь. На пороге Никонов обернулся в последний раз:

— Не подведи меня, Сокол. Я слишком много на тебя поставил.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я остался один в полутёмной раздевалке, с колотящимся сердцем и горечью во рту.

Убить Вихря быстро. Без жалости.

Но мы договорились растягивать бой. Дать время Шакалу и Голышеву.

Противоречие било в голову как молот. Если я быстро вырублю Вихря, план рухнет. Кристи не успеют вытащить. Но если я буду медлить, Никонов заподозрит неладное. И тогда…

Я провёл руками по лицу, пытаясь успокоиться. Думай, Макс. Думай.

Мне нужно было найти баланс. Драться яростно, убедительно, но не заканчивать слишком быстро. Создать видимость жестокого боя, где оба на пределе. Растянуть поединок, дать каждому раунду звучание драмы, заставить публику поверить, что мы действительно пытаемся убить друг друга. А потом надеяться. Надеяться, что план сработает. Что Голышев успеет. Что Вихрь не передумает в последний момент. Что всё это дерьмо каким-то чудом выгорит.

Слишком много «если». Слишком много точек, где всё могло рухнуть.

Но другого выхода не было.

Я достал флакон нашатыря, который дал мне Григорий, и открутил крышку. Резкий, едкий запах мгновенно ударил в нос, заставив глаза слезиться. Поднёс флакон ближе и вдохнул глубоко, до жжения в лёгких.

Эффект был почти мгновенным. Мир заострился, словно кто-то повернул невидимую линзу, наводя фокус. Туман в голове исчез, уступив место кристальной ясности. Сердце заколотилось сильнее, разгоняя кровь по венам. Мышцы напряглись, готовые к действию. Я знал, что эффект продлится недолго, но сейчас мне большего и не требовалось.

Убрал флакон в карман, поправил футболку, ещё раз проверил бинты на руках. Всё готово. Больше оттягивать было нечего.

Пора.

Коридор встретил меня пустотой и далёким гулом толпы.

Повернув за угол, я замер. В дальнем конце коридора, у противоположной раздевалки, стоял Вихрь.

Чёрные шорты, чёрная майка, забинтованные руки. Волосы зачёсаны назад, открывая жёсткое, сосредоточенное лицо. Он разминал плечи, медленно перекатывая их, разгоняя кровь перед боем. Когда я появился, его движения замерли. Он поднял голову и посмотрел в мою сторону.

Наши взгляды встретились через пустое пространство коридора.

Несколько бесконечных секунд мы просто смотрели друг на друга. Два бойца. Два заговорщика. Две пешки в чужой игре. Между нами висел вопрос, который ни один не мог задать вслух. «Ты со мной? Или мы всё-таки враги?»

Я стоял неподвижно, не подавая никаких знаков. Просто смотрел и ждал.

Вихрь медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. Движение было настолько осторожным, что если бы я не искал его, не ждал, то наверняка пропустил бы.

Но я видел. И понял всё без слов. «Я в игре».

Облегчение прокатилось горячей волной от груди к кончикам пальцев. На секунду в глазах потемнело от внезапного выброса адреналина. Он не передумал. Несмотря на давление Корсакова, несмотря на всё, что поставлено на кон, он держал слово. Наша сделка всё ещё в силе.

Я кивнул в ответ. Коротко, по-мужски. Подтверждая. «Я тоже».

Мы разошлись по своим коридорам молча. Слова были не нужны. Мы понимали друг друга на каком-то более глубоком уровне, доступном только тем, кого загнали в угол и кто отчаянно ищет выход. Но при этом оба знали правду, которую не произносили вслух. Если что-то пойдёт не так, если план рухнет, если придётся выбирать между своими и чужими… каждый из нас пойдёт до конца. Без колебаний. Без жалости.

Таковы были правила игры, в которую нас втянули.

Вход в зал был совсем близко. Здесь шум становился оглушительным. Гул толпы превратился в рёв хищного зверя, требующего крови. Музыка гремела из динамиков, басы вибрировали в стенах. Свет пульсировал за дверью, просачиваясь в коридор цветными всполохами. За этой дверью начиналось настоящее шоу. Кровавый цирк для богатых и скучающих.

Я остановился перед дверью, положил руку на холодную металлическую ручку. Глубоко вдохнул, наполняя лёгкие спёртым воздухом подвала. Выдохнул медленно, считая до пяти.

Маска. Мне нужна была маска Сокола. Холодного, безжалостного, уверенного в себе бойца. Человека, который не боится смерти, потому что уже прошёл через неё и вернулся. Человека, который убивает без колебаний, если того требует ситуация.

Ещё один вдох. Ещё один выдох.

Маска встала на место. Я почувствовал, как черты лица твердеют, как взгляд становится холоднее, как в груди зажигается тот самый огонь, что превращал испуганного мальчишку в настоящего хищника.

Всё. Я готов.

Нажал на ручку. Дверь поддалась с тихим щелчком.

Открыл её широким движением.

И шагнул в ад.

Я шагнул в зал, и рёв толпы ударил в лицо физической волной, заставив на мгновение зажмуриться.

Огромное помещение, способное вместить несколько сотен человек, было забито до отказа. Люди стояли даже в проходах, у стен, везде, где только можно было втиснуться. Дым сигар и сигарет висел под потолком сизой пеленой, сквозь которую пробивались лучи прожекторов, направленные на центр зала.

Сам ринг располагался в самом центре. Квадратная платформа, приподнятая примерно на метр над полом, огороженная не только канатами, но и прозрачными защитными панелями по периметру. Настил был покрыт брезентом, уже потемневшим от старых пятен. Кровь, пот, может быть, ещё что похуже. В каждом углу торчали металлические стойки, между которыми натянуты три ряда канатов. Над рингом висели мощные прожектора, освещающие его ярким, почти хирургическим светом, отсекающим эту зону от окружающей полутьмы.

Толпа была разношёрстной, но объединённой одним — жаждой зрелища.

В первых рядах восседала элита: мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с бокалами шампанского в руках. Они сидели с выражением ленивого предвкушения на лицах, как зрители в театре перед началом спектакля.

Чуть дальше располагались те, кто побогаче, но не дотягивал до аристократии: успешные торговцы, владельцы мануфактур, чиновники среднего звена. Они были более шумными, более откровенными в своём возбуждении.

А на самых дальних местах я замечал лица, которые явно не принадлежали Ржавому Порту. Акценты других регионов, манеры столичных жителей, дорожная пыль на плащах. Слух о смертельном бое разнёсся далеко за пределы города, и желающие посмотреть на легендарное зрелище съехались со всей округи.

Вдоль стен располагались отдельные ложи — закрытые ниши с бархатными креслами и собственными столиками, где сидели самые важные гости. Туда приносили еду и выпивку, там можно было говорить, не перекрикивая толпу. Одна из таких лож, самая большая и роскошная, располагалась прямо напротив входа на ринг.

И там сидел Никонов.

Он был в центре ложи, в кресле, больше похожем на трон. По бокам от него размещались его люди — телохранители, советники, несколько богато одетых мужчин и женщин, которых я не знал. Но моё внимание приковал сам Никонов. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, с бокалом в руке, и его взгляд был прикован к рингу. К тому месту, где через несколько минут должны были столкнуться два человека, на которых он поставил всё.

Когда я вошёл, его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе. Я не мог разобрать выражение его лица с такого расстояния, но что-то в том, как он слегка кивнул, давало понять: он доволен. Его боец вышел. Его инвестиция готова приносить дивиденды.

Откуда-то гремело музыка. Что-то тяжёлое, с мощными басами, которые вибрировали в груди. Прожектора метались по залу, выхватывая лица в толпе. Искажённые предвкушением, блестящие от пота и алкоголя, голодные до развлечения. Кто-то махал руками, кто-то кричал, хотя слов не было слышно за общим рёвом. Запахи смешивались в густой коктейль. Дорогой парфюм, выдержанный коньяк и вино, табачный дым от сигар, что-то жареное, принесённое из ресторана наверху.

Я двинулся по проходу к рингу, чувствуя, как сотни глаз прилипают к моей спине. Лица мелькали по бокам — размытые, неважные. Кто-то кричал моё имя, кто-то протягивал руку, пытаясь дотронуться, словно я был каким-то святым или, наоборот, жертвой перед закланием. Я не реагировал. Просто шёл вперёд, держа спину прямо, а взгляд направленным на ринг.

Маска держалась. Сокол шёл убивать.

Около ринга меня встретил пожилой мужчина в строгом чёрном костюме — распорядитель боёв. Лицо его было знакомым — я видел его на прошлом поединке против Вихря. Тогда он объявлял правила, следил за ходом боя, поднимал руку победителя.

— Сокол, — кивнул он, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на ринг. — Готов?

Я взял его руку и подтянулся, перебрасывая ногу через нижний канат. Брезент под ногами был жёстким, слегка пружинящим. Я прошёл к своему углу — красному, судя по ленте на стойке — и остановился, держась за канаты.

Отсюда, с ринга, зал выглядел ещё более огромным. Море лиц, поднимающееся вверх, теряющееся в дыму и полумраке под потолком. Прожектора слепили, превращая всё за пределами ринга в размытое пятно света и тени. Я чувствовал себя как на сцене, только вместо аплодисментов меня ждали удары, а вместо цветов — кровь.

Толпа ревела, скандируя что-то неразборчивое. Музыка всё ещё гремела, басы били по барабанным перепонкам. Жара от прожекторов и от сотен тел, плотно набитых в замкнутое пространство, была почти физически ощутимой. Воздух густел с каждой секундой, становясь тяжёлым, спёртым, пропитанным потом и ожиданием.

Я огляделся, ища взглядом Вихря. Его ещё не было. Напротив, у синего угла, стоял пустой стул и пустое пространство. Значит, меня вывели первым. Классический приём — дать публике время разглядеть бойца, покричать, поставить последние ставки. В общем, создать атмосферу.

Мой взгляд снова скользнул по ложам. Никонов всё ещё сидел на своём месте, теперь о чём-то разговаривая с человеком справа от него. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Но я знал, что за этим фасадом скрывается напряжение. Сегодня он рисковал всем. Если я проиграю, он потеряет не только деньги и лицо — он потеряет власть. Корсаков съест его с потрохами, и все эти люди в ложах, все эти подхалимы и приспособленцы переметнутся на сторону победителя быстрее, чем моё безжизненное тело упадет на пол.

Но пока он выглядел уверенным.

А я? Я стоял под прожекторами, чувствуя, как пот начинает выступать на лбу и как сердце слишком быстро колотится в груди. Нашатырь и чай Григория делали своё дело — я был бодрым, сосредоточенным. Но под этим слоем искусственной энергии пряталась усталость, накопленная за бессонную ночь. И страх. Обыкновенный, животный страх перед болью, перед смертью, перед тем, что может пойти не так.

«Держись, Макс. Просто держись. Всё будет хорошо. Всё будет…»

Музыка резко оборвалась.

Тишина упала на зал как тяжёлое одеяло. Сотни людей замолчали разом, и в этой внезапной тишине было что-то жуткое, нечеловеческое. Словно хищник затаился перед прыжком.

Потом, из динамиков, прорезался голос — низкий, гулкий, усиленный до гротескных размеров:

— ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

Прожектора метнулись к центру ринга, где появилась фигура в смокинге — ведущий вечера. Молодой мужчина с зачёсанными назад волосами и широкой улыбкой, которая не достигала глаз. Он держал в руке микрофон и медленно оборачивался, обводя взглядом весь зал.

— Добро пожаловать на событие, которого вы ждали целых три месяца! — его голос гремел, отражаясь от стен. — Сегодня, здесь, в «Морском Дьяволе», вы станете свидетелями поединка, которого не было в нашем городе уже много лет!

Толпа загудела, предвкушение росло как волна перед накатом на берег.

— Бой без правил! Без ограничений! Без пощады! — ведущий делал паузы между фразами, давая словам осесть. — Двое бойцов войдут на этот ринг. Только один сойдёт с него живым!

Рёв. Дикий, восторженный рёв сотен глоток. Кто-то свистел, кто-то стучал ногами по полу, создавая грохот, похожий на раскаты грома.

Ведущий поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало ещё плотнее.

— Но прежде чем мы начнём, — продолжил он, и в его голосе появилась торжественность, — позвольте представить вам наших особых гостей этого вечера!

Прожектора метнулись к ложам. Сначала высветили Никонова. Он поднялся со своего кресла, застегнул пиджак и слегка поклонился. Рядом с ним поднялись остальные обитатели ложи. Аплодисменты прокатились по залу — не все хлопали с энтузиазмом, но никто не осмелился промолчать. Никонов принял овацию с видом человека, которому это полагается по праву, затем сел обратно.

— Господин Никонов! — объявил ведущий. — Один из столпов нашего города! Покровитель искусств, джентльмен и ценитель настоящего мужества!

Слова были пустыми, декоративными, но Никонов принимал их как должное. Я видел, как он поднял бокал в ответ на приветствие, как его губы тронула едва заметная улыбка.

И тут я заметил её.

Рядом с Никоновым, в кресле чуть в стороне, сидела Алиса.

Она была в тёмно-зелёном платье, облегающем фигуру, с глубоким вырезом и открытыми плечами. Волосы уложены в сложную причёску, шея украшена изумрудами, которые мерцали в свете прожекторов. Макияж безупречен, поза величественна. Она выглядела как королева, наблюдающая за гладиаторскими боями в древнем Риме.

Но когда наши взгляды встретились — а они встретились, потому что она смотрела прямо на меня — я увидел в её глазах не соблазн, не флирт, не игривость, которую она демонстрировала раньше, а холод.

Чистый, кристаллический холод.

Она смотрела на меня так, будто я был предметом, вещью, которая её разочаровала и больше не представляла интереса. Никакой теплоты, никакого кокетства. Только презрительное безразличие.

Я отказал ей. Отверг. А она не была из тех, кто прощает такое.

Рядом с ней, в следующем кресле, сидела ещё одна женщина — старше, с аристократичными чертами лица и прямой спиной. Я не знал её, но что-то в выражении лица, в том, как она держалась, напоминало Никонова.

Родственница? Сестра? Жена? Да какая, нахрен, разница. Не о том ты сейчас думаешь, Макс. Совсем не о том.

— А теперь, — голос ведущего понизился, став почти интимным, — позвольте представить ещё одного выдающегося гостя…

Прожектора развернулись, осветив противоположную ложу.

И зал взорвался.

Не аплодисментами — чем-то большим. Гул, похожий на рокот морского прибоя, прокатился по рядам. Люди вскакивали с мест, вытягивая шеи, чтобы увидеть. Кто-то кричал, кто-то молчал, но все смотрели туда, куда указывали лучи света.

Ложа Корсакова была ещё более роскошной, чем у Никонова. Бархатные кресла с золотыми подлокотниками, столик из тёмного дерева, на котором стояли хрустальные графины с напитками. И в центре этого великолепия, в кресле, больше похожем на королевский трон, сидел сам Корсаков.

Он был в белом. Полностью в белом — костюм, рубашка, даже галстук. На фоне тёмного зала и дыма он выглядел почти неземным, словно призрак или ангел смерти. Белое всегда было цветом похорон в некоторых культурах. Интересный выбор для человека, который пришёл посмотреть на чью-то смерть.

Корсаков поднялся медленно, с достоинством, которое не нуждалось в спешке. Он выпрямился во весь рост, и я заметил, как свет отражается от его волос, зачёсанных назад, как блестят его глаза, устремлённые прямо на Никонова. Затем он повернулся к залу и поклонился — один раз, кратко, почти небрежно.

Аплодисменты были громче, чем для Никонова. Заметно громче. Я видел, как губы Никонова сжались в тонкую линию, как его пальцы чуть крепче сжали бокал. Он тоже это слышал. И понимал, что значит.

Корсаков был любимцем публики. По крайней мере, сегодня.

— Господин Корсаков! — объявил ведущий, и в его голосе звучало нечто вроде благоговения. — Человек-легенда! Филантроп, меценат, защитник традиций!

Больше пустых слов. Больше лести. Но Корсаков принимал их с такой естественностью, будто ничего другого и не ожидал. Он медленно опустился обратно в кресло, и прожектора задержались на его ложе ещё на мгновение, прежде чем погаснуть.

Ведущий вернулся в центр ринга, его смокинг сиял в ярком свете.

— А теперь, леди и джентльмены, момент, которого вы все ждали! — он растянул паузу, наслаждаясь вниманием. — Наши бойцы!

Музыка грянула снова — тяжёлая, агрессивная, с барабанной дробью, похожей на военный марш. Басы вибрировали в груди, прожектора начали метаться по залу, создавая хаотичные вспышки света.

— В синем углу! — голос ведущего прорезался сквозь музыку. — Человек, который три месяца ждал этого момента! Телекинетик, чемпион прошлых сезонов, мастер своего дела! Встречайте — ВИХРЬ!

Прожектора метнулись к входу напротив меня. Дверь распахнулась, и в проёме появилась фигура.

Вихрь шёл медленно, уверенно, как хищник, выходящий на охоту. Чёрные шорты, чёрная майка, забинтованные руки. Волосы зачёсаны назад, открывая жёсткое, сосредоточенное лицо. Его глаза были устремлены прямо перед собой — на ринг, на меня. Никаких улыбок, никаких жестов для публики. Только холодная решимость.

Толпа взревела. Аплодисменты, крики, свист — всё слилось в единый рёв одобрения. Кто-то скандировал его имя: «Вихрь! Вихрь! Вихрь!» Ритмично, в такт музыке, создавая гипнотический эффект.

Он дошёл до ринга и легко запрыгнул на него, перемахнув через канаты одним плавным движением. Приземлился на носки, выпрямился, прошёл к своему углу. Там его встретил кто-то из его команды — мужчина средних лет в спортивной куртке, который что-то быстро говорил ему на ухо, проверял бинты, похлопывал по плечу. Вихрь слушал, не отрывая взгляда от меня.

— А в красном углу! — ведущий развернулся в мою сторону, и прожектора ослепили меня. — Восходящая звезда! Менталист, который три месяца назад совершил невозможное! Человек из ниоткуда, ставший легендой! Ваш фаворит, ваша надежда — СОКОЛ!

Рёв был ещё громче. Намного громче. Зал словно взорвался звуком — это было уже не аплодисменты, а что-то первобытное, дикое. Люди вскакивали с мест, размахивали руками, кричали что-то неразборчивое.

Они хотели, чтобы я выиграл. Точнее, хотели те, кто поставил на меня деньги. Остальным было плевать. Для большинства я был не больше чем бойцовый пёс, которого выпустили на арену для развлечения. Кто-то поставил на меня, кто-то на Вихря, но всем было всё равно, кто умрёт. Главное, чтобы зрелище было красивым, кровавым и стоило потраченных денег.

Я поднял руку, признавая их приветствие. Короткий жест, без улыбки, без лишней театральности. Просто поднял руку, дал им увидеть меня. Рёв стал ещё громче, если это вообще было возможно.

Ведущий дал толпе прокричаться ещё несколько секунд, затем поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало почти осязаемым.

— Прежде чем мы начнём, — произнёс он, и его голос стал серьёзным, — позвольте напомнить правила. Точнее, их отсутствие.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Это бой насмерть. Разрешены любые удары. Использование способностей — разрешено. Оружие — запрещено, но всё остальное — на усмотрение бойцов. — Он медленно обвёл взглядом зал. — Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не окажется мёртв или не сможет продолжать. В таком случае, второму бойцу придётся его добить. Сдача не принимается.

Тишина. Мёртвая, гнетущая тишина. Даже самые пьяные притихли, понимая серьёзность момента.

— Леди и джентльмены, — голос ведущего понизился почти до шёпота, но микрофон донёс его до каждого уголка зала, — вы пришли сюда за зрелищем. Сегодня вы его получите. Пусть победит сильнейший!

Он быстро покинул ринг, спрыгнув между канатами и исчезнув в полутьме. Музыка оборвалась. Прожектора сфокусировались только на ринге, оставляя зал в относительной темноте.

Теперь на ринге было только трое — я, Вихрь и судья.

Судья — тот самый пожилой мужчина в чёрном костюме — вышел в центр ринга. Он жестом подозвал нас обоих.

Я оттолкнулся от канатов и пошёл к центру. Вихрь зеркально повторил движение со своей стороны. Мы встретились в метре друг от друга, под ярким светом прожекторов.

Вблизи он выглядел ещё более опасным. Мышцы на руках и плечах были напряжены, готовые взорваться движением в любой момент. Дыхание ровное, спокойное. Глаза сфокусированы, без тени страха или сомнения. Это был человек, который знал, что ему нужно сделать, и был готов к этому.

Судья посмотрел на нас по очереди. Его лицо было строгим, профессиональным.

— Я хочу честного боя, — произнёс он, понимая абсурдность своих слов. — Но правила сегодня таковы, что разрешено всё. Бой продолжается до смерти одного из участников. Без вариантов. Понятно?

Мы оба кивнули.

— Поприветствуйте друг друга, — велел судья.

Я поднял забинтованные руки. Вихрь сделал то же самое. Мы коснулись кулаками — короткое, символическое прикосновение, традиция, которая ничего не значила в контексте того, что должно было произойти дальше.

И в этот момент, пока наши руки были близко, пока судья не видел наших лиц, Вихрь тихо, едва слышно, прошептал:

— Три раунда. Минимум.

Я едва заметно кивнул. Понял. Три раунда — это то время, которое нужно дать Шакалу и Голышеву для операции. Три раунда максимального напряжения, убедительной драмы, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мы отступили на шаг. Судья обвёл нас последним взглядом, затем поднял руку вверх.

— Бойцы, приготовиться!

Я вернулся в свой угол, слегка присел, приняв боевую стойку. Руки подняты, защищая лицо и корпус. Вес распределён равномерно на обе ноги. Мышцы напряжены, готовые взорваться движением.

Вихрь зеркально отразил мою позицию в своём углу. Его взгляд не отрывался от меня, изучая, оценивая, вычисляя.

Зал замер. Сотни людей затаили дыхание, ожидая.

Я видел Никонова в его ложе. Он подался вперёд, оперевшись локтями о подлокотники, бокал забыт на столике. Его глаза горели предвкушением.

Я видел Корсакова. Он сидел неподвижно, как статуя, но его пальцы барабанили по подлокотнику.

Я видел Алису. Она смотрела на меня с тем же холодным безразличием, скрестив руки на груди.

Я видел лица в толпе — сотни лиц, слившихся в единую массу, алчущую крови.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все в зале.

Судья поднял руку выше, приготовившись дать сигнал.

Секунда.

Две.

Три.

Рука судьи резко опустилась вниз.

ГОНГ!

Звук колокола прорезал тишину, и зал взорвался рёвом.

Бой начался.

Гонг оглушительно ударил по ушам, и я рванул вперёд.

Не потому что хотел начать первым — нет, план требовал растянуть бой, а не закончить его в первые секунды. Просто тело само отреагировало на звук, на выброс адреналина, на рёв толпы, который обрушился на ринг волной звука и ненависти. Ноги оттолкнулись от пола, руки поднялись в защитную позицию, и я пошёл на сближение.

Вихрь двигался зеркально — быстро, уверенно, без лишних движений. За три месяца он изменился даже внешне. Раньше в его движениях читалась некоторая небрежность чемпиона, привыкшего побеждать без особых усилий. Теперь же каждый шаг был выверен, каждое движение было выверенным и экономным. Он превратился в машину для убийства, отточенную до совершенства.

Мы сошлись в центре ринга.

Первый обмен был осторожным — разведка боем, как называл это Григорий. Вихрь выбросил левый джеб, быстрый, резкий, проверяющий. Я отклонил голову вправо, уводя лицо с линии удара, и тут же ответил своим — правый прямой в корпус. Он блокировал локтем, и мой кулак встретил твёрдую мышцу, отозвавшуюся болью в суставах.

Мы разошлись, закружили по рингу.

Публика гудела, но шум был фоновым, размытым. Всё моё внимание сконцентрировалось на противнике. На том, как он держит руки. На том, куда направлен его взгляд. На микродвижениях плеч и бёдер, которые выдавали намерение ударить.

Вихрь пошёл в атаку — серия быстрых ударов, левый-правый-левый, загоняя меня в угол. Я блокировал первые два, но третий прошёл, скользнув по рёбрам. Не сильно, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких. Я отступил, уклоняясь от следующей серии, затем нырнул под его правую руку и вышел из угла.

— Отлично! — донёсся чей-то восторженный вопль из толпы. — Вот это техника!

Техника. Да, у Вихря она была превосходной. Я видел плоды тренировок в каждом его движении — идеальная постановка ног, молниеносные переходы из атаки в защиту, удары, которые шли не просто быстро, а с правильным весом, правильным углом, правильной дистанцией. Григорий был прав. Этот Вихрь был совсем не тем, что три месяца назад.

Но у меня тоже было кое-что новенькое.

Я сосредоточился, нащупывая внутри себя знакомое тепло — эфир, текущий по венам вместе с кровью. Амулет на груди нагрелся, отзываясь на призыв. Раньше я использовал ментальный контроль прямолинейно — пытался подавить волю противника, заставить его остановиться, замедлиться, ошибиться. Грубо, топорно, с огромными затратами энергии.

Последние недели тренировок изменили подход.

Вихрь атаковал снова, и я не пытался остановить его физически. Вместо этого я выпустил тонкую нить ментального давления — не удар, а укол. Едва заметное прикосновение к его концентрации, словно кто-то щёлкнул пальцами рядом с ухом в самый ответственный момент.

Эффект был мгновенным.

Вихрь замахнулся на правый хук, но в последнюю миллисекунду его глаза дрогнули, фокус сместился, и удар прошёл мимо на добрых пять сантиметров от моего лица. Я ощутил движение воздуха, видел костяшки его пальцев, пролетающие в опасной близости, но кожи они не коснулись.

Я не стал контратаковать. Вместо этого отступил на шаг, давая ему время восстановиться.

Публика загудела — кто-то разочарованно, кто-то восхищённо. Им было всё равно, что я не добил момент. Они просто хотели видеть красивую драку.

Вихрь моргнул, будто стряхивая наваждение, и его взгляд стал жёстче. Он понял. Понял, что я сделал. Его губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как напряглись мышцы на его шее.

Сейчас он попытается использовать телекинез.

Я знал это так же точно, как знал, что солнце завтра взойдёт на востоке. Телекинез был его козырем, его главным преимуществом. И если он решит применить его в полную силу… ну, тогда мне конец. Я не смогу противостоять невидимым рукам, которые могут задушить, швырнуть, переломать кости на расстоянии.

Но для телекинеза нужна концентрация. Полная, абсолютная концентрация. Телекинетики не могут размахивать предметами как попало — каждое движение требует точного ментального контроля, удержания формы воздействия, просчёта траектории. Это как жонглировать стеклянными шарами, пытаясь при этом не споткнуться.

А я собирался сделать ему подножку.

Вихрь атаковал снова, и в этот раз я почувствовал нечто новое — лёгкое давление в воздухе, словно невидимая рука потянулась к моей груди. Он пытался оттолкнуть меня, сбить с ног телекинетическим толчком. Но для этого ему нужно было сосредоточиться на мне, удержать ментальный захват хотя бы секунду.

Я не дал ему этой секунды.

Выпустил новый укол — резкий, точечный, целясь не в сознание, а в сам процесс концентрации. Словно ткнул пальцем в глаз человеку, который пытается прицелиться из винтовки.

Вихрь споткнулся — не физически, а ментально. Его захват сорвался, давление исчезло, и вместо телекинетического удара я получил обычный правый кросс, который легко заблокировал предплечьем.

Публика взревела.

— Что это было⁈

— Он же должен был отлететь!

— Но не отлетел! Что за чертовщина?

Они видели начало, но не увидели, как оно оборвалось. Для них это выглядело как ложная атака, неудавшийся трюк. Но Вихрь и я знали правду. Я научился сбивать его концентрацию. Козырь, который я держал в тайне все эти недели, раскрылся в самый нужный момент.

Мы разошлись снова, кружа по рингу. Пот уже выступил на лбу — от жары прожекторов, от напряжения, от бешеного темпа боя. Вихрь тяжело дышал, его грудь вздымалась с каждым вдохом. Он злился. Я видел это по тому, как сжались его кулаки, как блеснули глаза.

Хорошо. Злость делает людей предсказуемыми.

Он пошёл в атаку яростно, размашисто. Серия ударов, один за другим, без пауз, без расчёта. Левый хук, правый апперкот, снова левый, круговой удар ногой. Я уходил, блокировал, отступал, давая ему выдохнуться. Григорий учил меня этому — пусть противник тратит силы, пусть выдыхается, а ты экономь энергию.

Но при этом надо выглядеть так, будто ты на пределе.

Я намеренно пропустил один удар — скользящий по рёбрам, не сильный, но достаточно, чтобы меня качнуло. Публика загудела. Я отступил, словно пошатнувшись, прижался спиной к канатам.

Вихрь рванул вперёд, видя слабость. Он был умён, но в данный момент слишком сосредоточен на победе, чтобы задуматься, не ловушка ли это.

Я встретил его контратакой — апперкот в челюсть, резкий, с вложением всего веса. Удар прошёл чисто, и я почувствовал, как его голова откинулась назад, как задрожали его ноги. На мгновение он потерял координацию, и я мог бы добить его. Мог бы пойти в серию, вырубить, закончить этот бой за минуту.

Но я не стал.

Вместо этого отступил, давая ему время восстановиться. Публика снова взревела — кто-то в восторге, кто-то в недоумении. Почему Сокол не добивает? Почему упускает момент?

Потому что мне нужно растянуть бой. Потому что где-то там, в особняке Корсакова, Шакал и Голышев отчаянно ищут Кристи. И каждая лишняя минута на ринге — это ещё один шанс для них.

Я бросил быстрый взгляд в сторону зала. Где-то там, среди толпы, должен был быть человек Шакала. Мы договорились, что он будет передавать сигналы — простые, незаметные жесты, которые скажут мне, как идут дела. Большой палец вверх — Кристи найдена. Палец вниз — проблемы. Кулак на груди — всё идёт по плану.

Я нашёл его взглядом — невысокий мужчина в сером плаще, стоящий у самой стены, почти скрытый в тени. Он смотрел на меня и, заметив мой взгляд, медленно, едва заметно, покачал головой.

Нет. Нет информации. Нет Кристи.

Холод прошёлся по спине. Что-то идёт не так. Где она? Они должны были уже найти её, проверить весь особняк, вытащить…

— Сокол!

Крик Григория вернул меня в реальность. Я дёрнулся, инстинктивно уклоняясь, и кулак Вихря просвистел в миллиметре от моего лица. Ещё немного, и он размазал бы мне нос по всему лицу.

Чёрт. Отвлёкся. Нельзя отвлекаться на ринге. Это смертельно.

Вихрь не дал передышки. Он пошёл в атаку снова, и на этот раз я видел холодную решимость в его глазах. Он понял, что я делаю. Понял, что даю ему шанс на время перехватить инициативу. Бой должен выглядеть честным.

Его техника была безупречной. Комбинация из пяти ударов — левый джеб, правый кросс, левый хук в печень, правый апперкот, завершающий круговой удар ногой. Боксерская техника плюс уличные приемчики. Я блокировал первые три, но четвёртый прошёл, впечатавшись мне в подбородок.

Мир качнулся.

Звуки притупились, картинка поплыла. Я почувствовал металлический привкус крови во рту — прикусил язык или губу, не разобрал. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, упираясь рукой в пол.

Рёв толпы стал оглушительным.

— ВИХРЬ! ВИХРЬ! ВИХРЬ!

Они скандировали его имя ритмично, в такт ударам сердца. Я видел его ноги перед собой, видел, как он остановился, тяжело дыша, глядя на меня сверху вниз. Один удар. Один хороший удар ногой в голову — и я вырублен. Бой окончен. Он может добить меня, закончить всё это.

Но он не стал.

Вместо этого отступил на шаг, давая мне подняться. Наши взгляды встретились, и я прочёл в его глазах вопрос. «Ты в порядке? Можешь продолжать?»

Я кивнул, сплюнул кровь на настил и поднялся. Голова кружилась, но я заставил себя выпрямиться, поднять руки в защитную позицию. Показать, что я всё ещё в игре.

Мы снова начали кружить по рингу. Только теперь я был осторожнее. Больше никаких отвлечений. Сосредоточиться на бое, на противнике, на том, чтобы просто выжить следующие несколько минут.

Вихрь атаковал снова, и я встретил его. Обмен ударами, быстрый, жёсткий, без пощады. Мой кулак в его рёбра, его локоть в мою челюсть. Моя нога в его бедро, его кулак в мой корпус. Мы дрались в ближнем бою, почти вплотную, и каждый удар отдавался болью, которая накапливалась, наслаивалась, превращаясь в общий гул.

И всё это время я продолжал сбивать его концентрацию.

Каждый раз, когда чувствовал, что он собирается использовать телекинез, я выпускал ментальный укол. Не грубую атаку, а точечное воздействие, словно щёлкал выключателем в самый неподходящий момент. Вихрь злился, это было видно. Его лицо краснело от натуги, от попыток сосредоточиться, собрать энергию, нанести телекинетический удар.

Но я не давал.

Снова и снова, методично, безжалостно. Каждый раз, когда он пытался, я ломал процесс. И с каждым разом он становился злее, яростнее, а его удары — резче и опаснее.

Публика была в восторге.

— Это искусство! — кричал кто-то в первых рядах. — Смотрите, как они двигаются!

— Вихрь его размажет!

— Нет, Сокол держится! Боже, какая техника!

Для них это было шоу. Красивое, динамичное, драматичное. Они не понимали, что мы не просто дерёмся — мы играем в игру, растягивая время, давая возможность другим завершить свою часть плана.

Я бросил ещё один быстрый взгляд в сторону зала. Человек Шакала всё ещё стоял у стены. На этот раз он поднял руку к лицу, почесав бровь — сигнал, который означал «ситуация сложная».

Дерьмо.

Вихрь заметил моё замешательство и воспользовался им. Его кулак впечатался мне в живот, выбивая воздух из лёгких. Я согнулся, задыхаясь, и его второй удар прошёл по скуле, заставив голову дёрнуться в сторону. Мир снова поплыл, но я заставил себя держаться, не падать, продолжать двигаться.

Мы дрались ещё минуту. Яростно, беспощадно, на пределе возможностей. Каждый удар отзывался болью, каждое движение требовало усилий. Пот заливал глаза, кровь текла из разбитой брови, воздуха не хватало. Но я продолжал.

И тут, сквозь рёв толпы, я услышал звук, который ждал всё это время.

ГОНГ.

Первый раунд окончен.

Я отступил в свой угол, тяжело дыша. Ноги дрожали, руки налились свинцом. Григорий был рядом мгновенно, протягивая бутылку с водой и полотенце.

— Ты в порядке? — спросил он быстро, осматривая моё лицо. — Бровь рассечена, но не глубоко. Дыши. Медленно.

Я кивнул, делая глубокие вдохи. Вода, солёная от крови, обожгла губы. Выплюнул её в специальное ведро и сделал ещё глоток.

— Ты хорошо держишься, — Григорий вытирал пот с моего лица. — Но он становится быстрее. Видишь? Он адаптируется. Тебе нужно менять тактику.

Я не слушал. Мой взгляд был прикован к человеку Шакала. Тот стоял на том же месте, но теперь его лицо было напряжённым. Он смотрел на меня, и его глаза говорили то, что я не хотел слышать.

Медленно, так медленно, что я едва уловил движение, он поднял руку и сжал её в кулак. Затем покачал головой. Снова. И снова.

Нет. Нет. Нет.

Они не нашли её.

Понимание ударило сильнее, чем любой кулак Вихря. Что-то пошло не так. Корсаков переместил Кристи, или они не могут пробраться в нужное место, или… чёрт, я не знаю. Но план рушится. С каждой секундой, с каждой минутой он рушится, превращаясь в пыль.

А у меня всё ещё два раунда впереди.

Два раунда, в течение которых я должен держаться, продолжать драться, не показывать, что всё идёт к чертям.

Я закрыл глаза на долю секунды, позволяя этой мысли осесть. Кристи нет. План не работает. Я дерусь за время, которое может оказаться бессмысленным.

— Сокол, — голос Григория вернул меня. Он смотрел на меня с беспокойством. — Ты уверен, что всё в порядке?

— Да, — прохрипел я, открывая глаза. — Всё нормально. Продолжаем.

Он изучал моё лицо ещё секунду, затем кивнул.

— Хорошо. Тогда слушай. Во втором раунде он будет агрессивнее и попытается закончить быстро. Не дай ему это сделать. Работай на дистанции. Понял?

Я кивнул, но мысли были далеко. Где-то там, в особняке Корсакова, Шакал и Голышев метались по комнатам, отчаянно пытаясь найти то, что, возможно, уже невозможно найти.

А я здесь. На ринге. Под прожекторами. В окружении сотен людей, жаждущих моей крови.

И я должен продолжать драться.

Особняк Корсакова встретил их тишиной.

Голышев, Шакал и двое агентов Ростовского княжества подошли к служебному входу с тыла здания. Здесь не было прожекторов, камер или патрулей — только старая дубовая дверь с простым замком, который Шакал вскрыл за тридцать секунд.

— Слишком легко, — прошептал один из агентов, молодой парень с острыми чертами лица по имени Олег. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — согласился Голышев, вытаскивая из-за пояса пистолет. — Но выбора нет. Время идёт.

Они проскользнули внутрь, оказавшись в узком коридоре служебного крыла. Стены из голого камня, тусклые лампочки под потолком, запах пыли и старого дерева. Шакал двигался первым, так как лучше всех ориентировался в местной планировке.

— Комнаты для прислуги на первом этаже, — шептал он, ведя их вперёд. — Основные покои — второй и третий. Если он держит девчонку как почётную гостью, она будет наверху. Если как заложницу, тогда в подвале.

— Тогда начнём сверху и спустимся вниз, — решил Голышев. — Олег, ты с нами. Виктор, — он кивнул второму агенту, широкоплечему мужчине с короткой стрижкой, — останешься здесь. Прикрой отход.

Виктор кивнул, устраиваясь в тени около двери. Остальные двинулись дальше.

Лестница на второй этаж оказалась в конце коридора — узкая, витая, с потёртыми ступенями. Они поднимались быстро, но осторожно, каждый шаг выверен так, чтобы не скрипнуть. Голышев шёл впереди, пистолет наготове, глаза постоянно сканировали пространство. За ним Шакал, затем Олег.

Второй этаж встретил их роскошью. Широкий коридор с высокими потолками, ковёр под ногами, картины на стенах, хрустальные бра. Двери располагались по обе стороны, каждая массивная, из тёмного дерева с бронзовыми ручками.

— Проверяем по одной, — прошептал Голышев. — Быстро и тихо.

Первая дверь — библиотека. Стеллажи с книгами, кожаные кресла, камин. Пусто.

Вторая — спальня. Огромная кровать с балдахином, гардероб, туалетный столик. Тоже пусто.

Третья — кабинет. Письменный стол, сейф, карта на стене. Никого.

— Чёрт, — выдохнул Шакал. — Где она?

— Может, на третьем? — предположил Олег.

Они поднялись выше. Третий этаж был меньше — всего четыре двери. Проверили все. Гостевые комнаты, ванная, ещё одна спальня. Везде пусто, словно особняк был необитаем.

— Этого не может быть, — Голышев сжал пистолет крепче. — Корсаков сказал, что держит её здесь. Мы видели охрану снаружи. Значит, кто-то здесь должен быть.

— Может, в подвале, — предложил Шакал. — Надо проверить.

Они вернулись на первый этаж и нашли дверь, ведущую вниз. Тяжёлая, металлическая, с замком покрепче, чем у служебного входа. Шакал повозился с ним почти минуту, прежде чем механизм поддался с глухим щелчком.

Подвал был холодным и сырым. Низкие потолки, каменные стены, запах плесени. Несколько дверей по коридору, за каждой — неизвестность. Голышев открывал их одну за другой, и каждый раз — пустота.

Кладовая. Винный погреб. Котельная. Комната с какими-то ящиками.

Только вот девчонки здесь не было.

— Её здесь нет, — Шакал ударил кулаком по стене. — Корсаков нас провёл!

— Или она вообще не была в особняке, — мрачно добавил Голышев. — Он мог держать её где угодно. В другом доме, в гостинице, у кого-то из союзников…

— У нас осталось две минуты до конца первого раунда, — напомнил Олег, глядя на часы. — Что делаем?

Голышев стоял молча, переваривая ситуацию. План рушился. Без Кристи весь смысл операции терялся. Макс там, на ринге, рискует жизнью, растягивает бой, даёт им время. А они не могут ничего сделать.

— Поднимаемся, — решил он наконец. — Проверим ещё раз основные комнаты. Может, пропустили что-то. Тайные комнаты, потайные двери…

Они вернулись наверх и начали осмотр заново. На этот раз тщательнее — простукивали стены, проверяли за картинами, искали скрытые механизмы. Время утекало, каждая секунда была на вес золота.

Но результат был тем же.

Пусто.

Голышев остановился посреди коридора второго этажа, чувствуя, как внутри поднимается безысходность. Они опоздали. Или Корсаков оказался умнее. Или…

— Нам пора уходить, — тихо сказал Шакал. — Первый раунд должен был закончиться. Если мы не уйдём сейчас, могут заметить.

— Но девчонка…

— Её здесь нет! — Шакал повысил голос, затем, спохватившись, понизил. — Слышишь? Её нет. Мы всё проверили дважды. Либо её переместили, либо она была в другом месте с самого начала.

Голышев сжал челюсти. Он знал, что Шакал прав. Но признать провал было невыносимо тяжело.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Уходим. Но тихо. Никаких следов.

Они начали спускаться по лестнице, когда услышали звук.

Шаги.

Где-то внизу, в служебном крыле. Тяжёлые, уверенные шаги нескольких человек. Голышев замер, поднял руку, останавливая остальных. Прислушался.

Голоса. Мужские, низкие. Что-то обсуждали.

— Охрана, — прошептал Олег. — Они обходят дом.

— Чёрт, — Шакал оглянулся на коридор позади. — Мы в ловушке. Если спустимся, наткнёмся на них. Если останемся здесь, обнаружат.

Голышев быстро прикидывал варианты. Драка? Нет, слишком шумно, привлечёт внимание. Спрятаться? Где? Комнаты заперты, коридор открытый…

— Окно, — сказал он быстро. — Есть выступ снаружи?

Шакал подошёл к ближайшему окну, выглянул.

— Есть. Узкий, но можно пройти.

— Тогда выходим через окно. Быстро.

Они открыли створку, стараясь не шуметь. Холодный воздух ворвался в коридор, неся снег. Голышев первым перебрался на карниз, прижимаясь спиной к стене здания. Узкая полоска камня, шириной не больше ступни, тянулась вдоль стены. Внизу — три этажа до земли, голые кусты и каменная мостовая.

Один за другим они перебрались на карниз и начали медленно двигаться в сторону, где находился водосточная труба. Ветер рвал одежду, снег слепил глаза, но они продолжали.

Наконец добрались до трубы. Голышев проверил её на прочность, затем начал спускаться. Труба скрипела, но держалась. Шакал последовал за ним, затем Олег.

Когда они оказались на земле, должен был начаться второй раунд.

— Виктор, — Голышев достал рацию и тихо позвал. — Мы снаружи. Уходи тоже. Встречаемся в условленном месте.

Тишина. Потом треск помех.

— Принял. Ухожу.

Они быстро покинули территорию особняка, растворившись в ночи. Операция провалилась. Кристи не найдена.

А на ринге Макс только что закончил первый раунд, не зная, что всё, ради чего он терпел боль, оказалось напрасным.

— Сокол! — голос Григория вернул меня в реальность. Он схватил моё лицо обеими руками, заставляя посмотреть на него. — Ты здесь вообще? Слышишь меня?

— Слышу, — прохрипел я, хотя это была ложь.

Его глаза сузились, изучая моё лицо. Он был слишком опытным, чтобы не заметить перемену. Ещё минуту назад я был сосредоточен, контролировал ситуацию, действовал по плану. Сейчас же во мне что-то сломалось, и он это видел.

— Что случилось? — спросил он тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал.

— Ничего, — я еще раз мотнул головой. — Просто устал.

Ложь. Мы оба это знали. Но Григорий не стал давить. Вместо этого продолжил вытирать кровь, проверять синяки, готовить меня ко второму раунду.

А я сидел, тупо глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное и злое. Ярость? Отчаяние? Безысходность? Всё сразу, смешанное в один ядовитый коктейль.

Я старался. Честное слово, старался. Играл по их правилам, заключал сделки, верил, что могу перехитрить систему. Что могу спасти хоть одного человека из этого дерьма.

И снова — ничего.

Снова всё рушится. Снова я один против всего мира. Снова приходится платить за ошибки, которых не совершал.

Мой взгляд сам собой скользнул на противоположный угол ринга.

Вихрь сидел на своём стуле, его тренер суетился рядом, что-то быстро говоря и проверяя бинты. Но Вихрь его не слушал. Он смотрел прямо на меня.

И в его взгляде я увидел понимание.

Он знал. Без слов, без сигналов — просто знал, что что-то пошло не так. Может, заметил мою реакцию. Может, сам искал знак в толпе и понял по моему лицу. Неважно. Важно то, что сейчас, в этом взгляде, не было ни торжества, ни злорадства.

Только понимание, что мы оба ошиблись.

Вихрь медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. Короткое движение подбородка, которое означало:

«Всё плохо?».

Я ответил таким же кивком.

«Может быть».

Секунда. Две. Мы смотрели друг на друга через пространство ринга, и в этом молчаливом диалоге было больше честности, чем во всех словах, которыми обменивались за последние дни.

Потом Вихрь медленно поднял правую руку. Сжал её в кулак, задержал на мгновение. Затем разжал. Снова сжал. Снова разжал.

Я понял.

Это было не прежнее соглашение о растяжке боя. Это было новое послание: «Я буду бить тебя по-настоящему. Без поддавков. Без театра. Если хочешь достойно умереть — дерись, как мужчина».

Что-то внутри меня откликнулось на этот вызов. Не радость — нет, какая к чёрту радость. Скорее облегчение. Мне надоело притворяться. Надоело играть в шахматы с боссами, которые всегда на десять ходов впереди. Надоело быть умным, расчётливым, стратегичным.

Я хотел просто драться.

Честно. Яростно. До последнего вздоха.

Я поднял свою руку и повторил его жест. Кулак. Разжать. Кулак. Это был ответ: «Принято. Давай закончим это».

Вихрь усмехнулся — криво, без радости, но с чем-то вроде уважения. Потом отвернулся, возвращаясь к своему тренеру.

А я закрыл глаза, делая глубокий вдох.

— Что это было? — спросил Григорий, наблюдавший за нашим молчаливым обменом.

— Послание, — ответил я, открывая глаза. В них больше не было той пустоты, что была минуту назад. Вместо неё зажёгся огонь — яростный, разрушительный, готовый сжечь всё на своём пути. — Это будет очень тяжелый раунд.

Григорий изучал моё лицо ещё секунду, затем медленно кивнул.

— Тогда будь готов, — сказал он, убирая бутылку и полотенце. — Потому что сейчас начнётся ад.

Где-то вдали зазвучал предупредительный звонок. Тридцать секунд до начала второго раунда.

Я поднялся со стула. Ноги дрожали — от усталости, от боли, от адреналина. Но я заставил себя выпрямиться, расправить плечи, поднять подбородок. Маска. Мне всё ещё нужна была маска.

Только теперь это была не маска холодного расчётливого бойца.

Это была маска зверя, загнанного в угол и готового сдохнуть, но унести с собой как можно больше врагов.

Григорий спрыгнул с ринга, оставляя меня одного. Судья вышел в центр, поднимая руку. Публика загудела, предвкушая продолжение. Прожектора слепили, превращая лица в размытые пятна.

Где-то там, в одной из лож, сидел Никонов. Ждал моей победы. Своих дивидендов от инвестиции в уличного оборванца.

Где-то там сидел Корсаков и наслаждался тем, как две его пешки убивают друг друга на потеху публике.

Где-то там, в толпе, были сотни людей, которые поставили деньги на мою жизнь или смерть.

И всем им было плевать, что на самом деле происходит на этом ринге.

Для них это было шоу.

Но для нас с Вихрем — это была война.

Судья опустил руку.

Звук колокола ударил как выстрол, и я рванул вперёд.

На этот раз без оглядки. Без расчётов. Без мыслей о том, сколько времени нужно тянуть.

Просто вперёд.

Мы встретились в центре ринга с такой силой, что воздух между нами, казалось, взорвался.

Первый удар был моим. Правый кросс в челюсть, вложенный от бедра, со всей злостью, что копилась последние минуты. Вихрь качнулся, но устоял и тут же ответил левым хуком в печень. Резким, жёстким, выбивающим воздух из лёгких.

Я согнулся, задыхаясь, и почувствовал, как воздух вокруг меня сгущается, превращаясь в нечто почти осязаемое. Невидимое давление легло на грудь, плечи, пыталось вдавить меня в настил. Телекинез. Вихрь сумел собраться, сфокусировать остатки эфира в одну точку и теперь пытался придавить меня к полу всей тяжестью своей воли.

Амулет на груди вспыхнул ответным жаром, и я выпустил ментальный укол прямо в центр его концентрации. Вихрь дёрнулся, его фокус рассыпался на осколки, и давление моментально исчезло. Я не дал ему времени восстановиться. Колено взлетело вверх, целясь прямо в его челюсть.

Но даже в полуоглушённом состоянии его инстинкты сработали. Голова качнулась в сторону, и удар прошёл по касательной, едва задев скулу. Его ответ последовал немедленно. Локоть с силой впечатался мне в лицо, и мир на мгновение поплыл и накренился.

Публика взревела так, что стены, казалось, задрожали от этого звука.

Мы разошлись на мгновение, тяжело дыша, изучая друг друга. Глаза Вихря были жёсткими, сосредоточенными. Ментальная энергия текла вокруг него, почти видимая в воздухе, искажающая пространство.

Он атаковал снова. Теперь не только физически.

Его кулак полетел в моё лицо. Одновременно невидимый толчок ударил мне в грудь. Двойная атака. Я не мог блокировать обе сразу.

Инстинкт сработал быстрее мысли, заставив меня нырнуть под его кулак. Удар просвистел над моей головой, но телекинетический толчок, сопровождавший его, всё равно зацепил меня, швырнув назад. Я пролетел добрых два метра и едва удержался на ногах, балансируя на грани падения.

Вихрь не дал мне ни секунды передышки. Он рванул следом, и я только успел поднять руки в защиту, когда на меня обрушилась его яростная серия. Левый джеб, правый кросс, снова левый, хук сбоку, апперкот снизу. Удары сыпались один за другим, а между ними я ощущал короткие телекинетические толчки, пытающиеся выбить меня из равновесия, заставить оступиться, открыться.

Я отступал шаг за шагом, блокируя что мог, пропуская остальное. Спина приближалась к канатам с каждым его броском вперёд. Ещё пара секунд, и я окажусь зажат в углу, без пространства для манёвра, превратившись в мишень для его кулаков.

Хватит. Хватит защищаться.

Эфир в моих венах вскипел ответной яростью, горячий и требовательный, готовый вырваться наружу. Амулет на груди раскалился так, что обжигал кожу даже через ткань. Я собрал всё это, сфокусировал и выпустил не точечный укол, как раньше, а широкую волну ментального давления. Грубую, неотточенную, но мощную. Это был не приказ и не внушение. Просто хаос, ментальный шум, врывающийся в его сознание и разрывающий концентрацию на куски.

Вихрь споткнулся посреди атаки, его движение сломалось. Глаза расширились, в них мелькнуло непонимание, фокус сорвался, и начатая серия ударов оборвалась, не завершившись.

Я не дал ему опомниться. Апперкот снизу вошёл в солнечное сплетение, согнув его пополам и заставив хватать ртом воздух. Не останавливаясь, я развернулся и пустил хук слева в висок. Его голова дёрнулась в сторону от удара, и я закончил комбинацию правым прямым в лицо. Кровь брызнула из рассечённой брови, заливая ему глаз.

Но Вихрь не рухнул. Вместо того чтобы отступить или попытаться восстановить дистанцию, он взорвался ответной яростью. Его руки схватили меня за плечи и рывком притянули вплотную, не давая развить атаку. В следующее мгновение его лоб с размаху врезался мне в переносицу. Классический уличный приём, грубый и эффективный. Мир вспыхнул белыми искрами перед глазами, а нос взорвался такой болью, что на секунду перестало что-либо существовать кроме неё.

Но это было ещё не всё.

Я почувствовал, как меня обхватывает нечто невидимое. Со всех сторон, одновременно. Невидимые руки сжали моё тело, оторвали от настила и швырнули в воздух. Полноценный телекинетический бросок. Несмотря на ментальную атаку, несмотря на нокдаун, Вихрь сумел собраться, сфокусировать остатки эфира и использовать свой дар в полную силу.

Я летел через весь ринг, абсолютно беспомощный, без контроля над собственным телом. Время странно растянулось, превращая секунды в вечность. Я видел размытые лица в толпе, открытые рты, вскинутые руки. Яркие вспышки прожекторов слепили глаза. Канаты приближались с ужасающей скоростью, но я до них не долетел.

Удар о настил пришёлся на спину и выбил из лёгких абсолютно весь воздух.

Мир погас. Просто выключился, как лампа, у которой перегорела нить.

Когда очнулся, уже лежал на спине. Настил под мной был твёрдым и холодным. Прожектора слепили, превращаясь в размытые пятна света. Где-то далеко ревела толпа, но звук доходил искажённо, словно через толщу воды.

В рёбрах что-то хрустнуло. Точно треснуло. Каждый вдох отдавался острой болью. Голова гудела. Из носа текла кровь, заливая рот металлическим привкусом.

Лежал и думал: а может, хватит? Может, просто остаться здесь? Закрыть глаза и не вставать?

Было бы так просто. Так легко. Просто сдаться.

Но потом вспомнил глаза Кристи в тот день, когда мы бежали из столицы. Полные страха, но доверяющие мне. Верящие, что я вытащу её из любого дерьма.

Вспомнил Гаррета, который отдал жизнь, чтобы у меня был шанс.

Вспомнил Мышонка и его друзей, которые пришли утром подарить свои талисманы и веру в то, что уличная крыса может стать чем-то большим.

Вспомнил самого себя. Того пацана из трущоб, который выжил, когда все должны были сдохнуть. Который дрался за каждый кусок хлеба, за каждый глоток воздуха, за право просто существовать в этом проклятом мире.

Я не умру здесь. Не сейчас. Не так.

С рыком, больше похожим на звериный вой, я перевернулся на живот и оттолкнулся. Мышцы горели, суставы трещали, в лёгких не хватало воздуха. Но я встал.

Публика взорвалась рёвом, который заглушил даже стук собственного сердца.

Вихрь стоял в нескольких шагах, согнувшись и держась за рёбра. Его лицо было красным от крови и пота, один глаз начинал опухать, губа рассечена. Тот телекинетический бросок вымотал его почти так же, как и меня. Его руки дрожали, дыхание сбивалось. Такие мощные проявления дара выжигали эфир с бешеной скоростью.

Наши взгляды встретились.

И мы оба усмехнулись. Криво, болезненно, но искренне.

Два идиота, которые не знали, когда сдаваться.

Я выплюнул кровь на настил и пошёл вперёд. Шатаясь, еле держась на ногах, но я шёл.

Вихрь двинулся навстречу.

Мы встретились в центре ринга и снова начали бить друг друга.

Медленнее теперь. Слабее. Уже не было той взрывной скорости первых минут. Каждый удар давался с трудом, каждое движение требовало воли. Но мы продолжали.

Его кулак в моё лицо. Я почти не почувствовал. Уже всё онемело.

Ответил ментальным уколом и хуком слева. Вихрь качнулся. Его попытка собрать телекинез сорвалась, не успев начаться.

Он контратаковал локтём в рёбра. Я согнулся от боли, но выпустил новую волну ментального давления. Не сильную, просто помеху. Постоянное жужжание в мозгу, не дающее сосредоточиться.

Вихрь рычал от злости. Каждый раз, когда он пытался собраться, использовать телекинез, я ломал процесс. Это выматывало нас обоих. Его попытки, мои срывы, постоянная ментальная война параллельно с физической.

Мы дрались вплотную, где каждое дыхание было слышно, где пот смешивался с кровью, где не было места для красоты или техники. Только воля. Только ярость. Только отказ сдаваться.

Его удар в корпус. Моё колено в бедро.

Моя попытка ментального давления. Его короткий телекинетический толчок, сбивающий меня с шага.

Его локоть в челюсть. Мой хук в печень.

Мы били друг друга на чистой воле. Тело уже отказывалось слушаться, эфир выгорал до последней капли, боль стала абстрактным понятием, лишённым смысла.

Толпа сходила с ума. Это был не просто бой. Это была война двух Одарённых, двух воль, двух существ, отказывающихся признать поражение.

Где-то вдали зазвучал предупредительный звонок. Десять секунд до конца раунда.

Вихрь услышал его. Я тоже. Мы посмотрели друг на друга. В этом взгляде был немой вопрос. Последний?

Последний, ответил я кивком.

Мы отступили на шаг. Собрали последние остатки сил. Последние капли эфира. Последнюю волю к действию.

Пять секунд.

Вихрь собирался. Весь его эфир, всё, что осталось, стекалось в одну точку. Телекинез. Последний, отчаянный бросок всех сил.

Я сделал то же самое. Амулет на груди горел так, что казалось, вот-вот прожжёт кожу. Весь оставшийся эфир, вся ментальная сила, всё, что я мог выжать из себя.

Четыре секунды.

Мы пошли навстречу друг другу.

Три секунды.

Вихрь атаковал первым. Его кулак полетел в моё лицо. Одновременно невидимая сила ударила в грудь, пытаясь остановить, придавить, сбросить с ног.

Две секунды.

Я пропустил его кулак мимо головы и выпустил всё. Всю ментальную силу, весь эфир, всю волю в один удар. Не в его сознание. В его концентрацию. Разрывая её, ломая, уничтожая способность собраться.

Телекинетическое давление исчезло, как лопнувший пузырь.

И мой кулак впечатался в его челюсть.

Одна секунда.

Его удар, пущенный вслепую, по инерции, достиг моего виска.

Мир взорвался болью и светом одновременно.

ГОНГ!

Звук колокола разорвал реальность, и мы оба рухнули.

Не на землю — друг на друга. Вихрь упал вперёд, я — навстречу ему. Мы встретились посередине и медленно сползли вниз, держась друг за друга просто чтобы не упасть окончательно.

Я опустился на колени, опираясь лбом о его плечо. Он держался за мои плечи, тяжело дыша мне в ухо. Мы замерли в этой странной позиции. Это были не объятия, не борьба, а что-то среднее. Два измотанных бойца, которые просто не могли больше стоять.

Публика орала так громко, что, казалось, здание вот-вот рухнет. Но я их не слышал. Слышал только своё дыхание, хриплое и неровное, и дыхание Вихря, такое же изломанное.

— Ты… псих, — выдохнул он в моё ухо.

— От психа… слышу, — прохрипел я в ответ.

Потом руки судьи разъединили нас. Он помог мне подняться, отвёл в угол. Там уже ждал Григорий, с такими глазами, будто увидел призрака.

Я рухнул на стул, и он тут же начал работать — вода, полотенце, нашатырь. Суетился, что-то говорил, но я его не слушал.

Мой взгляд был прикован к дальней стене.

К человеку Шакала.

Он всё ещё стоял там, в тени. Но теперь его поза изменилась. Напряжение ушло, сменившись чем-то другим.

Наши взгляды встретились через весь зал. Через сотни голов, через дым и огни, через весь этот безумный цирк.

Долгая секунда. Бесконечная секунда, в которой умещалась вся моя судьба и судьба Кристи.

Человек Шакала медленно, словно неохотно, поднял правую руку.

Мир остановился.

Мои лёгкие перестали работать. Время замерло между секундами, застывшее в ожидании.

Рука медленно двигалась вверх. Сантиметр за сантиметром. Мучительно медленно.

Я видел каждую деталь — как дрожат его пальцы, как напряжена его челюсть, как он смотрит мне прямо в глаза.

Рука поднялась до уровня груди.

Остановилась.

Пальцы начали сжиматься в кулак.

Или… раскрываться?

— Сокол! — голос Григория ворвался в мой туман. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточился! У тебя сотрясение, чёрт возьми, ты меня слышишь?

Но я не отрывал взгляда от человека Шакала.

Его рука замерла в воздухе, пальцы начали складываться в жест, который должен был ответить на единственный важный вопрос.

Но в этот момент передо мной возникла фигура в чёрном. Судья шагнул прямо в мою линию обзора, наклонился ко мне, загораживая собой весь зал.

— Ты можешь продолжать? — его голос звучал приглушённо, словно доносился издалека. — Отвечай быстро. Последний раунд. Если не можешь встать, я останавливаю бой. И плевать мне на ваш «бой до смерти»!

Я попытался заглянуть ему за плечо, отчаянно пытаясь разглядеть человека Шакала сквозь широкую спину судьи. Там, у дальней стены, в тени. Рука медленно поднималась. Пальцы начали складываться в жест…

— Сокол! — судья схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, полностью перекрывая обзор.

Я дёрнулся, пытаясь увидеть. Пытаясь понять. Большой палец вверх? Вниз? Кулак?

Судья не отпускал.

За его спиной зазвенел предупредительный звонок третьего раунда.

— Можешь продолжать? — требовал он ответа.

Я рванулся в сторону, наконец освободившись от его хватки. Посмотрел туда, где стоял человек Шакала.

Он всё ещё был там. Смотрел прямо на меня. Рука замерла в воздухе.

И я увидел жест…

Голышев и Шакал. То же время…

Они отошли от особняка метров на пятьдесят, когда из темноты материализовалась маленькая фигурка. Настолько тихо, что даже опытные агенты вздрогнули, инстинктивно хватаясь за оружие.

Уличный мальчишка — худой, в поношенной куртке, со взлохмаченными волосами, покрытыми снегом. Он стоял посреди переулка, тяжело дыша, с горящими от быстрого бега щеками.

Голышев автоматически потянулся к пистолету, но Шакал остановил его жестом.

— Свой, — коротко бросил он и шагнул к мальчишке. — Мышонок? Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Вы… вы же её ищете? — выдохнул пацан, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух. — Девчонку… Сокола?

Шакал обернулся к Голышеву:

— Это местный пацан. Знакомый нашего общего друга.

Голышев опустился на одно колено, оказываясь на уровне глаз мальчишки. Он изучал его быстрым, профессиональным взглядом, оценивая, можно ли доверять.

— Откуда ты её знаешь? — спросил он ровным тоном.

— Она девчонка Сокола… — Мышонок сглотнул, всё ещё пытаясь отдышаться. — А я обещал ему помочь, следил за вами. Видел, как вы шарите по особняку. — Его взгляд метнулся к тёмным окнам здания позади них. — Но её там нет. Уже два дня как нет.

— Тогда где она, пацан? — Шакал шагнул ближе, его изуродованное татуировками лицо выглядело особенно зловеще в тусклом свете фонаря. — Только давай быстрее, у нас времени в обрез.

— Знаю, — кивнул Мышонок, выпрямляясь. Страх в его глазах сменился решимостью. — Мои ребята… мы слышали, как охранники Корсакова говорили между собой. Возле таверны «Ржавый якорь». Они думали, что никто не слушает, но мы умеем быть незаметными. — Он сглотнул, ускоряясь. — Один сказал другому, что охраняют какую-то важную девчонку. И ещё какую-то семью. В защищённой квартире.

— И ты просто поверил пьяной болтовне? — недоверчиво протянул Олег.

— Нет, — Мышонок покачал головой. — Мы проследили за ними, когда они шли на смену. Наблюдали за зданием. Там точно кого-то держат. Мы видели, как носили еду, слышали женский голос из окна. — Он указал куда-то в сторону соседних улиц. — Они буквально на соседней улице.

— Кто там ещё? — быстро спросил Голышев.

— Какая-то семья, — мальчишка пожал плечами. — Три человека. Мы не знаем кто, но охранники говорили, что это часть сделки. Что босс держит их как страховку.

Голышев и Шакал переглянулись. Семья Вихря. Всё сходилось. Корсаков держал обоих, и Кристи, и семью Вихря, в одном месте, подальше от своего особняка. Страховка на случай, если что-то пойдёт не так.

— Сколько охраны? — быстро спросил Голышев.

— Четверо. Может, пятеро, — Мышонок сосредоточился, вспоминая. — Но они ведут себя расслабленно и явно не ждут нападения.

Голышев поднялся на ноги, его челюсть сжалась. Времени оставалось всё меньше. Второй раунд должен был вот-вот закончиться, а значит, у них оставалось максимум пять минут на всю операцию.

— Веди, — коротко сказал он мальчишке.

Они двинулись за мальчишкой. Тот вёл их коротким путём, вдоль стены особняка Корсакова, затем свернул в узкий проход между зданиями. Шакал не отставал, его опыт контрабандиста позволял двигаться почти бесшумно. Агенты Ростовского княжества следовали сзади, держа руки на оружии.

Меньше минуты, и они оказались перед другим зданием.

Оно было ничем не примечательным. Обычный жилой дом в приличном районе, четыре этажа из потемневшего кирпича, с балконами и аккуратными окнами. Ничто не выдавало в нём секретного убежища. Именно поэтому оно и было идеальным укрытием. Кто будет искать заложников Корсакова в доме, который стоит в прямой видимости от его особняка?

Мышонок остановился за углом, указывая на третий этаж.

— Вон то окно, — прошептал он. — Где горит свет.

Голышев изучал здание, просчитывая варианты. Прямой штурм? Слишком шумно. Тихое проникновение? Нет времени. Нужно было действовать быстро и эффективно.

— Придется атаковать в лоб, — пробормотал Шакал, оценивая расклад. — Если начнётся стрельба, девчонка и семья могут пострадать.

— Стрельбы не будет, — спокойно сказал Голышев.

Он снял пистолет с предохранителя и протянул его Виктору.

— Прикройте меня. Будьте готовы ворваться, когда я дам знак.

Шакал нахмурился:

— И как ты собираешься…

— У меня есть план, — перебил Голышев. — Просто прикройте.

Олег и Виктор переглянулись, но заняли позиции по обе стороны от входа. Шакал кивнул, понимая, что объяснений не будет.

Голышев вышел из тени и направился к подъезду. Каждый его шаг был выверен, тих, почти бесшумен. Он прошёл мимо спящих окон первого этажа, поднялся по лестнице, миновал второй.

Третий этаж. Квартира номер восемь. За дверью слышались приглушённые голоса, мужские, низкие. Охрана переговаривалась, наверное, играла в карты или просто болтала, чтобы скоротать время.

Голышев остановился у двери, сосредоточился на секунду, затем постучал. Три коротких удара.

Голоса внутри стихли. Послышались шаги, приближающиеся к двери.

— Кто там? — грубый мужской голос.

Голышев не ответил. Просто ждал. Слышал, как за дверью возится охранник, как щёлкает замок.

Дверь начала открываться.

В эту секунду Голышев вдохнул, собирая эфир в груди, в горле. Почувствовал, как энергия сгущается, превращаясь в готовую к выбросу силу.

Дверь распахнулась, в проёме показалось лицо здоровяка с бритой головой и именно в этот момент Голышев выдохнул.

Звуковая волна вырвалась из его рта, невидимая, но абсолютно материальная. Она ударила охраннику прямо в лицо с силой кувалды. Его голова дёрнулась назад, глаза закатились, и он рухнул на пол как подкошенный.

Но Голышев не остановился, перешагивая через порог и формируя следующую волну. В гостиной трое вскочили с мест, хватаясь за оружие. Он не дал им среагировать.

Второй выдох. Направленный удар звуком, словно невидимый таран. Ближайший охранник отлетел в стену, врезался в неё с глухим стуком и сполз вниз, теряя сознание.

Третий попытался выхватить пистолет. Голышев развернулся к нему и выпустил короткую, резкую волну. Она ударила мужчину в грудь, сбила дыхание, заставила согнуться. Не смертельно, но достаточно, чтобы вырубить.

Четвёртый, самый сообразительный, попытался сбежать в глубь квартиры. Голышев направил ладонь в его сторону и выдохнул снова. Звук прошёл через комнату, догнал беглеца и швырнул его лицом в дверной косяк. Тот осел на пол без сознания.

Тишина.

Голышев тяжело дышал. Использование дара таким образом выматывало, но работало быстро и бесшумно. Никаких выстрелов. Никакой паники. Просто четверо нейтрализованных охранников.

— Чисто, — крикнул он в сторону коридора.

Шакал и агенты ворвались внутрь, двигаясь быстро и бесшумно. Олег присвистнул, оценивая результат.

— А ты, как всегда, хорош.

Виктор начал связывать охранников, Олег проверял остальные комнаты.

Голышев прошёл в дальнюю часть квартиры. Две двери. Одна приоткрыта, оттуда доносились осторожные движения. Он толкнул её.

Маленькая комната. Кровать у стены. Кристи сидела на ней, прижавшись спиной к стене, с зажатым в руке осколком керамики. Наверное, разбила что-то и оставила себе как оружие. Её лицо было бледным, испуганным, волосы растрепаны. В углу комнаты висело изумрудное платье. Сейчас же она была в простой ночной рубашке.

При виде Голышева она напряглась ещё сильнее, сжимая импровизированный кинжал.

— Не подходи, — прошептала она хрипло, будто долго не разговаривала. — Я не знаю, кто ты, но…

— Тихо, — Голышев поднял руки в успокаивающем жесте, останавливаясь у порога. — Я с Максом. Он прислал нас.

Она замерла, всматриваясь в его лицо. В её глазах боролись недоверие и отчаянная надежда.

— Макс? — голос дрогнул. — Где он? Что с ним?

— Сейчас дерётся на ринге, — Голышев медленно присел на краешек кровати, держа руки на виду. — Тянет время, чтобы мы успели тебя спасти.

Слёзы блеснули в её глазах, но она смахнула их яростным движением.

— Идиот, — прошептала она. — Чёртов идиот. Он же может погибнуть…

— Не погибнет, — твёрдо сказал Голышев. — Потому что мы сделали свою часть работы. А теперь пора уходить.

Он сделал паузу, изучая её лицо.

— Ты можешь перемещаться? Мне говорили, что ты джампер.

Кристи горько усмехнулась и покачала головой.

— Не могу. Они… они кололи мне что-то каждый день. Какой-то препарат. После него я вообще ничего не чувствую. Будто дар просто исчез. — Её голос дрогнул. — Я пыталась. Пыталась сбежать в первые дни. Но ничего не получалось.

Голышев нахмурился. Препарат, блокирующий способности Одарённых. Он слышал об этом. Имперские учёные недавно разработали его для работы с особо опасными преступниками. Блокатор, как его называли. Временно отключал доступ к эфиру, делая Одарённого обычным человеком. Эффект держался несколько дней после последней дозы.

— Понятно, — он протянул ей руку. — Тогда идём пешком. Ты сможешь?

Кристи кивнула и приняла его помощь. Поднялась, пошатнувшись от долгой неподвижности, но удержалась на ногах и накинула халат, висевший на стуле.

В коридоре их встретил Шакал.

— Тут ещё трое, — сказал он, кивая на соседнюю комнату. — Семья. Мужчина лет пятидесяти, женщина чуть моложе и девушка.

Семья Вихря.

Голышев прошёл в ту комнату. Действительно, там сидели трое: измождённые, с тёмными кругами под глазами, но целые. Мужчина поднялся при его появлении, заслоняя собой женщин. В его глазах читалась отчаянная решимость защищать своих, даже если это последнее, что он сделает.

— Кто вы? — требовательно спросил он.

— Антон Голышев, агент Ростовского княжества, — представился он. — Мы здесь, чтобы вас спасти. Ваш сын… Вихрь… он сейчас на ринге. Дерётся за вашу свободу.

Женщина всхлипнула, прижав руку ко рту. Слёзы покатились по её щекам. Девушка, совсем юная, лет шестнадцати, смотрела на него широко распахнутыми глазами.

— Мальчик мой… — прошептала мать, её голос дрожал. — Он… он действительно нашёл способ? Мы свободны?

— Свободны, — твёрдо кивнул Голышев. — Он сдержал слово. Но нам нужно уходить. Сейчас.

Отец семейства на мгновение закрыл глаза, потом он выпрямился и быстро кивнул.

— Мы готовы.

Они не стали спорить. Быстро собрались, накинули верхнюю одежду, обувь. Голышев вывел их в коридор, где Шакал уже ждал с Кристи.

— Все здесь? — спросил он.

— Все.

Шакал достал рацию и нажал кнопку.

— Орёл, приём. Орёл, ответь.

Треск помех. Потом голос человека, оставленного на трибунах:

— На связи.

— Оба объекта спасены, — чётко произнёс Шакал в рацию. — Повторяю — оба объекта спасены. Передай сигнал.

— Принято. Передаю.

Связь оборвалась.

Кристи смотрела на Голышева с таким выражением, будто всё ещё не могла поверить в происходящее.

— Макс… он правда спасёт нас?

— Уже спас, — ответил Голышев с лёгкой улыбкой. — Теперь наша очередь спасти его.

Пальцы сжались в кулак и прижались к сердцу. Это значило, что «всё выполнено и объект в безопасности».

На секунду я не мог дышать. Не мог двигаться. Просто сидел, глядя на этот простой жест, который означал больше, чем любые слова.

Кристи жива.

Кристи свободна.

Кристи в безопасности.

Что-то внутри меня сломалось. Не в плохом смысле — скорее, как когда спадает напряжение после долгих месяцев страха. Я почувствовал, как глаза предательски защипало, но заставил себя моргнуть, отогнать слёзы. Не здесь. Не сейчас. Не перед сотнями глаз.

Но облегчение было таким огромным, таким всепоглощающим, что на мгновение я забыл, где нахожусь. Забыл про боль, про усталость, про то, что через несколько секунд мне предстоит выйти на ринг в последний, смертельный раунд.

Важно было только одно: я справился. Несмотря ни на что, несмотря на все ошибки и провалы, несмотря на то, что всё шло не по плану — я справился. Она жива.

— Сокол! — голос Григория вернул меня в реальность. Он схватил моё лицо обеими руками, заставляя посмотреть на него. — Ты слышал, что я сказал?

— Что? — прохрипел я.

Но тут краем глаза я заметил движение в толпе. Кто-то протискивался через людей, грубо расталкивая их локтями. Я узнал этот силуэт ещё издалека.

Человек Шакала. Он бежал к рингу, его лицо было красным от напряжения. Но уже у самого края ринга его перехватил охранник Никонова, схватив за плечо.

— Куда прёшься? Бойцов нельзя беспокоить между…

— Пусти его, — выдохнул я, глядя на Григория.

Тренер нахмурился, не понимая.

— Что?

— Скажи охране, пусть пропустят. Это важно.

Григорий колебался секунду, изучая моё лицо, затем махнул рукой охраннику. Тот неохотно отпустил человека Шакала. Тот рванул к рингу, запрыгнул на край платформы, тяжело дыша.

Человек подошёл ближе, наклонился ко мне.

— Семья Вихря, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Отец, мать, сестра. Все трое в безопасности. Голышев забрал их вместе с девушкой. Сейчас их везут в безопасное место.

Я уставился на него, медленно переваривая информацию.

Семья Вихря тоже спасена. Значит, мы оба свободны и оба могли сделать то, что должны были сделать с самого начала.

Восстать.

Человек Шакала кивнул и скрылся так же быстро, как появился, растворяясь в толпе. Григорий вернулся, недовольно хмурясь.

— О чём он говорил?

— О свободе, — просто ответил я.

Он открыл рот, чтобы спросить ещё, но предупредительный звонок зазвучал снова. Пятнадцать секунд до третьего раунда.

Я поднял взгляд на противоположный угол ринга.

Вихрь сидел на своём стуле. Его тренер что-то быстро говорил, жестикулируя, но Вихрь его не слушал. Он смотрел прямо на меня.

В его глазах был вопрос.

Я медленно, осторожно, чтобы никто кроме него не заметил, поднял правую руку. Сжал её в кулак. Прижал к сердцу.

Тот же знак. «Выполнено».

Понимание отразилось на его лице. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Но он всё ещё не знал всего. Не знал о самом главном.

Вихрь поднялся со стула. Его тренер что-то крикнул ему вслед, но он не обернулся. Просто вышел в центр ринга, расправив плечи.

Я сделал то же самое. Поднялся, чувствуя, как тело протестует против каждого движения, но заставляя себя выпрямиться.

Судья уже стоял в центре, поднимая руку.

— Последний раунд, — произнёс он, глядя на нас по очереди. — Поприветствуйте друг друга.

Мы сошлись в центре ринга.

— Твоя семья, — сказал я, стараясь говорить быстро, но внятно. — Отец, мать, сестра. Мои люди освободили их из плена Корсакова. Они в безопасности.

Лицо Вихря дрогнуло. Он закрыл глаза на долю секунды, и я увидел, как с его плеч спадает невидимая тяжесть.

— Они правда… — его голос сел. — Правда свободны?

— Правда. Корсаков до них не доберётся.

Он выдохнул — долго, с облегчением, которое невозможно подделать. Потом открыл глаза и посмотрел на меня по-новому. Не как на противника. Как на человека, который только что вернул ему всё.

— Я… я даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить, — я протянул кулак. — Просто давай закончим это дерьмо.

Вихрь ударил своим кулаком о мой. Крепко. По-настоящему.

— Давай закончим, — согласился он.

Мы отступили друг от друга. Публика начала недовольно гудеть — им было не понятно, почему мы не начинаем драться.

Но нам было плевать на публику.

Теперь мы оба были свободны от цепей, которыми нас держали Никонов и Корсаков.

И пора было показать этим ублюдкам, что бывает, когда загоняешь в угол не тех людей.

Судья начал произносить стандартные слова:

— Последний раунд. Бой до смерти. Без пощады. Без…

— Заткнись, — сказал Вихрь.

Судья осёкся, уставившись на него.

— Что?

— Я сказал — заткнись, — повторил Вихрь спокойно. — И проваливай с ринга, пока есть такая возможность.

Публика загудела. Что происходит? Почему боец грубит судье? Это часть шоу?

Судья побагровел.

— Ты не можешь…

Вихрь просто посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде было столько холодной решимости, что судья невольно отступил на шаг.

— Последнее предупреждение, — тихо сказал Вихрь. — Уходи. Сам.

Судья колебался ещё секунду, затем быстро покинул ринг, почти спотыкаясь о собственные ноги. Он явно понял, что оставаться с нами попросту не безопасно.

Теперь на ринге остались только мы двое.

Я и Вихрь.

Толпа гудела, недоумевая. Никонов подался вперёд в своей ложе, его лицо потемнело от злости. Корсаков хмурился, явно пытаясь понять, что происходит.

А мы просто стояли, глядя друг на друга.

— Спасибо, — тихо сказал Вихрь. Так тихо, что только я услышал. — За то, что вытащил их.

— И тебе спасибо, — ответил я так же тихо. — За то, что держал слово.

Короткая пауза. Потом он усмехнулся.

— Готов устроить им шоу, которое они не забудут?

Я почувствовал, как на губах расплывается такая же усмешка.

— Более чем.

Где-то вдали прозвучал гонг.

Начало третьего раунда.

Но мы не кинулись друг на друга.

Вихрь сделал шаг назад и поднял руки перед собой — ладонями ко мне, как баскетболист, готовящийся принять передачу. Его глаза прикрылись в концентрации. Воздух вокруг него задрожал, исказился, стал почти видимым. Эфир текучей волной окутал его тело, и я почувствовал давление, нарастающее с каждой секундой.

Телекинез. Но не тот, что он использовал раньше. Это было что-то большее. Мощнее. Он собирал всё, что осталось. Все резервы. Весь свой дар.

— Давай, — бросил он. — Разгоняйся.

Я понял план мгновенно.

Отступил на несколько шагов назад, развернулся и рванул вперёд. Через весь ринг, набирая скорость с каждым шагом. Ноги молотили по настилу, руки работали в такт движению. В последний момент я подпрыгнул и выбросил обе ноги вперёд.

Мои ступни врезались в его ладони. Я почувствовал сопротивление — на долю секунды его руки приняли удар, амортизировали.

А потом взорвались телекинезом.

Невидимая сила подхватила меня, многократно усилив импульс прыжка. Я не просто оттолкнулся — меня выстрелило, как из пушки. Тело выгнулось дугой, мир размазался в полосы света и тьмы.

Я летел.

Через весь ринг. Над защитным барьером. Через пустое пространство над головами людей в первых рядах, которые вскрикивали и отшатывались.

Прямо в ложу Корсакова.

Полет длился вечность и мгновение одновременно.

Мир размазался в полосы света и тьмы, лица внизу превратились в размытые пятна, а крики толпы слились в единый рев. Я летел, как снаряд, выпущенный из пушки, и единственной мыслью было: «Только бы не промахнуться».

И, кажется, не промахнулся.

Ложа Корсакова приближалась с ужасающей скоростью. Я успел увидеть его лицо — сначала озадаченное, потом искаженное ужасом, когда до него дошло, что происходит. Он попытался отшатнуться, поднять руки в защитном жесте, но было поздно.

Слишком поздно.

Я врезался в него всем весом, коленом вперед.

Послышался противный хруст. Нос Корсакова буквально взорвался под моим ударом. Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо, мой ботинок, дорогую обивку кресла. Он взвыл — высоко, пронзительно, как зарезанная свинья — и попытался схватиться за лицо.

Я не дал.

Мы рухнули на пол ложи в клубке конечностей. Тяжелый стол с бутылками опрокинулся, разбрасывая осколки стекла и брызги дорогого алкоголя. Я оказался сверху, придавив Корсакова весом своего тела, и немедленно схватил его за горло.

— Сука, — выдохнул я, и в моем голосе не было ничего человеческого. — Думал, что выиграл?

Его глаза расширились. Кровь текла из разбитого носа, заливая рот, из-за чего дыхание превратилось в бульканье. Он попытался что-то сказать, но я сжал сильнее, отрезая слова.

За спиной я слышал крики. Охранники его ложи среагировали мгновенно — тяжелые шаги, лязг оружия, чьи-то приказы. Секунд тридцать, не больше, прежде чем они вмешаются.

Надо было действовать быстро.

Мой взгляд упал на шею Корсакова. Там, под белоснежным воротником рубашки, виднелась тонкая серебряная цепочка. Амулет, блокирующий ментальное воздействие…

Но сейчас защита ему не поможет.

Я рванул цепочку одним резким движением. Металл впился в его кожу, оставляя тонкий порез, а затем лопнул.

Корсаков понял, что произошло. Его глаза расширились до предела, и он попытался вырваться, задергался подо мной как рыба на суше. Но я держал крепко, вкладывая в хватку всю ярость последних месяцев.

Амулет на моей груди вспыхнул жаром. Эфир, и без того истощенный после боя, откликнулся болезненной волной. Я собрал остатки силы, сфокусировал их в острие воли и направил прямо в его сознание.

Ментальное воздействие без амулета-защиты — это как бить по открытой ране. Больно. Эффективно и безжалостно.

— Мне кажется, — прошипел я, глядя ему прямо в глаза, — ты хочешь покончить с собой.

Слова не были важны. Важна была воля, вложенная в них. Приказ, закрученный в спираль внушения, вбитый молотком в самое основание его сознания.

Корсаков задергался сильнее. Его рот открылся в беззвучном крике. Я видел, как что-то в его глазах сломалось — момент, когда его воля капитулировала перед моей, когда внушение захлестнуло его собственные желания.

Его рука метнулась к внутреннему карману пиджака.

Да. Работает. Он сопротивляется — вижу по напряжению в мышцах, по тому, как дрожат пальцы, — но не может остановиться.

Пистолет появился в его руке — маленький, элегантный, явно дорогой. Рука медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднялась к виску. Дуло коснулось кожи.

Корсаков борется. Я видел это. Слезы текли по его окровавленному лицу, смешиваясь с кровью. Губы шевелились, что-то бормоча, но рука все равно не опускалась.

— Давай, — прошептал я, не ослабляя ментального давления. — Сделай это. Ты же хочешь. Сильно хочешь.

Палец лег на спусковой крючок… Давай… еще немного…

И тут что-то с силой врезалось мне в бок.

Удар выбил из меня весь воздух и сбросил с Корсакова. Я покатился по полу, теряя ориентацию на мгновение, но быстро собрался и вскочил на ноги.

Сбивший меня охранник — здоровенный детина с бритой головой и шрамом через всю щеку — не обращал на меня внимания. Весь его фокус был направлен на Корсакова.

Тот всё ещё лежал на полу, поднимая пистолет к виску. Рука дрожала, лицо искажено от натуги — он боролся, отчаянно пытался остановить себя, но мой приказ был сильнее.

Охранник метнулся вперёд и ударил ногой по руке хозяина.

Пистолет вылетел из пальцев Корсакова, со стуком отлетел в сторону, скользнул по полу к разбитому столу.

Но Корсаков не остановился.

Его рука, освободившаяся от пистолета, нырнула к поясу. К ножу в кожаных ножнах. Пальцы нащупали рукоять, потянули оттуда лезвие и…

— Чёрт! — охранник понял.

Приказ не исчез. Корсаков просто искал другой способ выполнить его.

Детина не раздумывал. Размахнулся и с силой врезал кулаком Корсакову в висок. Один раз. Жёстко. Точно.

Глаза хозяина закатились, тело обмякло, рука соскользнула с рукояти ножа.

Он был в отключке.

Охранник тяжело выдохнул, затем поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было бледным, в глазах читалось желание порвать меня на тысячу маленьких менталистов.

— Теперь ты, — прохрипел он, сжимая кулаки. — Иди-ка сюда…

Ментальная связь с Корсаковым оборвалась в момент его отключки, и я почувствовал, как приказ рассыпался на куски, а эфир с облегчением отхлынул обратно. Голова закружилась — слишком быстро, слишком много силы потрачено за один раз, но времени восстанавливаться не было.

Охранник со шрамом уже замахивался своими здоровенными кулаками, целясь мне в лицо. Я едва успел откатиться в сторону, чувствуя, как его удар просвистел в опасной близости от моей головы и с глухим стуком врезался в стену.

Я поднялся на ноги, пошатываясь от головокружения и боли во всём теле. Осколки стекла хрустели под ботинками, впиваясь даже сквозь подошвы. Вокруг царил полный разгром — перевернутая мебель вперемешку с лужами дорогого алкоголя и крови, разбитые бутылки, а в центре всего этого хаоса лежал без сознания сам Корсаков.

Но на него мне было плевать. Гораздо больше беспокоили четверо охранников, которые уже окружали меня плотным полукругом, отрезая пути к отступлению. У троих из них в руках поблёскивали стволы пистолетов, направленные прямо на меня, а у четвёртого — того самого детины со шрамом через всю щеку — в руках ничего не было, но его сжатые кулаки и налитые кровью глаза говорили о том, что он с удовольствием размажет мне мозги по стенам голыми руками.

— Сдавайся, — холодно произнес один из вооруженных, целясь мне в грудь. — Руки за голову. Медленно.

Я посмотрел на них. Потом на Корсакова. Потом снова на охранников.

И засмеялся.

Не знаю, что на меня нашло. Может, адреналин. Может, истощение. Может, просто накопившееся за месяцы безумие наконец прорвалось наружу. Но я смеялся — тихо, почти беззвучно, качая головой.

— Сдаться? — переспросил я, и мой голос звучал чужим, хриплым. — Серьезно?

Они переглянулись, явно не ожидая такой реакции.

— Паренек, ты либо больной на голову, либо не понимаешь ситуацию, — прорычал тот, со шрамом. — Попробуешь дернуться, мы тебя прикончим.

— Прикончите? — я сделал шаг вперед, игнорируя направленные на меня дула. — Ну чтож… вы можете попробовать.

Амулет на груди раскалился. Эфир, почти выгоревший после боя и атаки на Корсакова, откликнулся болезненным импульсом. Мало. Осталось очень мало. Но достаточно.

— Мне кажется, — выдохнул я, вкладывая остатки силы в слова, — что твой напарник слева — предатель. Пристрели его.

Внушение ударило в его сознание. Не так чисто, как с Корсаковым — его воля сопротивлялась, извивалась, пыталась вырваться. Но я вложил в приказ всю убедительность, какую только мог выжать из остатков эфира.

Всего на мгновение его разум принял ложь за правду, и этого хватило.

Охранник резко развернулся влево и выстрелил. Один раз. Два. Три.

Его напарник даже не успел понять, что происходит. Первая пуля попала в грудь, вторая — в живот, третья прошла мимо, но было уже неважно. Он рухнул с воем, корчась на полу.

— Что ты делаешь, идиот⁈ — заорал третий охранник, разворачиваясь к стрелявшему.

После выполнения приказа ментальная связь оборвалась. Первый охранник моргнул, будто просыпаясь, осознал, что натворил, и его лицо исказилось ужасом.

— Я не… я не хотел… — начал он, но третий уже стрелял.

Выстрел прогремел, и первый охранник схватился за бок, падая на колени.

Я не стал ждать. Рванул вперёд, пока они отвлеклись друг на друга. Три быстрых шага, и я уже хватал пистолет у раненого на полу. Он попытался удержать оружие, но я врезал ему локтем в лицо и вырвал ствол из ослабевшей хватки.

Затем развернулся к третьему охраннику, который уже целился в меня, поняв, что произошло.

Мы выстрелили одновременно.

Его пуля просвистела мимо моего уха — так близко, что я почувствовал горячее дыхание свинца. Моя же попала в плечо. Он закричал, выронив пистолет, и схватился за рану.

Оставался последний. Тот, со шрамом.

Он не стал медлить и не стал доставать оружие. Просто рванул на меня в лобовую атаку, как разъярённый бык. Я попытался выстрелить, но курок щёлкнул вхолостую.

Обойма пуста.

Чёрт.

Я отбросил бесполезное оружие и попытался уклониться, но детина оказался быстрее, чем я ожидал после изматывающего боя. Его кулак с чудовищной силой впечатался мне в рёбра, и я отчётливо услышал хруст ломающихся костей. Боль взорвалась ослепительной вспышкой где-то в правом боку, мгновенно выбив весь воздух из лёгких и на секунду превратив мир в белое пятно.

Я согнулся пополам, хватая ртом воздух и пытаясь хоть как-то защититься, но второй удар уже летел в мою челюсть. Костяшки его пальцев впечатались в лицо, голова дёрнулась в сторону, и мир вокруг начал качаться и плыть, словно я внезапно оказался на корабле в шторм.

Ноги подкосились, и я начал падать назад, абсолютно не контролируя своё тело. Спина встретилась с полом ложи, усыпанным битым стеклом и осколками разбитых бутылок. Острые края впились в кожу сквозь промокшую от пота футболку, царапая и разрезая, но эта боль потерялась на фоне адской пульсации в рёбрах и челюсти.

Охранник не дал мне ни секунды передышки. Он навис надо мной своей массивной тушей, перекрывая свет, и его здоровенные руки со шрамами на костяшках схватили меня за горло, начав методично сжимать.

— Щенок, — прорычал он, сжимая. — Думал, что крутой?

Пальцы давили на дыхательное горло, перекрывая воздух. Мир начал темнеть по краям. Я царапал его руки, пытаясь освободиться, но он был слишком силён.

Эфира не осталось совсем. Ментальное воздействие больше не сработает.

Оставалась только уличная грязь.

Моя рука нащупала на полу осколок стекла. Острый, как бритва. Схватил его, не обращая внимания на то, как он режет ладонь, и с размаху всадил в бок охраннику.

Он взвыл, хватка ослабла. Я ударил снова. И снова. Кровь хлестала, заливая нас обоих.

Охранник свалился в сторону, хватаясь за раны, его лицо искажено болью и шоком.

Я перевернулся на бок с болезненным стоном, жадно глотая воздух обожжёнными лёгкими. Ладонь пульсировала от глубоких порезов, оставленных осколком стекла, рёбра отзывались острой болью при каждом вдохе, но главное — я всё ещё дышал, всё ещё мог двигаться.

Вокруг меня, среди разгрома ложи, лежали четверо охранников. Двое уже не двигались — один с простреленной грудью, второй истекал кровью из множественных ран, его дыхание становилось всё более поверхностным и прерывистым. Оставшиеся двое корчились, стонали и хватались за раны, но угрозы больше не представляли.

За пределами ложи царил настоящий хаос. Крики перемешивались с топотом сотен ног, где-то в глубине здания гремели выстрелы, разбивалось стекло. Публика в панике рвалась к выходам, охрана металась, пытаясь понять, что вообще происходит и кого защищать в первую очередь.

А я лежал посреди этого кошмара — среди перевёрнутой мебели, луж крови и алкоголя, битого стекла и раненых тел. Корсаков без сознания валялся у противоположной стены, живой, но выбывший из игры. Эфир выгорел полностью, до самого дна, оставив после себя лишь пустоту и тупую головную боль. Тело отказывалось подчиняться, каждая мышца горела от перенапряжения.

«Вставай,» — приказал я себе. — «Вставай или сдохнешь».

Перевернулся на живот. Осколки стекла впились глубже, но я не обратил внимания. Оперся на руки. Поднялся на колени. Затем, с невероятным усилием, на ноги.

Мир качнулся, поплыл. Я схватился за край ложи, чтобы не упасть.

И тут услышал плач.

Детский плач.

Обернулся. В дальнем углу ложи, за опрокинутым креслом, сидела девочка. Лет пять, не больше. В дорогом платье, с бантом в волосах. Наверное, дочка кого-то из гостей Корсакова. Сейчас она плакала навзрыд, прижимая к себе какую-то игрушку.

«Оставь её,» — прошептал внутренний голос. — «Тебе надо уходить. Прямо сейчас».

Я посмотрел на неё. Потом на выход из ложи. Потом снова на девочку.

— Чёрт, — выдохнул я и пошёл к ней.

Присел рядом, стараясь выглядеть менее страшным. Что было сложно, учитывая, что я был весь в крови, с разбитым лицом и диким взглядом.

— Эй, — позвал я тихо. — Не плачь. Всё хорошо.

Она посмотрела на меня огромными глазами, полными слёз.

— Мама? — всхлипнула она. — Где моя мама?

«Понятия не имею, малышка».

— Мама ждёт тебя снаружи, — соврал я. — Давай я тебя выведу?

Протянул руку. Она колебалась, глядя то на меня, то на вырубленных охранников.

— Ты… ты плохой?

Вопрос на миллион.

— Я? — усмехнулся я. — Не знаю. Но тебе ничего плохого не сделай. Обещаю.

Она всхлипнула ещё раз, затем медленно протянула свою маленькую ручку. Я взял её, помогая подняться.

— Идём. Быстро, хорошо?

И тут в проём ложи ворвались ещё двое охранников, увидели нас и подняли оружие.

— Стой!

Инстинкт сработал быстрее разума. Я подхватил девочку на руки, прижал к груди и развернулся спиной к охранникам, собственным телом закрывая её от возможных выстрелов.

— Не стреляйте! — рявкнул я, чувствуя, как она вжимается в мою грудь, дрожа всем телом. — Здесь ребёнок!

Двое охранников застыли в дверном проёме, их стволы дрогнули, опустились на пару сантиметров. Они переглянулись, явно не готовые случайно задеть малышку. Эта секунда колебаний могла бы спасти мне жизнь, если бы не третий.

Я услышал тяжёлые шаги сзади слишком поздно. Удар ногой пришёлся мне точно между лопаток с такой силой, что воздух из лёгких вышел одним болезненным выдохом. Меня швырнуло вперёд, прямо на перила ложи, и я не успел зацепиться, перевалился через край, всё ещё судорожно прижимая к себе девочку.

Падение. Три метра до первого этажа. Время странно растянулось.

Я успел развернуться в воздухе, инстинктивно подставляя спину под удар и прижимая девочку к груди, чтобы моё тело приняло на себя весь удар о пол. Мир вращался вокруг меня в вихре огней и криков, лица внизу превратились в размытые пятна, а потом всё резко остановилось.

Удар был чудовищным. Я рухнул спиной на столик, древесина под моим весом взорвалась щепками и осколками. Что-то хрустнуло в позвоночнике — не перелом, но что-то определённо повредилось. Боль прокатилась по всему телу ослепительной волной, на мгновение выключив сознание.

Когда зрение вернулось, я всё ещё держал девочку. Она была цела, только очень напугана.

— Беги, — прохрипел я, осторожно опуская её на ноги среди обломков. — К выходу. Не останавливайся. Давай!

Она посмотрела на меня огромными глазами, полными слёз, кивнула и рванула прочь, затерявшись в потоке паникующих людей, которые толпились у дверей.

А я остался лежать среди обломков разбитого столика, глядя в потолок сквозь пелену боли и пытаясь подсчитать повреждения. Рёбра — как минимум два сломаны, может больше. Позвоночник — вроде цел, но каждое движение отдаётся острой болью. Руки и ноги ещё двигаются — уже неплохо.

«Вставай, Макс…» — приказал я себе, стискивая зубы. — «Давай, вставай, или всё это было напрасно».

Я перевернулся на живот, и мир вокруг меня закружился в безумной карусели света и тени. Оттолкнулся дрожащими руками от пола, заставляя себя подняться сначала на четвереньки, а затем, через невероятное усилие воли, на ноги. Каждое движение отзывалось болью, но я стоял.

Зал погрузился в абсолютный хаос. Толпа в панике рвалась к выходам, люди давили друг друга в узких проходах, кто-то кричал от ужаса, кто-то рыдал, не в силах пробиться через живую стену. Столики лежали опрокинутыми, стулья были разбросаны по всему залу, а где-то в глубине здания продолжали грохотать выстрелы, заставляя толпу паниковать ещё сильнее.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к рингу. Пустой. Вихрь уже спрыгнул с него и сейчас дрался с целой группой охранников в другом конце зала, яростно пробиваясь к лестнице, ведущей на второй этаж, к ложе Никонова.

Наши взгляды встретились на секунду через весь этот хаос, сквозь дым, панику и мечущиеся фигуры. Он коротко кивнул мне — жёсткий, решительный кивок, который означал только одно: «Мы справимся».

Я ответил тем же движением головы.

И именно в этот момент на меня навалились сразу пятеро охранников. Я даже не понял, откуда они взялись — просто внезапно оказались вокруг меня плотным кольцом, отрезая все пути к отступлению. Чёрная униформа, жёсткие лица — это были люди Никонова.

Первый удар обрушился на мой живот с такой силой, что я согнулся пополам, хватая ртом воздух и пытаясь не упасть. Второй прилетел в лицо, заставив голову дёрнуться в сторону, а мир вокруг поплыл и потерял чёткость.

Они били методично и профессионально — в корпус, в голову, в ноги, не давая мне ни секунды передышки. Я попытался защититься, поднять руки, хоть как-то прикрыться, но их было слишком много, и каждый удар проходил сквозь мою слабеющую защиту.

Чьё-то колено с размаху вошло в мои и без того сломанные рёбра. Хруст. Я закричал от боли, которая затмила всё остальное. Следующий кулак впечатался в челюсть, заполняя рот металлическим привкусом крови. Удар по затылку заставил мир потемнеть по краям, сознание начало ускользать.

«Всё,» — отстранённо подумал я, проваливаясь в эту наступающую темноту. — «Вот и конец…»

И тут раздался рык. Не человеческий крик, а настоящий звериный рык — первобытный, полный такой неукротимой ярости, что даже сквозь пелену боли и полуобморока я его отчётливо расслышал.

Охранник, стоявший надо мной с занесённым для удара кулаком, внезапно отлетел в сторону, словно его сбил на полном ходу грузовик. Второй последовал за ним через мгновение. Третий попытался развернуться к новой угрозе, но кто-то перехватил его на полпути, без видимых усилий поднял в воздух и швырнул в ближайшую стену с таким грохотом, что я услышал его даже сквозь общий шум.

Я с огромным трудом приподнял голову, пытаясь разглядеть сквозь пелену боли и крови в глазах, кто же вмешался в эту расправу.

Григорий врывался в кольцо охранников как разъярённый медведь, защищающий своего детёныша. Лицо моего тренера было искажено яростью, которую я никогда раньше на нём не видел, а его движения при этом оставались быстрыми, отточенными, безупречно выверенными. Он не был Одарённым, не мог использовать эфир, а действовал только чистой техникой, отшлифованной десятилетиями тренировок, огромной физической силой и опытом сотен боёв.

Четвёртый охранник попытался атаковать его сбоку, но Григорий даже не посмотрел в его сторону, просто развернулся и нанёс апперкот снизу с такой силой, что я услышал, как челюсть противника захлопнулась с костяным щелчком. Охранник отключился мгновенно, его тело обмякло и рухнуло на пол. Пятый попытался воспользоваться моментом, пока Григорий занят, но получил круговой удар ногой в корпус и отлетел в сторону, сбитый с ног одним движением.

За какие-то жалкие секунды все пятеро охранников были нейтрализованы. Кто-то стонал, держась за переломанные кости, кто-то лежал без сознания в неестественных позах.

Григорий развернулся ко мне, его грудь тяжело вздымалась от тяжёлого дыхания, но он выглядел абсолютно спокойным, словно только что провёл обычную тренировку. Он протянул мне руку, и я увидел, как костяшки его пальцев были разбиты и кровоточили.

— Вставай, — прорычал он низким голосом, в котором не было места сомнениям или возражениям.

Я схватился за его протянутую руку, и он одним мощным рывком поднял меня на ноги, не дав мне времени раскисать. Мир вокруг закружился в опасном танце, пол под ногами качнулся, но я заставил себя устоять, вцепившись в его предплечье.

— Григорий, я не знаю, как тебя благо…

— Заткнись, — резко оборвал он меня, но когда я посмотрел ему в лицо, то увидел там не злость, а что-то другое. Его лицо оставалось жёстким. — Раз уж начал всё это дерьмо, так хоть заканчивай его правильно, как я тебя учил.

Он оглянулся на творящийся вокруг хаос — паникующую толпу, перевёрнутые столы, валяющихся повсюду раненых охранников — а затем его взгляд вернулся ко мне, и в нём была непоколебимая решимость.

— Иди и делай то, что задумал, — сказал он, уже разворачиваясь к новой группе охранников, которые замечали происходящее и спешили на подмогу своим товарищам. — А я прикрою тебя здесь. Времени у вашей двинутой парочки немного.

— Но они же…

— Я сказал — иди! — рявкнул Григорий, даже не оборачиваясь ко мне, и его тело приняло ту боевую стойку, которую я видел сотни раз на тренировках.

Спорить было бесполезно, да и времени на это не было. Я развернулся и побежал, оставляя моего тренера прикрывать то безумие, которое я сегодня развязал. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, каждый вдох жёг лёгкие, но я заставлял себя двигаться, перепрыгивая через опрокинутые столики и лавируя между паникующими людьми, которые давили друг друга в попытках вырваться к выходам.

Впереди, у служебного выхода, я увидел знакомый силуэт. Корсаков. Два его охранника буквально волокли босса, который всё ещё не до конца пришёл в себя после моей атаки. Его голова мотылялась из стороны в сторону, ноги подкашивались, но детины держали его крепко, торопясь увести подальше от хаоса.

Я замедлил бег, глядя на удаляющуюся спину человека, который держал Кристи в плену. Который попытался разрушить мою жизнь. Который заслуживал смерти больше, чем кто-либо в этом проклятом городе.

Затем мой взгляд метнулся к противоположному концу зала, туда, где Вихрь отчаянно прорывался сквозь плотное кольцо охранников Никонова. Его движения были всё ещё быстрыми и точными, но я видел усталость в каждом ударе, видел, как он едва уворачивается от атак. Один против десятка, и рано или поздно его завалят числом.

— К чёрту, — выдохнул я, делая выбор.

И побежал к Вихрю, отворачиваясь от уходящего Корсакова.

Мы встретились у подножия широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Вихрь выглядел так же ужасно, как и я — кровь стекала с рассечённой брови прямо в глаз, губа распухла и лопнула, на скуле наливался здоровенный синяк. Но в его взгляде всё ещё горел тот же огонь ярости и решимости.

— Корсаков? — рявкнул он, отшвыривая телекинетическим толчком очередного охранника прямо в стену.

— Ушёл, — коротко бросил я, подбегая к нему.

Он на мгновение замер, его глаза расширились, а потом что-то в его лице дрогнуло.

— Никонов наверху, — выдохнул он, уже разворачиваясь к лестнице. — Наверное, в свой кабинет.

— Тогда не будем заставлять его ждать, — сказал я, и мы рванули вверх по ступенькам, перепрыгивая через две-три за раз.

За нашими спинами уже неслись охранники, их крики смешивались с треском рации и топотом тяжёлых ботинок. Но мы были быстрее, у нас была мотивация. Мы неслись к концу. К финалу этого кровавого спектакля.

Второй этаж встретил нас относительной тишиной и роскошью, которая резко контрастировала с хаосом внизу. Широкий коридор был выложен дорогим паркетом, который скрипел под нашими окровавленными ботинками. По стенам висели картины в золочёных рамах, а вдоль коридора тянулись двери в частные кабинеты для особо важных гостей Никонова.

Но нас встретили не картины и не роскошь.

Из бокового коридора вывалилась целая группа охранников — шестеро здоровых мужиков в чёрной форме, вооружённых пистолетами и дубинками. Они расставили ноги пошире, заняв весь коридор, и стволы их оружия уставились прямо на нас.

— Остановитесь! Немедленно! — рявкнул старший из них, детина с седой щетиной.

Мы не остановились.

Даже не замедлились.

Вихрь атаковал первым, вытянув вперёд обе руки и собрав остатки эфира в один мощный импульс. Телекинетический толчок пронёсся по коридору невидимой волной, и двое ближайших охранников буквально взлетели в воздух, отброшенные с такой силой, что врезались в стены по обе стороны коридора и осели на пол, оглушённые.

Я нырнул под выстрел третьего охранника — пуля просвистела над моей головой так близко, что я почувствовал горячее дыхание раскалённого свинца. Не распрямляясь, я подсёк его ногой, заставив потерять равновесие, а когда он начал падать, врезал локтём прямо в переносицу. Хруст ломающейся кости, фонтан крови, и он уже валился на пол, захлёбываясь криком и хватаясь за изуродованное лицо.

Четвёртый попытался схватить Вихря, зайдя сбоку и целясь дубинкой ему в голову, но получил молниеносный хук в печень. Я видел, как его лицо перекосилось от боли, как он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Вихрь не стал церемониться — добил его коленом в челюсть, и охранник рухнул без сознания.

Пятый и шестой оказались поумнее и действовали слаженно, как настоящие профессионалы. Пятый шёл на меня в лоб, отвлекая внимание и заставляя концентрироваться на нём, а шестой скользнул в мою слепую зону, пытаясь атаковать со спины дубинкой. Я уловил движение краем глаза в последний момент, едва успел увернуться от удара, перехватил его руку и дёрнул на себя, используя его же импульс против него самого. Он пролетел мимо меня, и я с размаху врезал головой ему в лицо.

Вспышка боли взорвалась в моей голове, звёзды заплясали перед глазами, но я услышал, как что-то хрустнуло в его носу, и он рухнул на пол.

Шестого и последнего прикончил Вихрь. Я видел, как он вытянул руку в его сторону, пальцы сжались в характерном жесте, и невидимая сила схватила охранника за горло. Тот захрипел, его руки метнулись к шее, пытаясь содрать с себя то, чего там не было, лицо начало багроветь от недостатка воздуха. Через несколько секунд глаза его закатились, и он осел на пол без сознания.

Мы остановились на секунду, тяжело дыша и оглядывая результаты нашей работы. Шестеро вырубленных тел валялись вдоль коридора в самых разных позах, кто-то стонал, кто-то лежал абсолютно неподвижно.

— Дальше, — выдохнул я, и мы снова побежали, перешагивая через тела и оставляя за собой кровавый след.

Лестница на третий этаж была уже. Темнее. Тише. С каждой ступенькой напряжение нарастало, воздух становился плотнее, словно сам дом понимал, что приближается развязка.

Третий этаж встретил нас мёртвой тишиной, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Коридор был абсолютно пуст, если не считать одной-единственной двери в самом конце.

Мы подошли к ней медленно, осторожно, каждый наш шаг гулко отдавался в тишине. Инстинкт кричал, что это ловушка, что за этой дверью нас ждёт что-то плохое, но выбора не было. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать.

— Готов? — спросил Вихрь, останавливаясь у двери и переводя дыхание.

— Нет, — честно ответил я, вытирая кровь с лица. — Но какая, к чёрту, разница?

Он криво ухмыльнулся.

— Тогда давай покажем этому уроду, насколько он ошибся.

Мы переглянулись последний раз, кивнули друг другу, и Вихрь распахнул дверь ударом ноги. Она слетела с петель с грохотом, и мы ворвались внутрь, готовые к чему угодно.

Кабинет выглядел точно так же, как и во время моего последнего визита — та же роскошь, то же ощущение власти и денег, разлитое в воздухе. Только теперь всё это не вызывало во мне ничего, кроме отвращения.

У панорамного окна, спиной к нам, стоял Никонов. Руки были заложены за спину, голова слегка наклонена в сторону, словно он любовался ночным видом на город. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающих огней, и вся его поза — расслабленная, почти ленивая — источала абсолютное спокойствие и уверенность человека, который знает, что контролирует ситуацию.

— Наконец-то, — произнёс он, даже не оборачиваясь к нам, и его голос был таким спокойным, почти ленивым, словно он ждал нас на светский приём, а не после того, как мы пробились через его охрану. — Я начал думать, что вы не доберётесь. Хотя, честно говоря, знал, что доберётесь. Вы оба слишком упрямы, чтобы сдаться на полпути.

Мы замерли на пороге, и что-то в этой сцене было категорически неправильным. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Слишком театрально. Никонов ждал нас. Готовился. И это не сулило ничего хорошего.

— Развернись, — прорычал Вихрь, делая шаг вперёд. — Смотри мне в глаза, когда я буду тебя убивать, сука.

Никонов медленно, словно у него была вся вечность в запасе, развернулся к нам. На его лице играла лёгкая, почти снисходительная улыбка, а костюм был безупречен, ни единого пятна крови, ни морщинки на ткани, словно весь этот хаос внизу его совершенно не коснулся.

— Вихрь, — протянул он, качая головой с показным сожалением. — Мой бывший чемпион. Моя гордость. Мои инвестиции. Знаешь, я действительно верил в тебя. Вкладывал в тебя столько сил, времени, денег. Дал тебе всё — известность, деньги, уважение. А ты… — его голос стал жёстче, — предал меня. Побежал к этой падали Корсакову, как собака, учуявшая кусок посытнее.

— Ты лжец! — голос Вихря сорвался на крик, и он сделал ещё шаг вперёд, его тело дрожало от едва сдерживаемой ярости. — Ты обещал вытащить моего отца из тюрьмы! Обещал мне! Клялся!

— Обещал, — легко согласился Никонов, словно они обсуждали погоду. — И я бы обязательно это сделал. Рано или поздно. Когда пришло бы время. Когда это стало бы выгодно мне. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но ты не захотел ждать. Тебе не хватило терпения. Побежал за первой же более заманчивой морковкой, которую тебе помахал Корсаков. Ты разочаровал меня, Вихрь.

Его взгляд скользнул на меня, и в нём я прочитал холодную оценку.

— А ты, Сокол. Мой последний проект. Такой талантливый, такой перспективный, такой… дикий, — он почти мурлыкал эти слова. — Я мог бы сделать из тебя настоящую легенду. Вывести на имперский уровень. Сделать так, чтобы о тебе говорили в столице, чтобы за твои бои люди платили состояния. Но ты тоже выбрал путь предательства и восстания. Жаль. Искренне жаль.

Я сплюнул кровь прямо на его идеальный персидский ковёр, и красное пятно расползлось по дорогой ткани.

— Пошёл ты, Никонов.

Он поморщился, глядя на испорченный ковёр, словно это была худшая трагедия вечера, но улыбка не сошла с его лица. Наоборот, стала ещё шире, обнажая идеально белые зубы.

— Как грубо, — протянул он, качая головой. — Впрочем, чего ещё ожидать от трущобной крысы, которая всю жизнь рылась в канализации и думала, что грязь — это норма?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как воздух в кабинете изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Словно атмосферное давление внезапно подскочило вдвое.

— Что ж, — Никонов тяжело вздохнул, будто огорчённый отец, вынужденный наказывать непослушных детей, — раз вы хотите делать это по-сложному, придётся напомнить вам одну простую истину.

Воздух вокруг него задрожал. Исказился. Эфир начал собираться, сгущаться, превращаясь из невидимого в почти осязаемый. Я видел, как пространство вокруг его тела буквально рябит, словно летним зноем над раскалённым асфальтом.

— В этом городе главный всё ещё Я!

Вихрь почувствовал угрозу раньше меня. Его инстинкты, отточенные годами боёв, заставили его дёрнуться в сторону, попытаться уклониться от того, что ещё даже не началось.

Но было поздно.

Невидимая волна вырвалась из Никонова, как цунами из эпицентра подводного землетрясения. Она пронеслась через кабинет со скоростью пули, сметая всё на своём пути. Бумаги взлетели со стола, книги вылетели с полок, даже тяжёлое кожаное кресло качнулось от проходящей силы.

И эта волна ударила Вихря прямо в грудь.

Я видел, как его глаза расширились от шока и боли. Видел, как воздух вышел из его лёгких одним судорожным выдохом. Видел, как его тело согнулось, будто невидимый великан вдавил кулак ему в солнечное сплетение.

А потом Вихря просто швырнуло назад.

Не толкнуло. Не оттеснило. Именно швырнуло — с такой чудовищной силой, что он пролетел через весь кабинет за долю секунды, беспомощный, как тряпичная кукла в руках разъярённого ребёнка. Его руки судорожно метались в воздухе, пытаясь зацепиться за что-то, найти опору, остановиться, но вокруг была только пустота.

Время странно замедлилось.

Я видел каждую деталь. Как его спина приближается к панорамному окну. Как стекло начинает прогибаться под давлением его тела. Как появляются первые трещины, расходящиеся паутиной от точки удара.

— ВИХРЬ! — заорал я, делая шаг вперёд, словно мог что-то изменить на таком расстоянии.

Стекло не выдержало.

Оно взорвалось наружу тысячей сверкающих осколков, которые рассыпались в ночной темноте, как звёзды, падающие с неба. Холодный ветер ворвался в кабинет, принося с собой снежные хлопья и отдалённые крики с улицы.

А Вихрь исчез в этой темноте за окном.

Его крик — короткий, полный ужаса и отчаяния — оборвался так же внезапно, как начался, поглощённый ревом ветра и звоном осыпающихся осколков.

Три этажа до земли.

Три этажа падения в зимнюю ночь.

И абсолютная, мёртвая тишина после.

Я стоял, уставившись в зияющую дыру на месте панорамного окна, и ждал звука.

Того самого звука, который должен был прийти через несколько секунд — глухого удара тела о мостовую три этажа ниже. Того звука, после которого уже ничего нельзя будет изменить.

Секунда.

Две.

Три.

Тишина.

Только вой ветра в разбитом окне, шелест снежинок, залетающих в кабинет, и далёкий гул хаоса внизу. Но того звука, которого я ждал с замершим сердцем и холодом в животе — не было.

— Что за… — начал я, делая шаг к окну.

И тут мир взорвался.

Не метафорически. Буквально взорвался хлопком сжатого воздуха, который ударил по барабанным перепонкам и заставил на мгновение оглохнуть. Пространство справа от меня исказилось, сложилось само в себя, словно реальность внезапно решила создать складку там, где её быть не должно, и из этой складки вывалились трое человек.

Кристи.

Голышев.

И Вихрь.

Они материализовались так внезапно, что я даже не успел среагировать. Просто стоял и тупо смотрел, как Вихрь, секунду назад летевший на верную смерть, теперь валится на пол кабинета, хватая ртом воздух и дико озираясь вокруг. Как Голышев ловит равновесие, расставляя ноги пошире. Как Кристи…

Кристи качнулась.

Я увидел это краем глаза и успел метнуться к ней в тот самый момент, когда её ноги подкосились. Подхватил её, не дав рухнуть на пол, и мой мир на мгновение сузился до её лица.

Она была бледной. Настолько бледной, что казалась призраком, материализовавшимся из тумана. Под закрытыми веками бешено дёргались зрачки, словно её сознание металось где-то в другом измерении. Из носа тонкой струйкой текла кровь — яркая, алая, пугающая.

— Кристи! — я тряхнул её за плечи, пытаясь вернуть к реальности. — Кристи, очнись!

Никакого ответа. Её тело обмякло в моих руках, превратившись в безвольную куклу. Я прижал пальцы к её шее, нащупывая пульс, и облегчённо выдохнул, когда почувствовал слабое, но стабильное биение под кожей.

Жива.

Она жива.

Но без сознания.

— Она потратила всё, — глухо произнёс Голышев, опускаясь на одно колено рядом с нами. Его лицо было напряжённым, в глазах читалось беспокойство. — Я даже не представлял, что джамперы могут перехватывать цели в полёте. Это требует невероятной точности и концентрации.

Я бережно опустил Кристи на пол, подложив ей под голову свёрнутый плащ Голышева. Вытер кровь с её лица краем рукава, стараясь действовать как можно аккуратнее. Её дыхание было поверхностным, но ровным.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Вихрем. Тот уже поднялся на ноги, держась за стену и тяжело дыша. Его лицо выражало смесь шока, облегчения и благодарности.

— Твоя девчонка… она спасла мне жизнь, — прохрипел он, и в его голосе звучало недоверие. — Я летел вниз, уже смирился, а потом… потом мир просто перевернулся, и я оказался здесь.

— Повезло тебе, — буркнул я, медленно поднимаясь на ноги.

И только тогда вспомнил о главной угрозе в этой комнате.

Никонов всё это время стоял у своего стола, наблюдая за нашей маленькой драмой с выражением человека, смотрящего не особо удачный театральный спектакль. Он не двинулся с места, не попытался атаковать, пока мы были отвлечены. Просто стоял, скрестив руки на груди, и его лицо выражало смесь любопытства и снисходительного презрения.

Когда наши взгляды встретились, он усмехнулся.

— Трогательно, — протянул он, и в его голосе звучала насмешка. — Девчонка-джампер пожертвовала собой ради спасения предателя. Как драматично. — Он сделал паузу, оценивающе оглядывая всех нас. — Что ж, значит, мне придётся расправиться со всеми четырьмя. Не проблема.

Я сделал шаг вперёд, инстинктивно заслоняя собой лежащую без сознания Кристи, и почувствовал, как ярость поднимается откуда-то из глубины живота, горячая и разрушительная. Вся боль, вся усталость, всё истощение — всё это отступило на задний план перед чистой, первобытной яростью.

— Попробуй, — прорычал я.

Никонов рассмеялся. Негромко, почти мягко, но в этом смехе было столько превосходства, что хотелось немедленно стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

— О, я обязательно попробую, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него снова начал искажаться, собираясь для новой атаки. — Только на этот раз…

Хлопок.

Резкий, громкий, похожий на выстрел из винтовки.

Я не сразу понял, что произошло. Просто увидел, как Голышев резко выбросил вперёд правую руку, в которой оказалось нечто, похожее на самодельный арбалет, скрещённый с гарпуном. Металлическая конструкция, явно собранная на скорую руку из подручных материалов, но выглядевшая удивительно функциональной.

Что-то тонкое и блестящее вырвалось из ствола этого устройства, пересекло расстояние до Никонова быстрее, чем я успел моргнуть, и…

Лязг металла.

Никонов дёрнулся, его руки метнулись к шее, и я увидел, как вокруг его горла защёлкнулось устройство, похожее на ошейник. Серебристый металл с какими-то светящимися узорами, которые пульсировали тусклым красным светом.

— Что за… — начал Никонов, хватаясь за ошейник и пытаясь сорвать его.

Но в ту же секунду воздух вокруг него словно изменился.

Эфир всё еще окутывал его тело, но теперь он двигался… неправильно. Искажённо. Словно кто-то вставил помехи в идеально настроенный механизм. Я видел, как Никонов пытается собрать силу для телекинетического удара, как напрягается его воля, как эфир начинает концентрироваться… и тут же рассыпается на куски, не успев оформиться во что-то цельное.

Карандаш на его столе дрогнул. Приподнялся на пару миллиметров. Потом упал обратно, и больше ничего не произошло.

Никонов замер, глядя на карандаш с таким выражением, будто впервые в жизни столкнулся с чем-то непостижимым.

— Блокатор, — спокойно пояснил Голышев, опуская самодельный арбалет. — Не полный — вы всё ещё можете использовать дар, но в десять раз слабее, чем обычно. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Небольшой привет из Ростовского княжества.

Никонов медленно повернул голову в его сторону, и в его взгляде я впервые за весь вечер увидел нечто, похожее на настоящую эмоцию. Не презрение, не снисходительность — ярость. Чистую, неразбавленную ярость человека, которого только что лишили главного преимущества.

— Ты… — его голос сел, превратившись в хриплый шёпот. — Ты посмел…

— Нам нужно уходить, — перебил его Голышев, разворачиваясь к нам. — Прямо сейчас. Через несколько минут вся охрана города будет охотиться на нас. У нас есть план эвакуации, но действовать надо быстро.

Он уже сделал шаг к двери, когда Никонов взорвался.

— НИЧТОЖЕСТВА!

Крик был таким громким, таким наполненным яростью, что все мы невольно обернулись. Никонов стоял посреди своего разгромленного кабинета, держась за ошейник, и его лицо было искажено злобой, которая наконец прорвалась наружу сквозь маску цивилизованности.

— Вы думаете, что выиграли⁈ — он сделал шаг вперёд, и даже с блокатором на шее в его фигуре читалась опасность. — А ты, трущобная крыса! — он ткнул пальцем в меня. — Ты думаешь, что можешь сбежать от меня?

Его дыхание было тяжёлым, прерывистым.

— Я найду тебя, — каждое слово было пропитано ядом обещания. — Где бы ты ни спрятался, в какую бы дыру ни заполз — я найду тебя. Потрачу на это все деньги, все связи, все силы. Но найду. И когда найду… — он оскалился в жуткой пародии на улыбку, — я заставлю тебя пожалеть, что ты родился.

— Никонов, — спокойно начал Голышев, делая шаг между нами. — Всё кончено. Ваша власть в этом городе закончилась сегодня. Примите это.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Никонов, и плевок отлетел с его губ. — Ты — никто! Агент какого-то жалкого осколка Империи, который воображает себя государством! — Он развернулся обратно ко мне, и в его взгляде полыхнуло что-то безумное. — А ты… ты вечный беглец. Бежал от своей семьи, бежал из столицы, теперь бежишь из моего города. Это всё, на что ты способен — бегать и прятаться, как крыса!

Что-то внутри меня дрогнуло. Не от его слов — они были пустыми, жалкой попыткой задеть. Но от того, как он их произносил. С такой уверенностью. Такой убеждённостью, что он прав.

— Если ты хочешь закончить это, — Никонов расправил плечи. Даже с блокатором на шее, он выглядел очень опасным, — тогда давай закончим. Здесь. Сейчас. — Он снял пиджак, швырнул его на пол. — Без способностей. Один на один. До смерти. Как на улице, в твоих любимых трущобах.

— Не надо, — тихо произнёс Голышев. — Сокол, это ловушка. Он пытается вас спровоцировать.

— Макс, — Вихрь положил руку мне на плечо. — Мы уходим. Прямо сейчас.

Но я не слушал их.

Смотрел на Никонова, на его лицо, искажённое яростью и презрением. На человека, который превратил мою жизнь в ад последние месяцы. Который держал меня на цепи, как дрессированную собаку. Который только что попытался убить моих друзей.

И я понял, что Голышев прав.

Это ловушка.

Но мне было плевать. Потому что оставлять такого опасного врага в живых было еще большей глупостью.

— Хорошо, — выдохнул я, и мой голос звучал на удивление спокойно. — Давай закончим это.

— Макс, нет! — Голышев схватил меня за руку, пытаясь остановить. — Это безумие! Вы измотаны, ранены…

— Я знаю, — перебил я, не отрывая взгляда от Никонова. — Но он прав. Если я сбегу сейчас, он будет охотиться на меня всю жизнь. — Я высвободил руку из его хватки. — А я устал бегать.

Вихрь молчал несколько секунд, изучая моё лицо. Потом тяжело вздохнул и шагнул рядом со мной.

— Тогда я с тобой.

Я посмотрел на него.

— Ты можешь использовать дар? — спросил я тихо, так, чтобы Никонов не услышал.

Вихрь покачал головой.

— Полностью пуст. Не могу даже пёрышко поднять. — Он усмехнулся без юмора. — Так что придётся обойтись кулаками.

— Тогда действуем слаженно, — прошептал я. — Он сильнее и свежее нас. Если будем атаковать по одному, он нас порвёт.

Вихрь кивнул.

Мы разошлись по разным сторонам, окружая Никонова полукругом. Тот наблюдал за нашим манёвром с ухмылкой, медленно снимая запонки и закатывая рукава дорогой рубашки. Под ней открылись предплечья, покрытые не только мышцами, но и сетью старых шрамов — следами боёв, которые я раньше не видел.

Этот человек дрался. Много. И побеждал.

— Вдвоём? — протянул Никонов, принимая стойку. — Как трогательно. Два щенка решили напасть на волка.

Его стойка была идеальной. Классическая боксёрская — левая нога чуть впереди, вес распределён равномерно, руки подняты, защищая лицо и корпус. Никакой небрежности, никакого высокомерия. Только профессионализм, отточенный годами.

И я понял, что мы влипли.

Но отступать было поздно.

Мы с Вихрем переглянулись. Короткий кивок. И атаковали одновременно.

Я пошёл слева, Вихрь — справа, пытаясь зажать Никонова между двух огней. Моя рука выбросилась вперёд — левый джеб, быстрый, резкий, целящийся в лицо.

Никонов блокировал его почти небрежно, просто подняв предплечье. В то же мгновение его корпус развернулся, и его правая рука полетела в Вихря. Не в лицо — в корпус, туда, где я знал, у него сломаны рёбра.

Вихрь попытался уклониться, но был слишком медленным. Кулак впечатался в повреждённые рёбра, и я услышал его сдавленный вскрик. Он согнулся от боли, и Никонов немедленно воспользовался этим — его локоть обрушился на затылок, отправляя Вихря на колени.

Всё это заняло две секунды.

Я не дал ему добить. Прыгнул вперёд, хватая Никонова за плечи и пытаясь оторвать от Вихря. Никонов развернулся ко мне так быстро, что я едва успел поднять руки в блок, когда его кулак полетел мне в лицо.

Удар был чудовищным.

Я почувствовал, как моя голова дёрнулась назад, как зазвенело в ушах, как потемнело в глазах. Отшатнулся, пытаясь восстановить равновесие, но Никонов не дал. Его следующий удар прошёл под моей защитой и впечатался в живот.

Воздух вышел из лёгких одним болезненным выдохом. Я согнулся, хватая ртом воздух, и увидел, как Никонов замахивается снова.

Но Вихрь вернулся в игру. Он врезал Никонову в бок, заставив того качнуться. Не сильно, не критично, но достаточно, чтобы сорвать следующий удар. Никонов развернулся к нему, и они сцепились в ближнем бою — короткие, жёсткие удары, блоки, захваты.

Я выпрямился, всё ещё пытаясь отдышаться, и кинулся помогать. Мы атаковали его вдвоём, не давая передышки, пытаясь завалить числом.

Но Никонов был хорош. Чертовски хорош.

Он двигался с точностью механизма, блокируя, уклоняясь, контратакуя именно тогда, когда мы были максимально открыты. Каждый его удар был выверен, каждое движение — эффективно. Он не тратил лишней энергии, не размахивал кулаками зря. Только точные, жёсткие удары в уязвимые места.

Мой кулак в его челюсть — он уклоняется, и его ответ прилетает мне в рёбра.

Вихрь пытается подсечь его — Никонов перепрыгивает, и его локоть обрушивается на спину Вихрю.

Я хватаю его за руку, пытаясь провести болевой — он вырывается и бьёт меня головой в лицо.

Мы дрались отчаянно, яростно, вкладывая в каждый удар последние силы. Но Никонов был в другой весовой категории. Свежее. Сильнее. Опытнее. И с каждой секундой это становилось всё очевиднее.

Его кулак впечатался в челюсть Вихря. Тот качнулся, пошатнулся, попытался устоять на ногах. Никонов не дал — его следующий удар пришёлся точно в висок.

Вихрь рухнул как подкошенный.

Я заорал что-то нечленораздельное и бросился на Никонова, пытаясь оторвать его от упавшего друга. Но он развернулся ко мне, и его лицо выражало холодное, профессиональное удовлетворение.

— Первый готов, — произнёс он, тяжело дыша. — Остался ты, щенок.

Мы закружили друг напротив друга. Кровь текла по моему лицу, рёбра пылали огнём при каждом вдохе, руки тряслись от усталости. Но я не отступал.

— Знаешь, что самое смешное? — протянул Никонов, не спуская с меня глаз. — Я до сих пор понятия не имею, из какой семьи ты сбежал. Какой великий род потерял такого… — он оскалился, — такого бесталанного наследника.

Слова были пустыми. Жалкой попыткой задеть.

Но они сработали.

Не потому что были правдой. А потому что я вспомнил всех, кто умер, чтобы я выжил. Большого Эда. Гаррета. Всех тех людей на улицах столицы, кто пал от рук имперских агентов, пытаясь дать мне время сбежать.

И этот мудак смел называть их жертву напрасной.

Ярость взорвалась внутри меня, белая и ослепляющая.

Я бросился на него, не думая о защите, о технике, о чём-либо кроме желания стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Моя рука выбросилась вперёд — правый кросс, вложенный от бедра, со всей силой, что осталась в измождённом теле.

Никонов попытался блокировать, но я был быстрее. Быстрее, чем должен был быть. Быстрее, чем он ожидал.

Мой кулак прошёл сквозь его защиту и впечатался в нос.

Хруст.

Я почувствовал, как ломается хрящ под моими костяшками, как тёплая кровь брызгает на мою руку. Никонов взвыл, его голова откинулась назад, руки метнулись к лицу.

Я не остановился.

Левый хук в рёбра — всем весом, с разворота.

Правый апперкот в челюсть — снизу вверх, вкладывая всё, что осталось.

Никонов пошатнулся, его защита развалилась. Кровь лилась из разбитого носа, заливая рот, подбородок, дорогую белую рубашку.

И в его глазах я увидел нечто новое.

Страх.

Всего на долю секунды, но я увидел.

И в эту долю секунды всё изменилось.

Рука Никонова метнулась к поясу. Я не сразу понял, что он делает — просто увидел резкое движение, блеск металла в тусклом свете кабинета.

Нож.

Он хранил нож за поясом, спрятанный под рубашкой. Запасной вариант на случай, если всё пойдёт не так.

И теперь этот нож был в его руке, и Никонов кинулся на меня с рёвом раненого зверя, целясь лезвием прямо в сердце.

Время замедлилось.

Я видел каждую деталь. Искажённое яростью лицо Никонова. Блеск лезвия, отражающего свет люстры. Траекторию удара — прямо, вперёд, в левую часть груди.

Дверь в кабинет открылась.

Я увидел это периферийным зрением — вспышка движения, женская фигура на пороге.

Но не было времени отвлекаться.

Инстинкт взял верх над сознанием. Моё тело дёрнулось вправо, уходя с траектории удара. Лезвие просвистело так близко от груди, что разрезало ткань футболки, но не коснулось кожи.

А моя рука метнулась вперёд и перехватила запястье Никонова.

Одно резкое движение — поворот кисти, использование его же импульса против него. Техника, которой меня учил Григорий на бесконечных тренировках. Простая, эффективная, смертельная.

Я развернул его руку, направляя лезвие обратно.

И вонзил.

Нож вошёл в грудь Никонова со звуком, который я никогда не забуду. Не хруст, не щелчок — нечто среднее между глухим ударом и влажным шлепком. Сопротивление ткани, мышц, а потом что-то более мягкое.

Сердце.

Глаза Никонова расширились. Его рот открылся, но не было звука — только хриплый выдох, больше похожий на шипение лопнувшей покрышки. Нож торчал из его груди, рукоять всё ещё была в его ослабевшей руке, а моя ладонь лежала поверх неё.

Мы замерли в этой позиции — почти в объятиях, слишком близко, лицом к лицу. Я видел каждую деталь его умирающего лица. Шок. Боль. Непонимание. И что-то ещё — нечто вроде разочарования.

— Ты… — прохрипел он, и кровь выступила на губах. — Ты же… щенок…

Его ноги подкосились.

Я поймал его, не дав упасть сразу, и медленно опустил на пол. Нож всё ещё торчал из груди, кровь пульсировала вокруг раны, окрашивая белую рубашку в алый.

Никонов смотрел на меня, его дыхание становилось всё более поверхностным, прерывистым. Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но звук не выходил.

Я держал его, не зная, что делать. Не зная, что чувствовать.

Это был человек, который превратил мою жизнь в ад. Который использовал меня как вещь. Который только что пытался убить меня.

Но сейчас, глядя в его угасающие глаза, я чувствовал только пустоту.

Дыхание Никонова прервалось.

Его тело обмякло в моих руках.

Он был мёртв.

— Нет…

Голос. Женский. Полный ужаса и отрицания.

Я поднял голову.

У двери стояла Алиса.

Она смотрела на меня, и по её идеально накрашенному лицу текли слёзы, размывая тушь. В её руке был пистолет — маленький, элегантный, женский. И этот пистолет медленно поднимался, целясь прямо мне в лицо.

— Ты… — её голос дрожал. — Ты убил его. Ты убил моего отца.

Время остановилось. А затем прозвучал выстрел.

Выстрел прозвучал как удар грома в замкнутом пространстве.

Мир замедлился, растянулся, превратился в вязкую субстанцию, сквозь которую я двигался, как сквозь мёд. Я видел вспышку — яркую, ослепительную, вырвавшуюся из дула пистолета в руке Алисы. Видел, как её лицо исказилось от отдачи, как дёрнулась её рука вверх. Слышал грохот — оглушительный, заполнивший собой весь кабинет и вытеснивший любые другие звуки.

Но не понимал.

Просто не доходило, что произошло. Мозг отказывался обрабатывать информацию, словно ждал, когда реальность сама себя объяснит.

А потом что-то ударило меня в левое плечо.

Не больно. Совсем не больно. Просто толчок, резкий и сильный, развернувший моё тело вправо и заставивший пошатнуться. Я сделал шаг назад, пытаясь поймать равновесие, и только тогда опустил взгляд.

Кровь.

Тёмная, почти чёрная в тусклом свете кабинета, она расползалась пятном по ткани футболки, пропитывая её с пугающей скоростью. Моя левая рука свисала вдоль тела странно… неправильно, словно кто-то выдернул из неё батарейки и забыл вставить обратно. Попытался пошевелить пальцами — получилось, но движение отозвалось острой вспышкой боли, которая прокатилась от плеча до самых кончиков.

Вот теперь дошло.

Меня подстрелили.

— Ты убил его! — голос Алисы был полон яростного отчаяния, слёз и ненависти. Она всё ещё стояла у двери, пистолет дрожал в её руке, дуло металось между мной и остальными. Тушь размазалась по щекам чёрными полосами, превращая её идеально накрашенное лицо в гротескную маску горя. — Ты убил моего отца, сука! А я… я убью тебя! Я…

Она не закончила.

Голышев среагировал быстрее, чем я успел моргнуть. Он сделал резкий вдох и крикнул — коротко, резко, вкладывая в этот крик всю оставшуюся силу своего дара.

Звуковая волна прошла через кабинет невидимым ударом, и Алису буквально швырнуло назад. Она отлетела к стене, ударилась спиной о дорогие деревянные панели с глухим стуком, и её тело обмякло, сползая вниз. Пистолет выпал из ослабевших пальцев, со звоном покатился по полу и остановился где-то у разбитого окна.

Тишина.

Только вой ветра в разбитом окне, шелест снежинок, залетающих в кабинет, и моё собственное дыхание — прерывистое, хриплое, слишком быстрое.

Ноги подкосились, и я опустился на колени рядом с телом Никонова.

Наверное, это выглядело странно: убийца и жертва, оба в крови, оба на полу. Никонов лежал неподвижно, глаза открыты и смотрели в потолок, не видя ничего. Нож всё ещё торчал из его груди, рукоять поблёскивала в тусклом свете.

Я убил его.

Собственными руками вонзил нож в его сердце.

Странно… я ведь должен что-то чувствовать? Торжество? Облегчение? Раскаяние? Что угодно?

Но внутри была только пустота. Звенящая, холодная пустота, в которой терялись любые эмоции, не успев оформиться во что-то цельное.

— Сокол!

Голос Голышева вернул меня в реальность. Он уже был рядом, опускался на колени передо мной, его руки быстро и профессионально осматривали рану.

— Жить будешь, — констатировал он после нескольких секунд осмотра, и в его голосе звучало облегчение. — Пуля прошла навылет, не задела кость и артерию. Повезло. Но кровопотеря серьёзная, нужно перевязать. Немедленно.

Он развернулся к телу Никонова, и я не сразу понял, что он собирается делать. Только когда его руки потянулись к дорогой белой рубашке мёртвого человека, до меня дошло.

— Погоди… — начал я, но голос вышел слабым, хриплым.

— Выбора нет, — отрезал Голышев, уже расстёгивая пуговицы и стягивая рубашку с остывающего тела. — Нам нужна ткань, а в кабинете ничего подходящего. Кроме этого.

Он был прав. Но всё равно было что-то жутко неправильное в том, как он использовал одежду человека, которого я только что убил, чтобы спасти мне жизнь. Какая-то извращённая ирония судьбы.

Голышев быстро разорвал рубашку на полосы, сложил несколько слоёв в импровизированную подушечку и прижал к ране на плече. Боль вспыхнула такая острая, что на мгновение потемнело в глазах и захотелось заорать. Я стиснул зубы, превращая крик в приглушённый стон.

— Терпи, — ровным тоном сказал он. — Сейчас самое неприятное.

Он начал обматывать плечо оставшимися полосами ткани, затягивая повязку достаточно туго, чтобы остановить кровотечение, но не перекрыть циркуляцию. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли, но я заставлял себя дышать ровно, не дёргаться и не мешать ему работать.

— Вихрь, — позвал Голышев, не отрываясь от своей работы. — Ты в сознании?

— Да, — донёсся хриплый ответ откуда-то справа.

Я повернул голову — движение далось с трудом, мир поплыл по краям — и увидел Вихря. Тот медленно поднимался на ноги, держась за стену и явно борясь с головокружением. Его лицо было сплошным синяком, один глаз почти не открывался от опухоли, но он стоял. Живой. Целый.

Ну… относительно целый.

— Наверняка сотрясение получил, — диагностировал Голышев, закончив с повязкой и быстро оглядев Вихря. — Лёгкое, но есть. Будешь способен двигаться?

— Буду, — Вихрь оттолкнулся от стены, пошатнулся, но удержался на ногах. — Где девушка?

Кристи.

Я забыл про неё на эти несколько секунд, и сейчас сердце ёкнуло от страха. Как там она? Жива? В сознании?

Голышев поднялся и подошёл к тому месту, где Кристи лежала после телепортации. Она была неподвижна, бледная, с закрытыми глазами. Из носа ещё тянулась тонкая струйка засохшей крови. На секунду мне показалось, что она мертва, и внутри всё сжалось в ледяной комок.

Но Голышев приложил пальцы к её шее, проверяя пульс, и кивнул:

— Жива. Без сознания, но стабильна. — Он посмотрел на нас. — После такого использования дара она может проспать несколько часов. Перенапряжение опасно для джамперов — они буквально выжигают эфир, разрывая пространство. То, что она смогла перехватить падающую цель в полёте… — он покачал головой с уважением. — Это требует невероятной точности. Она спасла тебе жизнь, Вихрь.

Вихрь молча кивнул, его челюсть напряглась. Потом он направился к Кристи, наклонился и осторожно поднял её на руки. Его собственное тело протестовало — я видел, как он поморщился от боли в рёбрах, как задрожали руки под её весом. Но он выпрямился, крепко удерживая её, и посмотрел на меня.

В его взгляде не было слов. Но я понял.

Молчаливое принятие. Мы теперь одна команда. И он будет нести её, даже если это убьёт его самого.

— Нам нужно уходить, — Голышев уже двигался к двери, проверяя коридор. — Прямо сейчас. Через несколько минут вся охрана города будет охотиться на нас.

Но вместо того, чтобы выйти, он остановился у порога и обернулся. Его взгляд скользнул мимо меня, остановившись на неподвижной фигуре у стены.

Алиса всё ещё лежала там, где упала, без сознания. Размазанная тушь на щеках, растрёпанные волосы, беспомощная поза. Совсем не похожа на ту холодную, расчётливую обольстительницу, которой я её знал.

Голышев достал из-за пояса нож и направился к ней.

— Погоди, — я заставил себя подняться на ноги. Мир качнулся, поплыл, но я вцепился в край стола Никонова, удерживая равновесие. — Что ты делаешь?

Голышев даже не остановился.

— То, что должен, — его голос был ровным, профессиональным. — Она стреляла в тебя. Она дочь Никонова и будет мстить. — Он присел на корточки рядом с Алисой, нож поблёскивал в тусклом свете. — Это необходимость, Сокол. Ты должен понимать.

— Нет, — я сделал шаг вперёд, и боль в плече взорвалась новой волной. — Не надо.

Голышев поднял голову, посмотрел на меня. В его взгляде было непонимание, смешанное с лёгким раздражением.

— Ты только что убил её отца. Думаешь, она простит? Забудет? — Он покачал головой. — Она будет охотиться на тебя до конца своих дней. Единственный способ это предотвратить, это…

— Мне плевать, — перебил я, и в моём голосе прозвучала такая твёрдость, что Голышев замер. — Оставь её.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, изучая. Потом медленно поднялся на ноги, не убирая нож.

— Ты ошибаешься, — сказал он тихо, но жёстко. — Я видел таких. Жаждущих мести, одержимых ею. Она не остановится. Никогда.

— Может быть, — я встретил его взгляд. — Но я не буду убивать беспомощную девушку. Я не настолько ещё опустился.

— Это не благородство, — Голышев сделал шаг ко мне. — Это глупость. Сантименты, которые могут стоить тебе жизни. И не только твоей — жизни твоей девушки, Вихря, всех, кто рядом с тобой.

Я понимал, что логика была полностью на его стороне. Алиса была угрозой — реальной, смертельной угрозой в будущем. Оставить её в живых значило оставить за спиной врага, который будет ждать своего часа.

Но я смотрел на её беспомощное тело и не мог. Просто не мог.

Я убил сегодня человека. Вонзил нож в его сердце, почувствовал, как уходит жизнь. Этого было более, чем достаточно на сегодня.

— Я не прошу тебя понять, — выдохнул я. — Просто… оставь её. Это мой выбор. И моя ответственность за последствия.

Голышев стоял молча, сжимая рукоять ножа. Я видел, как в его глазах борются профессионализм и что-то ещё. Он был агентом, обученным принимать жёсткие решения, устранять угрозы без колебаний. Но он также был человеком, который служил наследнику Белозёрских. И если этот наследник отдавал приказ…

— Ты совершаешь огромную ошибку, — произнёс он наконец, убирая нож за пояс. — Но… как скажешь.

В его голосе звучало разочарование. И предупреждение.

— Когда она придёт за тобой, а он точно придет, — добавил он, уже направляясь к двери, — вспомни этот момент. Запомни, что у тебя был шанс предотвратить это.

Он вышел в коридор, не оглядываясь.

Вихрь, всё это время молча наблюдавший за нашим обменом, посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Только понимание.

— Ты мягче, чем я думал, — сказал он тихо. — Не знаю, хорошо это или плохо.

Я не ответил. Просто ещё раз посмотрел на Алису, потом развернулся и пошёл к выходу, стараясь не думать о том, что Голышев был прав.

У двери я обернулся в последний раз.

Кабинет Никонова был разгромлен. Разбитое окно зияло чёрной дырой, впуская внутрь снег и ветер. Перевёрнутая мебель, осколки стекла, лужи крови. Тело Никонова в центре, накрытое остатками его же рубашки. Алиса у стены, беспомощная, но живая.

Я сделал выбор.

Может, правильный. Может, нет.

Но это был мой выбор.

Две недели в дороге научили меня одной простой истине: романтика путешествий — это ложь, которую придумали люди, никогда не пробиравшиеся пешком через линию фронта.

Мы шли по краю войны.

Не в самом её эпицентре, нет — туда нас никто бы и не пустил. Но достаточно близко, чтобы слышать далёкий грохот артиллерии, видеть дым над горизонтом, натыкаться на заброшенные деревни, где стены домов были изрешечены пулями, а на площадях ещё дымились остовы сожжённых автомобилей.

Нейтральная территория, как её называл Голышев. Земля между осколками Империи, которую никто толком не контролировал. Здесь хозяйничали мародёры, дезертиры, беженцы и те, кому просто некуда было деваться. Опасная, непредсказуемая полоса, где можно было нарваться на патруль любой из воюющих сторон, или вообще на банду головорезов, которым плевать на политику.

Мы двигались по ночам, прятались днём и старались обходить основные дороги стороной. Спали в заброшенных сараях, ели то, что удавалось найти или купить в редких поселениях, где ещё теплилась жизнь. Пили воду из ручьёв, не всегда чистую. Мёрзли под дождём и снегом, который не прекращался ни на день.

Романтика, чёрт возьми. Я даже начал с тоской вспоминать жизнь в столице.

Плечо болело постоянно. Не так остро, как в первые дни — Голышев неплохо его залатал, и рана затягивалась без осложнений. Но тупая, ноющая боль была моим постоянным спутником. Особенно по ночам, когда приходилось спать на холодной земле или на гнилых досках пола в очередном заброшенном доме. Каждое движение левой рукой отдавалось неприятным напоминанием о пуле Алисы.

Интересно, что она сейчас делает? Оплакивает папочку? Или уже точит нож, мечтая воткнуть его мне в спину?

С каждым днём я всё больше убеждался — оставлять её в живых было глупо. Опасно. Но даже зная это, я бы не смог поступить иначе.

Кристи восстанавливалась медленно. Эфирное истощение после того телепорта оказалось серьёзнее, чем казалось сначала. Первые три дня она почти не приходила в сознание, только иногда открывала глаза, что-то бормотала и снова проваливалась в сон. Организм восстанавливался, но медленно и довольно болезненно.

Сейчас ей было лучше. Она могла ходить сама, хоть и опиралась на мою руку или на Вихря. Говорила мало, в основном молчала, погружённая в свои мысли. Иногда я ловил её взгляд на себе — изучающий, задумчивый, словно она пыталась понять, кем я стал за эти месяцы.

Я и сам не знал ответа на этот вопрос.

Вихрь держался молодцом. Несмотря на сломанные рёбра, сотрясение и общее избиение, он шёл наравне со всеми, не жаловался, помогал нести поклажу. Его семья — отец, мать и младшая сестра — были тихими, благодарными людьми, которые держались вместе и старались не создавать проблем. Они понимали, что обязаны нам жизнью, и это читалось в каждом их взгляде, каждом слове.

Голышев был нашим проводником и защитником. Он знал эту территорию, знал, где можно пройти безопасно, а где лучше сделать крюк в десять километров, но остаться в живых. Его дар звукового воздействия несколько раз спасал нас — когда приходилось уходить от патрулей или отпугивать мародёров.

Григорий ушёл ещё в Ржавом Порту. Мы попрощались на окраине города, у того самого пустыря, где фургон Шакала высадил нас перед входом в лес. Он сказал, что его путь лежит в другую сторону, что у него есть дела, о которых он не может рассказать. Но перед уходом он обнял меня — коротко, по-мужски, — и прошептал на ухо:

«Береги себя, пацан. И помни — ты сильнее, чем думаешь».

Я не знал, увижу ли его когда-нибудь снова. Надеялся, что да.

Шакал тоже остался в Порту. У него были свои причины — когда умирает такой человек, как Никонов, в городе образуется вакуум власти. А пустое место долго не бывает пустым. Кто-то займёт территории, кто-то переделит сферы влияния, кто-то попытается урвать кусок побольше. Шакал был не из тех, кто упускает такие возможности.

Перед расставанием он протянул мне небольшой свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.

«На память», — усмехнулся он, и шрамы на его лице исказились в подобие улыбки.

Внутри был нож. Не тот, что я вонзил в Никонова — тот остался в теле этого ублюдка, а новый, отлично сбалансированный, с рукоятью из тёмного дерева и лезвием, которое блестело даже в тусклом свете фонаря. Качественная работа.

С тех пор я носил его за поясом. Холодное напоминание о том, что произошло в Ржавом Порту.

— Вижу заставу, — тихо произнёс Голышев, останавливаясь на гребне холма и вглядываясь вперёд.

Я подошёл к нему, прищурившись от яркого зимнего солнца. Впереди, в километре от нас, дорога упиралась в контрольно-пропускной пункт. Даже с такого расстояния было видно, что это не простая застава.

Высокая стена из брёвен и бетона, протянувшаяся поперёк дороги и уходящая в обе стороны насколько хватало глаз. Сторожевые вышки по углам, на которых виднелись силуэты часовых с винтовками. Ворота — массивные, металлические, закрытые. Перед воротами виднелась площадка, где стояло несколько грузовиков в военном камуфляже и группы солдат в одинаковой форме.

Флаги развевались на ветру — красно-синие, с каким-то гербом, который я не мог разобрать на расстоянии.

— Граница Ростовского княжества, — Голышев сказал это с таким тоном, будто объявлял о прибытии в Землю Обетованную. — Добрались… дальше будет безопасная зона.

— Выглядит не гостеприимно, — буркнул Вихрь, остановившись рядом. Его лицо ещё не пришло в норму после боя — синяки желтели, один глаз всё ещё был припухшим, на губе виднелся шрам от рассечения. Но держался он бодрячком.

— Так и задумано, — Голышев повернулся к нам, и его лицо стало серьёзным. — Слушайте внимательно. Сейчас начнётся самая неприятная часть нашего путешествия.

Кристи прислонилась к моему плечу. Она всё ещё была слаба, хотя уже могла идти сама. Я обнял её за талию, придерживая, и кивнул Голышеву:

— Что ты имеешь ввиду?

— Я агент под глубоким прикрытием, — начал он, понизив голос. — Последние три года я работал на территории, контролируемой Демидовыми, выдавая себя за наёмника. Никто, кроме князя Михайлова и узкого круга лиц, не знает о моей настоящей роли. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Это значит, что когда мы подойдём к заставе, нас будут проверять так, будто мы прибыли из вражеского лагеря. Жёстко. Тщательно. Возможно, даже грубо.

— И что нам делать? — спросил Вихрь.

— Молчать, — отрезал Голышев. — Отвечать только на прямые вопросы. Не выёбываться, не спорить, не пытаться шутить. Эти люди — профессиональные военные, и они не церемонятся с теми, кто вызывает подозрения. — Он посмотрел на каждого из нас по очереди. — Особенно вы двое, — он кивнул на меня и Вихря. — Вы выглядите как бандиты. Что, в общем-то, недалеко от правды.

Я хмыкнул. Справедливое замечание.

— Как долго это будет длиться? — спросила Кристи тихо.

— Зависит от того, насколько быстро они свяжутся с нужными мне людьми, — Голышев проверил свой рюкзак, перепроверил документы во внутреннем кармане. — Может час. Может три. Может больше. Главное не паниковать и не делать резких движений. Там народ нервный, может и выстрелить.

Семья Вихря молча слушали, прижавшись друг к другу. Они были напуганы, это было видно. Две недели в бегах, постоянный страх, холод, голод — всё это не прошло бесследно.

— Готовы? — спросил Голышев.

Никто не ответил. Но все кивнули.

Мы начали спускаться с холма.

Застава росла с каждым шагом, превращаясь из далёкого силуэта в массивное сооружение, которое явно строили не для красоты, а для функциональности. Стена была выше, чем казалось с расстояния — метров пять, не меньше. Брёвна толщиной с человеческий торс, скреплённые металлическими полосами и усиленные бетонными блоками в ключевых местах. Сверху тянулась колючая проволока, а на вышках я разглядел не только часовых с винтовками, но и что-то похожее на пулемёты.

Перед воротами был широкий открытый участок — метров пятьдесят голой земли без единого куста или камня, за которым можно было бы укрыться. Зона обстрела. Если кто-то попытается прорваться силой, его расстреляют раньше, чем он пройдёт и половину пути.

Умно. Жестоко. Эффективно.

Нас заметили, когда мы были ещё в сотне метров от ворот. Один из солдат на вышке поднял бинокль, изучая нас. Потом что-то крикнул вниз. Движение у ворот усилилось — солдаты быстро заняли позиции, винтовки направлены в нашу сторону.

— Стой! — голос прозвучал громко, усиленный рупором. — Ни шагу дальше! Руки держать на виду!

Мы остановились как вкопанные. Голышев первым поднял руки, показывая ладони. Мы последовали его примеру. Даже семья Вихря, несмотря на страх, подняла руки, демонстрируя, что не представляем угрозы.

— Сколько вас? — крикнул тот же голос.

— Семеро! — отозвался Голышев. — Просим убежища в Ростовском княжестве!

Пауза. Я видел, как солдаты переговариваются между собой, как один из них убегает куда-то за ворота. Проходит минута. Две.

Наконец ворота начали открываться — медленно, с лязгом металла и скрежетом механизмов. А затем в проёме показалась группа солдат — человек десять, все в одинаковой форме цвета хаки, с винтовками наготове. Впереди шёл офицер — высокий мужчина лет сорока с жёстким лицом и полковничьими погонами на плечах.

Он остановился в десяти метрах от нас и окинул нас оценивающим взглядом. Его глаза задержались на мне чуть дольше — на забинтованной руке, на ноже за поясом, на общем виде человека, который явно не раз участвовал в драках.

— Имя, — коротко бросил офицер, глядя на Голышева.

— Антон Голышев. Агент Ростовской разведки, код доступа «Зимний волк», — Голышев говорил чётко, без суеты. — Запрашиваю связь с князем Михайловым для подтверждения личности.

Несколько солдат переглянулись. Один хмыкнул. Тихо, но достаточно громко, чтобы это было слышно.

Офицер выдержал паузу, затем усмехнулся — без тени юмора, холодно.

— Связь с князем? — повторил он с нескрываемой иронией. — Ничего себе запросы. Может, ещё аудиенцию у Совета Старших Родов организовать? — Он сделал шаг вперёд, и его лицо стало жёстче. — Слушай, дружок, не знаю, какую легенду ты себе придумал, но каждый второй беженец заявляет, что он «важная персона» и «у него есть информация для самого князя». Обычно это заканчивается тем, что мы находим у них краденое имущество или дезертирские документы.

— Я не беженец, — Голышев излучал абсолютное спокойствие. — Последние три года работал на вражеской территории. И если вы действительно хотите проверить мои полномочия, полковник, то передайте код доступа по защищённой линии. Люди князя Михайлова лично подтвердят мои слова.

Офицер прищурился, изучая Голышева с новым вниманием. Я видел, как он взвешивает — похож ли этот человек на авантюриста, пытающегося пробраться внутрь обманом, или действительно может быть тем, за кого себя выдаёт.

— Агент, значит, — протянул он скептически. — У нас нет никаких сведений об операциях на вражеской территории.

— Потому что о таких операциях не сообщают кому попало, — терпеливо повторил Голышев, словно объяснял что-то особо «одарённому» ребёнку. — Именно поэтому сведений нет ни в общих базах, ни в оперативных сводках. Именно поэтому я прошу связаться напрямую с князем.

Молчание.

Офицер смотрел на Голышева, взвешивая. Грязный, измождённый человек с группой беженцев, который требует связи с самим князем — классика авантюристов. С другой стороны — уверенность в голосе, знание процедур, правильная терминология. Не похож на обычного проходимца.

Наконец он резко развернулся к одному из солдат:

— Сержант, свяжись с командованием по защищённой линии. Передай код доступа «Зимний волк» и запроси подтверждение. — Пауза, затем голос стал жёстче, холоднее. — Если он нам соврал, то всех под арест за попытку проникновения на военный объект под ложными документами. Трибунал разберётся.

Потом снова повернулся к нам, и в его взгляде не было ни капли дружелюбия:

— А пока вы все пройдёте процедуру проверки. Полную. Оружие сложить на землю. Медленно. И чтобы ни одного резкого движений. Мои люди нервные, а вы выглядите подозрительно.

Я медленно достал нож из-за пояса и положил его на землю перед собой, стараясь не делать ничего, что могло бы спровоцировать стрелков на вышках. Голышев сделал то же самое со своим ножом и каким-то складным устройством, которое он носил в рюкзаке. Остальные были безоружны.

— Рюкзаки, сумки — всё на землю, — скомандовал офицер.

Мы сложили поклажу в кучу. Солдаты подошли и начали методично обыскивать наши вещи — вытряхивали содержимое, проверяли каждый карман, каждый шов. Профессионально, без лишней грубости, но тщательно.

Одновременно другой солдат подошёл к каждому из нас с каким-то устройством, похожим на металлический жезл с кристаллом на конце, который слабо мерцал в зимнем свете.

— Детектор эфира, — пояснил Голышев тихо, заметив мой вопросительный взгляд. — Определяет наличие дара.

Солдат провёл жезлом вдоль моего тела. Кристалл вспыхнул ярко-синим светом, когда оказался на уровне груди — там, где под футболкой висел амулет.

— Одарённый, — констатировал солдат, и в его голосе появилась настороженность. — Менталист. Сильный резонанс.

Офицер что-то записал в блокнот, и я заметил, как его лицо стало жёстче. Не понравилось ему это. Совсем не понравилось.

Солдат подошёл к Кристи. Кристалл загорелся снова, но на этот раз свет был тусклым, мерцающим, словно батарейка на исходе.

— Одарённая. Джампер, — солдат нахмурился, поднося детектор ближе. — Эфир почти выгорел. Недавнее истощение, причём критическое.

— Совсем недавно ей пришлось выложиться по полной… — пояснил Голышев. — Дорога сюда была непростой.

Офицер не ответил. Просто записал, и его челюсть напряглась ещё сильнее.

Когда солдат приблизился к Вихрю, я почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Детектор ещё не коснулся его тела, а кристалл уже вспыхнул — не просто загорелся, а взорвался ярко-красным светом, настолько интенсивным, что солдат невольно отшатнулся.

— Телекинетик, — голос солдата стал выше. — Мощный резонанс. Очень мощный. — Он обернулся к офицеру, и в его взгляде читался нескрываемый страх. — Командир, этот опасен. Уровень угрозы — высокий.

Офицер медленно поднял голову от блокнота. Его взгляд переместился с детектора на Вихря, затем на меня, потом на Кристи. Я видел, как в его глазах формируется подозрение, затем твердеет и превращается в уверенность.

— Три одарённых, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Менталист, джампер и телекинетик. Все вместе. Какое совпадение.

— Командир, я могу объяснить…

— Молчать, — отрезал офицер, не глядя на Голышева.

Он махнул рукой, и солдаты продолжили проверку. Родственники Вихря были обычными людьми, а Голышев — банши средней силы.

Но офицера это уже не интересовало. Его внимание было приковано к нам троим.

— Обыщите их вещи, — приказал он. — Тщательно. И проверьте документы ещё раз.

Солдаты взялись за рюкзаки с новым рвением. Я видел, как они проверяют каждый карман, каждый шов. У меня не было ничего компрометирующего — только одежда, нож и несколько личных вещей.

Но вот у Голышева кое-что нашли.

— Командир, — солдат поднял небольшую кожаную папку, которую достал из потайного кармана рюкзака. — Документы. Офицерские.

Офицер взял папку, открыл её. Несколько секунд изучал содержимое, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.

— Удостоверение личности офицера Новгородской Империи, — произнёс он тихо, но каждое слово било как молот. — Капитан Дмитрий Соколов, служба военной разведки. — Он поднял глаза на Голышева. — Это ваше настоящее имя?

— Нет, — Голышев не дрогнул. — Это часть моей легенды прикрытия. Эти документы…

— Молчать! — рявкнул офицер, и его голос прокатился по площади. — Вы только что заявили, что являетесь агентом Ростовской разведки. Но в вашем рюкзаке — документы офицера вражеской армии. Качественно выполненные, с печатями и подписями. У меня нет ни малейшего сомнения в их подлинности.

Голышев напрягся, его челюсть сжалась.

— Полковник, подумайте логически, — его голос стал жёстче. — Если бы я был вражеским агентом, зачем мне носить с собой компрометирующие документы? Любой профессионал уничтожил бы их или спрятал в тайнике задолго до пересечения границы.

Офицер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно покачал головой.

— Именно это бы я и подумал, — произнёс он холодно. — Если бы не одна деталь.

Он сделал шаг вперёд, сжав документы в руке так, что костяшки побелели.

— Вы привели на нашу территорию трёх сильных одарённых, — его голос был тихим, но каждое слово падало как удар молота. — Менталист, который может взломать разум любого офицера и заставить его открыть ворота врагу. Джампер, способный телепортировать диверсантов прямо в покои князя, минуя все заставы. Телекинетик, который может обрушить здание штаба одним усилием воли.

Пауза. Офицер обвёл нас всех взглядом — медленно, оценивающе.

— Три живых оружия. Идеально подобранная диверсионная группа, замаскированная под измождённых беженцев. — Он повернулся к Голышеву. — И всё это под прикрытием «агента под глубоким прикрытием», о котором никто никогда не слышал.

— Полковник, это абсурд…

— Абсурд? — офицер усмехнулся холодно. — Знаете, что абсурдно? То, что вы не ожидали детектора эфира. Верно?

Голышев напрягся, но промолчал.

— План был хорош, — продолжил офицер, расхаживая перед нами. — Притвориться обычными беженцами, спрятать одарённых среди родственников, пройти как обычная группа. Но детектор всё выявил. Менталист. Джампер. Телекинетик. — Он остановился, повернулся лицом к Голышеву. — Слишком много силы в одной группе. Слишком удобно. Слишком… идеально.

Он швырнул документы на землю к ногам Голышева.

— А эти бумаги? Это ваша страховка. «Я агент под прикрытием, вот мои фальшивые документы, это часть легенды, свяжитесь с князем». — Офицер наклонился ближе, его голос стал тише, но от этого страшнее. — А может, вы просто убили настоящего агента Голышева где-то на своей территории? Вытащили из него код доступа под пытками? И теперь пытаетесь использовать его имя, чтобы добраться до князя?

Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Логика офицера была параноидальной, но не безумной. В военное время, когда враг использует любые методы, такая версия выглядела вполне правдоподобной.

— Полковник, — Голышев говорил медленно, отчётливо, каждое слово выверено. — Вы совершаете фатальную ошибку. Если вы свяжетесь с князем Михайловым прямо сейчас, он подтвердит мою личность. Один звонок. Одна минута вашего времени.

— И за эту минуту менталист может взломать разум моего связиста. Джампер может телепортировать своих людей внутрь периметра. Телекинетик может устроить резню. — Офицер выпрямился, его лицо стало каменным. — Я не дам вам этого шанса.

— Вы обрекаете себя…

— Я защищаю княжество! — рявкнул офицер, и вены вздулись на его шее. — И если я ошибаюсь, то лучше пусть погибнут несколько невиновных, чем враг прорвётся к князю!

Он резко развернулся к солдатам:

— ВЗЯТЬ ИХ!

Команда прозвучала как удар грома. Солдаты взорвались движением — винтовки вскинулись, затворы лязгнули, пальцы легли на спусковые крючки. Десяток стволов нацелились на нас с разных сторон, перекрывая любые пути к отступлению.

— Руки за голову! Все! Немедленно! На землю!

Я поднял руки, медленно заводя их за голову. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Рядом Кристи сделала то же самое, и я видел, как её руки дрожат, как лицо побледнело до мертвенности.

Голышев замер на секунду — я видел, как в его глазах мелькнула оценка ситуации, расчёт шансов. Но он был профессионалом. Знал, что сопротивление сейчас означает немедленную смерть. Медленно, с каменным лицом, он тоже поднял руки.

Но Вихрь…

Вихрь стоял неподвижно, глядя на солдата, который приближался к его семье. Точнее — к его младшей сестре, девочке лет двенадцати, которая прижималась к матери.

— Ты тоже, девчонка, — бросил солдат, хватая её за руку и дёргая в сторону. — Руки за…

Он не договорил.

Вихрь двигался быстрее, чем я ожидал. Один шаг, другой, и его кулак с размаху впечатался солдату в челюсть. Удар был такой силы, что детина отлетел на несколько метров назад, врезался в своих же товарищей и рухнул на землю.

— НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!

Время остановилось.

Вихрь стоял, тяжело дыша, кулаки сжаты, готовый драться дальше. Его сестра плакала. Мать пыталась оттащить сына назад. Отец замер в ужасе.

А вокруг десятки винтовок, все направлены на нас.

— Твою мать, — выдохнул я.

— НА ЗЕМЛЮ! ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Солдаты набросились на нас как стая голодных волков. Меня схватили за руки, выкрутили за спину, швырнули лицом в снег. Что-то холодное и металлическое защёлкнулось на запястьях — наручники. Потом ещё что-то — на шее.

Ошейник.

Такой же, какой Голышев надел на Никонова. Блокатор эфира.

Я попытался нащупать дар, почувствовать привычное тепло амулета, течение эфира в венах. Но ничего. Пустота. Словно часть меня просто вырезали и выбросили.

Вихрю досталось хуже всех. Его били — не для наказания, а чтобы подавить сопротивление. Удары в корпус, в голову, методично, профессионально. Он пытался защищаться, но против пятерых обученных солдат у избитого, истощённого человека не было шансов. Через минуту его тоже швырнули на землю рядом со мной, надели блокатор и наручники.

Кристи не сопротивлялась. Просто стояла, дрожа всем телом, пока на неё надевали ошейник. Потом опустили на колени рядом с нами.

Голышева поставили чуть в стороне — отдельно, как главного подозреваемого.

Семью Вихря отвели в сторону под дула винтовок. Они не представляли угрозы.

Офицер подошёл ближе. Я видел его ботинки перед своим лицом — начищенные, чёрные, военные.

— Поднять их. На колени.

Меня грубо подняли за шиворот и поставили на колени. Голова кружилась от удара о землю, в носу запекалась кровь. Рядом подняли Вихря и Кристи. Голышев уже стоял на коленях, его лицо было непроницаемым.

Офицер медленно прошёлся перед нами, держа руки за спиной. Его лицо выражало холодную ярость профессионала, которого попытались обмануть.

— Значит, так, — начал он тихо. — У меня есть группа беженцев. Трое сильных одарённых. Поддельные документы вражеского офицера. Агент, который якобы работает под глубоким прикрытием, но о котором никто ничего не знает. — Он остановился, повернулся к нам лицом. — И попытка нападения на солдат Ростовской армии.

Молчание.

— Знаете, что мы делаем со шпионами? — продолжил офицер, и его голос стал тише, от чего ещё страшнее. — Мы их допрашиваем. Долго. Тщательно. Пока не выясним всё, что нужно. А потом расстреливаем.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но у нас нет времени на долгие допросы. Возможно у вас есть подкрепление. Возможно, вы хотите любой ценой попасть внутрь гарнизона. И я не могу позволить себе так рисковать.

Холод пробрался по спине, не имеющий ничего общего с зимней погодой. Я понял, к чему он ведёт. Понял по тому, как солдаты переглянулись, как сжались их пальцы на винтовках.

Он собирался казнить нас. Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Командир, — Голышев заговорил, и в его голосе не было страха, только холодная логика. — Если вы убьёте меня, не выслушав, князь Михайлов узнает об этом. И вам придётся объяснять, почему вы казнили его личного агента.

— Если вы действительно его агент, — парировал офицер. — А если нет — я получу благодарность за нейтрализацию вражеской разведгруппы.

— Да не будь ты таким идиотом! — взорвался Голышев. — Ты даже не представляешь, какую ошибку совершаешь!

— Я защищаю границу, — оборвал его офицер. — И предпочту казнить невиновных, чем пропустить врага.

Он отступил на несколько шагов и махнул рукой. Солдаты выстроились в линию — шестеро, все с винтовками наготове. Расстрельная команда.

Господи. Это происходит по-настоящему.

Я посмотрел на Кристи. Она смотрела на меня, и по её щекам текли слёзы. Губы беззвучно шевелились, что-то говоря. Я прочитал по губам: «Прощай».

Вихрь молчал, глядя вперёд с каменным лицом. Но я видел, как дрожат его руки в наручниках. Не от страха. От бессилия. Он только что вытащил свою семью из одной клетки, и теперь они будут смотреть, как его убивают на их глазах.

Голышев смотрел на офицера, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление. Не о себе. О том, что всё пошло не так. Что он не смог довести дело до конца.

Офицер поднял руку.

— Готовсь!

Солдаты вскинули винтовки, прижимая приклады к плечам. Стволы направлены на нас. Пальцы легли на спусковые крючки.

Время растянулось, превратилось в тягучую субстанцию. Я видел каждую деталь. Снежинки, медленно падающие с неба. Дыхание солдат, превращающееся в пар. Блеск металла на стволах винтовок. Лицо офицера, холодное и решительное.

Это конец.

После всего, через что мы прошли. После побега из столицы, после Ржавого Порта, после боя с Никоновым, после двух недель пути через линию фронта.

Мы умрём здесь. В метре от спасения.

Какая ирония. И какая глупость.

Офицер смотрел на нас последний раз. Его рука медленно начала опускаться.

— Цель…

Я закрыл глаза.

Услышал, как Кристи всхлипнула.

Услышал, как Вихрь глубоко вдохнул.

Услышал, как ветер выл между зданиями, унося с собой последние мгновения нашей жизни.

Похоже, это конец…

— СТОЯТЬ! — голос прорезал морозный воздух.

Из-за ворот выбежал человек. Высокий, широкоплечий, в офицерской форме, но с погонами, которые заставили всех вокруг замереть. Я не разбирался в военных званиях Ростовского княжества, но по реакции солдат понял — это кто-то очень важный.

Его лицо было красным от бега, дыхание прерывистым, а в глазах читалась такая паника, что даже полковник побледнел.

— Что происходит? — рявкнул он, подбегая ближе. — Кто дал приказ на казнь⁈

— Товарищ полковник, — солдат с расстрельной команды выпрямился по стойке смирно. — Это группа подозрительных лиц. Майор Петров принял решение…

— Петров⁈ — прибежавший развернулся к тому самому майору, который только что собирался нас расстрелять. Его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Ты что творишь, идиот⁈ Немедленно отставить!

В глазах майора мелькнуло непонимание, а затем злость.

— Но, товарищ полковник… это вражеская разведгруппа. Трое одарённых, поддельные документы…

— Заткнись, — оборвал его мужчина и махнул рукой солдатам. — Опустить оружие. Всем. Немедленно!

Расстрельная команда медленно опустила винтовки, хоть и с явной неохотой.

Полкан уже не обращал на них внимания. Его взгляд метнулся к нам, пробежался по лицам, остановился на Голышеве. На долгую секунду они просто смотрели друг на друга через пространство заставы.

А потом что-то в лице мужчины изменилось. Напряжение ушло, сменившись чем-то вроде облегчения. Или радости. Или и того, и другого сразу.

— Антон? — выдохнул он, и в голосе прорвалось что-то личное, совсем не служебное. — Это правда ты?

Голышев медленно поднялся на ноги — насколько позволяли наручники. Его лицо оставалось непроницаемым, но я уловил что-то в глазах. Узнавание. Облегчение.

— Здравствуй, Серёга, — просто сказал он.

И всё, что происходило дальше, было похоже на плохо поставленный театр.

Полковник «Серёга» пересёк расстояние между ними длинными шагами и обнял Голышева. Просто взял и обнял человека в наручниках и блокаторе, прижал к себе так, будто они не виделись годами.

Может, так и было.

— Три года, сука, — голос полковника был приглушённым, но я всё равно расслышал. — Три года ни слова. Мы думали, тебя убили.

— Чуть не убили, — Голышев хмыкнул, и в этом звуке было облегчение. — Буквально минуту назад.

Мужчина отстранился, держа его за плечи и изучая лицо. Потом резко развернулся к ближайшему солдату:

— Снять с них всех наручники и блокаторы. Сейчас же!

— Но товарищ пол… — попытался вмешаться Петров.

— Молчать! — рявкнул Серёга, даже не глядя на него. — Я отдал приказ!

Солдат не стал спорить, вместо чего подошёл ко мне, достал ключ и открыл наручники. Металл с лязгом упал на снег. Потом расстегнул ошейник-блокатор, и я почувствовал, как эфир вернулся — не сразу, медленно, как затёкшая конечность после долгой неподвижности, но он вернулся.

Господи, как же это было приятно. Я даже не осознавал, насколько мне не хватало связи с даром, пока она не вернулась.

Затем он освободили Вихря. Потом Кристи. Потом Голышева.

А полковнику уже разворачивался к майору Петрову, и выражение его лица было таким, что несколько солдат невольно отступили на шаг.

— Петров, — начал он тихо, слишком тихо. — Ты только что чуть не расстрелял личного агента князя Михайлова. Человека, который три года работал под глубоким прикрытием на вражеской территории. Человека, который, возможно, принёс информацию, способную изменить ход войны.

Петров побледнел. Не сразу, постепенно, как будто кровь медленно уходила из лица.

— Я… я не знал…

— Не знал⁈ — голос полковника повысился. — А код доступа «Зимний волк»? Ты передал его командованию, как он просил?

Молчание.

Петров не ответил. Просто стоял, и его молчание было красноречивее любых слов.

— Так я и думал, — Серёга покачал головой. — Ты даже не попытался проверить. Просто решил, что проще их расстрелять, чем разбираться.

— Они выглядели подозрительно! — Петров попытался защититься, и в его голосе прорвалась отчаянная злость. — Трое сильных одарённых, поддельные документы, история про агента, о котором никто не слышал… Любой на моём месте…

— Любой на твоём месте позвонил бы в штаб! — рявкнул полкан. — Потратил бы десять минут на проверку, прежде чем убивать людей!

Он сделал шаг вперёд, и Петров невольно отступил.

— А знаешь, что мне на самом деле не нравится? — Серёга наклонил голову, изучая майора. — То, как быстро ты принял решение их казнить. Даже не колебался. Даже не сомневался. Словно очень хотел, чтобы они не дожили до разговора со мной.

Петров напрягся. Что-то в его глазах дрогнуло.

— Это абсурд…

— Абсурд? — холодно усмехнулся полковник. — Тогда объясни мне, почему ты не передал код доступа? Почему не связался со штабом? Почему так спешил их убить?

Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную.

— А может, ты просто не хотел, чтобы агент князя вернулся живым? — голос стал тише, опаснее. — Может, тебе было выгодно, чтобы он умер здесь, на заставе, прежде чем передаст информацию?

Воздух будто сгустился. Солдаты переглянулись, напряжение росло. Я видел, как некоторые медленно, почти незаметно, поворачивают стволы винтовок в сторону Петрова.

— Вы… вы обвиняете меня в измене? — голос Петрова задрожал. — Я служу княжеству двадцать лет!

— И это не значит, что тебя нельзя купить, — отрезал полковник. — Сержант!

— Я!

— Взять майора Петрова под стражу. Подозрение в саботаже и возможном шпионаже. Отправить в штаб для разбирательства.

— Есть!

Два солдата шагнули к Петрову. Тот отступил, его взгляд метался между ними, полковником, остальными солдатами. Я видел, как он взвешивает варианты, как в его голове проносятся мысли.

А потом он сорвался.

Развернулся и побежал. Просто побежал — к лесу, в сторону от заставы, через открытое пространство. Движение было настолько неожиданным, что первые несколько секунд никто не среагировал.

— Взять его! — заорал полкан.

Солдаты вскинули винтовки, но стрелять не стали — приказ был взять именно живым. Вместо этого несколько человек бросились в погоню.

Но они были слишком медленными.

А вот Вихрь — нет.

Я видел, как он напрягся, как сосредоточился. Его рука вытянулась вперёд, пальцы сжались в характерном жесте. Эфир вокруг него сгустился, исказил воздух.

И Петров остановился.

Не сам. Его остановили. Невидимая сила схватила его за куртку, подняла в воздух на добрый метр и рывком потащила обратно. Ублюдок орал, дёргался, пытался вырваться, но против телекинеза у обычного человека не было шансов.

Вихрь притянул его обратно к заставе и бросил на землю у ног полковника. Петров попытался подняться, но Вихрь сделал короткое движение рукой, и невидимая сила вдавила полковника в снег, не давая пошевелиться.

— Хорошая работа, — одобрительно кивнул полкан, глядя на Вихря.

А потом посмотрел на распластанного Петрова и покачал головой.

— Знаешь, Петров, если бы ты остался на месте, у тебя ещё был бы шанс доказать невиновность. Но побег… — он присел на корточки, вглядываясь в лицо майора. — Побег говорит сам за себя.

Петрова подняли, скрутили руки за спиной, надели наручники. Он больше не сопротивлялся. Просто стоял с каменным лицом, глядя в никуда.

Полковник выпрямился, отряхнул форму и повернулся к нам.

— Кстати, об этом гражданине, — он кивнул на уводимого Петрова. — Его уже несколько месяцев разрабатывали. Есть подозрения, что он передавал информацию Новгородской Империи. Ничего конкретного пока не было, но… — он холодно усмехнулся, — думаю, теперь будет.

Голышев молча кивнул. Потом сделал шаг вперёд, и его голос стал серьёзным:

— Серёга, мне нужно кое-кого тебе представить.

Полковник повернулся к нему, и я увидел любопытство в его глазах.

— Представить?

— Да, — Голышев посмотрел на меня. — Иди сюда, Матвей.

Я замер.

Матвей.

Он назвал меня Матвеем. Моим настоящим именем. Тем самым именем, которое мне дали при рождении. Тем именем, которое связывало меня с родом Белозёрских.

Внутри что-то сжалось. Я не понимал этого нового чувства. Это страх? Облегчение? Не могу понять…

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к Голышеву, остановился рядом. Чувствовал, как десятки глаз уставились на меня, изучают, оценивают.

— Серёга, — Голышев положил руку мне на плечо. — Позволь представить тебе Матвея Белозёрского. Единственного выжившего наследника рода.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая тишина, в которой было слышно только завывание ветра и далёкий гул из города.

Полковник смотрел на меня. Просто смотрел, не моргая, словно пытался убедиться, что правильно расслышал. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни радости, ни недоверия. Просто пустое, застывшее лицо человека, чей мозг отказывается обрабатывать информацию.

Потом он моргнул. Один раз. Два.

— Белозёрский? — переспросил он тихо. — Ты не шутишь?

— Не шучу, — подтвердил Голышев.

Полкан продолжал смотреть на меня, и я видел, как в его глазах проносятся мысли. Сомнение. Недоверие. Попытка сопоставить грязного, избитого подростка в порванной одежде с образом наследника великого рода.

— У тебя есть доказательства? — спросил он наконец, обращаясь к Голышеву.

— Амулет, — я сам ответил, доставая из-под футболки тонкую цепочку. — Родовой амулет Белозёрских. Работает только на нашу кровь.

Полковник шагнул ближе и прищурился. Изучал амулет — простой, без лишних украшений, но древний. Старше любого из нас. Старше, может, самого княжества.

— Активируй его, — шёпотом произнес он.

Я сосредоточился, нащупывая эфир внутри себя. Он откликнулся легко, потёк по венам к амулету. И тот вспыхнул.

Не ярко. Не как в книгах, где магические артефакты светятся как прожектора. Просто тихое, ровное золотистое свечение, пульсирующее в такт моему сердцебиению. Свет падал на снег у моих ног, окрашивая белизну в тёплые тона.

Полковник застыл, глядя на амулет. Потом медленно поднял взгляд на моё лицо.

И вдруг опустился на одно колено.

Просто так. Без предупреждения. Без слов. Один момент он стоял, а в следующий — уже преклонял колено перед грязным подростком, которого несколько минут назад чуть не расстреляли его же люди.

— Матвей Белозёрский, — произнёс он чётко, и голос разнёсся по заставе. — Последний из рода. Законный наследник. Честь служить вам.

Я стоял, ошарашенный, не понимая, что делать.

А вокруг начали опускаться на колени остальные.

Один за другим. Солдаты, которые только что целились в меня из винтовок. Сержант, который надевал на меня блокатор. Часовые на вышках. Все.

Даже те, кто находился на расстоянии, видя происходящее, замирали и опускались на колено.

Я стоял в центре этого круга коленопреклонённых людей и не знал, что чувствовать.

Это было… неправильно. Странно. Я не был готов к этому. Никогда не был готов.

Все эти годы я был никем. Уличной крысой. Попрошайкой. Вором. Беглецом. Бойцом на подпольных рингах. Я выживал, дрался, убивал. Но никогда, ни разу меня не называли по имени. По настоящему имени.

Матвей Белозёрский.

Кристи стояла рядом, держась за мою руку. Её пальцы сжимали мои так крепко, что было немного больно. Но я не возражал. Мне нужна была эта боль, чтобы убедиться, что всё происходящее реальность, а не сон.

Вихрь стоял чуть поодаль, и на его лице было выражение… полнейшего шока. Но он тоже склонил голову. Не опустился на колено, нет, но склонил голову в знак признания.

Семья Вихря смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Они не понимали, что происходит. Для них я был просто Максом, парнем, который помог их вытащить. А теперь оказалось, что этот Макс оказался наследником великого рода, перед которым преклоняют колени солдаты.

— Встаньте, — прохрипел я наконец, и голос вышел хриплым, чужим. — Прошу вас. Встаньте.

Полковник поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах был вопрос.

— Встаньте, — повторил я твёрже. — Все. Это… это неправильно.

Медленно, один за другим, они начали подниматься. Отряхивая снег с колен, поправляя форму. Но взгляды оставались прикованными ко мне.

Полкан поднялся последним, выпрямился, застегнул куртку.

— Ваше желание, — сказал он просто.

Потом повернулся к часовым на вышке и крикнул:

— Открыть ворота! Подать транспорт! Наши гости направляются в резиденцию князя!

Механизмы заскрежетали, ворота начали открываться. Я смотрел в тёмный проём, за которым виднелись улицы города, огни, жизнь.

Ростовское княжество.

Мы добрались. Наконец-то добрались.

Но почему-то внутри не было облегчения. Только тяжесть. И предчувствие, что самое сложное только начинается.

С момента моего прихода в этот город прошло четыре дня, но началось всё с медосмотра.

Кабинет встретил стерильным холодом и въедливым запахом спирта. В центре помещения меня ждали четверо: пожилая целительница с тугим седым пучком на затылке и три молоденькие студентки в открахмаленных халатиках.

— Раздевайтесь полностью. Всё на кушетку, — отрезала пожилая, даже не подняв глаз.

Её голос звучал сухо, с той степенью бытового цинизма, которая появляется только после тысяч осмотренных тел. Статус «воскресшего» наследника на целительницу не действовал, зато её молоденькие ассистентки прижались к стене, жадно вытянув шеи.

Сбросив одежду одним движением и отправив рубашку на кушетку, я опустил босые ступни на ледяной кафель. Холод моментально пополз вверх по голеням, пробирая до самых костей, но я лишь расправил плечи и замер во весь рост. Смущение из-за наготы у меня совершенно не было.

Целительница натянула тонкие перчатки и шагнула ко мне, вынудив практиканток податься следом. Девушки держали перед собой планшеты с зажатыми листами бумаги, однако их перья замерли, так и не коснувшись пергамента. Врачебный интерес уступил место абсолютно живому любопытству: их взгляды медленно скользили по моей груди, опускались по плоскому животу и неизбежно спотыкались на пахе. Трепет перед выжившим принцем смешался с вполне понятным женским голодом.

Заметив этот откровенный досмотр, я чуть наклонил голову и позволил губам разойтись в едва заметной, хищной улыбке. Правая студентка от этого движения сглотнула и моментально вспыхнула до самых кончиков ушей, но глаз так и не отвела. Встретив её прямое замешательство, я коротко подмигнул — и девушка судорожно втянула воздух, сжав планшетку одеревеневшими пальцами.

— Девочки, начинаем работу, — сбила с них наваждение целительница, легко считав наши переглядывания. — Записывайте параметры.

Её пальцы тут же надавили на моё левое плечо, заставив кожу отозваться знакомой тупой болью, пока со стороны звучал ровный голос:

— Глубокий рваный след. Левое плечо. Оружие неизвестно.

Строгий тон наставницы встряхнул практиканток, и перья наконец заскрипели по плотной бумаге, выводя первые символы.

Дальше целительница двигалась с привычной методичностью. Её руки суховато ощупывали неровно сросшиеся рёбра, из-за которых на глубоком вдохе до сих пор слегка кололо под лопаткой. Затем она перешла к правой кисти, фиксируя последствия криво заживших переломов фаланг, и плавно спустилась к узким белесым полосам от ножевых — прямой памяти о подворотнях, где за лишнюю десятку могли без предупреждения зарезать.

С каждым новым прикосновением студентки подавались чуть ближе, а их дыхание становилось всё более рваным. Запах спирта в кабинете перебивал нескрываемый жар их внимания, а пальцы девушек заметно дрожали, пока они заносили метки в протокол. Стоило целительнице сделать паузу, как их взгляды неизменно соскальзывали вниз. Поймав очередной такой маршрут, я сместил вес на правую ногу, напряг бедро и снова встретил взгляд отвлекшейся практикантки — та окончательно потеряла строку и замерла с приоткрытым ртом.

— Розоватый стянутый участок на правой голени, — целительница нагнулась, разрывая наш визуальный контакт, и постучала ногтем по коже. — След от ожога. Когда получили? Чем обрабатывали? Были судороги? Жар?

— Три года назад. Дождевой водой. Жар был, — ответил я максимально скупо, не вдаваясь в подробности.

Объяснять этим чистым людям, как именно я отлёживался на гнилой соломе в сыром подвале, пока мясо на ноге превращалось в тёмную корку, не имело никакого смысла.

Завершив осмотр, целительница поднялась, стянула перчатки и с тихим щелчком бросила их в лоток. В её глазах промелькнуло сугубо профессиональное изумление, густо замешанное на иронии.

— Поразительно, — она скрестила руки на груди и ещё раз окинула меня быстрым взглядом, на секунду задержавшись ровно там же, куда до этого смотрели её ученицы. — Судя по характеру повреждений и полному отсутствию помощи, вы должны были умереть от какой-нибудь гангрены ещё пару лет назад. В лучшем случае — остаться неполноценным калекой.

Студентки затаили дыхание, синхронно поджав губы и жадно ловя каждое моё слово. Я спокойно выдержал сухой, цепкий огляд целительницы и без единой эмоции ответил:

— Мне везло.

— Везение здесь абсолютно ни при чём, — хмыкнула целительница, с легким звоном убирая металлические инструменты в лоток. — Все Одарённые обладают повышенной живучестью. Эфир в крови работает на уровне инстинктов: он неосознанно консервирует повреждённые ткани, замедляет некроз и латает вас изнутри, пока вы спокойно валяетесь на своей кровати.

Закончив раскладывать скальпели и зажимы, целительница развернулась к прижавшимся к стене практиканткам и зычно скомандовала:

— Девушки, протокол первичного осмотра завершён. Попрощайтесь с наследником и свободны.

Студентки вздрогнули, выстроились в ровную шеренгу и по всем правилам дворцового этикета выдали идеальный, глубокий академический поклон — строго на девяносто градусов. Однако они не учли одного важного нюанса: я всё ещё стоял посреди кабинета абсолютно голый. В итоге их лица опустились прямо на уровень моего паха.

В кабинете повисла звенящая, почти осязаемая тишина. Правая девушка, застыв в реверансе буквально в двух ладонях от меня, судорожно сглотнула, и этот звук прозвучал громче выстрела. Левая мгновенно зажмурилась, покрываясь густыми пунцовыми пятнами от лба до декольте. Средняя же, набравшись нешуточной дерзости, слегка приоткрыла рот и вытаращилась в упор, даже не пытаясь скрыть изумления.

Воздух в помещении натянулся как струна. Я чуть сместил вес тела на правую ногу, слегка наклонил голову и хладнокровно уточнил:

— Девушки, мне, конечно, приятно, но может не будете так откровенно пялиться?

Вся троица пулей выпрямилась, пылая щеками и с трудом переводя дыхание. Подхватив свои планшеты, они рванули к выходу, устроив в узких дверях суматошную мини-давку. Пожилая целительница лишь тяжело вздохнула, качнула головой и на мгновение отвернулась к медицинскому стеллажу за ампулами.

Этого короткого мига средней студентке хватило с избытком. Перед тем как выскочить в коридор, она молниеносным, отработанным движением скомкала кусочек бумаги и метко швырнула его на кушетку — аккурат поверх моей сложенной рубашки.

Я подошёл, взял смятый листок и развернул его. На плотной бумаге размашистым почерком было выведено: «Кафе напротив. Восемь вечера. Пожалуйста». Ни подписи, ни имени — только торопливый, ещё не просохший отпечаток чернильного пальца на краю.

— Какая впечатлительная молодёжь… — суховато констатировала врачиха, вернувшись от стеллажа со шприцем и парой склянок в руках. — Уберите свою записку и ложитесь животом на кушетку. Сейчас начнём укрепляющую терапию.

Дальше началась чистая бытовая рутина. В ход пошли вонючие, въедливые мази и целый десяток уколов, от которых мои плечи и ягодицы быстро превратились в сплошное решето. Целительница вводила препараты быстро и профессионально, но в её редких паузах между уколами уже не проскальзывало прежнего пренебрежения. В сухих глазах женщины читалось искреннее, хоть и прикрытое иронией уважение: она наконец до конца осознала, что латает не просто выжившего уличного мальчишку, а настоящего наследника престола.

Потом пришли люди из особого отдела.

Офицеры военной разведки Ростовского княжества оказались совсем не похожи на тех карикатурных агентов, про которых пишут в дешевых книжках. Никаких темных плащей с глубокими капюшонами, никаких загадочных полуулыбок или драмы на пустом месте. В кабинет вошли двое мужчин в строгой военной форме — с тяжелыми папками под мышкой, перьевыми ручками наготове и абсолютно непробиваемым, железным терпением.

Первый — майор Крылов. Мужчина лет пятидесяти, с густой проседью на висках, сломанным хрящом левого уха и глубокими морщинами у губ. Его усталые, слегка выцветшие глаза смотрели на меня без малейшего почтения, сканируя тело как потенциальную угрозу или удачно скомпонованный фальсификат. Второй — капитан Лебедев. Этому было от силы тридцать пять: острый, хищный взгляд, сухие движения и въевшаяся привычка фиксировать в блокноте каждую мелочь — от моей осанки до частоты дыхания.

— Оделись, Ваше Высочество? Теперь поработаем, — ровно произнес Крылов, усаживаясь на стул напротив.

Они хотели знать всё. Буквально каждую секунду из тех лет, что я провёл в столичных трущобах.

Вопросы сыпались сплошным, методичным потоком. Как именно мне удалось выжить в ночь резни в императорском дворце? Кто именно меня спас и с кем я жил первые годы? Как конкретно оказался в Ржавом Порту?

Отдельный блок вопросов касался людей и вещей, чьи имена я предпочёл бы вообще не обсуждать. Разведчиков дотошно интересовало, кто такой Никонов и по какой причине он прикрывал меня на подпольных боях. Они пытались докопаться до причин, по которым мою голову ищут лучшие ищейки в столице, и выясняли, какое отношение ко всей этой грязи имеет Кристи и при каких обстоятельствах я пересёкся с Гарретом.

А ещё они пытались узнать, как именно уличный оборванец из столичных трущоб умудрился притащить с собой артефакт императорской семьи. И офицерам было абсолютно плевать, что древний медальон отзывался на мою кровь и мгновенно признавал во мне наследника. В их глазах это ничего не доказывало — мало ли какую обманную дрянь смогли придумать учёные узурпатора, чтобы внедрить своего человека.

Капитан Лебедев строчил не останавливаясь, и перьевая ручка под его пальцами скрипела по бумаге с раздражающей регулярностью. Майор Крылов же просто сидел напротив, подавшись немного вперёд, и методично задавал один и тот же вопрос по третьему кругу. Он постоянно сбивал хронологию, менял формулировки, заходил с конца или с самого середины истории, рассчитывая поймать меня на мелкой лжи.

Это была классическая, отработанная годами техника допроса: заставить человека прогонять одну и ту же историю по кругу, пока уставший мозг не сбоит и не выдаст несостыковку в мелких деталях. Но они зазря тратили моё время. Чтобы запутаться в собственной лжи, её нужно сначала придумать. Моя же история была честной от начала до самого конца.

— Вы утверждаете, что последние три месяца работали на криминального босса Никонова, — медленно произнёс майор Крылов, когда наш разговор перевалил на третий круг, и неспешно перевернул страницу в блокноте. — Участвовали в нелегальных боях без правил. Готовы были ломать и убивать людей на ринге ради денег.

— Да, — ответил я коротко, даже не моргнув.

— И это вас никак не смущает? — капитан Лебедев оторвался от своей бумаги и посмотрел на меня с нескрываемым, почти научным любопытством. — Вы прямой наследник Императорского рода, а вели себя как банальный уличный костолом!

— Я выживал, — отрезал я, чуть подавшись вперёд. — И делал ровно то, что требовалось для сохранения собственной жизни.

— Интересный подход к выживанию, — Крылов слегка прищурился, фиксируя мою реакцию. — Любой нормальный человек в вашей ситуации попытался бы скрыться. Уехать в глушь, сменить имя, затеряться в толпе. А вы выбрали самый паршивый и опасный путь из возможных — стали публичной фигурой, бойцом, про которого судачил весь город.

— Ни одна ищейка не стала бы искать наследника Белозёрских в подпольных боях, — я прямо встретил его взгляд, не давая ему навязать мне стыд.

Крылов замолчал, обдумывая ответ, после чего вывел короткую галочку на полях пергамента. Лебедев рядом с ним снова привычно заскрипел пером, даже не подгибая головы.

Этот конвейер крутился три дня подряд. Каждые сутки меня мурыжили по несколько часов: одни и те же вопросы, ровно те же ответы, слегка сбитый порядок и поиски несуществующих зазоров. К концу третьего дня их физиономии до того въелись в память, что я рисковал начать узнавать их изгибы в кошмарах.

На четвёртый день Крылов с глухим хлопком закрыл плотную папку и одарил меня долгим, взвешивающим взглядом.

— Вы либо редкий по своей природе честный человек, — произнёс он наконец, расправляя затекшие плечи, — либо феноменально вышколенный лжец.

— Одно другому не мешает, — я лишь слегка пожал плечами.

На его губах впервые за всё время мелькнула едва заметная усмешка.

— Вполне допускаю. Как бы то ни было, моя часть работы завершена. Завтра вас официально представят князю. — Он поднялся из-за стола, сгребая в стопку свои бумаги и запечатывая флакон с чернилами. — Дам один совет: не пытайтесь строить из себя кого-то другого. Князь органически не переваривает притворства.

Они ушли, и кабинет погрузился в тишину, оставляя меня наедине с этой комнатой.

Тюрьмой её назвать было нельзя — скорей, обустроенным изолятор. Добротная мебель, нормальная кровать с хорошим матрасом и трехразовое горячее питание, но суть от этого не менялась. Дверь наружу формально оставалась незапертой, вот только в коридоре без перерывов дежурило несколько солдат, увешанных приборами, защищающими от ментального воздействия.

Исключительно ради моей безопасности, как же. Ну-ну…

Я прекрасно понимал истинную подоплёку этой заботы. В разведке сидят не идиоты: Для них я оставался потенциальным шпионом — агентом Империи, засланным под личиной погибшего наследника. Так что пока контрразведчики копали мою биографию и выискивали зазоры в показаниях, меня предпочли изолировать от любых контактов.

Даже от Кристи.

За все четыре дня мне позволили увидеть её лишь дважды. Оба раза — короткими набегами и строго под надзором молчаливой медсестры. Та якобы «контролировала состояние пациентки», а на деле выполняла роль ушей и глаз особого отдела, следя, чтобы мы не сболтнули лишнего.

Первая встреча состоялась на второй день, когда её привели в мой изолятор. Выглядела она на порядок лучше, чем во время нашего бегства: здоровая розоватость вернулась на щёки, с губ сошёл мертвенный синеватый оттенок, а взгляд снова обрёл прежнюю ясность. Волосы вымыли и аккуратно уложили, а вместо пропитанных грязью лохмотьев на ней сидело простое, но чистое серое платье.

Мы шагнули навстречу и сцепились в объятии — долго, без единого слова, просто вжимаясь друг в друга. Я ощущал, как мелкая дрожь бьёт её тело, а пальцы с силой впиваются через ткань в мою спину, словно она всерьёз опасалась, что стоит ослабить хватку — и я растворюсь в воздухе.

Я чуть отстранился, взяв её лицо в ладони, и накрыл её губы своими. Поцелуй вышел коротким, трепетным и до предела чистым — без тени пошлости, но с той концентрированной нежностью, которая бывает только у людей, вытащивших друг друга с того света. Кристи замерла, ответно подавшись навстречу, и на секунду вокруг исчезли и надзиратели, и шпионы, и вся наша прежняя ругань.

А потом память о прошлых стычках взяла своё. Поняв, что произошло, мы почти синхронно отшатнулись друг от друга. Кристи неловко поправила воротник платья, отводя взгляд в сторону, а я с лёгким смущением качнул головой. Но за этой вынужденной дистанцией всё равно читалось главное — облегчение от того, что мы оба остались живы.

— Как ты? — тихо спросил я, когда мы наконец сбавили нажим и чуть отстранились.

— Намного лучше, — Кристи попыталась выдать улыбку, но губы слушались плохо, и вышло кривовато. — Лекари утверждают, что эфир понемногу восстанавливается. Ещё неделя — и я снова смогу телепортироваться. — Она сделала паузу и с досадой добавила: — Хотя эти умники настоятельно требуют, чтобы я не использовала дар как минимум месяц.

— Послушай их, — я накрыл её ладонь своей, останавливая дерганые движения. — Ты едва не погибла от истощения. Не хватало ещё сорваться окончательно.

Кристи молча кивнула, но я сразу счёл застывший в её зрачках вопрос. Тот самый тяжелый, невысказанный вопрос, который висел над нами с той самой секунды, как мы пересекли границы этого города.

«Что теперь с нами будет?»

Для неё я оставался просто Максом — обычным уличным парнем с хладнокровной головой и умением бить первым. Мы стояли на одной ступени: два оборванца, ежедневно выгрызающих право дожить до следующего утра.

А теперь ситуация изменилась. Я — Матвей Белозёрский, последний выживший из великого рода. Человек, перед которым солдаты вытягиваются в струнку, а сам Ростовский князь берет под персональную защиту.

Кристи же осталась прежней. Девочка-джампер без гроша за душой, выросшая в трущобах и не имеющая за спиной родовитых предков.

Изменилась ли наша дистанция? Я не знал ответа. И она, судя по цепкому замешательству в глазах, тоже отчаянно искала эту грань.

— Макс… — тихим шепотом начала она, подавшись вперед.

— Извините, но время визита вышло, — сухо резанула стоящая у дверей медсестра, делая шаг в комнатное пространство. — Пациентке строго предписан покой.

Кристи одарила меня последним взглядом — долгим, плотным, завязанным в тугой узел из невысказанных фраз. Затем молча качнула головой и вышла в коридор вслед за медработницей.

Я остался смотреть на закрывшуюся створку двери, чувствуя, как внутри медленно и жестко сжимается сухой ком где-то под рёбрами.

Вихря и его семью разместили в другом крыле госпитального комплекса. Им выделили три комнаты — обставленные без роскоши, но с нормальным комфортом, которого они не видели годами. Чиновники обещали помочь с обустройством в городе: найти работу для отца и пристроить сестру в нормальную школу.

Сам Вихрь наведался ко мне лишь однажды — на третий день допросов. Зашёл без предупреждения: коротко постучал в дверь и шагнул через порог. Свежие гематомы на его физиономии уже сменили цвет на грязно-жёлтый, но двигался паршивец осторожно.

— Пришёл попрощаться, — произнёс он, застыв у самой двери.

— Уезжаешь? — я поднялся с края кровати.

— Нет, остаюсь в городе. Надо крутиться, искать работу, поднимать родных. — Вихрь сделала паузу, цепко оценивая обстановку комнаты. — Просто понимаю, что ты теперь… на другом уровне. Новая жизнь, все дела. Вряд ли в будущем наши пути будут часто пересекаться.

Я хотел было сказать, что всё не так, но вместо этого просто шагнул вперёд и протянул ладонь. Вихрь ответил крепким мужским рукопожатием.

— Если что-то пойдёт не так или тебе понадобится помощь, — произнёс я, встречая его взгляд, — сразу дай знать. Я решу.

— Знаю, — Вихрь качнул головой. — Ты тоже там не расслабляйся. Если твои новые друзья-аристократы окажутся мразотой и начнут творить херню — зови. С удовольствием надеру им задницы.

Мы коротко усмехнулись. После этого Вихрь молча развернулся и вышел, не растягивая прощание.

Голышев испарился в первый же вечер. Полковник «Серёга», чью настоящую фамилию мне так и не озвучили, между делом обронил, что барона срочно вызвали в штаб — сдавать отчёты по трёхлетней миссии под прикрытием. Больше я его не видел и слабо верил, что наши дороги вообще когда-нибудь пересекутся.

Он доставил меня сюда живым и его работа, по сути, закончилась. Теперь его ждали новые легенды, новые рапорты и новые годы под прикрытием где-то на чужой территории.

А меня ждала аудиенция.

Утро четвёртого дня началось с осторожного, но выверенного стука в массивную дубовую дверь. На пороге возник капитан Соколов — выглаженный до хруста, бритвенно-строгий и предельно собранный. В его осанке и движениях считывалась абсолютная армейская выучка.

— Через два часа официальная аудиенция у князя, — отчеканил он, остановившись ровно на линии порога и даже не попытавшись шагнуть внутрь. — В вашем распоряжении ванна, парикмахер и новый комплект одежды. Время пошло.

Капитан развернулся на каблуках и исчез в коридоре, а я отправился искать указанное помещение. Ванна оказалась вовсе не железным корытом с кипятком, к какому я привык в трущобах, а целой медной купелью размером с небольшой бассейн. Густой, горячий пар подминал под себя высокий потолок, затягивая комнату влажной дымкой. Вода наполняла емкость до самых краев и пахла чем-то терпким, маслянистым и тяжелым.

Я сбросил больничную одежду, смыл с кожи въевшиеся следы заживляющих мазей и с наслаждением погрузился по самые плечи в горячую воду. Мышцы моментально отозвались приятным теплом, расслабляясь после трех дней бесконечных допросов.

Едва я успел откинуться на медный борт и закрыть глаза, как за спиной раздался тихий, едва уловимый шорох шёлка и качающихся дверей.

— Ваше Высочество… — донесся мягкий, бархатный женский голос от самого входа.

Я обернулся, смывая тыльной стороной ладони пар с глаз. У закрытой двери стояла девушка.

Молодая, года двадцать три, не больше. Тёмные, густые волосы были уложены в небрежный узел на затылке, из которого выбивалось несколько отдельных прядей, мягко обрамлявших лицо. Большие карие глаза смотрели чуть смущенно, а пухлые губы были слегка приоткрыты. Форма служанки — строгие чёрные ткани с белоснежным открахмаленным фартуком — выглядела скромно, но покрои сидели на её фигуре так точно, что скрыть плавные изгибы талии и бёдер было невозможно.

Моё тело отреагировало быстрее мозга. Предательски, мгновенно и абсолютно бесконтрольно. Кровь ударила в виски, а горячая вода купели только усугубила положение.

Чёрт.

— Меня зовут Настя, — она чуть присела в аккуратном реверансе. Вырез её платья на мгновение натянулся, открывая взгляду чуть больше, чем требовал официальный этикет. — Мне поручили помочь вам с омовением.

Я сглотнул неожиданно пересохшим горлом.

— С омовением? — переспросил я. — Помочь?

— Да, ваше высочество, — Настя подняла на меня глаза, и в их глубине читалось нечто такое, чего точно не учила инструкция для слуг. Не просто профессиональная исполнительность, а живой, откровенный женский интерес. — Помочь с намыливанием, проследить за температурой воды, обтереть после купели…

Её взгляд скользнул по моему обнаженному торсу — быстро, но невероятно внимательно. От лица — к широким плечам, вниз по груди, по белесым росчеркам старых шрамов, а затем устремился ниже, под прозрачную толщу воды.

Яркий румянец мгновенно вспыхнул на её щеках, но она не отвела взора. Напротив, в её глазах промелькнула едва заметная искра.

Я почувствовал, как моё собственное лицо начинает гореть. И далеко не только лицо.

В голове пронеслась трезвая мысль: это неправильно. Она просто выполняла свою работу, обычные обязанности обслуги в богатом аристократическом доме. Для вышколенной дворцовой знати это было привычным делом, бытовой нормой.

Но я не был избалованным аристократом. Я оставался обычным пацаном, выросшим на улице, который совершенно не привык к подобным привилегиям. А прямо сейчас в паре шагов от меня стояла чертовски привлекательная девушка, готовая касаться меня руками, мыть и обтирать полотенцем. Полностью. Везде.

И по тому, как прерывалось её дыхание, как она непроизвольно облизнула нижнюю губу, я с абсолютной отчётливостью понял: эта процедура не вызывала у неё ни малейшего отторжения.

— Я… — мой голос прозвучал слишком хрипло, и мне пришлось коротко прокашляться, чтобы вернуть ему уверенность. — Не нужно, Настя. Я справлюсь сам. Спасибо.

Она коротко моргнула, искренне удивившись отказу.

— Но, ваше высочество, мне дали прямое указание… — девушка сделала шаг ближе к краю купели, и до меня донесся её аромат — лёгкий, цветочный, смешанный с теплым запахом чистой кожи. — Я должна исполнить свои обязанности. Это… моя работа.

Ещё один шаг. Дистанция между нами сократилась до предела. Я отчетливо видел золотистые искорки в её карих зрачках, глубокий румянец на щеках и то, как ритмично вздымается грудь под плотным корсажем от учащённого пульса. Вся её фигура излучала волнение — от ситуации, от близости, от вида крепкого, хоть и покрытого шрамами мужского тела перед собой.

— Настя, — я чуть подался назад, опираясь локтями на медные бортики. — Правда. Не стоит. Я… к такому совершенно не привык.

— Но всем господам всегда помогают слуги… — она запнулась на полуслове, и её взгляд снова спустился вниз, на секунду задержавшись там, где гладь воды преломляла свет. Губы девушки снова слегка приоткрылись.

— Я — не все, — выдавил я, чувствуя, как лихорадочный жар волной разливается по венам.

Настя замерла, глядя на меня снизу вверх. В её выражении лица на мгновение столкнулись легкое разочарование и искреннее любопытство.

— Если… — она вновь неосознанно провела языком по губам, и это движение вышло совершенно инстинктивным, — если вам вдруг понадобится помощь… Я буду стоять прямо за дверью. Просто позовите. В любую секунду.

Эти последние слова были произнесены тихим, почти интимным шёпотом.

Я лишь молча кивнул, совершенно не доверяя собственному голосу.

Настя присела в реверансе — медленно, изящно, давая мне возможность во всех деталях разглядеть тонкий изгиб шеи и провокационную линию декольте. Затем развернулась и направилась к выходу. Походка у неё была отточенной: бёдра покачивались чуть сильнее, чем требовалось по строгому дворцовому уставу, словно она точно знала, какой вид открывается сзади и насколько жадно за ней наблюдают. У самого порога девушка замерла, обернулась и снова встретила мой взгляд — с той самой завлекающей, полускрытой улыбкой.

— В любой момент, Ваше Высочество, — повторила она тихим, проникновенным тоном. — Для абсолютно… любой просьбы…

Дверь мягко закрылась, и я остался в густом пару купели один.

Я откинулся на медный борт, тяжело и рвано дыша. Сердце колотилось где-то в самом горле, отбивая оглушительный ритм. Кровь всё ещё пульсировала в висках, а тело пылало — и чертова горячая вода с терпкими маслами совершенно не помогала прийти в себя. Настя ушла, но в воздухе до сих пор висел её сладковатый, цветочный аромат, а перед глазами стоял этот медленный, открытый взгляд и то, как она неосознанно провела языком по пухлым губам.

Это было слишком откровенно. Слишком нагло и просчитано для простого предложения вытереть меня полотенцем.

И как только лихорадочный жар от женской близости начал понемногу спадать, мозг наконец включился на полную мощность, увязывая последние дни в одну странную, нездоровую картину.

Что-то здесь не сходилось.

Сначала те три студентки-практикантки во время осмотра. Молоденькие, неопытные, в тонких халатиках, краснеющие от одного взгляда на обнажённое тело. Настоящих суровых лекарей и хладнокровных медсестер, способных латать раненых без тени эмоций, тут хватало с избытком. Но ко мне почему-то отправили именно зелёных, аппетитных девиц, которые едва удерживали свои юношеские позывы.

Теперь вот Настя. С её подчеркнутой формой, глубоким вырезом, покачивающимися бёдрами и открытым, почто прозрачным флиртом.

Похоже, меня аккуратно, планомерно и очень умело берет в оборот местная контрразведка или кто-то из дворцовых кукловодов. Подорвать контроль семнадцатилетнего пацана, вырванного из трущоб и ошалевшего от резкой смены обстановки, проще всего именно так — через постель, красивую женскую ласку и фальшивую заботу. Подложить нужную девицу, привязать к себе, выведать тайны или просто получить удобный рычаг давления — классика, старая как мир.

Горячая вода, которая только что казалась мне благодатью, теперь начала откровенно раздражать. Никакого расслабления. Пора возвращать жесткий уличный контроль.

Я провёл в воде ещё минут десять, мыслями сбивая лишний жар и окончательно возвращая себе холодный разум. В трущобах за бесплатный сыр всегда расплачивались печенью или кошельком, а в аристократических замках цена за подобное «внимание» явно была в разы выше.

Вынырнув из тяжелых размышлений, я поднял голову и громко позвал:

— Настя!

Дверь открылась мгновенно, без единой секунды задержки. Она действительно дежурила прямо за створкой, выжидая сигнал.

— Да, Ваше Высочество? — в её голосе скользнула живая, мгновенно вспыхнувшая надежда.

— Полотенце. И оставь его на лавке.

Разочарование мелькнуло в её карих глазах на какую-то долю секунды — искреннее, не сымитированное, какое бывает у игрока, чья верная ставка в последний момент срывается с рабочего стола. Но Настя владела собой безупречно. В то же мгновение досада утонула в профессиональной, идеально выверенной улыбке обученной дворцовой служанки.

— Конечно, Ваше Высочество. Сейчас всё принесу.

Голос прозвучал мягко, без единой фальшивой ноты. Она отступила к деревянной стойке, взяла тяжелое, пышное полотенце из белоснежного льна и вернулась к купели. Протянула его мне, но отворачиваться, как того требовал обычные правила приличия, даже не подумала. Настя смотрела прямо, открыто, не без эстетического интереса разглядывая то, что скрывала толща прозрачной, слегка дымящейся воды: плотные узлы уличных мышц, ссадины на костяшках и рваные шрамы, оставшиеся после рингов и подворотней.

Уличные инстинкты сработали раньше, чем успела включиться холодная гордость. Я рывком перехватил льняное полотно, плотно обернулся им прямо в купели, толща воды взметнулась брызгами, и только после этого я поднялся на ноги. Её взгляд, физически ощутимый и липкий, прошел по моей спине, плечам и мокрым волосам, фиксируя каждую деталь.

— Одежда там, — она едва заметно кивнула в сторону резного кресла у высокого окна, не отводя от меня темных глаз. — Если возникнет необходимость в помощи… с гардеробом или шнуровкой…

— Ничего не нужно, — перебил я её, выдавив из себя короткую ухмылку, за которой обычно скрывают раздражение. — Спасибо, Настя. Я справлюсь сам.

Она задержалась у двери еще на секунду — ровно настолько, чтобы пауза стала ощутимой. Затем плавно опустилась в безупречном, глубоком реверансе и выскользнула в коридор.

Это был профессиональный расчет, игра в поддавки, аккуратно выстроенный подкоп под мою оборону. Я слишком хорошо знал этот паршивый подтекст: предложение «помощи» вернется. В разном исполнении, с разными лицами, запахами духов и глубиной вырезов. И основной вопрос заключался лишь в том, на сколько хватит моей выдержки, пока контрразведка не решит сменить тактику на более жесткую.

Я едва успел насухо вытереть воду с кожи и запахнуть тяжелый махровый халат, когда в дубовую дверь ровно трижды постучали. Сухо, без лишнего давления.

— Войдите.

Порог переступил мужчина средних лет в безупречно подогнанном черном сюртуке. Седина на висках была выстрижена с хирургической точностью, строгие черты лица не выражали ровным счетом ничего, кроме заученной годами невозмутимости. Камердинер старой закалки — из тех, кто знает о тайнах хозяев больше, чем их личные духовники, но никогда не обронит и слова.

— Ваше Высочество, меня зовут Пётр. Я буду вашим камердинером, — он окинул меня быстрым, сканирующим взглядом профессионала, цепляясь за осанку, мокрые патлы и халат. На долю секунды в уголках его тонких губ тенью проскользнула едва заметная, сдержанная усмешка. — Сначала цирюльник приведет в порядок волосы, а затем я лично помогу вам облачиться в парадный костюм.

Он сделал жест рукой, приглашая пройти в смежный покой, и тихо, словно между делом, произнес мне в спину:

— И приношу извинения за нескромность Анастасии. Девушка молодая, неопытная. Не рассчитала… собственного энтузиазма.

Пётр сделал паузу, давая смыслу слов уложиться в моей голове.

— К вечеру мы заменим ее. Пришлем в ваши покои более опытную служанку, которая досконально обучена соблюдать необходимую дистанцию.

Заявление о более опытной служанке прозвучало из уст Петра буднично, словно разговор шел о замене подарочной ленты. Но уличная закалка сработала быстрее, чем включился аристократический этикет: фраза мгновенно перевелась на понятный язык подворотен. Первая наживка оказалась слишком грубой. Пацан из трущоб не поплыл от глубокого выреза и дешевого флирта, а значит, следующую девку контрразведка подложит изощреннее, тоньше и без очевидной вульгарности.

— Хотя, — добавил камердинер, и в его сухом голосе впервые прорезалась едва заметная, едва уловимая ироничная нотка, — судя по тому, как быстро Анастасия выскочила из ваших покоев с пылающими щеками, вы произвели на нее неизгладимое впечатление.

Кровь мгновенно прилила к лицу. Я ощутил, как уши наливаются глухим жарким гулом. Одно дело — разгадать чужой расклад и хладнокровно осадить подставную служанку, и совсем другое — когда взрослый интриган с безупречной выправкой тычет тебя носом в эту неловкость. Я сжал челюсти, чтобы не выдать лишних эмоций, и лишь молча шагнул в смежную комнату.

Парикмахер уже ждал внутри. Молодой парень с идеально прилизанными, лоснящимися волосами, в щегольском жилете и с манерами избалованного столичного денди. Впрочем, его холеный вид никого не мог обмануть: пальцы дергались профессионально и цепко.

Стоило ему бросить взгляд на мои мокрые, отросшие за последний месяц волосы, как он сходу напустил на себя маску глубокого драматизма. Парень картинно всплеснул руками, в которых блеснули тонкие стальные ножницы, и принялся громко причитать о варварском отношении к волосам, преступлении против эстетики и полнейшем отсутствии правильного столичного ухода.

Впрочем, весь этот театральный шум был лишь оберткой. Едва я опустился в мягкое, обтянутое кожей кресло перед огромным овальным зеркалом, мастер мгновенно преобразился. Его пальцы двигались быстро, цепко и абсолютно бесшумно. Щелчки ножниц сливались в непрерывную дробь, а над ушами порхала мягкая кисть с пахучей пудрой.

Через полчаса я поднял глаза на свое отражение и на мгновение замер.

Из глубокой серебряной рамы на меня смотрел чужак. Исчезли спутавшиеся, отросшие за время допросов пряди. Коротко подстриженные на висках волосы выгодно открыли подтянутые скулы и сделали и без того резкую, упрямую линию челюсти еще более выразительной. С лица ушла взъерошенная уличная дикость, но сама суть осталась прежней. Изменилось абсолютно все, кроме глаз — карих, настороженных, привыкших искать подвох в любой тени.

В зеркале сидел почти аристократ. Почти. Уличную «звериность» и дерзкий взгляд невозможно было спрятать даже под самой дорогой стрижкой.

— Готово, Ваше Высочество, — тонко улыбнулся цирюльник, смахивая мягким салфеткой с моих плеч последние мелкие волоски.

Пётр коротким кивком отозвал мастера и жестом пригласил меня вернуться в основной покой.

Там уже все было подготовлено. На широком резном кресле у окна расположился парадный гардероб — аккуратно, складка к складке. Тёмно-синий костюм из тяжелой, плотной шерсти с едва заметными, благородными серебряными полосками. Его сшили точно на заказ по тем скомканным меркам, что с меня методично снимали вчера между блоками допросов.

Рядом легла белоснежная рубашка из настолько тонкого и мягкого льна, что ткань казалась практически невесомой, прозрачной на свет. Чуть стороне покоился темно-синий шелковый галстук, на углу которого серебром вышивалась геральдическая вязь — официальный герб Ростовского княжества. А на паркете стояли туфли из мягкой черной кожи, вычищенные до зеркального блеска.

Пётр подошел к резному креслу, с привычной ловкостью подхватил льняную рубашку и развернул её передо мной, разводя рукава в стороны с безупречным выверенным изяществом.

— Начнем с рубашки, Ваше Высочество, — ровным тоном произнес камердинер, приглашая сделать шаг вперед. — Прошу вас.

Процесс облачения превратился в отдельное, почти унизительное испытание. Выяснилось, что самостоятельно влезть в эту броню я банально не способен. В трущобах и на подпольных рингах всё было просто: натянул штаны, затянул ремень — и пошел. Здесь же каждая тряпка требовала непонятного ритуала. Я откровенно путался в хитрых петельках, не понимал, как пропихнуть мелкие серебряные хреновины в жесткие манжеты и как завязать шелковую ленту галстука, чтобы она не выглядела как петля.

Пётр взял всё в свои руки. Пальцы старика двигались с хирургической точностью человека, который одевал господ всю жизнь. Он ловко заправил тонкий льняной край, выровнял воротник, мгновенно застегнул шпильки на рукавах и скрутил тугой узкий узел на темно-синем шелке. Затем наступила очередь жилета и тяжелого шерстяного пиджака. Камердинер расправил плечи ткани, проверил натяжение по спине, подправил складки у пояса и помог затянуть шнурки на туфлях.

Когда он закончил и отступил на пару шагов назад, сдержанно склонив голову, я повернулся к большому овальному зеркалу.

И на несколько секунд замер, так как передо мной стоял породистый молодой аристократ. Ухоженный, одетый с иголочки, с идеально прямой спиной и высоко поднятым подбородком. В этом образе не осталось и следа от уличного оборванца. Только настоящий наследник великого рода.

— Вы выглядите великолепно, Ваше Высочество, — выдернул меня из оцепенения ровный голос камердинера.

Я неосознанно вздрогнул.

Ваше Высочество… никак не могу привыкнуть.

Под этим дорогим тёмно-синим костюмом всё так же сидел семнадцатилетний пацан из трущоб, который еще пару лет назад замерзал в сыром заброшенном складе и готов был грызть полусырое крысиное мясо, лишь бы дожить до следующего утра. Дорогие тряпки и стрижка не способны смыть эту память.

— Идёмте, — чеканный голос капитана Соколова раздался от двери.

Офицер контрразведки замер на пороге в отутюженном кителе, привычно прижимая фуражку к боку. За его спиной в коридоре выстроилась конвойная тройка — вышколенные, молчаливые паркетные псы с цепкими глазами.

Мы вышли из моих покоев — той самой золотой клетки, в которой меня три дня методично выжимала на допросах контрразведка.

Высокие дубовые двери за спиной захлопнулись с тяжелым, сытым щелчком, и перед глазами открылся главный коридор. Он ошеломлял масштабом. Высокие, уходящие куда-то под самый потолок своды, покрытые сложной золоченой лепниной, огромные окна в массивных рамах, прикрытые тяжелыми бархатными шторами глубокого винного цвета. Под ногами расстилался зеркальный мрамор. Свет массивных хрустальных люстр дробно отражался от полированного камня, и каждый наш шаг отзывался отголоском где-то под крышей.

Настоящая, давящая, неприкрытая роскошь. Такая не просто показывает богатство хозяев — она создана для того, чтобы уличный мальчишка сразу почувствовал себя мелкой, ничего не значащей пылью.

И дворец жил. Коридоры кишели людьми.

Мелькали слуги в одинаковых строгих одеждах — они сновали из двери в дверь, разнося посеребренные подносы, свежее белье и стопки документов. Прогуливались офицеры штаба, о чем-то тихо и важно переговариваясь на ходу. И проплывали чистые, выглаженные аристократы в безупречных сюртуках и платьях, наглаживающие перчатки и оттачивающие неспешный светский шаг.

Но стоит нам оказаться в зоне видимости, как этот отлаженный человеческий муравейник давал сбой. Все вокруг тормозили, замирая прямо на месте.

Первой на нашем пути оказалась стайка горничных — три женщины средних лет, волокшие корзины с крахмальным бельем. Они резко встали как вкопанные, едва капитан Соколов шагнул в их сторону. Я физически ощутил скрестившиеся на мне взгляды. В них не было пренебрежения — только жадное, дикое любопытство, перемешанное с суеверным благоговением. Одна из служанок от неожиданности дернулась, и белоснежная наволочка выскользнула из ее пальцев, шмякнувшись прямо на идеальный мрамор.

— Это что, он? — донесся до меня шипящий шёпотки. Женщина даже не попыталась поднять белье, уставившись на меня вытаращенными глазами. — Тот самый? Наследник Белозёрских?

— Говорят, его из такой резни живым вытащили, где весь род положили…

— Господи милостивый… А озирается-то как. Взгляд чисто как у исполосованного волчонка…

Я сжал челюсти так, что зубы хрустнули, но оставил лицо каменным. Волчонок. Если бы эти дуры знали, скольким «волчарам» в своё время я пробивал кадыки и ломал ребра, их благоговение быстро сменилось бы банальным животным страхом.

Конвой вел меня дальше, не сбавляя шага. Чуть впереди у высокого резного барельефа остановилась пара офицеров в парадных мундирах. Оба с выправкой ветеранов, с жесткими, обветренными лицами и орденскими планками на груди. Едва капитан Соколов поравнялся с ними, они четко вскинули ладони к козырькам, припечатав каблуки к камню. Соколов ответил сухим, чеканным салютом и коротко, на ходу, бросил сухую формулировку представителя:

— Матвей Белозёрский. Следует на аудиенцию к Князю.

Слова Соколова прозвучали сухо, без лишней торжественности, но они подействовали как команда «Смирно!». Офицеры синхронно переглянулись. Тот, что постарше — седой, с глубокой полосой шрама, рассекающей левую бровь и щеку, — чуть нахмурился, вглядываясь в мое лицо. В его тяжелом, опытно-военном взгляде не было глупого служивого любопытства. Он знал, какую цену платят за выживание в настоящей мясорубке, и отдал дань уважения — медленно, едва заметно кивнув мне голова в голову.

Второй, помладше, с чистым лицом и ещё не выбитой паркетной дурью в глазах, смотрел совсем иначе. В его приоткрытом рте и прищуре читался нескрываемый скепсис.

— Так вот он, значит… — пробормотал младший нам в спину, едва мы отшагали три шага вперед. — Не впечатляет.

— Заткнись, — хрипло и отрывисто срезал его старший ветеран, даже не повышая тона. — Не тебе судить, боец.

Мы миновали массивный арочный проход и вышли в главный холл дворца.

Пространство завораживало и давило одновременно. Огромная зала, уходящая вверх на три этажа, с гигантскими мраморными колоннами, державшими расписные своды, и парадной лестницей, чьи широкие ступени укрывал тяжелый ковер цвета спелой вишни. Но главным здесь были не колонны. Холл кишел породистой, лоснящейся публикой.

Высший свет. Столичная знать.

Я мгновенно выхватывал их из толпы по идеальной осанке, ленивой грации и одежде. Мужчины в отутюженных костюмах с золотым шитьем, женщины в тяжелых шёлковых платьях, усыпанных драгоценностями. Каждый такой наряд стоял больше, чем вся наша трущобная банда собирала для Большого Эда за целый год кровавого рэкета и уличных войн.

Наше появление подействовало на холл как ушат ледяной воды, вылитый в раскаленное масло.

Гудящие разговоры и легкий звон хрустальных бокалов начали гаснуть. Не разом, а волной, расползающейся от входа. Сначала замолчали те, кто стоял в двух шагах от конвоя. Затем головы начали поворачиваться по цепочке дальше. Тишина накрывала залу, словно густой туман, пока не стала практически звенящей.

Сотни глаз прилипли ко мне. И выражения на этих ухоженных, холеных лицах были абсолютно разными.

Пожилая дама в чёрном платье с жемчугами прижала руку к груди, и её глаза наполнились слезами. Она смотрела на меня так, будто увидела призрака, вернувшегося из мёртвых.

Молодой человек в зелёном камзоле, с холёными руками и надменным взглядом, усмехнулся и что-то шепнул своему спутнику. Тот хихикнул в ответ.

Военный в форме генерала — высокий, с прямой спиной и орденами на груди — кивнул мне с суровым уважением. В его взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Только оценка профессионала.

Женщина лет сорока в роскошном бордовом платье смотрела с откровенным любопытством, изучая меня с головы до ног, словно диковинное животное в зоопарке.

— Боже мой, — пробормотала она своей спутнице. — Он действительно очень похож на Александра Белозёрского. Те же глаза, тот же подбородок…

— Но одежда сидит ужасно, — фыркнула спутница, молодая девушка с острыми чертами лица. — Видно, что он не привык к приличному обществу.

Я продолжал идти вперед, выдерживая шаг в такт конвою и уставившись в пространство перед собой. В трущобах меня научили простому правилу: если в подворотне на тебя таращится толпа, никогда не дергайся и не демонстрируй страх. Я игнорировал нарастающий со всех сторон шепот, шипение шелковых юбок и откровенно враждебные уколы сотен глаз. Соколов чеканил шаг рядом, сохраняя непроницаемую физиономию, но я боковым зрением засек, как одеревянели его плечи и окаменели челюсти. Контрразведчик отлично понимал, через какое минное поле он меня тащит.

Мы начали подниматься по парадной лестнице, чьи мраморные ступени глушили звук шагов мягким ковром. На втором этаже толпа заметно поредела, но воздух стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Наверху не было случайных слуг или мелких прислужников. Здесь сбились в кучки те, кто имел прямой доступ к телу государя — высшая знать княжества, личные советники и верхушка генералитета.

У огромного стрельчатого окна стояла группа крупных чинов в дорогих, строгих костюмах с золотым шитьем. Они тихо переговаривались, но при нашем приближении беседа мгновенно сошла на нет. Один из них — высокий, широкоплечий мужик с правильными чертами лица и ранней серебряной сединой в волосах — не спеша повернулся в нашу сторону.

Его взгляд накрыл меня мгновенно, тяжелый и въедливый. Мужчина не просто рассматривал выжившего пацана — он взвешивал меня, оценивая силу, опасности и возможную пользу. Губы незнакомца чуть тронула едва заметная, кривая улыбка. Ни грамма теплоты или светского радушия. Чистая хищная ухмылка вожака, который увидел на своем хребте нового кандидата в свежее мясо.

Я не стал отвешивать поклон и не отвел глаз, сцепившись с ним взглядом намертво.

В столице после такого немого вызова через секунды три уже бы началась потасовка. Мы же смотрели друг на друга эти бесконечные несколько секунд, пока конвой вёл меня дальше по коридору, и в этом молчаливом противостоянии было сказано куда больше, чем во всех светских раскланиваниях.

«Я вижу тебя, мальчишка. Знаю, кем ты был. И я совершенно не впечатлён».

«А мне плевать на твоё мнение».

Мужчина усмехнулся шире и отвернулся, возвращаясь к разговору со своей компанией.

Соколов подтолкнул меня локтём, указывая идти дальше. Мы свернули в боковой коридор, более узкий, но не менее роскошный. Здесь было совсем немного людей — только те, кто имел непосредственное отношение к князю.

Камердинер в безупречном чёрном костюме проходил мимо с подносом. Увидев нас, он замер, присмотрелся ко мне, и на его лице появилось выражение шока.

— Матвей? — прошептал он, и поднос чуть не выпал из его рук. — Матвей Белозёрский? Но… но вас же…

— Добрый день, — я кивнул, не зная, что ещё сказать.

— Я… я служил у вашего отца, — камердинер выпрямился, и слёзы блеснули в его глазах. — Двадцать лет был дворецким в вашем поместье. Видел вас младенцем, когда вас только принесли показать слугам после рождения. — Его голос дрожал. — Вы были таким крошечным… а ваш отец так гордился. Говорил всем: «Это мой сын. Мой наследник».

Он поставил поднос на ближайший столик, не сводя с меня глаз.

— У вас его глаза, — прошептал он. — Точно такие же. И подбородок матушки. Господи… я думал, вас убили вместе со всеми. Мы все так думали.

Камердинер вдруг опустился на одно колено прямо передо мной, прижав руку к сердцу.

— Ваше Высочество, — произнёс он хрипло. — Мне честь служить вам. Как я служил вашему отцу.

Я стоял, не зная, что делать и что правильно будет сказать. Этот человек помнил мою семью. Видел меня ребёнком, когда я ещё не понимал, что происходит вокруг. Он был частью того мира, который я потерял.

— Встаньте, — наконец выдавил я. — Пожалуйста. Вам не нужно…

— Мне нужно, — он поднял голову, и слёзы текли по его щекам. — Ваш отец был хорошим человеком. Справедливым хозяином. Он не заслужил той смерти. Никто из них не заслужил. — Его голос надломился. — Я оплакивал их. Оплакивал вас. А теперь… теперь вы вернулись.

Старик медленно поднялся с колен, смахнул слезы тыльной стороной дрожащей, жилистой ладони и попытался криво улыбнуться через силу.

— Простите старика, Ваше Высочество. Эмоции… Годы уже не те…

— Всё в порядке, — я шагнул ближе и положил ладонь ему на плечо, чуть сжав ткань. — Правда. Всё в порядке.

Он коротко, судорожно кивнул, подхватил поднос сцепленными в узел пальцами и, вытирая глаза рукавом, торопливо пошел прочь по зеркальному мрамору.

Соколов молча наблюдал за этой сценой со стороны, а затем перевел на меня взгляд, в котором впервые не было уставной жесткости.

— У вас будет очень много таких встреч, — произнес капитан тихо, так, чтобы слова не улетели дальше нас двух. — Старые слуги, обедневшие вассалы, ветераны полков вашего отца. Люди, которые помнят род Белозёрских на вершине силы. Для них вы не просто очередной аристократ с громким титулом. Вы — последняя живая нить с теми, кого они потеряли в той мясорубке.

Я лишь молча кивнул. Тяжелый, липкий ком встал в горле, мешая вытолкнуть хоть слово.

Мы дошли до самого конца длинной галереи. Впереди уперлись в потолок гигантские двустворчатые двери из мореного, почти черного дуба, сплошь покрытые глубокой геральдической резьбой и золотыми накладками. Вход в Тронный зал.

По обе стороны от резных створок замерли гвардейцы в парадных мундирах — высокие, намозолившие глаза паркетной выправкой, с тяжелыми алебардами в руках. Они стояли намертво, словно каменные изваяния, даже не моргнув при нашем приближении.

Соколов остановился перед самой дверью и повернулся ко мне всем корпусом.

— За этими дверями всё изменится, — сказал капитан предельно серьезно, заглядывая мне прямо в глаза. — Официально и без права на ошибку. Вас представят всей дворцовой своре как легитимного наследника Белозёрских. После этого сдать назад или притвориться трущобным заморышем уже не выйдет. Вы вступите в игру.

Я уставился на тёмное дерево створок. Массивные, давящие, они глухой стеной отрезали все мое прошлое от того, что ждало впереди. За ними — Князь, вышколенная знать, политические петли и новая реальность, в которой придется выживать не кулаками на ринге, а зубами и хладнокровием.

А за спиной — бесконечные коридоры, набитые людьми, которые только что провожали меня взглядами. Они видели во мне что угодно: символ реванша, удобную марионетку, опасный фактор, досадную ошибку контрразведки или последнюю надежду.

И никто из них не видел во мне Макса. Обычного семнадцатилетнего пацана, который до сих пор до конца не понимал, как его из кровавой уличной грязи затащило на самый верх этого золоченого гадюшника.

— Готов? — сухо спросил Соколов, положив руку на рукоять кортика.

— Нет, — честно ответил я, сжав челюсти.

Капитан едва заметно усмехнулся углом рта.

— Отлично. Значит, мозги ещё на месте.

Гвардейцы синхронно ударили подтоками алебард о мрамор, и тяжелые дубовые створки бесшумно поползли в стороны.

Тронный зал ударил по глазам слепящим светом.

После полутёмной галереи глаза резануло так, будто я резко выскочил из подвала на полуденное солнце. Первые пару секунд впереди всё расплывалось, и я различал только яркие цветовые пятна: синий, красный, золотой. Этот свет лился сверху, из высоченных стрельчатых окон с витражами, и распадался по каменному полу разноцветными бликами. Пятна смотрелись точь-в-точь как пролитое вино в дешёвом кабаке — только размеры тут были такие, словно заведение строили для настоящих великанов.

Когда зрение наконец подстроилось, зал собрался в единую, четкую картинку.

Вдоль стен двумя ровными рядами уходили вдаль огромные колонны из белого мрамора, каждая шириной в три хороших обхвата. Они подпирали высоченные своды, которые были расписаны настолько густо и подробно, что самого потолка под краской было не разглядеть. Наверху кипела своя жизнь: нарисованные полки сходились в битвах, короли принимали венцы, а на бесконечных пирах слуги таскали жареных лебедей на огромных блюдах.

От самых дверей и до глубокого возвышения в дальнем конце зала тянулась плотная красная дорожка. Длиной она была шагов на сорок, не меньше. Я быстро оценил расстояние и мысленно хмыкнул: пройти эти сорок шагов по прямой, когда на тебя с двух сторон направлено сотня чужих, оценивающих взглядов, будет явно потруднее, чем удрать от патруля Серых по скользким крышам в столичных трущобах.

А в самом конце этой дорожки стоял трон.

Если честно, про себя я ждал кучу золота, драгоценные камни размером с кулак, вычурную резьбу и бархатные подушки — в общем, всю ту мишуру, которую обычно рисуют на обёртках дешёвых конфет. Но реальность оказалась куда проще. Трон выглядел как массивное, тяжелое кресло из тёмного, почти чёрного дерева. Никаких побрякушек или вычурных узоров — только отполированные до зеркального блеска подлокотники.

И на этом троне прямо сейчас сидел сам князь Михайлов.

С первой же секунды стало понятно, что передо мной сидел человек, который выжил исключительно благодаря собственной жесткости. Старый, прожжённый мужик, удерживающий власть по одной простой причине — все его прежние оппоненты давно прикопаны где-то за городскими стенами.

На вид ему было лет пятьдесят. Волосы острижены почти под ноль, так что седина проступала на черепе жесткой серебряной щетиной. Через левую бровь тянулся глубокий шрам, давно побледневший и превратившийся в белесый росчерк. На нем был обычный тёмный костюм без единой золотой нитки, чистая белая рубашка, и только на правой руке темнела тяжелая печатка с гербом княжества.

Он сидел абсолютно прямо, по-военному, положив ладони на стёртые деревянные подлокотники. И в этой неподвижности чувствовалось куда больше настоящей силы, чем во всех напыщенных позах Никонова, когда тот рассаживался за своим дубовым столом с сигарой.

Но сильнее всего цепляли глаза. Серые, абсолютно холодные и спокойные. И прямо сейчас эти глаза в упор разглядывали меня.

Вдоль стен, прямо между белоснежными колоннами, замерли люди. Навскидку человек тридцать, точнее считать я не стал. Кругом дорогой шёлк, блеск орденов, золотая вышивка на стоячих воротниках, идеальные осанки и высоко задранные подбородки. Местная верхушка: советники, генералы, старая родовая знать. Все те, кто привык делить власть в княжестве с Михайловым и точно не горел желанием подвинуться ради кого-то со стороны.

Справа от трона, буквально на шаг позади князя, стоял тот самый мужик, которого я заприметил еще на втором этаже. Высокий, широкоплечий, с проседью в волосах. Он перехватил мой взгляд и губами изобразил едва заметную, сдержанную ухмылку — точь-в-точь такую же, как пару минут назад у окна. Так смотрит хищник, который уже мысленно посчитал, за сколько минут он задерет нового соперника.

И раз этот тип стоит прямо за плечом у правителя, значит, перед нами не рядовой придворный, а кто-то из ближнего круга Михайлова.

Я отложил эту мысль на потом.

— Матвей Белозёрский! — размашистый голос Соколова моментом взлетел к расписным сводам и гулким эхом покатился по всему пространству, отскакивая от белого мрамора. — Последний наследник императорского дома Белозёрских. Прибыл на аудиенцию к Его Сиятельству князю Михайлову.

Тишина в помещении мгновенно стала насколько плотной, что в районе третьего ряда отчетливо прозвучал сухой скрип чьего-то кожаного сапога.

Я сделал первый шаг на красную суконную дорожку. Затем ещё один.

Каждый шаг отзывался от пола низким, тяжелым гулом, словно под ногами лежал не мягкий ворс, а тонкие доски над глубоким колодцем. От этого звука внутри всё неизбежно поджималось…

Давай Макс… спина ровно. Подбородок чуть вверх. Пальцы расслаблены, в кулаки не сжимать. За свою жизнь я сотни раз пробивался сквозь плотные чужие толпы. Проходил через рыночную давку, где карманники на ходу пробуют срезать твой кошелек. Продирался сквозь вонючий подвал «Морского Дьявола», когда три сотни глоток вокруг ревели: «Убей его!». Но ни разу в жизни мне не было настолько некомфортно, как на этих сорока шагах по мягкому ковру.

Там, на улице, от тебя всегда хотели понятной вещи — твоей крови или твоих денег. А здесь эти молчали, и я понятия не имел, что именно они задумали. Это неизвестность давила сильнее любого открытого нападения.

Я дошёл до края красной дорожки и замер у самого подножия.

Перед ногами поднимались три широкие каменные ступени, дальше — небольшое возвышение и сам трон. И вот тут в голове вспыхнул неприятный вопрос: а что делать дальше? Кланяться до земли? Становиться на одно колено? Или просто стоять истуканом? Ни молчаливый камердинер Пётр, ни капитан Соколов за все четыре дня не удосужились объяснить, как именно должен вести себя чудом выживший наследник престола перед князем, который дал ему приют.

Впрочем, князь решил эту проблему сам.

Он неспеша поднялся с кресла, а затем спокойным шагом спустился по трём ступеням вниз, встав со мной на один уровень.

Вблизи он оказался выше меня почти на целую голову, и чтобы удерживать прямой визуальный контакт, мне пришлось чуть задрать подбородок.

Михайлов разглядывал меня долго и абсолютно молча. Его серый, тяжелый взгляд медленно прошёлся по моему лицу, на пару секунд зацепился за белесый рубец над бровью, опустился на аккуратно забинтованную ладонь — память о разбитом стекле в ложе Корсакова, — и снова вернулся к моим глазам.

— Похож, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо и негромко, исключительно для нас двоих. — Глаза отцовские. Подбородок матери.

А в следующее мгновение князь сделал вещь, которой явно не ждал ни один человек в этом огромном зале.

Михайлов слегка наклонил корпус и коротко склонил передо мной голову.

Князь Ростовский, единоличный хозяин этого города, княжества и всех подданных, только что отдал дань уважения семнадцатилетнему пацану, который ещё час назад путался в шнуровке и понятия не имел, как завязывать галстук.

— Ваше Высочество, — разнеслось по залу.

Михайлов выпрямился и медленно протянул ко мне руку ладонью вверх — точь-в-точь как тот майор на приграничной заставе, когда требовал у Голышева документы.

— Амулет, Ваше Высочество, — прозвучало спокойно, но непреклонно. — Прошу вас.

«Прошу». Будто у меня тут имелся хоть какой-то выбор.

Я залез под воротник и выудил наружу цепочку. Серебряный полумесяц лёг на ладонь привычным, почти живым теплом.

Князь не торопился к нему прикасаться. Он лишь осторожно положил два пальца на самый край металла, медленно провёл подушечкой по вырезанной гравировке и отвёл руку обратно — предельно аккуратно, будто перед ним лежала древняя реликвия, в существовании которых он сам до конца не верил.

А затем Михайлов развернулся к залу и повысил голос, обращаясь уже ко всем присутствующим:

— Перед вами родовая реликвия дома Белозёрских, — громко, на все мраморные своды, произнёс он. — Тридцать лет назад я своими глазами видел этот амулет на груди Императора. Подделать его невозможно, обмануть — тем более. Этот артефакт не откликается на уловки или чужую силу. Он признаёт только один доказательство — кровь законного наследника рода.

Князь снова бросил на меня короткий, требовательный взгляд и тихо, уже для меня одного, добавил:

— Покажите им.

Я привычным движением достал из-за пояса узкий кинжал, чиркнул остриём по подушечке большого пальца, пуская каплю крови, и прижал её прямо к серебряной поверхности полумесяца.

Металл мгновенно впитал её — и артефакт ответил без малейшей задержки.

Из самого центра амулета в мрачный зал ударил чистый, ослепительный золотой свет. Ровное, густое сияние пробилось сквозь мои согнутые пальцы, залило ладонь, лёгло на лацканы тёмного костюма и поползло дальше — по красной дорожке прямо к ногам первого ряда знати. Амулет пульсировал точно в такт сердцу: каждый золотой толчок совпадал с ритмом в груди.

Натянутая тишина наконец лопнула.

Произошло это без громких криков, а сотней мелких, одновременных звуков: кто-то сдавленно охнул, у кого-то со звоном качнулись ордена, прошелестели шёлковые юбки, а паркет у стен сухо скрипнул под чьим-то осторожным шагом назад. Женщина в первом ряду судорожно зажала рот ладонью. Седой генерал с тяжелой орденской колодкой во всю грудь медленно стянул перчатку и застыл, не сводя глаз с золотого сияния.

Местная элита ждала самозванца или подвоха, а получила прямое, неоспоримое доказательство крови.

Пока подданные давились воздухом и отводили глаза от яркого света, Михайлов смотрел вовсе не на амулет. Он смотрел в упор на меня. В его серых глазах не проскочило ни тени удивления или трепета — только удовлетворение прагматика, которому принесли товар ровно того качества, на которое договаривались.

— Достаточно, — мягко, почти полушепотом произнёс Михайлов.

Я привычным движением смахнул остатки крови с серебряной поверхности тыльной стороной ладони. Без прямого контакта свечение тут же потеряло силу, быстро подернулось дымкой и за пару секунд окончательно угасло, превращая артефакт обратно в обычный тусклый кусок металла.

Я сунул цепочку обратно под воротник гораздо быстрее, чем того требовали местный этикет и приличия. На улице точно так же, без лишних задержек, прячут неожиданную крупную выручку глубоко во внутренний карман, едва вокруг начинает сгущаться слишком много чужих и любопытных ротозеев.

Убедившись, что амулет скрылся из виду, князь отступил на шаг назад, плавно развернулся корпусом к замершему залу и вскинул правую руку. И вся эта шёлковая суета вместе с глухим шорохом вдоль стен оборвалась в ту же секунду, словно её аккуратно и напрочь резанули заточенной бритвой.

— Матвей Белозёрский! — голос Михайлова прозвучал неожиданно густо и объемно: он не кричал, но его тон легко доставал до самых дальних мраморных колонн. — Единственный, кто выжил из рода, который Демидовы вырезали до последнего младенца. Тот, в чьё спасение мы до последнего верили!

А в следующее мгновение мужчина из первого ряда неожиданно опустился на колено, увлекая за собой второго и третьего, отчего по залу словно прошла неравномерная волна. Одни валились на паркет сразу, пока другие неуверенно оглядывались по сторонам, а отдельные фигуры и вовсе продолжали заворожённо стоять.

Мой взгляд зацепился за старика у первой колонны, застывшего ближе остальных к трону. В своём чёрном камзоле с серебряным шитьём, сутулый и со ссохшейся шеей, обрамлённой белым пухом, он ронял крупные слёзы с самой первой вспышки амулета, даже не пытаясь их смахивать.

— Граф Орлов, — тихим голосом уронил князь, перехватывая моё движение глаз и фиксируя каждую мелочь, пока старик тянул ко мне дрожащую руку. — Служил советником вашего деда. И, как считается, был его близким другом…

— Матвей… — выдохнул граф через перехваченное горло, когда его голос окончательно сорвался на сип. — Господи… Мы же тебя… Мы все…

Слова так и застряли у него в гортани, когда он закрыл лицо ладонями, пряча заходившиеся ходуном плечи.

— А это генерал Петрушев, — князь чуть повёл головой назад, указывая на мужика с ранней сединой за своим плечом, так и не обернувшись к нему лицом. — Глава моей разведки. Если Вашему Высочеству понадобится узнать, что, где и с кем спит, спрашивайте у него. Он всё знает. Ну или узнает в самые короткие сроки.

По залу прокатился короткий, осторожный смешок, идеально отмеренный для шутки начальства, однако сам Петрушев даже не улыбнулся. Он лишь склонил голову ровно на столько, сколько требовал жесткий этикет, без единого лишнего вершка, и снова впился в меня глазами.

У третьей колонны застыл тип лет тридцати, и мы с ним выглядели почти как близнецы: тот же тёмно-синий костюм, только у него — без серебра. Худой, сухой, с узкой рожей и короткой светлой стрижкой. Руки на груди крестом, взгляд сквозь стены, и опускаться на колени передо мной явно не собирался.

Вокруг него стояли ещё пятеро или шестеро молодых дворян. Они тоже не стали опускаться на колено и не выказали мне ни капли уважения. Просто застыли за его спиной, показывая, что держатся вместе.

— Барон Волконский, — в голосе князя впервые проскользнули строгость и предостережение. — Глава торговой гильдии. Молод, амбициозен и весьма перспективен. Будьте с ним осторожнее, Ваше Высочество, и постарайтесь не ссориться. Хотя бы первое время…

Волконский перехватил мой взгляд и едва заметно дёрнул уголком рта. Его светлые, водянистые глаза быстро оценили меня с ног до головы, ненадолго задержались на моих пальцах, которые я не знал, куда пристроить, и снова вернулись к лицу.

В его взгляде без всякого дара и магии читалась предельно простая мысль: «Уличный выскочка. Посмотрим, через сколько дней тебя здесь сожрут».

Точно так же на меня смотрели всю жизнь: барыги на рынке, легавые в подворотнях и сытые мажоры в чистой одежде, которые обходили меня на улице по широкой дуге. Этот оскал превосходства я не перепутал бы ни с чем на свете.

По крайней мере, тогда мне так казалось.

Князь поднялся обратно на возвышение, но садиться в кресло не стал. Он встал перед троном, заложил руки за спину и заговорил уже не со мной, а с залом. И вся знать моментально затихла, вслушиваясь в каждое слово.

— Прошло не так много времени с того момента, как Демидов поднял руку на законного государя… — загремел его голос над молчащей толпой, — И всё это время Ростовское княжество не признает узурпатора, за что платит кровью за северных границах. Мы похоронили императора. Мы похоронили императрицу, цесаревича и всех, кого они любили. И думали, что вместе с ними хороним надежду.

Он замолк на пару секунд, давая знати переварить и проникнуться его словами.

— Но сегодня, — князь чуть повысил голос, — судьба вернула нам выжившего. Матвей Белозёрский, я признаю вас законным наследником престола Российской империи. Ростов даёт вам кров, защиту и свои мечи. Пока у нас есть кому держать оружие, ни один демидовский пёс к вам не подберется. Я обещаю!

Зал буквально взорвался грохотом.

Хлопала далеко не вся толпа, но эхо от ладоней так резко ударило в высокие мраморные своды, что у меня на секунду заложило уши.

Старик Орлов остервенело бил в ладоши, даже не пытаясь подняться с колен, а крупные слёзы катились по его щекам уже в три ручья, теряясь в сухой бороде. Генерал Петрушев за плечом князя хлопал совершенно иначе — сухо, без единой лишней эмоции на лице. У дальних колонн офицеры и военные в форме рявкнули громкое, раскатистое «Слава!», и этот выкрик моментально подхватила остальная толпа, превращая его в единый гудящий гул.

Даже те родовитые дворяне, которые еще минуту назад сомневались и косились на соседей, теперь судорожно и ревностно забили в ладоши. Делали они это вовсе не от великой радости или любви ко мне. Всё было куда проще: оставаться с кислым выражением лица на глазах у князя прямо сейчас означало открыто записать себя в список нелояльных. А дураков, готовых бросать вызов Михайлову, тут явно не водилось.

Кроме Волконского и его людей.

Барон всё так же неподвижно стоял у третьей колонны, скрестив руки на груди и всем видом демонстрируя полное равнодушие. И вся его шестёрка молодняка повторяла за ним каждое движение — они застыли ровной стеной и даже пальцем о палец не ударили, выказывая мне молчаливое пренебрежение.

И ещё была женщина у высокого окна.

Я зацепил её взглядом только сейчас, хотя стояла она на самом видном месте — прямо в косом столбе синего света, падающего сквозь цветной витраж. Складывалось ощущение, будто её поставили туда специально для красоты и контраста. Высокая, стройная, лет двадцати пяти на вид, она была одета в строгое тёмно-зелёное платье без единой драгоценности или лишнего шитья. Темные волосы были уложены в сложный, тугой узел, полностью открывавший длинную белую шею.

У неё было безупречно красивое, тонкое и породистое лицо, вот только от него веяло таким холодом, как от колодезной воды в январский мороз. Её голубые глаза брезгливо фиксировали каждое моё движение — именно так смотрят, когда посреди парадного зала вдруг выбегает подвальная крыса и нахально встаёт на задние лапы, привлекая к себе внимание.

— Княжна Елена, — негромко шепнул капитан Соколов за моим плечом, практически не двигая губами и продолжая смотреть прямо. — Единственная дочь князя…

Я молча зафиксировал эту деталь в голове и тут же сложил картинку. Если у Михайлова больше нет детей, а перед нами единственная дочь, значит, именно она метила на место главного наследника и правила бы всем этим княжеством. Появление законного цесаревича, за которым стоит законный престол империи, ломает ей абсолютно всю игру. Очевидно, что сдавать свои позиции без боя эта девица не станет, и впереди от неё меня ждёт огромный ворох проблем.

Князь медленно поднял правую руку, и грохочущие аплодисменты в зале тут же срезало, будто их выключили по команде.

— Его Высочеству необходимо время, чтобы прийти в себя, — ровным, увесистым голосом произнёс Михайлов, перекрывая наступившую тишину. — Ему будут выделены лучшие покои, наставники, охрана и всё то, что полагается по праву рождения наследнику империи. Мы вернём ему абсолютно всё, что у него отняли.

Он выдержал весомую паузу, давая залу впитать каждое слово, после чего добавил:

— На этом аудиенция окончена. Завтра в это же время мы продолжим наш разговор, Ваше Высочество.

Михайлов повернулся и в упор посмотрел на меня. Этот контакт длился всего секунду, не больше, но за этот короткий миг в его стальных серых глазах я прочитал то, о чём он промолчал перед толпой знати. Никакого реального уважения к «Высочеству» там не водилось и близко. В этом взгляде читался холодный расчёт хозяина: перед ним стояла редкая, безумно дорогая и стратегически нужная вещь. Но всего лишь вещь.

Соколов аккуратно тронул меня за локоть, давая ненавязчивый знак, что пора медленно пятиться к выходу, как того требовал строгий дворцовый этикет. Я прекрасно знал это правило и понимал, что к князю ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной, вот только пресмыкаться перед ним и с первого же дня изображать из себя послушную ручную марионетку я точно не собирался.

Поэтому вместо того чтобы сделать угодливый шаг назад, я остался стоять на месте со совершенно прямой спиной, открыто выдерживая тяжелый взгляд Михайлова и не склонив головы ни на один миллиметр.

— Благодарю за приём, Ваше Сиятельство, — произнёс я ровным, чеканным голосом, разнесшимся по всему помещению так, чтобы мои слова отчетливо услышал каждый присутствующий в этом зале.

После этого я без тени суеты развернулся к княжескому трону спиной и направился к тяжелым дубовым дверям спокойным, размашистым и уверенным шагом уличного бойца.

В то же мгновение эхо аплодисментов сменилось звенящей, мёртвой тишиной, от которой воздух в помещении словно мгновенно застыл и натянулся до предела. Вся родовитая знать, седые генералы и сам Михайлов буквально опешили от подобной дерзости: какой-то уличный выскочка только что на глазах у всех демонстративно растоптал придворный протокол, давая четко понять, что плясать под чужую дудку он не станет. Напряженная пауза зависла над толпой, грозя прямо сейчас перерасти в открытый скандал и сорвать всю торжественность момента.

К счастью для всех, капитан Соколов мгновенно среагировал и спас ситуацию.

— Слава цесаревичу! — во всё горло рявкнул он по-командному громко, напрочь перекрывая этот давящий и опасный вакуум.

Толпе только это и требовалось, чтобы наконец-то выплеснуть накопившееся напряжение. Стоявшие у дальних колонн офицеры моментально подхватили этот клич своими лужёными глотками, следом за ними судорожно и ревностно забили в ладоши перепуганные дворяне, и новый раскатистый гул аплодисментов с прежней силой заполнил всё пространство, окончательно размазав мой дерзкий демарш и закрыв назревавший скандал.

Тяжёлые дубовые створки переднего входа захлопнулись за нашей спиной с глухим щелчком, напрочь отрезая нас от княжеского трона и ревущего зала.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.