Кулак пошёл вперёд.

Торн увидел короткое движение плеча и серую полосу, стянувшуюся вокруг костяшек. Ветер сорвал с пола капли, разбил их о кладку и погасил вторую свечу. Камень за спиной задрожал раньше, чем рука пересекла половину расстояния. Тело попыталось уйти, однако связанные ноги и затёкшие мышцы отозвались с запозданием.

Торн рванул правое плечо вниз, кожаная петля соскользнула с культи к локтю. Он одновременно завалился на левый бок, поджал колени и позволил весу протащить себя вдоль стены. Цепь ударила о плиты. Затылок пронзило болью, перед глазами полыхнуло, зато голова сместилась достаточно, поэтому чужой кулак врезался рядом с виском.

Плита лопнула с треском. Шов над ней раскрылся, в комнату хлынула каменная крошка. Тяжесть Земли прошла через кладку и добралась до трещин, которые Торн нащупал возле пола — они соединились в глубине стены. Нижний ряд камней качнулся и просел наружу.

Человека в маске дёрнуло вперёд, его кисть ушла в расколотый шов почти до запястья, рукав зацепился за острый край. Собственная сила на несколько мгновений удержала его возле стены.

А Торн уже двигался: освободившийся обрубок он протолкнул под ремень, вывернул плечо и левой рукой дотянулся до пряжки за спиной. Мокрая кожа скользила под пальцами. Ноготь дважды сорвался с язычка. Боль в голове заглушала всё вокруг, и тогда Торн вспомнил старую страховочную обвязку Руд: перегиб проходит сверху, свободный конец тянется вниз, пряжка раскрывается к телу. Палец нашёл край металла, рывок освободил язычок, ремень ослаб и упал на пол.

Незнакомец выдернул руку из стены. Каменная крошка брызнула из-под плаща, маска повернулась к Торну, в глубине глазниц вспыхнул серый свет.

— Лежи.

Слово пришло вместе с потоком Ци. Воздух навалился на плечи, пригнул голову и прижал грудь к полу. Треснувшие судя по всему рёбра отозвались тупой болью. Торн подтянул связанные ноги и вскинул их навстречу противнику. Цепь легла поперёк его голени. Человек легко ушёл, переставив левую ногу, а правая на долю мгновения задержалась.

Старая травма, которую Торн приметил в нем, кажется действительно существовала! Торн развернулся к другой стене и ударил обеими пятками в повреждённую плиту. «Давление» открылось внутри толчком, Ци Земли прошла по позвоночнику, собралась в бёдрах и уплотнила кости перед столкновением. Когда-то всю эту силу принимала рукоять Талисмана, а сейчас кувалдой стало его собственное тело.

Плита устояла, зато раствор вокруг неё вылетел наружу. Камень накренился и провалился в соседнее помещение. За ним открылся низкий пролом высотой чуть больше двух ладоней. Оттуда пахнуло старой землёй, мышиным помётом и мокрым деревом.

Торн перекатился и полез туда головой вперёд — то, что он всю жизнь был низким, и не широким в плечах, теперь играло на руку. Плечи прошли свободно, грудь протиснулась следом, а цепь возле щиколоток зацепилась за выступ. Крюк развернулся поперёк шва и удержал ноги в прежней комнате.

Пальцы незнакомца сомкнулись на правом сапоге и Торна потащило назад. Разбитый затылок проехал по краю плиты, подбородок ударился о камень, а в рот хлынула кровь. Он вытянул левую руку в темноту соседней комнаты и нащупал пол, расположенный ниже примерно на половину локтя. Под ладонью лежали щепки, истлевшая верёвка и основание сгнившего ящика. Из доски торчал толстый гвоздь.

Торн обхватил его и рванул — железо вышло вместе с куском дерева.

Незнакомец продолжал вытаскивать его из пролома размеренно, будто тянул мешок по полу. Сопротивление силой только помогло бы противнику. «Давление» после удара в стену уже жгло повреждённые меридианы вдоль позвоночника.

Пепельного уже почти затянуло назад в комнату. Торн развернул гвоздь и ткнул в крюк: первый удар скользнул по звену, второй пришёлся в изгиб и застёжка приподнялась. Петля вокруг правого сапога ослабла, и Торн резко потянул ногу на себя.

Сапог остался в руке незнакомца.

Босая ступня выскользнула наружу. Торн протиснулся через пролом и рухнул на пол кладовой. На левой ноге всё ещё болталась цепь вместе с остатком разомкнутой петли. Голая правая ступня попала в жижу, колено ударилось о камень. Он откатился к стене как раз в тот миг, когда расколотые плиты начали расходиться под чужими руками.

Две оставшиеся свечи горели в прежней комнате, а вот в этой царила темнота, знакомая Торну с детства. Зрачки расширились и серебристые очертания проступили вокруг предметов. Вдоль стен стояли пустые бочки, у дальней лестницы громоздились ящики. Потолок держался на поперечных балках. Один пролёт заметно просел: опорный столб почернел возле основания, и хозяева подперли его двумя кривыми жердями.

Над кладовой проехала телега, колёса прогрохотали по мостовой, одно попало в выбоину. Нагрузка прошла через балки, и трухлявый столб едва заметно качнулся.

Торн поднялся, опираясь на стену. Пол поплыл под ногами. Пришлось переждать несколько ударов сердца, пока головокружение ослабло. Цепь волочилась за левой щиколоткой, правая ступня быстро немела.

Позади рухнула ещё одна плита.

— Далеко ты не уйдёшь, — донёсся хриплый голос. — Наверху мои люди. Лестница заперта. Продолжишь дёргаться, сломаю тебе ноги.

Торн прислушался. За дверью наверху действительно стояли двое, а ещё один человек ходил возле телеги. Их шаги проходили через балки отчётливым рисунком. В дальнем углу кладовой так же ощущалась другая пустота: проход заложили досками и заставили бочками, однако за ним тянулось какое то длинное пространство, которое Торн пока не могу определить…

Он приблизился к просевшей опоре и ухватил ближайшую бочку. Разбухшее дерево сдвинулось на палец, обручи скрипнули, а движение передалось подпоркам.

Человек в маске протиснулся через пролом. В темноту сначала вошла его рука, затем показались плечо и голова. На костяшках блестела кровь. Несколько мгновений он стоял неподвижно — узкие глазницы маски оставляли перед ним чёрную пустоту.

Торн прижался к опорному столбу и затаил дыхание.

Незнакомец поднял ладонь. От неё разошёлся тонкий поток Ветра, обогнул бочки, ящики и стены, коснулся одежды Торна. Воздушная волна кажется показывала этому человеку помещение, однако каждый такой поиск сопровождался влажным свистом под маской. Словно горло с трудом пропускало нужный объём воздуха.

— Нашёл, — произнёс он.

Торн дёрнул цепь ногой. Звенья громко прошлись по камню возле бочки. Следом он толкнул её плечом, заставив дерево заскрипеть. Незнакомец повернул маску на звук и выпустил новый поток.

Бочку сорвало с места. Она ударилась о дальнюю стену и разлетелась на клёпки. Тяжёлая волна Земли прошла по полу, подняла каменные осколки и врезалась в основание опоры и внутри столба лопнули последние целые волокна.

Торн бросился к заложенному проходу, когда за спиной опустилась балка — её конец выскочил из кладки и ударил человека в плечо, сбивая на колено. Следом рухнул отсек перекрытия: земля, щебень и плиты мостовой провалились между соседними балками. Наверху закричали. Телега накренилась, колесо ушло в образовавшуюся яму, лошадь заржала и рванула постромки.

Дальний край кладовой устоял. Торн врезался плечом в доски, первая треснула, вторая прогнулась, третью удерживал ржавый поперечный засов. Он просунул пальцы в щель и попытался приподнять железо. Петли заросли ржавчиной, а дерево разбухло вокруг креплений.

Позади раздался рёв. Ци хлынула через кладовую, удерживая часть камня вокруг заваленного человека. Обломки поднялись и разлетелись к стенам и кусок доски ударил Торна по боку. Воздух вышел из груди, пальцы сорвались.

Он упал на колено и всё же снова вцепился в засов.

Незнакомец выпрямился среди обвала, земля доходила ему до бёдер — маска съехала набок, одна пластина возле рта висела на медной заклёпке. Под ней виднелись бледная кожа и глубокий рубец от подбородка к шее. Влажный свист сопровождал каждый вдох.

Торн вложил в левую руку остаток сил и засов вышел из петель. Доски распахнулись в узкий проход, заполненный водой до щиколоток. Торн нырнул внутрь и побежал, прихрамывая на босую ногу. Коридор сразу повернул, скрывая кладовую.

Поток Ветра догнал его через несколько шагов. Вода поднялась стеной и ударила в спину. Торн полетел вперёд, проехал по камню на коленях и ладони. Пальцы содрало до крови, в плече болезненно дёрнулось, цепь хлестнула по стене и едва снова за что-то не зацепилась.

Он поднялся и двинулся дальше. Сзади грохотал обвал, над провалившейся мостовой кричали люди. Человек в маске выбирался из кладовой. Камень передавал Торну тяжёлые толчки его шагов, и расстояние между ними пока росло.

Коридор спускался к реке. Вода стала глубже, течение тянуло вправо. Впереди судя по всему шумела Морра, мерно стучало мельничное колесо. Запах ила, дубильной коры и прогорклого жира подсказал место: старые склады возле нижнего края Медного Ряда, неподалёку от Кожевенного моста.

Дальше ход раздваивался. Левая ветвь уходила вниз и вскоре скрывалась под водой. Правая поднималась к деревянному люку. Над ним шуршал дождь и проходили люди; шаги звучали беспорядочно, без караульного ритма. Обычная улица или тесный двор у берега, поэтому Торн выбрал правую ветвь.

За спиной металл царапнул стену. Преследователь видимо вошёл в коридор, и его дыхание стало слышно даже сквозь шум воды. В тесном ходе Ветер возвращался к хозяину рваными завихрениями, цеплялся за повороты и бил в кладку. Каждый поисковый толчок сообщал Торну положение врага столь же ясно, как шаг.

Он поднялся к люку и упёрся плечом в мокрые доски. Крышка поддалась, в лицо ударил дождь, серый ночной свет и запах реки. Торн вылез в узкий промежуток между складом и подпорной стеной, закрыл люк и навалил сверху пустой ящик. Задержит на несколько мгновений, сейчас этого хватало.

Впереди тянулись мокрые дворы, водоотводы и подвалы, соединённые старой кладкой. Торн слышал пустоты под мостовой, каналы под складами и тяжёлую Морру справа. Человек в маске превосходил его силой во много раз, вот только здесь сила требовала воздуха, свободного места и твёрдой опоры и каждый подземный поворот понемногу отнимал у неё все три.

Торн вытер кровь с губ, подхватил волочившуюся цепь и заковылял вдоль стены. После слов про крыс это даже выглядело справедливо, ведь крысы отлично чувствовали себя в подвалах.

— Это правда, кузнец? — Голос Виго ослаб после приступа и едва пробивался сквозь хрип. Он лежал на узкой лежанке у стены, приподняв голову на свёрнутом одеяле, и смотрел на меня мутными глазами. — Есть шанс меня подлатать?

Я остановился посреди комнаты и кивнул. Алекс стоял рядом, прижимая к боку короб со склянками. Его взгляд скользнул выше моего плеча и замер в пустоте. Зрачки двигались короткими рывками, будто он читал строки, возникавшие одна под другой. В тот же миг связь между нашими Системами натянулась и передала мне часть увиденного.

Ощущение вышло странным. Собственное окно оставалось закрытым, однако рядом с мыслями проступил чужой расчёт: вязкость состава, частота дыхания Виго, провалы грудного жара. Формулы Алекса приходили без слов, смутными образами. Белый осовец оседал на стенке медного сосуда; раковинная пыль забирала избыток водной Ци; три капли крови расходились по вытяжке тонкими нитями и связывались с руной Гебо. Затем возник ритм сердца — слабый, рваный, с каждым ударом теряющий силу. Алекс смотрел на свою часть общего чертежа, а связь позволяла мне различать её, словно сквозь тонкий лист.

[СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: ТЕРМИНАЛЬНОЕ.]

[РАСЧЁТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ УСТАНОВКУ: 38 %.]

[ПРОГНОЗ СНИЖАЕТСЯ.]

Виго кажется заметил, куда направлен взгляд лекаря, и понял по своему.

— Цена у этого способа… — Он сглотнул, поморщившись от боли. — Великая, судя по вашим лицам. Могу помереть прямо во время вашей работы?

— Да, — ответил я. — Риск высокий. Подготовка займёт время, и каждый новый приступ его увеличивает. Сейчас… — Слово «Система» едва не сорвалось с языка, пришлось оборвать фразу и подобрать другую. — Сейчас наши расчёты дают около четырёх шансов из десяти пережить установку. Через час останется меньше.

— При удачной установке проводник выровняет грудной жар и замедлит кровотечение. Тогда появится время для дальнейшего лечения. Сколько именно, пока сказать нельзя. — добавил Алекс.

Виго прикрыл глаза. Грудь поднялась, воздух прошёл с влажным свистом и сразу вырвался кашлем. Берта подалась вперёд, поднесла к его губам чистый платок и придержала за плечо. Виго схаркнул в ткань, переждал ещё два толчка и отстранил её руку. На белом полотне расползлось свежее пятно.

— И вы точно знаете, что делать? — спросил он, отдышавшись. В голосе появилась осторожная надежда, от которой в комнате стало ещё тяжелее.

Подробный чертёж давал направление, а наши навыки заполняли промежутки между системными строками, однако впереди ждали десятки мест, где рука могла дрогнуть, медь — повести себя иначе, состав — осесть раньше времени. Одна ошибка при установке задевала лёгкое или крупный сосуд. Всё это я понимал ясно, но рядом стоял Алекс, пять лет собиравший мои меридианы по волокну. Общая связь уже передавала его расчёты и уверенность в выбранном составе.

— Знаем, — сказал я. — Работу понимаем от первого шага до последнего. Сложности возникнут обязательно, и разбираться с ними придётся по ходу, но основа у нас есть.

Виго медленно кивнул, затем долго смотрел на меня. Боль стягивала его лицо, пот блестел у висков, а пальцы продолжали теребить край одеяла. Казалось, он пытался удержать в голове сразу болезнь, двор, Берту, собственную смерть и неожиданно появившуюся дорогу вперёд.

— Откуда? — спросил он.

Вопрос застал меня врасплох.

— Разве сейчас это имеет… — заговорил Алекс, но Виго поднял ладонь, прося дать ему закончить.

— Полчаса назад вы толковали, что дни мои сочтены. Рыжий обещал поднять меня на ноги на один день, после которого тело окончательно выгорит. Потом оба вышли под дождь, вернулись с глазами людей, которым предки будто чертёж в руки вложили, и уже знаете, как провести лекарство к сердцу. — Виго перевёл дыхание. — Так решения не находят. Я со светлым металлом несколько недель возился, семь раз работу переделывал и всё равно остался дураком возле собственной наковальни, а вы управились за несколько минут.

Больше говорить он уже не мог. Глаза закрылись, голова откинулась на свёрнутое одеяло. Берта вытерла кровь с его подбородка и замерла рядом, не сводя взгляда с нас.

Посмотрел на Алекса. Он встретил мой взгляд, и по едва заметному движению зрачков стало понятно: расчёты продолжались. Связь принесла ещё один обрывок — температура состава чуть выше тепла живого тела, возможное выпадение осадка у серебряной протравы, опасность закупорки капилляра. Алекс ждал моего решения.

Кивнул ему и подошёл ближе к лежанке. Ульф сидел возле печи на низком табурете, который жалобно скрипел под его весом. Пых устроился у великана на коленях, свернувшись багровым клубком. Ульф медленно гладил зверька одним пальцем и глядел на меня с тихой уверенностью. Я давно научился читать этот взгляд: Кай разберётся, Кай найдёт, что делать, порой такая вера давила сильнее любого приказа, однако сейчас она помогла подобрать слова.

— Послушай, Виго. Источник части наших знаний останется тайной. Она касается нас с Алексом и может навлечь беду на всех, кто окажется рядом. Врать тебе я тоже не стану, поэтому скажу только то, за что готов отвечать: расчёты имеют основание, чертёж опирается на наши навыки, а каждый его шаг мы понимаем. Я доводил трудные работы до конца и сейчас вложу в эту всё, что умею. Алекс уверен сделает то же самое. Но начать нас удерживает твоё решение и дать его нужно сейчас.

Виго слушал, не перебивая. По моему голосу и взгляду он наверняка понял, где проходит граница разговора. За ней лежали две Системы, два прошлых мира и тайна, которую я пока не готов был доверить человеку после одного дня знакомства.

Мастер снова закашлялся. Берта потянулась к платку, но он повёл ладонью, показывая, что справится. Приступ оказался короче прежнего. Виго несколько раз втянул воздух и хрипло усмехнулся.

— Речь у тебя извилистая. Через болотный туман проще дорогу отыскать.

— Могу повторить короче.

— Не утруждайся. Смысл я уловил.

Он прикрыл глаза и несколько мгновений лежал, собирая дыхание. Пальцы Берты оставались возле его руки. Она словно боялась коснуться и всё же держала ладонь так близко, чтобы Виго хватило одного движения.

— Сам понять не могу, отчего тебе верю, — продолжил он. — Будто кто над ухом шепчет: хватайся, пока дают. Пожить ещё хочется. Ради Клёпки хочется. Ради Мартена, который пять месяцев горшки таскал и ни разу не спросил, когда ему за это заплатят. Ради горна моего…

Его лицо на мгновение ожило: взгляд прояснился, по губам прошла слабая улыбка, будто Виго увидел свой двор в Медном Ряду: высокую трубу, каменную кладку, наковальню на живой скале. Следом брови сдвинулись, а в глазах вспыхнул гнев, быстро истощившийся до горечи.

— Ради мастерской, — закончил он.

Слова повисли в комнате, оставляя за собой продолжение. Виго снова посмотрел на меня, и я уже понимал, куда повернул его разум.

— Если ваше средство сработает, если встану и проживу ещё какое-то время… Трудно мне будет отдать тебе мастерскую, кузнец.

Досада поднялась сразу. Ради этого двора я ходил по цеховым книгам, искал Берту через половину Заречья и предлагал больше сорока золотых поверх долга. Теперь передо мной лежал человек, которому впервые за несколько месяцев показали возможность жить, и вместе с надеждой к нему кажется вернулось желание удержать собственный горн.

Ответ пришлось придержать. Порыв сейчас только испортил бы разговор.

— Виго, долг останется на тебе, — произнёс я после паузы. — Вексель у Берты, и его ещё можно предъявить, когда запись о смерти отменят. Следом придут цеховые требования за подати и присмотр, а долг ведь Берта не выкупила полностью, лишь треть. Инструмента во дворе почти не осталось — Берта продала всё, что могла. После твоего возвращения взыскание начнётся сразу, и цех получит законное право забрать двор за долг. Деньги на расчёт дам я. Условие сделки было связано с этим.

— Чёрт… — выдохнул Виго.

Он попытался подняться. Берта подхватила его под спину, поправила свёрнутое одеяло и помогла устроиться выше. Дыхание сразу участилось. Ульф наклонился вперёд, будто готовый подхватить мастера, если тот завалится, однако Виго удержался сам.

— Мысль о жизни голову затуманила, — признал он. — Уже увидел себя у горна. Дурак старый. Руки пустые, двор под цеховой печатью, долг на шее, а я мысленно уголь перебираю.

Он замолчал, пережидая слабость, затем упрямо поднял голову.

— Ты прав, кузнец. Сделка остаётся. Закроешь долг, двор перейдёт тебе. Цена будет вдвое меньше прежней.

Я нахмурился.

— Почему все же?

— Жизнь спасёте. Она сорока золотых стоит, как думаешь?

— Думаю, её цену нельзя вписать в купчую.

— Красиво ответил. Только старого мастера словами вокруг пальца не обведёшь. — Виго слабо улыбнулся. — За двор возьму я все таки только двадцать. Хватит на новый инструмент, жильё и жизнь свою дожить достойно. Клёпке тоже верну всё, что она в меня вложила, хотя она, конечно, станет ругаться.

— Уже ругаюсь, — глухо сказала Берта.

Виго повернул к ней голову.

— Вижу.

Она прижала его ладонь к щеке. Плечи Берты дрогнули, но голос остался ровным:

— Сперва выживи. Потом стану считать, сколько с тебя причитается за горшки, травы и мои нервы.

— Вот потому и нужны деньги.

Я взглянул на Алекса. Тот моргнул, видимо прогоняя системное окно, и едва заметно кивнул. Возможность получалась выгодной, хотя сейчас золото волновало меня меньше самой работы. Если Виго выживет, сорок золотых всё равно останутся при нём, я не поскуплюсь. Пусть поставит другой горн, купит клещи и ручник, вернёт Берте её инструмент, однако обсуждать это стоило после установки, когда жизнь перестанет измеряться минутами.

Связь между Системами снова натянулась. Перед внутренним взглядом появилась медная трубка, разделённая на слои, а рядом проступил новый расчёт.

[СОГЛАСИЕ ОБЪЕКТА: ОЖИДАЕТСЯ.]

[ТЕКУЩАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ УСТАНОВКУ: 36 %.]

Два процента ушли за время разговора.

Подошёл к лежанке ещё на шаг.

— Виго, к цене вернёмся после. Сейчас мне нужен окончательный ответ. Ты согласен на установку нашего проводника и понимаешь, что можешь умереть во время процедуры?

Он кивнул прежде, чем я успел закончить вопрос.

— Согласен. Делайте.

Системные строки вспыхнули у меня и, судя по движению глаз Алекса, одновременно появились перед ним.

[СОГЛАСИЕ ОБЪЕКТА ПОЛУЧЕНО.]

[СОВМЕСТНАЯ ЗАДАЧА АКТИВИРОВАНА.]

[МЕРИДИАННЫЙ ПРОВОДНИК МАЛОГО ЦИКЛА.]

[РЕКОМЕНДУЕМОЕ ВРЕМЯ ДО УСТАНОВКИ: 2 ЧАСА 14 МИНУТ.]

Два часа четырнадцать минут выглядели щедрым сроком лишь до того мгновения, когда рядом раскрылся перечень работ. Система разложила чертёж на отдельные узлы, и каждый потребовал собственного инструмента, материала и времени. Медную накладку следовало очистить, отжечь трижды, вытянуть в полосу, свернуть вокруг сердечника и закрыть продольный шов. Затем предстояло нанести серебряную протраву на внутреннюю стенку, вытравить четыре русла толщиной меньше волоса, проверить их проходимость и соединить трубку с малым резервуаром. Алекс должен был приготовить состав, настроить его кровью и удержать Виго живым до установки.

[СОВМЕСТНАЯ ЗАДАЧА: «МЕРИДИАННЫЙ ПРОВОДНИК МАЛОГО ЦИКЛА».]

[ДОПУСТИМОЕ ОТКЛОНЕНИЕ ВНУТРЕННЕГО КАНАЛА: 0,08 ММ.]

[ДОПУСТИМАЯ НЕРАВНОМЕРНОСТЬ СЕРЕБРЯНОЙ ПРОТРАВЫ: 4 %.]

[КРИТИЧЕСКИЕ ЭТАПЫ: ФОРМИРОВАНИЕ КАПИЛЛЯРА; НАНЕСЕНИЕ МИКРОКОНТУРА; УСТАНОВКА.]

От последней строки в ладонях появилось знакомое желание уже сейчас взять металл. Хорошая работа всегда успокаивала, потому что превращала общую беду в последовательность понятных действий. Здесь такой порядок требовалось построить быстро. Часть нужного сырья лежала во дворе, часть хранилась у Алекса, а дубильная вытяжка кажется пока отсутствовала вовсе.

— Алекс, что у тебя есть прямо сейчас? — спросил я.

Он поставил короб на стол, откинул кожаные застёжки и принялся выкладывать склянки на чистую тряпицу. Пальцы двигались уверенно, хотя взгляд временами цеплялся за общую схему.

— Осовца хватит на три замеса. Раковинная пыль есть. Воск, слабая кислота и средство для очистки раны тоже здесь. Дубильной вытяжки осталось на дне, она слишком старая и уже дала осадок. Нужен второй холодный отстой, свежий. Серебро возьмём из монеты, если она чистая.

Достал кошель и высыпал на ладонь несколько серебряных. Система откликнулась на первую монету, показав медь, следы свинца и слишком высокую долю примесей. Вторая оказалась лучше. Третья дала девяносто одну часть чистоты и подходила после отделения внешнего слоя. Положил её рядом с коробом.

— Вытяжка есть у Пеллы, — сказала Берта. — Мокрая сторона, дальний чан возле старой красильни. Она ночью ворота держит закрытыми.

— Откроет, если увидит тебя?

Берта посмотрела на Виго. Её пальцы всё ещё лежали поверх его ладони, словно она боялась, что связь прервётся при первом движении.

— Откроет. Зимой я ей котёл латала. Только идти далеко.

— Ульф пойдёт с тобой. Возьмёте Пыха и вернётесь быстрее.

Ульф осторожно поднялся. Табурет под ним облегчённо скрипнул, а Пых перебрался на плечо и сразу вытянул морду к коробу Алекса. Запах раковинной пыли ему явно понравился. Великан прикрыл склянки ладонью.

— Пых не будет кушать лекарство. Ульф проследит.

— Заодно проследи, чтобы он не полез сушить чужие чаны, — сказал я. — Нужна вытяжка второго холодного отстоя. Берта знает какая.

— Знаю, — отозвалась она и наконец убрала руку от Виго. — Только Пелла может цену заломить, когда поймёт, что дело срочное.

Я протянул ей серебряный. Берта посмотрела на монету, потом перевела взгляд на меня.

— За такую плату она всю бочку отдаст.

— Пусть отдаёт. Остаток пригодится в мастерской.

Слово вырвалось само и на мгновение заставило Виго открыть глаза. Взгляд его прояснился, задержался на серебре и ушёл к стене, где прежде висел ручник. Молот находился у меня в руке. Эта мелочь вдруг сделалась важной: хозяин ещё лежал здесь, дышал через боль, а его инструмент уже участвовал в работе, от которой зависела будущая судьба двора.

Берта накинула плащ, забрала со стола небольшой глиняный сосуд и направилась к двери. Ульф двинулся следом, пригнув голову под притолокой. Возле порога Пых обернулся и тревожно затрещал. Его хвост вспыхнул, осветив мокрые доски пола.

— Возвращайтесь за половину часа, — велел Алекс. — Вытяжку держите холодной. Если Пелла предложит верхний слой, откажитесь. Нужна жидкость со дна, после оседания коры, до перемешивания.

— Ульф запомнил: снизу, холодное, не мешать.

Дверь закрылась, вместе с ней в комнате стало просторнее. Мартен поправил заслонку топки и спросил, чем может помочь. Я отправил его под навес искать тонкую стальную иглу, гладкий сердечник и любую пластину с отверстиями. Волочильной доски во дворе клепальщика, конечно, могло вовсе не оказаться, однако Мартен годами собирал инструмент для мелкой работы. Порой в старом ящике находилось больше полезного, чем на прилавке дорогой лавки.

Алекс тем временем склонился над Виго. Он разрезал ворот рубахи, провёл ладонью вдоль рёбер и поставил угольную метку чуть ниже груди. Через нашу связь пришло ощущение повреждённых меридианов: три тёмных русла огибали сердце и сходились возле левого лёгкого, где Ци застаивалась тяжёлым холодным комком. Каждый удар сердца проталкивал сквозь него слабую волну, после чего часть жара рассеивалась в ткани.

Я увидел Виго сразу двумя способами. Глазами — иссушенное тело, серую кожу, старые ожоги и кровь возле губ и через Зрение Творца: мерцающий рисунок каналов, в котором жизнь ещё двигалась, цепляясь за уцелевшие участки. Чужое восприятие Алекса давило на голову. Хотелось отступить и закрыть связь, однако тогда мы потеряли бы главное преимущество будущей работы. Пришлось выровнять дыхание и пропустить ощущение через Очаг Равновесия.

— Тебе не комфортно? — спросил Алекс.

— Ещё как, рыжий.

— Сейчас станет сильнее. Нужно понять, куда ляжет проводник.

Он надавил двумя пальцами возле отмеченного ребра. Виго втянул воздух, лицо стянулось, пальцы впились в одеяло. По общему образу прошла дрожь. Один меридиан вспыхнул тусклым красным, второй остался почти чёрным, третий ответил коротким толчком возле сердца.

[ТОЧКА ВВЕДЕНИЯ УТОЧНЕНА.]

[РЕКОМЕНДУЕМАЯ ГЛУБИНА: 7,4 СМ.]

[ОТКЛОНЕНИЕ СВЫШЕ 0,6 СМ: РИСК ПОВРЕЖДЕНИЯ ЛЁГКОГО.]

Алекс убрал пальцы и начертил на коже короткую линию. Потом накрыл её чистой тканью, смоченной в пахучем составе.

— Путь нашёл, — произнёс он. — Теперь дай ему полежать. Нам потребуется стол возле окна, хотя света там нет совсем… Света вообще мало, добавьте лампы.

Берта прежде держала комнату в строгом порядке, и освободить место удалось за несколько минут. Мартен вернулся с навеса, принёс две оправки, длинную швейную иглу и толстую железную пластину, в которой когда-то протягивали проволоку для заклёпочных колец. Отверстия оказались грубыми, края давно разбило, зато одно сохраняло ровный конус. Для последнего прохода его ширины всё равно не хватало.

— Мельче нет, — сообщил Мартен. — Берта свою доску продала ещё зимой.

— Эту исправим.

Перенесли инструменты под навес. Дождь ослаб, превратился в ровный шорох по железной крыше. В лужах отражался жар соседней плавильни, вода в канаве светилась тусклым багрянцем. Положил пластину на наковальню и пропустил через неё Зрение Творца. Возле подходящего отверстия тянулись три трещины, край с одной стороны просел. Обычная правка заняла бы слишком много времени. Кислотная Ци могла снять металл точнее, если удержать поток на самом кончике пальца.

Сначала обработал иглу. Срезал ушко, выровнял стержень и отполировал его мелкой золой со смазкой, пока пальцы перестали чувствовать шероховатость. Затем нагрел конец до тёмно-вишнёвого цвета и вытянул длинный конус. Получившийся сердечник оказался тоньше прежнего в несколько раз.

[Создан инструмент: капиллярный сердечник.]

[Качество: 76 % (Отличное).]

[Рекомендация: окончательная полировка перед сворачиванием трубки.]

С доской пришлось возиться дольше. Кислотная Ци входила в металл тонкой зелёной нитью, растворяя выступы вдоль отверстия. Запахло мокрой медью и горьким дымом. Каждый лишний миг расширял проход, поэтому приходилось постоянно проверять форму. Мартен держал лампу возле плеча и молчал. Один раз капля воска сорвалась с фитиля, упала на пластину и тут же задымилась от жара моей руки.

Когда конус стал ровным, Система приняла инструмент как пригодный. До установки оставался час и сорок семь минут.

Медную накладку очистил ножом, сняв старый припой и потемневший слой. Первый отжиг дался легко. Разогрел металл между ладонями, дождался ровного свечения и опустил в миску с водой. Пар ударил под крышу. После второго нагрева Алекс вышел из дома, принёс слабую кислоту и сам полил поверхность. Зелёная пена побежала по краям, унося олово и грязь.

— Сердце проседает, — сказал он, следя за медью. — Я дал ему четверть прежней меры. Этого хватит примерно на час. Следующая порция войдёт уже через проводник.

— Берта ещё не вернулась?

— Пока нет.

Его взгляд упал на обработанную пластину, и общий чертёж сразу уточнился. Система показала последовательность вытяжки. Я увидел собственные будущие движения, Алекс получил через связь назначение каждого этапа. Странное ощущение уже понемногу становилось привычным. Рядом существовал человек, который понимал работу почти одновременно со мной, хотя всю жизнь держал в руках ступку и лекарский нож. Возможно, наша мастерская именно так и должна была работать: два ремесла встречаются внутри одной вещи, а граница между ними постепенно теряет значение.

Третий отжиг завершил очистку. Вытянул медь в узкую полосу, обернул вокруг сердечника и начал сводить края ручником Виго. Удары ложились тихо. Тонкий металл прощал гораздо меньше стали; лишнее усилие расплющило бы внутренний канал, слабое оставило бы продольную щель. Ручник помогал своей развесовкой. Его скошенный край закрывал шов короткими касаниями, позволяя вести соединение по всей длине.

Алекс стоял напротив и следил за схемой. Иногда поднимал палец, заставляя меня задержать удар. Через связь приходило предупреждение о сужении русла или будущем месте рунного затвора. После первой протяжки трубка вышла толщиной с тонкую верёвку. После второй приблизилась к нужному размеру. На третьем проходе медь застряла в волочильной пластине.

Остановился сразу. Тянуть силой было нельзя: стенка собиралась складкой возле середины, внутренний канал сплющивался.

[ВНИМАНИЕ: ЛОКАЛЬНАЯ ДЕФОРМАЦИЯ.]

[ПРОХОДИМОСТЬ КАНАЛА: 63 %.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЧАСТИЧНЫЙ ОТЖИГ; ОБРАТНАЯ ПРОТЯЖКА НА 3,2 ММ.]

Огненным касанием прогрел участок вокруг зажима. Алекс придержал пластину тряпицей, Мартен упёр её в край верстака. Медленно подал трубку назад, чувствуя каждое движение меди по сердечнику. Складка расправилась. Ещё один нагрев, капля смазки, новый проход. На этот раз металл вышел с другой стороны ровным.

Из темноты донёсся тяжёлый топот. В калитку первой влетела Берта, прижимая к груди закупоренный сосуд. Следом показался Ульф, весь мокрый и запыхавшийся. Пых сидел у него на голове, вцепившись лапками в волосы, и светился так ярко, что освещал дорогу вокруг.

— Добыли, — выговорила Берта. — Пелла ворчала, потом услышала имя Виго и сама полезла в нижний чан.

Алекс принял сосуд, сорвал пробку и вдохнул запах. Связь тут же принесла терпкую горечь свежей коры, холод воды и едва заметную примесь извести.

[МАТЕРИАЛ ПОЛУЧЕН: ДУБИЛЬНАЯ ВЫТЯЖКА ВТОРОГО ОТСТОЯ.]

[КАЧЕСТВО: 81 %.]

[ПРИГОДНОСТЬ: ВЫСОКАЯ.]

— Подходит, — сказал он. — Ульф, занеси мой короб и поставь воду греться. Берта, вымой стол ещё раз и приготовь чистые полотна. Мартен, нужна лампа у изголовья и крепкая скамья для Кая. Во время установки он будет держать проводник и следить за рунами.

Все разошлись выполнять поручения. Я остался у наковальни с тонкой медной трубкой в пальцах. Основная форма была готова, впереди ждали серебряная протрава и четыре микроскопических русла. До установки оставался час и двадцать одна минута.

Из дома донёсся кашель. На этот раз он длился дольше прежнего. Алекс выругался, дверь хлопнула, затем внутри заговорила Берта. Общая связь дёрнулась и передала провал грудного жара, такой глубокий, что пальцы сами сжались вокруг трубки. Вовремя разжал ладонь и проверил металл. Стенка уцелела.

Перед глазами обновился прогноз.

[СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА УХУДШАЕТСЯ.]

[ТЕКУЩАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ УСТАНОВКУ: 31 %.]

Семь частей из сотни исчезли, пока мы готовили инструмент. Времени оставалось достаточно для хорошей работы и уже почти не оставалось для ошибки.

Я тихо выругался. Впереди оставалась самая сложная часть работы: покрыть серебром внутреннюю стенку капилляра и выдержать допустимую неравномерность в четыре части из сотни. На трубке толщиной с тонкий шнур такую протраву обычно выполняли ювелирными иглами, стеклянными рожками и вращательными рамками. Состав прогоняли через канал под слабым давлением, медленно поворачивая изделие, чтобы серебро ложилось одинаковым слоем по всей окружности. В хорошей мастерской нашлись бы мерные капельники, вытяжной сосуд и хотя бы линза для проверки устья.

В прежнем мире для подобной работы наверняка использовали химические ванны, насосы и электрический ток. Я видел блестящие покрытия на инструментах, контактах и деталях, однако никогда не задумывался, каким способом металл заставляют осесть внутри узкого отверстия. Возможно, там применялись совсем другие составы, а возможно, существовали десятки приёмов, о которых я даже не слышал — в любом случае эти смутные догадки сейчас мало помогали.

Под навесом имелись куцая наковальня, ручник Виго, клещи, разбитая волочильная пластина, несколько оправок и мои руки. Ещё лежала серебряная монета. От неё предстояло отделить крохотную долю чистого металла, растворить её кислотной Ци, провести получившуюся взвесь через капилляр и заставить серебро сцепиться с медью. Система показывала конечный результат и основные этапы, при этом оставляя способ выполнения на моё усмотрение.

Посмотрел на ладони. Пальцы сохраняли полную неподвижность, даже когда по крыше ударил новый порыв дождя. За последние годы руки привыкли к работе, где одна ошибка могла разорвать изделие, горн или самого мастера, однако напряжение всё равно дёргалось под рёбрами и понемногу стягивало плечи. Второй проводник изготовить мы уже не успевали, повторная очистка меди, три отжига и вытяжка съели бы около часа, а Виго мог потерять этот час за один новый приступ.

Осторожно уложил трубку на сухой край верстака. Под неё подложил кусок мягкой кожи и прижал концы двумя деревянными щепками, чтобы тонкая медь не покатилась от случайного толчка. Сердечник пока оставался внутри и поддерживал форму канала. Выдёргивать его сразу было опасно: стенка ещё хранила напряжение после последнего прохода через доску и могла стянуться возле исправленной складки.

Отступил к наковальне и прикрыл глаза. Работа уже имела понятные части: требовалось вынуть сердечник, приготовить серебряный состав, провести его через трубку равномерным потоком и закрепить слой слабым нагревом. Главная трудность скрывалась в движении жидкости, если просто залить капилляр и оставить лежать, серебро сперва осядет возле входа, а середина получит лишь обеднённый остаток. При сильном давлении состав проскочит насквозь и оставит пропуски. Значит, нужен медленный поток с постоянной скоростью и вращением трубки вокруг оси.

Подходящей рамки здесь не было. Её ещё предстояло собрать из того, что накопилось у Мартена под навесом.

Присел возле ящика и снова принялся перебирать содержимое. Теперь искал вещи, которые прежде счёл бесполезными. В самом углу обнаружилась костяная рукоять с просверленным каналом. Когда-то судя по всему она служила частью ручного сверлильного воротка, однако деревянная ось давно сломалась и осталась внутри обломком. Рядом лежали два железных крючка, катушка тонкой проволоки и узкая медная трубочка с расплющенным концом — последняя оказалась носиком старой маслёнки, клепальщики пользовались такими, чтобы подавать смазку под край листа и в закрытые швы.

Вытащил всё на верстак и разложил возле будущего проводника. Костяная рукоять годилась для крепления, крючки можно было вбить в края доски, натянуть между ними проволоку и подвесить капилляр в двух петлях, а свободный конец проволоки, намотанный на вороток, позволит поворачивать трубку понемногу, без касания пальцами. Маслёнка могла дать нужное давление, если очистить её и покрыть внутренний носик воском. Сам металл носика вступил бы в реакцию с серебряным составом, поэтому прямая подача через него грозила потерей части протравы.

Снова полез в ящик. На этот раз нашёл короткое гусиное перо, забитое засохшей смазкой. Видимо, им когда-то прочищали отверстия в мелких муфтах. Срезал конец и протолкнул через канал тонкую проволоку. Комок старого жира вышел с другой стороны. После промывки слабой кислотой перо стало чистым и могло войти в медный носик как сменная вставка.

Мысль постепенно обрела форму. Маслёнка станет малым резервуаром. Внутри останется воздушная полость. Нажатие на мягкую стенку подаст состав через перо. Восковая обмазка защитит металл носика, а тонкий конец пера войдёт в устье капилляра. Трубка будет висеть под небольшим уклоном и вращаться между проволочными петлями. Прошедший состав соберётся в глазурованной чашке, откуда его можно вернуть в маслёнку и провести повторно с другого конца.

Имелся риск, что давление пойдёт рывками. Для выравнивания потока требовалась прокладка, способная удержать жидкость и отдавать её постепенно. Провёл взглядом по верстаку. Кусок прожжённой кожи отпадал: зола и жир загрязнят раствор. Тряпица могла оставить волокна внутри капилляра. Возле чашки со смазкой прилип клочок льняной пакли, скрученный в тонкий жгут. Волокна выглядели целыми и после промывки могли послужить фильтром.

Система откликнулась, когда я приложил паклю к широкому концу пера.

[ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ УЗЕЛ: КАПЕЛЬНЫЙ РЕГУЛЯТОР.]

[МАТЕРИАЛЫ: ПОЛОЕ ПЕРО; ЛЬНЯНОЕ ВОЛОКНО; ВОСКОВОЕ УПЛОТНЕНИЕ.]

[РАСЧЁТНАЯ РАВНОМЕРНОСТЬ ПОДАЧИ: 73 %.]

Семьдесят три процента для обычной работы выглядели терпимо, но здесь требовалось больше. Повернул перо в пальцах и прикинул, откуда возьмётся основное отклонение. Пакля ляжет внутри неравномерно, жидкость найдёт свободный край и пойдёт вдоль него. Значит, волокно следовало скрутить вокруг сердечника подходящего размера, вставить в перо и лишь затем вытащить сердечник, оставив ровный круговой зазор.

На верстаке лежала катушка проволоки. Откусил прямой участок, прокатал его ручником по наковальне и проверил толщину. Проволока вошла в перо почти вплотную. Обернул её одним слоем промытого льна, смазал вытяжкой и протянул через канал. Затем осторожно выдернул металл.

[РАСЧЁТНАЯ РАВНОМЕРНОСТЬ ПОДАЧИ: 91 %.]

Этого уже могло хватить. Оставшиеся отклонения выправит вращение и повторный проход с обратной стороны.

— Кажется, сработает, — пробормотал я.

Собрал простую рамку на краю верстака. Один крючок вбил возле стены, второй закрепил с противоположной стороны. Между ними протянул две проволочные петли, оставив трубке свободный ход. Костяную рукоять насадил на конец общего воротка. При повороте обе петли двигались вместе и перекатывали лежащую в них оправку вокруг оси.

Проверил устройство на швейной игле — та вращалась плавно, хотя возле третьего оборота одна петля начинала сползать. Подогнул крючок, укоротил проволоку и добавил возле края крохотную восковую бусину. Второе испытание прошло ровнее.

[ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ УСТРОЙСТВО: РАМКА ДЛЯ ВНУТРЕННЕЙ ПРОТРАВЫ.]

[КАЧЕСТВО: 64 % (ХОРОШЕЕ).]

[РАСЧЁТНАЯ НЕРАВНОМЕРНОСТЬ ПОКРЫТИЯ: 5,7 %.]

До допустимого значения оставалось меньше двух частей. Можно было снизить разницу дополнительным проходом и разворотом капилляра, однако каждый новый цикл повышал риск закупорки, поэтому требовалось улучшить саму рамку.

Взял трубку маслёнки и поднёс к одной из петель. Прикреплённая рядом направляющая удержала бы устье на одной высоте и сняла боковое усилие от пера. Сейчас мягкий наконечник неизбежно толкал бы изделие при каждом нажатии на резервуар. Добавил третью проволочную опору, загнул её кольцом и пропустил через него гусиное перо. Теперь подающий носик двигался только вдоль оси.

[РАСЧЁТНАЯ НЕРАВНОМЕРНОСТЬ ПОКРЫТИЯ: 3,6 %.]

План выглядел рабочим. Оставалось извлечь сердечник и приготовить раствор. Серебряную монету придётся нагреть по краю, удерживая остальную часть холодной. Затем оттянуть каплю металла, снять её на чистую керамику и раздробить кислотной Ци до состояния, в котором серебро сможет пройти через волокно и осесть на меди.

В доме снова закашлялся Виго и приступ прокатился через тонкую стену. Связь с Алексом дрогнула, и перед внутренним взглядом мелькнул грудной узел больного. Красная линия сжалась возле сердца, тёмный провал расползся к левому лёгкому, а поверх образа возник новый отсчёт.

[СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: НЕСТАБИЛЬНОЕ.]

[ОСТАТОЧНОЕ ВРЕМЯ ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 1 ЧАС 13 МИНУТ.]

[РИСК НОВОГО ПРИСТУПА: ВЫСОКИЙ.]

Стиснул зубы и дождался, пока кашель стихнет. Каждый такой сигнал бил по голове сильнее молота. Алекс держал Виго составами, следил за дыханием и одновременно готовил алхимическую часть проводника. Моё напряжение через связь наверняка доходило до него, поэтому пришлось выровнять дыхание и сосредоточиться на собранной рамке.

План имелся. Теперь его следовало выполнить.

Потянулся за трубкой и уже собирался перенести её на наковальню для мягкого прогрева, когда сквозь мелкий дождь донеслись чужие шаги. Звук шёл со стороны прохода между плавильнями. Подошва шаркала по земле, цепляла камни и с трудом отрывалась от грязи. Следом тянулся металлический звон — цепь или длинная связка колец волочилась за человеком, временами ныряла в лужи и ударяла о мостовую.

Замер, удерживая пальцы над медной трубкой. Шаги приближались. Человек двигался медленно, однако направление сохранял уверенно.

Раскрыл Зрение Творца и направил внимание за стену соседнего двора. Сквозь кирпич, мокрые доски и угольные штабели проступил сгусток Ци. Плотная Земля держалась внутри тела рваными пластами, несколько каналов вдоль позвоночника потемнели от перегрузки, поток возле рёбер расходился вокруг повреждённого участка, а узел в голове пульсировал после тяжёлого удара. Практик шестой ступени находился на ногах лишь благодаря Закалке и упрямству. В обычном человеке такие повреждения уже погасили бы сознание.

Сигнатура Ци показалась знакомой. Земля собиралась внутрь характерным давлением, уплотняя кости вокруг травм. Может быть он, а может быть и нет?

Отошёл от верстака. Работа ждала, отсчёт продолжал идти, однако человек мог привести за собой преследователей. Подошёл к крайней балке навеса и выглянул через калитку.

Во тьме двигался Торн — шёл, чуть согнувшись и прижимая левую руку к рёбрам. Правая культя болталась возле тела; ремень повязки сполз к локтю и потемнел от воды. Один сапог отсутствовал. Босая ступня оставляла в грязи следы крови, на второй ноге возле щиколотки висел обрывок цепи. Звенья тянулись по земле, ударялись о камни и исчезали в лужах. Рубаха на спине была разорвана, лицо заливала кровь из разбитого носа. Левая скула распухла так сильно, что глаз превратился в узкую щель.

Торн останавливался через каждые несколько шагов. Поднимал голову, втягивал воздух и прислушивался к плавильням, словно искал нас по запаху угля, трав и следам Ци. Потом снова двигался вперёд.

Рванул калитку и выбежал в проход.

— Торн! — окликнул я.

Пепельноволосый повернул голову. Усталость почти стёрла выражение с его лица, один глаз заплыл, губа была рассечена. И всё же в уголках рта держалась странная, почти самодовольная улыбка.

— Нашёл всё-таки, — прохрипел он.

— Торн…

Больше сказать не успел. Ноги парня подломились, тело качнулось в сторону, и он рухнул прямо в грязь. Цепь ударилась о землю, плеснула водой и скрылась в луже.

Добежал до него в два шага и подхватил под плечи. Через Зрение Творца повреждения раскрылись целиком: ушиб затылка, трещина в скуловой кости, два надломленных ребра, ожог меридианов вдоль позвоночника после грубого применения техники. Ци ещё двигалась. Сердечный узел держал ровный ритм, хотя тело уже выключало лишние мышцы, сохраняя остаток сил.

В тот же миг связь между Системами дёрнулась. Мой испуг ушёл по ней к Алексу коротким толчком. За спиной распахнулась дверь дома.

— Рыжий, ты куда? — окликнула Берта.

Однако Алекс уже бежал к нам. Он успел накинуть передник поверх рубахи, рукава оставались закатанными после работы с составами. В одной руке лекарь держал чистую тряпицу, на пальцах другой блестела зелёная мазь.

Опустился рядом с Торном и сразу положил ладонь ему на шею.

— Торн? — вырвалось у него.

Пепельноволосый лежал с открытыми глазами и рассматривал нас через дождь. Улыбка всё ещё держалась на разбитых губах.

— Что? Удивил я вас?

— Какого чёрта стряслось? — спросил я, поддерживая его голову над грязью.

Торн шевельнул плечом и тут же поморщился. Алекс провёл пальцами вдоль рёбер, надавил возле бока и проверил зрачок. Затем прижал ладонь к затылку, осторожно ощупал основание черепа и проследил ток Ци вдоль позвоночника. Через нашу связь пришёл быстрый разбор повреждений: кости выдержали, внутреннее кровотечение отсутствовало, лёгкое свободно, меридианы перегружены техникой Земли.

— Виго в тяжёлом состоянии, надолго отлучиться я не могу, — проговорил Алекс, продолжая осмотр. — У Торна треснула скула, надломлены два ребра, затылок разбит. Меридианы вдоль спины обожжены собственной силой. Голова выдержала. Кровь внутрь не идёт. Достанется ему ещё несколько дней боли, но жить будет. Тащи в дом, там я перевяжу и сразу вернусь к Виго.

— Нормально всё со мной, — прохрипел Торн.

Подсунул руку ему под колени, вторую провёл за спиной и осторожно поднял. Торн оказался тяжёлым даже для моих рук: промокшая одежда набрала воды, цепь тянула ногу вниз, а тело сохраняло плотность шестой ступени. Он всё же попытался устроиться удобнее и придержал ладонью повреждённые рёбра.

— Полегче, кузнец, — усмехнулся пепельноволосый. — Люди ещё подумают, что ты тащишь меня под венец.

Шутка вышла специфическая, да и время для неё Торн выбрал скверное, но его голос всё же немного ослабил узел у меня внутри. Шутит — значит, сил ещё хватает.

Перехватил его удобнее и понёс к дому. Алекс шёл рядом, придерживая цепь, чтобы звенья не цеплялись за камни и не дёргали повреждённую ногу. Под навесом показался Мартен с лампой. Старик оглядел Торна от босой ступни до разбитого лица, молча отступил от двери и ногой подвинул табурет к стене.

В комнате сразу стало тесно. Виго лежал у дальней стены, Берта стояла возле него с полотном в руках, Ульф занял место у печи. Пых сидел у великана на плече и вытягивал шею, следя за каждым нашим движением. При виде крови зверёк приглушил свечение, прижал уши и издал короткий тревожный треск.

Уложил Торна на освобождённую скамью возле двери. Доски прогнулись под весом практика. Пепельноволосый попробовал опереться спиной о стену, однако Алекс сразу удержал его за плечо и заставил лечь ровнее.

— Лежи спокойно, — распорядился лекарь. — Твоё тело уже истратило всё силы на дорогу сюда. Ещё один рывок выключит тебя.

Алекс быстро вытер грязь с лица Торна и приложил к затылку сложенное полотно. Кровь проступила через ткань тёмным пятном. Затем лекарь повернул голову раненого к свету, осторожно отвёл нижнее веко и несколько раз провёл пальцем перед зрачком. Торн следил за движением с явным раздражением, хотя голову удерживал послушно.

Связь между нашими Системами передавала мне отдельные ощущения: пульсацию ушиба под черепом, воспаление возле скулы, надорванные волокна вдоль позвоночника. Общий чертёж проводника оставался где-то рядом и напоминал о себе отсчётом, который продолжал уменьшаться. Два человека требовали помощи одновременно, и один из них уже терял жизнь с каждым приступом. Напряжение снова стянуло плечи.

— Сколько тебе нужно? — спросил я.

— Минут десять на первичную помощь, затем смогу вернуться к Виго, если Мартен подержит повязку, а Ульф поможет снять цепь. С ребром пока ничего делать не стану. Оно держится, лёгкое свободно. Голову обработаю, дам состав против внутреннего отёка и стяну скулу.

Торн поднял левую руку и поймал Алекса за запястье.

— Сначала выслушайте. Потом давай свои отвары. От них язык становится тяжёлым, а голова плывёт.

— Голова у тебя уже плывёт.

Алекс посмотрел на меня. Судя по напряжённым пальцам, ему хотелось уложить раненого и продолжить осмотр, однако слова Торна касались угрозы, которая могла прийти к этому двору по его следу. Присел возле скамьи, положив ладонь на край доски.

— За тобой кто-нибудь идёт?

— Шёл. Я снял его с хвоста.

— Уверен?

Торн прикрыл целый глаз и втянул воздух через разбитый нос. В груди влажно хрипнуло, лицо исказилось от боли. Алекс поднёс к его губам чашку с водой. Парень сделал один глоток, прополоскал рот и сплюнул кровь в поставленную Мартеном миску.

— После плена ушёл в подвалы возле Морры, — заговорил он. — Там старые ходы идут под дворами, часть залита, часть завалена. Сначала двигался вдоль реки. Потом дважды вернулся по соседним проходам и спустился в воду почти по пояс. Цепь завернул в рубаху, чтобы звенья молчали. Он искал Ветром. Каждый толчок шёл по кладке и воде, я слышал, где поток цепляется за поворот.

Торн говорил медленно, экономя дыхание. Между фразами Алекс продолжал работу: промыл рассечённую губу, нанёс мазь на скулу и ощупал рёбра. Пепельноволосый время от времени замолкал, пережидал боль и продолжал с того же места.

— Возле красильни есть три стока, — произнёс он. — Один выводит к Морре, второй идёт под кожевенным двором, третий возвращается к складам. Я оставил кровь возле первого, протащил цепь по камням ко второму, а сам полез в третий. Снял рубаху, выжал её в воде и бросил там, где ход сужается. Он пошёл за запахом и звоном. Я слышал его ещё долго. Тяжёлый шаг, свист под маской, удары по дверям. Потом всё ушло к реке.

— Сколько времени ждал? — спросил я.

— Примерно минут пять. Дальше пробрался через угольные подвалы, поднялся возле костеварни и снова спустился под землю через два двора. За последние полчаса за мной никто не двигался. Каждый раз останавливался и слушал кладку. Пусто.

Его уверенность опиралась на привычку, выработанную целой жизнью под землёй. Торн мог услышать пустоту за стеной и шаг человека через несколько помещений. Погоня оставила его в состоянии, где обычный прохожий свалился бы у первого порога, а он всё равно запетлял по подвалам, пустил врага по ложному следу и лишь затем стал искать нас. Судя по направлению, нашёл через запах плавилен, свежие следы Ульфа и Берты, а возможно, уловил знакомую Ци среди десятков горнов.

— Хорошо, — сказал я. — Вкратце с начала. Кто тебя взял?

— Крепин отправил за оправкой к старику. Возле водокачки меня направили в переулок за складом замочника. Там ударили сзади. Очнулся уже под землёй, связанный. Передо мной стоял человек в железной маске.

При имени Крепина внутри поднялся жар. Он уже поставил клеймо под ложным свидетельством и отослал Торна туда, где его ждали. Возможно, старик знал лишь про просьбу убрать чужака со двора на время подписи. Возможность похищения тоже укладывалась в его испуганное молчание. Сейчас гадать о глубине его участия было рано. Торн принёс факты, и каждый требовал отдельного места в общей картине.

— Что спрашивал человек в маске?

— Истинную цель нашего приезда. Про мастерскую услышал, потом решил, что я вру. Спрашивал про тебя и рыжего. Эйру тоже упомянул.

У стены тихо звякнула чашка. Берта поставила её на пол возле лежанки Виго и повернулась к нам. Алекс замер на мгновение, затем продолжил разматывать чистую полосу полотна.

— Что именно он знал об Эйре? — спросил я.

Торн посмотрел на меня. Самодовольная улыбка исчезла, в лице проступила усталость.

— Знал, что она кузнец и живёт с тобой. Знал, что мне она нравится. Предлагал сдать вас двоих, обещал деньги, свободу и её впридачу.

Пальцы сами сжали край скамьи. Дерево хрустнуло, возле большого пальца появилась тонкая трещина. Ослабил хватку и выровнял поток Ци. Ярость сейчас могла только выдать наше присутствие любому сильному практику поблизости хотя мне в любом случае придется использовать силу в своей работе еще.

— Ты много рассказал ему? — спросил Алекс, перевязывая Торну голову.

— Всё самое главное, что Ульф любит булки, Пых ворует еду, а ты тот еще душнила.

Ульф нахмурился.

— Пых ворует редко. Когда голодный.

Огненная мышь пискнула и спрятала морду в его волосах. Торн попытался усмехнуться, однако повязка стянула скулу и заставила его зашипеть.

— Про мастерскую сказал, — продолжил он. — Про соединение ковки и алхимии. Общими словами, которые слышал от вас. Про Все остальное язык удержал. Он спрашивал так, будто уже знает часть ответа и хочет проверить остальное.

— Какие у него приметы? — спросил я.

Торн описал тёмную маску из чешуйчатых пластин, медные заклёпки и прорези у рта. Под ней скрывался глубокий рубец, тянувшийся от подбородка к шее. Человек дышал с влажным свистом, особенно после работы Ветром. Правую ногу берёг, хотя во время удара тело двигалось уверенно. Его Ци соединяла Землю и Ветер, сила держалась высоко среди ступеней Закалки. Торн сомневался в точной оценке, поскольку противник умел сворачивать поток внутрь.

Пока он говорил, в голове постепенно собирался образ. Человек знал о составе нашей группы, следил за гостевым домом или получал сведения от того, кто следил. Разговор Кая с Торном об Эйре проходил в узком проулке, вдали от остальных. Значит, наблюдение началось раньше нынешнего дня и велось плотнее, чем я замечал, а может это смотритель оказался слишком болтливым и видел что-то по самому Торну во время наших завтраков и ужинов.

Виго закашлялся. Первый толчок вышел сухим, второй поднял из груди влажный хрип. Алекс мгновенно обернулся и оказался возле лежанки прежде, чем Берта успела сменить платок. Связь ударила в голову новым провалом. Грудной жар Виго опустился, сердечный ритм сбился, затем лекарский состав подтянул его обратно.

[СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: КРИТИЧЕСКОЕ.]

[ОСТАТОЧНОЕ ВРЕМЯ ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 1 ЧАС 04 МИНУТЫ.]

[ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ УСТАНОВКУ: 29 %.]

Алекс придержал Виго за плечи, заставил сделать несколько коротких вдохов и капнул под язык тёмный состав. Через минуту кашель ослаб. Берта вытерла кровь, Мартен заменил остывший жаровой горшок. Все движения в комнате уже складывались в привычный порядок, выученный ими за месяцы болезни.

Торн проследил за происходящим и тихо выдохнул.

— Нашли его? Он что болен?

— Да, — ответил я. — Сейчас каждая минута на счету.

— Тогда чего сидишь возле меня? Я всё рассказал. Вали давай, делай свое дело.

Парень был прав. Угроза потеряла след, насколько позволяли судить способности Торна. Человек в маске получил ложное направление и сейчас искал беглеца ближе к реке. В доме находились Ульф, Мартен и Берта. Пых чувствовал приближение опасности раньше людей. Моё место было под навесом, возле медной трубки и серебряной монеты.

Поднялся со скамьи и оглянулся на цепь. Обрывок петли туго охватывал щиколотку Торна. Кожа под железом распухла, края звеньев врезались в неё при каждом движении.

— Ульф, держи звено возле замка. Снимем эту дрянь, пока она окончательно не передавила ногу.

Великан опустился на колено и сжал цепь обеими руками. Провёл пальцем по крюку. Металл оказался обычным железом, грубо прокованным и покрытым ржавчиной. Тонкая струйка Кислотной Ци вошла в надрез, расширила его и добралась до сердцевины. Затем Ульф потянул звенья в разные стороны. Железо хрустнуло и раскрылось.

Торн посмотрел на освободившуюся ногу, пошевелил пальцами и откинул голову к стене.

— Сапог жалко, — пробормотал он. — Хороший был. Почти новый.

— Двадцать золотых у тебя остались, — напомнил Алекс, вернувшись от Виго. — Купишь пару.

— Один уже есть. Зачем мне ещё пара?

Алекс прижал к его губам чашку.

— Выпей и помолчи.

Торн послушался. После нескольких глотков веки начали тяжелеть, дыхание выровнялось. Ульф подсел рядом, удерживая сложенное полотно на затылке, как велел лекарь. Пых перебрался к нему на колено и осторожно обнюхал босую ступню раненого.

Вышел под навес. Дождь почти стих, с карнизов падали редкие капли. Собранная рамка оставалась на месте, медная трубка лежала на кожаной подкладке между щепками. Время продолжало уходить, и принесённая Торном угроза уже заняла своё место среди прочих задач. До человека в маске мы ещё доберёмся. Сейчас требовалось сохранить жизнь Виго.

Взял серебряную монету и положил её на край наковальни. Затем осторожно подхватил трубку, проверил внутренний канал и потянулся к капельному регулятору. План оставался прежним. Руки знали следующий шаг.

Сердечник вышел лишь до половины и встал. Я почувствовал сопротивление через пальцы, ещё прежде, чем Система отметила место зажима: как раз там, где при последней протяжке собралась складка. Медь удалось расправить, однако внутри остался едва заметный выступ, который теперь цеплял стальной конус. Ну конечно. Снаружи трубка выглядела ровной, проверку проходила, а стоило взяться за следующий шаг, как прежняя ошибка снова напомнила о себе.

Положил её на кожаную подкладку и подвёл тепло к зажатому участку. Торопиться здесь означало оставить сердечник внутри вместе с обломанным концом. Через Зрение Творца видел, как стенка понемногу расширяется, освобождая сталь; требовалось удерживать нагрев возле выступа, потому что остальная трубка уже приняла нужную форму. Подождал, попробовал ещё раз и почувствовал короткое скольжение. Сердечник подался. Вытянул его до конца, придерживая медь у самого выхода, после чего несколько мгновений просто стоял с двумя тонкими вещицами в руках.

[ВНУТРЕННИЙ КАНАЛ СВОБОДЕН.]

[ОТКЛОНЕНИЕ ГЕОМЕТРИИ: В ПРЕДЕЛАХ ДОПУСКА.]

Провёл вниманием вдоль освободившегося русла. Возле середины сохранился след правки, слишком мелкий для глаза, но ощутимый для будущего потока. Серебряный слой мог сгладить его, если ляжет как следует. Мог и нарасти вокруг, сузив проход. От этой мысли захотелось ещё раз пройтись кислотой, однако схема сразу показала, насколько истончится стенка. Ладно, хватит улучшать заготовку до дыр. Промыл канал составом, который оставил Алекс, и уложил трубку в проволочные петли.

Серебряная монета осталась на краю наковальни. Взял её и задержался, рассматривая истёртый оттиск: чьё-то лицо давно превратилось в плоское пятно, зато ободок сохранился хорошо. Ещё недавно этой монетой можно было заплатить за уголь или купить инструмент, а теперь от неё требовался металл определённой чистоты. Система выделила участок возле края. Я подвёл туда Огонь, удерживая остальную часть холодной, и потянул размягчившееся серебро концом оправки. Крохотный наплыв вытянулся, сузился у основания и отделился на чистый черепок.

С первой порцией едва не переборщил. Кислотная Ци вошла слишком охотно, зелёное свечение разлилось по серебру, и общий чертёж дёрнулся предупреждением. Ослабил поток, оставив его на самом кончике пальца. Металл распадался медленно; в жидкости, которую Алекс приготовил для протравы, появлялись светлые завитки. Они задерживались возле дна и расходились после осторожного движения черепка. Вроде бы всё шло правильно, хотя самому мне эта мутноватая смесь пока внушала мало доверия.

Дверь дома скрипнула, и под навес вышел Алекс. Вымыл руки в миске у стены, вытер их о свежее полотно и только после этого подошёл к верстаку. На скуле у него темнело пятно крови, чужой, судя по всему: он даже не замечал его, пока наклонялся над серебром.

— Дай сюда. Ты держишь тепло слишком долго, связующая часть уже густеет у края. — Он подставил ладонь под черепок, и через нашу связь пришло ощущение нужной температуры. — Вот так. Остаток жара сам доведёт. Торн уснул, Ульф возле него. Виго пока дышит ровнее, Берта позовёт, если что.

— Ты успеешь закончить своё? — спросил я, передавая ему состав. — Я здесь рамку собрал, но каждый раз нахожу, что ещё нужно поправить. Скоро весь ящик Мартена разберу, а до серебра толком так и не доберусь.

Алекс оглядел устройство. Потрогал опору, удерживающую перо, затем повернул костяную рукоять. Пустые петли двинулись вместе, и он остановил их, заметив капилляр на подкладке. Пришлось снова уложить трубку и показать весь ход. Рыжий смотрел молча, чуть наклонив голову, а я уже чувствовал его сомнение через связь: что-то возле подающего конца оставалось для него неправильным.

— Откуда лён?

Показал на край верстака и пояснил, как промыл волокно. Алекс поднёс регулятор к лампе, повернул его широким концом к себе и ногтем подцепил торчащую нить. Она вытянулась из пера, оставив на пальце едва заметный жирный след. Я прищурился. На вид волокно было чистым; когда промывал, вода уже сходила прозрачной.

— Для смазки годилось бы, — проговорил он. — В серебряную протраву такое пускать опасно. Жир сидит внутри жгута, при нагреве выйдет. У меня есть чистое полотно из короба, я сквозь него вытяжки цежу. Выдернем нити из края, получится тот же узел. Только заново промой перо.

Хотелось выругаться, но Алекс уже развернул небольшой лоскут. Пока я очищал канал, он вытягивал из ткани нити и раскладывал на сухом участке доски. Волокна ложились тоньше прежней пакли. Пришлось уменьшить их количество и повторить пробу водой, зато после замены капля у конца пера собиралась медленно, без прежнего вздрагивания. Система подтвердила пригодность узла. Потеряли ещё несколько минут, и всё же теперь мне было спокойнее смотреть на собственную поделку.

— Сам бы пропустил, — признал я. — Грязь снаружи снял и решил, что этого хватит.

— Я поначалу тоже решил. Потом увидел, как капля держится у края. — Алекс вернул черепок с серебром. — Вот теперь можно. Твою часть состава я закончил, свою ещё свожу. Держи протраву тёплой и чаще смотри на середину трубки. Возле старой складки она станет задерживаться.

Он ушёл к Виго, оставив после себя запах средства для промывки ран. Связь растянулась вслед за ним, но на этот раз я удержал только то, что относилось к работе. Чужие ощущения лезли в голову слишком густо: мокрое полотно на лбу больного, сопротивление грудного меридиана, терпкость осовца. Если принимать всё сразу, руки начинали отставать от мысли. Сосредоточился на черепке, и остальные образы потускнели, сохранив где-то на краю лишь неровный ритм.

Первый проход сделал промывочным составом. Нажал на стенку маслёнки, повернул вороток, подождал, пока у свободного конца появится капля. Та вышла раньше, чем ожидал, и сорвалась в чашку. Значит, давил слишком сильно. Попробовал слабее, одновременно следя за проволочными петлями: трубка перекатывалась в них, подающий конец оставался на месте. Простой с виду узел требовал обеих рук и постоянного внимания, а мне ещё предстояло удерживать температуру.

С серебром всё пошло медленнее. Светлая жидкость вошла в капилляр, и Зрение Творца показало её продвижение вдоль стенки. Я повернул рукоять, дожидаясь, пока состав доберётся до середины, затем чуть ослабил давление. У старой складки действительно возникла задержка. Серебро собиралось там плотнее, и в первый миг захотелось продавить его дальше, однако через связь пришло знакомое ощущение вязкости. Тепла недоставало совсем немного. Добавил его через опору, следя, чтобы воск у пера сохранял форму.

Покрытие стало проступать изнутри бледной полосой. По мере вращения полоса расширялась, обходила окружность, тянулась к выходу. На самом конце капилляра повисла мутная капля. Я позволил ей упасть и продолжил вращать трубку, пока Система собирала первые показания. Ладони оставались неподвижными, зато плечо уже заныло от неудобной посадки. Подвинул локоть по доске, задел рукавом чашку и замер, удерживая всё устройство на грани случайного толчка.

[ПЕРВИЧНЫЙ СЛОЙ СФОРМИРОВАН.]

[НЕРАВНОМЕРНОСТЬ: 6,2 %.]

Выдохнул через нос. Предварительный расчёт обещал меньше, и где-то внутри сразу возникла обида на эти аккуратные цифры. Ну да, рамку считали до того, как я сел возле неё в мокрой рубахе и начал собственными пальцами нажимать на маслёнку. Посмотрел на серебряный слой ещё раз. Основной наплыв собрался у входа; возле дальнего конца оставался участок, где медь просвечивала сквозь слишком тонкое покрытие. Разворот трубки был предусмотрен с самого начала, так что ничего неожиданного пока не случилось.

Снял подающее перо, собрал остаток протравы и перевернул капилляр. Состав успел остыть, пришлось вернуть ему тепло, затем снова проверить свободный ход. На втором проходе давил слабее. Серебро ложилось поверх первого слоя, заполняя пропуски, и я уже видел, как изменение скорости поворота отражается на внутренней стенке. Чуть задержал рукоять — возле нижнего края появилось утолщение. Довернул — жидкость обошла его и пошла дальше. Постепенно движения сошлись в один ритм, который удавалось удерживать без постоянного счёта.

Из дома донёсся голос Берты. Я дёрнулся, едва не сжав маслёнку, но связь сразу передала спокойный отклик Алекса: требовалось сменить воду. Опустил плечи и вернулся к середине капилляра. Там оставалась маленькая неровность, из-за которой весь результат держался возле предела допуска. Ещё один полный проход утолщил бы покрытие повсюду. Пришлось дождаться, пока состав задержится у нужного участка, и дать короткий прогрев снаружи.

[НЕРАВНОМЕРНОСТЬ СЕРЕБРЯНОГО СЛОЯ: 3,8 %.]

[СЦЕПЛЕНИЕ С ОСНОВОЙ: УСТОЙЧИВОЕ.]

[ПРОХОДИМОСТЬ КАПИЛЛЯРА: ДОСТАТОЧНАЯ.]

Остановился. Четыре части из сотни были пределом, и желание отыграть ещё немного уже тянуло руку к рукояти. Придавил его, убрал маслёнку и дал лишнему составу стечь. Хорошо. Сейчас именно хорошо, этого достаточно. Промывка прошла без задержки, после неё внутреннее серебро сохранило ровный тусклый блеск, который я различал только через Зрение Творца.

Когда снял капилляр с рамки, пальцы неожиданно показались чужими. Разогнул их по одному и оглянулся на дом. В окне двигалась тень Алекса, рядом с ней стояла Берта. У стены под навесом обнаружился Мартен; старик, видимо, подошёл давно и всё это время ждал, держа в руках обрезок доски.

— Ты на голом краю сидишь, — сказал он, заметив мой взгляд. — Подложить хотел. Скамью в дом отнёс, как лекарь велел, а сюда вот эту принёс. Под зад пойдёт, коли занозы тебя не берут.

Поблагодарил и позволил ему устроить доску на двух чурбаках. Пока вставал, поясница отозвалась тянущей болью. Надо же, восьмая ступень, а сидение боком возле верстака по-прежнему находило способ до меня добраться. Мартен посмотрел на трубку, задержался взглядом на серебряной монете с вырванным краем и потёр щёку.

— Мелкая вещь. Берта такие в ладони потеряет. Ты скажи, ещё чем помочь, а то стою тут, гляжу, словно на пробе чужого подмастерья.

— Найди чистую доску с узкой выемкой. Трубку нужно уложить и закрепить, чтобы она лежала неподвижно. Теперь на ней руны пойдут. И лампу поставь пониже, свет сбоку лучше.

Мартен кивнул, забрал старую оправку и отошёл к наковальне. Через некоторое время вернулся с дощечкой, в которой продавил продольное углубление. Примерил трубку, покачал доску на ладони и подложил под край тонкую щепку, добиваясь ровной посадки. Всё делал молча, с уверенностью. Я тем временем сверял оставшуюся работу с чертежом.

[ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 46 МИНУТ.]

Четыре русла снаружи требовали восковой защиты. Покрыл трубку тонким слоем, дождался, пока он перестанет тянуться за пальцем, и уложил в выемку. Конец сердечника после полировки годился для разметки. Поднёс его к воску, совместил со светящейся линией чертежа и вдруг понял, что почти ничего не вижу обычными глазами. Лампа давала блик, воск скрывал медь, рука заслоняла рабочий участок. Пришлось отодвинуть свет и довериться тому зрению, которое показывало сам металл.

Райдо начиналась возле входа в капилляр. Провёл первую линию, снимая восковую плёнку до меди, затем остановился у поворота. На большом изделии это движение заняло бы один уверенный проход резца. Здесь приходилось вести иглу по едва заметному изгибу, причём малейший наклон кисти расширял будущий канал. Поднял руку, посмотрел сбоку через Зрение Творца и вернулся к началу. Вроде чисто. Только у края остался восковой валик, его следовало убрать прежде травления.

Кислотная Ци отозвалась на пальце охотно, даже слишком. После работы с серебром я уже привык подавать её свободнее, и теперь пришлось сжимать поток до ощущения игольного укола под ногтем. Коснулся открытой меди. Зелёная точка прошла по разметке, оставляя неглубокое русло. Система увеличила изображение, и трубка перед внутренним взглядом стала похожа на длинный желоб, по краю которого двигался мой собственный палец. Увеличение помогало видеть ошибку, но пугало каждым движением.

На первом повороте остановился поздно. Дно канавки ушло чуть глубже, возле внешнего края появилась ямка. Убрал руку и выругался уже вслух. Мартен поднял лампу, видно решив, что света мало, однако я попросил оставить её на месте. В голове сразу зашевелились способы ремонта, один хуже другого: заполнить медью, разровнять теплом, увести линию. Каждый затрагивал уже готовое серебро внутри.

Система отметила углубление жёлтым. До опасного истончения оставался запас, и соседний участок можно было свести к ямке плавно. Провёл иглой по воску, чуть удлинив переход, затем снова подвёл кислоту. На этот раз снимал металл короткими касаниями, после каждого проверяя дно. Русло получилось глубже, чем хотелось, зато перепад исчез. Будущая Ци пройдёт здесь без резкого завихрения. По крайней мере, теперь схема принимала этот участок.

— Дыши, кузнец. Ты всё время воздух держишь. — заметил вдруг Мартен над ухом.

Оказалось, старик прав. Вдохнул, чувствуя запах прогретого воска, и сменил положение руки. Собственный пульс передавался игле через пальцы; прежде я почти никогда этого не замечал. Уложил запястье на край доски, подождал, пока дыхание успокоится, и продолжил. Гебо требовала связать две ветви возле будущего затвора, здесь ширина перехода определяла, насколько точно проводник услышит живой ритм. Смысл знака был знаком, однако такая мелкая работа открывала в нём подробности, которые на каменной плите просто терялись.

Алекс вернулся, когда я дошёл до Берканы. Поставил рядом накрытую чашку, сел на край чурбака и некоторое время следил за моими пальцами. Через связь пришёл его рисунок грудного меридиана, наложился на ещё незавершённую руну. Я задержал иглу: ответвление на схеме словно сместилось.

— Погоди, — сказал он. — Виго теперь иначе принимает состав. После последнего приступа левое русло стало слабее.

Он кивнул мне, указывая что б я внимательнее поглядел на данные обеих систем. Посмотрел. На моём чертеже ветви оставались почти равными, а в его восприятии одна принимала основную тяжесть потока. Значит, если завершить руну прежним ходом, часть поддержки уйдёт туда, где её уже едва способны пропустить. Протравленный участок менять было поздно, но дальний изгиб ещё оставался под воском. Коснулся его иглой и повернул к Алексу.

— Здесь уменьшить выход?

— Немного. Дай мне увидеть, как ляжет. Да, вот так… ещё хватит, больше не трогай. Теперь поток поделится по тому, что у него сохранилось.

Мы замолчали, глядя каждый в свою часть работы. Общая схема дрожала, пока расчёты сходились, затем линии выровнялись. Я провёл кислотой по новой разметке. Алекс в это время держал пальцы возле чашки, словно считал невидимые капли. Зелёное свечение погасло, и Беркана приняла законченную форму.

Для Исы оставалось место возле соединения с резервуаром. Простой знак, одна удерживающая линия, однако от её длины зависело, сколько состава останется запертым между ударами сердца. Чуть затянуть — лекарство перестанет проходить вовремя. Дать слишком свободный выход — в слабый меридиан хлынет лишняя порция. Через связь я чувствовал, как Алекс пробует будущий ход на ритме Виго, и каждый раз видел маленькую задержку возле затвора. Она была нужна. Я всё равно ловил себя на желании убрать её, сделать течение ровным.

— Оставь, — проговорил рыжий, даже не поднимая головы. — Ему нужен промежуток. Сердце успевает принять следующую долю, пока знак держит предыдущую у входа.

— Понимаю. Просто рука всё время тянется сгладить.

— Я вижу. Оставь промежуток, Кай.

Закончил линию и убрал остатки воска. Четыре знака угадывались на меди слабыми царапинами, которые обычный взгляд принял бы за след полировки. Зрение Творца раскрывало их целиком. Каналы сходились возле затвора, обходили трубку и возвращались к соединению. Я проследил каждую ветвь, ожидая обнаружить ещё одну ошибку, но Система пропускала участки один за другим.

[МИКРОКОНТУР ЗАВЕРШЁН.]

[ГЕОМЕТРИЯ ПРИНЯТА.]

[ТРЕБУЕТСЯ ПРОВЕРКА ПОД НАГРУЗКОЙ.]

Поднял голову. Алекс сидел, прижав пальцы к переносице; на мгновение мне показалось, что его качнуло. Он убрал руку и потянулся к чашке прежде, чем я успел спросить.

— Состав готов, осталось свести с проводником. Резервуар сделаешь сейчас?

Кивнул и взял оставшуюся медь. Малый сосуд на чертеже выглядел почти смешным после всей возни с капилляром: две неглубокие половинки, соединённые по краю. Только шов требовался герметичный, а стенка должна была принимать слабое давление без рывка. Мартен подал клепальный молоток, и на этот раз я взял его. Ручник Виго лежал рядом, но лёгкий инструмент позволял точнее выколотить выпуклость на найденной обсадке.

Медь поддавалась легко. Оставил у одной половинки край для соединения, на второй вывел короткую горловину. Алекс приложил капилляр к готовому гнезду, через связь передал положение входа, и я закрепил его, удерживая тепло только на стыке. Серебро внутри оставалось холоднее. Когда шов закрылся, провёл по нему Зрением Творца и обнаружил узкую щель возле края. Прижал снаружи оправкой, добавил короткое Огненное касание. На повторной проверке соединение держалось.

[ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 19 МИНУТ.]

Цифры заставили меня выпрямиться. Всё это время мне казалось, что работа движется достаточно быстро; отдельный проход занимал мгновение, правка — ещё несколько вдохов, а в итоге почти весь запас исчез. Алекс тоже увидел отсчёт. Подвинул чашку, снял крышку и проколол палец своим лекарским инструментом. Три капли упали в состав с короткими промежутками. После последней он прижал ранку полотном и наклонился над жидкостью.

Ци в чашке пришла в движение. Я видел её слабое свечение, чувствовал через связь усилие, с которым Алекс удерживает намерение внутри состава. Обычно его работа оставалась для меня чередой запахов и уверенных движений. Теперь открылась другая часть: каждая капля крови связывала разрозненные нити, заставляла их отвечать одному направлению. Рыжий устал, это чувствовалось в мелких срывах, которые он сразу выправлял. Мне захотелось поддержать его собственным потоком, но Огонь возле этой тонкой работы был слишком грубым.

Подвинул лампу и удержал чашку, когда Алекс сменил руки. Он благодарно кивнул, продолжая смотреть внутрь. Несколько мгновений спустя мутная поверхность прояснилась. Осадок, прежде заметный у дна, поднялся и разошёлся по объёму, а возле края возникло слабое мерцание. Алекс выдохнул так, будто до этого долго нёс тяжесть.

— Теперь наполняем. Пустой ход проверим на малой доле, остальное сохраним для Виго. Руны пока держи прикрытыми, я сам дам первый толчок.

Состав вошёл в резервуар. Я удерживал Ису слабой Инь-Ци, ощущая её сопротивление через металл, пока Алекс подводил к Гебо собственный ритм. Первый толчок прошёл по связующей ветви, затвор приоткрылся, и у конца проводника выступила капля. Слишком крупная. Мы оба заметили это одновременно. Я уже потянулся усилить ограничение, однако рыжий остановил меня движением пальца.

— Подожди, сейчас дам слабее.

Следующий толчок едва прошёл через связь. Иса отозвалась коротким раскрытием, выпуская малую долю состава, после чего закрылась. Алекс повторил ещё раз, выдержал промежуток и изменил ритм. Затвор следовал за ним. На одном из сбоев капля задержалась у выхода, и мне пришлось поправить давление резервуара, удерживая тонкую стенку между пальцами. После этого состав пошёл ровнее.

[СОЗДАНО: МЕРИДИАННЫЙ ПРОВОДНИК МАЛОГО ЦИКЛА.]

[КАЧЕСТВО: 78 % (ОТЛИЧНОЕ).]

[МИКРОКОНТУР: РАБОТОСПОСОБЕН.]

[ПЕРСОНАЛЬНАЯ НАСТРОЙКА: НЕ ЗАВЕРШЕНА.]

Семьдесят восемь. На любой другой работе я бы ещё поискал, где удалось потерять столько качества, однако сейчас смотрел на короткую трубку и боялся дышать слишком близко. Она существовала. Серебро держалось внутри, состав проходил, руны отвечали на живой ритм. Всё, что ещё недавно висело перед глазами чужим чертежом, теперь лежало у нас на полотне, и Алекс уже осторожно покрывал внешнюю сторону защитным составом.

Мартен подал чистую дощечку для переноски. Пока мы собирались, он убрал со стола обрезки и отодвинул ручник Виго подальше от мокрого края. Погребальный гвоздь всё ещё лежал рядом. Я зацепился за него взглядом, потом накрыл краем сухой тряпицы. Старик заметил, но ничего не сказал, только взял лампу и пошёл впереди, освещая порог.

В доме пахло горячей водой. Стол возле окна был освобождён, на нём лежало чистое полотно, а под короткую ножку Берта вогнала деревянный клин. Ульф сидел возле Торна и держал повязку на его затылке; пепельноволосый спал с приоткрытым ртом, единственный сапог стоял под скамьёй. Пых устроился рядом с сапогом, свернувшись тусклым комком. Когда мы вошли, зверёк поднял голову и проводил взглядом дощечку с проводником.

Виго открыл глаза, услышав шаги. Берта склонилась к нему, поправила ткань у рта и сказала, что всё готово. Мастер долго смотрел на Алекса, словно пытался вспомнить, о чём они договорились, затем взгляд прояснился. Он пошевелил ладонью поверх одеяла.

— Уже? — спросил он. — Я думал, вы там ещё… Стук слышал, потом всё затихло. Берта сказала, мешать вам нельзя.

— Закончили, — ответил Алекс, ставя дощечку возле лампы. — Теперь перенесём тебя на стол. Сам подниматься не пробуй, силы побереги. Во время работы слушай мой голос. Если велю задержать вдох, задержишь, сколько сможешь. Боль я приглушу, совсем убрать её твоё тело сейчас не позволит.

Виго кивнул, но пальцы задержались на рукаве Берты. Она наклонилась ближе, и он что-то прошептал ей, слишком тихо для остальных. Расслышал только «Клёпка». Женщина прижала губы к его виску, выпрямилась и отступила ровно настолько, чтобы мы могли подойти. Лицо у неё стало жёстким, будто возле ворот снова стояли чужие люди, которых требовалось удержать любой ценой.

Ульф передал повязку Торна Мартену и поднялся. Вдвоём мы перенесли Виго; мастер оказался пугающе лёгким для своего огромного костяка. Пока укладывали его на стол, он закашлялся, и Алекс сразу поддержал грудной жар через знакомую точку. Я почувствовал рваный отклик в общей связи. Возле сердца слабая линия сжалась, затем расправилась, пропуская следующий толчок. Подождали, пока дыхание выровняется.

— Ульф, теперь возле двери, — сказал Алекс. — Если понадобится поднять или повернуть, позову. Берта останется у головы. Мартен, лампу сюда, на край, и дальше её не трогай. Кай, садись так, чтобы локоть имел опору. Проверишь положение прежде, чем я возьмусь.

Устроился на скамье и положил руку на стол. Высоты немного недоставало. Берта тут же принесла сложенное полотно, подсунула под предплечье и посмотрела на меня, ожидая ответа. Кивнул. Она осталась рядом ещё на мгновение, разглядывая проводник, затем вернулась к Виго. В разбитой руке у неё дрожала чистая ткань.

[ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 7 МИНУТ.]

[СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: КРИТИЧЕСКОЕ.]

Убрал отсчёт с середины зрения. Ритм Виго и без него почти болезненно ощущался в голове, а цифры закрывали рабочее место. Алекс обрабатывал кожу возле прежней метки. Его движения стали скупыми; временами он останавливался, ожидая подходящего вдоха, и в эти паузы я видел, как напряжены пальцы. Руки оставались уверенными. Он пять лет работал с моими меридианами, но сегодня всё начиналось заново, с человеком, который мог уйти прямо под его ладонью.

Когда Алекс подал знак, взял проводник. Металл был тёплым, защитная плёнка чуть скользила по пальцам. Общий чертёж совместился с грудью Виго, показывая путь вдоль повреждённого русла. На неподвижной схеме всё выглядело понятно, а вот живое тело двигалось с каждым вдохом, и линия входа тоже смещалась, уходила глубже, возвращалась. Пришлось несколько раз проследить этот ход, прежде чем я перестал пытаться удержать её в одном положении.

— Вижу, — произнёс я. — Путь двигается вместе с грудью. Держу за тобой.

Алекс ответил едва заметным кивком и заговорил с Виго. Тихо, почти буднично, объясняя очередное движение раньше, чем касался его. Мастер слушал, глядя в потолок. На первом болезненном прикосновении пальцы его сжались, Берта вложила в ладонь свою здоровую руку и придвинулась ближе. Виго попробовал повернуть к ней голову, однако Алекс попросил смотреть прямо, и тот послушался.

Проводник вошёл в подготовленный путь. Я держал его свободную часть, следуя за рукой лекаря, и смотрел на медь через слои плоти. Любое усилие теперь отзывалось внутри чужого тела. Стенка, которую я полчаса назад правил над старой наковальней, оказалась возле живого меридиана, и мысль об этом на мгновение сбила дыхание. Заставил себя выдохнуть. Сейчас следовало видеть направление, остальное подождёт.

На середине пути Виго дёрнулся. Алекс остановился сразу, я удержал трубку вместе с его рукой. Через связь прошла боль, чужая и неожиданно близкая; потемневшее русло сжалось вокруг проводника, не позволяя двигаться дальше. Берта шептала что-то у изголовья. Я различал её голос, однако слова терялись за собственным пульсом. Алекс дождался следующего выдоха и чуть изменил положение.

— Кай, смотри на дальний конец. Есть ещё место?

Сосредоточился. Кончик оставался возле повреждённой ветви, которая почти сливалась с тёмным участком вокруг. На схеме проход сохранялся, а в теле он выглядел закрытым. Попробовал отследить его по слабому теплу и заметил короткое движение в стороне: Ци обходила сужение по уцелевшему краю. Передал увиденное через связь, даже не успев подобрать слова.

Алекс принял поправку. Рука его сдвинулась совсем немного, сопротивление ослабло, и проводник занял нужное положение. Виго выпустил воздух с протяжным хрипом. Берта наклонилась к его лицу, но лекарь попросил оставить ему место для вдоха. Она выпрямилась, сохраняя его ладонь в своей, и уставилась на нас так, что я предпочёл смотреть только на металл.

[ПОЛОЖЕНИЕ ПРОВОДНИКА: ДОПУСТИМОЕ.]

[ПОВРЕЖДЕНИЯ СОСУДОВ: НЕ ОБНАРУЖЕНЫ.]

[ТРЕБУЕТСЯ СВЯЗЬ С ЖИВЫМ КОНТУРОМ.]

Резервуар закрепили снаружи. Я проверил соединение, следя за каналом, пока Алекс закрывал место введения и удерживал грудной меридиан от нового спазма. Самая страшная часть вроде бы осталась позади. Эта мысль пришла слишком рано, я даже разозлился на себя: внутри ещё ничего не работало, состав стоял под Исой, и вся наша медь пока оставалась просто медью.

Подвёл к знакам слабый поток. Райдо отозвалась первой, свечение побежало вдоль трубки и остановилось у связующей ветви. Гебо требовался ритм Виго. Алекс прижал пальцы к его груди, передавая живой толчок в матрицу состава, а я следил за моментом, когда две нити коснутся друг друга. Они сходились с задержкой. Сердце билось рвано, каждое следующее движение отличалось от предыдущего, и руна словно ждала повторения, которое никак не наступало.

— Чувствует его, — проговорил Алекс. На верхней губе блестел пот. — Дай ещё немного времени. Я удержу этот ход.

Виго вдохнул. Гебо вспыхнула, и связь замкнулась.

Первую долю состава я увидел как слабое светлое движение внутри серебряного канала. Иса отпустила её коротким раскрытием, Райдо провела дальше, к повреждённому меридиану. Там жидкость будто потерялась в темноте. Я подался вперёд, всматриваясь, и только после следующего сердечного толчка заметил, как тонкая линия расправляется возле выхода. Беркана отозвалась на живую ткань. Пальцы Алекса дрогнули, затем снова легли ровно.

[СВЯЗЬ С ОБЪЕКТОМ УСТАНОВЛЕНА.]

[ПОДАЧА СОСТАВА НАЧАТА.]

[ГРУДНОЙ ЖАР: СЛАБАЯ ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ДИНАМИКА.]

— Идёт, — сказал я и услышал, насколько пересохло горло. — Алекс, состав дошёл. Возле выхода русло принимает, посмотри.

— Вижу. Держи так, ничего пока не меняй.

Следующий толчок открыл затвор вовремя. Виго набрал воздух глубже, с коротким присвистом, но кашля следом не было. Берта вскинула голову. Она смотрела на грудь мастера, ожидая привычного приступа, и понемногу ослабляла хватку на его ладони. Мартен возле двери тоже замер, прислушиваясь.

Несколько ударов прошли ровно. Я чувствовал их через медь, словно держал пальцы на чужом запястье. Потемневшее русло у конца проводника сохраняло слабое свечение, тяжёлый застой возле лёгкого едва заметно сдвинулся. Работа ещё только начиналась, Алекс говорил о месяцах лечения, но эти несколько вдохов вдруг показались огромным расстоянием. До них мы весь вечер добирались через мокрый двор и чужую кровь.

Виго повернул глаза к Берте. Губы шевельнулись, она наклонилась, подставляя ухо. Он сказал что-то неразборчивое, попытался сглотнуть, и Алекс попросил его пока молчать. Мастер даже нахмурился в ответ. Это обычное, упрямое движение лица едва не заставило меня рассмеяться. Ладно, ругайся потом, сколько захочешь, сейчас хотя бы дыши.

На очередном толчке затвор закрылся поздно.

Я заметил задержку и прижал Ису, удерживая лишнюю долю в резервуаре. Алекс поднял взгляд. Общая связь передала сбой: сердце дало слабый удар, следом почти сразу пришёл второй. Гебо приняла оба и потянула ограничитель раскрыться повторно. Мы предусмотрели неровный ритм, проверяли его на составе, однако в живом теле расстояние между толчками оказалось слишком коротким. Поправил поток, дождался закрытия знака.

— Удержал, — сказал я. — Двойной отклик. Сейчас снова ровно.

Алекс кивнул, но пальцы его сильнее прижались к груди Виго. В общей картине возникла тень, сперва возле прежнего сужения, затем ближе к сердечному узлу. Я решил, что это след последнего сбоя, и проследил движение состава. Проход оставался свободным. Серебряный слой держался, у выхода тоже ничего не мешало. Значит, искать следовало глубже.

Виго открыл рот и втянул воздух. Берта сразу поднесла полотно, ожидая кашля, однако грудь мастера застыла на неполном вдохе. Через проводник прошла слабая дрожь. Ритм, к которому я уже успел привыкнуть, растянулся, и пальцы Алекса скользнули выше.

— Кай, трубку держи. Совсем неподвижно.

Его голос прозвучал тихо, но Ульф у двери поднялся. Я видел это краем глаза и хотел сказать, чтобы он оставался на месте, однако в тот же миг Гебо погасла. Иса закрылась, запирая состав. Внутри капилляра всё сохранилось целым; я проверил это сразу, почти с яростью, проводя вниманием по собственным рунам. Они отвечали. Каждая линия работала именно так, как мы её сделали.

[ОПОРНЫЙ ИМПУЛЬС НЕ ОБНАРУЖЕН.]

Берта произнесла имя Виго. Один раз, потом ещё, уже громче. Алекс наклонился над ним, и через общую связь я почувствовал, как лекарь ищет знакомый толчок в угасающем сердечном узле. Под моими пальцами лежал исправный проводник. Серебро удерживало готовый состав, затвор ждал сигнала, а следующий удар сердца всё не приходил.

Следующего толчка всё не было, а я ждал его так, как ждут возвращения молота после замаха, когда рука уже знает, что удар состоится, и только ловит подходящий миг. Медь под пальцами оставалась тёплой, серебро внутри держало состав ровно там, где ему полагалось стоять, Иса сидела на своём месте закрытой, и от всей этой исправности делалось тошно, потому что вся наша с Алексом работа упиралась теперь в пустоту, куда должен был прийти живой импульс. Алекс сдвинул пальцы выше, прижал сильнее, потом отпустил и положил на грудь Виго ладонь целиком. Через связь я чувствовал, как он спрашивает: посылает в сердечный узел короткий вопрос собственной Ци и слушает, вернётся ли хоть что-нибудь. Ничего не возвращалось. Виго лежал с приоткрытым ртом, и вдох, который он начал, так и остался незаконченным, застряв где-то между рёбрами.

— Виго, — ещё раз сказала Берта. — Виго, ну.

Голос у неё сломался на втором слове, и она осталась стоять с полотном возле самого рта мастера, будто кашель всё ещё мог прийти, если подождать ещё немного и никого при этом не трогать.

— Ульф, на левый бок его, — проговорил Алекс, не поднимая головы. — Осторожно, под плечо и под бедро. Кай, трубку ведёшь за телом. Мартен, лампу… нет, оставь так, оставь.

Ульф подошёл двумя большими шагами и взял Виго так бережно, словно внутри лежало стекло, а я вёл проводник следом за движением, удерживая медь в ране на том же месте. На боку Виго выглядел ещё тише прежнего. Алекс нашёл у него между лопаток какую-то точку, надавил основанием ладони, отпустил, надавил снова, и я видел через связь, как его Ци уходит в тёмное русло и растворяется там без всякого отклика. Потом он велел вернуть мастера на спину, откинул крышку короба, достал склянку с чем-то бурым и выдавил каплю ему под язык. Горечь ударила в нос даже мне, аж зубы свело. Виго не шевельнулся.

Тогда Алекс ударил его основанием ладони в грудину. Раз, второй, третий, размеренно, вкладывая в каждый толчок собственную Ци, и я, кажется, знал, что он делает: так лекари запускают вставший узел, когда сердце ещё цело, а тело уже разжало пальцы. Берта дёрнулась к столу, схватила Виго за плечо и затрясла, и Алекс, не оборачиваясь, перехватил её запястье и отвёл в сторону. Она не сопротивлялась, просто стояла с отведённой рукой, как будто рука эта больше не принадлежала ей.

Попробовал и я. Снял с Исы удержание, подал в резервуар самое лёгкое давление, и капля состава прошла по капилляру, добралась до выхода и встала там, потому что нести её дальше было некому. Зрение Творца показывало это с безжалостной ясностью: светлая точка у конца проводника и тёмное русло за ней, в котором ничего не двигалось. Система повторила ту же строку, что и прежде, слово в слово, и я убрал её с глаз, чтобы не читать в четвёртый раз.

[ОПОРНЫЙ ИМПУЛЬС НЕ ОБНАРУЖЕН.]

Считал вдохи. Свои, само собой, чужих в комнате было слышно только у Ульфа, который дышал громко, как загнанная лошадь, да у Берты, которая, наоборот, почти не дышала. На каком-то десятке сбился, а сбившись, понял, что считать уже незачем, потому что столько человек без дыхания не лежит, и Алекс тоже это понимал, я видел это по тому, как замедлились его ладони.

— Он не встал, — сказал вдруг Ульф от двери. Голос у него был странный, тихий, без привычной радости. — Кай. Ульф смотрити не видит, чтоб он встал. Мёртвые встают, Брик ставал. Виго лежит.

Я не знал, что это означает и означает ли вообще что-нибудь, но зацепился за эти слова так, как цепляются пальцами за край, когда нога уже сорвалась. И тут, сам не понимаю, откуда оно взялось, увидел Брика. Мальчишку из Оплота, лежавшего в той же тишине, с тем же приоткрытым ртом. Тогда моя Ци была тонкой нитью, и я стоял над ним, не умея ровным счётом ничего, кроме как стоять. Воспоминание пришло без слов и без всякого смысла, просто картинка, которую видишь, потому что она сама решила показаться, а потом так же само собой пришло понимание, что сейчас я стою над другим человеком, и нить давно перестала быть нитью.

Развернул Зрение Творца до предела и посмотрел на Виго так, как смотрят на заготовку, которая повела себя неправильно. Каналы его темнели, и всё же Ци в них оставалась. Она собралась под грудиной в тугой комок, похожий на пружину, которую сжали и забыли отпустить, и от этого комка расходилась не темнота даже, а неподвижность, которая сама по себе ничего не убивала, просто ничего не позволяла. Толчок. Ему нужен был толчок, и место для него я знал по собственному телу: под грудиной, где три грудных русла сходятся в один узел.

Вливание Духа я делал в остывающий металл много раз, когда сталь ещё принимает Ци и ложится вокруг неё плотнее. В живое я не вливал ни разу. Стенка русла у умирающего тоньше пергамента, Огонь способен прожечь её насквозь, и тогда Виго умрёт от моей ладони раньше, чем от собственного сердца. Через связь почувствовал, как Алекс понял, что я собираюсь делать, и как всё в нём сжалось от этого понимания. Он сказал «Кай», и больше ничего не успел.

Положил два пальца под грудину, ниже угольной метки, туда, где узел ощущался холодным даже сквозь кожу. Костный Очаг отдал Огонь сразу, охотно, слишком охотно, пришлось сжать поток в каплю и удерживать её на самых кончиках пальцев, как удерживают кислоту при травлении. Один короткий удар. Так бьют по прикипевшему шву, чтобы только сдвинуть.

Комок под пальцами вздрогнул. Ничего больше. Дал второй, мягче первого, почти прикосновение, и на этот раз пружина пошла: узел раскрылся рывком, волна прокатилась по трём руслам, дошла до сердца, ударила в него изнутри, и Гебо на проводнике вспыхнула так ярко, что я на мгновение перестал видеть медь. Грудь Виго поднялась. Он втянул воздух с таким звуком, будто рвали мокрую ткань, захлебнулся, закашлялся, и на полотно у Берты брызнула кровь — никогда ещё кровь не выглядела настолько хорошо.

[ОПОРНЫЙ ИМПУЛЬС ОБНАРУЖЕН.]

[СВЯЗЬ С ЖИВЫМ КОНТУРОМ ВОССТАНОВЛЕНА.]

[ПЕРСОНАЛЬНАЯ НАСТРОЙКА ЗАВЕРШЕНА.]

Иса открылась на первом же толчке и выпустила ту самую каплю, что стояла у выхода, потом закрылась и открылась снова, уже сама, без моего вмешательства. Состав пошёл вдоль русла, и я видел, как тёмный участок принимает его, как Беркана отзывается на живое, как второй удар сердца приходит следом за первым с той рваной задержкой, к которой я успел привыкнуть за вечер и которая теперь казалась мне самым ровным ритмом на свете.

Берта опустилась на колени у стола. Плакала она молча, только плечи ходили, и здоровой рукой держала ладонь Виго, а разбитой всё пыталась убрать ему с лица прилипшие волосы и никак не могла попасть. Мастер смотрел в потолок, потом на неё, потом на меня, и в глазах у него не было ни понимания, ни испуга, одно только удивление человека, которого разбудили на середине сна. Мартен у двери сказал «ох ты ж» и больше ничего, зато лампа в его руке ходила ходуном. Со скамьи поднялся Торн, держась за затылок, и хрипло спросил, чего мы орём и кого тут кувалдой бьют, а Ульф выдохнул так, что качнулось пламя.

— Виго не встал, — повторил великан, будто оправдываясь. — Ульф говорил.

Алекс на меня смотрел. Он всё ещё держал пальцы у груди мастера, и связь передавала мне его проверку, торопливую, лихорадочную: он шёл по руслу от узла к сердцу, ощупывал стенки, искал ожог. Лицо у него было такое, какого я не видел даже в шторм, когда «Коготь Химеры» рвал мне пробку в Котле.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — проговорил он наконец, тихо, чтобы Берта не слышала, хотя Берта сейчас не услышала бы и грома. — Огонь. В грудной узел. Человеку, у которого русла держатся на одном честном слове. Если бы стенка не выдержала, у меня даже времени не хватило бы разобрать, отчего он умер, от сердца или от твоих пальцев.

— Не мог я дать ему умереть, рыжий, — ответил я. — Пришлось.

— Пришлось… — Алекс набрал воздуха и медленно выпустил его. — Держит. Стенка держит. Ты коротко дал, хорошо, что коротко. Ещё на вдох длиннее, и всё. — Он помолчал, глядя на медь. — В другой раз хотя бы скажи мне до того, как… ладно. Ладно, времени сказать не было. Понимаю.

Он сел на край чурбака, который Мартен подставил ему сзади, и некоторое время просто дышал. Я тоже сел. Рука, которой я держал проводник, затекла до плеча, и когда я наконец отпустил трубку, пальцы разжимались по одному.

[ГРУДНОЙ ЖАР ОБЪЕКТА: ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ДИНАМИКА.]

Сколько прошло времени, сказать не возьмусь. Думаю, минут двадцать, если судить по тому, что Ульф успел дважды сходить к бочке за водой, а Мартен успел заново разжечь топку и поставить на неё котелок. Виго лежал уже на своей лежанке у стены, куда мы перенесли его с великаном, и пил. Берта поила его с ложки, потому что кружку он не удержал бы, и после каждой ложки он смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, и всякий раз откладывал.

— Хлеба бы, — выговорил он наконец. — Клёпка. Хоть корку.

— Хлеба ему, — сказала Берта. Голос у неё всё ещё дрожал, зато слова уже вернулись прежние. — Ты полчаса назад лежал, как… Лежи. Какой тебе хлеб.

— Пусть ест, — отозвался Алекс. Он сидел над резервуаром, закреплённым у Виго на груди, и следил за ним так, как следят за первым лучом рассвета, боясь моргнуть. — Немного, мягкое, размочи в воде. Голод хороший знак. Тело поняло, что ему снова есть что кормить.

Он приоткрыл наше общее окно, и я увидел то же, что и он: состав шёл ровными долями, затвор открывался вовремя, задержка у Исы держалась той самой, за которую он вечером ругал мою руку. Тёмное русло возле лёгкого посветлело едва заметно. Ну, значит, работает.

Торн сидел на скамье, приложив к скуле мокрую тряпку, и глядел на всё это из-под неё одним глазом, второй заплыл. Выглядел он паршиво и всё же куда лучше, чем когда ввалился во двор посреди протяжки, босой, с кровью на подбородке.

Разговор о завтрашнем дне начал Виго. Он попытался приподняться на локте, Берта тут же вернула его обратно, и он спросил из этого положения, глядя в потолок, сможет ли он завтра дойти до присутствия. Ноги, мол, вроде на месте, а уж грудь он как-нибудь донесёт. Алекс повернулся к нему всем телом.

— Нет, — сказал он. — День ему лежать. Самое малое день, а лучше два. Состав должен пройти по руслу хотя бы одни сутки, и я должен увидеть, как трубка держит ночь. Пока я этого не видел, я его с лежанки не отпущу, хоть присутствие, хоть король. И тебе, Кай, тоже скажу: если ему завтра станет хуже, нам нужно быть здесь, рядом, всем троим.

Он был прав, и спорить не хотелось. Да и день, если честно, ничего уже не решал. Запись сделана, подписи стоят, Ланцо получил свою бумагу, и что бы мы ни делали завтра, живого «мертвеца» в присутствие всё равно придётся вести через разбирательство, а на разбирательство уйдут дни. Один из этих дней Виго вполне мог провести лёжа, набираясь сил для остальных. Куда хуже было другое: нам предстояло сидеть здесь, за Валом, и сторожить человека, которого мы только что вытащили, а из «Трёх Балок» никто не знал, где мы.

Подумал об Эйре и сразу понял, что думал о ней всё время, только не давал этой мысли подняться. Она вернулась в гостевой дом к пустым комнатам, если вернулась. Или осталась у Ильзы, что тоже было возможно, в последние дни она уходила туда с утра и приносила оттуда бумагу с тёмной печатью, о которой я так и не спросил. Она смотрела на меня с той гладкой вежливостью, которую я сам позволил появиться между нами, и вот уже вторую ночь я проводил за Моррой, среди чужой крови и чужих дел, а она сидела где-то там. Отправить к ней Ульфа? Ночью, через Кожевенный мост, мимо стражи, которая уже видела нас утром? Нет. Утром. Утром сам.

Пых пискнул.

Звук был тонкий и резкий, с треском, и я обернулся к сапогу Торна раньше, чем понял, отчего обернулся. Зверёк стоял на задних лапах, шерсть его вспыхнула ярко-оранжевым и тут же погасла, будто он сам испугался собственного света. И в ту же секунду я почувствовал то, что почувствовал он: снаружи, за стеной и штабелями, что-то двигалось, и это что-то давило на край восприятия так, как давит ладонь на поверхность воды, ещё не проламывая её.

Торн поднялся со скамьи. Тряпка упала на пол.

— Он, — сказал пепельноволосый. — Тот, что за мной шёл. Я его дыхание из тысячи узнаю.

— Сворачивайте всё, — сказал я. — Алекс, ты тоже, что есть. Ульф, стой тихо. Мартен, лампу ниже.

Свернул собственную Ци. Костный Очаг сопротивлялся, ему явно не нравилось, когда его гасят, он привык гореть. Утянул Огонь внутрь, под рёбра, сжал до тлеющего угля и накрыл сверху всем, чем мог накрыть. Рядом Торн делал то же самое, я чувствовал, как его Земля уходит в кости, а Алекс, у которого Ци было всего ничего, просто перестал дышать глубоко. Пых погас и сделался тускло-рыжей мышью.

— Может не помочь, — сказал Торн. Лица на нём не было. Под кровью и синяками кожа сделалась серой. — Я след, видно, оставил, как корова по снегу. Коли он сюда добрёл, значит, и дверь найдёт. Дерьмо. Я думал, оторвался.

— Всё равно сидим, — сказал я.

И развернул Зрение Творца наружу, сквозь стену, так далеко, как оно доставало. Между угольными штабелями шёл человек. Ци его была вжата в тело настолько плотно, что читалась в мокрой темноте как камень: Лейв на палубе «Стрижа» давил примерно так же, Брок в своё время слабее. Девятая, если я ничего не путаю. Может, верхний край восьмой, но нет, всё-таки девятая, у восьмой давление иное, я его на себе знаю. За ним, шагах в десяти, двигались ещё двое, куда тусклее, пятая и шестая, похоже, обычная охрана, ходят тяжело, по-стражнически.

В городе, где восьмая ступень считалась событием, девятая, идущая ночью через Заречье за одноруким парнем из Руд, значила, что за этим человеком стояли деньги, каких у простого дознавателя не бывает. Додумать я не успел. Он подошёл к дому, миновал навес, остановился у самой двери. Так близко, что я слышал его дыхание сквозь доски: протяжный влажный свист на каждом выдохе, будто воздух шёл через что-то узкое.

— Пепельноволосый.

Голос был хриплый, низкий, и слова в нём вибрировали, словно пробивались через металл.

— Ты и впрямь решил, что ушёл? По твоей цепи по мокрым дворам и слепой бы прошёл. — Свист. Пауза. — Остальные твои тоже здесь, я чую. Рыжий лекарь. Здоровяк. И кузнец. Ну, коли уж и кузнец пожаловал, пускай кузнец и выходит. Потолкуем. Без ваших мастерских хитростей.

Торн двинулся к двери. Ульф оказался рядом с ним раньше, чем я успел подняться.

— Ульф пойдёт с Каем, — сказал великан. — И Торн пойдёт. Вместе выйдем. Так правильно.

— Нет, — сказал я. — Сидите здесь. Все. Торн, куда ты то? У тебя лица нет. Узнаю, что ему надо, и вернусь.

Берта смотрела на меня с лежанки, Виго пытался повернуть голову, Алекс открыл рот и закрыл. А я достал из внутреннего кармана кошель с Камнем и сжал его в кулаке. Камень отозвался сразу, знакомым ровным теплом, и Ци потекла в ладонь тонкой тугой струёй, Костный Очаг принял её жадно, слишком жадно после такого дня. Потом убрал кошель обратно, поправил рубаху, чтобы не видно было, и пошёл к двери.

Мартен отступил, пропуская меня. Пых на полу тихо треснул мне вслед.

Открыл дверь и вышел под дождь.

Ливень уже выдохся. Вода больше не била сплошной стеной, однако с края навеса по-прежнему срывались тяжёлые капли, а между угольными штабелями тянуло мокрым дымом. Человек в маске стоял шагах в трёх от порога. После встречи с Торном ему тоже досталось: плащ перемазан глиной, у левого плеча ткань порвана, на тёмных пластинах маски виднелись свежие царапины, одна медная заклёпка возле виска торчала криво. Хотя держался он крепко. Даже слишком крепко для человека, который ползал по подвалам под обвалившимися балками и ловил беглеца в сточной воде.

Ци внутри него лежала плотно: Земля и Ветер сходились в каждом меридиане и распределялись почти поровну. Надо же. У меня Земля давно ужилась с Огнём, но совсем по другому, держала тело и давала тяжесть ударам, а всё-таки сам поток оставался огненным в своей основе. Здесь же две стихии словно росли вместе с самого начала. Земля уплотняла мышцы, а Ветер проходил между тяжёлыми нитями и заставлял их двигаться быстрее, чем им полагалось. Хорошая работа. Очень хорошая. Признавать это было противно, хотя Зрение Творца плевать хотело на моё отношение и показывало всё как есть.

За спиной послышался хриплый шёпот Торна:

— Он. Ублюдок этот.

— Кай будет осторожный, — добавил Ульф. Голос великана звучал тихо и тревожно. — Кай добрый.

Отвечать я не стал. Медленно потянул дверь на себя, сохраняя маску в поле зрения, и прикрыл створку до узкой щели — если придётся отступать, лишнее движение у порога может стоить кому-нибудь жизни.

На улице стояли ещё двое. Один занял место у железной стены соседней плавильни, так что багровый свет из щелей проходил по его сапогам. Второй держался по другую сторону, возле штабеля трубных обрезков. Они вроде бы просто ждали, однако руки лежали близко к оружию. У первого был короткий меч, у второго — тесак с тяжёлым обухом. Пятая и шестая ступени. Для Торна сейчас опасные противники, а для меня — помеха, которую всё равно придётся учитывать.

Человек в маске слегка повернул голову к закрывшейся двери.

— Калека там спрятался? — спросил он. — Разумно. Ему сегодня уже хватило прогулок.

Голос мне сразу не понравился. Хриплый, с протяжным свистом после каждой фразы, он словно проходил через узкую трубку, а слова человек выталкивал с неприятным спокойствием. И говорил он так, будто Торн принадлежал ему: сбежавший инструмент, который хозяин пришёл забрать.

Перед глазами возникло разбитое лицо пепельноволосого. Один глаз заплыл, кровь засохла на подбородке, на щиколотке болталась цепь. Торн держался и даже умудрялся язвить, однако увечь едва не убили его. Ярость поднялась из Костного Очага густой горячей волной. Пришлось пропустить по соседнему руслу Инь, чтобы она сняла первый жар и оставила голову ясной.

Заодно посмотрел на стойку незнакомца внимательнее. Левая ступня стояла всей подошвой. Правую он ставил осторожно, чуть разворачивая наружу, и часть веса всё время оставалась на здоровой ноге. Зрение Творца прошло глубже. Возле правого бедра тянулся слабый узел: меридиан Ветра там был надорван, Земля собралась вокруг повреждения грубым удерживающим слоем. Торн всё-таки попал по нему обвалом или балкой, но возможно, травма существовала раньше, а сегодняшняя погоня раскрыла старое повреждение — хотя гадать сейчас смысла мало. Важно другое: правая нога выдержит стойку, но резкий перенос веса способен её подвести.

— Чего надо? — спросил я.

Незнакомец повернул голову обратно. В узких глазницах блеснули глаза.

— Поговорить хотел. Дело предложить. Ты, думается, умеешь слушать, когда разговор касается выгоды.

— Сначала ты пленил моего человека, избил его и собирался прикончить. Теперь пришёл говорить о выгоде?

Под маской протянулся влажный выдох. Глаза чуть прищурились, и мне показалось, что человек улыбается. Маска хорошо скрывала лицо, зато Ци у горла на мгновение дрогнула вместе с мышцами.

— Ты думаеется разумнее шахтёра — с тобой можно вести дело. Пепельноволосый плохо понимал вопросы и ещё хуже выбирал ответы. Одной руки лишился, а почтения к старшим так и не приобрёл.

— Ещё раз заговоришь о моём друге таким тоном, и разговор закончится.

Стоявший возле плавильни охранник чуть сдвинул ладонь. Кожа его перчатки тихо скрипнула на рукояти меча. Второй остался у труб, глядя на меня поверх поднятого воротника.

Человек в маске снова будто улыбнулся.

— Значит, дружба. Ну хорошо, пусть будет дружба. Только ты ведь понимаешь, против кого собрался её защищать? У тебя восьмая ступень, пусть и возле верхнего края. У меня девятая. За этой дверью лежат двое увечных людей, один едва дышит. Вокруг жилые дворы, и у каждой щели найдутся глаза. Если мы сцепимся, от этих стен полетят доски, а утром сюда придёт стража.

Как мне показалось он драться не хотел, по крайней мере, сейчас. Нога беспокоила его сильнее, чем он показывал, да и двое помощников для нападения на дом выглядели слабовато — их словно привели для вида, для уверенности, может быть, ещё для свидетелей. Сам незнакомец рассчитывал на ступень, на тесноту Заречья и на людей за моей спиной. Хороший расчёт. При обычном раскладе я тоже предложил бы разойтись и вернуться к разговору позже, когда Виго окрепнет, а Торн сможет нормально стоять.

Только обычного расклада сегодня уже не осталось.

— Зачем пришёл? — повторил я. — Говори прямо.

Я удерживал голос ровным, хотя руки сами хотели сжаться. Слабая нога давала мне явное преимущество. Двое по краям улицы всерьёз не пугали. Хотелось шагнуть вперёд, приложить этого ублюдка лицом к мокрой земле и уже потом выяснять, кто заплатил ему за Торна. Ладно, именно поэтому спешить нельзя. Пусть говорит. Каждое лишнее слово могло открыть больше, чем любой удар.

Незнакомец двинулся ко мне на шаг. Правую ногу он перенёс ровно, однако Земля вокруг повреждённого узла сразу уплотнилась.

Я опустил плечи и приготовился.

— Вы, похоже, решили, что самые хитрые во всей столице, — сказал он после короткой паузы. — Прибыли с юга, устроили представление в Сером Доме, получили бумагу и сразу полезли искать двор. Решили поставить своё дело, собрать имя, дождаться, пока о вас услышат наверху. А затем что? Подберётесь к Короне? Сорвёте обряд? Вернёте себе Ядро, которое ваш усатый приятель привёз королю?

Слова шли спокойно, одно за другим, и всё же после «обряда» мое дыхание сбилось совсем немного.

— Вы тут мечетесь по книгам и дворам, оставляете след на каждом пороге, — продолжил он. — О вас уже известно людям в самой Короне. Так что дороги назад у тебя, кузнец, больше нет.

Блефует.

Мысль пришла сразу, без долгого разбора. Если бы при дворе знали нашу настоящую цель, возле дома сейчас стояли бы Серые Плащи. Дом Патрициев тоже сумел бы прислать людей получше двух мечников, мнущихся под дождём возле чужих сараев. Этот человек думается просто собрал собрал слухи, добавил к ним признание Торна про мастерскую и решил вытащить остальное угрозами.

— Дальше, — сказал я.

Он помолчал. Мой ответ ему, видимо, понравился меньше испуга, на который он рассчитывал.

— А дальше мне нужны имена. Есть люди поважнее меня, и сведения о тех, кто готов выступить против короля, принесут им хорошую пользу. Кто держит с тобой связь в Короне? Тот усатый охотник? Вряд ли. Он видит монету и ближайшую дверь, дальние расчёты ему недоступны. Человек, бросавший болты в Левиафана? Тоже сомнительно. Такой поставит своё дело выше твоей дружбы. Значит, есть кто-то ещё — тот, кто обещал провести вас ближе к обряду. Тот, кто ждёт от тебя работу.

Он снова шагнул ближе, и между нами осталось меньше двух шагов. Дождевые капли собирались на выступе его маски, стекали по выпуклой накладке рта и падали с тонким звоном.

— Назовёшь людей внутри Короны, и я оставлю вашу компанию в покое. Ты останешься цел, лекарь продолжит варить свои составы, здоровяк будет качать мехи, когда вы всё-таки найдёте двор. И девица твоя тоже останется при тебе. Красавица, кстати. Здесь на неё уже поглядывают, ты просто занят и пока не замечаешь. Стоит отвернуться, и возле неё сразу появляются желающие. Кузнец, светлые волосы, взгляд гордый… Такие всегда кому-нибудь нужны. Даже пепельный твой на неё глаз положил. Забавно, верно? Ты его другом зовёшь, а он…

Тварь.

Ещё слово, и я раздавлю тебе горло.

Жар вздулся под рёбрами, добрался до плеч и потёк в предплечья. Инь едва успевала снимать его по краям. Спокойно, Кай. Пусть говорит. Чем дольше он уверен в себе, тем больше выдаст.

— И остальные останутся целыми, — договорил человек. — Вот моё предложение. От тебя требуется несколько имён. Взамен получишь спокойную жизнь, насколько она вообще возможна для человека с твоим прошлым.

— А ты, собственно, кто такой? — спросил я. — На дворцового посланца не похож. В Сером Доме таких разговоров тоже не ведут. Кто дал тебе право предлагать мне жизнь?

Свист под маской сложился в короткий смешок.

— Я человек, который умеет заработать на полезном знании.

Ага, точно торгует сведениями, собирает их любым способом, затем ищет покупателя повыше. Возможно, заказ на Торна у него уже был, а теперь он решил увеличить цену добычи и добавить к ней имена. От этого злость стала чище. За ним хотя бы не стояло право Короны, которым он мог прикрыть подвал и пытки. Просто сильный ублюдок увидел удобную добычу.

— Значит, Торна ты посадил в подвал по собственной воле, — произнёс я. — Полномочий у тебя не было. Захотел узнать побольше, связал человека, бил его и собирался убить, когда ответы не понравились.

— Полномочия мне дают сила и благие намерения, — отозвался он. — В столице этого хватает для большинства дел. Ну так что, кузнец? Согласен? Сам видишь, куда загнал себя. Твои друзья сидят за тонкой дверью, каждый из них связан с тобой, а ты стоишь перед человеком, который уже знает слишком много. Сотрудничество остаётся самым разумным выходом.

Я смотрел на маску и пытался представить лицо под ней. Торн видел бледную кожу и рубец, уходящий от подбородка к шее. Сейчас хотелось увидеть остальное, хотелось понять, какое выражение появится у этого человека, когда спокойная уверенность наконец уйдёт из глаз.

— Удобно тебе под маской? — спросил я.

Он замолчал.

Зрение Творца легло на металл тонкой сеткой. Пластины заходили одна на другую возле скул, их выколачивали по деревянной форме, затем сводили края коротким молотком. Материал оказался передельной сталью с пониженной долей угля. Снаружи её темнили составом на жжёном масле, внутри оставили мягкой, чтобы маска принимала удар и не лопалась о лицо. Медные заклёпки держали чешуйчатые соединения. Одна возле правой щеки сидела глубже прочих и тянула пластину внутрь. Вот почему при каждом вдохе там появлялся слабый скрип.

— Передельная сталь, мягкая сердцевина, поверхность темнили маслом с золой, — проговорил я. — Пластины вывели по деревянной форме. Заклёпки медные, край у правой щеки перетянут, поэтому маска скрипит, когда ты вдыхаешь. Металл возле нижней прорези уже устал, там пошла трещина. В общем, про твою маску я знаю почти всё.

Незнакомец остался неподвижен, зато Ци вдоль его спины собралась плотнее. Ветер прошёл к плечам и замер там, готовый сорваться.

— И знаешь что ещё? — продолжил я. — Я уже представляю, как она слетит с твоего лица. Хочу посмотреть тебе в глаза в тот миг, когда ты поймёшь, что зря ты сюда пришёл.

Стоявшие по краям улицы люди подобрались. Меч вышел из ножен примерно на ладонь, потом остановился. Человек в маске чуть наклонил голову.

— Ты и правда настолько глуп, что станешь биться со мной?

Дыхание у меня стало тяжелее. Костный Очаг требовал открыть поток полностью, дать силе выйти наружу и наконец заткнуть рот человеку, который разговаривал со мной так, словно я занимал одну строку в его расчёте. Полезный кузнец. Восьмая ступень. Несколько друзей, годных для нажима. Он заранее разложил нас по местам и теперь ждал, что всё сойдётся.

— Ты уверен, что контролируешь происходящее, — сказал я. — Уже решил, как я отвечу на угрозу, куда отступлю и кого постараюсь защитить первым. Может, в другой день я начал бы считать вместе с тобой: искал бы правильные слова, прикидывал последствия, оставлял тебе дорогу для отхода, но сейчас мне даже думать об этом не хочется. Ты пришёл сюда. Обвиняешь меня, угрожаешь моим людям, говоришь про Эйру и Торна так, будто давно нас знаешь. А моего друга ты бил собственными руками.

Краем глаза заметил, как оба мечника окончательно вынули оружие. Один опустил клинок вдоль бедра. Второй выставил тесак перед собой и начал понемногу смещаться к середине улицы.

— Заречье устроено странно, — продолжил я. — Люди здесь молчат крепче, чем тебе кажется. Силу свою я тоже научился держать. Сделаю всё аккуратно. Примерно как сегодня работал с тонкой трубкой на кривом верстаке. Там требовалось попасть в русло тоньше волоса, и рука у меня выдержала.

Незнакомец явно не ожидал такой речи. Глаза его сузились, голова чуть повернулась к закрытой двери, словно он вспомнил о лекаре.

А я вдруг понял, что хочу драться.

Понимание пришло спокойно, даже облегчение принесло. Этот человек стоял на дороге: он нашёл Торна, вышел к дому Виго и знал об Эйре. Если отпустить его, он продолжит собирать сведения и однажды приведёт тех, кому уже не понадобится разговор. Значит, препятствие следует убрать. Брок сделал бы именно так. Уже делал, собственно. В штольне, после нападения Гало, он вывез тела ночью и вернулся к работе.

Я тихо усмехнулся. Выходило, мы со старым волком всё-таки похожи сильнее, чем мне хотелось признавать и почему-то эта мысль сейчас не давила, а наоборот легла на место, будто давно ждала подходящего паза.

Я шагнул с крыльца и человек в маске отступил. Всего на половину шага, однако отступил первым. Ци мгновенно побежала по его меридианам. Земля под сапогами дрогнула, вода в мелких лужах пошла кругами, а Ветер собрался вокруг тела плотным коконом. Капли дождя больше не касались плаща: их подхватывало у плеч и уносило в стороны.

Открыл Костный Очаг. Жар вышел через кожу, и воздух вокруг меня поплыл. Дождь зашипел на волосах, рубаха сразу прогрелась. Следом пустил Инь по внутреннему кругу. Холод лёг вдоль позвоночника и собрал лишнюю ярость, оставив от неё силу. Земля ушла вниз, в ступни, связала меня с мокрой почвой под деревянным настилом и камнями старого фундамента.

Человек оглядел меня с головы до ног.

— Даже не предложишь нам уйти по-доброму? — спросил он. — Обычно в такой миг люди ещё дают друг другу возможность разойтись.

— По-доброму уйти я вам не предложу, — ответил я. — И вообще уйти отсюда у вас уже не получится.

Сжал кулаки и быстро осмотрел улицу. Справа стояла стена плавильни, за ней гудела печь. Туда бой вести нельзя: пробьём кладку, засыплем топку или выпустим расплав во двор. Слева тянулись нежилые сараи со старой оснасткой, дальше между ними шёл узкий проход к пустым угольным ямам. Крыши ветхие, зато людей внутри быть не должно. Если сдвинуть драку туда, дома Берты она почти не коснётся.

Внутренний кошель с Камнем отозвался на мысль. Я потянулся к нему через связь, позволил плотной Ци войти в Костный Очаг. Тепло под ключицей стало тяжелее, по костям прошёл знакомый гул.

[КАМЕНЬ: РЕЗОНАНС С НОСИТЕЛЕМ.]

[ПОДПИТКА КОСТНОГО ОЧАГА: АКТИВНА.]

[ПЛОТНОСТЬ ПОТОКА УВЕЛИЧИВАЕТСЯ.]

Человек в маске опустил корпус и чуть отвёл левый кулак. Повреждённая правая нога осталась сзади.

— Ну тогда поглядим, — прохрипел он. — Чего стоит кузнец против человека, который всю жизнь бил людей и получал за это деньги.

Сердце хотело сорваться в частый стук, но Инь удержала ритм. Страха я не чувствовал, наоборот где-то под рёбрами шевельнулся лёгкий азарт.

Он атаковал первым.

Грязь взметнулась из-под сапога вместе с водой, ветер рванулся вперёд раньше тела, ударил мне в грудь и на миг сжал рубаху так, что стало трудно вдохнуть. Следом в этот порыв вошёл кулак. Земля придала ему такую тяжесть, что пространство возле костяшек словно просело. Я видел всю конструкцию удара: опора шла через левую ногу, позвоночник принимал сжатую Ци, Ветер разгонял плечо на последних пядях.

Любая заготовка может быть сколько угодно тяжёлой, но если внутри есть слабая жила, бить следует именно туда.

Рванулся влево, к нежилым сараям. Огненная вспышка осталась на прежнем месте, заставив воздух хлопнуть, однако незнакомец оказался быстрее, чем я рассчитал. Костяшки прошли рядом с грудью и всё же задели плечо. Скользящий удар швырнул меня через проход. Я врезался боком в край стойки, отлетел дальше и рухнул в мокрую грязь между сараями.

Земля в теле приняла основную тяжесть, а внутри плеча всё равно что-то хрустнуло. Рука онемела до локтя. Перекатился через спину, подтянул ноги и сразу поднялся. Пол под сапогами здесь состоял из глины, золы и металлической окалины; опора скользкая, зато стены рядом позволяли менять направление.

Человек уже бежал ко мне — теперь хромота стала заметнее. Каждый толчок правой ногой давался ему через уплотнение Земли, и повреждённый меридиан вспыхивал тусклым серым. Физическая рана была лишь частью беды, внутри узла поток ломался и возвращался вверх по бедру, заставляя его поддерживать ногу силой на каждом шаге.

Я собрал Огонь в ладонях и ударил навстречу. Первая вспышка пошла широким веером, вторая легла ниже, вдоль земли, третью сжал плотнее и направил ему в грудь. Незнакомец выбросил руку. Ветер завернулся перед ним, поймал пламя и разорвал его на клочья. Оранжевые языки метнулись к стенам, погасли в дождевой воде. Он даже не сбавил шага.

Значит, чистый Огонь здесь будет работать плохо.

Оттолкнулся от земли, прыгнул к стене сарая и поставил ногу на мокрые доски. Один толчок поднял меня к карнизу. Перенёс вес, оттолкнулся от противоположной стены и ушёл выше, почти к крыше. Подо мной незнакомец резко остановился, поднял голову и сразу пошёл следом. Ветер подхватил его плащ, Земля собралась в кулаке, и он вылетел снизу тяжёлым апперкотом.

Уклониться в узком проходе уже не успевал — скрестил руки перед лицом и вогнал в них всю доступную Землю. Кости уплотнились, кожа стала твёрдой, в локтях возникло чувство, будто суставы залили раскалённым металлом. Удар пришёлся точно в защиту.

Грохнуло так, что с крыш посыпалась труха. Пальцы перестали чувствоваться сразу, меня вынесло над сараями, протащило через дождь и перебросило в соседний двор. Земля приблизилась слишком быстро. Успел развернуться боком, пробил спиной плетёную перегородку и рухнул в широкий чан с дождевой водой. Голова ударилась о деревянный край, перед глазами полыхнул белый свет.

Несколько мгновений я лежал в холодной воде и слышал один гул.

Вот она, девятая ступень. Камень у противника был сильнее моего, да и опыта в прямом бою у него явно хватало. Руки висели тяжёлыми плетьми, в правом предплечье шла неприятная дрожь. При первой оценке всё выглядело слишком просто: слабая нога, два посредственных помощника и тесное место. Ну да. Человек ведь всю жизнь получал деньги за удары, он сам сказал. Такие слова иногда оказываются правдой.

Перевалился через край чана, упал на колено и встал, пока вода стекала с рубахи. Повернулся к проходу, ожидая увидеть маску, но проход оказался пуст.

Зато двое его людей уже бежали ко мне. Мечник шёл впереди, прикрыв лицо плечом. Мужик с тесаком смещался сбоку, выбирая место для удара.

Куда же вы лезете?

Если заняться ими всерьёз, потеряю главного, поэтому сначала пространство. Развернул Зрение Творца шире, провёл им по крышам, мокрым стенам и струям дождя. У земли плотного узла не было. Между сараями тоже пусто. Значит…

Ага.

Он летел сверху, почти сливаясь с темнотой. Ветер держал тело, плащ прижался к спине, кулак уже был отведён. Рассчитывал, что после удара я оглох и ослеп на несколько мгновений. В обычном зрении его действительно скрывали дождь и крыша, но плотную Землю внутри меридианов спрятать не получилось. Повреждённая нога сияла особенно ясно — вокруг слабого узла собрался удерживающий слой, стянутый грубо и поспешно.

Купился.

Вскинул правую руку вверх. Левую выставил перед собой, навстречу двум мечникам.

Из левой ладони вырвалась стена Огня — она прошла через двор с низким рёвом, сразу высушила верхний слой грязи и ударила обоих. Мечник успел закрыться потоком Ци, клинок вспыхнул серым и рассёк середину пламени. Огонь обошёл его по краям, опалил рукава и заставил отшатнуться. Второй оказался медленнее. Его подбросило, одежда занялась на груди, кожа на шее почернела ещё в полёте. Он рухнул возле стены и начал кататься по грязи, сбивая пламя.

Правой рукой я бил совсем иначе.

Вспомнил медную трубку, русло тоньше волоса и поток Кислотной Ци, который приходилось удерживать на кончике пальца. Сила здесь была другой, но принцип остался тем же: собрать Огонь в иглу, убрать всё лишнее, выбрать один узел и пройти точно в него.

Плотный луч сорвался с двух пальцев. На мгновение он выглядел тонкой бело-оранжевой чертой, протянувшейся сквозь дождь. Вода вокруг превратилась в пар. Заряд вошёл в правое бедро человека в маске точно по слабому узлу.

Раздался хриплый вскрик.

Нога у него сложилась ещё в воздухе. Направление удара ушло в сторону, кулак прошёл рядом с моим плечом и раздробил край чана. Доски разлетелись, остаток воды хлынул во двор.

Я включил Взрывное Ускорение и ушёл из-под падающего тела. По пути врезался плечом в мечника, который ещё пытался восстановить зрение после огненной стены. Мужика сорвало с ног. Он пролетел до ближайшего дома и ударился спиной о нижние брёвна, выронив клинок.

Человек в маске рухнул тяжело. Земля под ним просела, грязь брызнула на стены. Он попытался подняться, но правая нога не ответила. Пальцы впились в бедро, из-под них валил пар, а повреждённый меридиан мигал рваными вспышками. Попал. Причём, похоже, прожёг удерживающий слой насквозь.

Я повернулся к нему.

Огонь и Земля сошлись в руках, смешиваясь в Магму. Жар стал тяжелее, приобрёл вязкость. Ветер мог разорвать пламя и развести его по сторонам, а вот с Магмой такой фокус уже не пройдёт.

Рванулся вперёд, ибо медлить было нельзя — противник оставался практиком девятой ступени и мог убить меня даже сидя в грязи.

Он вскинул обе руки, ветер собрался перед ним прозрачной стеной, дождь выгнуло дугой, а затем весь поток ударил мне навстречу. Воздух врезался в грудь, остановил первый шаг и потащил назад. Под сапогами поползла грязь. Рубаху натянуло на плечах, дышать стало нечем.

Я зарычал и продавил Землю вниз. Ступни вошли в размокшую почву почти до щиколоток. Следующий шаг дался медленно. Потом ещё один. Ветер усилился, в лицо полетели щепки с разбитого чана, одна распорола щёку.

Ярость поднялась выше Инь, захлестнула грудь и ударила в голову.

Ты угрожал моим людям.

Сжал Магму плотнее и пошёл через порыв. Ветер пытался вывернуть плечи, огонь вокруг тела пригнулся назад длинным шлейфом. Незнакомец видно увидел, что остановить меня не удаётся, и в его глазах впервые появилось настоящее беспокойство.

Последний шаг я сделал рывком.

Левой рукой схватил его за горло, пальцы сомкнулись на металлической накладке и краях маски. Поднял человека из грязи, он оказался тяжёлым, Земля внутри тела продолжала держать плотность, однако Костный Очаг уже ревел на полной силе. Ноги незнакомца оторвались от земли.

Он ударил меня в висок. Голова дёрнулась, во рту появился вкус крови. Следующий кулак пришёлся под рёбра и заставил внутренности сжаться. Здоровая нога метнулась вверх, сапог попал в бедро. Я удержался. Земля гасила удары через кости, Магма шла по руке и нагревала маску. Под пальцами металл начал краснеть.

Человек захрипел громче. Воздух через прорези почти перестал проходить.

Правую ладонь положил ему на грудь. Зрение Творца уже показывало узел под грудиной — место, где сходились потоки от сердца и лёгких. Сегодня я касался похожего узла у Виго и подавал Огонь с осторожностью, измеряя силу едва ли не по крупицам но сейчас было не до осторожности. Первый удар Ци вошёл под рёбра. Тело незнакомца выгнулось, Ветер вокруг нас сорвался и рассыпался. Второй пришёл чуть выше и земля в его плечах дрогнула. Третий я дал точно в середину узла. Он забился в моей руке. Кулак ударил меня по скуле, потом ещё раз, уже слабее. Нога дёрнулась и повисла. Я видел, как потоки внутри груди сбиваются, как воля пытается собрать их обратно и каждый раз упирается в Магму, оставленную моими ударами.

— Кай, стой! — крикнул кто-то сзади, кажется Алекс.

У меня всё под контролем.

Так казалось. Собственно, в тот миг я был уверен в этом полностью.

Разжал пальцы и бросил человека в грязь. Он ударился боком, перевернулся на спину и остался лежать. Вода вокруг меня высыхала, превращаясь в пар; под сапогами грязь уже покрылась твёрдой коркой. Незнакомец дышал коротко, каждый вдох царапал металлические прорези влажным свистом.

Вот и всё.

Девятая ступень.

Когда-то сама мысль о таком противнике заставила бы искать путь отступления, готовить ловушку и собирать всю команду. Сейчас человек девятой ступени лежал у моих ног, а я ещё мог стоять. Руки болели, правое предплечье едва слушалось, по лицу текла кровь, однако внутри поднималось чувство, от которого становилось опасно легко. Выходит, это вполне подъёмно. Сила, державшая столицу в страхе, тоже имела узлы, слабые жилы и предел прочности.

Упиваться этим оказалось слишком приятно.

Я двинулся к лежащему человеку. Он повернул голову, посмотрел на меня через узкие глазницы.

— Ты… не можешь убить меня здесь, — выдавил он.

Остановился рядом.

— Люди видят.

Голос уже потерял прежнюю уверенность. И всё же он продолжал говорить так, словно право решать оставалось у него. Лежал в грязи, едва втягивал воздух и всё ещё пытался поставить меня на нужное место словами.

Я оглянулся.

В Заречье действительно появились зрители. Между угольными штабелями виднелись лица. У ближнего сарая стояла женщина с покрытой головой, прижимая к груди ребёнка или свёрток с тряпьём — в темноте не разобрать. Кто-то смотрел из окна плавильни. Возле канавы собрались двое работников, один держал длинную кочергу, словно пришёл разнимать драку у топки и передумал.

Оба помощника незнакомца уходили. Мечник уже поднялся и тащил обожжённого товарища за плечо. Тот переставлял ноги кое-как, одежда дымилась. Через несколько мгновений они скрылись за сараями.

Ладно. Пусть бегут. Я защищался. Их хозяин сам явился к чужому дому, угрожал и первым ударил. Если захотят доказать иное, придётся объяснять, что они делали ночью за Валом втроём с обнажённым оружием.

— Все видят, — повторил человек в маске. Теперь слова прерывал кашель. Внутри накладки что-то хлюпнуло; по нижней прорези потекла кровь. — Убьёшь меня здесь — узнают. Оставишь… меня… и тебя всё равно найдут другие. Дороги у тебя нет.

В дверях дома стоял Алекс. Он держался за косяк, и лицо у него стало бледным. Рыжий ведь никогда толком не дрался. Смерть он видел, конечно, слишком часто для лекаря, только смерть от болезни и смерть под чужими руками лежат в памяти по-разному. Хотя, возможно, сейчас им руководил расчёт. Труп девятой ступени под окнами свидетелей создаст нам такие неприятности, что никакая цеховая запись уже не покажется бедой.

— Не надо, Кай, — сказал Алекс. Голос прозвучал тихо, однако я услышал. — Уже хватит. Не надо.

За ним стоял Торн. Пепельноволосый придерживался плечом за стену, один глаз смотрел прямо на человека в маске. Он молчал. Рядом возвышался Ульф, пригнув голову под притолокой. Пых сидел у него на плече и светился тревожным оранжевым.

Я отрицательно качнул головой.

Подошёл к незнакомцу ближе и наклонился. От нагретой маски шёл запах горького масла.

— Говоришь, тебя нельзя убивать здесь? — спросил я почти шёпотом. — Люди увидят?

— Сам… знаешь.

— Ты прав. Здесь нельзя.

Схватил его одной рукой за плечо, другой — за повреждённую ногу. Пальцы сжались возле прожжённого узла. Человек закричал. Крик вышел хриплым, сорвался в свист и сразу захлебнулся. Я поднял его, развернул и закинул себе на плечо. Тело оказалось тяжёлым, почти каменным, но Ци внутри уже слушалась плохо, и прежнюю плотность он удерживать не мог.

— Прогуляемся, — сказал я. — Будешь орать, и я нажму ещё раз. Твой узел вижу так ясно, словно сам его ковал. После одного нажатия нынешняя боль покажется тебе лёгкой шуткой.

Развернулся к дальнему краю Заречья, туда, где за малыми плавильнями начинались свалки. Оттуда даже сквозь дым тянуло гнилой мездрой и прогорклым салом. Дорога уходила между угольными ямами, дальше огибала Земляной Вал и терялась в темноте.

— Ты не сможешь, — прохрипел человек у меня на плече.

Теперь в его голосе звучал страх.

Я ничего не ответил и понёс его подальше от чужих окон и человеческих глаз.

Дорога за малыми плавильнями шла под уклон, и чем дальше я уходил от освещённых окон, тем меньше оставалось звука. Гул печи за спиной сначала сделался ровным, потом превратился в тёплое подрагивание под ногами, а после и вовсе пропал, оставив вместо себя капель с угольных навесов и хлюпанье моих собственных сапог. Человек лежал у меня на плече мешком, и вес его я чувствовал уже не Ци, а обыкновенной спиной, тем местом между лопаток, куда ушла отдача от его первого удара. Ярость держалась примерно до третьего поворота, потом начала оседать, как окалина в бочке, и на её место поднялась боль в правом плече, честная, тупая, с той характерной подсадкой в суставе, которая бывает, когда кость приняла удар, а мясо вокруг решило распухнуть за компанию. Ну и хорошо. Пока болит, значит соображаю.

Он молчал долго и молчал правильно, потому что по всей видимости думал. Я слышал это по дыханию: свист под маской менялся, делался то короче, то ровнее, будто человек примеривался, с какой стороны начать. Ладно, начинай. Дошли мы до места, где кончались навесы и начинались длинные, заваленные битым кирпичом отвалы, за которыми стояли уже ничьи сараи со снятыми крышами. Отсюда до ближайшего жилого окна выходило шагов полтораста, а может, и все двести, я не мерил, просто чувствовал, что крикни он сейчас — и крик уйдёт в мокрую темноту, никого не задев.

— Поставь, — сказал он. — Поставь, кузнец. Ноги у меня отнялись, бежать я не побегу, сам понимаешь.

Я поставил. Он опустился на землю боком, поджав здоровую ногу, и повреждённая осталась вытянутой в грязи неудобно, чужой какой-то, словно её приложили к телу отдельно. Пар от прожжённого узла уже не шёл, зато сквозь ткань проступало тёмное пятно, расползшееся от бедра вниз.

— Ты подумай хорошенько, — проговорил он и закашлялся, а из-под нижней прорези опять потекло. — Ты ведь ремесленник. У тебя руки для другого поставлены. Одно дело — в драке, там оно само выходит, а вот так, на холодную, когда человек уже сидит…

— Договаривай.

— Убить того, чьего лица не видишь, легко. — Он поднял руку, медленно, показывая, что в ней ничего нет. — Всякий может. Я потому и ношу это железо, что оно и мне самому помогает. Наденешь — и ты уже не Раймо, ты вроде как… должность.

Раймо. Вот, значит, как.

Он завозился, поднял обе ладони к скулам и стал отгибать нижний край накладки. Пальцы у него дрожали и соскальзывали, заклёпка возле правой щеки, та самая перетянутая, держала крепче остальных, и ему пришлось поддеть её ногтем, ободрав кожу. Маска сошла с лица с влажным чмоканьем, будто из неё выпустили воздух, и он положил её рядом с собой на грязь, аккуратно, выпуклостью кверху.

Лицо оказалось лицом. Немолодое, с обвисшими щеками, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, обыкновенное настолько, что первые несколько мгновений я просто смотрел и ничего не думал. Рубец шёл от подбородка вниз по шее и уходил под ворот, стягивая кожу так, что подбородок был чуть свёрнут набок. Он вытер рот тыльной стороной кисти, размазал кровь по щеке, посмотрел на свою руку и вытер её о плащ — тем самым домашним движением, каким мужик обтирает пальцы после того, как поел руками и постеснялся.

— Ну вот, — сказал он. — Гляди теперь.

И я глядел. А в голове у меня было совсем другое: что двое его людей ушли живыми, что видели меня в лицо, что знаютт про Эйру, про Алекса и про дом, где сейчас лежит Виго с медной трубкой в груди, и что если я его отпущу — а отпустить его сейчас можно, никто мне не мешает, руки у него пустые, нога не держит, — то через неделю, или через месяц, или когда там у него заживёт, он вернётся с людьми поумнее и с планом получше. Только я хорошо понимал, что это уже не рассуждение, а подпорка под то, что я решил ещё во дворе, когда взваливал его на плечо.

— Ты ведь и сам знаешь, что не выйдет иначе, — сказал я.

— Знаю. — Он повёл плечами, поёжился. — Я тебе потому и не вру больше. Отпустишь — пойду и продам вас, за деньги, за что придётся. Такая работа. Ты вот скажи, кузнец… у меня в Косом ряду баба есть, не жена, а так, живём.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Да сам не знаю. — Он усмехнулся, и от усмешки рубец на шее натянулся некрасиво. — Говорится.

Позади, шагах в двадцати, скрипнул кирпич.

Я развернулся раньше, чем сообразил, что это, и Костный Очаг успел толкнуть в ладони жар прежде, чем я его придавил. Из темноты между отвалов вышел Торн. Босой, в одной штанине, задранной выше колена. Дышал он тяжело, через рот, и когда остановился, ему пришлось опереться ладонью о стену сарая. Пепельноволосый, конечно, шёл за мной от самого дома — и никто его, само собой, не удержал, потому что удерживать было некому, Ульф остался при Виго, а Алекс не тот человек, чтобы хватать Торна за пояс.

— Я тебе сказал сидеть, — проговорил я.

— Ага. Сказал.

Он посмотрел мимо меня, вниз, туда, где сидел человек без маски, и вот тут лицо у него сделалось нехорошее. Я такое видел у мужиков, которые долго терпели, а потом им сказали, что можно.

— Так это ты, значит. — Торн двинулся ближе, приволакивая ногу. — А я тебя всё по дыханию помнил, по свисту твоему. Думал, там под железом что похуже.

— Пепельноволосый, — сказал сидящий устало.

— Молчи. — Торн повернулся ко мне и заговорил быстро, глотая окончания, будто боялся, что я перебью: — Кай. Ты отойди. Правда, отойди, я не в шутку. Он меня водой поливал, к столбу привязывал, руку эту мою обсуждал, будто скотине копыто щупал. И про Эйру говорил, ты не слышал, а я слышал. У нас в Рудах так и заведено: кто на тебя молот поднял, тому ты и отвечаешь, сам, никого не просишь. Дай я. Тебе-то оно зачем.

Вот оно, значит. Стой в стороне, отвернись, посмотри на дождь, а потом вернёшься к Алексу и скажешь, что всё уладилось. Удобно ведь. Настолько удобно, что у меня внутри на секунду отпустило, честно отпустило, и от этого сделалось противно.

— Нет, — сказал я.

— Кай…

— Нет, Торн. — Я взял его за плечо, за здоровое, и держал, пока он не перестал переступать. — Я его сюда принёс. Не ты. Я его через полдвора тащил и знал, зачем тащу, и решать за меня некому. Ты сегодня своё уже отработал, хватит с тебя.

Он смотрел на меня одним глазом, второй заплыл окончательно, и я видел, как он подбирает слова, а слова не подбираются. Потом он выдохнул и отступил на шаг, к стене, и остался там, повернувшись боком, не стал глядеть прямо.

Человек внизу успел за это время подтянуть под себя вторую руку. Он уже понял — со процентов. По лицу видно было — понял и приготовился что-то ещё сказать, набрал воздуха, а мне вдруг стало ясно, что если он скажет, я буду это слушать, а потом слушать ещё, и так до утра может продолжаться.

Я присел рядом и положил ладонь ему на грудь, туда же, куда бил. Огня оставалось немного, резерв просел до дна ещё в драке, но много и не требовалось. Он дёрнулся один раз, коротко, и рука его прошлась по моему рукаву. Потом всё. Один мощный тонкий импульс и конец. Человек рухнул на землю.

Я ждал, что вместе с его дыханием кончится и то, что было у меня под рёбрами весь вечер, но оно не кончилось. Стояло, где стояло, только теперь ему не за что было держаться, и оттого сделалось хуже.

Дождь пошёл мельче, почти водяной пылью. Я сидел на корточках возле человека, которого звали Раймо, и первая внятная мысль, пришедшая мне в голову, была совсем не про него: сколько сейчас времени и успею ли я к рассвету добраться до «Трёх Балок».

Вторая мысль пришла следом и была уже деловая. Здесь его оставлять нельзя. Не потому что жалко, а потому что тело — это вещь, которую найдут, и вокруг которой начнут задавать вопросы, а вопросы приведут к дому Берты, где лежит Виго и где Алекс сидит над медной трубкой. Ну и потом. У меня в ремесле есть правило, простое, дурацкое даже: взялся вести шов — веди до конца, брошенный на середине шов хуже, чем не начатый вовсе. Я поймал себя на том, что применяю его сейчас, и поморщился, но правило от этого работать не перестало.

— Торн.

— Ну.

— Идти можешь?

— Иду же. — Он оттолкнулся от стены и подошёл, стараясь ступать ровнее, отчего выходило только заметнее. — Что делать станем?

— Сжечь надо. Целиком, чтоб не осталось. Ты по здешним ямам лазил, пока от него уходил, — печей больших не видал?

Он подумал. Долго думал, честно, я даже успел прикинуть, что придётся искать самому.

— Видал одну. — Он показал подбородком куда-то за отвалы, в сторону Вала. — Тут за ямами двор, там раньше медь варили кажется, у них печь стоит с длинной трубой. Днём я мимо шёл, дверь на проволоке замотана, во дворе трава, но из трубы тянуло. Тёплая она. Может, кто по мелочи топит, а может, просто не остыла ещё с прошлой недели, эти горшечные печи по три дня стоят горячие, коли кладка добрая.

Мы стали снимать с него всё железное. Я сначала хотел просто рвать, а потом сообразил, что рвать глупо — пряжки, крючья, накладка на груди, ножны у пояса, всё это в огне не пропадёт и будет валяться в золе кучкой. Так что мы возились. Торн держал одной рукой, я расстёгивал, и вещи ложились рядом на камень, переставая понемногу быть его вещами. Плащ. Пояс с бляхой, стёртой посередине. Кошель, в котором звякнуло, и я даже не стал открывать. Маска, которую я подобрал последней и подержал в руке дольше, чем требовалось: под пальцами она была холодная, обыкновенная, передельная сталь с мягкой сердцевиной, и прятать ей больше стало нечего.

— Всё это в реку, — сказал я. — Только не сразу и не в одном месте.

— Само собой.

Двор нашёлся там, где Торн и говорил, — за третьей ямой, с рассохшимися воротами, замотанными проволокой поверху. Проволоку я не стал трогать, мы перелезли через угол, где ограда просела, и я едва не завалился, потому что правая рука на верхнем брусе не удержала. Печь стояла посреди двора, приземистая, обмазанная глиной вперемешку с битым кирпичом, с трубой, забранной сверху жестью. Я приложил ладонь к боку и почувствовал тепло, слабое, ниже человеческого. Она держала последний жар, тот самый, который остаётся в кладке, когда огонь ушёл, а камень ещё не сдался.

Тут бы, конечно, проще всего было дать своего Огня, разом, и не мучиться. Я даже потянулся внутрь, посмотреть, что там осталось, и увидел, что осталось совсем на донышке, Костный Очаг работал вхолостую и тянул из костей то, чего в них уже не было. А впереди обратная дорога, и дом с Виго, и утро с Эйрой, и кто угодно ещё может выйти из темноты, пока я стою тут и жгу. Так что нет. Ладно, обойдёмся по-человечески.

Топливо нашлось в дальнем углу — уголь, слежавшийся в комья, сырой сверху и сухой внутри, с полкороба. Мы таскали его вдвоём, и Торн, который мог носить только одной рукой, придумал подгребать культёй, прижимая ком к животу, и делал это без всякого выражения на лице, деловито. Раздувать пришлось руками через нижнее отверстие, сложенной вдвое доской, и первые полчаса это выглядело безнадёжно: уголь дымил, шипел, чадил мокрой вонью, и я уже подумывал плюнуть и всё-таки дать Ци, немного, чуть-чуть, только чтоб схватилось. Потом жар пошёл. Внутри загудело, кладка отозвалась, тяга потянула воздух в нижнюю щель с ровным сипением, и стало ясно, что печь эту клал человек, знавший дело.

Дальше была работа, про которую рассказывать особо нечего. Тяжело, долго, и всё время нужно было что-то делать руками: подгребать, подкидывать, ждать, снова подкидывать. Мы почти не говорили. Один раз Торн сел прямо на землю, спиной к печи, и я решил, что он отключился, но он поднял голову и спросил, много ли ещё, и я сказал, что до серого неба точно.

— У нас за такое суда не бывает, — сказал он потом. — В Рудах-то. Коли человек пришёл к твоей крепи и подпорку выбил, с ним и разговор один. Ты вот думаешь, поди, что я тебя утешаю.

— Немного думаю.

— Ну, немного и утешаю. — Он потёр культю выше повязки. — Но и правду говорю. Он же не поговорить пришёл, Кай. Он меня в подвале держал и цену мне назначал, а тебе бы после назначил. Ты сделал как надо.

Хорошие слова. Я даже был ему за них благодарен, вот честно, и всё-таки внутри от них ничего не сдвинулось, как не сдвигается вмятина на плоскости от того, что мастер рядом сказал «сойдёт».

— Берта чего сказала? — спросил я, вспомнив. — Ты ж от дома шёл.

— Сказала, что тут дворы соседские её послушают. Она этому Мартену давно своя, и через два двора тоже своя, и у кого она котлы латала — те тем более. — Торн подкинул в топку последний ком. — Никто чужому дознавателю сам ничего не понесёт, тут этого не любят.

Ну, соседские дворы. Оно и правда немало, я на такое даже не рассчитывал. Только двое-то ушли живыми, и один из них смотрел мне в лицо через огонь, и молчание Заречья им не помеха, они не здешние. Значит, времени у меня прибавилось, а спокойствия нет.

Я сказал это вслух. Торн выслушал, помолчал и ответил, что беглый наёмник без хозяина обычно первым делом думает, как самому не оказаться крайним, и что за такими редко приходят быстро. Может, и так. Проверять я не собирался.

Небо над Валом посерело раньше, чем я ожидал. Мы выгребли из-под колосника то, что осталось, и я долго перетирал это доской, пока не перестал различать в золе хоть что-то, потом ссыпали в старый короб и рассеяли по двум ямам и по канаве за оградой. Вещи Торн взялся нести сам, увязав в плащ, и по дороге к Морре мы бросали их порознь: пряжку с моста, нож в жижу у слива, кошель, не открывая, в яму с дождевой водой. Маску я утопил последней, у самого берега, придавив ногой в ил, и она ушла тяжело, без звука.

Обратно шли медленно. Торн под конец повис у меня на левом плече, потому что цепь стёрла ему щиколотку до мяса — видно она сильно болела, и всю дорогу бормотал, что дойдёт сам. Я его не слушал. Впереди, за штабелями, уже виднелся низкий дым над плавильнями, и где-то там, в доме с тонкими стенами, Алекс сидел над Виго и считал доли состава, а в Поясе, за рекой, просыпалась Эйра, к которой я обещал себе прийти утром.

Утро, собственно, наступило.

Четырьмя часами ранее.

Свечей в зале горело столько, что Брок поначалу решил — их жгут не для света, а чтобы показать, что могут себе позволить. Свет шёл ровный, желтоватый, ложился на белую скатерть и на серебро, от чего лица за столом казались моложе, чем были. Народу собралось немного, десятка полтора, не больше, и все друг друга знали — это чувствовалось по тому, как они переговаривались через стол, не поднимая голоса, будто продолжали разговор, начатый неделю назад в другом доме. Хозяин, сухопарый господин с перстнем на большом пальце, посадил Брока по правую руку от себя и весь вечер поворачивался к нему первым.

И, надо признать, поначалу шло хорошо.

Его спрашивали про зверя. Спрашивали всерьёз, с интересом, и одна дама в тёмно-лиловом даже подалась вперёд, когда он стал рассказывать, как вода уходила из-под киля, будто её кто-то выпил, и как потом вернулась стеной. Он говорил хорошо, чувствовал, что говорит хорошо, — тут его хлебом не корми, дай рассказать про охоту, за тридцать с лишним лет язык на этом деле сам собой встал как надо. Ему подливали, он прикрывал кубок ладонью, и один раз хозяин заметил и сказал что-то одобрительное про людей, знающих меру. Ага, меру. Брок не пил по другой причине, но пусть думают.

Причина сидела в нём с самого утра, и была она простая: завтра или послезавтра он пойдёт к Каю. Не с бутылью в руке, не размякший, не с пьяными слезами и «пацан, ты пойми». Трезвый, выбритый, при своём чине, и скажет ровно то, что собирался сказать: помощь моя есть, бери сколько надо, а обиду держи хоть до смерти, это твоё право. Он эту речь третий день прокручивал и всякий раз спотыкался на одном месте, но прокручивал упрямо.

Кресло напротив занимал Лейв. Сидел прямо, ел мало, отвечал коротко и до того к месту, что через полчаса вокруг него образовался свой кружок — двое молодых из семьи хозяина и тот самый господин, что ведал казённым подрядом на канаты. Северянин из Чертога умудрялся не сказать ни одного лишнего слова и при этом ни разу не показаться неучтивым. Брок глядел на него искоса и думал, что вот же, ни разу не видел, чтобы человек так спокойно сидел в чужом доме.

Про короля заговорили ближе к концу, и заговорили странно.

Хозяин обмолвился, что государь нынче «изволит беречь силы», и сразу перевёл на погоду. Дама в лиловом сказала, что её брат служит при Зимнем Доме и что там уже вторую неделю не зовут никого, даже цирюльника, — и осеклась на середине, глянув на дверь. Кто-то громко попросил передать соль. И всё, тема закрылась, будто её накрыли крышкой.

Брок отхлебнул воды и почувствовал, как в груди у него шевельнулось что-то нехорошее и одновременно радостное. Ну а что. Помер бы старик — и обряд этот их встал бы, и Каю сразу стало бы легче дышать в этом городе. Хорошая мысль. Только следом за ней тут же пришла вторая: а он-то сам, Брок, при ком тогда останется? Цепь ему дал король. Чин дал король. Дом этот, с балконом и лепными цветочками, оплачен из королевской милости, а милость, как известно, живёт ровно столько, сколько живёт тот, кто её оказал. Обе мысли сидели в нём рядом и не мешали друг другу, и он даже удивился, до чего спокойно они уживаются.

— Господин ловчий, — сказал хозяин, поднимаясь. — Не откажите. За вас нынче говорили довольно, дозвольте и вам сказать слово.

Все повернулись. Брок встал, взял кубок с водой, и в первый момент ничего страшного не было — он за свою жизнь у костров и в трактирах наговорил столько, что мог бы и во сне. Начал он как надо, про то, что не всякую службу выбирают, а иную служба выбирает сама.

А дальше пошло к товарищам.

Оно само туда потянуло, потому что куда ж ещё, в таком тосте всегда есть место для тех, кто рядом стоял. И вот на этом слове — «товарищи» — у него встало в горле. Он увидел палубу, мокрую от дождя, и Больдо, который поворачивался к нему и ещё не понимал, и остальных пятерых, которых он сам отбирал в Цитадели, ходил вдоль строя и тыкал пальцем: этот, этот и вон тот кудрявый. Он их всех помнил по именам.

Пауза вышла длинная. Слишком длинная.

— В общем, — сказал он наконец и услышал собственный голос со стороны, глухой, деревянный. — Хорошо, когда рядом свои. Вот за это.

Кто-то в дальнем конце стола фыркнул в кулак — молодой, из хозяйской родни, с завитыми височками, — фыркнул и тут же сделал вид, что закашлялся, а сосед его улыбнулся в тарелку. Дама в лиловом поспешно сказала «прекрасно, право же, прекрасно», и вышло от этого только хуже. Хозяин поднял кубок, все выпили, разговор пополз дальше, и Брок сел.

Внутри у него поднялось горячее, знакомое, то самое, что в прежние годы кончалось выбитой челюстью. Он положил ладони на стол и подержал их там, пока не отпустило. Мальчишка с височками. Ему лет двадцать, он в жизни дальше загородного имения не выезжал, а смеётся над человеком, который… Ну. Смеётся, и ладно. За такое в Оплоте били, а тут за такое не бьют, тут за такое улыбаются в ответ.

— Слово ваше было к месту, — сказал Лейв через стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и продолжил про канаты, будто и не отвлекался.

Ничего он этим не исправил, и Брок понимал, что не исправил, но всё-таки посидел ещё немного ровнее.

Расходиться начали не спеша. Подавали плащи, кто-то договаривался о завтрашнем, кто-то тянул хозяина за рукав с последним вопросом. Брок стоял у выхода в галерею и ждал, пока подадут его, и думал уже про дорогу и про то, что дома надо будет сразу лечь, и тут возле него оказался человек, которого он за весь вечер видел, но с которым не сказал ни слова.

Человек этот сидел весь ужин в дальнем конце, ел мало, говорил мало, и Брок отметил его только потому, что хозяин дважды за вечер ходил к нему сам, вместо того чтобы позвать. Немолодой, с гладко зачёсанными назад волосами и с очень спокойными руками. Кафтан на нём был тёмный, дорогой, по вороту шла тонкая светлая вышивка — не то ветка, не то стебель с мелкими цветами, Брок в этих делах не разбирался и разбираться не собирался.

— Пройдёмтесь, — сказал он. — Тут галерея хорошая, а во дворе сыро.

Пошли. Галерея была длинная, с окнами на одну сторону, и в стёклах отражались две свечи, которые нёс за ними слуга, отстав шагов на десять. За окнами лежала Корона, внизу светилось редкими точками — Пояс уже спал.

— Вам, полагаю, надоели благодарности, — начал спутник. — Тем не менее. То, что вы привезли, стоило дороже, чем вам заплатили, и это понимают все, кто имеет к делу касательство. Обыкновенно я подобного не говорю вслух.

— Ну, спасибо, — сказал Брок.

— Есть затруднение. — Тот шёл, заложив руки за спину, и смотрел под ноги. — Вещь, привезённую вами, надлежит поместить в оправу. Оправа готовилась загодя, работа велась долго и, скажем так, по частям. Части свели вместе, но они не держат.

— Я в этом ничего не смыслю.

— Вам и не нужно смыслить. Мне нужно, чтобы вы поняли положение. — Он остановился у окна. — Мастера, которые делали части, работы не понимали и понимать не должны были. Теперь требуется человек, способный увидеть вещь целиком. Такой человек в городе есть. Он изготовил оружие, убившее морского зверя, и при нём состоит лекарь, разумеющий в составах больше, чем половина Белых Ступ.

Брок молчал. Он и раньше догадывался, что этим кончится, ещё с той минуты, как узнал, что Кай в столице. А всё равно — когда произносят вслух, оно воспринимается тяжелее.

— Есть и второе, — продолжил тот. — Ваш приятель прибыл сюда с юга, с бумагой от королевского агента, и бумага эта, между нами говоря, выглядит слишком удобной. Его спутники ходят по городу, задают вопросы и суются в дела, которых им касаться незачем. У Серого Дома к нему претензий нет, а у меня есть сомнения. Сомнения — не обвинение, я это различаю.

— Сомневаться каждый горазд, — сказал Брок. — Он мастер. Мастера везде суют нос, у них ремесло такое.

— Возможно. — Спутник кивнул, будто ему и правда объяснили нечто дельное. — Оттого я и говорю с вами, а не с дознавателем. Вы его знаете давно, он вам верит — это следует из ваших же показаний. Мне нужно, чтобы он взялся за работу. Не согласился подумать, не пришёл посмотреть, а взялся и довёл до конца. Вместе с лекарем. Условия будут хорошие, я скупиться не намерен.

— А я, стало быть, при чём?

— Вы приведёте его и будете при нём.

Брок повернул голову. Тот стоял, глядя в стекло, лицо у него в отражении было ровное, будто он о поставке сукна договаривался.

— Работа тонкая, — сказал он, — и мастера при такой работе бывают своевольны. Меняют замысел, переделывают, оставляют себе то, чего оставлять не следует. Мне нужен рядом человек, который вовремя заметит и вовремя скажет. И который отвечает не перед мастером, а передо мной.

— Сторож, значит.

— Поручитель. — Он наконец повернулся. — Вы уже поручались за него однажды, в Сером Доме. Я всего лишь предлагаю продолжить.

Брок стоял и слушал, как у него внутри складывается картинка, и складывалась она паршиво. Про Кая тут сомневаются, но Кай им нужен. Пока нужен — с ним будут говорить вежливо и платить хорошо, а как оправа встанет и вещь ляжет куда положено, сомнения-то никуда не денутся, и разбирать их станут уже без спешки, спокойно, с бумагами и с людьми из Серого Дома. И спрашивать тогда будут не у ловчего.

Он это понял не из слов. Слов таких сказано не было. Он понял по порядку: сперва работа, потом благонадёжность. У них всё в правильном порядке.

— А ежели он не пойдёт? — спросил Брок.

— Тогда мы будем искать другого мастера, а ваш приятель останется в столице человеком, о котором есть сомнения и от которого нет пользы. — Спутник помолчал. — Вы понимаете, что это не одно и то же.

— Понимаю.

— И ещё одно, раз уж мы говорим прямо. — Он снова заложил руки за спину. — Всё, что у вас нынче есть, дала Корона. Дала за дело, никто не спорит. Но Корона на то и Корона, что рука у неё двигается в обе стороны. Мне бы не хотелось видеть, как человек, оказавший государству такую услугу, вдруг обнаруживает вокруг себя закрытые двери. Я о вас навёл справки. Вы человек надёжный. Надёжные люди выбирают верно, я на это рассчитываю.

Брок молчал. Он умел молчать долго и знал, что молчание в таких разговорах иной раз стоит дороже согласия, потому что согласие можно потом припомнить, а молчание — попробуй припомни.

— Мне надо подумать, — сказал он наконец.

— Разумеется. — Тот кивнул и отошёл на шаг, и всё в нём сразу сделалось таким, будто беседовали они о лошадях. — Только не слишком долго, господин ловчий. До выхода на площадь несколько дней, а после площади вы станете человеком очень заметным, и приходить к вам с подобными разговорами будет неудобно.

Слуга со свечами двинулся следом за ним, и в галерее сразу стало темнее. Брок постоял ещё немного, глядя вниз, на редкие огни Пояса, и думал о том, что где-то там сейчас спит парень, которому он должен шестерых мертвецов и одну ночную драку на баркасе.

Ветра ночью не было, створки балкона стояли закрытые, и занавесь висела мёртво. Тишина стояла такая, какой у него отродясь не бывало — ни собак, ни голосов, ни ветра в щелях, только где-то далеко внизу простучали колёса и стихли. Он вытянул ноги, поглядел на свои сапоги, хорошие, мягкой кожи, купленные позавчера, и подумал, что за всю жизнь у него не было обуви, которая не промокала бы к вечеру.

Бутыль стояла на столике, где и стояла.

Он потянулся, взял её за горло, поставил перед собой и положил руку на пробку. Тёмное стекло, тяжёлое дно. Пробка вышла бы легко, он это знал по опыту, а дальше три глотка, и всё сразу упростится. Мысли, которые ходили в нём последний час, встанут в ряд и сделаются гладкими.

И они, собственно, уже начали.

Ну а что тут такого-то. Свести Кая с заказчиком — оно и есть свести, дальше пацан сам не дурак. Он мастер каких поискать, ему такая работа в радость, он и денег возьмёт, и имя себе сделает, а с оправой этой разберётся лучше всех ихних. Никого я не продаю. Я, наоборот, дверь ему открываю, которую он сам бы полгода ломал через свои цеха. А что за ним приглядят — так за ним и без меня приглядят, только чужие, а тут хоть я. Ну и вообще. Он взрослый мужик, пусть сам решает.

Брок послушал это всё внутри себя и понял, что складно. До того складно, что аж красиво.

И тут его вывернуло.

Потому что ровно так же складно у него получилось тогда, на баркасе. Он ведь и там себе всё объяснил, за те несколько вдохов, пока Лейв говорил про пятьсот золотых на брата. Объяснил про Дикие Земли, про то, что Оплот сам себя не отстроит, про то, что Кай выкрутится, он всегда выкручивается. Всё сходилось. Каждое слово к слову. А потом он смотрел, как поворачивается Больдо, и ничего в этом складном не осталось.

Он убрал руку с пробки и отодвинул бутыль подальше, к самому краю столика.

Посидел. Встал, прошёлся по комнате, распахнул створки — дохнуло ночной сыростью и дымом снизу. Постоял, поглядел на чёрный город. Злость на самого себя поднималась и не находила выхода, он поймал себя на том, что хочет вернуться к столику, и от этого разозлился ещё сильнее.

А потом вспомнилось старикашкино.

Портной ведь про мастера своего рассказывал — что тот всю жизнь просидел в Тихих Дворах и в Корону не поднялся, хоть звали. И сказал ещё: заказчик, мол, ходит близко, а мерку снимать надо издали. Брок тогда пропустил мимо ушей, пьяный был, а сейчас оно вылезло и встало поперёк. Вот они сегодня все ходили близко. Свечи, серебро, «господин ловчий», рука в обе стороны. И пока стоишь среди них, мерку с себя снять невозможно. А потом вдруг вспомнил о том, кто жил в этом доме до него. Практик стадии Пробуждения, по слухам дошедший до Перерождения. И даже старикашка этот говорил, что место где жил такой силы практик — есть место особенное, и глупо было бы не воспользоваться этим местом, так как это Место Силы по своей сути.

Он опустился на пол посреди комнаты, как был, в кафтане, скрестил ноги и закрыл глаза.

Первые полчаса вышли поганые. Он не сидел так с той зимы, когда Йорн заставлял его дышать по счёту, и тело давно отвыкло: спина ныла, колено выворачивало, а под веками лезло то мальчишкино фырканье, то Каленые эти проклятые. Ци болталась внутри мутно и тяжело, огонь не собирался, Земля не садилась. Он раз пять чуть не плюнул.

Потом, где-то на седьмом или восьмом заходе, он почувствовал.

Оно шло снизу, от каменного пола, и было не то чтобы сильным, а тонким, ровным, как сквозняк из хорошо сложенной трубы. Воздух в комнате будто ощущался иначе на самом деле, чем в других комнатах: он не давил и не рассеивался, а держался, и Ци, которую Брок выпускал по кругу, не уходила в стены, а возвращалась. В столице такого не было нигде. Он по этому городу ходил уже достаточно долго и всё удивлялся, до чего тут пусто дышать, будто в выработанном забое, где породу выбрали до последней жилы.

А здесь — нет. Здесь кто-то сидел годами и вытоптал в воздухе дорожку, а дорожка эта осталась.

Брок открыл один глаз, оглядел лепные цветочки под потолком и хмыкнул.

Ах вы ж, значит, ублюдки. Дали дом. Дали, не глядя, потому что дом как дом, стоит пустой после старика, которого никто не помнит, а ловчему надо где-то жить. И ходить теперь будете, и намекать, и рукой своей двигать в обе стороны.

Ну ходите. А я из этого места вытяну всё, что в нём осталось, до последней капли. Ансгар твой, или как тебя там, Вечное Дыхание, — ты не серчай, я тебя не знал, но воздух твой попользую, мне надо. Мне девятая ступень уже в спину дышит, а дальше стоит стена, о которую я который год лбом бьюсь.

Он посидел ещё, уже спокойнее, и додумал остальное.

Согласиться придётся. Отказать в лоб — значит вылететь отсюда завтра же и потерять всё, чем можно Каю помочь; без чина и без дома он опять сделается стариком с усами и без денег, а от такого пользы никакой. Так что пусть думают, будто взяли. Пусть считают, что ловчий надёжный и выберет верно.

Но пойдёт он к Каю первым. Раньше всех уговоров, раньше золота и хороших условий. Придёт трезвый, сядет и выложит как есть: тебя хотят на работу, работа настоящая, деньги настоящие, а как сделаешь — станут смотреть, кто ты такой и зачем приехал, но смотреть будут не по-доброму. А меня к тебе приставили сторожем, вот прямо так и приставили, я тебе про это говорю сам, чтоб ты потом не думал, будто я опять.

А дальше пусть решает сам. Захочет — пойдёт с открытыми глазами. Не захочет — Брок как-нибудь отбрешется, скажет, что мастер упёрся, мастера они такие.

Он представил, как парень будет на него смотреть, пока он это говорит, и внутри всё сжалось.

Ну и пусть смотрит. Заслужил.

К дому Берты мы вернулись, когда утро уже проступило над Заречьем серой полосой. Дождь закончился, вода ещё стекала с крыш и капала с натянутых над углём рогож, однако над плавильнями понемногу разгорался обычный рабочий день. В соседнем дворе мужик в кожаном переднике выгребал из канавы принесённую ливнем окалину. Дальше кто-то уже раздувал печь: мехи вздыхали с равными промежутками, в трубе сперва кашлянул дым, потом тяга подхватила его и повела над крышами. После ночи с Раймо всё это выглядело странно. Мы жгли человеческое тело в заброшенной печи, топили железо в Морре, растирали золу доской, а люди вокруг просыпались и принимались за работу, потому что у них имелись заказы, долги и уголь, который отсырел за ночь.

Торн висел на моём плече всё тяжелее. Он продолжал переставлять ноги сам и тихо втягивал воздух сквозь зубы, хотя помощи, конечно, так и не признавал. Сапог у него остался один, босая ступня покрылась грязью почти до щиколотки, а на пятке открылся старый порез, которого ночью вроде не было. Или был, просто я его не разглядел. У самого правое плечо раздулось под рубахой и двигалось с неприятной задержкой. Когда пытался поднять руку выше груди, внутри сустава что-то цеплялось, затем с короткой болью проходило дальше. Ладно, Алекс посмотрит. У него с утра намечался богатый выбор пациентов, и все, как назло, свои.

Первым нас заметил работник возле угольного склада. Он как раз поднимал на плечо корзину, увидел Торна и замер, так и оставив её на согнутом колене. Потом взгляд его перешёл на меня. Мужик быстро оглянулся на соседний двор и что-то сказал женщине, выливавшей воду из корыта. Та тоже посмотрела, вытерла руки о передник и кивнула нам — медленно, будто мы уже о чём-то договорились. Дальше кивнул ещё один. Никто не подошёл и вопросов не задал. Собственно, это устраивало меня лучше любых приветствий.

— Глядят, — пробормотал Торн.

— Есть на что. Ты сейчас половину Заречья одним видом распугаешь.

— На себя погляди, северянин.

Я поглядел в чёрную воду, скопившуюся у канавы. Отражение вышло рваным, зато кровь на щеке и рассечённая бровь угадывались хорошо. Рубаха высохла возле печи, потом снова напиталась сыростью и прилипла к телу. От волос пахло дымом. Пожалуй, прохожий мог решить, что нас всю ночь молотили по очереди и только под утро надоело.

— Ага, — согласился я. — Вместе красивее выходит.

Торн хмыкнул, сделал ещё два шага и окончательно перенёс вес на меня. После этого спорить с собственными ногами перестал. У калитки стоял Мартен. Он держал в руке старую метлу и, кажется, собирался разгонять воду по канаве, только за всё время нашего подхода ни разу ею не двинул. Лицо у старика осунулось, веки покраснели от бессонной ночи. Увидев Торна, он бросил метлу прямо в грязь и подхватил его с другой стороны.

— Ходоки, — сказал он, ведя нас во двор. — Одного лекарь велел держать в тепле, второй поплёлся босиком, третий обоих послушал и пошел гулять дальше. Умные люди, сразу видно. От вас бы дверь запирать снаружи, да ведь стену вынесете.

— Торн сам пошёл, — ответил я.

— Угу. А ты сам вернулся. Теперь оба сами ляжете, коли рыжий прикажет.

Во дворе уже прибрали следы драки. Разбитый чан оттащили к стене, обгоревшие доски сложили под навесом, а земля возле порога была засыпана свежей золой, которая впитала воду и кровь. Места, где лежал Раймо, я сперва вообще не нашёл. Потом увидел у самой канавы вдавленный след плеча, наполовину затоптанный чужими сапогами.

Дверь распахнулась прежде, чем мы дошли до крыльца. Ульф едва не снёс косяк плечом, выскочил наружу и застыл, увидев нас. Глаза у него были красные. За одну ночь великан как-то весь сжался, хотя подобное с его ростом казалось невозможным. Пых сидел у него на макушке, растопырив лапки среди светлых волос, и при нашем появлении вспыхнул так ярко, что Ульфу пришлось зажмуриться.

— Кай пришёл, — выдохнул он. — Торн тоже пришёл. Оба пришли.

Он произнёс это и тут же скользнул взглядом мне за плечо, будто хотел убедиться, что позади меня и правда пусто, и замолчал на пару мгновений дольше, чем требовалось. Я списал заминку на усталость и радость сразу — ночь у него выдалась не легче нашей.

Пых сорвался с его головы, пронёсся оранжевой искрой и с разбега вцепился мне в ворот. От неожиданности я дёрнул больным плечом и выругался. Зверёк застыл, прислушался, затем осторожно перебрался на левую сторону и ткнулся горячей мордой в шею. От него пахло семечками и травяным дымом.

— Мы же обещали, — сказал я Ульфу. — Чего ты так смотришь?

— Кай обещал вернуться быстро.

— Тут виноват. Быстро не вышло.

Ульф шагнул вперёд и обнял нас обоих вместе с Мартеном. Старик оказался зажат между нами, крякнул, потребовал убрать медвежьи лапы, но великан отпустил только после того, как убедился, что Торн стоит. Тот, само собой, почти сразу перестал стоять. Мартен успел подтащить табурет, Ульф подхватил пепельноволосого под мышки и усадил возле стены, а Пых всё это время держался у меня на плече и тревожно потрескивал прямо над ухом.

Из дома вышел Алекс. Он успел умыться, рыжие волосы связал за спиной полоской ткани, хотя лицо оставалось серым от усталости. На пальцах въелись новые бурые пятна, возле ногтя темнела засохшая кровь. Взгляд лекаря прошёл по Торну, затем поднялся ко мне. Правое плечо он заметил сразу. Задержался ещё на миг — на саже под ногтями, на вороте, пропахшем печным дымом сильнее, чем от обычного костра.

— Готово? — спросил он тихо, одними губами, чтобы не услышал Мартен.

— Готово.

Алекс кивнул один раз и больше об этом не заговаривал.

— Внутрь, — сказал он уже громче. — Оба. И если хоть один сейчас произнесёт, что всё в порядке, начну с него.

— Всё в поря…

— Торн, заткнись.

Пепельноволосый послушался, видимо, впервые за ночь встретив человека, с которым спорить сил уже не осталось. Ульф поднял его вместе с табуретом, потом решил, что табурет мешает, поставил обратно и понёс самого Торна. Мы вошли следом. В доме было тепло и тесно, воздух пах хлебом, лекарственным составом и прогретой медью. После сырого двора запах ударил в голову, зато первым я услышал ровное металлическое тиканье. Иса открывалась, пропускала долю состава, закрывалась до следующего сердечного толчка. Связь с проводником отозвалась слабо, привычным уже движением, и где-то внутри сразу отпустило.

Виго лежал у стены, приподнятый на двух свёрнутых одеялах. За ночь лицо у него всё равно осталось серым, щёки провалились, однако глаза смотрели осмысленно. Миска с размоченным хлебом стояла у него на груди, Берта придерживала её снизу ладонью, а сам Виго управлялся одной ложкой, и рука у него то и дело срывалась на полпути ко рту. Виго как раз подцепил кусок, донёс до рта и прожевал, медленно, с передышкой.

— Вот, — сказал он, заметив меня. Голос всё ещё хрипел, зато слова выходили разборчивее. — Вернулся тот, кто обещал Клёпке деньги. Теперь можешь перестать кормить меня, женщина. Покупатель видел, что товар живой.

— Ешь, — велела Берта. — Ещё слово, и ложку заберу.

— Угроза голодом больному человеку. Мартен, ты слышал?

— Я всю ночь слышал, — отозвался старик. — И тебе советую: жуй.

Виго послушался. Рука дрогнула у самого рта, часть хлеба упала обратно на миску, и всё же после вчерашнего это выглядело почти неприлично хорошо. Ещё несколько часов назад мы ждали следующего удара сердца, теперь мастер спорил из-за завтрака. Алекс, конечно, увидел, куда я смотрю, подошёл к лежанке и проверил резервуар. Пальцы его легли возле медной трубки, общий образ на мгновение открылся сам собой. Состав двигался вдоль русла ровными порциями. Тёмный участок возле лёгкого сохранялся, но застоя в нём стало меньше, а грудной жар больше не проваливался после каждого второго толчка.

— Работает, — сказал Алекс, не отрывая пальцев от трубки. — За ночь затвор пропустил все доли вовремя. Один раз возник двойной отклик, Иса удержала лишнее сама. Я рассчитывал, что к утру мы получим устойчивый ритм при полном покое. Здесь уже есть слабое восстановление края повреждённого русла. — Он поднял голову, посмотрел на меня и позволил себе короткую улыбку. — В общем, наша штука справляется лучше, чем я ожидал.

— Значит, встаю, — тут же решил Виго.

Улыбка с лица Алекса исчезла.

— Значит, лежишь. До вечера я даже разговаривать с тобой об этом не стану. Потом проверим, как тело принимает состав после еды, и если всё останется ровно, разрешу сесть без одеял под спиной. На этом твои подвиги закончатся.

— А до присутствия…

— Виго.

Мастер покосился на Берту, словно искал поддержки. Та забрала у него миску, зачерпнула хлеб и поднесла ложку ко рту.

— Открывай, — сказала она.

— Вот так и живу, кузнец, — пожаловался Виго мне. — Один раз помер, теперь права голоса лишили.

— Можешь помереть ещё раз, — ответила Берта. — Тогда поговорим.

Виго открыл рот. Ульф тихо захихикал у меня за спиной, и даже Торн, которого он уже уложил на скамью, дёрнул уголком разбитого рта. Я тоже улыбнулся. Само собой, радость пришла. Она держалась где-то глубоко, возле самого Костного Очага, тёплая и спокойная. Мы сделали вещь из медного обрезка, части серебряной монеты и нескольких горстей того, что удалось собрать по дворам, а эта вещь теперь открывала и закрывала затвор в чужой груди. Виго ел. Берта ругалась. Ради такого, собственно, и стоило работать.

Берта положила ложку в миску. Потом встала, обошла лежанку и остановилась перед Алексом. Он сперва решил, что ей понадобилось место возле проводника, и подвинулся, но женщина поймала его за обе руки. Разбитые костяшки оставались под повязкой, пальцы сгибались плохо. Она держала всё равно крепко.

— Спасибо тебе, рыжий, — сказала Берта. Голос сразу сел, пришлось кашлянуть и начать ещё раз. — Ты уж прости, я вчера на тебя глядела и думала всякое. Думала, молодой, тощий, глаза злые, сейчас поковыряется и разведёт руками, как прочие разводили. Пять месяцев они разводили. А ты возле него всю ночь сидел, каждый вдох считал, сам вроде и не дышал почти. Я видела. Всё видела.

Алекс растерялся. С чужой благодарностью он всегда управлялся хуже, чем с кровью и разорванными меридианами. Попытался высвободить одну руку, потом передумал и оставил.

— Рано ещё, — произнёс он. — Проводник дал нам время. Лечение впереди долгое, и я пока не знаю, сколько удастся вернуть.

— Вчера у него времени не было.

На этом Берта всё-таки заплакала. Без крика, просто лицо дрогнуло, и слёзы пошли сами, пока она продолжала держать Алекса за пальцы. Рыжий посмотрел на меня с таким выражением, словно ждал подсказки, но я ничего не придумал. Ладно, пусть разбирается. Через несколько мгновений он осторожно сжал её ладонь в ответ и сказал, что первую ночь Виго выдержал хорошо. Видимо, это было всё, что лекарь мог сейчас подарить человеку сверх уже сделанного.

Потом Берта подошла ко мне. Здесь у неё слова окончательно закончились. Она обняла меня за пояс, ткнулась лбом в грудь и замерла. Я поднял левую руку, правую всё ещё тянуло в суставе, и положил ей между лопаток. Женщина дрожала вся, хотя в доме было тепло.

— Живой он, — сказала она куда-то мне в рубаху. — Слышишь? Живой.

— Слышу. Ругается громко.

— Ещё громче станет, — пообещал Виго с лежанки.

Берта засмеялась сквозь слёзы, отстранилась и вытерла лицо ладонью. Вид у неё стал почти прежний, только глаза опухли, и привычная жёсткость теперь никак не собиралась обратно. Пять месяцев она держала всё на одном упрямстве, а утром обнаружила, что можно хотя бы ненадолго отпустить.

— Я по дворам прошла, — сказала она уже деловым голосом, поправляя повязку. — Пока вы ходили. Мартена оставила здесь, сама подняла соседей. У плавильщиков была, у угольщиков тоже, даже к старой Саре заглянула, хотя она язык за зубами сроду держать не умела. Все знают: ночью явились трое чужих, затеяли драку, потом двое своих забрали третьего и ушли. Кто станет спрашивать, так и скажут. А насчёт остального… — Берта посмотрела на Виго, и голос снова дрогнул. — Когда поняли, что вы мастера на ноги вернули, сами пообещали молчать. Пелла утром прислала ещё вытяжки. Даром. Ты представляешь, Алекс? Пелла и даром.

— Представляю с трудом, — признал он.

— Значит, крепко всё? — спросил я.

Берта пожала плечами.

— Тут люди друг друга знают. Чужому дознавателю никто язык развязывать не станет. Если стража придёт с печатью, разговор будет другой, чего уж врать. Только стража сюда ещё дойти должна, а у неё сапоги чистые.

— Двое его людей ушли, — напомнил Торн со скамьи. Говорил он с закрытыми глазами. — Эти молчать за Виго не станут.

— Про них я думал, — ответил я. Само собой, думал, ещё пока шли от печи. — Оба видели, как я его жёг. Хозяина у них теперь нет, а наёмник без хозяина в первую очередь считает собственную шкуру. Продать сведения им пока некому, покупателя ещё найти надо. Вот когда найдут, тогда и придут. Сколько на это уйдёт времени, не скажу, врать не буду.

Виго отложил ложку и долго смотрел на меня. Потом поставил миску рядом, хотя Берта сразу подвинула её подальше от края.

— Ты меня вытащил, кузнец, — сказал он. — Рыжий тоже. Я обещанного обратно не беру. Двор твой, коли сумеем вернуть его из-под цеховой задницы. Двадцать золотых, как договорились, и без ваших разговоров о справедливой цене. Сначала в присутствие меня приведёте. Потом бумагу проведём у меня перед глазами. Я Ланцо хочу увидеть, знаешь ли. Очень хочу. Может, ради одного этого и стоило задержаться.

— Сначала сутки пролежишь, — вмешался Алекс.

— Да понял я, понял.

— Ты каждый раз понимаешь ровно до следующей фразы.

— А у тебя каждая фраза про лежанку.

Они продолжили спорить, и я отошёл к окну. За мутным стеклом двигались люди, над мокрыми крышами понемногу светлело. Солнце пробивалось сквозь тучи слабым бледным пятном. До Пояса отсюда оставалось полгорода, и Эйра уже наверняка ушла к Ильзе. Я снова опоздал к обещанному утру. Эта мысль легла рядом со всем остальным и осталась там ждать, потому что сил разбираться с ней сейчас не находилось.

Ульф подошёл тихо. Для человека его размеров он вообще порой двигался удивительно тихо. Встал рядом, заслонив половину окна, и некоторое время смотрел во двор. Пых перебрался с моего плеча к нему, устроился под подбородком, однако великан даже не поднял руки, чтобы погладить его.

— Кай, — сказал он.

— Чего?

Ответ пришёл не сразу. Ульф шмыгнул носом, отвернулся к стеклу и вдруг заплакал. Слёзы покатились по щекам, потерялись в светлых усах. Он вытирал их кулаком, размазывал по лицу и от этого сердился ещё сильнее.

В комнате постепенно стало тихо. Алекс перестал спорить с Виго. Берта обернулась от лежанки. Торн открыл здоровый глаз.

— Ульф понимает, — проговорил великан. — Тот человек плохой был. Торна бил. Каю грозил. Ульф понимает. Ульф… — он запнулся, будто слово застряло где-то между горлом и языком, и замолчал, глядя в пол. — Его нельзя было отпускать. Нельзя. Он бы вернулся. Опять плохо сделал бы. Ульф это понимает. Правда понимает. Только… — Ульф шмыгнул носом и так и не поднял глаз. — Только страшно всё равно.

Он сглотнул и прижал Пыха к груди. Зверёк пискнул, но вырываться не стал.

— Только он теперь за Каем ходит. И сейчас здесь стоит. Глядит.

Берта медленно повернула голову к двери. Мартен тоже посмотрел туда, потом на пустой угол возле печи. Виго нахмурился, явно решив, что ослышался.

— Кто стоит? — спросил он.

Ульф поднял руку и указал за моё плечо, туда, где между стеной и оконным столом оставался узкий тёмный промежуток.

— Тот, которого Кай унёс. Железное лицо снял. Шея кривая. Кровь возле рта. Стоит и смотрит на Кая.

Я обернулся. В углу никого не было. Сырая побелка, край сундука, одежда на крюке. И всё-таки Ульф описал Раймо точно, рубец и кровь у рта, кривую шею, — по привычке я тут же полез искать разумное объяснение: может, великан всё-таки разглядел его лицо тогда, во дворе, в свалке боя. Только маска в тот момент сидела на месте намертво, я сам раскалил её Магмой прямо у Раймо на лице. Сняли её позже, на свалках за плавильнями, где стояли только я и Торн, а после утопили в Морре. Объяснения не находилось. Никакого. Я поймал взгляд Торна поверх лежанки, и по его лицу стало ясно — он посчитал то же самое и тем же путём пришёл в тот же тупик. Холод прошёл по спине, хотя Костный Очаг держал тепло ровно и полно, будто тело здесь было ни при чём.

Торн приподнялся на локте и сразу поморщился.

— Он за Каем идёт всю дорогу? — спросил пепельноволосый.

— Ага. Сперва далеко был. Потом ближе подошёл. Сейчас в доме.

Алекс смотрел на Ульфа внимательно, слегка прищурившись, однако вопросов задавать не стал. Берта прижала ладонь ко рту. Виго потянулся к миске, промахнулся и оставил руку на одеяле.

Я подошёл к Ульфу и положил ладонь ему на плечо. Великан всхлипнул, наклонился ко мне, а Пых оказался зажат между нами и недовольно затрещал.

— Ну, походит, — сказал я. Голос вышел ровнее, чем ожидал. — Походит и устанет. Как шлак на выпуске — сперва весь наверх лезет, потом сам оседает. Может, ему теперь и заняться нечем, кроме как стоять. Ты ведь сам говорил: мёртвые по-разному стоят и лежат. Этот тоже разберётся, куда ему дальше.

— Он смотрит плохо.

— При жизни тоже доброго взгляда не имел.

Ульф попытался улыбнуться. Не получилось. Он снова посмотрел за моё плечо и прижал Пыха крепче.

— Ульф не хочет, чтобы он ходил за Каем всегда.

— Всегда — срок долгий. Ему надоест раньше.

Слова прозвучали так себе. Я это услышал, Ульф, думаю, тоже. Всё же он кивнул, уткнулся лбом мне в плечо и затих. За спиной снова заговорил Виго, спрашивая у Берты, о каком человеке идёт речь, Мартен ворчливо потребовал оставить такие разговоры до завтра, а Алекс по-прежнему молчал.

Я смотрел в пустой угол и ничего там не видел. Только почему-то очень хорошо помнил лицо Раймо перед последним ударом: мокрые волосы, кровь на щеке, рубец, который тянул подбородок в сторону. Обыкновенное человеческое лицо, оставшееся без маски.

Снаружи ударил первый молот. Следом отозвался второй двор, потом третий, и Заречье окончательно принялось за работу. А затем случился еще один удар…

И пришелся он мне под грудину.

Я сперва решил, что это просто отозвалось место, куда Раймо попал кулаком. За ночь боль успела расползтись по всему боку, так что ещё один укол вполне мог затеряться среди прочих. Только этот прошёл глубже, прямо через грудной узел, и на мгновение остановил сердце. Перед глазами потемнело. Ладонь с плеча Ульфа соскользнула, пальцы ухватили пустой воздух.

Сердце всё-таки ударило. Слишком сильно. Толчок отдался в горле, прошёл вниз по рёбрам и провалился в Нижний Котёл, где что-то ответило ему тяжёлым гулом.

Камень.

Он лежал во внутреннем кошеле и грел кожу уже несколько часов, с самой драки, только я принимал это тепло за обычный отклик. В битве с Раймо его поток вошёл в Костный Очаг, помог удержать Магму и потом ещё долго тянулся следом, пока мы шли к печи. Видимо, связь так и осталась открытой. Сейчас камень будто проснулся окончательно и подал внутрь столько Ци, что у меня свело живот.

— Кай? — позвал Ульф.

Я хотел ответить, однако второй удар согнул меня пополам. Колени стукнулись о доски. Пых выскользнул из рук великана, вспыхнул в воздухе и приземлился возле моей ладони. Огонь под кожей рванулся к нему, потом развернулся обратно и прошёл по руке до плеча.

Костный Очаг открылся сам.

Ци хлынула из камня плотной струёй — прошла мимо резерва, мимо привычного круга, мимо всего, чем я умел её удерживать. Поток уходил прямо в кости, поднимался вдоль позвоночника и расходился по меридианам, расширяя их изнутри. Каждый новый толчок открывал для следующего чуть больше места. Камень тут же заполнял его, и круг повторялся уже быстрее.

Перед глазами вспыхнуло окно.

[ЗАКАЛКА ТЕЛА: ВОСЬМАЯ СТУПЕНЬ.]

[ТЕЛО ПЕРЕСТРАИВАЕТСЯ ПОД ДЕВЯТУЮ: 96,03 %.]

Последние цифры дрогнули.

[96,07 %.]

[96,12 %.]

— Алекс, — выговорил я.

Собственно, звать его не требовалось. Рыжий уже оказался рядом. Он опустился на колени, поймал меня за запястье и второй рукой надавил возле грудного узла. Связь между нашими Системами шевельнулась, словно натянутая струна, однако сразу раскрыться не смогла. В голове возникла мутная рябь.

— На спину его, — приказал Алекс. — Ульф, держи плечи. Берта, убери стол. Быстро. Мартен, полотно под голову.

Меня подняли. Тело тут же выгнулось, позвоночник превратился в раскалённый прут, и Ульф едва не выпустил ноги. Я видел потолок, затем лицо великана, потом всё поехало в сторону. Посуда звякнула где-то рядом. Виго попытался приподняться на лежанке, Берта рявкнула на него так, что мастер послушно лёг обратно.

— Что с ним? — спросил Торн.

— Камень усилил поглощение, — ответил Алекс. — Намного усилил. Кай, слышишь меня? Ограничь вход. Не весь поток, только вход от камня.

Ну да. Хороший совет. Я и сам пытался сделать ровно это с того мгновения, как оказался на полу. Сжал русло возле груди, куда входила чужая энергия, и на короткий миг поток замедлился. Потом давление ударило изнутри. Ограничение разошлось, боль прошла по рёбрам, и показатель прибавил ещё несколько сотых.

[96,31 %.]

[96,38 %.]

Алекс разорвал завязку на моей рубахе и достал кошель. Камень светился сквозь кожу голубым, по внутренним прожилкам ходил оранжевый жар. Рыжий попробовал отвести его от тела. Связь вытянулась следом и потащила грудной узел так, будто из него выдёргивали крюк.

Я закричал. Или попытался. Воздух вышел коротким хрипом.

— Назад, — выговорил Алекс и сразу вернул кошель к груди. — Связь закрепилась. Оторвать сейчас нельзя.

— Тогда разбей его, — сказал Торн. — Молотом. Я придержу. В Рудах так с породой поступают, если она напряжение в себе копит, — бьёшь раз, точно, и оно уходит всё сразу, а не по кускам потом стреляет.

— И выпустим всё, что внутри, прямо в комнату? Отличная мысль. Ложись обратно и молчи.

— Я просто предложил.

Они говорили где-то рядом, а я пытался понять, что происходит. Девятая ступень. Перед боем перестройка стояла, кажется, чуть выше восьмидесяти, точнее и не вспомнить, а потом я вообще перестал на неё смотреть. Сколько же тогда добавилось за один бой и одну ночь с Камнем — раньше на такой же прирост уходили недели, и это ещё в лучшие дни. Камень работал всю драку, продолжал работать у печи и сейчас почему-то решил закончить дело одним рывком.

Почему сейчас?

Пока шли, пока тащил на себе Торна, пока стоял у печи и ворочал золу, сила уходила в мышцы и в разбитое плечо — тело всё время было чем-то занято. Если я ничего не путаю, в тепле дома оно наконец отпустило, и поток, которому раньше находилась работа снаружи, повернул внутрь. Похоже на правду. Хотя проверить это можно было разве что задним числом, а сейчас проверять было уже поздно.

Система, причина, — мысленно потребовал я. — Покажи причину ускорения.

Окно несколько раз распалось, словно и ему мешали толчки в меридианах. Строки проступали по одной.

[ЗАПРОС ПРИНЯТ.]

[ВАШЕ ТЕЛО ПОВТОРЯЕТ ЧУЖОЕ УСТРОЙСТВО ЦИ.]

[ОБРАЗЕЦ СНЯТ С ПРАКТИКА ДЕВЯТОЙ СТУПЕНИ ЗАКАЛКИ ТЕЛА.]

Раймо.

Перед глазами возникло его тело в грязи. Моя ладонь лежала у него под грудиной, Магма входила в сердечный узел короткими ударами. Потом свалки, снятая маска и последний импульс. В тот миг Зрение Творца держало его циркуляцию целиком. Я видел, как сопротивление проходит по меридианам, как Ци собирается возле сердца и как весь рисунок ломается под моей рукой.

Следующая строка появилась после долгой задержки.

[ПОЧЕМУ ОБРАЗЕЦ ОСТАЛСЯ У ВАС:]

[— ВЫ КОСНУЛИСЬ ЕГО ЦИ НАПРЯМУЮ, ГОЛОЙ РУКОЙ.]

[— ВЫ ВИДЕЛИ ЕЁ УСТРОЙСТВО ЦЕЛИКОМ.]

[— ВЫ САМИ РАЗРУШИЛИ ЕГО, ДО КОНЦА И НАМЕРЕННО.]

[— ВАШЕ ТЕЛО УЖЕ СТОЯЛО У ПОСЛЕДНЕЙ СТУПЕНИ.]

От последней строки внутри стало холоднее, хотя жар уже добрался до лица. Коснулся. Увидел. Разрушил до конца и намеренно. Система перечисляла мои собственные движения тем же ровным светом, каким обычно разбирала качество угля — ни одного лишнего слова сверх того, что сделали мои руки.

[ОБРАЗЕЦ НЕПОЛНЫЙ. ТЕЛО ПЕРЕСТРАИВАЕТ СЕБЯ ПО НЕМУ.]

[СИЛУ НА ЭТО БЕРЁТ ДРЕВНИЙ ДУХОВНЫЙ КАМЕНЬ.]

[МЕСЯЦЫ РАБОТЫ СЖАТЫ В МИНУТЫ. ТЕЛО МОЖЕТ НЕ ВЫДЕРЖАТЬ.]

Вот оно.

Сила Раймо ушла вместе с ним, рассеялась возле заброшенной печи или ещё раньше, на мокрой дороге. Остался один рисунок, снятый в тот миг, когда я разрушал его изнутри. Тело ухватилось за него, как рука хватается за чужой шаблон, и теперь доводило себя до такой же формы за счёт камня.

Месяцы работы за одно утро. Заманчиво настолько, что становилось тошно. Шаблон достался мне от человека, чьи меридианы в последние мгновения расползались под моей ладонью. Кузнец бросил бы такую оснастку в лом сразу, а моё тело ковало по ней себя, и остановить его я не мог.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.]

[ОБРАЗЕЦ СНЯТ В МИГ, КОГДА ЧУЖАЯ ЦИ УЖЕ РАЗВАЛИВАЛАСЬ.]

[ЦЕЛ ЛИШЬ НА 72 %]

[ПЕРЕСТРОЙКА ИДЁТ САМА. ОСТАНОВИТЬ ЕЁ НЕЛЬЗЯ]

— Да чтоб тебя, — прохрипел я.

— Что увидел? — Алекс наклонился ближе. — Кай, мне нужны данные. Я чувствую только рост давления.

Попробовал ответить. Челюсть свело, язык перестал слушаться, а потом тело дёрнулось так, что Ульф навалился сверху и удержал плечи. Доски под спиной глухо ударили. Пых метнулся вдоль стены, развернулся у печи и снова прибежал ко мне.

Я открыл связь с Алексом.

Сначала ничего не произошло. Рыжий держал моё запястье и пытался провести собственную Ци к грудному узлу, я же толкал ему окно целиком, вместе со строками и картиной циркуляции Раймо. Два намерения столкнулись, разошлись, затем нашли друг друга. Он хотел удержать меня живым. Я хотел показать ему причину, чтобы он смог это сделать.

Рябь перед глазами лопнула.

[СИНХРОНИЗАЦИЯ НОСИТЕЛЕЙ ВОССТАНОВЛЕНА.]

[ОБЩАЯ ЗАДАЧА: УДЕРЖАТЬ НОСИТЕЛЯ № 1 ЖИВЫМ.]

[СОВПАДЕНИЕ НАМЕРЕНИЙ: 97 %.]

Алекс вздрогнул. Его пальцы сильнее сжали моё запястье, взгляд ушёл вверх и в сторону, пробегая по строкам. Через связь ко мне хлынула его тревога, густая и быстрая, вместе с обрывками расчётов. Давление возле Нижнего Котла. Избыточный приток Огня. Инь сохранялась, только уже не успевала распределять жар. Костные каналы расширялись быстрее, чем заживали их стенки.

Рыжий убрал одну руку и полез в короб.

— Закалка пошла сама, — сказал он вслух. Голос держался ровно, хотя пальцы заметно дрожали над застёжкой. — Переход к последней ступени. Слишком быстро. Его каналы принимают больше, чем успевают перестроить.

— Так это хорошо? — спросила Берта.

— Пока он жив, но я не стал бы называть это хорошим.

Показатель перевалил через следующую отметку.

[97,04 %.]

Алекс достал плоскую янтарную склянку, прижал горлышко к моим губам и влил несколько капель. Состав оказался густым и ледяным. Он прошёл по горлу, растёкся под рёбрами, и давление на миг ослабло. Знакомое действие Янтарного Щита, рабочиего настоя Алекса, сжало края Нижнего Котла, удерживая поток внутри.

Через два удара сердца камень продавил его.

Жар выбросило вверх. Пальцы сами согнулись, ногти прошли по доскам и оставили глубокие борозды.

— Не держит, — выдохнул Алекс. — Уже принято слишком много. Щит ограничивает Котёл, а перестройка идёт дальше по костям.

Он схватил другой мешочек, вытряхнул порошок в ладонь и поднёс к моему носу. Запахло горькой корой. Я вдохнул сколько смог. Порошок лёг на язык, вызвал спазм в горле и тут же начал вытягивать лишний жар из верхних меридианов. Голова прояснилась на несколько мгновений, зато боль возле сердца усилилась. Поток обходил охлаждённые ветви и собирался под грудиной, где уже теснился обратный отклик Раймо.

Тело выгнулось снова. На этот раз я слышал, как скрипят доски под пятками, слышал плач Ульфа и ругань Торна, который пытался подняться со скамьи. Ответить никому не получалось. Челюсти стучали сами, потом сомкнулись, и по подбородку потекла кровь из прокушенной губы.

— Дыши, Кай, — говорил Алекс. — Слышишь меня? Дай телу ритм. Вдох короткий. Теперь выдох. Ещё раз. Не запирай грудь, тебе сейчас нельзя запирать грудь.

Как будто я запирал её по собственному желанию.

Пытался поймать его счёт. Один вдох всё же прошёл. Второй застрял. На третьем грудной узел сжался так сильно, что мир сузился до белой точки, висящей перед глазами.

Пых подбежал со стороны печи и прыгнул мне на грудь. Алекс махнул рукой, хотел убрать его, зверёк увернулся и взлетел выше, прямо на лицо. Горячие лапы коснулись лба. Хвост лёг поперёк волос.

И мне стало легче.

Совсем немного. Белая точка расширилась, воздух прошёл в лёгкие, а сведённые пальцы разжались. Внутри огненного гула появился другой ритм: быстрый, частый, живой. Ядро Пыха пульсировало возле моего лба и каким-то образом собирало рассыпавшийся Огонь вокруг себя. Часть жара потянулась вверх и перестала давить на сердечный узел.

Зверёк пискнул. В этом писке слышалось возмущение, будто я опять мешал ему спокойно поесть.

Алекс уже тянулся к следующей склянке.

— Пых, — выдавил я.

— Что?

— Пых.

Рыжий замер. Посмотрел на зверька, потом на меня. Через связь прошёл новый расчёт. Сначала расплывчатый: два огненных ядра рядом, одно огромное и рваное, второе маленькое, устойчивое. Затем он наложил ритм Пыха на толчки Костного Очага. Линии совпали на коротком участке, разошлись, снова совпали.

Алекс снял зверька с моей головы. Облегчение исчезло сразу, и меня опять свело.

— Верни, — прохрипел я.

— Понял. Кажется, понял.

Он держал Пыха обеими ладонями и смотрел так пристально, что зверёк перестал вырываться. Внутри общей связи одна за другой раскрывались страницы, которые видел только Алекс. Я улавливал отдельные картины: старый свиток из Башни Целителей, рисунок человека рядом с духовным зверем, общий круг Ци, разделённый узким мостом.

— Был свиток, — заговорил Алекс, обращаясь уже ко всем, и потёр лицо ладонью, будто отгонял сон. — В Башне Целителей Духа, среди старья, до которого лет сто никто не дотрагивался. Там писали, что при переходе через высший барьер практик иногда связывает дыхание с фамильяром своей стихии, и второй контур держит ритм, забирает часть перекоса на себя. Мы над этим свитком смеялись, помню. Всей кельей смеялись, называли лекарской сказкой для тех, кто верит в говорящих зверей. — Он помолчал, взглянул на Пыха. — Похоже, зря смеялись. У Кая с ним связь уже есть. Слабая. Но есть.

— Пых поможет? — спросил Ульф.

— Может помочь. Ему будет больно. Если поток окажется слишком сильным, пострадает ядро.

Ульф побледнел. Он протянул руки к зверьку, затем остановился, словно боялся прикоснуться.

— Кай и Пых умрут?

Алекс отвёл взгляд от него.

— Сейчас Кай идёт к барьеру без устойчивого ритма. Это уже происходит, Ульф. Я не могу остановить процесс. Пых дал ему вдох одним прикосновением. Значит, шанс есть.

— Ульф не хочет, чтобы кто-нибудь умирал.

— Я тоже.

Пых повернул голову к великану. Усики на его морде светились тонкими искрами. Ульф всхлипнул, опустился возле нас и подставил ладонь. Зверёк коснулся её носом.

— Пых хороший, — сказал великан. — Пых, помоги Каю. Только сам тоже живи, ладно? Ульф тебе семечек даст. Много. И булку даст, хотя булку воровать нельзя. Ты только помоги и живи.

Зверёк затрещал, будто спорил насчёт булки, потом сам перебрался в руки Алекса.

— К Нижнему Котлу, — проговорил рыжий. — Связь должна быть короткой. Уберите рубаху. Ульф, держи Кая за плечи, только не дави на грудь. Торн, лежи, я тебя вижу.

— Да лежу я.

Алекс расстегнул остатки рубахи и освободил живот. Пыха положил чуть ниже пупка, прямо над Нижним Котлом. Зверёк сперва распластался, цепляясь коготками за кожу. Его шерсть была горячей, однако рядом с тем, что творилось внутри, прикосновение ощущалось прохладным.

[ТЕЛО ПЕРЕСТРАИВАЕТСЯ ПОД ДЕВЯТУЮ: 98,16 %.]

[РЯДОМ ЕСТЬ ЧУЖОЙ ОГОНЬ, БЛИЗКИЙ ВАШЕМУ.]

[УГЛЕВИК ОГНИСТЫЙ «ПЫХ». ЕГО РИТМ СПОСОБЕН ДЕРЖАТЬ ВАШ.]

[ОН ДОЛЖЕН ВОЙТИ САМ. ЗАСТАВИТЬ НЕЛЬЗЯ.]

Должен сам.

Вот значит как. Система ждала его согласия, как ждала согласия Виго перед установкой проводника. Я хотел сказать Алексу, чтобы он ничего не делал силой, но язык опять перестал слушаться. Через связь всё же прошёл смысл, и рыжий ответил коротким кивком.

— Пых должен войти сам. Я только открою путь.

Он положил два пальца рядом со зверьком и подвёл свою Ци к краю Нижнего Котла. Тонкая лекарская нить легла между нами, обозначив направление. Пых приподнялся. Его шерсть разгорелась от тёмно-вишнёвой у лап до белого света на загривке.

Первый контакт ударил болью сразу по обоим.

Зверёк взвизгнул и отскочил. На коже остались четыре красные точки от когтей. Ульф вскрикнул, потянулся к нему, но Пых уже развернулся. Постоял возле моего бока, дрожа всем телом, посмотрел на меня бусинами глаз и снова шагнул к Нижнему Котлу.

Сам.

[ДОБРОВОЛЬНОЕ СОПРЯЖЕНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО.]

Огонь вспыхнул вокруг нас.

Он прошёл по коже тонкой плёнкой, осветил руки Алекса снизу и поднялся над грудью. Берта отшатнулась к лежанке. Мартен схватил со стола миску с водой, потом замер, догадавшись, что лить её сейчас нельзя. Ульф остался на коленях, прикрыв лицо предплечьем. Пламя лизало его рукав и не цеплялось за ткань, хотя жар заставил воздух дрожать.

Пых горел сильнее. Его тело превратилось в маленький сгусток бело-оранжевого света. Через соприкосновение я чувствовал ядро зверька, чувствовал его быстрый ритм и испуг, который он всё равно удерживал. Часть моего Огня входила в этот ритм, проходила короткий круг и возвращалась уже ровнее. Пых выправлял край, который всякий раз пытался сорваться. Весь поток оставался моим, зверёк лишь держал его ритм.

[98,74 %.]

[98,91 %.]

Положил ладони возле него. Руки дрожали так сильно, что с первого раза я промахнулся. Алекс поймал правое запястье и помог опустить пальцы на огненную шерсть.

Больно было Пыху — это чувствовалось через весь контур, и от этого собственная боль вдруг стала проще. Её можно было терпеть, а вот чужую требовалось ограничивать.

Собрал Инь вдоль позвоночника и провёл к Нижнему Котлу. Холод встретился с Огнём возле края парного круга. Пых пискнул, шерсть у него потемнела, затем снова вспыхнула. Я уменьшил поток и попробовал ещё раз, уже через Очаг Равновесия. Инь легла снаружи тонким кольцом, удерживая жар внутри моего тела.

Вот так.

Алекс почувствовал поправку и убрал свою нить. Теперь контур держался на нас с Пыхом.

[99,02 %.]

На этой отметке всё остановилось.

Поток Камня продолжал идти. Кости гудели, Ци заполняла каждое русло, а последняя часть перестройки словно упёрлась в закрытую дверь. Система выделила грудной узел. Именно там оставался чужой рисунок, снятый с Раймо, оборванный в момент смерти. Тело воспроизвело его почти целиком и дошло до места, которого в отклике уже не существовало.

[ДАЛЬШЕ ОБРАЗЕЦ ОБРЫВАЕТСЯ.]

[ЧЕЛОВЕК, С КОТОРОГО ОН СНЯТ, УМЕР РАНЬШЕ, ЧЕМ ЕГО ПОТОК ЗАМКНУЛСЯ.]

[ВАШ ПОТОК ИДЁТ ТУДА ЖЕ. ГРУДНОЙ УЗЕЛ РАЗОРВЁТСЯ.]

Ну конечно. Я убил его прежде, чем увидел, как его поток замыкает круг. Шаблон обрывался там, где легла моя ладонь, и мой собственный поток шёл теперь в тот же обрыв.

Перед глазами возник Раймо. Сначала маска с медными заклёпками. Потом обычное лицо, перекошенный рубцом подбородок и кровь возле рта. Он сидел в грязи и говорил, что всё равно продаст нас.

Лицо приблизилось.

За ним открылся тёмный ход, уходящий куда-то сквозь собственные меридианы. Меня потянуло туда. Комната исчезла. Голоса остались далеко, даже плач Ульфа превратился в слабый гул. Впереди двигался Огонь, рядом с ним мелькали голубые прожилки Камня, а под всем этим шёл быстрый ритм Пыха.

Чужая схема довела меня до двери, а дальше пути не было.

Значит, хватит идти по чужому.

Эта мысль появилась спокойно. Раймо дошёл до девятой ступени своим способом. Он уплотнял Землю и проталкивал через неё Ветер, поддерживал больную ногу силой, носил маску и зарабатывал ударами. Его устройство помогло мне добраться сюда, только последнюю часть оно дать уже не могло. Да и зачем мне его последняя часть?

Я провёл внимание назад, к Пыху. Зверёк держал круг из последних сил — его ритм стал реже, свет ослаб, однако он всё ещё оставался рядом.

Только бы не утащить его следом.

Перестал давить на барьер. Огонь сразу поднялся выше, пытаясь занять освободившееся место, и я позволил ему пройти. Инь удержала края. Земля приняла давление в костях. Парный ритм Пыха показал миг, когда поток можно вернуть к началу.

Я замкнул его сам.

Грудной узел раскрылся.

Мир рванулся вперёд. Тёмный ход понёс меня через круговорот Ци, так быстро, что отдельные каналы слились в одну огненную стену. Лицо Раймо возникло ещё раз, совсем близко. Он смотрел без прежней уверенности. Затем черты распались. Кожа ушла светлыми хлопьями, рубец раскололся тонкой линией, глаза рассыпались искрами. За ними открылась структура чужого потока, уже лишённая человеческого облика, и следующий оборот втянул её в общий круг.

Я не знал, что именно видел. Память. Отпечаток. Может, Ульфов мертвец действительно стоял где-то рядом и сейчас уходил. Ответа не было.

Зато был Пых.

Его ритм ударил мне навстречу, и вся сила Камня вошла в замкнувшийся контур.

Вспышка получилась белой.

Потом стало темно.

Сознание вернулось вместе с запахом подпалённых волос.

Открыл глаза и увидел над собой Ульфа. Великан плакал, губы у него шевелились, а слов я сперва не слышал. Чуть дальше склонился Алекс. Рыжие волосы выбились из завязки и свисали ему на лицо.

— Пых, — сказал я.

На этот раз голос сработал.

Алекс сразу отодвинулся. На моём животе лежал тускло-рыжий зверёк. Шерсть потемнела почти до бурой, хвост не светился. Я коснулся его пальцем и почувствовал слабое тепло.

Пых дёрнул ухом.

Потом приоткрыл один глаз и сердито пискнул.

Ульф заревел так, что Виго у стены выругался. Великан подхватил зверька обеими ладонями, прижал к лицу и начал обещать ему семечки, булки и отдельную миску, запутавшись уже на второй фразе. Пых терпел некоторое время, затем укусил его за нос. Слабо, без огня, но вполне убедительно.

Прежде чем разбираться с чем-либо ещё, я поймал слухом знакомое тиканье — затвор Исы у Виго в груди щёлкал ровно, без сбоев. Видимо, тело само проверило это раньше головы.

— Проводник цел? — спросил я.

— Жар прошёл совсем рядом, — отозвался Алекс, уже наклонившись к Виго. — Резервуар пришлось проверить дважды, на всякий случай. Серебро внутри выдержало, состав идёт ровно, как шёл.

Я вдохнул.

Воздух вошёл до самого дна. Грудной узел больше не сжимался. Костный Очаг работал ровно, и каждый толчок проходил через весь скелет, возвращаясь в Нижний Котёл. Тело ощущалось странно цельным. Даже больное плечо теперь существовало внутри общей картины: трещины в мышцах, ушиб возле сустава, растянутая связка. Я видел повреждения почти так же ясно, как вижу непроваренный шов.

Перед глазами один за другим начали появляться системные окна.

[ТЕЛО ПЕРЕСТРОЕНО ПОЛНОСТЬЮ: 100 %.]

[ВЫСШИЙ БАРЬЕР ЗАКАЛКИ ПРЕОДОЛЁН.]

[ДОСТИГНУТА ДЕВЯТАЯ СТУПЕНЬ ЗАКАЛКИ ТЕЛА.]

[ФИЗИЧЕСКИЙ СОСУД ЗАВЕРШЁН.]

[ДАЛЬНЕЙШИЙ ПУТЬ: ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА.]

Следующее окно развернулось шире.

[ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ В ТЕЛЕ:]

[— МЕРИДИАНЫ ПРОПУСКАЮТ ВДВОЕ БОЛЬШИЙ ПОТОК БЕЗ ОЖОГА ИЗНУТРИ.]

[— КОСТИ ЗАМКНУТЫ В КРУГ: РЕЗЕРВ ЦИ ВОССТАНАВЛИВАЕТСЯ ДАЖЕ В БОЮ И ВО СНЕ.]

[— ГРУДНЫЕ УЗЛЫ БОЛЬШЕ НЕ РВУТСЯ ОТ СОБСТВЕННОЙ СИЛЫ.]

[— ПРИНЯТЫЙ УДАР РАСХОДИТСЯ ПО ВСЕМУ СКЕЛЕТУ: ФИЗИЧЕСКИЙ УРОН — 30 %.]

[— ПРЕДЕЛ ВНУТРЕННЕГО ДАВЛЕНИЯ ЦИ: + 60 %. ТЕХНИКИ МОЖНО ДЕРЖАТЬ ДОЛЬШЕ И БИТЬ ТЯЖЕЛЕЕ.]

[— РЕГЕНЕРАЦИЯ: + 200 %. ГЛУБОКАЯ РАНА ЗАТЯГИВАЕТСЯ ЗА ДНИ, НЕ ЗА НЕДЕЛИ.]

[ДРЕВНИЙ ДУХОВНЫЙ КАМЕНЬ: ЦЕЛОСТНОСТЬ СОХРАНЕНА.]

[ПОГЛОЩЕНО: 69 %.]

Прежде камень отдавал около трети за раз, и я привык считать это его пределом. За одну ночь он выложил почти вдвое больше. Откуда у него вообще берётся запас, я понимал смутно. Ясно было одно: три десятка в запасе, а дальше у меня останется просто красивый камень. Это настораживало.

Цифры шли дальше, однако я убрал подробности на край зрения. Голова и без того гудела. Алекс держал пальцы у моего запястья и через общую связь проверял поток. Его тревога понемногу ослабевала.

— Девятая, — сказал я.

— Я вижу, — тихо ответил он и тут же поправился, заметив Берту с Мартеном: — По циркуляции вижу. Она замкнулась. Пока лежи.

— Сговорились вы с Виго, что ли?

— Он хотя бы этой ночью умирал, а у тебя такого оправдания нет.

Система продолжала выдавать изменения.

[НАВЫК «КОСТНЫЙ ОЧАГ» УСИЛЕН.]

[ЦИ, НЕ УШЕДШАЯ В УДАР, ВОЗВРАЩАЕТСЯ В КОСТИ, А НЕ РАССЕИВАЕТСЯ. РАСХОД ТЕХНИК — 25 %.]

[НАВЫК «ОЧАГ РАВНОВЕСИЯ» УСИЛЕН.]

[ОГОНЬ, ЛЁД, ЗЕМЛЯ И КИСЛОТА ТЕПЕРЬ В СОВЕРШЕНСТВЕ СЛУШАЮТСЯ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ. МОЖНО ГРЕТЬ ОДНОЙ РУКОЙ И СТУДИТЬ ДРУГОЙ.]

[НАВЫК «КОНТРОЛЬ ПОТОКА» ПОВЫШЕН.]

[МОЖНО ПЕРЕКРЫТЬ ОДНУ СОБСТВЕННУЮ ВЕТВЬ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЯ ОСТАЛЬНЫЕ. ПРИМЕНЕНИЕ: ДЕРЖАТЬ ВЫСОКОДУХОВНЫЙ РАСПЛАВ ГОЛОЙ РУКОЙ; ОТСЕЧЬ ОТРАВЛЕННУЮ КОНЕЧНОСТЬ ОТ ТЕЛА.]

На этой строке внутри поднялся профессиональный интерес. Зажать одну ветвь и оставить все остальные в работе. Значит, можно брать раскалённую заготовку из очень сложного металла голой ладонью, перекрыв только ту ветвь, которая передаёт жар в тело. Значит, можно отсечь укушенную руку от остального тела раньше, чем яд дойдёт до сердца. Руки сами захотели металла. Ладно, металл подождёт. Алекс вон смотрит так, будто заранее услышал мои мысли и собирается связать меня полотном.

[ «ЗРЕНИЕ ТВОРЦА» ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛО: ОСТАТОЧНЫЙ СЛЕД.]

[ГЛЯДЯ НА ЧЕЛОВЕКА ИЛИ НА ВЕЩЬ, ВЫ УВИДИТЕ, ЧТО С НИМИ ДЕЛАЛИ ЦИ И ЧЬЕЙ РУКОЙ. СЛЕД ЧИТАЕТСЯ ДО СУТОК.]

[ «ВЛИВАНИЕ ДУХА» ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛО: РАБОТА ПО ЖИВОМУ.]

[РАНЬШЕ ВЫ ВЛИВАЛИ ЦИ В ОСТЫВАЮЩИЙ МЕТАЛЛ. ТЕПЕРЬ МОЖНО ОТМЕРЯТЬ ЕЁ ПОД ЧУЖОЕ СЕРДЦЕ И ДЫХАНИЕ.]

[ПРИМЕНЕНИЕ: ЗАПУСК ОСТАНОВИВШЕГОСЯ СЕРДЦА; РАЗГОН ЗАСТОЯ В МЕРИДИАНЕ.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОШИБКА В ДОЗЕ УБИВАЕТ С ПЕРВОГО РАЗА.]

Запуск сердца и остановка сердца стояли у неё в одном окне, через запятую. Одна ладонь под грудину, одна сжатая капля Огня, и вся разница умещалась в дозе. Система честно предупреждала об этом в последней строке, и от её честности становилось неуютно.

Появились ещё строки.

[ОТКРЫТА ТЕХНИКА: «ЗАМКНУТЫЙ ГОРН».]

[СИЛА ОСТАЁТСЯ ВНУТРИ ТЕЛА И НЕ УХОДИТ В ВОЗДУХ.]

[УДАР И СКОРОСТЬ РАСТУТ, ПРИ ЭТОМ ДАЖЕ ПРАКТИК РЯДОМ НЕ ПОЧУЕТ ВАШЕЙ СТУПЕНИ.]

[ЦЕНА: ДАВЛЕНИЕ КОПИТСЯ ВНУТРИ. ДЕРЖАТЬ ДОЛГО НЕЛЬЗЯ.]

Вот это в Соль-Арке стоило дороже любого удара. Город, где восьмая ступень считается событием, теперь сможет смотреть на меня и видеть кузнеца третьего нижнего разряда с годом привратного стояния. Дом Сильных со своими замерами может подождать — пусть попробуют увидеть какой я ступени.

Следующее сообщение заставило меня посмотреть на Пыха. Он уже сидел в ладонях Ульфа и пытался выковырять семечко из кармана великана, хотя лапы у него ещё дрожали.

[ОТКРЫТА ТЕХНИКА: «ЖИВОЕ СОПРЯЖЕНИЕ».]

[У ВАС С ФАМИЛЬЯРОМ ТЕПЕРЬ ОДИН ОГОНЬ НА ДВОИХ. СВЯЗЬ ПОСТОЯННАЯ.]

[ПАРНАЯ ТЕХНИКА «ОБЩИЙ ОГОНЬ»: ОН ВЫРАВНИВАЕТ ВАШ ПОТОК, КОГДА ТОТ СРЫВАЕТСЯ. ВЫ ОТДАЁТЕ ЕМУ СИЛУ, КОГДА ЕЕ НЕ ХВАТАЕТ ЕМУ.]

[РАБОТАЕТ ТОЛЬКО ПО СОГЛАСИЮ ОБОИХ. ПЕРЕБЕРЁТЕ ДОЛЮ — СОЖЖЁТЕ ЕГО ЯДРО.]

[ЗВЕРЬ ВЫГОРЕЛ ПОЧТИ ДОТЛА.]

[ЕМУ НУЖНЫ ЕДА, ТЕПЛО И СОН. ОГОНЬ ОТ НЕГО НЕ ТРЕБОВАТЬ.]

— Пыху есть надо, — сказал я.

— Ульф уже даёт, — отозвался великан, размазывая слёзы по лицу. — Только мало даёт, потому что Алекс сказал понемногу.

— И правильно сказал.

Пых наконец добрался до семечки и сердито захрустел, видимо подтверждая, что вопрос жизни и смерти решён и теперь можно перейти к важному.

Я уже собирался закрыть окна, когда свет перед глазами изменился. Обычные строки были белыми с лёгкой примесью огня. Новое сообщение проступало серым, а по краям букв шёл тёмный дым.

[ОБНАРУЖЕНА НОВАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ СИГНАТУРА.]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: ТЁМНАЯ ЦИ.]

В груди неприятно шевельнулось.

«Система, источник.»

Ответ появился сразу.

[ИСТОЧНИК: ВАША СОБСТВЕННАЯ ЦИ.]

[ВЫ НАУЧИЛИСЬ ВХОДИТЬ В ЧУЖОЕ ТЕЛО БЕЗ ЕГО СОГЛАСИЯ И ЛОМАТЬ ТАМ ГЛАВНОЕ.]

[ЭТО НЕ СКВЕРНА И НЕ БОЛЕЗНЬ. ЭТО ПРОСТО ТО, КАК ВЫ ТЕПЕРЬ УМЕЕТЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СИЛОЙ.]

Вспомнилась его грудь под ладонью. Первый удар Магмы сбил Ветер. Второй разрушил Землю возле плеч. Потом я нёс его к свалкам, дал Торну отойти и положил руку на узел уже без ярости боя. Там имелось время остановиться. Имелась возможность отпустить. Я всё равно выбрал.

[ОТКРЫТО НАПРАВЛЕНИЕ: «ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА».]

[КАСАНИЕМ РУКИ ВЫ ТЯНЕТЕ ЦИ ИЗ ЧУЖОГО МЕРИДИАНА СЕБЕ. ЧЕЛОВЕК СЛАБЕЕТ, ВЫ СИЛЬНЕЕТЕ.]

[ТАК МОЖНО ВЫЧИСТИТЬ ЗАСТОЙ У БОЛЬНОГО — ИЛИ ОБЕССИЛИТЬ ПРАКТИКА ЗА НЕСКОЛЬКО СЕКУНД.]

[НУЖНО КАСАНИЕ. ЧУЖАЯ ВОЛЯ МЕШАЕТ. ВЗЯТАЯ ЦИ ОСТАЁТСЯ ЧУЖОЙ ВНУТРИ ВАС.]

Следующее окно легло поверх первого.

[ОТКРЫТО НАПРАВЛЕНИЕ: «УДЕРЖАНИЕ УЗЛА».]

[ВЫ ЗАЖИМАЕТЕ УЗЕЛ В ЧУЖОМ ТЕЛЕ И ДЕРЖИТЕ. ПОКА ДЕРЖИТЕ — ЕГО ТЕХНИКА НЕ СРАБОТАЕТ, А РУКА ИЛИ НОГА НЕ ПОСЛУШАЕТСЯ ХОЗЯИНА.]

[ДЕРЖАТЬ НУЖНО БЕЗ ОСЛАБЛЕНИЯ ВНИМАНИЯ.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НАЖМЁТЕ СИЛЬНЕЕ НУЖНОГО — ПОКАЛЕЧИТЕ НАВСЕГДА.]

Алекс всё ещё держал меня за запястье.

Стоило посмотреть на его пальцы, как Зрение Творца раскрыло тонкие меридианы под кожей. Я увидел слабый поток лекарской Ци, который входил в ладонь и возвращался к локтю. Рядом сразу возникло понимание. Достаточно чуть повернуть собственный контур, зацепить эту ветвь и потянуть. Совсем немного. Рыжий ослабеет, его Ци войдёт в меня, и я даже смогу выбрать, куда её направить.

Мысль оказалась пугающе простой.

Я убрал руку.

Алекс поднял взгляд.

— Что?

— Потом, — ответил я. — Сначала проверь Пыха. Потом Виго. Потом Торна. Меня можешь оставить последним.

— Ты только что прорвался на девятую ступень, едва не разорвав себе грудной узел.

— Значит, живой. Очередь остальных раньше.

Он смотрел ещё несколько мгновений, видимо чувствуя через связь, что я закрыл от него часть системных окон. Потом кивнул. Спрашивать при Берте и Мартене всё равно было нельзя.

Ульф вдруг перестал плакать. Он смотрел за моё плечо, туда, где раньше стоял Раймо.

— Ушёл? — спросил я.

Великан долго молчал. Пых хрустел семечкой у него в ладонях.

— Не знает Ульф, — сказал он наконец. — Его вроде нет. Только там серое осталось. Как дым, когда печь погасла.

Я повернул голову. У стены по-прежнему висела одежда, под ней темнела сырая побелка. Ничего больше увидеть не удалось.

Снаружи били молоты. Утро разгоралось, работа шла своим порядком, и где-то за Моррой была Эйра, пока я лежал на полу дома, где за одну ночь успел вернуть человеку сердце, отнять чужое и дойти до последней ступени Закалки.

Перед глазами всё ещё висели две тёмные ветви.

Закрыл их.

Они послушно исчезли, хотя ощущение осталось в пальцах.

Эйра проснулась задолго до первого боя Часов и некоторое время лежала с открытыми глазами, слушая гостиницу. В стене шуршала мышь, на нижнем этаже звякнула заслонка печи, потом смотритель прошёл по коридору, волоча левую ногу. В их с Каем комнате — Эйра была одна. Такая же тишина стояла напротив, у Алекса, и дальше в комнатах, где ночевали Ульф с Торном.

Вчера она проверяла эти двери дважды. Первый раз вернулась от Ильзы ещё засветло и решила, что мужчины задержались за Моррой. Второй раз поднялась после ночного боя Часов, накинула рубаху и дошла до лестницы, потому что снизу послышались шаги. Поднимался пьяный торговец полотном. Он долго искал свою дверь, дважды приложил ключ к стене, после чего уснул прямо у порога. Кай так и не появился.

Теперь за окном уже серело, а его все не было.

Эйра села, провела ладонями по лицу и посмотрела на вторую половину кровати. В первые ночи ей нравилось просыпаться от чужого тепла рядом, хотя она долго привыкала к тому, что ночью можно просто протянуть руку и найти человека. Сегодня простыня возле стены была холодной.

На сундуке лежал свёрнутый лист с печатью Дома Цехов. Вчера она прятала его под рубахами, словно украденную вещь, хотя получила бумагу законно, заплатила положенный сбор и поставила имя собственной рукой. Ильза велела молчать до первой переписи. Объяснение звучало разумно: если Ланцо увидит заявление раньше, он вернёт его Каю для согласия и впишет Эйру обратно в его двор, а после переписи для отмены уже потребуется заседание. Вроде всё сходилось — и всё-таки всякий раз, когда Эйра смотрела на печать, ей вспоминалось лицо Кая у задней стены «Трёх Балок». Он тогда сказал, что пробу она выбьет себе сама, и удержался от обещаний помочь. Именно этого ей, наверное, и хотелось. Ещё недавно хотелось точно.

Она встала, умылась холодной водой и затянула волосы туже обычного. Кожаный наруч лёг на левое запястье, закрыл старый ожог. Поверх рубахи Эйра надела рабочую куртку, убрала лист за пазуху и снова остановилась возле кровати.

Можно было остаться. Дождаться хотя бы полудня, сходить к квартальному, спросить на Кожевенном мосту. Мысль возникла ещё ночью и теперь вернулась в третий раз, а следом пришла другая: Кай ушёл по собственному делу и тоже ничего ей заранее не сказал, значит, всё правильно, так и выглядит та самая свобода, о которой они говорили. Эйра всё-таки взялась за ручку двери, постояла немного и вышла.

Внизу Марта уже вытаскивала из печи первые лепёшки. Увидев одну Эйру, она заглянула ей за плечо, затем быстро отвела глаза и принялась смахивать муку со стола.

— Твои опять загуляли? — спросила кухарка. — Здоровяк вчера к ужину не пришёл, я ему кашу держала до полуночи. Пыху семечки тоже остались. Уже думала, мышь эта огненная где-нибудь склад спалила и все вокруг неё бегают.

— Вернутся.

Голос прозвучал уверенно. Марта, кажется, поверила. Сама Эйра — чуть меньше.

Кухарка завернула две лепёшки в полотно и протянула ей. Одну Эйра взяла, вторую хотела вернуть, однако Марта уже отвернулась к печи.

— На пустой живот у горна встают только дураки и люди, которых хозяин плохо кормит. Ты вроде к первым пока не относишься.

— А ко вторым?

— Это уж сама решай.

Эйра убрала лепёшки в сумку и вышла.

После ночного дождя Медный Ряд блестел от воды. В канавках плыл угольный сор, над крышами лежал дым ранних горнов. Мастера открывали ворота, подмастерья выставляли к стенам корзины с товаром, и обычный распорядок улицы понемногу собирался вокруг неё. Здесь каждый знал, куда идёт. Эйра тоже знала адрес, только это почему-то не помогало.

Ильза ждала во дворе. Створки её кузни уже стояли открытыми, в горне горел молодой огонь, а на малой наковальне лежала короткая полоса светлого железа. Рядом хозяйка поставила второй молоток, легче своего. Под стеной обнаружился табурет с кружкой горячего отвара.

— Опаздания у меня запрещены, — сказала Ильза.

Эйра посмотрела на улицу. Часы ещё не ударили.

— Первый бой только будет.

— Значит, сегодня пришла вовремя. Ешь, пока горн набирает жар.

В голосе Ильзы отсутствовала привычная колкость. Эйра задержалась у ворот, ожидая продолжения, потом всё-таки прошла под навес. Отвар пах смородиновым листом и чем-то горьким. Кружка грела ладони.

— Кай вернулся? — спросила Ильза, поправляя уголь кочергой.

— Нет.

Молоток в её руке замер возле края горна, потом двинулся дальше.

— Остальные?

— Тоже.

— В Заречье люди пропадают легко.

Эйра подняла глаза.

— Это должно меня успокоить?

— Я тебя успокаивать не умею. К полудню можешь послать мальчишку к мосту, если вестей не будет. Сейчас поешь.

Это уже больше походило на Ильзу. Эйра отломила край лепёшки, прожевала, почти не чувствуя вкуса. Хозяйка кузни занялась заслонкой и больше вопросов не задавала. Такая сдержанность тоже помогала. Разговор о Кае мог растянуться на всё утро и ничего не изменить, а здесь имелся металл, требовавший рук.

Когда полоса прогрелась, Ильза вытащила её клещами и уложила поперёк наковальни. Заготовка состояла из двух частей. Сварной шов уже прихватили, рядом с ним темнело узкое утолщение, которое легко было пережечь при повторном нагреве.

— Покажи свой Ветер, — сказала она. — Здесь можешь пользоваться Ци сколько потребуется. Мой двор записан под плотные потоки.

Эйра поставила кружку. Подошла, осмотрела шов и коснулась полосы двумя пальцами. Железо отдавало тепло неровно. Середина успела потемнеть, утолщение возле края всё ещё держало жар.

— Что из неё будет?

— Скоба на воротную ось. Хозяин двора любит широкие створки и каждую зиму удивляется, отчего они провисают.

— Тогда здесь лишнее снимется.

— Если сумеешь снять и сохранить шов.

Эйра взяла молоток. Ильза отступила к мехам. Ждала.

Ци Ветра поднялась от Нижнего Котла тонким холодным движением, прошла вдоль рук и обернула заготовку. Воздушный кокон сомкнулся вокруг железа. Эйра повела поток от утолщения к шву, вернула тепло в нужный участок и удержала его там. На Штормовой Гряде такой приём экономил уголь. Ветер уносил жар быстрее, чем мастер успевал поднять молот, поэтому Хальвар учил хватать тепло и загонять обратно в железо.

Первый удар лёг рядом со швом. Второй вытянул край. Эйра изменила направление кокона, и окалина прошла по поверхности тёмной волной, оставив чистую полосу. Ильза один раз качнула мехи. Этого хватило. Заготовка приняла новый жар, а соседний участок сохранил прежний цвет.

Работа оказалась маленькой, зато честной. Железо отвечало на каждый удар, и через несколько минут тревога о пустых комнатах отступила куда-то к краю мыслей. Эйра слышала металл. Остальное пока могло подождать.

Она закончила шов, перевернула скобу и положила молоток.

Ильза подцепила заготовку клещами, осмотрела боковой свет, затем постучала ногтем возле соединения. Эйра ждала привычного «кривовато». Слово уже почти прозвучало у неё в голове.

— Хорошо, — сказала Ильза.

Эйра не сразу поняла и переспросила, будто ослышалась:

— Что?

— Слух испортился? Хорошо сделано. Тепло удержала чисто, край не повело. Ещё два удара дали бы лишнюю толщину, и ты остановилась вовремя. — Ильза опустила скобу на верстак. — Такую руку в помощницах держать глупо.

Похвала легла внутрь горячее отвара. Эйра отвела взгляд, поправила молоток на доске и всё же позволила себе улыбнуться. Ильза заметила, конечно. Она замечала почти всё.

— Здесь будет моя наковальня? — спросила Эйра. — У стены места хватит, если отодвинуть ящик. Или возле задней двери.

— Здесь ты станешь работать первое время. Дальше будет другой двор.

— Какой?

— Кузнечный. С хорошим горном и жилым домом. Я открываю вторую мастерскую.

Эйра снова посмотрела на неё. Ильза говорила спокойно, словно решение существовало давно и требовало только подходящего дня для объявления.

— Кто там будет стоять?

— Ты.

— Одна?

— Одна ты едва ли управишься. Найму людей. Двоих уже смотрю, ещё одного приведёт Тобиас, если договорится с его мастером. При дворе понадобятся молотобойцы и подмастерья. Ты встанешь старшей у горна.

Слова приходили слишком быстро. Собственный рабочий угол Эйра представляла. Отдельную строку в книге тоже. Иногда думала о дне, когда впервые поставит своё клеймо на железо. Здесь ей предлагали целый двор и людей, которые станут ждать её распоряжений. Радость поднялась сразу, широкая, почти детская, и на мгновение вытеснила всё остальное.

— Я буду старшей? — переспросила она.

— Именно это я сказала. Хорошую руку не часто встретишь, чтобы упускать её ради чужой гордости. Ты вырывала каждое место зубами — оттого и ждёшь, что горн снова придётся отвоёвывать заново. А я просто забрала добрый металл, пока его не расхватали другие.

Ильза произнесла это с сухой удовлетворённостью мастера, нашедшего добрый металл в дешёвой партии. От её слов хотелось расправить плечи, и Эйра расправила их, хотя тут же вспомнила про бумагу за пазухой и спросила уже другим, более деловым голосом:

— Моя строка стояния останется отдельной?

— Останется. Все изделия, которые сделаешь сама, писец внесёт под твоим именем и моей ответственностью. Клеймо до пробы будет моё, порядок этого требует. Через год Тобиас станет вторым поручителем, если ты к тому времени не разучишься слышать железо.

— А учиться у тебя я буду когда?

Ильза задержалась возле верстака. Совсем ненадолго. Повернула скобу другой стороной и провела ногтем по шву, который уже проверяла.

— Будем разбирать работу. Я стану приходить.

— Часто?

— Насколько потребуется.

— Кто принимает заказы? Кто ведёт расчёт? Если люди наняты тобой, они станут слушать меня либо ждать твоего слова?

— Для первого утра ты задаёшь слишком много вопросов.

— Ты сама сказала, что я буду старшей.

Ильза подняла взгляд. Радушие ещё оставалось в её лице, только теперь держалось возле самого края, и под ним проступила знакомая жёсткость.

— Потому и спрашиваешь верно. Заказы пойдут через моё имя. Запись твоих изделий останется отдельной. Плату получишь мастерскую, выше той, что положена стоящей. Люди будут знать, кого слушать возле горна. Прочее устроим по ходу.

Ответ вроде бы содержал всё нужное. И всё-таки вокруг него оставалось пустое место. Ильза знала, кто будет принимать деньги. Уже выбрала людей. Наверняка знала и двор. Про обучение она сказала меньше всего.

Эйра взяла кружку, обнаружила, что отвар остыл, и допила одним глотком.

— Где он?

— Пойдём. Лучше один раз увидеть.

Они закрыли горн, велели подмастерью Ильзы следить за жаром и вышли в Медный Ряд. Улица уже наполнилась людьми. Возле лавки замочника грузили в тележку связки железных полос, дальше спорили два торговца углём. Эйра шла рядом с Ильзой и пыталась представить будущий двор. Просторный навес. Своя наковальня. Молотобоец, ожидающий её удара.

На первом повороте дорога показалась знакомой.

Угловая водокачка ещё скрывалась за домами, зато в воздухе появился запах сырого камня из её желоба. Эйра замедлила шаг. Ильза продолжала идти, и ей пришлось догнать.

— Мы куда?

— Скоро увидишь.

Они прошли мимо белёной стены, свернули за лавкой замочника. Впереди появились ворота с широкими железными полосами.

Эйра остановилась.

Она помнила эти полосы. Помнила хороший замок и старого Нино, который прятал ключ под слишком широкой курткой. За воротами стоял горн с расширительной камерой. Кай гладил край устья, потом положил ладонь на рог наковальни и закрыл глаза. Ульф уже придумал место для угля. Алекс назвал комнату с вытяжкой подходящей, что для него считалось восторгом. Сама Эйра ходила под навесом и проверяла, как ветер поведёт дым.

Они прожили в том дворе меньше четверти часа, но этого хватило, чтобы место стало общим.

Ильза дошла до ворот и обернулась.

— Ну?

— Это двор Виго.

— Вижу, память у тебя крепкая.

— Кай хочет его купить.

— Хотел. Дом Цехов уже завершает взыскание.

Эйра подошла ближе. На замке висела новая узкая пломба, тёмная после дождя, — раньше её здесь, кажется, не было.

— Ты сказала, что открываешь второй двор.

— Этот и открываю. Как только бумаги пройдут окончательно, выкуплю его у Дома Цехов. Ланцо получит расчёт, Совет проведёт передачу. К началу следующей недели можно будет чистить дымоход.

— Ланцо отдаёт его тебе?

— За деньги люди отдают многое. Он понимает, что пустая мастерская подати не платит.

Эйра смотрела на пломбу, и радость, с которой она ещё недавно представляла собственный горн, продолжала жить внутри и теперь причиняла почти физическую боль — тем более что следом вспомнилось то, о чём Ильза, видимо, надеялась, что Эйра забыла.

— Ты его ненавидишь, — сказала она. — Сама говорила: двадцать два года клещей в руках не держал, своих сажает быстро, чужих годами держит у ворот. А теперь он просто отдаёт тебе лучший пустой двор. И ты же сама зимой сговаривалась с ним про этот двор. А после про устав и про право присмотра объясняла Каю у себя в кузне, он мне всё слово в слово пересказал. «Ланцо ждёт не покупателя, Ланцо ждёт похорон» — так Кай передал твои слова, я их запомнила. Уже тогда ты выходит знала про этот двор больше, чем сказала.

Ильза не отвела взгляд, только поправила шнур на пломбе, будто узел сейчас был важнее разговора.

— Про устав я Каю сказала чистую правду и врать про устав не стану ни ему, ни тебе. Двор при живом мастере не продаётся никому — в том числе и мне, так уж он устроен. Оттого уговор с Ланцо и был условным: освободится — беру я, и весь сказ. А чужие замыслы я Каю пересказывать не обязана, у него своя голова на плечах, мог бы и сам меня спросить прямо, коли додумался бы. Когда запись прошла, я оказалась в очереди первой. Только и всего.

— Только и всего, — повторила Эйра. — Ты знала, что мы выбрали именно этот двор.

— Узнала позже.

— И всё равно молчала.

Ильза резко повернулась, и утреннее тепло окончательно сошло с её лица.

— Двор всё равно уйдёт, девочка. От Ланцо, от меня, от кого угодно — но уйдёт. Пусть уж достанется руке, которая умеет держать молот. Родня Ланцо просто сдаст его внаём подороже. Я дала тебе путь к собственному клейму. Отдаю под твою руку мастерскую, на которую иные мастера с бородами облизываются годами. А ты сейчас стоишь у ворот и допрашиваешь меня из-за желания мужчины, который за несколько дней успел переворошить половину Заречья и пропасть там вместе со всеми своими спутниками.

— Он…

Эйра запнулась. Ни одно слово сейчас не выражало нужного.

— Он хотел этот двор, — закончила она. — Мы хотели.

— Вот именно. «Мы». Только запись в Дом Цехов подал он. Разряд получил он. Тебя вписали работницей. Я предлагаю место, где твоего имени в книге станет больше.

Слова ударили точно в ту боль, о которой Эйра сама рассказывала на лавке. Ильза знала, куда бить. Возможно, говорила искренне. От этого стало тяжелее.

Эйра подошла к воротам и коснулась железной полосы. Холодный металл хранил след вчерашнего дождя. За ним она почти слышала будущий горн, придуманный ими с Каем. Теперь в том же дворе могли стоять другие люди и работать под клеймом Ильзы, а старшей назначат её.

— Что случится, если Виго жив? — спросила Эйра.

Пальцы Ильзы на шнуре пломбы застыли.

— Виго умер.

— Его похорон не было.

— В книге появилась запись. Двое мастеров подтвердили смерть.

Эйра почувствовала, как злость поднимается выше горла, и заговорила длиннее обычного — так с ней бывало, когда молчать становилось совсем невозможно.

— Ты сама при мне ругала эту схему. Говорила, что подписывать бумагу о смерти живого мастера — последнее дело, и в пример ставила Тобиаса Меха, который наотрез отказался класть клеймо под такой бумагой, сколько бы Ланцо к нему ни подсылали людей. А теперь покупаешь двор, который освободился ровно этим же способом, — тем самым, который сама называла последним делом. Да еще говоришь что этот Тобиас тебе сам поможет нанять другого мастера. Одо так же схоронили бумагой, раньше срока, раньше правды, лишь бы двор поскорее опустел. Ты это знаешь не хуже меня.

Ильза отпустила пломбу, и голос её стал низким и твёрдым.

— Довольно. Кто подал свидетельство, кто принял запись и почему Ланцо согласился продать двор именно мне, тебя сейчас касаться не должно. Ты стоишь при моём клейме, получишь место, где станешь старшей. Остальными делами занимаюсь я. Занимайся своим железом.

Несколько прохожих уже поглядывали в их сторону. Ильза заметила это и понизила голос, хотя жёсткость никуда не делась.

— Учись различать своё и чужое, девочка. Иначе всю жизнь станешь бегать за чужими бедами и однажды обнаружишь, что собственной работы у тебя нет.

Эйра убрала руку с ворот. Двадцать лет Ильза ковала под именем мужа, не поставив в книге ни одной собственной вещи, — об этом она говорила вчера, и голос у неё тогда звучал так, будто каждый прожитый год по-прежнему лежал внутри горячей окалиной. Теперь та же женщина стояла у чужого двора и объясняла Эйре, какие вопросы ей вообще дозволено задавать при чужом клейме.

— Кай меня после этого не простит, — сказала Эйра тихо.

— Старик умер. Двор Каю всё равно не достанется, его просьба уже ничего не меняет. А ты должна получить своё, пока можешь.

Эйра посмотрела на ворота ещё раз. Слова о Кае были правдой лишь наполовину: даже если бы он простил, сама она всё равно помнила бы, как вошла сюда, зная всё заранее. Пока она ещё не вошла. Пока Ильза только привела её и поставила перед готовым решением, о котором раньше не сказала ни слова.

— Открой, Нино, — кликнула Ильза сторожу, появившемуся возле водокачки. — Покажем будущей старшей её место.

Смотритель узнал Эйру не сразу — прищурился, вгляделся, потом медленно кивнул каким-то своим мыслям: видно, вспомнил, как она стояла здесь же с другими, с высоким северянином и остальными, — и молча полез за связкой ключей.

Эйра шагнула к воротной полосе и положила ладонь на холодное железо, то самое, ещё мокрое после дождя. Стоило переступить порог, и обратно выйти будет нельзя, она понимала это уже совершенно твёрдо: что-то в ней самой развернётся здесь один раз и больше не развернётся назад, и от этого стало холоднее, чем от одного только железа под дождём.

Шаг, который следовало сделать, она так и не сделала.

Эйра осталась стоять посреди улицы.

Сесть у меня получилось с третьей попытки.

В первый раз локоть разъехался по сложенному одеялу, и я снова лёг затылком на свёрнутый плащ. Во второй тело вроде поднялось, только в груди сразу навалилась тяжесть, а перед глазами пошли серые круги. Алекс, который в этот миг проверял Торну щиколотку, даже головы не повернул.

— Ещё раз попробуешь, привяжу к полу.

— Тогда сперва найди верёвку покрепче.

— Берта найдёт. У неё много хорошей верёвки есть, я видел.

Лежанку мне устроили прямо возле стены, между сундуком и столом. Вернее, назвать её лежанкой решил Мартен. На деле подо мной находились два старых одеяла, плащ Торна и мешок с сухой корой, который вытащили из-под верстака. Кора шуршала при каждом движении и впивалась в спину через ткань. Девятая ступень ощущала каждый сучок с такой подробностью, что можно было определить, с какой стороны его рубили.

Очень полезное приобретение, что ни говори. Дом окончательно превратился в лечебницу. Виго лежал на прежнем месте. Торн занял скамью возле печи, вытянув перевязанную ногу на табурет. Для Пыха Ульф соорудил гнездо в корзине, постелив туда кусок старой шерсти и половину собственной рубахи. Я валялся на полу. Алекс переходил от одного к другому и с каждым кругом становился всё мрачнее.

Больным как раз делалось лучше — Виго дышал ровнее, Торн держался бодрее, — только рук у лекаря было ровно две, а лежачих под его присмотром целых четверо, и сна он не видел уже вторые сутки кряду, однако уложить лекаря никто не мог. Берта пыталась сунуть ему миску каши. Рыжий поставил её на подоконник, забыл и вспомнил лишь тогда, когда Пых выбрался из корзины и полез проверять запах. Ульф поймал зверька обеими ладонями, вернул в шерсть и долго объяснял, что лекарская каша ему сейчас тяжела.

— Пыху нужны семечки, — заявил великан. — И тепло. И сон. Кай сказал.

— Кай сейчас лежит на мешке с корой и сам себе ничем помочь не способен, — отозвался Алекс. — Давай всё же я решу, что нужно больным.

— Ульф тоже помогает больным.

— Тогда заставь этого больного лежать.

Он показал на меня. Ульф тут же подошёл и сел рядом, заслонив половину комнаты.

— Кай будет лежать, — сообщил он. — Ульф проследит.

— Предатель.

— Кай сам говорил, что лекаря слушаться надо.

Вот и воспитывай после этого людей.

Слабость тревожила всерьёз. После прежних прорывов тело обычно наполнялось силой раньше, чем успевала утихнуть боль. Даже на Иль-Ферро я вставал почти сразу, хотя внутри всё горело. Теперь Система сообщила про завершённый сосуд, двойной поток и восстановление резерва во сне, а я не мог дотянуться до кружки без того, чтобы рука не задрожала.

Открыл состояние ещё раз. Строки возникли медленно, словно самой Системе тоже требовался отдых.

[ЗАКАЛКА ТЕЛА: ДЕВЯТАЯ СТУПЕНЬ.]

[ФИЗИЧЕСКИЙ СОСУД ЗАВЕРШЁН.]

[ПОСЛЕДСТВИЯ УСКОРЕННОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ СОХРАНЯЮТСЯ.]

[КАНАЛЫ: МНОЖЕСТВЕННЫЕ МИКРОПОВРЕЖДЕНИЯ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ИДЁТ.]

[МЫШЦЫ: ИСТОЩЕНИЕ ПОСЛЕ ДЛИТЕЛЬНОЙ НАГРУЗКИ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОКОЙ; ПИТАНИЕ; РОВНАЯ ЦИРКУЛЯЦИЯ.]

[ПОВТОРНАЯ ПОДПИТКА ДРЕВНИМ ДУХОВНЫМ КАМНЕМ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.]

Последняя строка появилась будто специально для меня.

— Я и не собирался, — пробормотал я.

Алекс наконец обернулся.

— С кем разговариваешь?

— Сам с собой. Ругаю себя дураком, вот и бормочу.

— Есть за что. Полежи молча хоть четверть часа — вот тебе и лекарство от глупости, заодно и мне облегчение.

Он подошёл, опустился рядом и положил пальцы мне на грудь. Через связь пришёл слабый холод его Ци. Каналы отозвались гулом. Рыжий нахмурился, провёл внимание ниже, к Нижнему Котлу, и задержался там дольше.

— Структура держится, — сказал он. — Разрыва нет. Поток идёт по всему кругу и возвращается через кости. Только тело за несколько минут сделало работу, на которую обычно уходят месяцы. У тебя каждая внутренняя стенка сейчас заживает после собственной перестройки.

— Ты видел много переходов на девятую?

— Один. В Башню привезли старика из Каменного Двора. Он прорвался во время поединка, потом двое суток лежал и ругал лекарей. На третьи встал, съел половину кухни и ушёл, чуть не забыв заплатить Башне.

— Значит, всё нормально.

— Я сказал, что видел один похожий случай. Нормальным его тогда никто не называл. — Алекс убрал руку. — Меня успокаивает динамика. Жар снижается, каналы закрывают повреждения, сердце держит новый круг. Если к вечеру сможешь сидеть без серых кругов перед глазами, я разрешу тебе считать себя живым.

— Щедро.

— Такой уж я человек.

Берта сунула Виго ложку с размоченным хлебом и велела беречь дыхание. В доме снова стало почти спокойно.

Тревога об Эйре вернулась сразу, как только голова освободилась от собственного состояния. Вчера я обещал прийти утром. Утро уже поднялось над крышами, а до «Трёх Балок» отсюда лежала Морра и половина города. Встать всё равно не получалось.

— Мартен, — позвал я. — Сможешь сходить в Пояс?

Он посмотрел на ведро, потом на меня.

— Смотря зачем.

— Передать весть. В гостевой дом «Три Балки». Скажешь смотрителю, что Кай и остальные живы, задержались по делу. Для Эйры оставишь записку.

Берта принесла обломок угля и оборот старого счёта. Я уже писал до этого ей письмо, но оно уже прилично устарело, поэтому необходимо было написать новое. Я держал уголь над листом и никак не мог начать — в голове крутилось совсем другое: как Эйра эти последние дни держалась со мной суше обычного, будто уже что-то для себя решила и не спешила делиться; как я сам сказал ей у стены «Трёх Балок», что пробу она выбьет себе сама, и с тех пор ни разу не спросил, что она об этом на самом деле думает; как позавчера углядел у неё в руках лист с тёмной печатью, который она тут же убрала за пазуху, а я не спросил, потому что торопился совсем в другую сторону. Всё это мешало подобрать даже простые слова для короткой записки. В конце концов я написал, стараясь удержать пальцы ровно: «Мы все живы. Торн найден. Алекс рядом. Вернусь, как только смогу. Не ищи нас одна». Последняя фраза получилась особенно скверной. Эйра вполне могла прочитать её как очередной приказ держаться в стороне, а переписывать заново уже не было сил.

Добавил: «Прости, что заставил ждать».

Сложил лист, передал Мартену и вместе с ним серебряный.

— Деньги убери, — сказал старик. — Я до моста дорогу и без платы знаю.

— Зайдёшь ещё к Эмилю Вице. Спросишь, куда вести человека, которого вчера записали мёртвым, если он желает показать, что запись ошиблась.

Мартен перестал ворчать. Взгляд его ушёл к Виго.

— Уже собрались?

— Пока выясняем.

— Тогда серебряный давай. Меняла без монеты даже погоду не скажет.

Он убрал плату, спрятал записку под куртку и вышел. Дверь закрылась. Следом послышался его кашель во дворе и удаляющиеся шаги.

— Вот теперь лежи, — велел Алекс. — До его возвращения всё равно ничего сделать не можешь.

В этом он оказался прав, что начинало раздражать.

К полудню я успел поспать дважды. Первый сон длился, кажется, несколько минут и закончился оттого, что Ульф решил проверить, дышу ли я. Его ладонь накрыла мне половину лица. Второй продолжался дольше. Проснулся я от плеска воды и тихой ругани Берты.

Открыл глаза.

Передо мной прошли голые ступни.

Сначала решил, что это Мартен вернулся и разулся у двери. Потом увидел край серой рубахи, слишком широкий для старика, и руку, которой человек держался за стол. Виго стоял возле ведра, опираясь одной ладонью на доски. В другой он держал кружку.

Я приподнял голову.

— Ты чего творишь?

Мастер повернулся. Лицо оставалось серым, борода слиплась возле подбородка, зато глаза смотрели до неприличия живо.

— Пью.

— Я вижу. Почему стоя?

— Вода в ведре. Ведро стоит там. Всё вроде понятно.

Берта появилась из-за печи и схватила его под локоть.

— Ложись сейчас же. Я на миг отвернулась, он уже через дом ползёт, будто шов у него не держит вовсе.

— Ползут на четвереньках, а я шёл, Клёпа.

— Сейчас пойдёшь обратно и ляжешь.

Виго сделал глоток, поставил кружку и попытался отпустить стол. Несколько мгновений держался сам. Потом дыхание участилось, пальцы снова легли на край досок, а колени заметно дрогнули — ну да, чудо, как оказалось, тоже имело свой предел. Ульф подскочил с корзиной Пыха в руках, замер, сообразил, что зверька сперва нужно куда-то деть, и поставил корзину мне на живот. После этого подхватил Виго с другой стороны. Вдвоём с Бертой они довели мастера до лежанки. Обратная дорога заняла раза в два больше времени, хотя сам Виго делал вид, что просто никуда не торопится.

— Сам дошёл, — сообщил он, когда его усадили. — И обратно почти сам.

— Ты висел на Ульфе, — сказала Берта.

— Ульф огромный, Клёпа. Рядом с ним всякий человек кажется висящим.

— Виго хорошо шёл, — поддержал великан. — Только потом плохо.

Из двора донёсся голос Алекса. Он уходил к Пелле за новой порцией вытяжки и теперь вернулся с глиняным сосудом под мышкой. Войдя, рыжий увидел Виго сидящим, Берту с кружкой и мокрые следы босых ног на полу.

Он закрыл дверь очень спокойно.

— Кто?

— Сам, — сказал Виго.

— Это я уже понял. Кто позволил?

— Ноги.

Алекс поставил сосуд. Подошёл, молча уложил мастера и проверил проводник. Пальцы двигались быстро. Через общую связь я почувствовал ритм затвора, ровную подачу и ускорившийся грудной жар. Угрожающего провала вроде не возникло. Рыжий всё равно осматривал Виго долго, заставил сделать несколько коротких вдохов и один глубокий, после которого мастер закашлялся.

Крови на полотне оказалось меньше прежнего. Совсем немного, тонкая бурая нить.

Алекс заметил это одновременно со мной.

— Что? — спросила Берта.

— Участок возле лёгкого очищается. Проводник держит. После ходьбы ритм участился, затем вернулся сам. — Рыжий сел на край скамьи и потёр лицо. — Это хорошо. Очень хорошо. Только повторять такой опыт без меня запрещаю.

— Мне давно так легко не было, лекарь. Я уже забыл, что воздух может входить без ножа под рёбрами.

— Самочувствие идёт впереди тела. Русла ещё повреждены. Лёгкое тоже. Ты можешь пройти через комнату и всё равно свалиться после следующего приступа.

— Понял я, понял. Полежу. До вечера.

Он произнёс последнее с таким видом, словно уступил нам целую зиму. Алекс хотел продолжить, потом махнул рукой и занялся свежей вытяжкой.

Пых в корзине шевельнулся. Я опустил взгляд. Зверёк лежал на боку, свернув хвост к животу. Света в шерсти почти не осталось. Через живое сопряжение чувствовался слабый быстрый ритм и голод, который почему-то воспринимался как образ семечки размером с голову Ульфа. Оказывается теперь я могу ощущать мысли и чувства Паха, достаточно ясно. От этого на душе стало теплее.

— Ещё хочешь? — спросил я.

Пых приоткрыл глаз.

Ульф тут же оказался рядом.

— Алекс сказал понемногу.

— Одну дай.

Великан вынул семечко, разломил ногтем и положил половинку перед мордой зверька. Пых понюхал, подтянул к себе лапками и захрустел. Движения оставались вялыми. Мне захотелось открыть общий поток и подать ему Огня, совсем чуть-чуть, чтобы шерсть снова стала яркой.

Связь отозвалась готовностью. Моей. Но Пых пока только ел.

Я закрыл поток.

Мартен вернулся, когда свет из окна начал ложиться на середину пола. Записку он передал смотрителю, а тот обещал оставить её для Эйры. Самой Эйры в гостевом доме не оказалось. Ушла после рассвета и пока не приходила.

Значит, к Ильзе — вроде логично, она ведь заранее туда собиралась, и всё-таки мне от этого было не легче. Мне всё равно хотелось подняться прямо сейчас.

Попробовал сесть и на этот раз удержался. Серые круги появились, прошли, а комната осталась на месте. Ульф немедленно протянул руки, готовый уложить обратно, однако я отмахнулся.

Мартен бросил мокрую куртку на крюк и достал из-за пазухи узкий сложенный лист.

— Вица прислал. Сказал, за серебряный положено ответить хорошо, а то будущий двор уйдёт к другой конторе.

Берта вытерла руки и подошла ближе. Виго тоже приподнял голову.

— Читай, — сказал он.

На листе Вица сухо изложил порядок. Запись о смерти находилась в Приказной Избе при Кладбищенском Взвозе. До последнего вечернего боя там сидел дежурный писарь, принимавший срочные возражения. Личная явка человека, указанного умершим, позволяла внести временную помету о споре личности и приостановить распоряжение имуществом на три дня. Потребуются подлинник векселя, двое свидетелей, старые цеховые знаки либо человек, способный подтвердить особые приметы. Окончательное решение вынесут позже, после вызова подписавших мастеров.

Внизу Вица добавил своей рукой: «Дом Цехов не является местом отмены погостной записи. Сначала Изба. После отметки — цеховое присутствие».

— Три дня, — произнесла Берта. — За три дня они ещё что-нибудь придумают.

— Зато двор до разбирательства не передадут, — сказал я. — Этого пока хватит.

— Я пойду сегодня, — заявил Виго.

Алекс даже не обернулся.

— Нет.

— Дежурный писарь сидит до вечернего боя. Завтра двор уже могут вписать в продажу.

— Вица написал про три дня после явки. Он ничего не написал про твоё сердце после дороги.

— Потому что меняла ведёт бумаги, а сердце моё личное.

— Пока его держит медная трубка, которую сделал Кай. Ты сегодня дошёл до ведра и обратно вернулся на Ульфе.

— Вернулся же.

Спор набирал силу. Виго оживал с каждой фразой, хотя голос постепенно садился. Берта стояла рядом и глядела на него так, будто хотела одновременно ударить и обнять.

Я дождался, пока Алекс сменит состав в малом резервуаре, затем попросил проверить меня. Раз уж он не позволял встать по собственному решению, придётся получить разрешение официально.

Рыжий подошёл, положил ладонь мне на плечо и провёл Ци по кругу. Внутри всё ещё оставались повреждения, зато жар уже лёг ровнее. Мышцы отзывались тяжёлой слабостью, но она больше не пугала. Тело работало и собирало себя.

Пока Алекс следил за потоком, Зрение Творца само раскрылось глубже. Я увидел тонкие лекарские ветви в его пальцах. Рядом появилось знакомое понимание: зацепить, потянуть, втянуть чужую Ци в собственный круг. Ночью эта мысль возникла почти случайно, а сегодня она уже знала дорогу.

— Алекс, поговорить надо, — сказал я. — Без остальных.

Он посмотрел внимательнее, закончил проверку и кивнул в сторону двери. Мы вышли из дома, но под навесом задерживаться не стали — стены здесь были не крепкие. Прошли мимо угольных штабелей, обогнули канаву и встали за глухой железной стеной соседней плавильни, где гудела печь и стучал чужой молот — под таким шумом ни один чужой слух ничего бы не разобрал. Мартен, заметив, куда мы направились, только коротко кивнул нам вслед.

— После прорыва открылись ещё две ветви, — начал я. — Те серые окна я от тебя закрыл.

— Почувствовал.

— Одна позволяет вытягивать Ци из чужих меридианов через касание. Вторая удерживает узел. Можно остановить технику, отнять движение у руки. Если пережму, человек останется калекой.

Алекс долго молчал. Взгляд его опустился к моим пальцам.

— Откуда они взялись?

— От того человека — его звали Раймо. Вернее, от того, что я сделал с ним. Система называет источник моей собственной Ци. Тёмная сигнатура.

— Скверна?

— Нет. Там это указано прямо. Я научился входить в чужое тело и ломать главное. Вот и всё объяснение.

— Этого достаточно.

Через связь прошла его тревога. Алекс сразу прикрыл её, однако поздно. Я уже почувствовал.

— Сегодня смотрел на Виго, — продолжил я. — У него остаётся застой возле лёгкого. Изъятие вроде может его вытянуть.

— И ты хочешь попробовать?

— Хочу. Очень. Навык словно сам показывает, куда положить руку.

Алекс прислонился к столбу навеса. Несколько мгновений изучал двор, потом потёр пятно реагента возле ногтя.

— Куда уйдёт застой?

— В меня.

— Дальше?

— Не знаю, но Система говорит, что останется его Ци останется чужой внутри.

— Значит, пока не трогаем. — Он поднял глаза. — Мы не знаем, как она поведёт себя после изъятия и что произойдёт с твоим новым кругом. Польза здесь возможна, я вижу. Но слишком много неизвестного.

Посмотрел на собственную ладонь.

— Смысл иметь способность и не использовать ее, когда можешь этим помочь прямо здесь.

Алекс кивнул, подумав.

— Хорошо. Тогда правило первое: лечебное применение только с согласием человека. Правило второе: сначала выясняем, куда девать извлечённую Ци. Третье пока оставим пустым, потому что ты даже название этой штуки знаешь один день.

— Согласен.

— А с удержанием узла?

— В бою применю, если потребуется. Оно может остановить противника, оставив его живым.

— Может.

Одно короткое слово прозвучало тяжелее длинной речи. Раймо тоже лежал живым, когда я унёс его к свалкам. Возможность остановиться существовала до самого конца.

— Да, — сказал я. — Понимаю.

Алекс оттолкнулся от столба.

— Насчёт твоего состояния. До Пояса своим ходом дойдёшь, наверное. Потом свалишься возле первого подъёма и заставишь Ульфа нести вас с Виго по очереди. Если найдём повозку и ты всю дорогу просидишь — это будет лучше.

— Хорошо.

Мы вернулись в дом.

После полудня время пошло быстрее. Алекс позволил Виго сидеть, подложив под спину одно одеяло. Мастер сразу потребовал одежду. Берта выдала ему чистую рубаху, потом долго помогала просунуть руку так, чтобы не задеть резервуар проводника. Виго ворчал, что его заворачивают, как младенца. Она отвечала, что даже младенцы обычно слушаются лучше.

Торна тем временем отмыли. Ульф принёс две бадьи воды, Мартен нашёл старые штаны, которые оказались широки в поясе и коротки в ногах. Разбитое лицо уже понемногу спадало благодаря шестой ступени, хотя один глаз всё ещё оставался узкой щелью. Стёртую щиколотку Алекс заново перевязал.

Пепельноволосый сидел возле печи и пытался застегнуть рубаху левой рукой. Пальцы слушались плохо после плена. Он справился сам, потратив на последнюю пуговицу столько времени, что Ульф трижды протягивал руку и каждый раз получал взгляд, заставлявший убрать её обратно.

Оказалось что у Торна и Мартена был одинаковый размер ног, и старик отдал пепельному лишнюю пару сапог.

К вечеру Виго с Мартеном уже играли в кости, а Берта придерживала доску на его коленях. Мартен бросил два резных кубика, получил плохой счёт и заявил, что больным слишком часто везёт из жалости духов.

— Духи меня вчера уже пожалели, — ответил Виго. — Сегодня работаю своим умением.

— Какое там умение, ты кость рукавом перевернул.

Берта поймала его за запястье при следующем броске. Из ладони выпал третий кубик.

Мартен поднялся так резко, что едва не опрокинул табурет.

— Вот! Гляди, лекарь, он уже достаточно здоров, чтобы жульничать!

Виго смеялся хрипло и быстро уставал, однако смех больше не переходил в кровавый кашель. Затвор Исы продолжал щёлкать в груди ровно. Каждый раз, когда я прислушивался к нему, внутри становилось спокойнее.

За сутки действительно произошло слишком много. Вчера Виго лежал возле смерти, Торн уходил от погони по сточной воде, Пых горел живым углём, а я ещё числился практиком восьмой ступени. Теперь мы сидели в тесной комнате и прежний мертвец жульничал в кости.

Снаружи день склонялся к вечеру. Свет в окне пожелтел, насколько вообще мог пожелтеть сквозь копоть плавилен. Эйра, вероятно, уже получила записку. Если вернулась в «Три Балки». Если смотритель передал. Слишком много «если». Я всё же поднялся с пола — решил, что лежать и гадать сейчас глупее, чем просто попробовать встать. На этот раз ноги удержали сразу. Кости приняли вес, круг Ци прошёл через них и вернулся к Нижнему Котлу. Голова слегка качнулась, потом всё выровнялось.

За столом поместились далеко не все. Виго сидел на краю лежанки с миской на коленях. Торн устроился возле печи. Ульф занял место у двери и держал корзину с Пыхом одной рукой, второй ел похлёбку. Берта разливала еду, а Мартен ворчал, что в его доме посуды хватало до появления спасителей.

— Дом вообще-то мой, — напомнила Берта.

— Я метлой утром махал. Значит, сегодня мой.

Когда первые миски опустели, Виго положил ложку и снова заговорил о поездке.

— До вечернего боя ещё время есть. Повозку найдём. В Избе покажусь писарю, пусть щупает, коли глазам своим не поверит. После отметки поедем к цеху.

— Сегодня хватит одной Избы, — сказал Алекс. — Даже до неё доберёшься только полулёжа.

— Полулёжа я в собственную жизнь возвращаться не стану.

— Тогда останешься здесь.

— Рыжий…

— Называй меня как угодно. Проводник я поставил, и снимать тебя с него после твоей глупости тоже придётся мне.

— Везти всё равно надо, — сказал Торн. — Двое людей того Раймо, ушли. Дом они знают. Их хозяин пропал. Рано или поздно вернутся проверить.

Берта обняла миску обеими руками.

— Не придут, побоятся.

— У нас в Рудах так бывает: подопрут слабую кровлю на живульку, все разойдутся довольные, а порода тихо копит и в один день обваливает разом — виноватых уже не сыскать. Дом они знают, хозяин пропал. Рано или поздно пришлют людей посильнее.

В комнате стало тише. Ульф перестал жевать.

— Оставаться здесь долго нельзя, — сказал я. — Сегодняшняя явка приостановит дело двора. Заодно выведем Виго из тайника. Потом сможем найти место в Поясе, где Алекс сможет продолжить лечение.

— В гостевой дом его не впишут, — заметила Берта. — По книге он мёртвый.

— После отметки станет человеком со спорным именем. Для постоялого двора этого тоже мало. Значит, подыщем частный дом или комнату при мастерской. За деньги найдётся.

Мартен почесал щёку.

— У моего двоюродного племянника повозка. Возит медные листы к мосту. Рессор у неё, конечно, нет… — Он заметил наши взгляды и поправился: — Идёт мягко, коли соломы подложить. В Избу успеем до боя, если выедем скоро.

Алекс отставил миску и снова подошёл к Виго. На этот раз проверка длилась особенно долго. Он заставил мастера дышать по счёту, осмотрел полотно возле трубки и сменил давление в резервуаре. Виго терпел молча, понимая, что сейчас решается поездка.

— Восстановление идёт быстрее, чем я сам считал, — признал Алекс наконец. Он привалился к стене, будто это признание далось ему тяжелее диагноза, и голос его прозвучал устало, без всякой радости. — Видимо, после того как сердце запустилось, руна взяла его ритм плотнее, чем я рассчитывал руками. Грудной жар держится. Застой уменьшается. Здесь много дыма, а воздух возле малых плавилен для лёгких вообще дрянь. В Поясе лечить его будет легче — тут я согласен.

Виго сразу расправил плечи.

— Значит, едем.

— Значит, можно попробовать перевезти. Ты будешь лежать на соломе. Сядешь только в Избе, когда потребуется показать лицо писарю. При первом сбое возвращаемся либо ищем ближайший дом лекаря.

— Дойду до стола сам.

— От повозки до двери. Если ноги удержат. Ульф идёт рядом.

Берта посмотрела на Виго. Радость и страх весь день ходили у неё рядом, сменяя друг друга при каждом его движении.

— Ты правда хочешь ехать сейчас?

— Пять месяцев меня прятали за Валом, Клёпка. Потом без меня похоронили. Я хочу увидеть лицо писаря, когда мертвец попросит перо. А завтра хочу Ланцо увидеть. Тут уж потерплю на соломе, раз лекарь так любит унижать старого мастера.

— Я люблю живых больных, — сказал Алекс.

Решение сложилось само. Мартен ушёл за повозкой. Берта достала из тайника кожаный футляр с векселем и трижды проверила завязку. Торн взялся собирать одежду, хотя Алекс велел ему сидеть. Ульф устроил корзину Пыха внутри своей сумки так, чтобы зверьку хватало воздуха.

Я нашёл на верстаке погребальный гвоздь. Он всё ещё лежал под краем полотна, куда Мартен убрал его перед установкой проводника. Железо потемнело, на круглой шляпке сохранилась черта закрытого шва.

Виго заметил вещь у меня в руке.

— Это мне, значит?

— Тебе делал.

— Хороший?

— Восемь частей из десяти точно есть.

— Для покойника и правда разорился. Дай сюда.

Я протянул гвоздь. Виго покрутил его пальцами, проверил острие и провёл ногтем по черте на шляпке.

Он хотел вернуть гвоздь, затем передумал и протянул снова.

— Возьмем с собой.

— Зачем?

Виго посмотрел в сторону Морры, будто сквозь стену уже видел Медный Ряд и Дом Цехов.

— В дверь им вобью. Чтобы в следующий раз знали, чем живого мастера хоронить.

Берта первой фыркнула. Потом засмеялся Мартен, как раз вошедший сообщить о повозке. Торн прикрыл рот ладонью, Алекс покачал головой. Ульф смеялся громче всех.

— Для двери Дома Цехов он слишком хорош, — сказал Мартен. — Жалко работу.

— Тогда в стол Ланцо, — решил Виго.

Я убрал гвоздь за пояс.

Во дворе уже стояла узкая телега, застеленная соломой и двумя одеялами. Небо над плавильнями снова собирало дождь. До вечернего боя Часов оставалось, судя по свету, совсем немного.

Ульф поднял Виго с лежанки. Мастер сперва возмутился, потом увидел лицо Алекса и позволил донести себя до порога. На землю он встал сам. Берта держала его под локоть, а я шёл с другой стороны, готовый подхватить. Несколько шагов Виго сделал ровно. Возле телеги дыхание стало тяжелее, однако он удержался и сам положил ладонь на борт.

Живой человек. С медной трубкой возле сердца, записью о смерти в городской книге и погребальным гвоздём у меня за поясом.

Мы уложили его на солому. Берта забралась рядом, придерживая ему голову, Алекс устроился у груди, не отрывая пальцев от резервуара. Торн взобрался следом и вытянул перевязанную ногу вдоль борта. Мне тоже досталось место у борта. Ульф решил не садиться вовсе. Великан закинул сумку с Пыхом за спину и встал у колеса, готовясь идти рядом всю дорогу пешком.

Перед тем как тронуться, Мартен обернулся к дому.

— А с домом что? Запирать или как?

— Пустым оставим, — сказал Виго. — Кому он такой нужен.

Берта нахмурилась и поправила ему одеяло.

— Дом мой, — сказала она сухо, — пустой не брошу. Соседке скажу приглядеть, она не откажет, я ей стольких котлов заклепала задаром. И замок навешу покрепче, тот, что на скобах держится, а не на честном слове.

Мартен кивнул, забрался на передок и разобрал вожжи.

Колёса тронулись по мокрой земле, и дом за малыми плавильнями начал медленно уходить назад. Я поглядел вперёд, туда, где мост угадывался где-то далеко впереди, за дворами и дымом, и подумал — трезво, просто как есть, — что мы везём через него человека, которого городская книга назвала мёртвым, а бирка Верхнего списка, я хорошо помнил, работает в обе стороны: она подтверждает мою восьмую ступень для чужих глаз, но с той же лёгкостью выдаст правду, если кто-то на мосту решит присмотреться внимательнее, чем положено.

Впереди лежала Морра, а за ней — подъём на мост и долгая дорога к Кладбищенскому Взвозу, в предместья за Старой Стеной, где вели погостные книги. Эйра оставалась в Поясе, по другую сторону города, и пока не знала обо всём этом ровным счётом ничего.

Повозка выбиралась из малых плавилен медленно, раскачиваясь на каждой промытой дождём колее, и Мартен правил так бережно, будто вёз на соломе полный чан горячего металла. Впрочем, сравнение выходило глупое: металл хотя бы не спорит, когда его велят положить ровнее. Виго спорил. Он уже дважды откинул одеяло, один раз попытался сесть выше и теперь лежал, подперев затылок свёрнутой курткой Берты, с таким видом, словно именно так и собирался ехать с самого начала.

Вечер давно лёг между домами. Над крышами ещё держалась узкая светлая полоса, зато во дворах уже зажигали лампы, и огонь возле горнов казался ярче с каждой улицей. Одни мастерские продолжали гудеть. Люди спешили дожечь уголь, пока ночная сырость снова не пропитала его насквозь, или доводили работу, которую глупо бросать посреди шва. В других дворах огонь уже выгребали из чаши, инструмент уносили под крышу, а мокрые рогожи натягивали над сырьём. Заречье остывало постепенно, двор за двором, как слишком большая заготовка.

После ночи всё это выглядело странно. В заброшенной печи за свалками, наверное, ещё сохранялся жар. Ил Морры уже успел затянуть маску Раймо. Я дошёл до девятой ступени, едва не разорвал себе грудной узел, а теперь сидел у борта родственной Мартену телеги и пытался держать спину прямо, потому что Алекс косился на меня всякий раз, когда повозка проваливалась колесом глубже обычного.

Работа вокруг шла своим порядком. Она ничего обо мне не знала и знать не хотела. Молот падал на полосу, подмастерье качал мехи, хозяин двора ругался из-за отсыревшего угля. Наверное, именно этого мне сейчас и хотелось. Мир продолжался без оценки — ни оправдания, ни приговора всем этим событиям он не выдавал.

Только тело всё-таки выдавало собственный приговор при каждом толчке. Мышцы оставались пустыми, под кожей тянуло так, словно меня долго били тонкими прутьями, а внутри меридианов время от времени пробегал колючий жар. Новый круг держался. Кости принимали Ци и возвращали её в Нижний Котёл, повреждения понемногу затягивались, однако Система ясно велела лежать, есть и не совершать глупостей. Первое я уже нарушил. Со вторым тоже вышло плохо. Ну а третье, если честно, никогда не получалось надёжно.

Я положил ладонь на борт и прислушался к другому ритму.

Щёлк.

Промежуток.

Ещё один тихий отклик Исы в груди Виго.

Медная трубка работала. Серебряный слой держал состав, затвор выпускал доли по сердечному толчку. Через Зрение Творца я видел лишь общий рисунок, да и тот временами плыл от усталости, зато знакомое тиканье слышалось ясно. Алекс сидел рядом с больным, придерживая резервуар двумя пальцами, и, кажется, считал каждый отклик. За всю дорогу он поднял голову только раз, когда телега едва разминулась с возом угольщика.

Виго, в отличие от него, смотрел по сторонам постоянно.

Улыбка держалась на его лице с самого двора. Порой губы у мастера бледнели, дыхание становилось мельче, однако стоило кому-нибудь показаться в воротах, как Виго приподнимал голову и расправлял плечи. Огромный когда-то человек теперь почти терялся под одеялом. Борода слиплась возле подбородка, щёки запали, рубаха висела свободно. Всё равно в его посадке оставалось что-то узнаваемое. Видимо, двадцать лет у горна въедаются глубже болезни.

Первой его признала старуха возле горшечной печи. Она стояла в воротах с ведром серой воды, собираясь выплеснуть её в канаву, увидела Берту, затем перевела взгляд на телегу и замерла. Вода качнулась у края.

— Виго? — позвала она.

Мастер повернул голову.

— Пока ещё, — отозвался он, и голос прозвучал явно слабее, чем ему хотелось. Виго прочистил горло и добавил уже громче: — Ты, Пелла, гляди воду под ноги не лей. У тебя и без того двор скользкий.

Старуха поставила ведро. Потом медленно сняла с правой руки рукавицу и прижала ладонь к груди. Ничего больше она не сказала. Когда повозка проезжала мимо, Пелла всё ещё стояла у ворот.

Дальше остановился клепальщик, которого я прежде не видел. Узнал он, скорее всего, Берту. Женщина сидела у головы Виго, придерживала свёрнутую куртку на поворотах и смотрела только на дорогу, однако белый шрам у брови в Заречье знали многие. Клепальщик ткнул локтем подмастерье, показал на повозку, а затем кивнул Виго. Мастер ответил тем же.

За следующими воротами кто-то произнёс его имя. Тихо, вполголоса, словно проверял слух. Потом уже другой человек вышел из-под навеса, вытер руки о передник и глядел нам вслед до самого поворота.

Людей, узнавших Виго, набралось немного и всё-таки они находились. Каждый взгляд будто добавлял мастеру веса, которого не осталось в теле. Он улыбался шире, приподнимался выше и даже попробовал помахать рукой мальчишке, выскочившему из двора.

Берта незаметно положила ладонь ему на плечо.

— Спокойнее, — сказала она.

— Лежу ведь.

Берта хотела ответить и лишь поправила под его головой куртку.

— Гляди, гляди, — донеслось от кузни справа. — Виго в Пояс едет.

— Какой Виго?

— Оружейник. Мёртвый который.

Кто-то засмеялся, потом сразу умолк. Виго повернулся на голос и приподнял два пальца, приветствуя людей у горна. Смех вернулся, теперь уже другой, короткий и радостный.

— Вот, — сказал мастер, устраиваясь на соломе. — Свидетели имеются. Половина Заречья видит, что я живой. Пусть потом попробуют обратно в книгу запихнуть.

— Половина Заречья сейчас работает и на тебя особо не смотрит, — отозвался Алекс. — И ты тоже перестань вертеться. Трубка возле сердца не любит твоего торжества.

— У тебя всё возле сердца чего-нибудь не любит.

— Зато твоё сердце сегодня любит работать и это не твое достижение, а тех кого тебе нужно слушать.

Виго фыркнул и прикрыл глаза. Улыбка осталась.

Со стороны вся поездка и правда могла сойти за маленький поход. Ульф шагал возле левого колеса и на особенно глубоких колеях брался обеими руками за борт, помогая телеге пройти мягче. Сумка с корзиной Пыха висела у него за спиной. Через живое сопряжение я чувствовал слабое присутствие зверька: быстрый ритм, сонное тепло и смутное недовольство качкой. Один раз Пых шевельнулся, видимо упёрся мордой в край корзины, потом снова затих.

Торн сидел у заднего борта. Перевязанную ногу он вытянул вдоль соломы, культю держал под плащом, а здоровой рукой цеплялся за доску на поворотах. На людей, приветствовавших Виго, пепельноволосый почти не глядел. Его внимание ходило по крышам, дверям и узким проходам, словно после подвала Раймо всякий тёмный проулок, заслуживал отдельного подозрения.

— Все сопокойно? — спросил я тихо.

— Пока только мальчишка возле костеварни шёл за нами. Потом свернул. — Торн повёл носом, прислушался и добавил: — Сзади телега с пустыми бочками. Далеко. Шаги обычные.

У каждого в этой телеге имелась своя цель. Виго возвращался за именем. Берта везла человека, которого уже один раз потеряла на столе и получила обратно. Алекс сопровождал грудной меридиан с медной трубкой, а всё остальное кажется виделось ему досадной тряской вокруг пациента. Торн ждал следующего удара. Ульф просто держал колесо, когда требовалось, потому что сильный человек должен помогать слабому доехать.

Ну а я, собственно, собирался вернуть двор, остановить цеховое взыскание и показать Ланцо живого мастера, которого тот уже успел похоронить. Хорошая цель. Чистая, понятная. Даже слишком понятная после последних дней.

Чем ближе подходили к Морре, тем теснее становились улицы. К дыму малых плавилен примешалась речная сырость. Возы с корой тянулись навстречу, рабочие расходились по домам, возле лотков торговцы укрывали остатки товара промасленной тканью. Над крышами показалась верхняя часть Кожевенного моста, а вскоре среди домов проступили огни у заречного схода.

Сначала я увидел очередь.

Она начиналась раньше обычного, шагах, пожалуй, в сорока от въезда. Может, больше. В сумерках расстояние угадывалось плохо, да и возы стояли криво. Перед нами замедлилась телега с мокрыми кожами. Возчик привстал, посмотрел поверх груза и выругался.

— Опять держат.

Мартен натянул вожжи. Наша повозка пошла тише. Улыбка Виго немного ослабла, хотя он пока ничего не спросил.

На мосту горели четыре фонаря. Обычно хватало двух у сборщика подати. Сейчас свет держали выше человеческих голов, направляя на лица. У первого воза стоял писец с дощечкой. Он что-то спрашивал, потом проводил пальцем по листу. Мужчину с телеги заставили спуститься. Тот снял шапку и повернул лицо к фонарю.

Я присмотрелся.

Стражников возле въезда собралось больше обычного. Двое держали копья поперёк прохода. Ещё один стоял сбоку и следил за теми, кто ждал в очереди. Под плащом у него двигалась плотная Ци, где-то возле пятой ступени. На другой стороне настила угадывался второй практик. Он держал руки за спиной и время от времени смотрел вниз, на береговую улицу.

Между возами прошёл человек, разглядывая закрытые телеги.

— Мартен, правее, — сказал я. — Там место возле стены. Будто упряжь проверяем.

Старик ничего не спросил. Подтянул поводья, вывел повозку из середины улицы и остановил возле бочек, сложенных под навесом. Сам спрыгнул, присел у переднего колеса и принялся трогать ступицу. Ульф сразу встал рядом. Его спина закрыла Виго от моста почти целиком.

Алекс уловил перемену и натянул край одеяла до подбородка больного. Берта поправила ткань выше, прикрыв часть лица.

— Что там? — спросил Виго.

— Имена кажется сверяют, — ответил я.

— Вот и назовём.

— Погоди.

У соседней телеги возчик всё ещё ругался, теперь уже с женщиной, сидевшей на мешках.

— Давно так? — спросил я у него, кивнув в сторону моста.

Мужик смерил меня взглядом, заметил Ульфа и решил, видимо, что спорить с любопытством дороже.

— С последнего дневного боя. Сначала двоих искали, потом список принесли. Теперь каждую душу считают. Даже бабу мою спросили, от какого отца родилась.

— А кого ждут?

— Кабы знал, уже продал бы ответ за серебряный. — Он сплюнул под колесо и понизил голос: — Говорят, беглецов с Пояса. Другой слышал, будто свидетеля по цеховому делу ловят. Там вон Кузьма стоит, он говорит, убийцу какого-то важного ищут. В общем, всякий своё мелет.

Женщина на мешках наклонилась к нам.

— Больных глядят особо. Перед нами старика с телеги сняли, лицо открывать заставили. Отродясь такого на мосту не бывало. Подать возьми и ступай себе, всегда так было.

— Списки откуда, не знаете? — спросил я.

— С города принесли. Кто ж нам скажет.

Она отвернулась, потому что очередь впереди тронулась на длину одного воза.

Я вернулся к нашей телеге. Торн уже сдвинулся ближе к заднему углу и смотрел на нижнюю улицу.

— Справа у фонаря двое, — произнёс он тихо. — Один следит за теми, кто разворачивается. Видишь?

Видел. Человек стоял спокойно, почти лениво, однако всякий раз, когда телега покидала очередь, его голова поворачивалась следом. Дальше, возле схода к воде, маячил ещё один стражник.

Возможно, искали людей Раймо. Возможно, самого Раймо, который ушёл за плавильни и больше не вернулся. Только люди Раймо знали наш состав, знали про дом Берты. Дом Цехов тоже знал, куда я полез. Вейт ещё под дождём объяснил, насколько широкий след мы оставили по городу. Теперь на мосту сверяли имена, открывали больных и следили за разворачивающимися.

Совпадений становилось многовато.

— Я пройду, — сказал Виго. Он говорил негромко, однако в голосе уже появилась прежняя тяжесть. — Поднимусь, назовусь. Пусть писарь смотрит сколько влезет. У меня приметы на руках, ожоги старые, лицо своё. Берта подтвердит. Мартен тоже.

— До Избы ты спорная личность, — ответил я. — В мостовой список тебя наверняка внесли умершим. Стража услышит имя и задержит.

— Так объясним.

— Объяснение займёт ночь. Тебя посадят ждать в караулке, Алекс к тебе может уже не попасть.

Виго дёрнул одеяло вниз.

— Я пять месяцев ждал. Хватит меня прятать.

Берта положила руку ему на грудь, чуть выше резервуара.

— Виго.

— И ты туда же? Мы едем правду показывать, Клёпка. Вот она, дорога. Мост стоит. Стража там. Что ещё требуется?

На миг мне захотелось согласиться. Подойти прямо, предъявить бирку, назвать себя, назвать Виго. Пусть попробуют забрать его. Девятая ступень сидела внутри тихо, замкнутая в костях, и от этой тишины уверенность становилась опаснее. Первый ряд стражи я прошёл бы, второй тоже. Все это теперь не было для меня проблемой.

От этих мыслей стало жутко, я что действительно собрался решать здесьт все силой? Мост узкий, людей вокруг полно, Виго лежит на телеге. После первого удара всё закончится быстро и скверно.

Эйра сказала, что была уверена: я пойду прямее.

Слова всплыли сразу, как всплывали уже у дома Берты. Только прямота тогда позволила женщине услышать настоящее предложение, а здесь она отдавала Виго людям, которым достаточно запереть дверь до утра, и тогда утром у Ланцо появится настоящий покойник, и вся вчерашняя запись станет удобнее.

Я посмотрел на мастера.

— Мы везём тебя к месту, где твоё слово внесут в книгу. На мосту твоё слово запишут в караульную дощечку и отложат до выяснения. Потом скажут, что действовали по порядку. Дальше решай сам: хочешь ты спорить с первым копейщиком или всё-таки с тем писарем, который способен остановить взыскание.

Виго долго смотрел на меня. Улыбки уже не осталось. Пальцы его лежали на одеяле и мелко дрожали от усилия.

— Значит, опять в тень, — проговорил он.

— Значит, другой путь к той же Избе.

Он отвернулся к мосту. Берта продолжала держать ладонь у его груди. Алекс, всё это время молчавший, проверил Ису и коротко сказал:

— Если нас задержат, Виго до утра в караулке не доживёт. Я туда составы не пронесу. Даже если пронесу, лечить в сырой камере его нельзя.

Мастер прикрыл глаза.

— Ладно. Только обратно за Вал меня не везите.

Ответить я не успел.

На городском конце моста поднялся новый фонарь. Он двигался над головами, приближаясь к Заречью. За ним шли люди. Издалека фигуры сливались, однако строй держали плотный, и прохожие уступали им дорогу. Один человек нёс дощечку под мышкой, второй всматривался в лица. Возле середины моста к ним присоединился практик, стоявший у перил.

Торн тихо выругался.

— С двух сторон закроют.

— Мартен, — позвал я.

Старик уже поднимался от колеса.

— Вижу. Разворачивать?

— Будто вспомнили груз. Спокойно.

— Я и без тебя знаю, как телегу разворачивать. Ульф, стой справа, там канава.

Мартен взобрался на передок и потянул вожжи. Лошадёнка недовольно мотнула головой. Места возле стены было мало, поэтому повозка подалась назад, переднее колесо скользнуло возле канавы, и Ульф поймал борт обеими руками.

— Ещё, — сказал он. — Теперь хорошо. Колесо не упадёт.

Мы развернулись медленно, с обычной дорожной вознёй. Я заставил себя не смотреть к мосту. Торн смотрел за всех. Алекс наклонился над Виго, изображая ровно то, чем и занимался: лекаря возле больного. Берта снова подняла одеяло.

Человек у фонаря повернул голову в нашу сторону. Через Зрение Творца я видел его плотный силуэт между возами. Он сделал несколько шагов, остановился. Возможно, просто отметил телегу. Возможно, уже собирался окликнуть.

Мартен хлопнул вожжами.

Лошадь пошла обратно по улице.

— Не гони, — тихо велел Алекс.

— Буду ехать, как на похоронах, — буркнул Мартен и сразу осёкся.

Виго услышал. Угол его рта дёрнулся.

— На моих уже считай побывали. Так что дорога знакомая.

Берта резко отвернулась. Мартен пробормотал что-то про дурного старика и больше не говорил.

У первого бокового прохода мы свернули вниз. Каменная мостовая кончилась быстро. Под колёсами захлюпала смесь ила со щепой, дома сдвинулись теснее, а свет моста исчез за складами. Торн сообщил, что за нами никто не пошёл. Потом прислушался ещё раз и повторил уже увереннее.

Я выдохнул. Плечи от этого сразу заболели сильнее.

— Куда теперь? — спросил Алекс.

— Ниже по берегу есть перевоз, — ответил Мартен. — Речная кость ходит после темноты. Возы туда не берут, а людей перевезут.

— Телегу оставим? — Берта посмотрела на старика.

— При складе Пьетро поставлю. Он мне должен за муфту. Не тронет.

— Повозка племянника твоего.

— Двоюродного племянника, — поправил Мартен. — И он всё равно скажет, что я ось испортил, даже коли верну лучше прежней. Значит, пусть хоть причина будет.

— Я заплачу за простой, — сказал я.

Старик обернулся через плечо.

— Серебро у тебя всякую вещь заменяет?

— Нет. Зато повозку чинить помогает.

— Вот и заплатишь, если что сломаем. Пока молчи и смотри назад, раз такой сильный.

Нижняя дорога шла вдоль складов, временами почти касаясь воды. Морра темнела между сваями, быстро несла обломки веток и жёлтую пену от верхних мельниц. Здесь сумерки уже превратились в ночь. Лампы висели редко, у дверей толпились рабочие, закончившие разгрузку, а под навесами лежали связанные брёвна.

Тряска стала хуже. Алекс дважды велел Мартену сбавить ход, хотя тот и так правил едва быстрее шага. Виго больше не смотрел по сторонам. Он лежал с закрытыми глазами, только губы время от времени шевелились. Берта держала его за руку и, кажется, считала вдохи вместе с Алексом.

Щёлк.

Промежуток пока сохранялся.

Я следил за ним и одновременно думал о развороте. Решение оставалось верным, если смотреть на мост. Телега теперь уходила в тень, Виго снова лежал под одеялом, а я в очередной раз выбрал дорогу, о которой противник не должен знать.

Ладно. Честность не обязывает сообщать Ланцо, каким берегом мы подойдём к его книге. Только Эйра тогда злилась, кажется, совсем из-за другого — она хотела знать, куда ведёт наша общая дорога. Я сам раз за разом решал, что расскажу позже, когда станет безопаснее, понятнее, спокойнее. Позже разрасталось и занимало всё место.

— Кай, — сказал Алекс.

Я поднял голову.

— Чего?

— Ты на Виго смотри. Остальное потом будешь думать.

Ну да. Само собой.

Склад Пьетро оказался длинным сараем, поставленным на каменные столбы. Хозяина не было, зато сторож узнал Мартена, выслушал половину объяснения и указал за угол. Телегу поставили под навес. Лошадь распрягать не стали, только привязали к кормушке и высыпали туда остаток овса. Мартен погладил кобылу по шее и велел сторожу передать племяннику, что вернётся ночью либо утром.

— Если не вернёшься? — спросил тот.

— Тогда телега ему достанется раньше срока.

Сторож посмотрел на Виго, лежащего под одеялом, и больше вопросов не задавал.

До перевоза пришлось идти по скользкому настилу. Ульф и я взялись за края одеяла, на котором лежал Виго. Мастер открыл глаза, понял, что происходит, и упёрся локтем.

— Поставьте.

— Трап узкий, — сказал Алекс. — Встанешь возле лодки.

— Я дойду.

— Дойдёшь последние три шага. Этого хватит твоей гордости.

— Ты мою гордость мерил?

— Сегодня весь день меряю. Она у тебя здоровее остального тела.

Ульф старательно смотрел в сторону. Ему явно хотелось поддержать Виго, однако приказ Алекса он явно запомнил лучше.

— Ульф понесёт мягко, — сообщил великан. — Как корзину с Пыхом. Только Виго больше.

— Спасибо, утешил, — проворчал мастер.

Мы всё-таки донесли его до причала. Берта шла рядом, удерживая резервуар, Алекс следил за трубкой. Торн ковылял впереди и проверял мокрые доски носком чужого сапога.

Перевозчики скрывались под низким навесом возле свай. Их было трое. Двое сидели на перевёрнутой лодке, третий чинил у лампы весло. При нашем появлении он сперва посмотрел на Виго, потом на Ульфа и отложил нож.

— Через реку, — сказал я. — Сейчас.

— Мост выше.

— На мосту очередь.

— Значит, стойте в очереди.

Берта шагнула вперёд.

— Руджеро, ты меня знаешь.

Мужчина с веслом присмотрелся. Лицо у него осталось недовольным, зато нож окончательно исчез за поясом.

— Клёпаная. Давно тебя не видал.

— Виго везём.

Имя сработало. Один из сидевших поднялся, подошёл ближе и откинул край капюшона. Старый речник, с кожей тёмной от ветра, посмотрел на больного и тихо присвистнул.

— Говорили, помер.

— Потому и везём, — ответила Берта.

— Куда?

— На тот берег. Больше тебе знать не требуется.

Руджеро покосился на мост, огни которого виднелись выше по течению.

— Стража сегодня воду тоже глядит. Пока с моста. Вниз ещё не спускались. Если за вами хвост…

— Хвоста нет, — сказал Торн. — Я слушал всю дорогу.

Перевозчик перевёл взгляд на его разбитое лицо, культю и перевязанную ногу.

— Видно, хорошо слушал.

— Поздно начал.

Руджеро ещё раз осмотрел нас.

— Лодка возьмёт пятерых с больным. Вас больше.

— Великан за двоих чтоли? — спросил я.

— За троих, если утонет и потащит остальных.

Ульф нахмурился, обдумывая.

— Ульф не утонет. Плавать умеет.

Пришлось взять две лодки. Цена вышла в несколько раз выше обычной, и Руджеро назвал её таким тоном, словно заранее готовился к торгу. Я заплатил. Дополнительно положил монету за мягкую переправу и отсутствие разговоров.

— Разговоры бесплатно держу при себе, — сказал старый речник, забирая деньги. — А мягкость у Морры купи сам, коли она тебе продаст.

Берта добавила тихо:

— Дворы узнают, кто Виго перевёз. Хорошо узнают. Благодарны будут, от души.

Старик взглянул на неё и кивнул. Вот теперь уговор был заключён.

К лодке Виго всё-таки пошёл сам. Ульф поставил его на ноги, Берта встала справа, а я придерживал слева. До трапа оставалось несколько шагов. Мастер сделал первый уверенно, второй медленнее. На третьем доска качнулась под ногой, и пальцы Виго впились мне в предплечье.

— Держу, — сказал я.

— Вижу.

Он дошёл до края настила и остановился. Лодка качалась внизу, ударяясь бортом о сваю. Алекс первым спустился, устроил возле носа одеяла и протянул руки.

— Теперь садись. Подвиг окончен.

— Я ещё…

— Сядь, Виго.

На этот раз Берта сказала это совсем тихо. Мастер посмотрел на неё и уступил.

Мы опустили его в лодку. Он сразу лёг, тяжело дыша, а Берта устроилась у головы. Алекс сел возле груди и проверил проводник. Я хотел попасть к ним, однако перевозчик ткнул пальцем во вторую лодку. Туда же отправились Торн и Мартен. Ульф остался с Виго: его посадили в середину, велев не двигаться без разрешения. Сумку с Пыхом он держал на коленях обеими руками.

Морра приняла нас густой темнотой.

Лодки отошли от свай почти одновременно. Течение сразу потащило вниз, гребцы развернули носы против воды и начали работать короткими сильными движениями. На середине реки стало холоднее. Сырость пробралась под рубаху, и даже мой Внутренний Горн отозвался недовольным теплом.

Выше по течению светился мост. Отсюда фонари охраны выглядели ровной цепочкой. Временами один огонь начинал двигаться, останавливался возле очередного воза, затем возвращался. Та группа с городского берега уже дошла до заречного схода. Людей там стало ещё больше.

— Глядят вниз, — произнёс Торн.

Я тоже заметил. Фонарь подошёл к перилам. Свет качнулся над водой, прошёл по сваям и замер далеко от наших лодок. Мы уже ушли ниже. Ночь и тень складов скрывали низкие борта.

Гребец напротив меня даже не повернул головы.

— Не шевелись, — сказал он. — На воде движение видно раньше лица.

Я замер. Лодка продолжала идти.

Фонарь остался у моста.

Через некоторое время его свет скрылся за поворотом берега. Напряжение в плечах отпустило понемногу. Я посмотрел на соседнюю лодку. Берта сидела, склонившись над Виго. Алекс держал два пальца возле резервуара. Ульф возвышался над ними тёмной стеной, прижимая к груди сумку с Пыхом.

— Как он? — спросил я негромко.

Алекс услышал сквозь воду.

— Ритм участился. Иса держит. Пусть гребут ровнее.

— Ровнее Морра не станет, лекарь, — отозвался Руджеро. — До берега осталось немного.

Виго открыл глаза. Посмотрел вверх, на тёмный Пояс, где редкие огни ползли по склону. Потом повернул голову в сторону моста.

— Всё-таки еду, — сказал он.

Берта провела ладонью по его волосам.

— Едешь.

Улыбка вернулась. Совсем слабая, однако настоящая.

И мне тоже стало легче. Мы миновали мост, никого не ударили, Виго не попал в караулку. До Приказной Избы оставалась дорога через Подол и подъём к Кладбищенскому Взвозу. Транспорт у перевозчиков наверняка найдётся: такие места живут на том, что встречают людей у воды и развозят дальше.

Ну, во всяком случае я на это рассчитывал.

На городском берегу лодки вошли между сваями. Речники подхватили верёвки и притянули борта к низкому причалу. Торн выбрался первым, проверил настил и обернулся. Виго перенесли наверх вместе с одеялом. На досках мастер потребовал поставить его, но Алекс даже отвечать не стал. Ульф поднял больного целиком и понёс к площадке под навесом.

Я вышел следом и сразу понял, что с транспортом вышло хуже, чем рассчитывал.

Площадка была пустой.

Под навесом валялись оборванные верёвки. Из разорванного мешка просыпалось зерно, и двое мальчишек торопливо собирали его в подол рубах. В грязи виднелись свежие глубокие следы колёс, все уходили вверх по улице. Ни одной телеги возле перевоза не осталось.

— Где возчики? — спросил Мартен.

Руджеро привязал лодку и указал подбородком на следы.

— Перед вами товар перегнали. Казённые мешки с мукой, срочная погрузка у Хлебных складов. Всё, что стояло, разобрали.

— Когда вернутся?

— Ночью. Может, раньше, коли разгрузят быстро.

— Найти ещё можно? — спросил я.

— Мальчишку пошлю. За пол серебрянного он и телегу сыщет, и хозяина уговорит. Только ждать придётся.

Я посмотрел вверх. Над крышами темнел склон, по которому следовало добираться к Взвозу. До последнего вечернего боя оставалось мало. Точно определить я не мог, однако торговцы уже снимали лампы с прилавков, а ночные сторожа появлялись у перекрёстков.

— Сколько ждать? — спросил Алекс.

Руджеро пожал плечами.

— Пока мальчишка сбегает в Рыбный конец, пока возчика поднимет… Час, может. Если повезёт, меньше.

— Часа у нас нет, — сказал Виго.

Он лежал на сложенных одеялах под навесом, однако при этих словах поднялся на локте.

— У тебя и сил на подъём нет, — ответил Алекс.

— Значит, будем идти медленно.

— После лодки у тебя грудной жар поднялся. Ритм пока возвращается. Пешком сейчас нельзя.

— Завтра утром двор могут вписать в продажу.

— Завтра утром ты можешь снова умереть.

Берта стояла между ними, прижав руки к переднику. Она посмотрела на Алекса, потом на Виго и отвела глаза.

Торн тем временем подошёл к выходу с площадки и вслушался в улицу.

— Здесь задерживаться тоже скверно, — сказал он. — Лодочники нас видели. Людей много. Если с моста начнут проверять нижний берег, первым делом придут к перевозу.

Руджеро нахмурился.

— Ты нас в чужую беду не вписывай.

— Я сказал, что придут сюда. Про вас ничего не говорил.

Ульф переступил с ноги на ногу.

— Ульф понесёт Виго. Ульф сильный. Можно быстро.

Виго сел, опираясь на руку Берты.

— Сам пойду.

— Ты до ведра дошёл и обратно на Ульфе вернулся, — напомнил Алекс.

— Сейчас лучше себя чувствую.

— Именно это ты говорил перед ведром.

Спор мог тянуться до самого боя Часов, а хрошего решения всё равно не появилось бы. Ждать означало потерять сегодняшнюю помету. Идти означало нагрузить человека, которому ещё утром запрещали садиться. Возвращаться через реку уже было поздно, да и мостовая охрана могла спуститься к заречному перевозу раньше нас.

— Идём, — решил я. — Телегу ищем по дороге. Виго опирается на Ульфа и Берту. Алекс даёт остановки, когда сочтёт нужным. Если скажет лечь, спор закончен.

— Я тоже имею голос, — произнёс Виго.

— Имеешь. Поэтому сейчас идёшь к Избе. Твоё сердце тоже имеет голос, его слушает Алекс.

Мастер посмотрел на меня исподлобья. Потом протянул руку Ульфу.

— Поднимай, осадная башня. Только под мышки не хватай, я тебе мешок, что ли.

— Ульф аккуратно.

Великан поставил его на ноги. Берта закрепила одеяло вокруг плеч, Алекс проверил трубку и уменьшил давление в резервуаре. Я взял часть вещей. Мартен забрал оставшееся. Торн пошёл впереди, выбирая дорогу.

Первые улицы лежали почти ровно. Виго держался между Бертой и Ульфом, временами касаясь великана ладонью, хотя делал вид, будто просто направляет его в толпе. Алекс шёл рядом, два пальца постоянно лежали возле медного резервуара. Я держался с другой стороны и следил за людьми.

Подол встречал ночь. Рыбные лавки закрывались, по канавам текла грязная вода, над дверями зажигались коптящие лампы. От реки тянуло холодом. Где-то жарили мелкую рыбу, запах дыма смешивался с отходами бойни. Люди возвращались со складов и расходились перед нашей группой, оглядываясь на Виго.

Выглядели мы, надо полагать, примечательно. Иссушенный бородатый мастер шагал между огромным Ульфом и женщиной с перевязанными руками. Алекс держался возле его груди. Следом ковылял избитый однорукий Торн в чужих коротких сапогах. Я тоже, судя по отражению в окне лавки, походил на человека, которого недавно вытащили из-под рухнувшей стены.

Скрывать нас уже не имело смысла.

Я расправил плечи и пошёл ровнее. Пусть видят больного, которого ведут по делу. Лица никто не прятал. Оружие не доставали. Если за нами следят, паники им не покажем.

Только сил на этот образ уходило больше, чем хотелось признавать.

— Виго? — вдруг произнёс кто-то возле дверей медной лавки.

Мастер повернул голову. На пороге стоял пожилой человек в замасленном переднике. Он вышел на улицу, вгляделся и приоткрыл рот.

— Виго, сын Ортвина?

— А ты кого ждал? — отозвался мастер.

— Тебя схоронили.

— Плохо схоронили.

Пожилой мастер перекрестил пальцы на груди и сделал шаг к нам, но Алекс остановил его взглядом.

— Дорогу дайте. Ему тяжело.

— Куда ведёте?

— К погостной книге, — сказал Виго. — Гвоздь свой забрать.

Слова услышали люди рядом. Кто-то переспросил. Имя пошло по улице коротким шёпотом. Виго снова улыбнулся. И тут же дыхание у него сбилось.

Алекс коснулся его плеча.

— Стоим.

— Ещё рано.

— Стоим, я сказал.

Ульф остановился. Виго хотел возразить, однако вдох вышел коротким. Мы отвели его к стене. Мастер опёрся спиной о мокрые доски и прикрыл глаза. Алекс проверил резервуар, потом положил пальцы возле грудного узла.

Я прислушался.

Щёлк.

Промежуток стал короче.

Следующий отклик Исы пришёл жёстче, будто затвор ударился о край русла.

— Что? — спросила Берта.

— Сердце ускорилось. Состав идёт. Пока держит, — ответил Алекс. — Виго, дыши неглубоко. Вдох. Подожди. Теперь выдох.

— Знаю я, как дышать.

Через несколько вдохов ритм выровнялся — не до прежнего, но всё же стал спокойнее. Алекс убрал руку.

— Ещё немного постоим.

Виго открыл глаза и посмотрел вверх по улице. Склон начинался почти сразу за следующим перекрёстком.

— Бой скоро.

— Сердцу всё равно, — сказал Алекс.

— Моему нет, Лекарь, моему нет.

Берта сжала его ладонь. Виго ответил слабо, едва пошевелив пальцами.

Я увидел это и промолчал.

Торн вернулся с перекрёстка.

— Есть пологая улица левее. Длиннее. Короткая идёт прямо вверх.

— Идём пологой, — сразу сказал Алекс.

— До боя не успеем, — возразил Виго.

— Зато дойдёшь.

Мастер посмотрел на меня.

— Пологой, — решил я.

Виго выругался себе под нос. Всё равно пошёл.

Улица поднималась плавно, зато тянулась между складами так далеко, что верхний поворот терялся в темноте. На первых шагах мастер держался хорошо. Потом ладонь его всё чаще ложилась на плечо Ульфа. Улыбка исчезла окончательно. Лицо сосредоточилось, будто Виго вёл трудный шов и уже понимал, что металл начал уходить.

Иса щёлкала чаще.

Я открыл Зрение Творца. Медный проводник сохранял форму, серебряный слой выглядел целым. Состав выходил малыми долями. Живое русло возле лёгкого принимало его медленнее, чем прежде. Пока совсем немного. Светлая нить задерживалась у выхода, потом всё же расходилась по ткани.

— Алекс, — позвал я.

— Вижу.

Он уменьшил давление ещё сильнее.

— Виго, остановимся.

— На повороте.

— Сейчас.

Мастер сделал ещё один шаг. Берта потянула его за руку, и только тогда он замер.

— Что чувствуешь? — спросил Алекс.

— Устал.

— Где боль?

— Везде понемногу.

— Виго.

— Под левым ребром тянет. Давно тянет.

Берта резко повернулась к нему.

— Давно?

— От реки.

— И молчал?

— Шли же.

Она отступила на полшага, будто он её толкнул. Потом снова взяла его под локоть.

— Дурак.

— Клёпка…

— Молчи.

Алекс прижал ладонь к груди Виго. Через общую связь ко мне пришло сопротивление, слабое и вязкое. Очередная доля состава дошла до выхода проводника, встретила узкое место и задержалась.

Пока ещё проход имелся.

— Нужно посадить, — сказал Алекс.

Ульф опустился на колено, позволяя Виго съехать вдоль его плеча. Мастер сел на низкий каменный выступ возле стены. Дышал он с закрытыми глазами. Берта присела рядом и растирала его пальцы.

— Вернётся ритм? — спросил я.

— Должен, в прошлый раз вернулся.

Слова прозвучали уверенно, но через связь тревога Алекса ощущалась сильнее.

Мы ждали. Мимо прошли двое грузчиков, замедлились, но Торн посмотрел на них одним здоровым глазом, и они двинулись дальше. Из окна над нами выглянула женщина. Где-то выше закрыли ставни.

Ритм чуть успокоился. Затор у выхода уменьшился, хотя полностью не ушёл.

— Назад? — тихо спросила Берта у Алекса.

Виго услышал.

— Никуда назад не пойду.

— Тебя никто пока не спрашивал.

— Вот и не спрашивай.

Берта закрыла глаза. Всего на мгновение. Потом поправила ему одеяло и помогла подняться.

Она тоже явно хотела дойти до Избы, это было видно. Понимал я это слишком хорошо. Ещё немного вверх, ещё один поворот, и вдруг найдётся телега. Вдруг тело удержит ритм. Вдруг вся сегодняшняя дорога всё-таки получит смысл до вечернего боя.

Я позволил продолжить.

Наверное, именно в этот момент следовало остановиться. Или раньше, у причала. Такие места всегда видны задним числом чисто, будто Система подсветила ошибку в готовой работе. Но пока держишь молот, выбор выглядит иначе.

Мы прошли ещё несколько десятков шагов. Улица стала круче. Пологий обход соединился с основным подъёмом, и впереди появилась толпа возле вечерней похлёбочной. Люди расступались медленно. Кто-то ругался, кто-то пытался понять, кого ведут.

Виго перенёс почти весь вес на Ульфа.

— Мастер, Ульф может понести, — сказал великан. — Совсем недолго.

— Я иду.

— Ульф видит.

Пальцы Виго сжались на его плече.

Следующий вдох оборвался.

Я услышал двойной отклик проводника. Первый — слабый. Второй пришёл почти следом и ударил в Ису. Затвор закрылся, удерживая долю.

— Стойте, — резко сказал Алекс.

Виго сделал ещё шаг.

Нога подвернулась. Ульф подхватил его сразу, но тело мастера уже обмякло. Голова откинулась, борода легла на грудь. Берта вскрикнула и схватилась за резервуар, едва не сдвинув трубку.

— Руки убери! — рявкнул Алекс. — Ульф, держи грудь ровно. На землю его. Медленно.

— Виго? Виго, слышишь?

— Берта, дай место.

Ульф опустился прямо в грязь и уложил мастера на собственные колени, поддерживая спину огромной ладонью. Алекс сорвал с себя плащ, бросил под голову Виго и сразу полез к проводнику.

Толпа вокруг замерла.

Кто-то спросил, умер ли человек. Женщина возле похлёбочной узнала Берту. Другой голос произнёс имя Виго, и оно прошло между людьми быстрее прежнего.

Я встал поперёк улицы.

— Назад отойдите, — сказал я. — Лекарь работает. Проход оставьте.

Люди не сразу послушались. Пришлось сделать шаг вперёд и повторить громче. Ци я удержал внутри. Замкнутый горн отозвался готовностью, но открывать его не стал. Хватило голоса и того, как я встал. Первые отступили, остальные подались следом, оставив вокруг Алекса немного места.

Торн занял край улицы у перекрёстка. На одной ноге, с культёй под плащом, он выглядел плохо, однако взгляд держал собранный.

— Если стража пойдёт, скажу, — произнёс он.

Мартен встал возле Берты. Она уже опустилась на колени рядом с Виго и держала руки над ним, будто боясь коснуться.

— Я знала, — выговорила она. — Видела же. Он ещё у лодки серый стал. Я всё равно повела.

— Потом, — сказал Алекс.

Он говорил спокойно, хотя через связь в меня ударила его ярость. На Виго. На меня. На себя, видимо, тоже. Рыжий прижал пальцы к груди мастера и открыл общий образ.

Я увидел затор.

Тёмный узел собрался возле повреждённого русла у лёгкого. Состав продолжал поступать по серебряному каналу и ударялся в закрытый участок. Часть расходилась по краям, остальное возвращало давление к выходу проводника. Медь оставалась целой. Руны работали. Иса удерживала следующую долю, сохраняя тот самый промежуток, который я едва не сгладил при изготовлении.

— Сердце есть, — сказал Алекс. — Слабое. Затор закрыл русло. Кай, подачу нужно остановить на одной ветви, остальные оставить.

Контроль потока позволял это сделать. После девятой ступени я уже чувствовал каждую линию отдельно. Коснулся резервуара и перекрыл ветвь Берканы возле выхода, не трогая связь Гебо с сердцем. Иса замерла закрытой.

[ПОДАЧА СОСТАВА ПРИОСТАНОВЛЕНА.]

[ДАВЛЕНИЕ В КАПИЛЛЯРЕ: ПОВЫШЕННОЕ.]

[ЖИВОЙ МЕРИДИАН: ЧАСТИЧНАЯ НЕПРОХОДИМОСТЬ.]

— Держу, — сказал я.

— Не дави внутрь. Пока только держи.

Алекс попытался разогнать узел собственной Ци. Тонкая лекарская нить вошла с края и сразу отступила. Затор оказался плотнее. Виго судорожно втянул воздух. Грудь поднялась неровно.

Ульф заплакал. Слёзы текли по лицу, однако руки его держали тело мастера неподвижно.

— Ульф не уронит, — повторял он. — Ульф держит. Алекс, Ульф держит хорошо.

В сумке у него слабо шевельнулся Пых. Через сопряжение пришла тревога, быстрая и тёплая.

— Можно прогреть узел, — сказал я.

— Сначала понять, что внутри, — ответил Алекс. — Там смесь застоя и нашего состава. Огонь может свернуть осовец прямо в русле.

Зрение Творца раскрылось глубже. Тёмный узел пульсировал с каждым ударом сердца. Вокруг него оставался тонкий живой край. Вливанием Духа можно было толкнуть застой вперёд. Доза требовала точности. На улице, в грязи, при рваном дыхании Виго.

И рядом уже знала дорогу другая способность.

Серые строки не появились. Я сам держал ветвь закрытой, однако ощущение сидело в пальцах. Стоило положить ладонь ниже трубки, зацепить чужой поток и потянуть. Изъятие забрало бы застой в мой круг. Вместе с ним вошла бы Ци Виго, состав Алекса, всё, что собралось возле лёгкого. Куда это уйдёт потом, мы не знали.

Алекс поднял глаза. По моему лицу или через связь он понял, о чём я думаю.

— Кай, — произнёс он тихо. — Пока не трогай.

Вдали ударили Часы.

Первый звук прокатился над крышами, низкий, дребезжащий. Люди на улице подняли головы. Второй удар пришёл, когда сердце Виго пропустило толчок.

Под моей ладонью Иса удерживала состав. Под пальцами другой руки тёмная ветвь уже искала вход в чужой меридиан, легко, почти привычно.

До Приказной Избы мы могли уже не успеть, если сейчас же не поднимем старика на ноги.

Мелкая дрожь прошла по телу Виго от плеч к ногам. Сперва я решил, что его трясёт от холода: он лежал прямо в уличной грязи, плащ Алекса под головой уже промок, одеяло съехало с одного плеча. Потом задрожали пальцы, мелко и быстро, словно мастер перебирал ими по невидимой рукояти. Дрожь дошла до челюсти. Зубы стукнули один раз, затем снова, и вся грудь начала вздрагивать в такт этому частому тремору.

Алекс почувствовал перемену одновременно со мной. Его лекарская нить отступила от затора, прошла к сердечному узлу и вернулась. Лицо рыжего стало совсем неподвижным.

— Судорога от голода русла, — проговорил он. — Тело пытается протолкнуть поток само и сжигает остаток грудного жара. Времени больше нет.

Он распахнул свой короб на земле, выхватил оттуда узкую тёмную склянку и зубами сорвал восковую пробку. Запах ударил едкий, с горечью осовца и чем-то ещё, похожим на перегретую кору. Алекс сунул склянку Берте, велел держать ровно, потом достал короткую полую иглу. Пальцы у него двигались быстро. Слишком быстро. Так работает человек, у которого один путь остался плохим, второй ещё хуже, а выбирать всё равно надо сейчас.

Сердце Виго пропустило следующий толчок. Иса удержала состав, серебряный канал вздрогнул под моей ладонью. Тёмный узел возле лёгкого сжался плотнее, живой край вокруг него стал тоньше.

Мы его теряли.

Позади, за спинами собравшихся людей, кто-то произнёс с любопытством:

— Помирает мужик.

— Так, может, эти его и добили, — отозвался другой голос. — Гляди, какие сами побитые. Один без руки, второй весь серый.

— Перепил, поди. У нас прошлой зимой Кривой Лемех тоже возле похлёбочной лёг, думали — конец, а он к утру встал и ещё хозяину окно разбил.

Кто-то хохотнул. Смех вышел коротким и сразу утонул в чужом шёпоте. Посреди улицы человек задыхался, Берта стояла на коленях в грязи, Ульф плакал над ним, а вокруг рассуждали про выпивку и драку, будто остановились возле перевёрнутой телеги. Сюр какой-то. Хотя чего я от толпы ждал? Они видели несколько чужих лиц и больного на земле. Остальное каждый додумывал по собственному разумению.

Я придвинулся к Алексу и заговорил тихо, чтобы услышал только он:

— Сейчас я уберу это из него.

Рыжий замер с иглой над открытой склянкой. Взгляд метнулся к моей руке возле груди Виго, затем поднялся к лицу.

— Мы последствий не знаем.

— Понимаю.

— Нет, Кай. — Голос его сделался жёстким. — Мы с тобой об этом говорили. Чужая Ци останется внутри тебя. Здесь ещё наш состав, застой и то, что отмерло возле лёгкого. Ты понятия не имеешь, что именно потянешь.

Надо же, сам помнил про правила которые говорили всего несколько часов назад. Согласие человека. Понимание того, куда уйдёт извлечённое. Третье правило оставили пустым. Теперь лежавший перед нами человек уже вряд ли мог дать осмысленный ответ, а со вторым условием всё оставалось совсем скверно.

Только Виго умирал прямо сейчас. Следующий удар сердца пришёл слабым и словно ушёл в сторону, почти не задев Гебо. По телу снова прошла судорога. Ульф придвинул ладонь под спину мастера, удерживая её ровно, и всхлипнул так громко, что люди возле похлёбочной притихли.

— Я девятой ступени, — прошептал я. — Физический сосуд завершён. Даже если отхвачу лишнего, тело справится.

У Алекса блестели глаза. От усталости, злости, страха — сейчас уже не разберёшь. Двое суток без сна, кровь Виго у него на пальцах, мой прорыв под руками, потом вся эта дорога через Морру, и вот теперь я предлагал испробовать тёмную ветвь прямо посреди улицы.

— Я против, — сказал он.

— Понимаю.

— Тогда не трогай.

— Он сейчас умрёт.

Алекс стиснул зубы. Игла осталась в его правой руке, левая продолжала лежать у грудного узла Виго. Через общую связь пришло всё, что он не произнёс: слабый ритм, растущее давление у конца проводника, угасание тонкого живого края вокруг затора. Хорошего решения там действительно не осталось.

Я мысленно открыл серую ветвь.

[НАПРАВЛЕНИЕ: «ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА».]

[Цель доступна для прямого касания.]

[Возможное применение: удаление энергетического застоя из повреждённого меридиана.]

[Состав цели неоднороден.]

[ВНИМАНИЕ: извлечённый поток сохранит чужую сигнатуру внутри физического сосуда носителя.]

Следом вспыхнули новые строки, ярче первых.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.]

[ «ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА» ОТНОСИТСЯ К ВЫСШИМ ТЕХНИКАМ ПРЯМОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА В ЧУЖОЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ КОНТУР.]

[Применение вызовет сильный пространственный выброс Ци.]

[Скрытие энергетического следа невозможно.]

[Ожидаемая заметность: высокая.]

Тихо выругался.

Именно сейчас. На улице Подола, в толпе, после оцепления моста, где кто-то уже носил списки и проверял больных. Девятая ступень сама по себе стоила внимания половины городских Домов, а тут ещё высшая техника вспыхнет над крышами. Даже если люди Раймо понятия не имели, куда мы ушли, такой след мог привести кого угодно.

— В чём дело? — сразу спросил Алекс.

Поджал губы и мотнул головой.

— Всё нормально.

— По твоему лицу прямо видно.

— Потом.

Виго судорожно втянул воздух. Грудь поднялась лишь с одной стороны. Берта наклонилась к нему, обхватила лицо ладонями и заговорила торопливо, почти захлёбываясь словами:

— Виго, дыши. Ну же, слышишь меня? Дыши, мастер, я рядом. Виго… Сделайте что-нибудь! — Последние слова она уже выкрикнула нам и схватила Алекса за плечо. — Чего вы сидите? Он опять уходит! Рыжий, делай что-нибудь!

Она тряхнула его так, что игла едва не выскользнула из пальцев. Алекс мгновенно перехватил её запястье и сжал. Голос у него остался тихим, почти ровным, хотя по связи прошёл острый всплеск.

— Берта, мы делаем всё, что можем. Тише. Сейчас ты мешаешь мне удерживать его сердце. Сядь у головы, говори с ним и не касайся трубки. Слышишь? На трубку рукой не дави.

Женщина смотрела на него несколько мгновений, словно не узнала. Потом кивнула, отпустила плечо и снова склонилась над Виго. Слёзы стекали у неё по щекам и падали мастеру на бороду.

— Кай хороший, — всхлипывал Ульф, продолжая держать тело. — Алекс хороший. Виго тоже хороший. Пусть он дышит. Ульф держит ровно, как сказали.

Торн стоял на краю освобождённого места, опираясь на здоровую ногу. Единственная рука скрывалась под плащом возле груди. Он не сводил глаз с перекрёстка и время от времени поворачивал голову, прислушиваясь к далёким улицам. Толпа, видимо, тревожила его меньше возможной погони. После подвала Раймо это было понятно.

Я поднялся на колено и оглядел людей.

— Отойдите дальше! — крикнул я. — Все. Освободите улицу возле больного.

Голос вышел сильнее, чем рассчитывал. Девятая ступень отозвалась в груди, и слова прошли над толпой плотной волной. Ближайшая женщина вздрогнула, прижала к себе корзину и отступила. Мужчины возле похлёбочной переглянулись. Совсем расходиться никто не собирался, само собой, однако круг вокруг нас расширился ещё на несколько шагов. Любопытство боролось со страхом, и любопытство пока держалось.

— Чего орёт-то? — пробормотал кто-то.

— Сказал отойти, вот и отойди. Глянь на него.

— Да гляжу я. Рожа молодая.

— Рожа у всякого молодая бывает, пока в неё не получит.

Вот ведь люди. Ладно.

Опустил ладонь к левому боку Виго, чуть ниже места, где под кожей шёл конец проводника. Через Зрение Творца живое тело раскрылось слоями. Медь оставалась целой. Серебряная протрава тоже держалась, хотя у выхода давление собиралось плотным светлым пятном. За ним лежал тёмный узел. Теперь я видел, что Алекс назвал застоем: Ци Виго сплелась с кровью и остатками повреждённого русла, а поверх прошёл наш состав, который уже начал связываться с этой массой. Получилась вязкая пробка, пульсирующая от каждого слабого удара сердца.

Приложил пальцы к коже.

— Кай, — позвал Алекс громче.

— Времени нет.

Тёмная ветвь отозвалась внутри ладони. Ощущение оказалось знакомым, хотя раньше я применял её лишь мысленно, удерживая закрытой. Оно шло от того места в груди, куда легла последняя Ци Раймо, и собиралось вдоль руки тонкой пустотой. Пустота искала чужой поток, словно язык пламени ищет щель возле дверцы горна.

Рядом поднялось кое-что ещё.

Это второе чувство хотелось назвать голодом, но слово выходило слишком простым. Оно не просило. Оно уже знало, сколько можно взять с Виго, если перестать считать его живым человеком. Застой, здоровое русло рядом, весь слабый круг до сердца — стоило потянуть сильнее, и чужая Ци сама пошла бы в меня. Виго обмякнет, сопротивление исчезнет, а Костный Очаг получит новый поток. Всё выглядело легко, почти правильно по устройству самой техники.

Вот оно что.

Я поймал это желание, рассмотрел и отодвинул. Позже буду разбираться, откуда оно берётся: от навыка, от Раймо, от меня самого. Сейчас перед пальцами находился один узел. Ровно один. Его и требовалось убрать.

Сосредоточился на тонком живом крае, который ещё пропускал Ци вокруг затора. Пространство сузилось до места под ладонью. Голоса стали дальше, свет уличных ламп потускнел. Даже боль в собственных каналах ушла куда-то в сторону. Остались пробка и узкий путь, по которому она должна выйти.

Техника раскрылась.

Серое свечение проступило между пальцами. Сначала тонкое, похожее на дым, затем оно разошлось вдоль предплечья и поднялось вокруг нас мутной дугой. Воздух над телом Виго дрогнул. Грязная вода в ближайшей колее пошла мелкой рябью. Пространственный выброс оказался сильнее ожидаемого; спрятать его действительно было невозможно.

Берта отпрянула, прикрывая лицо локтем. Ульф замер, хотя руки сохранил на прежнем месте. По толпе прошёл общий вздох.

— Гляди, гляди! Практик!

— Колдует чего-то.

— Добивает его, кажись, — возбуждённо сообщил знакомый голос сзади.

— Да какой добивает, дурень? Лечит он.

— Лекарь?

— А ты погляди на руки и рожу. У лекарей всегда рожа такая, будто им весь мир денег должен.

Несколько человек засмеялись. Коротко, нервно, уже готовые бежать, если серый свет рванёт сильнее. Замечание про рожу сбило меня ровно на один миг. Поток дёрнулся, захватил край живой Ци возле затора, и Виго выгнулся на коленях Ульфа.

— Кай, уже пошло, — быстро сказал Алекс. — Осторожнее. Ты цепляешь действующую стенку русла. Смести внимание к середине узла. Чуть ниже проводника, туда, где холоднее.

Система подтвердила его слова.

[ЗАХВАТ ПОТОКА УСТАНОВЛЕН.]

[Целевая область содержит жизнеспособную ткань меридиана.]

[Рекомендация: уменьшить радиус воздействия.]

Закрыл глаза.

В первое мгновение стало страшно: я сам убрал единственное привычное зрение посреди работы над живым человеком. Затем структура Виго выступила куда яснее. Свет ламп больше не мешал, лица не двигались возле края внимания. Зрение Творца развернулось внутри ощущений. Медный проводник тянулся яркой дугой, серебро светилось тонкой нитью, а тёмная пробка сидела у выхода, как шлаковая раковина в металле. Теперь я видел, куда именно подать усилие.

Сжал область воздействия. Серое свечение вокруг ладони стало плотнее.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Теперь веди к себе медленно. Не рывком. Если узел сорвётся целиком, он потянет стенку.

[Точность: 46 %.]

[52 %.]

[Живое русло: нагрузка допустимая.]

Потянул.

Сначала ничего не произошло. Потом тёмная масса шевельнулась возле края, вытянула короткую нить и снова встала. Удерживал давление, стараясь не усиливать его. Техника сама предлагала рвануть сильнее. Каждый раз приходилось поправлять поток, будто держал на клещах раскалённую полосу, которая пыталась вывернуться.

— Ещё немного, — говорил Алекс где-то рядом. — У выхода есть ход. Иса держит состав. Гебо пока отвечает. Кай, не бери светлую ветвь справа, она идёт к сердцу.

— Вижу.

— Хорошо. Дыши ровнее.

Не заметил, что снова задержал воздух. Вдохнул. Собственный пульс толкнулся в пальцы и едва не смешался с ритмом Виго. Развёл их вниманием: мой круг — через кости, его — по слабым грудным руслам, с задержкой у Гебо.

Тёмная нить пошла.

Она вышла из узла через край меридиана и коснулась моей ладони. В то же мгновение техника зацепилась за неё охотнее, будто только этого и ждала. Чужая Ци потянулась внутрь. Застой вытягивался медленно, вязко, оставляя за собой узкий очищенный проход. Серебряный канал отозвался. Иса дрогнула, но Алекс удержал затвор закрытым.

И это принесло удовольствие.

Тонкое, почти незаметное. В ладонь входила чужая сила, и тёмная ветвь встречала её глубоким откликом. Появилось ощущение хорошо выполненного движения, когда удар ложится именно туда, куда хотел. Только сейчас я действительно забирал у Виго то, что ему мешало. Через миг техника снова подсказала, что можно взять больше, расширить путь, потянуть здоровый поток следом. Там Ци была чище и теплее.

Нет.

Сосредоточился на холодной примеси. Она отличалась от живой ткани тяжестью, почти мёртвым отсутствием ритма. Выбирал её по частям, не позволяя захвату расширяться.

[Точность: 61 %.]

[Затор уменьшен.]

[Проходимость повреждённого меридиана восстанавливается.]

— Пошло, — выдохнул Алекс. — Держи этот ход. Осталось возле дальнего края. Чуть левее, Кай. Осторожно, там стенка тонкая.

Берта всхлипнула и снова наклонилась, шепча Виго возле уха что-то. Ульф повторял, что держит хорошо. Толпа продолжала гудеть по краям улицы, только теперь я почти не различал отдельных слов.

Затор сдвинулся целиком.

В ладонь ударило холодом. Техника втянула тёмный комок из русла, и тот вошёл в мои меридианы плотной вязкой массой. На несколько мгновений всё шло именно так, как задумано: чужая Ци двигалась по руке к плечу, Костный Очаг уже готовился принять её и переработать.

Система вспыхнула тревогой.

[ВНИМАНИЕ.]

[ПОГЛОЩЁН ПОТОК НЕОДНОРОДНОГО СОСТАВА.]

[Компоненты: чужая Ци; алхимическая матрица; тканевый распад; водная примесь.]

[ТОКСИЧНОСТЬ ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО КРУГА: ВЫСОКАЯ.]

[НЕМЕДЛЕННО ИЗОЛИРУЙТЕ ПОГЛОЩЁННЫЙ ПОТОК.]

[Рекомендация: перекрыть периферийные микроканалы. Не допускать проникновения в грудной узел и Нижний Котёл.]

Руку пронзила боль.

Чужая масса уже прошла локоть и разливалась по плечу. Раньше я ощущал собственные меридианы как несколько основных русел с боковыми ветвями. Теперь девятая ступень показывала куда больше. Тело раскрылось изнутри множеством тончайших ходов, уходивших в мышцы, кожу, костный мозг. Их были тысячи. Может, больше; считать такое всё равно бессмысленно. Каждый участок жил отдельно и одновременно участвовал в общем круге.

Я мог закрыть любой.

Осознание пришло быстрее мысли. Перекрыл первый микроканал у плеча. Часть тёмной массы остановилась, ударила в стенку и растеклась по соседнему ходу. Закрыл второй. Третий оказался глубже, возле лопатки; его пришлось отсечь уже после того, как примесь прошла половину пути.

[ЛОКАЛЬНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ: 41 %.]

[ПРОДОЛЖАЙТЕ ПЕРЕКРЫТИЕ.]

Боль усилилась. Плечо будто залили расплавом, только жар внутри смешивался с ледяным холодом. Осовец из состава Алекса вступил в мой Огонь и пошёл густыми комьями. Регенерация включилась сама, закрывая мелкие повреждения, однако чужой поток продолжал искать путь к центру.

Перекрыл ещё одну ветвь. Потом следующую, уже возле ключицы.

Поздно.

Небольшая часть прошла в грудной узел.

Сердце ударило слишком сильно. На миг мир исчез целиком. Тёмная боль сжала грудь изнутри и прошла к позвоночнику. Я согнулся, уткнувшись свободной рукой в землю, чтобы не упасть на Виго. Серое свечение вокруг нас вспыхнуло ярче, видимо вместе с выбросом моего Очага.

Голос Алекса доносился издалека:

— Кай! Закрой вход к сердцу! Ты меня слышишь? Уведи всё в кости, в периферию не выпускай!

Слышал. Сделать выходило хуже.

Чужая Ци уже коснулась сердечного ритма и попыталась встроиться. Она принадлежала Виго, несла его ослабленный рисунок, а рядом жила алхимическая матрица Алекса. На один миг мой грудной узел ответил чужому ритму. Сердце сбилось, ударило ещё раз.

Замкнутые кости приняли часть нагрузки. Костный Очаг поднял Огонь навстречу примеси. Очаг Равновесия добавил Инь снаружи, удерживая жар внутри русла. Я сжал последнее открытое ответвление и запер тёмную массу глубоко в плече, где она уже успела собраться.

[ЛОКАЛЬНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ: 87 %.]

[ПРОНИКНОВЕНИЕ В ГРУДНОЙ УЗЕЛ ОСТАНОВЛЕНО.]

[АКТИВИРОВАНА ВНУТРЕННЯЯ ПЕРЕРАБОТКА ТОКСИЧНОЙ СРЕДЫ.]

[РЕГЕНЕРАЦИЯ: ПРЕДЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА.]

[ОЧАГ РАВНОВЕСИЯ: СТАБИЛИЗАЦИЯ.]

Я больше ничего не видел. Даже системные строки ушли в белую рябь. Остался собственный тяжёлый вдох и боль, стучавшая в такт сердцу.

А потом рядом кто-то вдохнул.

Глубоко, хрипло, жадно.

Следом раздался кашель. Виго кашлял долго, с влажным скрежетом, и каждый толчок отзывался у меня в груди. Берта закричала его имя. Ульф заревел в полный голос. Значит, получилось. Этого пока хватало.

— Кай! — Голос Алекса стал ближе. — Кай, отвечай.

— Кай хороший! Кай, скажи Ульфу!

— Нормально всё, — выговорил я.

Голос прозвучал плохо, но принадлежал мне. Уже неплохо.

Чужая примесь продолжала гореть внутри запертой области. Закалка перерабатывала её вместе с телом: осовец распадался, водная Ци уходила в Инь-контур, остаток мёртвой ткани выталкивался к коже и растворялся жаром. В плече дёргались отдельные мышцы. По руке выступил холодный пот.

[ПЕРЕРАБОТКА ТОКСИЧНОЙ СРЕДЫ: 32 %.]

[46 %.]

[АДАПТАЦИЯ ЗАВЕРШЁННОГО ФИЗИЧЕСКОГО СОСУДА: +2,7 %.]

[СОПРОТИВЛЕНИЕ ЧУЖОЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ СИГНАТУРЕ ПОВЫШЕНО.]

Странная строка. Закалка Тела уже завершилась, дальше стояло Пробуждение Духа, однако физический сосуд всё ещё учился. Видимо, законченная форма тоже могла становиться устойчивее, просто следующую ступень это уже не открывало. Подумать об этом стоило потом.

Дышал глубоко, позволяя кругу пройти через кости и вернуться. С каждым оборотом боль слабела. Запертая ветвь понемногу очищалась, микроканалы открывались по одному. Проверял каждый прежде, чем впустить туда собственную Ци, и однажды едва не поторопился: в боковом ходе ещё сидела холодная капля. Пришлось прожечь её коротким импульсом.

[ПЕРЕРАБОТКА ТОКСИЧНОЙ СРЕДЫ: 81 %.]

[94 %.]

[ЗАВЕРШЕНО.]

[ВНУТРЕННИЙ КРУГ СТАБИЛЕН.]

[ПОВРЕЖДЕНИЯ МЕРИДИАНОВ: НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ.]

Открыл глаза.

Люди вокруг отпрянули далеко, насколько позволяла улица. Возле моих колен грязь высохла серым кругом. Над землёй ещё висел остаточный след Ци, хорошо видимый даже обычному взгляду: мутное свечение медленно скручивалось в тонкие полосы и уходило вверх. Получается, пока тело перерабатывало чужую дрянь, я полыхал посреди Подола как сигнальный костёр. Замечательно.

— Гляди, как светился, — проговорил кто-то возле похлёбочной.

— Я думал, сейчас всех спалит.

— Серое было. Огонь разве серый бывает?

— У богатых практиков всякий бывает.

Виго лежал на коленях Ульфа и дышал. Глубоко. Каждый вдох входил ровнее предыдущего. Берта обнимала его за голову, прижимала к груди и плакала уже совсем беззвучно. Мастер пытался что-то сказать, но получалось одно невнятное ворчание.

Проводник сиял чистой линией. Затор исчез. У выхода оставалось небольшое повреждение, живой край постепенно сходился под действием Берканы. Иса снова открывалась по ритму сердца, выпуская маленькую долю. Давление в капилляре вернулось к нормальному, Гебо отвечала увереннее, чем до приступа.

Алекс опустился рядом со мной и схватил за запястье.

— Ты как?

— Всё хорошо.

— Ты минуту назад чуть пополам не сложился.

— Уже прошло. Запер примесь в боковых каналах и переработал. До сердца немного дошло, но все удержал.

Он посмотрел мне в глаза, затем провёл лекарскую нить по руке. Видимо, убедился, что я не вру, хотя лицо осталось жёстким.

— Потом разберём всё, что ты сейчас сделал. Подробно. До последнего ощущения.

— Само собой.

— И третье правило придумаем.

— Ага.

Рыжий отпустил моё запястье и сразу придвинулся к Виго. Проверил резервуар, провёл пальцами вдоль трубки, затем прижал ладонь к груди мастера. Через общую связь пришёл ритм, сильнее прежнего. Алекс заставил Виго вдохнуть по счёту, выслушал кашель и посмотрел полотно. Крови там почти не прибавилось.

— Работает, — произнёс он, будто сам пока не верил. — Проводник держит отлично. Давление ровное. Русло открылось, состав наконец проходит по всей ветви. Виго, ты меня слышишь?

Берта разжала руки. Мастер выпростал лицо, вдохнул ещё раз и уставился на Алекса.

— Слышу, — хрипло сказал он. — Вся улица слышит, как ты командуешь.

— Боль под ребром?

Виго прислушался к себе. Положил ладонь на грудь, осторожно провёл пальцами возле резервуара и нахмурился.

— Ушла. Совсем вроде ушла. Воздух входит… — Он сделал ещё один глубокий вдох, закашлялся, переждал и ухмыльнулся. — Не знаю, чего ты там из меня вытянул, кузнец, только я будто заново родился.

— Лежи пока, — сказал Алекс.

Виго уже поднимал локоть.

— Належался.

Берта толкнула его обратно в плечо, но мастер упёрся ладонью в землю и всё-таки сел. Ульф помог, поддерживая за спину. Виго оглядел толпу. Люди подались ещё дальше.

— Чего собрались? — крикнул мастер. Голос всё ещё хрипел, зато в нём появилась прежняя тяжесть. — Никогда не видели, как человек помирает, а потом рождается обратно? Зрелище кончилось. Кто похлёбку ел — доедайте, остынет!

Он засмеялся. Смех быстро перешёл в кашель, Алекс выругался и схватил его за плечо, однако кровь на этот раз не появилась. Берта одновременно плакала и ругала Виго дураком. Ульф улыбался сквозь слёзы так широко, будто лично вытащил солнце из-за туч.

Поднялся на ноги. Колени ещё слегка дрожали, в плече сохранялась тупая боль, но новый круг держал всё это без труда. Ци прошла через замкнутые кости, вернулась в Нижний Котёл и легла ровно. Вот она, девятая ступень. Даже чужая отрава, попавшая почти к сердцу, сумела задержать меня лишь на несколько минут. Сила ощущалась огромной, но радости от этого я пока не испытывал. Слишком хорошо помнил удовольствие, которое дала сама техника.

Перед глазами вспыхнули строки награды.

[ «ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА»: ПЕРВОЕ УСПЕШНОЕ ПРИМЕНЕНИЕ.]

[ЦЕЛЬ ПРИМЕНЕНИЯ: ЛЕЧЕНИЕ.]

[ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЙ МЕРИДИАН СОХРАНЁН.]

[ОТКРЫТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ РЕЖИМ: СЕЛЕКТИВНОЕ ИЗЪЯТИЕ.]

[Текущая избирательность: 64 %.]

[Дальнейшее развитие требует практики на неоднородных энергетических структурах.]

[Предупреждение: удовольствие от поглощения является естественным откликом тёмной сигнатуры. Усиление отклика повышает риск потери избирательности.]

Закрыл окно, не дочитав продолжение. Потом. Сейчас у нас оставалась Приказная Изба и, если Часы уже начали вечерний бой, совсем мало надежды застать дверь открытой.

Подошёл к Виго и взял его под локоть.

— Тише, мастер. Хватит тебе пока умирать и рождаться. Идём дальше.

— Сам собирался, — проворчал он, позволяя поднять себя. — Только гвоздь проверь. Не потерял?

Коснулся пояса. Железо оставалось там.

— На месте.

Торн резко повернул голову к нижнему перекрёстку. Постоял, вслушиваясь, затем шагнул ближе.

— Сюда идут, — сказал он. — Стража, кажется. Несколько человек, быстро.

Я развернул Зрение Творца вдоль улицы. За стенами домов двигались яркие точки, шесть штук. Самая слабая держалась примерно на четвёртой ступени, самая плотная тянула к седьмой. Они шли прямо к нам, обходя толпу по соседнему проулку.

В Подоле? Откуда они здесь взялись так быстро?

— Сильный какой практик, — шепнул кто-то за моей спиной. — Убить ведь мог старика одним движением.

— Да вылечил он его, идиот. Сам же видел.

Обернулся. Люди смотрели на меня с опаской, переговаривались и показывали пальцами. И каждый видел место, где я только что применил свою силу.

Шесть точек двигались к нам со стороны нижнего перекрёстка и плотнейшая из них уже вошла в проулок за похлёбочной. Я смотрел сквозь стены, видел чужую Ци и только теперь в полной мере понял, что натворил. Серое свечение ещё висело над высохшим кругом грязи. Его тянуло вверх рваными полосами, хорошо заметными даже людям, которые никогда не чувствовали меридианов. Пространственный выброс прошёл над крышами. На мосту стояли практики, а я только что зажёг для них костёр посреди тёмного Подола и сам встал возле него.

Если меня сейчас заберут хотя бы до утра, Виго останется мёртвым в книге. Следом сюда придут другие люди. Они увидят Торна, Берту, проводник у груди и, возможно, решат спросить, откуда у кузнеца третьего нижнего разряда взялась техника прямого вмешательства в чужой контур. Ответа, который можно было бы дать в караулке, у меня не имелось.

Ладонь сама поднялась к шее, где под рубахой висела бирка Дома Сильных.

Она подтверждала восьмую ступень и право носителя находиться в Верхнем списке. Хорошая вещь, полезная, уже несколько раз открывавшая передо мной двери. Сейчас она могла закрыть их все разом. Я отвернулся от толпы, заслонился плечом Ульфа, снял шнурок через голову и опустил медную пластину в грязь возле собственного сапога. Бирка легла знаком вниз, край ушёл в размокшую землю. Сверху я чуть подвинул носком комок серой глины, оставив себе примету — рядом валялась рыбья кость с раздвоенным концом.

— Кай? — тихо позвал Алекс.

Я поднял на него глаза и провёл пальцем поперёк губ.

Молчи. Вообще ничего не говори, пока я сам не спрошу.

Рыжий нахмурился. Торн заметил движение и едва повернул голову, пытаясь понять, что именно я прячу. Берта сидела возле Виго и вряд ли видела хоть что-нибудь сквозь слёзы. Ульф смотрел на приближающихся стражников, держа мастера под спину, и по его лицу постепенно расползалась тревога.

— Все молчат, — прошептал я. — Что бы ни спросили. Говорить буду я. Алекс вступит, когда поймёт зачем.

Объяснить дальше уже не успевал.

Обратился внутрь.

После прорыва собственное тело ощущалось огромной кузней, внутри которой каждый канал получил отдельную заслонку. Раньше я мог пригасить Огонь, утянуть Землю в кости, успокоить поток Инь. Всё равно оставалось свечение Нижнего Котла. Практик видел его так же ясно, как обычный человек видит свет под дверью. Теперь рядом с этим привычным устройством появилось другое знание. Оно уже жило в мышцах и меридианах, хотя я ещё ни разу не доводил технику до конца. «Замкнутый горн» удерживал силу внутри физического сосуда, возвращал отработанный поток в кости и запирал всякую утечку. Система объясняла это несколькими строками. Тело знало больше.

Первое перекрытие лежало под грудным узлом. Я нашёл его по движению Ци и сжал, позволив Огню уйти глубже, к позвоночнику. Внутри сразу поднялось давление. Оно толкнулось в рёбра и пошло вниз. Вторую заслонку пришлось закрывать возле Нижнего Котла, там, где поток обычно расходился по ногам и поднимался вдоль кожи, создавая внешний фон. Ци заупрямилась. Костный Очаг привык возвращать её свободным кругом и теперь словно спрашивал, зачем я зажимаю исправный ход.

Стражники вошли на улицу.

— Освободить проход! — крикнул кто-то впереди. — Разойдитесь по стенам! Городская стража!

Люди возле похлёбочной задвигались, однако уходить никто пока не торопился. Даже при виде синих кафтанов любопытство удерживало их рядом. Несколько человек подались к дверям и замерли там. Женщина с корзиной забралась на каменный выступ, чтобы видеть поверх чужих плеч.

Закрыл третье перекрытие. Оно сидело в основании шеи и отсекало мелкие ветви, через которые жар уходил в воздух. Кожа сразу остыла. Дыхание стало тяжёлым, словно я затянул вокруг груди широкий ремень. Внутренний круг замедлился, затем кости подхватили оставшуюся Ци и повели её обратно, внутрь самих себя.

[ТЕХНИКА «ЗАМКНУТЫЙ ГОРН» АКТИВИРОВАНА.]

[ВНЕШНЕЕ ИЗЛУЧЕНИЕ ЦИ: 12 %.]

Много.

Нашёл тонкий ход возле правой ключицы. Через него продолжал выходить Огонь, который тело направило на переработку чужого состава. Перекрыл. Затем поймал ещё один канал в ладони, как раз той, которой вытягивал застой из Виго. Там оставался тёмный след техники, слабый, уже почти выгоревший. Прижал и его.

[ВНЕШНЕЕ ИЗЛУЧЕНИЕ ЦИ: 3 %.]

Последняя утечка шла от Древнего Камня во внутреннем кошеле. Пришлось отделить его от собственного круга, закрыв питающую нить. Камень отозвался коротким недовольным толчком и стих.

Мир вокруг сделался тусклее. Зрение Творца сузилось до ближайших тел, затем почти погасло, потому что даже восприятие требовало вывода Ци за пределы глаз. Внутри давление росло. Каждая новая порция возвращалась в кости и снова шла по замкнутому кругу, нигде не выпуская жара. Долго так стоять было нельзя. Сейчас хватит.

[ВНЕШНЕЕ ИЗЛУЧЕНИЕ ЦИ: НИЖЕ ПОРОГА ОБНАРУЖЕНИЯ.]

Я выпрямился как раз в тот момент, когда первые двое стражников растолкали край толпы. Синие кафтаны потемнели от вечерней сырости. У одного в руке горел фонарь, второй держал короткое копьё поперёк груди. За ними шли ещё четверо. Главный держался впереди на полшага: сухое лицо, узкие глаза под прямыми бровями, редкие волосы зачёсаны назад и стянуты шнурком. Ци лежала в нём плотно, где-то у верхнего края шестой ступени или уже возле седьмой. Сейчас я мог определить лишь приблизительно. Собственная сила сидела запертой настолько глубоко, что чужие контуры тоже ощущались хуже.

— Что здесь случилось? — спросил он, остановившись возле высохшего круга. Голос оказался негромким и раздражённым, будто кто-то сорвал его с ужина уже второй раз за вечер. — Кто применял силу?

Толпа заговорила разом.

— Тут практик был!

— Вон тот, молодой!

— Свет серый стоял, господин десятник, во всю улицу!

— Мужика на земле держали, потом он задышал!

— От него шло, от парня этого!

Десятник поднял ладонь. Голоса стихли лишь наполовину. Тогда он повернулся к ближайшему мужчине в кожаном переднике и ткнул пальцем в мою сторону.

— Этот?

— Он самый. Рукой на мужика положил, и всё вокруг засветилось. Я сам видел, почтенный. Земля высохла, вода заходила кругами.

— Значит, ты, — произнёс десятник и подошёл ближе. Узкие глаза медленно прошлись по моему лицу, рукам и одежде. — Имя.

— Кай. Кузнец третьего нижнего разряда.

— Цеховой?

— Дом Цехов провёл пробу. Дозволение у меня в Поясе.

Он глядел долго. Видимо, ждал продолжения, однако я молчал. Внутреннее давление уже отзывалось гулом в зубах. Приходилось держать челюсть расслабленной, чтобы этого никто не заметил.

— Допуск на применение Ци внутри городской стены имеется? — спросил десятник.

— Для ремесленной работы в чужом дворе, зарегистрированном под плотные потоки, — ответил я.

— Значит, допуска нет.

— Значит, нет.

Ему явно не понравился мой спокойный голос. Лицо осталось сухим, зато взгляд сделался тяжелее.

— Хорошо, хоть спорить не вздумал. Теперь объясни, почему я видел вспышку с соседнего квартала. Такие вещи над крышами сами не поднимаются.

— Я её не поднимал.

На улице сделалось тихо. Даже толпа перестала шептаться, ожидая, видимо, каким способом я собираюсь выбраться из собственной ямы.

Десятник чуть повернул голову.

— Повтори.

— Это сделал не я.

Десятник втянул воздух через нос и шагнул совсем близко. От его кафтана пахло мокрой шерстью.

— Ты решил, что перед тобой слепой? — спросил он. — Или дурак? Я видел след. Половина Подола его видела. Люди показывают на тебя, ты стоишь посреди выжженного круга и рассказываешь, что к силе отношения не имеешь.

— Поглядите сами, — сказал я. — Вы практик. Ци у меня нет. Чем мне было поднимать такую вспышку?

Его ноздри дрогнули. Десятник собрал внимание и направил его в меня. Чужое восприятие прошло по коже холодным нажимом, задержалось возле груди и опустилось к Нижнему Котлу. Замкнутый горн стиснул силу крепче. Внутри словно закрыли последнюю дверцу. Давление толкнулось в позвоночник и вернулось через кости, не оставив снаружи ничего.

Один из стражников позади десятника наклонился к товарищу и прошептал, полагая, видимо, что я не услышу:

— Пустой ведь. Как ведро на солнце.

Десятник раздражённо дёрнул щекой.

— Сам вижу.

Он проверил ещё раз, теперь глубже. На миг мне показалось, что замкнутый круг дрогнул возле грудного узла. Я мысленно прижал перекрытие, и дрожь ушла. Снаружи оставалось молодое тело с усталыми мышцами, несколько свежих повреждений после прорыва и ни единой доступной глазу искры Ци.

Десятник отступил.

— Этот точно? — рявкнул он на людей.

— Точно он, — ответил тот же кожевник, уже менее уверенно. — Рукой вот так держал. Потом свет пошёл. Мы же все видели.

— Я спрашиваю про применение силы, — произнёс стражник. — Глаза у меня имеются. У человека пустой Котёл. Такая вспышка с пустого Котла не поднимется, хоть он обе руки себе откусит.

— Свет от него шёл, — сказала женщина с корзиной. — Прямо от ладони. Мужчина лежал, этот над ним склонился, рядом рыжий чего-то делал…

— Остальные что?

— Стояли. То есть тот здоровый держал больного. Однорукий на перекрёстке был. Женщина плакала. Рыжий у груди сидел. Делали они чего-то, конечно, только сияло возле этого молодого.

Десятник повернулся к нам. Взгляд прошёл по Ульфу, задержался на Торне. Шестую ступень пепельноволосого он видно почувствовал сразу. Торн тоже это понял и выпрямился, сохраняя ладонь на борту плаща. Повреждённая нога мешала ему стоять ровно; один глаз ещё оставался заплывшим после плена. Для человека, способного выдать сильный пространственный выброс, выглядел он паршиво, хотя сила у него всё же была.

— Ты, однорукий, — сказал десятник. — Ступень назови.

— Шестая.

— Стихия?

— Земля.

— Применял?

— Здесь или по жизни?

У одного стражника дёрнулся угол рта. Десятник сохранил прежнее выражение.

— Со мной умничать не стоит.

— Тогда спрашивай точнее.

Десятник сделал полшага к Торну. Пепельноволосый остался на месте. Я уже собирался вмешаться, когда Алекс поднялся из грязи и вытер руки о край собственной рубахи.

— Сила пришла из проводника, — сказал он. — Вон из того, что закреплено у больного на груди.

Главный стражник медленно повернулся.

— Какого ещё проводника?

Алекс отступил на полшага, позволяя увидеть Виго. Мастер уже сидел, привалившись спиной к Ульфу. Цвет его лица оставался серым, однако прежняя восковая неподвижность ушла. Он дышал глубже и смотрел на стражников осмысленно, временами даже сердито. Из-под распахнутого ворота выглядывал плоский резервуар. От него под ткань уходила тонкая медная трубка.

Десятник приблизился.

— Это что за дрянь?

— Лечебный меридианный проводник малого цикла, — ответил Алекс с такой сухой уверенностью, словно всю жизнь объяснял подобные устройства городской страже. — Медный капилляр проводит алхимический состав к повреждённому грудному руслу. Внутри серебряная протрава. Снаружи рунный контур, связанный с сердечным ритмом больного. Сейчас русло закупорилось. Пришлось убрать застой и перезапустить подачу. На этом вышел накопленный заряд.

Десятник нахмурился ещё сильнее.

— Ты лекарь?

— Алхимик и лекарь энергетических каналов. Учился в Башне Целителей Духа на Иль-Ферро.

Рыжий произнёс это ровно, хотя я почувствовал, как под спокойствием ходит тревога. Он лгал лишь в одном месте. Проводник действительно накопил давление, руны участвовали в лечении, а выброс поднялся из моей техники. При хорошем осмотре устройство сохранило бы след общего вмешательства. Вряд ли десятник умел читать такие следы; в Соль-Арке подобных людей хватало, и стояли они обычно куда выше городского патруля.

— И эта штука способна дать выброс, который увидели от Кожевенного моста? — спросил десятник.

— При закупорке живого русла часть Ци возвращается в удерживающий контур. Мы открыли его аварийно. Если бы не открыли, медь разорвало бы внутри груди. Тогда вы сейчас разбирались бы со смертью человека на улице.

Стражник присел возле Виго и протянул руку к резервуару.

— Не трогайте, — резко сказал Алекс.

Пальцы десятника остановились.

Рыжий подошёл ближе. Усталость из его лица никуда не делась, под глазами лежали глубокие тени, однако голос обрёл ту жёсткость, с которой он пять лет запрещал мне шевелиться во время работы над меридианами.

— Проводник настроен на его кровь и сердечный ритм. Надавите на резервуар — в русло войдёт лишняя доля. Сдвинете трубку — откроется лёгочное кровотечение. До вашего прикосновения за жизнь отвечаю я. После него отвечать станете вы. Желаете осмотреть, зовите целителя из городской палаты и готовьте чистое помещение.

Десятник медленно убрал руку. Вид у него сделался ещё суше, хотя в глазах впервые появилось сомнение, полезное нам сомнение, которое позволяло принять объяснение и закончить неприятное дело без долгого разбирательства.

— Рунные изделия внутри стен тоже учитываются, — сказал он.

— Учитываются стационарные контуры, работающие от городского потока Ци, и оружие с активным выбросом, — ответил Алекс. — Лечебный инструмент следует при больном. Это привозное изделие, завершённое за Моррой. Запрета на него вроде бы нет. Если есть новая статья, назовите книгу и строку. Я ознакомлюсь после того, как доведу пациента туда, где он не умрёт.

Главный стражник бросил взгляд на своих. Тот, что назвал меня пустым ведром, слегка пожал плечами. Остальные уже расслабили копья и начали посматривать на толпу с раздражением. Версия Алекса давала им понятную вещь: странный лекарь, неизвестная рунная штуковина, больной, который выглядит лучше, чем несколько минут назад. Никому не требовалось разбираться с высокой техникой посреди улицы, если нарушение ещё предстояло доказать.

Десятник поднялся и снова повернулся к зевакам.

— Значит, так, — произнёс он громче. — Кто здесь утверждал, будто видел применение силы именно этим кузнецом?

Кожевник в переднике втянул голову в плечи.

— Свет от него шёл, почтенный. Я чего увидел, то и сказал.

— Ты увидел человека возле больного и решил добавить к увиденному собственный ум. Ещё кто желает указать на виновного, которого стража не видит?

Толпа зашевелилась. Женщина с корзиной слезла с выступа. Несколько человек уже отходили по улице, старательно глядя себе под ноги.

— Я сейчас возьму двоих самых глазастых в караулку, — продолжил десятник. — Там при хорошем свете каждый запишет, какого цвета была Ци, откуда поднялась и почему сразу не сообщил страже. Затем до утра посидите, пока писарь сравнит ваши слова. Желающие имеются?

Люди окончательно замолчали. Кожевник отступил к похлёбочной и принялся поправлять пояс, который всё это время сидел вполне нормально.

Десятник проводил его взглядом, потом посмотрел на Виго.

— Куда ведёте больного?

— В Приказную Избу погостного учёта, — ответил я. — Его объявили умершим. Хотим показать писарю, что запись ошиблась.

Несколько стражников переглянулись. Главный почесал большим пальцем край подбородка.

— Я Виго, сын Ортвина, — хрипло сказал мастер. — Оружейник Медного Ряда. Можете спросить, где на левой ладони ожог и каким клеймом я мечи бил. Только долго спрашивать не советую. У меня писарь закрывается.

Десятник посмотрел на его огромные иссохшие кисти, затем на Берту.

— Берта, клепальщица. Я его пять месяцев лечила. Могу назвать каждую примету, какую жена знать должна.

На слове «жена» Виго чуть повернул голову. Берта заметила и крепче сжала его плечо, будто сейчас спорить с названием их связи было поздно.

Стражник вздохнул. Взгляд его снова вернулся к проводнику.

— Везите своего мертвеца. Только тихо. Ещё одну такую вспышку увижу — пойдёте в караулку все, вместе с трубкой и больным. Там уже будете доказывать, кто пустой, кто полный.

— Понял, — ответил я.

— И разойдитесь наконец! — крикнул десятник людям. — Улица проходная. Похлёбка остыла, зрелище кончилось.

Толпа начала распадаться. Одни скрылись в дверях, другие двинулись вверх по склону. Несколько человек ещё оглядывались на Виго, однако после угрозы караулкой делать это предпочитали издали.

Стражники задержались. Главный ещё раз внимательно посмотрел на меня, словно понимал, что в объяснении остался шов, который он не может найти. Я стоял спокойно, удерживая заслонки. Внутреннее давление уже подбиралось к пределу. Кости гудели, в груди теснился жар, и каждый вдох требовал усилия. Снаружи я по-прежнему оставался пустым.

— Идите, — повторил он.

— Больному нужно немного постоять, — сказал я. — Потом двинемся.

Десятник коротко кивнул и повёл своих вверх по улице. Тот, что нёс фонарь, оглянулся дважды. За перекрёстком синие кафтаны исчезли, ещё некоторое время слышались шаги, затем их забрал общий шум Подола.

Мы молчали.

Алекс первым посмотрел на мою грудь. Видимо, через связь он чувствовал сжатый круг и понимал, чего мне стоит эта пустота.

— Кай, — начал он.

— Погоди.

Присел возле рыбьей кости и осторожно выгреб из грязи бирку. Медная пластина покрылась серой жижей. Протёр её изнутри рубахой, спрятал в ладонь и только тогда ослабил первое перекрытие. Ци рванулась к коже, пришлось сразу придержать поток. Вторую заслонку открывал медленнее. Костный Очаг принял расширившийся круг с глубоким горячим откликом. Последней вернул связь с Камнем.

Сила разошлась по телу и словно стала плотнее. Видимо, несколько минут полного замыкания заставили её уложиться в новые каналы, приучили возвращаться по костям без потерь. Ощущение получалось хорошим, слишком хорошим для ситуации, в которой мы едва не отправились в караулку.

[ «ЗАМКНУТЫЙ ГОРН»: ПЕРВОЕ ПОЛНОЕ ЗАМЫКАНИЕ.]

[ПОТЕРИ ЦИ ВО ВНЕШНЮЮ СРЕДУ: СНИЖЕНЫ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ УДЕРЖИВАТЬ ПОЛНОЕ ЗАМЫКАНИЕ ПРИ ПОВРЕЖДЁННЫХ МЕРИДИАНАХ.]

Убрал строки. Алекс стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Ты был пустой, — сказал он тихо. — Совсем. Даже я через тебя почти не чувствовал.

— Новый навык. Перекрывает внешний круг.

— Мог предупредить.

— Когда?

Он задумался, раздражённо провёл ладонью по волосам и ничего не ответил. Торн хрипло усмехнулся.

— Когда стража из-за угла уже вышла, самое время длинную речь начинать.

— Тебя вообще никто не спрашивал, — отозвался Алекс.

Берта резко выдохнула, почти рассмеявшись. Тут же наклонилась к Виго.

— Как ты?

Мастер несколько раз глубоко вдохнул. После изъятия затора воздух действительно входил легче; глаза у него блестели живее, и даже голос чуть окреп.

— Перепугался, — признался он. — Давно такого со мной не бывало. Лежишь пять месяцев, кашляешь кровью, вроде к смерти привык. Потом шестеро в синих кафтанах подходят, и сразу понимаешь, что помирать всё-таки рано.

— Идти можешь? — спросил я.

Виго посмотрел вверх по склону. До Взвоза оставалось прилично, а вечерний бой уже закончился или подходил к концу. Сколько именно ударов прозвучало во время лечения, я не считал.

— Могу, — сказал мастер. — Только медленно.

Он попробовал подняться. Ульф и Берта подхватили его. Виго встал, удержался несколько вдохов и сделал шаг. Колени дрогнули. Алекс увидел это и сразу потянулся к груди, проверяя проводник.

— Русло открыто, сердце держит. Ходьба всё равно снова поднимет давление.

— Отсюда уже близко, — упрямо произнёс Виго.

Мы двинулись. Прошли один дом, потом второй. Виго опирался на Ульфа сильнее, чем хотел показывать, а Берта поддерживала его за локоть. Торн шёл впереди и слушал улицу. Я держался рядом, готовый подхватить мастера, хотя собственная слабость после прорыва вернулась и отдавалась пустотой в мышцах.

За следующим поворотом появилась телега.

Она стояла возле закрывающейся лавки, запряжённая невысокой гнедой лошадью. Возчик сидел на передке и жевал стебелёк, ожидая, пока двое работников вынесут из двери последний свёрток холста. Кузов оставался свободным, если не считать мешка и охапки соломы у борта. Я остановился, оглядел телегу, затем хозяина. Человек был пожилой, с круглой бородой и добрым животом под коротким кафтаном. Практиком он не выглядел.

— Почтенный, — позвал я. — До Кладбищенского Взвоза довезёшь?

Возчик вынул стебель изо рта, посмотрел на нас и задержался взглядом на Виго.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ворота скоро прикроют на ночной проход. Я до Постоялого Ряда собирался, мне в другую сторону.

Достал серебряный и показал на ладони.

Возчик перестал жевать.

— За один конец?

— До Приказной Избы. Дорогу выбери сам, только больного вези мягко.

Он взял монету, проверил зубом и перевернул на пальцах.

— За серебряный я бы тебя до первой деревни за Овчинными воротами довёз и ещё подождал, пока ты там родню отыщешь. А тут всего на Взвоз. — Возчик посмотрел на Виго внимательнее, увидел резервуар под рубахой и добавил уже деловито: — Ладно, садитесь. На ямах буду придерживать. Солому разровняйте, мешок под голову положите. Ежели больного укачает, в борт пусть блюёт, доски всё равно завтра мыть.

Ульф поднял Виго и уложил на солому. Берта забралась следом, устроив голову мастера на мешке. Алекс сел у груди и сразу положил два пальца на резервуар. Торн опустился возле заднего борта, вытянув больную ногу. Мартен устроился напротив и забрал у Берты футляр с векселем, чтобы тот не смялся. Ульф решил идти рядом; Пых выбрался из сумки и перебрался ему на плечо. Шерсть зверька уже понемногу наливалась цветом. Хвост светился тускло, словно уголь под золой, и через сопряжение я чувствовал, что голод по-прежнему велик, зато прежняя слабость отступает.

Сам я остался на земле. В телеге и без меня стало тесно, а идти рядом сейчас казалось правильнее. Движение помогало новому кругу уложиться. Ци проходила через кости, возвращалась почти без потерь, и после каждого оборота тело словно вспоминало, что завершило девятую ступень. Мышцы оставались истощёнными. В глубине уже собиралась сила.

Возчик щёлкнул языком. Телега тронулась вверх по улице.

За Старую Стену выехали, когда ночная темнота окончательно закрыла крыши. В воротах нас задержали ненадолго. Стражник посветил фонарём на Виго, заметил лекаря и махнул рукой, решив, видимо, что с умирающим человеком пусть разбираются погребальные писцы. Дальше дорога пошла по склону среди лавок, торговавших свечами и полотном. Большинство уже закрылось. Над дверями кое-где висели лампы, и их света хватало лишь на несколько шагов. Колёса шли мягко; возчик держал слово и заранее придерживал лошадь возле выбоин.

Виго начал напевать.

Сперва я решил, что у него снова сбилось дыхание. Голос выходил хриплым и тихим, слова терялись в скрипе колёс. Потом разобрал ритм. Старая кузнечная песня, короткая, построенная под удары ручника:

— Горн горит до утра… рука помнит меру… железо пойдёт по шву…

Последнюю строку он забыл, пробормотал что-то своё и снова вернулся к началу.

Алекс поднял голову.

— Ты бы дыхание поберёг.

— Оно у меня впервые за много месяцев имеется, — ответил Виго. — Дай проверить, на что годится.

— На жизнь пока годится. Для песен подождёт.

— Лекарь, я себя так давно не чувствовал, что уже забыл, как это называется. В груди свободно. Голова ясная. Даже ноги вроде мои.

— Ноги твои. Пользоваться ими пока запрещено.

— Ты всякую радость умеешь испортить.

— Потому и лекарь хороший.

Берта сидела рядом с Виго и молча гладила его по бороде. При каждом толчке повозки её ладонь ложилась на грудь мастера, проверяя, на месте ли резервуар. Виго поймал её пальцы и удержал у себя на плече.

Мы миновали лавки, и погостная дорога сделалась пустой. Слева за низкой оградой поднимались каменные столбы первого кладбища. В темноте выбитые знаки ремёсел угадывались чёрными пятнами. Известь на дорожках светлела под редкими фонарями, отчего казалось, будто земля сама проступает наружу длинными бледными полосами.

— Слышь, дикарь, — позвал Виго.

Я подошёл ближе к телеге.

— Слышу.

Он помолчал, собирая слова и некоторое время слышался только скрип оси.

— Ты прости, что всё дикарем тебя зову. Привычка скверная. Сам с севера, а всякого, кто выше Арденхольма родился, всё равно дикарём величаю. Глупость, знаю. Ты для меня столько сделал, сколько иной родич за жизнь не сделает, а я всё языком своим старым…

— Называй, если нравится. Мне уже всё равно.

— Нет, ты дослушай. Я к добру такому не привычен. Мастер возле своего горна сам стоит, сам за долг отвечает, сам и помирает, когда время приходит. По крайней мере я так жил и считал это порядком. А тут пришёл чужой кузнец, нашёл меня за Валом, сделал трубку тоньше иглы, сердце запустил, потом ещё какую-то дрянь из груди вытянул и с городской стражей из-за меня спорил. — Виго перевёл дыхание. — Ты знай: покуда жив буду, этого не забуду. Я теперь твой человек, Кай. Надёжный. Поднимешь мастерскую — покажу, где тяга у горна любит уходить зимой, расскажу про камень под наковальней. Там один клин надо проверять по весне, он после паводка ослабевает. В кладовой есть тайник под нижней полкой. Инструмента там мало, цех почти всё вынес, только шаблоны я спрятал заранее. В общем, помогу.

Торн повернул к нему голову.

— Человек, который лишился мастерской из-за долга и чуть не умер в угольном дворе, собрался учить других, как дело вести.

Алекс медленно посмотрел на пепельноволосого. Берта замерла, ожидая, видимо, что Виго обидится. Мастер несколько мгновений молчал. Потом грудь его дрогнула, и он засмеялся. Смех вышел хриплым, Алекс тут же подался к проводнику, однако кашля следом почти не было.

— Ах ты пепельная башка, — выговорил Виго. — Верно говоришь. Так и есть. Только человек, который много ошибок наделал, помнит, где именно земля под ногами проваливается. Умный слушать станет, глупый проверит сам. Значит, я ещё пригожусь хотя бы указателем над ямой.

Торн тоже усмехнулся.

— Ладно. Принял. Возможно, толк и будет.

— «Возможно», — передразнил Виго. — Руку тебе дадут новую, и первым делом я научу тебя левой держать клещи так, чтобы плечо не задирал.

Торн посмотрел на культю под плащом. Насмешка с лица не исчезла.

— Сперва встань возле горна. Потом учи.

— Встану.

Слово прозвучало тихо. Берта сжала его пальцы, и Виго больше ничего не добавил.

Дорога пошла между кладбищами. Здесь даже возчик перестал насвистывать. Лошадь ступала осторожнее, будто чувствовала тишину по обе стороны. Каменные столбы тянулись вверх по склону рядами, а за ними угадывались низкие плиты и свежие холмики земли. Где-то дальше темнел вход в Костницу. Оттуда веяло холодом, который добирался до дороги сквозь ровное тепло моего Внутреннего Горна.

Ульф шёл у колеса, втянув голову в плечи. В первый наш приход он сказал, что мёртвые здесь стоят и смотрят. Сейчас великан ничего не говорил. Глаза временами уходили в сторону ограды, задерживались на пустом месте между столбами и возвращались к дороге. Пых сидел возле его шеи и светился чуть ярче прежнего. Маленький тёплый огонёк двигался среди могил, и я чувствовал через сопряжение настороженность зверька. Страха вроде не было. Хотя кто знает, что именно углевик видел в темноте и понимал ли хоть что-нибудь из того, что видел Ульф.

— Всё хорошо, старина? — спросил я.

Ульф кивнул не сразу.

— Ульф идёт с Каем.

Ответа, видимо, хватало. Я больше не спрашивал.

Приказная Изба показалась после поворота. Серый прямоугольник у входа на средний погост, тяжёлая дверь под навесом, узкие окна возле самой кровли. Издалека она выглядела совершенно тёмной.

Виго приподнялся на локте.

— Опоздали, кажется.

— Посмотрим, — сказал я. — Пока не загадывай.

Самому вид избы не понравился. Дежурный писарь должен был сидеть до последнего вечернего боя. Часы уже отзвучали, и сколько времени прошло после них, определить я не мог. На лечение ушло несколько долгих минут, стража задержала ещё. Телегу нашли удачно, дорога шла быстро, однако городская служба редко ждёт тех, кто опоздал по уважительной причине. Соль-Арк вообще любил бумагу сильнее людей, а бумага закрывала книгу ровно в назначенный миг.

Подъехали ближе. Одно окно всё-таки светилось. Совсем слабо, будто внутри догорала единственная свеча. Дверь стояла приоткрытой. Из щели тянулась тонкая полоска жёлтого света.

— Не гаси надежду раньше писаря, — сказал Виго и снова лёг на солому.

Возчик остановил телегу у ограды. Я заплатил ему ещё несколько медяков за ожидание. Он хотел отказаться, затем посмотрел на тёмные погосты и убрал монеты.

— Долго не стойте, — сказал он. — Места тут спокойные, только я это спокойствие с детства не люблю. Лошадь тоже.

Я поднялся по двум каменным ступеням и толкнул дверь.

Внутри оказался Аврелий Свеча. Тот самый сухой писарь, у которого мы брали выписку об отсутствии погребения Виго. Сейчас он уже не сидел за стойкой. Книги с ближнего края были убраны, на столе лежала связка бумаг, перетянутая тесёмкой. Аврелий торопливо засовывал перья в узкий футляр и время от времени оглядывался на окно. Свеча догорала в низком подсвечнике. Пламя дрожало от открытой двери.

Он увидел меня и сразу нахмурился.

— Приём окончен. Приходите завтра после первого боя.

— Дело срочное, почтенный Аврелий.

— У всякого человека, который приходит после закрытия, дело срочное. Завтра.

Он снял со стены короткий плащ, набросил на плечи и принялся гасить лампу у дальней полки.

— Мы привезли человека, которого ваша книга назвала умершим, — сказал я. — Он жив. Нужна временная помета о споре личности, чтобы остановить распоряжение имуществом.

Рука Аврелия замерла возле фитиля. Всего на миг. Потом он опустил стекло, погасил лампу и ответил уже резче:

— Завтра. С утра подадите возражение по установленному порядку. Сейчас книги закрыты, часы приёма закончились.

— Дежурный писарь принимает срочные возражения.

— Бой прозвучал.

— Мы были на подъёме, когда он начался.

— Тогда следовало идти быстрее.

Аврелий взял бумаги и двинулся к двери. Я остался в проёме. Близко он остановился, поднял на меня глаза. При первой встрече лицо писаря выглядело бесцветным и спокойным, словно года рядом с погостными книгами вытравили из него всякую поспешность. Сейчас на виске блестел пот, а пальцы слишком крепко сжимали тесёмку.

— Выпустите, мастер.

Он меня запомнил. Конечно запомнил. Я приходил спрашивать про Виго, платил за вторую книгу, забирал выписку. Теперь привёз самого мертвеца, и писарь уже знал, зачем мы здесь.

— Повторю ещё раз, почтенный Аврелий. Дело срочное. Нужна только отметка о явке. Основное разбирательство проведёте завтра.

Аврелий дёрнулся. Посмотрел мимо моего плеча, увидел телегу и лежащего на соломе бородатого мастера.

С улицы донёсся голос Виго:

— Мил человек! Ты хоть на меня погляди. Тут вопрос жизни и смерти в прямом смысле вышел, а ты плащ надеваешь.

— Я тоже человек, — сказал он сквозь зубы. — У меня каждый день вопросы жизни и смерти, иначе я служил бы при другой книге. Рабочий день закончен. Мать моя больна, одна лежит, и мне ещё через половину предместья идти. Вы задержали меня достаточно. Утром всё оформим.

Виго поднял руку.

— Виго, сын Ортвина. Сам пришёл. Щупать позволю, коли глазам не веришь.

Писарь побледнел ещё сильнее.

— Завтра, — повторил он. — Всё завтра.

— Завтра двор уйдёт цеху.

— Я распоряжением имущества не ведаю.

— Зато ваша запись дала им право.

— Запись внесена по свидетельству мастеров с клеймом. Порядок соблюдён. Спорить будете в часы приёма.

Он шагнул вперёд. Я продолжал держать дверь плечом, и Аврелий упёрся взглядом в мою грудь. Внутри поднялось знакомое раздражение. Можно было остаться на месте. Он бы меня не сдвинул. Можно закрыть дверь, посадить его за стойку и положить перед ним Виго вместе с векселем. Пусть пишет. После всего, что мы сделали ради этой поездки, один испуганный писарь не должен был стать последней стеной.

Только Аврелий и правда спешил. Руки у него дрожали, взгляд всё время уходил к дороге. Возможно, мать существовала и лежала одна. Возможно, возле дальнего погоста его ждал человек, которому следовало доложить, появился ли мертвец до закрытия. Я пока не знал. Давить на него сейчас означало повторить то, что весь день делали с нами другие: решить, что моя срочность важнее чужой жизни.

Отступил на полшага.

Аврелий проскользнул мимо, сразу потянул дверь на себя и торопливо вставил ключ. Металл дважды промахнулся мимо скважины. С третьей попытки замок щёлкнул.

— Нехорошо делаешь, мил человек, — сказал Виго с телеги. Голос его разошёлся над пустой дорогой и ушёл между могильными столбами. — Очень нехорошо.

Аврелий не ответил. Прижал бумаги к груди и быстро пошёл вниз по склону. Плащ бил его по ногам, подошвы скользили на известковой дорожке. Через несколько мгновений фигура скрылась за оградой первого погоста, и дальше остался только звук торопливых шагов. Потом исчез и он.

Мы стояли перед запертой Приказной Избой, одни посреди тёмного кладбища.

Некоторое время никто не говорил. Аврелий давно скрылся за оградой первого погоста, торопливый стук его подошв успел раствориться в темноте, а я всё ещё стоял возле запертой двери и смотрел туда, где в последний раз мелькнул короткий плащ. Наверное, я мог удержать писаря. Достаточно было закрыть ему дорогу плечом, вернуть за стойку и придавить голосом, затем положить перед ним вексель вместе с рукой Виго — вот, мол, живой человек, вот книга, пиши. Аврелий подчинился бы — такие, как он, наверняка подчиняются человеку моей ступени прежде, чем успевают понять, чего от них потребовали.

Только утром этот же Аврелий пришёл бы в Дом Цехов с теми же перепуганными глазами и рассказал, что запись вырвал из него опасный практик. Поставил у двери однорукого бойца, привёз людей из Заречья, угрожал больной матери, заставил открыть книгу после боя Часов. В подобном рассказе половина была бы ложью, а другая половина выглядела бы достаточно правдоподобно, чтобы отменить помету. Потом явились бы синие или Серые Плащи, забрали книгу, Аврелия и, возможно, Виго заодно, а Ланцо получил бы всё, чего хотел, только ещё и с законным оправданием. Хотя сейчас я искал оправдание уже собственному решению, и от этого оно становилось подозрительно гладким.

Нет. Этого я делать не стал бы. Угрозами можно выдавить из человека строку, однако такая строка держится ровно до первого безопасного разговора.

За спиной скрипнула доска телеги. Берта сидела возле головы Виго, ссутулившись под промокшим плащом, и всё это время смотрела на меня. В свете фонаря её лицо казалось старше, белый шрам у брови выделялся резче, а в глазах стояли слёзы, которые она, видимо, уже устала вытирать. Женщина провела костяшками по губам и хрипло проговорила:

— Отпустил его. Взял да отпустил человека, который имя Виго в мёртвую строку занёс, а потом перед самим Виго дверь запер. Кай, я видела, как ты ночью поднял того железнолицего одной рукой. Ты мог этого писаря за шиворот вернуть, мог посадить перед книгой и велеть работать. Он бы всё написал, чего уж там, он бы собственной слюной строку вывел, если чернила закончились. А ты посторонился и позволил ему уйти.

Она говорила тихо, хотя с каждым словом голос поднимался и начинал дрожать. Берта опёрлась ладонью о борт, будто собиралась встать, затем осталась на месте: дорога вымотала её почти так же сильно, как Виго, только будто признаться в этом она себе пока не позволяла.

— Берта, ты сейчас туда не лезь, — произнёс Виго.

Голос у него звучал жёстко и вместе с тем устало. Он лежал на соломе, подложив под затылок мешок возчика, и смотрел на женщину снизу вверх.

— Куда мне не лезть? — Берта резко повернулась к нему. — В собственную жизнь? В двор, за который я по Заречью медь собирала? В твою смерть, которую какой-то писарь вписал за чужое серебро? Ты лежи, Виго. Лежи и дыши, раз уж эти двое тебя опять вытащили. Тут я сама скажу.

— Вот именно поэтому и помолчи, Клёпка, — Виго поднял руку, однако удержать её в воздухе не сумел и положил на одеяло. — Ты сейчас человека обвиняешь за то, что он отказался делать подлое.

Берта уставилась на него, затем коротко рассмеялась. Смех вышел сухим и сразу надломился.

— Подлое? Разве можно делать подлое против подлецов? Они тебя живого похоронили, двор уже делят, меня за сумасшедшую держат, а я ещё должна думать, как бы им душу своим поступком не поцарапать?

— Можно, — отозвался Виго после паузы, глядя ей прямо в лицо. — Подлец так и поступает. Очень удобно выходит: человек перед тобой дрянь, значит, разрешено всё, и спрашивать с себя больше нечего. Ты сама писаря видела. Руки у него дрожали, ключ в замок попасть не мог. Откуда ты знаешь, что с ним случилось? Может, мать и правда лежит одна. Может, ему уже пригрозили так, что он родное имя по утрам вспоминает с трудом. В общем, ушёл и ушёл. Кай сделал правильно.

Берта открыла рот, собираясь ответить, и осеклась. Она посмотрела на запертую дверь, потом на дорогу, куда ушёл Аврелий. Злость в её глазах сохранилась, однако теперь рядом с ней появилось сомнение, и спорить с ним женщине, кажется, было труднее, чем со мной.

— Правильно, значит, — пробормотала она, опускаясь глубже в телегу. — Очень уж много правильного за последние дни. Двор от правильного цеха защищали, правильную бумагу купили, правильно молчали, правильно ехали через реку. Скоро от одной правильности жить негде станет.

Мартен сидел у заднего борта и держал футляр с векселем под плащом. Старик кашлянул, намереваясь что-то сказать, потом потёр нос и передумал. Возчик на передке тоже молчал. Он отодвинулся к краю, давая нашей «семье» разбираться самостоятельно, хотя по тому, как мужчина время от времени косился на кладбища, семейная ссора волновала его куда меньше окружающих могильных столбов.

Торн спустился с телеги. Здоровую ногу он поставил осторожно, проверил землю носком чужого сапога, после чего спрыгнул и сразу поморщился — перевязанная щиколотка явно отозвалась болью. Пепельноволосый прошёл к тому месту, где стоял Аврелий, наклонился и долго смотрел на известковую дорожку. Его зрачки расширились, серебристо-серый блеск почти залил радужки. Вокруг лежало множество следов: наши, возчика, лошади, людей, проходивших к Избе днём. Торн переступил через один отпечаток, коснулся земли кончиками пальцев и растёр налипшую известь.

— Что видишь? — спросил я, подходя ближе.

Он сразу не ответил. Поднялся, прошёл вдоль ограды несколько шагов, затем вернулся к дороге и присел уже с другой стороны. Левой рукой опёрся на колено; культя под плащом слегка двигалась, словно отсутствующая кисть тоже пыталась нащупать землю.

— Следы свежие, — сказал Торн наконец. — Здесь стояли люди.

— У Приказной Избы за день половина Взвоза проходит. Мало ли чьи.

— Эти стояли после дождя. Грязь в краях ещё мягкая, известь сверху не осела. Один долго держал вес на левой ноге и всё время разворачивался к Избе. Второй ходил туда-сюда возле ограды, потом ушёл к дороге и вернулся. — Торн поднял голову, прислушался к тишине и снова посмотрел под ноги. — Я их уже видел.

Я присел рядом. След выглядел обычным отпечатком сапога, смазанным у каблука. Чуть дальше темнела ещё одна вмятина, широкая и неглубокая. Без Торна я бы прошёл мимо и ничего не заметил.

— Где?

— Во дворе, когда дождь шёл. Когда ты с Раймо дрался. Я глядел в окно и видел, как двое его людей ставят ноги, потом проверил их следы когда к тебе шел, на всякий случай. Тот, что держал тесак, носит сапог с подбитым внешним краем. Вот здесь земля поднята, потому что подошва скошена. — Торн указал на широкий след возле ограды, затем передвинул пальцы к другому. — А этот был с коротким мечом. На правой пятке железная подкова, один гвоздь выступает. Видишь точку?

При обычном свете я разглядел лишь тёмную ямку. Зрение Творца прежде показало бы состав железа, если бы само железо лежало передо мной, и, возможно, след давления Ци при сильном ударе. Сейчас на земле оставалось слишком мало. Я провёл взглядом по отпечатку, задержался на краях и позволил восприятию раскрыться шире.

Сначала ничего не произошло. Потом над вмятиной проступила пыльца.

Она висела едва заметным слоем, будто кто-то рассыпал в воздухе истолчённое стекло и каждая крупинка сохранила слабое серое свечение. Пыльца лежала по форме ноги, поднималась к колену полупрозрачным завитком и обрывалась. Чуть дальше такой же след вытянулся в сторону дороги, местами рассыпаясь, местами снова собираясь плотнее. Раньше я подобных вещей не замечал. Хотя нет, замечал, пожалуй после прорыва, просто принимал за обычный отзвук Ци и не пытался разбирать.

Что это?

Вопрос едва успел сформироваться, когда перед глазами дрогнули строки.

[НАВЫК «ОСТАТОЧНЫЙ СЛЕД»: АКТИВЕН.]

[Объект анализа: эманации Ци, сохранённые в нарушенной среде.]

[Давность следа: малая.]

[Вероятная ступень носителя: пятая.]

[Характер воздействия: длительное ожидание; кратковременное усиление нижних меридианов.]

[Совпадение с ранее зафиксированной сигнатурой: 83 %.]

Перевёл взгляд на второй отпечаток. Там пыльца оказалась гуще, а рисунок шёл иначе: поток собирался возле правого плеча и кисти, видимо человек несколько раз касался рукояти оружия.

[Вероятная ступень носителя: шестая.]

[Совпадение с ранее зафиксированной сигнатурой: 89 %.]

Ну да. Во дворе Берты я видел эти два потока совсем рядом с Раймо. Тогда времени запоминать их устройство вроде как не было, хотя Система, выходит, сохранила больше, чем я сам.

— Увидел что-то? — спросил Торн.

Я провёл ладонью над следом. Пыльца не шевельнулась; она существовала для Зрения и повторяла давно закончившееся движение.

— Ага. Ты прав. Здесь стояли люди Раймо. Оба.

Торн медленно выпрямился. Его лицо сделалось неподвижным, только ноздри чуть расширились, втягивая воздух. Пепельноволосый посмотрел вдоль дороги, где исчез писарь.

— Они ушли туда же, — произнёс он. — Один впереди, второй держался правее, возле ограды. И пошли ровно туда куда ушел писарь, только чуть раньше.

Я поднялся и тоже посмотрел в темноту. За первым погостом дорога изгибалась, уходила между каменными столбами, затем терялась у заросшего склона. Аврелий говорил про больную мать и половину предместья, которую ему ещё предстояло пройти. Только жилых огней в той стороне почти не было. Может, дорога позже спускалась к домам, просто отсюда их закрывал склон. Возможно, и всё же так же возможно, что двое наёмников Раймо ждали возле Избы, а после пошли куда то, где могут его встретить.

Они могли угрожать Аврелию заранее. Могли купить его, хотя человек, получивший деньги, обычно не роняет ключ мимо замка. Может, писарь ожидал их появления и боялся объяснять, что мы всё-таки привезли Виго. А может, двое просто следили за нами. Версий набиралось слишком много, и каждая вела по одной дороге.

— О чём думаешь, северянин? — Торн говорил негромко, продолжая всматриваться в изгиб.

— Дело странное. За писарем нужно пройти. Если они его ждут, я увижу разговор. Если собираются взять след дальше, тоже лучше узнать сейчас.

— Я с тобой, — отозвался Торн сразу. Он поправил плащ на культе, затем перенёс вес на здоровую ногу. — Их шаг я знаю. В темноте услышу раньше тебя.

— Ты остаёшься здесь.

— После того подвала мне особенно нравится, когда за меня решают, куда я пойду.

Он произнёс это ровно, даже без прежней злости, и всё же нижняя губа чуть напряглась. Я посмотрел на перевязанную щиколотку, на разбитую скулу, затем на единственную руку, которой Торн удерживал край плаща. Пепельноволосый заметил направление взгляда и хмыкнул.

— Спасибо за доверие.

— Именно доверие, Торн. Здесь останутся Виго, Берта, Мартен и возчик. Алекс едва стоит после всей дороги. Если люди Раймо оставили третьего или вернутся другой улицей, нужен человек, который услышит их заранее. Ты побитый, это правда. Всё равно среди остальных только ты сможешь задержать практика до моего возвращения.

Торн кажется хотел возразить. Видимо, уже подобрал слова, потому что рот открылся, а взгляд ушёл в сторону дороги. Потом он закрыл рот и коротко кивнул. Я положил ладонь ему на плечо. Под тканью мышцы оставались напряжёнными, однако через несколько мгновений Торн всё-таки расслабил их.

— Ладно, — проговорил он. — Если услышишь свист, сразу бей по правой стороне. Мечник держал защиту там крепче. Мужик с тесаком медленнее, зато любит идти под огнём. И ещё… — Он нахмурился, вспоминая. — Они уже видели, как ты бьёшь. Второй раз прежний приём могут не принять.

— Значит, покажу другой, они слабее меня, сильно слабее.

Мы вернулись к телеге. Берта уже обтирала Виго губы краем чистой ткани; злость из неё никуда не ушла, просто отступила глубже, уступив место привычной работе возле больного. Алекс держал пальцы у резервуара и следил за ритмом проводника. Ульф стоял возле заднего колеса, задрав голову к тёмным кладбищам. Пых сидел у него на плече и светился тускло-рыжим, временами вытягивая морду к ограде.

Я подошёл к возчику и достал ещё один серебряный.

— Мне отойти нужно. Подожди здесь. За время и дорогу получишь сверху, об оплате вообще не беспокойся.

Мужик посмотрел на монету, затем на могильные столбы по обе стороны дороги. Стебелёк, который он жевал всю дорогу, давно исчез, и теперь возчик тёр большим пальцем щетину у подбородка.

— Место, конечно, для ожидания выбрали доброе, — проговорил он с кривой усмешкой. — С одной стороны покойники, с другой приказные книги, и ещё живой мертвец в телеге ругается. Впрочем, где наша не пропадала. Лошадь спокойная, я тоже постараюсь. Монету убери пока, мастер. Вернёшься — тогда и рассчитаемся, а если не вернёшься, серебро мне вряд ли поможет объяснить твоим друзьям, куда ты делся.

— Вернусь. Постараюсь быстро.

— Все так говорят перед дорогой через погост.

Виго приподнял голову с мешка и посмотрел на меня из-под слипшихся бровей.

— В чём дело?

— Нужно кое-что проверить. Люди здесь ждали писаря или говорили с ним, затем ушли туда же, куда только что ушел он. Возможно, ничего важного. Я пройду по следу и вернусь.

— Ты главное сам вернись, — проворчал мастер. — А то сколько можно людей из смерти вытаскивать, у рыжего скоро составы кончатся.

— Ты главное живи и не пой больше. Алекс прав, дыхание тебе ещё пригодится.

Виго слабо усмехнулся и повёл глазами в сторону погоста.

— Как тут не петь, когда вокруг покойники стоят? Им, может, скучно. Хоть работу вспомнят.

— Стоят, — серьёзно подтвердил Ульф. Он придвинулся ближе к телеге и понизил голос, хотя мёртвые, видимо, всё равно могли его услышать. — Много стоят. Между столбами и возле ограды. Смотрят. Некоторые на Виго, некоторые на Кая. Ульфу здесь не нравится.

Возчик медленно повернул голову к великану. Потом так же медленно посмотрел на пустое место возле ограды.

Я коснулся плеча великана.

— Ульф, охраняй всех. Ты сильный.

Тревога на его лице сразу сменилась сосредоточенностью. Он расправил плечи и положил широкую ладонь на борт телеги.

— Да. Ульф сильный. Ульф справится. Пых тоже поможет, только Пых пока маленький и усталый, поэтому Ульф будет помогать за двоих.

Пых поднялся на задних лапах, сердито пискнул и выпустил одну искру. По живому сопряжению пришло возмущение, вполне ясное: маленьким он себя не считал.

— Всё, договорились. Алекс, если Виго станет хуже…

Алекс сжал губы, потом кивнул. Берта отвернулась; видимо, прощаться со мной после недавнего разговора она не собиралась. Я ещё раз посмотрел на всех, запомнил положение телеги и тусклый фонарь у колеса, после чего открыл Остаточный след и пошёл за серебристой пыльцой.

За поворотом свет Приказной Избы сразу остался позади. Дорога спускалась между двумя погостами, и известь под ногами едва белела в темноте. Справа стояли ремесленные столбы, каждый с выбитым знаком умершего: молот, клещи, игла, гончарный круг. Дальше знаки сливались, и сами камни начинали напоминать людей, которые терпеливо ждут возле края дороги. Ветер сюда почти не доходил. Верхушки зарослей шевелились где-то выше, а внизу воздух стоял неподвижно, пропитанный сырой землёй и запахом старой извести.

Я шёл тихо, насколько позволяли сапоги. Замкнутый горн пока не открывал: полное замыкание быстро поднимало давление, а впереди могло понадобиться Зрение Творца. Просто утянул Огонь глубже, позволил Земле лечь в ступни и пригасил внешний поток до слабого тепла. На девятой ступени тело само выбирало опору. Камешек под подошвой успевал сообщить о себе прежде, чем вес переходил на ногу, сухая ветка ощущалась через кожу сапога, и я менял шаг, почти не думая.

След держался уверенно. Пыльца от двух практиков временами пересекалась со слабым отпечатком Аврелия. У писаря Ци почти отсутствовала; оставалось тепло, давление подошв и короткие всплески тревоги, которые Остаточный след видел мутными пятнами возле груди. Вот здесь Аврелий оглянулся. Видимо, услышал кого-то за спиной. Дальше он пошёл быстрее, шаг стал длиннее, носки глубже врезались в мягкую землю.

Дома всё ещё не появлялись. За оградой тянулись заросли, дальше угадывалась тёмная крыша Костницы или хозяйственного сарая — отсюда не разобрать. Аврелий говорил, что мать живёт в половине предместья отсюда. Может, путь срезал через погосты и выходил к Овчинным воротам. Только зачем человек, который боится темноты и постоянно оглядывается, выбрал такую дорогу? Хотя боялся он, похоже, уже совсем другого.

Тишина становилась неприятной. В Заречье даже ночью работало хоть одно колесо, шипела вода, ругались люди у позднего горна. Здесь молчала сама земля. Не слышалось стрекота насекомых, птицы тоже обходили кладбища стороной. Иногда с дальнего склона падала капля и ударялась о лист, затем тишина снова сходилась вокруг дороги.

Пыльца впереди уплотнилась. Я опустился на корточки и провёл взглядом по земле. Эманации поднимались почти до пояса, смешивались, расходились. След раздвоился у густых зарослей. Одна ветвь ушла вправо, туда, где земля поднималась к старым могилам. Пыльца там была слабее и вскоре рассыпалась. Основная нить продолжалась вниз.

Я ускорился.

Через несколько поворотов впереди появился слабый голос. Расстояние оставалось большим, несколько сотен шагов, может, больше: дорога изгибалась, кусты глушили звук, и определить точно я бы не взялся. Девятая ступень подхватила слова раньше, чем я осознал, что вообще их слышу. Сперва донёсся только дрожащий ритм, затем отдельные окончания, после чего голос Аврелия стал различим.

— … сказал, как вы хотели. Всё сказал. Запер Избу, книгу не открыл. Они остались там, у двери. Я сделал, как просили. Теперь… теперь вы отпустите меня, мать ведь туту вообще не причем. Вы обещали.

Я двинулся быстрее, сохраняя шаг мягким. Заросли по краям дороги смазывались, хотя Взрывное Ускорение ещё не включал. Впереди находились два человека. Аврелий стоял на открытом месте. Один практик держался рядом с ним, а еще один практик ощущался где то дальше в кустах, справа куша ушел второй след.

— Хорошо постарался, — ответил другой голос.

Говорил он спокойно, почти доброжелательно, и всё же в словах слышалась холодная насмешка.

— Для матери хороший сын, — продолжил наёмник. — Гордиться тобой может. Такой человек ради родной крови и книгу закроет, и мертвеца обратно в могилу уложит. Редкая преданность.

Аврелий промолчал.

Что-то в интонации наёмника заставило меня ускориться ещё до того, как мысль сложилась целиком. Так говорят человеку, чья работа закончена. Обещание уже использовали, страх сделал своё, свидетелей вокруг нет. Дальше обычно следует короткое движение, после которого платить и отпускать становится некому.

Впереди вспыхнула Ци.

Взрывное Ускорение включилось почти само. Огонь рванулся в ноги, Земля сомкнулась под ступнями, и окружающий мир растянулся.

Лист, сорванный с куста, медленно поворачивался перед лицом. Я успел увидеть тёмные жилки на его нижней стороне, каплю воды возле края, затем лист остался за плечом. Каменная ограда скользнула мимо длинной серой полосой. Дорога прогнулась под первым шагом, второй пришёлся уже дальше, третий я почти не ощутил.

Точка Ци впереди разворачивалась к Аврелию. Меч выходил из ножен. Писарь ещё смотрел на говорившего и, кажется, вообще не понял, что движение предназначено ему.

До них оставалось совсем немного.

Огонь требовал выйти наружу и превратить рывок в удар. Если выпустить его сейчас, Аврелий попадёт в край вспышки. Пустой сосуд такого не выдержит. Я втянул жар обратно, замкнул в костях и оставил в движении одну физическую силу.

Внутри поднялся азарт.

Вот вы где, твари.

Следом шевельнулась тёмная ветвь, она кажется узнала чужой поток, потянулась к нему и предложила самый простой путь: войти ладонью в грудной узел, зацепить Ци, выдернуть всё сразу. Человек ослабеет ещё до падения, а мой Костный Очаг примет готовую силу. Желание оказалось ярким, почти радостным.

Нет. Мне требовался разговор.

Наёмник успел повернуть голову. Его глаза расширились, меч дёрнулся от Аврелия ко мне, вокруг плеча сложился серый защитный контур. Хороший, быстрый. Только времени на завершение ему уже не хватило.

Я врезался в него плечом.

Грохот ударил по дороге. Защитный слой лопнул возле груди, и нас обоих вынесло с тропы. Мы пролетели через кусты, сломали молодое дерево и упали на заросший склон. Земля несколько раз поменялась местами с небом. Чужой локоть ударил меня в подбородок, сапог скользнул по бедру, потом наёмник сорвался с меня и прокатился дальше. Я остановился на колене, сразу поднялся и развернулся.

Человек лежал у камня, поджав ноги. Меч выпал из руки. Он пытался вдохнуть, однако грудь слушалась плохо; каждый вдох выходил коротким хрипом. Рёбра под левой ключицей ушли внутрь, защитный контур там рассыпался. Живой. Встать в ближайшее время вряд ли сумеет.

Сзади вспыхнула вторая Ци.

Я повернулся.

Человек с тесаком вылетел из кустов к Аврелию. Видимо, он успел понять, что старший напарник проиграл первый обмен, и решил закончить дело. Тяжёлый клинок шёл сбоку, прямо к шее писаря. Аврелий наконец повернулся, увидел оружие и застыл. До него оставался один шаг.

Успеть телом я уже не мог.

Огонь и Земля сошлись в ладони. Магма вырвалась плотным тяжёлым потоком, ударила наёмника в бок в тот миг, когда тесак уже начал падать. Воздух хлопнул. Человека выдернуло из движения и понесло через дорогу. Клинок прошёл перед лицом Аврелия, срезал прядь волос, но ушел в сторону. Наёмник врезался спиной в ограду, камень треснул, затем тело перевалилось через край и исчезло в темноте между могилами.

Я приземлился рядом с писарем. Аврелий стоял, подняв руки к лицу. Глаза выпучились, нижняя губа ходила мелкой дрожью, по щекам уже текли слёзы. Он смотрел на меня и, кажется, не узнавал. Впрочем, сейчас перед ним появился человек, который преодолел несколько сотен шагов за несколько секунд, протаранил одного практика и швырнул второго огнём через ограду. Узнавание могло немного подождать.

— Пригнись лучше, — сказал я жёстко.

Аврелий продолжал стоять. Тогда положил ладонь ему на плечо и одним движением опустил на землю. Писарь сложился послушно, сел в грязь и прикрыл голову руками.

Тишина вернулась внезапно. Первый наёмник хрипел за кустами. Где-то за оградой осыпалась земля. Я быстро развернул Зрение Творца. Тот, в кого врезался плечом, оставался на прежнем месте. Его поток сбился, часть рёбер повредила грудной меридиан, однако смерть пока рядом не стояла. Второй исчез из обычного поля зрения.

Никто не должен уйти.

Остаточный след вспыхнул над оградой яркой дугой. Магматический удар протащил наёмника через кусты и оставил в пространстве густую пыльцу. В конце следа чужая Ци уже собиралась обратно. Человек поднимался. Значит, защитный контур всё-таки успел принять часть удара. Неплохо. В прошлый раз огненная стена тоже не вывела его из боя сразу.

— Стой где стоишь! — крикнул я.

Голос прошёл между могилами и вернулся слабым эхом от стены Костницы.

Тёмная фигура замерла. Я видел её сквозь кусты плотной серой точкой. Человек согнулся, придерживая бок, а тесак всё ещё держал в руке.

— Отсюда выхода нет, — продолжил я, позволяя девятой ступени прозвучать в каждом слове. — Догнать тебя для меня труда не составит. Прикончить тоже. Просто стой.

Фигура не двигалась. Наёмник смотрел в мою сторону и молчал. Его грудной контур работал рвано. Магма прожгла одежду и оставила ожог вдоль рёбер, однако ноги слушались хорошо.

— Сюда, — велел я. — Оружие положи на землю и иди медленно.

Он молчал.

Первый наёмник за моей спиной попытался перевернуться и застонал. Аврелий сидел там, куда я его посадил, прижав ладони к голове. Вокруг снова стало так тихо, что я слышал тяжёлое дыхание человека за оградой.

Ждал.

Тёмная точка качнулась. Сперва мне показалось, что он бросает оружие. Потом поток собрался в ногах, Ветер или что-то похожее ударило вдоль меридианов, и наёмник сорвался с места.

— А-а, ну конечно.

Я рванулся следом.

Мир опять смазался. Кусты разошлись перед телом, ветви царапнули рубаху и остались позади. Наёмник бежал быстро, для шестой ступени даже очень хорошо. Он перепрыгнул низкую плиту, оттолкнулся от могильного столба и попытался уйти к склону. Через несколько мгновений расстояние между нами сократилось до вытянутой руки.

Человек услышал меня. Развернулся на ходу, тесак описал короткую дугу к моей шее. Я поймал его запястье. Клинок остановился, край прошёл возле щеки и срезал несколько волос. Инерция продолжала тащить нас вперёд. Вторую ладонь положил на грудь наёмника и резко надавил, гася его поток в узле.

Мы пролетели ещё немного и рухнули на землю. Наёмник оказался снизу. Воздух вышел из него со стоном. Лицо было молодым, пожалуй, старше меня по телу всего на несколько лет, хотя морщины возле глаз уже успели появиться. Он часто дышал и смотрел вверх с чистым животным страхом. Тесак всё ещё оставался в руке.

Я несколько мгновений молчал. Тёмная ветвь снова тянулась к его грудному узлу. Чужая Ци лежала прямо под ладонью, испуганная, сбившаяся, готовая пойти следом за первым рывком. Нужно было только открыть ход.

— Я тебя предупреждал или нет? — спросил я.

Наёмник дёрнул запястьем, пытаясь освободиться. Ответа не последовало.

Повернул захваченную руку. Кость хрустнула возле локтя, затем ещё раз выше. Тесак выпал в траву. Лицо парня сразу покрылось потом, глаза наполнились слезами, а крик застрял в горле и вышел тонким сипом.

— Предупреждал, — ответил я за него. — Причём дважды.

Поднялся, рывком поставил его на ноги и потащил обратно. Человек едва переставлял ступни, сломанная рука висела вдоль тела под неправильным углом. Пару раз он падал на колени, и тогда я поднимал его за ворот. Жалости внутри не нашлось. Это насторожило на один короткий миг, после чего жар снова поднялся выше.

Аврелий сидел посреди дороги в прежней позе. Услышав шаги, он поднял голову. Узнал меня теперь или всё ещё не понял — сказать трудно. Губы писаря продолжали дрожать, на щеке виднелась тонкая царапина от прошедшего рядом тесака.

Я прошёл мимо него и направился к первому наёмнику. Тот сумел доползти до дороги и теперь пытался подняться. Получалось скверно. При каждом движении повреждённые рёбра сдвигались, грудной поток мигал, а лицо серело от боли.

Бросил второго прямо на него.

Оба рухнули, покатились по дороге и остановились у низкой ограды. Молодой заорал, когда сломанная рука попала под чужое тело. Старший выругался и попытался отпихнуть напарника, однако сил не хватило. Хорошо им досталось. Очень хорошо.

Я стоял и чувствовал собственную силу.

Вот она, чёрт её дери. Девятая ступень отзывалась в костях ровным гулом, Ци возвращалась в круг после каждого движения, тело уже успело восстановить часть потраченного. Эти двое ещё недавно казались опасной помехой возле дома Берты. Один рассекал мой Огонь мечом, второй шёл через пламя с тесаком. Сейчас оба лежали у ног, а я даже дыхание толком не сбил.

Огонь поднялся по плечам и полыхнул вдоль рук просто потому, что хотел выйти. Трава возле сапог подсохла, по земле побежали тонкие трещины. Внутри шевельнулось тёмное чувство, знакомое по изъятию застоя у Виго. Оно не казалось чужим. Наоборот, сидело удобно, словно всегда находилось где-то рядом и теперь наконец получило подходящий ход.

Почему я вообще жалел людей?

Мысль промелькнула легко. Слишком легко.

Зачем церемонился с теми, кто приходил за моими друзьями, с этим Брандтом, с тем столичным ублюдком когда жил в Бухте, со стариком Боргом, хотя мог просто заколоть его ночью в темной дороге, со всеми этими выскочками, что думали о себе слишком много? Раймо пытал Торна, эти двое ждали испуганного писаря возле кладбища и собирались убрать его после выполненной работы. Такие понимают силу. Значит, пусть увидят её целиком.

Я подошёл ближе. Наёмники смотрели снизу вверх. Молодой прижимал сломанную руку к животу; губы у него побелели, в глазах стояла боль. Старший дышал коротко, одной ладонью поддерживал бок и всё равно глядел на меня с ненавистью, словно я нарушил понятный ему порядок вещей. Даже смешно стало.

— Ну привет, — сказал я, останавливаясь над ними. — Я думал, вы скроетесь после того, как я вашего старшего прикончил, а вы отчего-то всё ещё решили переходить мне дорогу. Странные вы люди, конечно.

Они молчали, продолжая смотреть на меня с болью и ненавистью.

Я чуть наклонил голову, позволив Огню пройти по пальцам.

— Вы чего так глядите? Тут смерть ваша стоит, и с ней нужно бы вести себя повежливее. Авось она вас пожалеет, а?

Старший наёмник первым отвёл глаза. Видимо, сил на ненависть уже не хватало, хотя несколько мгновений назад он ещё пытался подняться и смотрел так, будто хотел запомнить моё лицо до последней черты. Теперь голова его лежала у низкой ограды, подбородок задрался, рот открывался при каждом коротком вдохе. Повреждённые рёбра двигались неправильно. Одно, кажется, вошло глубже остальных и прижало грудной меридиан возле сердца, потому что Ци там вспыхивала рваными толчками, расходилась по краю и тут же гасла. Защитный контур, который принял мой удар, продолжал держаться по привычке тела. С каждым вдохом от него отслаивался тонкий слой серого света и уходил в землю.

Молодой лежал рядом, прижимая сломанную руку к животу. Он услышал мои слова про смерть, увидел Огонь на пальцах и затрясся. Дрожь прошла по плечам, добралась до челюсти, после чего он попытался отодвинуться, отталкиваясь пятками. Старший мешал. Молодой упёрся ему в бок, услышал хрип и застыл, словно только сейчас вспомнил, что рядом находится живой человек, с которым он пришёл сюда по одной работе.

— Кто указал вам на писаря? — спросил я, присаживаясь перед ними. Голос вышел спокойным, даже чересчур, и это подействовало сильнее угрозы: молодой перестал дёргаться и следил за моими руками. — Раймо умер. Заказ вместе с ним закончился. Вы могли уйти из города, пересидеть за Валом, найти нового хозяина. Вы пришли сюда, дождались Аврелия и собрались перерезать ему горло. Значит, кто-то показал на него уже после смерти Раймо. Кто?

Наёмник сглотнул. Сломанная рука съехала с живота, он поймал её второй ладонью и прижал обратно, морщась так, что возле глаз выступили слёзы.

— Нам сказали… — начал он, запнулся и посмотрел на старшего. Тот лежал с закрытыми глазами и уже вряд ли мог что-нибудь запретить. — Сказали, будто писарь видел ваши бумаги. Знает про мертвеца. Его надо было придержать у Избы, чтобы книгу после вечернего боя не открыл. Потом забрать с дороги и спросить, чего вы хотели. Всё.

— Кто сказал?

Молодой быстро замотал головой. От резкого движения ему стало хуже, лицо позеленело, и он некоторое время дышал через рот, удерживая крик.

— Не знаю, господин. Честно говорю, не знаю. Человек подошёл на постоялом дворе возле Овчинных ворот. Раймо иногда получал там записки. Этот знал условный знак и назвал Аврелия. Одежда обычная, капюшон низко. Голос через ткань. Монету дал вперёд.

— Мужчина?

— Вроде мужчина. Голос глухой. Хотя… — Он зажмурился, пытаясь вспомнить. — Может, нарочно говорил так, сказать сложно. С ним старший беседовал, я в стороне стоял. Ростом средний. Руки в перчатках. Лица мы не видели.

Раймо продавал знание всякому, кто готов платить, и оставил за собой несколько мест, куда могли приходить новые поручения. После его смерти двое подручных вернулись к привычной дороге, потому что другой у них, видимо, не было. Кто-то знал эту дорогу заранее и успел указать на Аврелия. Цех? Люди Ланцо могли выйти на них через посредника, хотя привлекать таких к обычной записи о смерти выглядело слишком грубо. Патриции тоже годились, особенно после того, что Виго рассказал об оправе. Вейт? Эта мысль мелькнула и задержалась дольше, чем хотелось. Господин Вейт знал про Избу, видел наш след и умел отправлять людей туда, где они окажутся полезны. Только Аврелий едва не лишился головы, а польза от такого исхода пока ускользала.

Я посмотрел на старшего.

— Ты слышишь?

Его веки дрогнули. По губам прошёл пузырь крови и лопнул возле уголка рта. Ответить он уже не сумел.

Зрение Творца раскрыло тело глубже. Трещины в рёбрах выглядели светлыми линиями, одна из них действительно прошла внутрь и рассекла боковую ветвь меридиана. Ци скопилась возле разрыва, пыталась вернуться к сердцу, затем растекалась по тканям. Часть уходила через спину в сырую землю. Другая поднималась от груди тёплой дымкой, которую обычный человек уже не увидел бы. Защитный слой на коже окончательно распался, несколько искр задержались на вороте и погасли.

Энергия никуда не исчезала. Она переходила дальше, смешивалась с землёй, растворялась в ночном воздухе, оставалась слабым теплом в камнях. Раньше эта мысль помогала мне спокойно смотреть на смерть. Человек завершал свой путь, а то, из чего он состоял, продолжало существовать в других формах. Простая вещь, пожалуй. Удобная тоже, если требуется принять то, чего изменить уже нельзя.

Сейчас я видел утекающую Ци и почему-то думал о материале.

Хороший поток. Чистый, без Скверны и тяжёлой болезни. В нём чувствовалась примесь Металла, слабая и тусклая, однако Зрение различало её возле костей и кожи. Наёмник, видимо, всю жизнь укреплял защиту через оружие, позволял железу оставлять след в собственных меридианах, пока стихия понемногу не прижилась. Через несколько минут всё это уйдёт в землю. Зачем?

Вопрос возник сам собой, и ответ уже ждал в ладони.

Я поднял руку и посмотрел на неё в слабом свете луны. Обычная ладонь, с мозолями у основания пальцев и белой полосой старого ожога возле запястья. Внутри всё-таки что-то держало эту руку на месте и задавало неудобные вопросы. Будет ли обратная дорога, если я сейчас сделаю это? Следом пришёл второй вопрос, куда хуже первого: нужна ли мне вообще такая дорога?

Мораль в здешних местах походила на упряжь. Её надевают на тех, кто везёт, и почти никогда на тех, кто едет сверху. Барон Ульрих закрыл собой Волчью Теснину и умер так, как положено умирать в песнях, только до той ночи он выгребал деревни под мобилизацию, забирал мастеров из кузниц вместе с их семьями и подписывал приказы, за которые его тихо кляли по всему Пределу. Обе эти вещи уместились в одном человеке и друг другу почему-то не мешали.

Старший умрёт при любом моём решении. Рёбра вошли туда, откуда их вынимает разве что лекарь уровня Алекса, при хорошем свете, с чистыми руками и без спешки. Через несколько минут его сила разойдётся по мокрой земле и ночному воздуху, остынет в камнях ограды и перестанет быть чьей-либо. Возьму — она послужит делу. Ци здесь вообще постоянно куда-то течёт и во что-то превращается: из зверя в камень, из камня в человека, из человека обратно в землю.

Возле моего сапога по траве тянулась дорожка муравьёв. Они облепили мёртвую муху, разбирали её на части и тащили вниз, к корням ограды. У мухи никто ничего не спрашивал.

Я опустился на колено возле старшего. Молодой дёрнулся и попытался отползти, волоча сломанную руку по траве.

— Что вы с ним сделаете? — спросил он сипло. Губы у него побелели, взгляд метался между моим лицом и ладонью. — Господин, он уже всё. Видите же. Оставьте его. Мы сказали, что знали.

— Я вижу.

Положил ладонь старшему на грудь, туда, где под повреждёнными рёбрами ещё билось сердце. Удар получался слабым. Через один вдох пришёл следующий, затем возникла долгая пауза. Тёмная ветвь раскрылась сразу и вошла в чужой контур с лёгкостью, от которой пальцы сами плотнее легли на мокрую одежду.

При лечении Виго приходилось искать узкий холодный край застоя, отделять мёртвую примесь от живого русла и удерживать каждую крупицу внимания, чтобы не зацепить лишнего. Здесь поток лежал передо мной открытым. Тело умирало и больше почти не сопротивлялось. Ци шла по знакомому кругу, сбивалась возле повреждения, снова пыталась подняться. Я коснулся её изнутри и потянул.

Старший выгнулся. Воздух вышел из лёгких с глубоким влажным хрипом, глаза распахнулись, хотя осмысленного взгляда в них уже не осталось. Из-под моей ладони проступило серое свечение. Замкнутый горн подхватил край выброса и вернул его в кости, поэтому снаружи осталась тонкая кайма вокруг пальцев.

Чужая сила вошла в руку горячим потоком.

Я ожидал боли или хотя бы прежнего сопротивления внутреннего круга. Ничего подобного не случилось. Девятая ступень приняла Ци, пропустила по плечу и разложила вдоль замкнутых костей. Огонь коснулся чужой сигнатуры, Земля удержала её возле костного мозга, после чего слабый металлический оттенок начал отделяться сам. Он ощущался как холодный привкус на языке и едва заметная тяжесть в пальцах, словно я долго держал железный инструмент голой рукой.

[ «ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА»: ЦЕЛЬ НЕ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ.]

[Избирательность: 64 %.]

[Целевой поток жизнеспособен.]

[Объём поглощения растёт.]

Шестьдесят четыре процента из сотни. Система называла это избирательностью, и цифру я понимал для себя примерно так: из всего, что идёт в ладонь, треть приходит сама, без приглашения, потому что рука забирает нужное вместе с соседним. Похоже на заточку тупым бруском — ведёшь кромку, а снимаешь заодно и немного тела клинка, поскольку брусок не разбирает, где работа, а где лишнее. У Виго эта треть едва не стоила мне сердца. Здесь разбирать было нечего.

Тело под ладонью изменялось. Кожа на лице сначала натянулась, затем запала возле глаз. Щёки словно прилипли к зубам, пальцы старшего согнулись и остались в таком положении. Одежда вокруг груди стала свободнее. Даже кровь у губ потемнела и быстро подсохла.

Сердце остановилось где-то в середине потока. Я почувствовал последний толчок, короткий отклик в грудном узле, после чего чужой круг потерял ритм. Техника продолжала тянуть то, что ещё оставалось в меридианах. Ци шла легко, почти радостно, наполняла собственное тело ровным теплом. Внутренний голод, который я отодвигал возле Виго, теперь развернулся во всю ширину и получил именно то, чего хотел.

Через несколько мгновений под рукой осталась сухая пустота.

Я убрал ладонь. Старший наёмник лежал возле ограды, лёгкий и будто сильно постаревший. Его одежда сохранила прежнюю форму, из-за чего тело внутри казалось слишком маленьким.

Такое я уже видел. В Костяном Яре мертвецы вытягивали Ци из живых когтями, и человек после этого за полминуты превращался в сухую куклу; охотники называли подобное «сухой мумией» и говорили про это спокойно, как про рабочую примету ремесла. Теперь та же вещь лежала возле ограды передо мной, и сделал её я, голой ладонью, без когтей и без вечного голода в животе. Мысль прошла краем и ушла в сторону, толком ни за что не зацепившись.

Молодой смотрел на него широко открытыми глазами.

— Нет, — выдохнул он и снова пополз. — Нет, господин, погодите. Я всё сказал. Слышите? Всё сказал. У меня больше ничего нет.

Он оттолкнулся здоровой рукой, сумел подняться на колено и тут же упал. Сломанный локоть ударился о землю. Крик наконец вышел наружу — высокий, сорванный, совсем молодой. Аврелий сидел посреди дороги за моей спиной и тяжело дышал. Я слышал каждый вдох писаря, однако оборачиваться пока не стал.

Подошёл к наёмнику.

Тот лёг на спину и выставил перед собой здоровую ладонь. Пальцы дрожали.

— Я уйду из города, — заговорил он быстро, глотая окончания. — Прямо сейчас уйду, к воротам даже не сунусь. Через Вал переберусь, дальше пешком. Ни про вас, ни про старика, ни про Избу слова не скажу. Могу поклясться. Чем хотите. Раймо мёртв, работа кончилась, вы сами сказали. Я больше вам дороги не перейду.

Забавная вещь всё-таки получалась с такими людьми. Они вспоминали, что тоже сделаны из костей и страха, ровно в тот миг, когда их прижимали к стене, будто таракана ладонью. Наёмник в штольне на Иль-Ферро успел рассказать Броку и про мать, и про какую-то долю, которую ему обещали, пока Брок спокойно не добил его и не вернулся разбирать завал. Раймо снял маску, назвался и помянул женщину из Косого ряда, хотя за час до того держал Торна в подвале и назначал ему цену. Эти двое совсем недавно ждали у Избы, пока перепуганный писарь выйдет на тёмную дорогу, и внутри у них при этом ничего не дрогнуло. А теперь господин, да господин, да поклясться чем хотите.

Он кажется понимал мой настрой. Это чувствовалось по тому, как Ци собралась возле сердца, сжалась и стала метаться между грудным узлом и сломанной рукой. Тело готовилось сопротивляться, хотя разум уже видел бесполезность всякого движения.

Я присел рядом.

— Кто ещё придёт за писарём? Вы сегодня работу не закончили. Если у вашего заказчика есть другие руки, он пошлёт их завтра, и парень всё равно ляжет в канаву возле погоста. Мне нужно знать, сколько таких рук.

— Только мы двое. Человек с постоялого двора, само собой. Я имени его не знаю. Больше никого, клянусь.

— Где постоялый двор?

Он объяснил. Нижний конец Овчинной улицы, знак расколотой чаши над воротами, вход через конюшню после вечернего боя. Заказы передавали возле старого стойла, где прогнила перегородка. Кто-нибудь оставлял завёрнутую монету в щели, а человек Раймо приходил позже. Иногда поручение лежало внутри ткани. Иногда заказчик ждал сам.

— Тот, в капюшоне. Он раньше приходил?

Наёмник заморгал, словно сам только сейчас сложил две вещи вместе.

— Приходил. Он же Раймо про вас и заказал, господин. Про приезжих с юга, про рыжего лекаря и про то, что надо узнать, зачем вы в столицу явились на самом деле. Пепельного велел взять живым и расспросить отдельно. Раймо после той встречи три дня ходил довольный, монета была добрая.

— Как он назывался?

— Никак. Раймо его меж своих звал чистым. Говорил, руки у него в перчатках даже летом и говорит он, как человек, привыкший диктовать писцу.

Значит, один и тот же человек послал Раймо за Торном, а после его смерти пришёл к той же щели в перегородке и назвал Аврелия. Про Избу он знал ещё до того, как мы выбрались из Заречья, и знал заранее, кто именно сидит там до вечернего боя. Дом Цехов мог бы выйти на таких людей через посредника, хотя ради одной записи в книге такие руки обычно не нанимают. Перчатки летом тоже хорошо ложились на человека, который не желает показывать ни колец, ни чистоты собственных ладоней, и тут мне сразу вспомнилась вышивка ветки с мелкими цветами, о которой говорил Виго. Связь выходила тонкой, вроде догадки на пустом месте.

Сведений хватило ровно на новое место и новый вопрос, а лица по-прежнему не было.

Наёмник увидел, что я слушаю, и в глазах у него появилась надежда. Он торопливо продолжил, повторяя адрес и добавляя мелочи, которые уже ничего не меняли. У хозяина постоялого двора не хватало двух пальцев. Возле стойла держали старую серую кобылу. По шестневникам там играли в кости. Слова сыпались быстрее, путались, возвращались к началу.

Отпустить его означало отправить дальше по той же дороге. Через неделю, ну может через месяц, он найдёт нового хозяина, возьмёт завёрнутую монету у прогнившей перегородки и пойдёт стоять у чужих ворот, дожидаясь очередного человека с бумагами, который тоже, может, собирает монету лекарю для больной матери. Только чистить Соль-Арк от таких людей я не собирался. Работа длиной в целую жизнь, без конца и без видимой пользы, и охоты браться за неё у меня не было никакой. Просто он лежал здесь, передо мной, и в нём оставалась сила, которую можно забрать.

Мысль пришла легко. Вот это я успел заметить, потому что прежде такие мысли давались мне очень тяжело.

Я положил ладонь ему на грудь.

Он замолчал. Несколько мгновений просто смотрел на меня, затем лицо исказилось.

— Вы же спросили, — прошептал он. — Я ответил.

— Ответил.

— Тогда зачем?

Хороший вопрос. Раймо я убил после боя, потому что видел возвращение угрозы и уже знал, что он продаст нас первому покупателю. Потом тащил тело к печи, раздувал уголь и чувствовал под рёбрами тяжёлую вмятину, которая осталась даже после рассвета. Сейчас передо мной лежал человек, способный уйти. Может, он и правда покинул бы столицу. Может, нашёл бы другого хозяина через день. Проверить это уже не получится.

Работу следовало довести до конца.

Тёмная ветвь коснулась его меридианов. Чужая воля ударила навстречу, и захват сорвался. Молодой закричал, здоровой рукой вцепился мне в запястье. В его хватке оставалась сила шестой ступени, хотя боль и страх ломали ритм. Ногти прошли по коже, почти не оставив следа.

[ЦЕЛЬ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.]

[Стабильность захвата: низкая.]

[Рекомендация: подавить опорный узел цели.]

Я сжал пальцы на его груди и нашёл узел под грудиной. Удержание отозвалось быстрее мысли. Ци наёмника застыла внутри тела, словно поток упёрся в закрытую заслонку. Хватка на моём запястье ослабла. Молодой попытался вдохнуть глубже, грудь поднялась совсем немного.

— Пожалуйста, — сказал он.

Тихо сказал. В крике у него ещё оставалась надежда, а теперь она ушла.

Я открыл Изъятие.

Первые нити Ветра рванулись в ладонь и попытались рассеяться по коже. Замкнутый горн удержал их. Чужая Ци пошла следом, цепляясь за стенки меридианов и вызывая судороги. Наёмник дёргался под рукой, пятки били по сырой земле. Его воля продолжала мешать: поток то останавливался, то уходил в боковые русла, и мне приходилось расширять захват, находить новые ходы, пережимать их один за другим.

Каждая взятая доля приносила удовольствие. Теперь оно стало отчётливым. Тепло входило через ладонь, расходилось по костям и возвращалось силой, которую можно было использовать сразу. Внутренний голод подсказывал, где лежит самый плотный участок, как зацепить его глубже, каким движением вывернуть поток из грудного узла. Техника будто радовалась сопротивлению, потому что сопротивление делало поглощение ярче.

Я продолжал.

Наёмник перестал биться через несколько вдохов. Его здоровая рука ещё держалась у моего запястья, пальцы время от времени сжимались, затем окончательно разошлись. Глаза оставались открытыми. Из них исчез страх, после чего исчезло всё остальное.

Ветер вошёл последним. Тонкая быстрая нить прошла по плечу и попыталась подняться к шее. Я направил её вниз, к замкнутым костям. Там чужая стихия свернулась возле рёбер и стала едва заметным завихрением, которое не смешивалось с Огнём, хотя Очаг Равновесия уже подбирал для него место.

Убрал руку.

Второе тело выглядело таким же высохшим. Сломанная рука сохранила неправильный угол, только теперь она казалась тонкой веткой под одеждой.

Некоторое время я сидел между ними и слушал собственное дыхание. Оно оставалось ровным. Сердце работало спокойно, Ци возвращалась через кости после каждого круга и понемногу наполняла Нижний Котёл. Огонь сам вышел к пальцам, встретил чужой Металл и обогнул его, затем рядом шевельнулся Ветер. Новый поток оказался слабым, почти смешным рядом с моей силой, однако он существовал. Я мог найти его в любой момент, провести по одному руслу и почувствовать, как воздух возле ладони едва заметно дрожит.

Перед глазами вспыхнуло окно.

[ПРОТИВНИКИ ПОБЕЖДЁНЫ.]

[Ступень противника: шестая ступень Закалки Тела.]

[Вклад победы в подготовку к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: 0,10 %.]

Следующая строка появилась после короткой задержки.

[ПОГЛОЩЕНЫ ДВА ЖИЗНЕСПОСОБНЫХ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ КОНТУРА.]

[Вклад «Изъятия потока» в подготовку к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: 3,76 %.]

Я перечитал оба значения. Разница выглядела слишком большой, чтобы списать её на особенности противников. Победа почти ничего не дала. Тело получило опыт движения, ударов и восстановления, очередную мелкую поправку к уже завершённому сосуду, а вот изъятие чужой силы сдвинуло следующую стадию заметно, и Система, похоже, считала этот путь вполне рабочим.

Окно раскрылось шире.

[Обнаружены стихийные зачатки, совместимые с физическим сосудом носителя.]

[МЕТАЛЛ: начальное укоренение.]

[Источник: носитель пятой ступени Закалки Тела.]

[Состояние: слабое.]

[Условие роста: поглощение энергетических контуров носителей стихии Металла.]

[ВЕТЕР: начальное укоренение.]

[Источник: носитель шестой ступени Закалки Тела.]

[Состояние: слабое.]

[Условие роста: поглощение энергетических контуров носителей стихии Ветра.]

Строки дрогнули, перестроились в схему. В центре светился мой Костный Очаг. От него расходились привычные русла Огня и Земли, глубже лежал холодный Инь-контур. Кислотная ветвь шла тонким зелёным краем. Теперь возле внешнего круга появились две слабые точки. Металл держался плотной крупицей, Ветер вращался рядом прозрачной петлёй. Между ними оставался пустой участок.

[Предварительная структура будущего Ядра Духа: незавершённая.]

[Для замыкания внешнего стихийного круга отсутствует совместимый поток Воды.]

Я закрыл окно.

Мысль успела возникнуть, простая и оттого особенно скверная. Где-то в этом городе лежало Ядро Морского Лорда, полное Воды такого уровня, какой человеческий практик может не встретить за всю жизнь. Самого Ядра я никогда не видел: его вырезали мясники где-то у берега, а дальше Брок увёл баркас к альдорийскому флоту, и до меня дошли только чужие слова — камень размером с человеческий торс, под мутноватой оболочкой ходят серебряные течения. Воображение услужливо достроило остальное. Я отодвинул эту картинку и поднялся.

После Раймо внутри оставалась вмятина. Она мешала дышать, возвращалась в тишине и заставляла снова видеть ладонь на чужой груди. Сейчас ничего подобного не появилось. В теле стояло тепло, меридианы были полны, а собственная сила ощущалась завершённой и правильной. Металл лежал у костей. Ветер понемногу осваивался в новом круге.

И тут же руки начали прикидывать работу, вовсе меня не спросив. Металл у кузнеца — вещь куда большая, чем название стихии в системном окне. Если научиться вести его через ладонь, заготовка начнёт отвечать изнутри, и раковина найдётся до того, как раскроется под молотом. Ветер вообще просился в горн: ровная тяга без мехов, струя в одну точку кромки, остановленная закалка там, где её нужно остановить. Внутри поднялся тот самый азарт, с которым я когда-то чертил первые мехи с маховиком, и руки зачесались сесть к любому ближайшему горну прямо сейчас. Радости в этом оказалось больше, чем полагалось человеку, который только что сидел между двумя высохшими телами.

Мне дали именно то, чего недоставало, и это чувство оказалось настолько естественным, что металлический вкус во рту я заметил лишь спустя несколько мгновений.

Аврелий.

Обернулся.

Писарь сидел там же, куда я его посадил. Руки он давно убрал с головы и теперь держал на коленях. В известковой грязи возле него лежала связка бумаг, тесёмка распустилась, несколько листов отсырели по краям. На щеке темнела царапина от тесака. Аврелий видел, как я вернулся с молодым наёмником. Возможно, само изъятие закрыли кусты, хотя серое свечение он точно заметил. По тому, как писарь смотрел на высохшие тела, надежды на слепоту оставалось мало.

Я подошёл. Аврелий попятился сидя и упёрся спиной в каменный столб ограды. Губы задвигались, однако слова появились лишь со второй попытки.

— Я сделал всё, что они велели, — произнёс он шёпотом. Голос дрожал, и писарь раз за разом облизывал сухие губы. — Книгу не открыл. Вас отпустил… то есть ушёл сам, как мне сказали. Мать у них. Они сказали, что знают дом. Сказали, если внесу помету, до утра она не доживёт, а она и так очень больна — это правда! Лечение стоит очень дорого, я собираю деньги, прошу отпустите. Я должен был пройти сюда после закрытия и сообщить, остались ли вы у Избы. Я всё сделал.

— Понимаю.

Аврелий замолчал. Кажется, такой ответ испугал его сильнее возможного обвинения. Он посмотрел мне за спину и сразу отвёл глаза.

Я вернулся к телам, нашёл кошель старшего под поясом и отстегнул. Внутри золотая монета лежала рядом с несколькими серебряными, плотно завёрнутыми в тряпицу, чтобы не звенели на ходу. Второй кошель оказался тяжелее, много меди, зато в боковом кармашке прощупывалось серебро. Пересчитывать сейчас не хотелось. Забрал оба, подошёл к Аврелию и протянул.

Писарь уставился на мою руку.

— Возьми.

— За что? — спросил он после паузы. В голосе проступила растерянность, почти обида человека, который приготовился к смерти и теперь не понимает нового порядка. — Я же вам отказал. Избу запер. Ваш человек там… двор его уйдёт. Я всё испортил.

— Эти двое собирались убить тебя после разговора. Их деньги им уже не понадобятся. Потратишь на мать. Лекаря позовёшь, еду купишь, что там ещё требуется.

Аврелий долго не брал кошели. Потом осторожно протянул руку и коснулся кожи двумя пальцами, словно ожидал, что она обожжёт. Я разжал ладонь.

— Там, наверное, много, — пробормотал писарь.

— Не считал.

— Я обязан буду указать происхождение, если понесу серебро через менялу.

— Скажешь, что получил плату за переписку частных книг. Или потратишь мелкой монетой. Ты писарь, придумаешь лучше меня.

Аврелий поднял голову. Страх всё ещё держался в глазах, хотя теперь он кажется пытался рассмотреть моё лицо, найти там условие или угрозу, которая обязательно должна была следовать за деньгами.

— Что вам от меня нужно?

Вопрос для этого города совершенно правильный. Здесь никто ничего не отдаёт, пока в чужой книге не появится строка о долге, и Вейт тоже начинал с полезных мелочей без цены. Только мне от писаря действительно ничего не требовалось. То есть требовалось, само собой, помета в книге и три дня отсрочки для двора, выкупать эту строку золотом сразу после двух высохших тел вышло бы продолжением той же дороги, по которой меня самого вели весь день. Он, наверное, всё равно отплатит услугой, потому что люди так устроены, и я это понимал уже в тот миг, когда протягивал кошели. Пусть решает сам.

— Решай сам. Домой пойдёшь к матери — дорога свободна. Вернёшься к Избе — сличишь приметы Виго и внесёшь помету, если убедишься, что человек настоящий. Заставлять тебя я не стану.

Он опустил взгляд к кошелям. Пальцы сжали их, потом ослабли.

— Вы шли сюда, чтобы заставить меня вернуться, — произнёс Аврелий тихо. Это прозвучало как догадка, в которой он уже уверен.

— Нет. Я увидел возле Избы чужие следы, совсем свежие, оставленные людьми, которые долго стояли и кого-то ждали. Решил, что тебе станут угрожать, а заодно надеялся послушать разговор издали и понять, кто за этим стоит. Ломать тебя я не собирался ни тогда, ни сейчас.

— Тогда почему не сломаете теперь? — спросил Аврелий, и голос у него сорвался посередине вопроса. — Вам ведь так проще вышло бы.

Посмотрел на высохшие тела. Хороший вопрос сегодня попадался второй раз.

— По дороге успел сделать достаточно того, чего уже не поправишь. Твоя строка нужна прочной. Запись, полученная страхом, развалится утром возле первого старшего писца. Я этого не хочу.

Аврелий следил за мной, и выражение его лица понемногу менялось. Страх оставался. Рядом с ним появилось рабочее внимание, знакомое по нашей первой встрече в Избе, когда он перелистывал погостные книги и точно знал, где искать нужную строку. Писарь поднял отсыревшие бумаги, сложил их вместе и снова перетянул тесёмкой. Узел вышел кривым. Он развязал его и начал сначала.

— Личная явка умершего позволяет внести помету даже после боя Часов, — проговорил он, глядя на собственные пальцы. — При условии, что дежурный писарь находился на месте в момент первого обращения. Я находился. Отказ уже придётся вписать в пояснение, иначе время не сойдётся по книге входящих. Свидетелей двое?

— Берта и Мартен знали его до исчезновения. Есть старые ожоги, клеймо и подлинник векселя.

— Вексель подтверждает спор имущества. Личность он сам по себе не подтверждает. Потребуются приметы, которых нет в открытой цеховой книге. Старый перелом, особый шрам, знак под одеждой. Клеймо мастер может назвать по памяти, его знают многие.

— Виго говорил, что позволит себя осмотреть.

Аврелий наконец затянул узел и поднялся. Колени у него подогнулись. Я придержал за локоть, писарь вздрогнул от прикосновения, затем остался стоять.

— Тогда вернёмся, — сказал он. Голос по-прежнему дрожал, но слова стали ровнее. — Я сперва сам посмотрю на человека. Если приметы сойдутся, открою Избу. Помету внесу нынешним числом и укажу, что первое обращение состоялось до моего ухода. Утром запись уйдёт старшему погостному поверенному. Три дня распоряжаться двором никто не сможет.

О мёртвых на дороге Аврелий не спросил. Его взгляд один раз прошёл по старшему, задержался на высохшем лице и ушёл к погосту. Может, решил, что в книгах и без этих двоих хватает людей. Может, понимал, что вопрос заставит меня ответить. В общем, он поднял бумаги и ждал.

— Сначала уберу их с дороги, — сказал я.

Аврелий кивнул. Потом отошёл к ограде и повернулся спиной.

На нижнем погосте нашлась свежая яма. Её выкопали возле ряда безымянных плит, прикрыли сверху несколькими досками и оставили до утра. Видимо, кого-то собирались хоронить после первого боя Часов. Или яму держали для тех, кого приносили ночью из Подола, тут я правил не знал. Сдвинул доски и заглянул внутрь. Глубины хватало.

Тела весили удивительно мало. Старшего я поднял за одежду, и он согнулся пополам, словно изнутри вынули всё, что прежде удерживало форму. Отнёс к яме и опустил вниз. Молодой лежал с открытыми глазами. Закрыл их большим пальцем, хотя кожа уже успела стать сухой и веки сошлись плохо. Его тоже перенёс.

Меч старшего нашёлся возле кустов. Тесак лежал там, где молодой выронил его после сломанного локтя. Бросил оружие следом. Металл ударился о дно, звякнул один раз и затих под телами. У края стояла накрытая рогожей корзина с известью. Я зачерпнул деревянным совком, что был рядом, высыпал внутрь, потом повторил. Белая пыль поднялась облаком, осела на одежде мёртвых и скрыла лица.

Земля возле ямы была влажной после дождя. Несколько лопат лежали под навесом у стены Костницы. Работа заняла совсем немного времени: девятая ступень позволяла вгонять лопату глубоко, а руки почти не уставали. Я присыпал тела до тех пор, пока известь не исчезла. Полностью заравнивать яму не стал. Утром могильщики увидят свежую землю, решат, что кто-то использовал приготовленное место, и дальше уже станут разбираться сами. Возможно, найдут оружие. Возможно, запишут двоих безымянными. Раймо тоже превратился в золу без строки в книге. Его люди ушли следом.

Когда вернулся к дороге, Аврелий стоял у ограды, прижимая связку бумаг к груди. Он посмотрел на землю, прилипшую к моим рукавам, и сделал вид, что занят тесёмкой.

Мы пошли обратно.

Дорога к Избе оказалась длиннее, чем помнилось во время погони. Тогда Взрывное Ускорение проглотило дорогу за несколько мгновений; сейчас известковая тропа тянулась между могильными столбами, поворачивала и снова уходила вверх. Аврелий шёл впереди, спешил, иногда сбивался на короткий бег, потом вспоминал обо мне и замедлялся. Я держался в нескольких шагах. Остаточный след ещё показывал слабую пыльцу наёмников, однако она уже распадалась возле кустов и скоро должна была исчезнуть.

Завтрашний день сам собой складывался в голове. Сначала помета в книге и официальная копия. Затем Вица: подлинник векселя, расчёт долга, расписка Берты как держательницы. Придётся найти способ провести золото от имени Виго, пока спор личности действует, хотя Вица наверняка подскажет нужную строку. После расчёта — купчая. Двадцать золотых по уговору, ещё столько же я всё равно отдам Берте, пусть Виго ругается сколько хочет. Потом вернёмся во двор, вскроем пломбу при свидетелях и сразу перенесём хозяина в дом. На телеге он уже настрадался достаточно; нужна нормальная постель, тепло и тишина. Алекс проверит проводник. Я очищу горн, пока руки всё равно требуют работы. Может, к вечеру появится возможность вернуться в «Три Балки» и увидеть Эйру.

От этой мысли внутри поднялось лёгкое, почти забытое чувство. Всё складывалось. Виго жив. Запись остановим. Двор получим честно, через владельца. У нас появится мастерская, где Алекс поставит лабораторию, Эйра займёт своё место у горна, а Торн начнёт работать левой рукой возле малой наковальни. Ульф наконец распакует инструменты, которые столько времени таскал за мной через полмира. Даже Пыху найдётся тёплая ниша возле топки, хотя зверёк, конечно, первым делом решит, что весь уголь принадлежит ему.

Я почти улыбнулся.

Металлический привкус всё ещё оставался во рту. Провёл языком по зубам, проверяя, нет ли крови. Дёсны были целы. Значит, это чужая стихия осваивалась в теле или память о ней держалась во вкусе. Потом разберусь. Алекс заставит рассказать про Изъятие до последнего ощущения, и вот тогда, пожалуй, придётся решить, сколько именно ему говорить, а может он его и не почувствует.

Приказная Изба показалась за очередным поворотом. Тусклый фонарь у телеги горел на прежнем месте. Лошадь стояла, опустив голову, возчик сидел на передке и держал поводья в неподвижных руках.

Сначала я обрадовался, что они дождались.

Потом увидел остальных.

Никто не двигался. Торн сидел у заднего колеса, опустив голову, и его единственная рука лежала на колене. Мартен стоял возле борта. Старик снял шапку и сжимал её возле живота, медленно перекручивая край. Берта находилась в телеге рядом с Виго. Она выпрямилась, положила ладони поверх одеяла и смотрела перед собой. Слёз на лице не было.

Эту тишину я узнал раньше, чем подошёл.

Ульф стоял у ограды, повернувшись к могильным столбам. Пых сидел у него на плече и светился тускло, едва заметно. Великан глядел в пустое место между двумя камнями, и губы у него шевелились. Кажется, он с кем-то говорил, только слов отсюда я ещё не различал.

Когда мы поднялись ближе, Ульф повернул голову. Лицо у него стало детским и потерянным.

— Кай, — произнёс он тихо, указав на пустоту возле могил. — Виго там стоит. Он смотрит на Берту и всё хочет к ней подойти. Только у него не получается.

Аврелий остановился посреди дороги.

Я прошёл к телеге.

Виго лежал на соломе, под тем же одеялом. Берта успела разгладить ему бороду и закрыть глаза. Одна огромная рука мастера покоилась поверх груди, рядом с плоским резервуаром проводника. Лицо выглядело спокойным, даже цвет кожи почти не изменился, и на первое мгновение возникла глупая надежда, что он просто уснул после дороги.

Прислушался к проводнику.

Затвор Исы молчал.

Резервуар оставался полон. Под пальцами чувствовался состав, дошедший до выходного канала и остановившийся там. Серебряная протрава была цела. Медь лежала ровно. Никакого сбоя я не нашёл.

Алекс сидел у головы Виго. На коленях у него лежал исписанный лист, край бумаги смялся под пальцами. Рыжий снова держал ладонь на груди мастера, хотя уже наверняка всё проверил. Услышав мои шаги, он поднял лицо.

— Когда? — спросил я.

— Вскоре после твоего ухода. Он пожаловался, что устал, и попросил Берту поправить мешок под головой. Потом закрыл глаза. Я следил за проводником, ритм держался ровно. Сердце начало замедляться постепенно.

Я забрался в телегу и положил пальцы Виго на шею. Кожа ещё сохраняла слабое тепло. Ни удара, ни внутреннего отклика. Зрение Творца прошло через грудь, нашло медный капилляр и погасший контур Гебо. Вокруг не было нового затора. Живое русло оставалось открытым после Изъятия.

— Почему Иса остановилась? — спросил я. — Резервуар полный. Русло чистое.

Алекс опустил взгляд на исписанный лист. Голос у него звучал глухо, слова выходили медленно, будто каждое приходилось вытаскивать из глубины.

— Поломки нет, Кай. Новый застой не образовался. Проводник работал до последнего толчка, состав шёл ровно и сердце принимало его. Потом опорный импульс исчез. Я пытался вернуть ритм, давил на грудину, провёл свою Ци через Гебо. Нечего было подхватывать. Сил Виго просто больше не хватило.

Я всё ещё держал пальцы на шее Виго. Кожа оставалась тёплой, и эта теплота мешала поверить Алексу. Сердце Виго уже останавливалось однажды, в доме Берты, когда мы с Алексом ставили ему меридианный проводник — тонкую медную трубку, по которой лекарство шло прямо к больному руслу возле сердца. Тогда я нашёл под грудиной сжатую Ци и двумя короткими толчками вернул ей движение. Рука помнила место лучше головы. Я убрал пальцы с шеи, поставил их под грудную кость и раскрыл Зрение Творца.

На миг показалось, что я просто плохо смотрел. Медная трубка лежала ровно, серебряное русло сохраняло форму; значит, где-то за ним должен был оставаться опорный узел, та пружина, за которую удалось ухватиться в первый раз. Я прошёл взглядом глубже, вернулся к сердцу, проверил боковое русло возле лёгкого. Ци Виго выходила через кожу тонкой тёплой дымкой. Часть её впитывала солома под спиной. Под моими пальцами ничего не сжималось. Я немного изменил нажим, надеясь почувствовать отклик, и снова увидел только медленный уход тепла.

Совсем недавно я следил за таким же уходящим потоком у ограды нижнего погоста. Старший из людей Раймо умирал после нашего столкновения, а я забрал его Ци прежде, чем она разошлась по земле. Теперь под рукой лежал Виго. В его угасающем потоке Зрение различало слабую тяжесть Металла — должно быть, годы у наковальни оставили след и в нём самом. Я задержался на этой тяжести, и тёмная ветвь нашла к ней ход с пугающей лёгкостью. Всё равно уйдёт, мелькнуло в голове. Пальцы уже давили сильнее, хотя проверка была закончена.

Пых зашипел.

Я поднял глаза. Зверёк сидел на плече Ульфа, вздыбив потемневшую после моего прорыва шерсть. С тех пор как зверёк помог мне пройти прорыв на девятую ступень, между нами держалась постоянная связь, и его чувства доходили до меня почти как собственные. Сейчас по этой связи ударило острое неприятное чувство, похожее на брезгливость; я даже не сразу понял, что оно пришло от него. Видимо, Пых почуял, куда тянется моя рука, раньше, чем я сам себе в этом признался. Я отнял её от Виго. Остановил меня зверёк, и сколько бы я продержался сам, если честно, я не знал. Пых ещё некоторое время смотрел на меня, потом спрятал морду за ворот Ульфа.

Алекс, судя по всему, видел, куда легли мои пальцы. Он посмотрел на ладонь, которую я прижал к собственному колену, и ничего не сказал. Наша связь при совместной работе иногда передавала ему больше, чем слова, однако сейчас я не знал, почувствовал ли он движение тёмной ветви. Спрашивать при Берте я всё равно не стал бы. Да и ответа я, честно говоря, боялся.

За телегой тихо скрипнул сапог. Торн поднялся от колеса и остановился рядом. Его взгляд скользнул по земле на моих рукавах; когда я хоронил наёмников, мокрая почва забилась в складки у локтей. Торн втянул воздух и чуть поморщился: запах извести от меня, видимо, шёл сильнее, чем я думал.

— Те двое, что ждали писаря на дороге, — произнёс он негромко и покосился на Аврелия у двери. — Оба?

— Оба, — ответил я так же тихо. — Старший собирался писарю горло перерезать, я едва успел. Теперь оба… ты понял.

Он кивнул и отошёл к заднему колесу, где сидел прежде. Как всё случилось на дороге, он спрашивать не стал и на Аврелия больше не смотрел. Мне стало легче от этого молчания, и я тут же опустил голову: Торн сидел у телеги с мёртвым мастером, а я радовался, что мне пока не пришлось рассказывать о двух других мёртвых.

Ульф всё ещё смотрел между могильных столбов. Пых прижался к его шее и больше не сводил с меня глаз.

— Виго тут, Кай, — произнёс великан. Голос у него дрожал, хотя он старался говорить понятно. — На Берту смотрит. Потом на Алекса. На всех смотрит хорошо. Он спасибо говорит. Только свой двор хотел увидеть, а не успел. И тебя жалеет. Говорит, двор теперь тебе, наверное, не достанется, только ты на него за это не злись.

Меня обожгло последнее слово. На Виго я не злился и не смог бы, даже если бы попытался. Злость сидела во мне с самого возвращения к телеге, только целилась она в Ланцо, в старика Крепина с его подписью и, пожалуй, больше всего в меня самого: я ушёл по следу, пока здесь умирал человек, ради которого мы весь день тащились через полгорода. Ульф ждал, глядя туда, где для меня стояли только камни.

— Скажи ему, я услышал, — попросил я.

Великан повернулся к ограде, прислушался и снова посмотрел на меня.

— Он ещё оставил тебе кое-что. Алекс знает. Ульф не понял, что за вещь, только крест поставил. Виго про руку сказал.

Алекс сдвинул пальцы с исписанного листа у себя на коленях. До этого я принимал бумагу за записи лекаря о состоянии Виго: рыжий вёл их всю дорогу, проверял проводник после каждого приступа. Он протянул лист мне, придерживая размякший от сырости край.

— Когда ты ушёл за писарем, Виго велел дать ему бумагу, — сказал Алекс. Он говорил негромко и смотрел на лист, пока я разворачивал его. — Голова у него тогда была ясная. Я сперва решил записать, что он чувствует возле сердца. Он сказал писать другое, пока успевает говорить.

Почерк Алекса шёл тесными ровными строками. Виго называл себя полностью — сыном Ортвина, оружейником Медного Ряда — и передавал своё мастерское клеймо мне, Каю, сыну Арвальда. Следом было написано, что он делает это своей волей, при свидетелях, вместе с правом предъявить передачу Дому Цехов. Я задержался на словах «мастеру, который сердце мне вернул». Внизу стояли имена Берты и Мартена. Торн расписался коротко и криво, сразу видно, что левой рукой; возле имени Ульфа темнел старательно выведенный крест. Возчик, которому весь наш спор был чужим делом, тоже поставил имя. Под строками отпечатался знак Виго: закопчённое клеймо приложили к бумаге.

Оказывается пока я гнался за людьми Раймо, Виго распорядился единственной вещью, которую сумел сохранить после разорения. Я представил, как он диктует лёжа на соломе, останавливается набрать воздух, следит, чтобы Алекс не пропустил слово. Хотелось спросить, что он сказал Берте перед смертью. Я продолжал смотреть на оттиск, потому что вопрос, видимо, мог подождать ещё немного.

— Он знал, что уходит? — спросил я наконец.

Алекс потёр край исписанного листа большим пальцем.

— Видимо предчувствовал, такое бывает. Я видел, как редеет ритм, но он велел закончить запись. После оттиска попросил Берту поправить мешок под головой. Тогда ещё говорил ровно, Кай.

Я повернулся к Торну. Перед уходом мы договорились о свисте, если у телеги станет опасно. Услышав его, я вернулся бы с кладбищенской дороги за считаные секунды.

— Почему ты не свистнул, когда Виго стало хуже?

Торн долго разминал пальцами край плаща. Его перевязанная щиколотка стояла на земле криво, и он всё время переносил вес на другую ногу.

— Собирался, — ответил он хмуро и наконец поднял на меня глаза. — Когда Алекс сказал, что сердце у него сбавляет, я уже и воздуху набрал. А Виго увидел, рукой махнул и говорит: не трожь, пускай кузнец своё дело доделает, я тут и сам управлюсь. Ну я и послушался. У нас в Рудах старшего слушают, а уж если он при смерти, тем более. Теперь стою и думаю, что зря.

Злиться на Торна у меня не получилось. Попробуй не послушаться умирающего, который смотрит на тебя в упор и машет рукой. Я снова посмотрел на грудь Виго. Там оставался ровно сделанный нами проводник; для нового толчка Ци в сердце больше не было опоры. Виго, должно быть, и сам чувствовал уход сил. Он оставил мне работу, за которой я ушёл, а своё последнее распоряжение сделал здесь. Мне хотелось поспорить с ним, спросить, зачем он решил за меня. Ответить он уже не мог.

Берта до сих пор сидела неподвижно. Теперь она взяла руку Виго и стала разжимать пальцы, по одному, с той осторожностью, с какой отделяют прикипевшую заклёпку от мягкого листа. В кулаке оказалось клеймо. Рукоять потемнела от многолетней ладони, а возле самого знака ещё держалось немного сажи. Берта вынула сталь и поискала что-то под расстёгнутым воротом Виго. Оттуда появился маленький кожаный мешочек. В нём лежал гвоздь, который я выковал для него за Валом, когда мы ещё думали, что он умрёт там. Позже Виго забрал гвоздь с собой и грозился вбить в стол Ланцо, цехового старшины, добившегося записи о его смерти.

Берта положила клеймо и гвоздь мне в ладонь. Она распродала собственный инструмент, чтобы лечить Виго и удержать его долг, а клеймо сумела сберечь. Сталь была тёплой от его кулака. Я сомкнул пальцы осторожно; гвоздь упёрся шляпкой в кожу, и я переложил его в карман.

— Он не дал мне убрать это в ящик, — сказала Берта, глядя на клеймо. — Всё думал, ещё поставит знак на хорошем железе. Ночью просыпался, спрашивал, где оно, а я злилась: столько всего надо держать возле постели, ему ещё железка понадобилась. Вот теперь отдала.

Она замолчала и поправила одеяло у плеча Виго, хотя оно лежало ровно. Я не нашёл слов о том, что передача для меня значит. Двор мы ещё не получили. Человека, который построил там горн, мы уже потеряли. Клеймо же помещалось поперёк ладони, и я держал его крепче, чем нужно.

— Прочитай конец, — произнёс Алекс.

Под оттиском оставалась короткая строка. Я уже почти пропустил её.

— Там что-то важное? — спросил я и снова опустил глаза к последним строкам.

— Пока Дом Цехов не внесёт передачу в свою книгу, место и разряд Виго в Медном Ряду тебе не перейдут, — объяснил Алекс, выпрямляясь. Усталость на лице никуда не делась; о цеховых правилах он говорил с привычной сухой точностью. — Его клеймо перейдёт тебе по записи. Так они называют «продолжение руки мастера». Ты ведь помнишь, как та же формула связала работу Эйры с твоим клеймом после пробы? Здесь Виго сам называет того, кому передаёт свою руку. Только цех сначала проверит, имел ли он право это сделать.

Я посмотрел на лист. Разряд Виго значил для меня очень много. Мастер с его местом в Медном Ряду не стоял бы год у цеховых ворот с запретом брать заказы дороже пяти серебряных, а мне после пробы назначили именно такой год. Про Эйру я тоже вспомнил сразу. После пробы её записали работницей при моей кузне, и всё, что она выкует, в книге считалось моей работой. Последние дни она прятала от меня какой-то лист под тёмной печатью; я догадывался, что бумага связана с этой записью, хотя спросить так и не собрался. Теперь та же цеховая формула лежала передо мной, только Виго сам отдавал мне свою руку, и от одной строки зависело, оставит ли город ему хоть какую-то волю после смерти.

— По их книге он умер вчера, — сказал я. — Передачу он продиктовал сегодня. Ланцо увидит даты и отправит нас обратно.

— Отправит, — согласился Алекс и устало потёр переносицу. — И по-своему будет прав. Пока в книге стоит одна вчерашняя дата, для цеха Виго умер вчера, а мёртвые, по их понятиям, никому ничего не передают.

Я начал вспоминать, кто видел Виго живым. В Заречье люди выходили к телеге и узнавали его. Лодочники помогали перенести на тот берег, а десятник стражи слышал, как Виго назвал своё имя после вспышки Ци на улице Подола. Всех их можно было бы привести в Дом Цехов. Только Ланцо выслушал бы каждого, покивал и открыл книгу, где Виго умер вчера. За эти дни я уже не раз видел, как устроен этот город: пока слова не записаны в книгу, их будто и не было. Живой человек может стоять перед писарем и называть своё имя, а верят всё равно строке.

Ключ негромко звякнул за спиной. Аврелий всё ещё стоял у запертой двери Избы. Он пришёл сюда вместе со мной, готовый осмотреть живого Виго, и с тех пор не шевелился. Я поднял глаза; писарь перехватил мой взгляд, потом посмотрел на лист в руках Алекса.

— Я видел его у этой двери, — произнёс Аврелий. Речь давалась ему с усилием, зато слова он выбирал уже так, как выбирал их при первой нашей встрече за стойкой. — Видел при нём женщину. Слышал, как он назвал себя. В книгу я сегодня не заглянул, когда следовало, и это тоже впишу.

Он шагнул к телеге и остановился на таком расстоянии, чтобы Берта сама могла решить, подпускать ли его. Она подняла на него лицо. Аврелий выдержал её взгляд и объяснил, что собирается сделать: отметить явку Виго у Избы после вечернего боя Часов, записать свой отказ открыть книгу и указать час смерти по свидетельству тех, кто оставался с больным. Сначала ему нужно было убедиться, что в телеге лежит именно Виго. Клеймо мастера, по его словам, знают половина Медного Ряда, его любой может назвать. Поэтому писарю требовались приметы на самом теле, о которых знают только близкие и которых нет ни в одной цеховой бумаге. Тогда поздняя явка окажется в книге рядом с прежним свидетельством о смерти, составленным задним числом.

Я его ни о чём не просил. Еще недавно этот человек запер дверь прямо перед Виго и убежал по кладбищенской дороге, а теперь сам предлагал вписать туда собственный отказ. Честно говоря, такого я от него не ждал.

Я мысленно приложил два листа друг к другу. На одном Виго уже умер вчера. На другом он сам явился сегодня, говорил с писарем, передал клеймо при свидетелях и только после этого умер. Крепин и второй мастер поставили свои имена под первой бумагой. Настоящий час заставит их отвечать за подписи. Ланцо тоже придётся объяснять, отчего Дом Цехов так спешил распоряжаться имуществом человека, который сумел доехать до Избы живым.

— Тот, кто послал наёмников, узнает о твоей записи, — сказал я Аврелию. — Их двоих уже нет. Сколько людей у заказчика осталось, я не знаю. Твоей матери он грозил сегодня, а утром найдёт в книге твоё имя, кто бы это ни был.

Аврелий провёл пальцем по ключу. В темноте я видел тёмную царапину на его щеке — след тесака, который едва его не достал.

— Я об этом думал, пока вы смотрели лист, мастер, — ответил он после паузы. — Сначала отвезу мать к родне, подальше от её дома. Кошели, что вы отдали, помогут нанять повозку и позвать лекаря. Где именно она будет лежать к утру, вам лучше тоже не знать. А открыть книгу я решил ещё там, на дороге, когда поднял свои бумаги из грязи и пошёл с вами обратно. Думал, впишу живого. Теперь впишу всё как было: и как он пришёл живым, и как умер. Мне самому потом смотреть на эту книгу.

Он оглянулся на дверь. Я посторонился, давая ему пройти. Берта ничего не сказала, когда Аврелий подошёл с ключом.

Внутри Избы пахло погасшим фитилём. Аврелий зажёг свечу от уголька в закрытом светильнике и поставил её на стойку, затем нашёл нужную книгу. Я остался у порога, откуда видел и телегу, и его рабочее место. Берта назвала приметы тихо, одну за другой, будто перечисляла инструмент в ящике. На левой руке у Виго один палец сросся криво после лопнувшей заготовки, и он обычно поджимал его, когда показывал работу чужим. Через всю правую ладонь шёл широкий рубец от старого ожога — тот самый, который Виго сам протягивал десятнику на Подоле, когда доказывал страже, кто он такой. И ещё на левом плече, под рубахой, темнело пятно въевшейся окалины: в молодости, по словам Берты, он неудачно принял на плечо раскалённую полосу и потом смеялся, что железо поставило ему своё клеймо раньше цеха. Аврелий вышел со свечой, взобрался на подножку телеги и попросил её развернуть кисть мастера. Смотрел долго. Потом взял руку за запястье, нащупал утолщение у основания пальца, повернул другую ладонь к огню и провёл пальцем вдоль рубца. Берта сама отвела ворот рубахи с плеча. Аврелий задержал свечу над тёмным пятном и только тогда кивнул.

— Я запишу все три, — сказал он Берте. В голосе не было прежней поспешности. — Ваше свидетельство тоже потребуется. И остальных попрошу войти по одному, чтобы потом никто не объявил, будто всех сразу научили одним словам.

Писал он медленно. Я перешёл от порога к стойке и видел, как на чистой странице появляется имя Виго, а следом — признание Аврелия в собственном отказе. Он указал первое обращение у двери сразу после вечернего боя. С часом смерти пришлось повозиться. Алекс сидел возле Виго всё время моего отсутствия и вспомнил, что Часы отбили следующий удар, когда мастер ещё диктовал, а сердце остановилось вскоре после оттиска. Аврелий занёс этот порядок событий без лекарских подробностей. Затем посыпал чернила песком и по очереди позвал свидетелей.

Ульф старательно поставил крест. Писарь попросил подтвердить его знак ещё на листе о выдаче тела, и великан вывел второй так крупно, что задел край строки. Аврелий оглядел его работу, поправил бумагу и продолжил писать. Возчик вошёл последним; он вытер ладонь о кафтан, прежде чем взять перо. Ему было нечего выигрывать от наших цеховых дел, и я с неожиданной благодарностью смотрел, как он с трудом выводит своё имя.

Аврелий переписал запись на отдельный лист. Печать Избы легла внизу рядом с его подписью. Он добавил, что тело Виго выдано близким, Берте-клепальщице. Убрав печать, писарь задержал пальцы на краю страницы.

— Теперь у вас есть час, когда он умер, — сказал он. — За этим часом стоит моя книга. Если кто станет спорить, пусть приходит сюда и открывает её при мне.

Берта впервые с нашего возвращения посмотрела ему прямо в лицо.

— Придут, не сомневайся, — произнесла она глухо. — Потому мать увези нынче же, до света.

Аврелий кивнул. Я сложил выписку с листом диктовки, пряча их глубоко за пазуху, чтобы сырость не добралась до чернил. На ладони осталось клеймо. Завтра с ним нужно идти к Ланцо. Для записи передачи придётся снова подняться по истёртым ступеням Дома Цехов и говорить с людьми, которые при жизни Виго уже решили судьбу его двора. Я прикинул, какие бумаги им покажу сперва, где попрошу открыть книгу. Просить разрешения на чужую волю я не собирался. У меня были распоряжение Виго и честная запись о последнем часе его жизни. Их я и предъявлю.

Аврелий погасил свечу и запер Избу. На дороге он коротко поклонился Берте, прижал бумаги к груди и пошёл к предместью, где лежала его мать. Шаги сперва звучали торопливо, потом сделались ровнее. Он больше не оглядывался.

Я подумал, что тело Виго можно оставить на погосте до утра. Тут сразу нашлись бы люди для могилы, книга уже открыта, да и дорога закончилась. Потом вспомнил свежую яму возле Костницы. Под досками, присыпанные известью, лежали двое наёмников, которых я принёс туда своими руками. Невольно потёр землёй испачканный рукав и посмотрел на Берту.

Она уже укрывала Виго от ночной сырости.

— Повезём за Вал, — сказала Берта, прежде чем я успел заговорить. — Он там пять месяцев лежал живой. Мартен знает, где у наших хоронят. К утру попросим соседей помочь.

Мартен поправил на плече футляр с её векселем и пошёл договариваться с возчиком. Тот разворачивал лошадь осторожно: дорога у Избы была узкая, колесо грозило зацепить могильный камень. Когда мы наконец тронулись, он хмуро сообщил, что мёртвого ночью через ворота везёт впервые и что к реке короче всего спуститься через Овчинные ворота. Я расплатился с ним за долгое ожидание у погоста и добавил серебряный сверху за ночную дорогу. Мужчина взял монету и некоторое время держал её открытой ладонью, словно забыл, куда убрать.

От Костницы по дороге тянуло холодом. Внутренний Горн ровно грел грудь, однако я поднял ворот. Пых оставался на плече Ульфа. Раньше он сам перебирался ко мне, стоило протянуть руку или просто окликнуть его. Сейчас я шёл у телеги и не звал. Зверёк сидел тихо, только время от времени его тёмный хвост показывался из-под плаща великана.

У Овчинных ворот стражник поднял фонарь к телеге. Свет прошёл по сложенным рукам Виго и задержался на лице. Я вынул выписку Аврелия. Стражник поднёс печать к самому огню, прочитал запись о выдаче тела Берте и отвёл фонарь, пропуская возчика.

Вечером живого Виго не пропустили через Кожевенный мост: стража сверяла лица по списку и останавливала телеги с больными. Мы повезли его тайным перевозом, потом тащили вверх пешком, пока не наняли другую телегу. Теперь он пересёк городские ворота по одному листу. Я убрал выписку за пазуху и пошёл следом.

За воротами дорога пошла под уклон, мимо нижнего конца Овчинной улицы. У одного из дворов над въездом в конюшню покачивалась вывеска с расколотой чашей. Про этот постоялый двор мне рассказал молодой наёмник перед смертью: в тамошнем стойле, за прогнившей перегородкой, человек в перчатках оставлял им поручения, и поручение насчёт Аврелия пришло оттуда же. Окна двора были тёмными. Я запомнил поворот и дом напротив с кривой трубой, потом догнал телегу. Сегодня у меня на руках было другое дело, а сюда я ещё вернусь возможно.

Подол ещё бодрствовал. У похлёбочной горела жаровня; возле неё спорили двое, перекрикивая колёса позднего воза. Женщина с ведром обошла нашу телегу и торопливо зашагала дальше, придерживая расплескавшуюся воду рукой. Никто здесь не знал, что Виго успел добраться до Приказной Избы и умер у самой двери. Я и сам за этот день прошёл мимо сотни чужих окон и понятия не имел, у кого там за стеной беда.

У нижнего перевоза причал оказался пуст. Мальчишка, сидевший возле свай, узнал имя Руджеро и пообещал, что старший лодочник появится, когда управится с другим берегом. Сколько ждать, он не знал. Берта осталась у Виго; Алекс присел на край телеги, прикрыв глаза, но руки от лекарского короба не отвёл. Торн отошёл к углу склада. Мне нужно было найти другую лодку или место, где телега сможет простоять до прихода Руджеро, и я отправился в кабак у воды.

За дверью было тепло и шумно. Я остановился, привыкая к дыму под потолком, и спросил у хозяина, кто из речников берётся сейчас перевозить людей. Тот сперва оглядел мои рукава в кладбищенской земле, потом указал подбородком в глубину залы. Прежде чем я успел разглядеть людей у дальнего стола, из тёмного угла донеслось:

— Маэстро?

В Бухте Солёного Ветра меня так звал Энрике Щегол. Обычно он растягивал слово с улыбкой, когда приносил к кузне очередную просьбу, за которую надеялся заплатить когда-нибудь после богатого улова. Теперь голос прозвучал глухо. Я повернулся к худому человеку, поднимавшемуся со скамьи, и не узнал его сразу. Кожа у него на шее блестела после ожога; прежней улыбки не было. Потом он встряхнул головой, будто отбрасывал воду с волос после нырка, и я шагнул ближе.

— Энрике? — Я подошёл вплотную к столу, всё ещё не до конца веря, что не обознался. — Ты как здесь оказался? Я думал, ты давно у Мариспорта свою удачу ловишь.

Он долго разглядывал меня, прежде чем ответить. Когда я знал его в деревне, Энрике мечтал уйти в большое море и называться капитаном Моранти. Он был лучшим ныряльщиком Бухты и считал, что одной рыбачьей лодки ему на жизнь мало. Сейчас на столе перед ним лежало обрезанное весло: похоже, он правил треснувшую рукоять даже в кабаке.

— После попыток охоты я вернулся домой, — произнёс он, садясь. Он говорил быстрее, чем двигался, и через несколько слов запнулся. — Копил на лодку. Потом королевские корабли пошли по берегу. Им требовались лодки под флот и люди на гребные баржи. Сами они это «жатвой» называли.

Я сел напротив. За столом пахло речной смолой, въевшейся в его одежду. Весной мужа Джулии, кожевницы из Заречья, тоже забрали на баржи по военному приказу; с тех пор она искала его по спискам. Я хотел спросить Энрике, не встречал ли он на баржах кожевника из Заречья, и удержал вопрос. Сперва мне нужно было понять, что произошло в Бухте.

— Бартоло, староста наш, — продолжил Энрике, глядя на рукоять весла. — Лодки не отдал. Сказал, рыбакам без них детей нечем кормить. У колодца стояли, там и говорили. Тито вышел из кузни с молотом, встал рядом. Ты помнишь, как он на Бартоло ворчал за всякую мелочь? В тот день молчал. Королевский начальник велел обоим отойти. Бартоло остался на месте.

Энрике провёл пальцем по трещине в дереве. Я вспомнил широкую руку старосты на краю стола в «Трёх Волнах», его привычку дослушивать человека, прежде чем ответить. Тито при нашем расставании пожал мне руку неловко, слишком крепко; после многих лет вражды мы оба тогда учились говорить спокойно. Я попросил его взять Щепку в ученики, и он согласился. Уезжая, я думал, что без меня Тито рано или поздно снова запьёт и тихо угаснет в своей холодной кузне. Но что он выйдет к колодцу с молотом защищать деревенское добро, мне бы и в голову не пришло.

— Что было дальше? — спросил я, хотя по его лицу уже всё понял.

Энрике на миг зажмурился, потом продолжил уже ровнее:

— Я тогда был у сушилен. Увидел дым со стороны площади. Сначала подожгли рамы, чтоб люди разбежались, а огонь перекинулся на крыши. Ветер с моря в тот день шёл крепкий. Детей потеряли, Кай. Я поимённо всех не знаю и говорить тебе наугад не стану. Марина вывела своих и ещё нескольких малых в оливковую рощу. Она жива, когда я уходил, была жива. Доменико ходил в море и вернулся к пожару уже под вечер. Нору после того видели на северной дороге; куда она добралась, мне никто сказать не смог. Бартоло и Тито мертвы. И много кто ещё… половина деревни, наверное.

Я слушал и пытался увидеть Бухту такой, какой оставил её: лодки у причала, рамы сушилен с рыбой, тропу вверх по каменистому уступу к кузне. Картинка не складывалась. Стоило представить площадь у колодца, и на месте людей вставал серый дым, такой густой, что сквозь него не различить ни одного лица. Марина выжила, за это можно было ухватиться. Про Нору, старую целительницу, которая умела найти лекарство в самой бедной траве, Энрике больше ничего не знал.

Внутри при этом было странно пусто. Я ждал, что сейчас накатит боль, как накатывает, когда узнаёшь о смерти знакомых людей, а её всё не было. Была тяжесть, будто на грудь положили мешок мокрого песка, и сердце стучало громче обычного, я слышал его в ушах поверх гомона кабака. И тут я вспомнил про Щепку. Тихий цепкий мальчишка, который схватывал всё с первого показа и через полгода уже по цвету металла подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. Перед отъездом я сам отдал его Тито, решил, что у старого кузнеца в тихой деревне ему будет спокойнее, чем рядом со мной.

— А Щепка что? — спросил я и сам услышал, как сел голос. — Пьетро ведь после меня у Тито в учениках был.

Энрике поднял глаза. Впервые с начала разговора в них появилось что-то похожее на прежнее упрямство.

— Жив. Я нашёл его в твоей кузне, в «Солёном Молоте». Он туда полез, когда крыша уже дымила. Забился за наковальню и думал, что там огонь его не достанет. Мальчишка ведь с малых лет считал её самым крепким местом в Бухте. Я вытащил его через задний навес. Когда нас погнали на баржу, он вцепился в меня так, что пальцы еле разжал; я назвал его младшим братом и взял с собой. Теперь он спит у старухи на Рыбном конце, отсюда рукой подать.

Щепка был жив. Я перевёл взгляд на блестящую полосу ожога у Энрике на шее и только сейчас понял, где он её получил. Потом посмотрел на свои ладони, лежавшие по краям стола. В Бухте мальчик однажды обжёг босую ногу упавшей заготовкой и всё равно довёл свой первый гвоздь до конца. Тогда я отругал его за босые ноги и похвалил гвоздь, и он потом неделю ходил хромой и очень гордый. Сейчас мальчик спал в нескольких улицах от меня, и мне понадобилось усилие, чтобы не встать сразу.

Мы оба замолчали. Кабак вокруг жил своей жизнью: за соседним столом стучали кости, хозяин ругал мальчишку за разбитую кружку, кто-то у двери громко смеялся над своей же шуткой. А за нашим столом было тихо. Я сидел и чувствовал, как тяжесть расползается всё шире, и разные куски этого дня сами собой складываются вместе: Виго на соломе, двое в яме у Костницы, дым над Бухтой. Боли я так и не чувствовал. Вернее, головой я понимал, что она где-то там есть, только достать её не мог, как не можешь нащупать занозу, которая ушла глубоко под кожу.

— Как вы добрались до столицы? — спросил я, возвращаясь к словам Энрике о барже. — Вас сюда привезли по военной поре, значит?

— Гнали вверх на гребле, потом у пристани списали, — ответил он. — Я с берега Лиги, бумаги у меня оттуда. Тут с такими сейчас через городские ворота дорога закрыта. Щепку старуха приютила, а я стал ходить с речниками. Руджеро меня взял: руки у меня на весле годные, да и воду я читаю. Ты кого-то перевозить собрался?

Я рассказал ему о Виго — коротко, насколько хватило голоса. Энрике снял ладонь с обрезанного весла и некоторое время смотрел мимо меня, в сторону двери. Потом объяснил, что его собственная лодка лежит тут же, под навесом у причала, только весло треснуло, он его как раз и правил. На треснутом весле, да ещё с мёртвым, на течение он выходить не станет, да и одной лодки на всех нас мало. Руджеро он свистнет с причала: тот на другом берегу, но по воде свист далеко слышен, и запасное весло Руджеро привезёт с собой. Он уже поднялся, но задержался возле стола, будто вспомнил ещё одну подробность и решал, стоит ли её произносить.

— Кай, а колодец в Бухте целый остался, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Вокруг всё погорело, а он стоит. И цепь твоя на вороте висит, ведро на ней так и болтается, как в тот день бросили. Я перед баржей мимо шёл, видел. Только воду из него брать уже почти некому было.

Цепь для этого колодца мы с Ульфом ковали тайком, когда Тито не справился с заказом Бартоло и деревня осталась без воды. Благодаря этой цепи Бухта снова пила, а Тито смог вернуться к работе и взять Щепку в ученики. Железу конечно огонь сушилен ничего не сделал. Виго совсем недавно говорил мне о своём горне в Медном Ряду: клал его сам и радовался, что печь переживёт хозяина. Выходило, так оно и бывает. Я смотрел на трещину в весле Энрике и чувствовал, как холодеют пальцы. Людей у того колодца я знал по именам: кто приходил за водой затемно, кто ругался из-за очереди, чьи дети висли на краю сруба, пока матери не видят. Теперь я знал, кто из них остался лежать там, под цепью, которую я сковал.

Энрике стоял у стола и молчал. Я тоже молчал. А в голове само собой начало складываться то, что до сих пор лежало по разным углам этого дня.

Король Теодорик прежде жил для меня далеко, за стенами Зимнего Дома, и занимался обрядом ради собственной жизни. Из-за его охоты на Сердце Владыки, Ядро Левиафана, Брок убил шестерых моих людей и увёл добычу к альдорийскому флоту. Люди Дома Патрициев заранее готовили для Ядра оправу; тайный заказ разорил Виго. Теперь флот забрал лодки у Бухты и убил тех, кто отказался их отдать. Я не знал, чей именно приказ дошёл до деревни и кто велел поджечь сушильни. Ответы на эти вопросы ещё придётся искать. Мне пока хватало и того, что я знал: корабли шли за Сердцем для короля, и всё остальное — и лодки Бухты, и разорение Виго — тянулось за ними одной верёвкой.

И тут перед глазами встала Круглая площадь в Короне, о которой в городе говорили на каждом углу: через несколько дней там будут чествовать Брока с его Солнечной Цепью. Огромный круг белого камня, залитый солнцем так, что больно смотреть, тысячи людей в праздничном, и где-то над всем этим старик, которому хочется прожить ещё сто лет. А может, и двести. Ради этого у колодца лежали Бартоло с Тито, а Щепка забивался за наковальню в горящей кузне.

И вот тогда пустота внутри наконец чем-то заполнилась. Это была злость, только холодная, без того жара, к которому я привык у горна. Дыхание само стало глубже и медленнее, как перед тяжёлой работой, а руки на столе лежали совершенно спокойно. Так я не злился никогда. Даже на Брока после баркаса, даже на Конрада, от которого мы бежали через полконтинента.

Пять лет я считал Бухту самым тихим местом на свете. Мы спрятались там от барона Конрада, и я верил, что до рыбацкой деревни, где даже стражи своей нет, никакая большая война не дотянется. Дотянулась, как только кому-то наверху понадобились лодки и люди. Выходило простое и очень неприятное правило: тихо бывает только там, где кто-то достаточно сильный не пускает беду на порог. В Бухте такого человека не нашлось. Бартоло с Тито попробовали и легли у колодца. Будь я там со своей нынешней силой, королевский начальник, может, и не решился бы поднять факел над сушильнями.

Я вспомнил удовольствие, с которым на кладбищенской дороге забирал Ци молодого наёмника. Он рассказал всё, что знал, просил отпустить его и всё ещё мог уйти. Гибель Бартоло и Тито ничего в том решении не меняла. Однако теперь, думая о силе, я видел Щепку за наковальней горящей кузни. Я очень хорошо понял, куда хочу прийти с этой силой. Сначала нужно было довезти Виго домой и предъявить Ланцо его последнюю волю. Дальше дорога вела к людям, державшим Сердце Владыки. К ублюдкам, что устраивают такое.

— Постой, Энрике, — окликнул я, когда он уже сделал шаг к двери.

Он обернулся. Я достал кошель, вынул золотой и положил на стол, рядом с его недоправленным веслом. Монета легла жёлтым пятном на тёмном дереве, и за соседним столом кто-то сразу замолчал и покосился в нашу сторону. Я понимал, что делаю. Для речника, который гребёт за медяки, золотой был деньгами на годы вперёд, если тратить с умом.

— С Руджеро за перевоз я сам рассчитаюсь, — сказал я, пока он не успел ничего подумать. — А это тебе и Щепке. Снимите угол по-человечески, купи ему одежду, еду, чтобы он у старухи на шее не сидел. И сам живи на это, пока своё дело не найдёшь.

Энрике смотрел на монету и не двигался. Потом медленно сел обратно на скамью. Кадык у него дёрнулся, он поднял на меня глаза, и я впервые за весь разговор увидел в них того парня из Бухты, который когда-то брал у меня крючки в долг.

— Маэстро… — Голос у него сорвался, и он начал сначала, тише. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Я за такие деньги лодку бы купил. Свою, о которой в Бухте тебе все уши прожужжал. — Он накрыл монету ладонью, но брать не стал, просто прижал к столу, будто она могла укатиться. — Себе не возьму, не могу я у тебя брать. А Щепке возьму. На него всё и пойдёт, до последнего медяка, слово даю. Себе я на весле заработаю.

Спорить я не стал. Энрике завернул монету в угол чистой тряпицы, крепко завязал узел и убрал свёрток под рубаху. Я узнал его старую привычку: в Бухте он так же вязал шнур на мешке с уловом, проверяя узел двумя пальцами.

— Могу сейчас сходить за ним, — предложил Энрике, приглядываясь ко мне. — Старуха близко живёт. Он проснётся, конечно. Зато увидит тебя.

Я провёл большим пальцем по ладони. Следов от ногтей молодого наёмника на коже уже не осталось, хотя он цеплялся за моё запястье, пока я держал его грудной узел, и тяжесть той руки я помнил ясно. Если разбудить Щепку, он вцепится в меня так же, как вцепился в Энрике у баржи, и я обниму его этими самыми руками. Сегодня я на это решиться не мог. Хотелось сначала хотя бы отмыть с рукавов кладбищенскую землю и прийти к мальчишке днём.

— Сейчас лучше помоги нам перебраться через Морру, — попросил я. — А к Щепке я приду сам, днём. Скажи только точно, где эта старуха живёт, чтобы я не бродил по всему Рыбному концу.

— От коптильни у воды вторая улица вверх, — ответил Энрике, чуть подумав. — Третий двор по левую руку, дверь синей краской мазана, облезлая уже. Бабку Терезой зовут. Спросишь Щегла с мальчишкой, там все знают.

Энрике нахмурился. Видимо, хотел спросить почему; он слишком хорошо помнил, как мальчик бегал за мной по кузне. Вопроса не последовало. Он направился к двери, на ходу подхватив со стола недоправленное весло. Снаружи его свист прошёл над причалом, короткий, речной, и с дальнего берега почти сразу ответили.

Руджеро пришёл раньше, чем я рассчитывал. Он посмотрел на телегу, узнал Берту и снял шапку. Про цену он даже не заговорил, только попросил не торопиться, когда будем переносить Виго: настил у воды низкий и скользкий. Запасное весло он привёз и молча отдал Энрике. Тот вытащил из-под навеса свою лодку, столкнул на воду и подвёл к самому краю настила; Ульф помог уложить мастера между собой и Бертой, после чего укрыл его одеялом. Мартен устроился у них на носу, прижимая к груди футляр с векселем, и вполголоса сказал Берте, что его кобыла с телегой ждут у сторожа на том берегу: до дома Виго поедет по-людски. Пых сидел у великана за воротом. Я почувствовал через сопряжение слабое тепло зверька и оставил его там, где он устроился. Энрике встал на корму с новым веслом: лодку с Виго повёз он.

Возчик попрощался у свай. Лошадь послушно потянула пустую телегу прочь, колёса застучали по настилу и вскоре стихли за складами. Во вторую лодку со мной сели Алекс и Торн. Руджеро встал у вёсел, подождал, пока обе лодки отойдут от берега, и вывел нас на течение.

Выше по течению над Моррой висел Кожевенный мост. На нём всё ещё горели фонари оцепления. Я смотрел, как их свет ложится на воду возле каменного быка и обрывается раньше наших лодок. Кто приказал поставить стражу со списками, я так и не выяснил. Вечером мы повернули от этого моста с живым Виго и потеряли время на обход. Теперь его везли по той же реке, укрытого одеялом с головой. Я отвернулся к восточному берегу, где над плавильнями ещё держался ночной дым.

Алекс сидел рядом, обхватив лекарский короб коленями. Какое-то время он смотрел на воду, затем заговорил так тихо, что Руджеро на корме вряд ли мог разобрать слова:

— У тебя внутри чужое. Два потока. Я почувствовал их у Избы, когда ты подошёл к телеге. Сначала подумал, что это след после боя, потом увидел, как они держатся возле твоих костей.

— Знаю, — ответил я, не поднимая глаз от тёмной воды. Врать ему смысла не было: наша связь всё равно донесла бы до него ложь раньше, чем я успел бы её договорить.

Мы молчали, пока фонари моста медленно уходили за корму. Вода плескала о доски возле борта; впереди Энрике выровнял свою лодку, чтобы её меньше качало на течении. Рассказывать ему о наёмниках я не собирался. Это было моё решение, моя дорога, и отчитываться за него я никому не был должен, даже Алексу. Спросит — отвечу. Сам начинать не стану.

— Они могли выжить после схватки? — спросил он наконец, по-прежнему глядя вниз. — До того, как ты взял их Ци.

Я повернул голову к первой лодке. Берта склонилась над Виго, поправляя край одеяла. Торн сидел возле меня и смотрел вперёд; под плащом у него чуть шевельнулась культя.

— Первый умирал, ему рёбра в лёгкое вошли, тут бы и ты не вытащил, — сказал я и заставил себя не отводить глаз. — У второго была сломана рука, и всё. Он мог жить.

Алекс поднял взгляд. В нём ещё оставалась вся бессонная ночь у проводника и пустота после смерти больного, за которого он боролся до последнего. Он подождал, давая мне возможность сказать остальное. И я сказал, ровно, так, как рассказывают, сколько угля ушло за смену: наёмник назвал место, где их нанимали, попросил отпустить его, а я применил Изъятие и забрал всё. Про удовольствие тоже сказал, коротко. Уже договаривая, я заметил, что ни разу не попытался оправдаться, даже словечка вроде «пришлось» не вставил. Мне это и не требовалось. Вот это спокойствие меня и кольнуло лёгкой тревогой.

Утром, за плавильней у дома Берты, мы пытались установить правила для этой техники. Алекс потребовал согласия больного при лечении и велел заранее понимать, куда денется взятая Ци. Третье правило он тогда оставил на потом. У лодки впереди скрипнула уключина, и я дождался, пока звук уйдёт по воде.

— Помнишь, утром за плавильней ты придумал два правила, а про третье сказал, что додумаем потом? — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Так вот, Алекс, третьего не будет. Я знаю, что ты хотел им запереть. Сегодня на кладбищенской дороге я решил сам, и если придётся, решу так же снова. Давай на этом и закончим. К этому разговору я возвращаться не хочу, ни завтра, ни через месяц.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и я приготовился к обвинению. Имел полное право. На Иль-Ферро, когда его Система подсказала ему усыпить Сольфара составом из Скверны, обвинял именно я. Говорил, что есть вещи, которые не делают ни ради какой цели. Тогда мы поссорились так, что он ударил меня и ушёл. Теперь я сидел перед ним и почти слово в слово защищал то, за что когда-то его осуждал. А он молчал.

Алекс отвёл глаза к воде. Лодка шла медленно. Молчал он, наверное, с полминуты, а мне показалось, что гораздо дольше. Я слышал, как Торн осторожно меняет положение больной ноги, чтобы не задеть борт. Алекс наконец произнёс:

— Знаешь, Кай, я ведь тебя понимаю, — сказал он тихо, и упрёка в его голосе я так и не услышал. — Лучше, чем мне хотелось бы. На острове ты мне сказал, что есть черта, за которую нельзя. Я тогда решил, что мы с тобой стоим по разные стороны от неё и так и останемся. А сейчас сижу в этой лодке и вижу, что мы, кажется, стоим совсем рядом. Не думал, что так выйдет.

Я не нашёлся, что ответить. Готовился защищаться, а защищаться оказалось не от кого. Странная вышла штука: я считал, что из нас двоих опасен именно он, с его Системой, которая тянет к Скверне. А теперь он сидел рядом и спокойно говорил, что понимает меня. От этого было и легче, и почему-то тревожнее любого крика. Я кивнул. Он кивнул в ответ и отвернулся к Заречью.

Над Заречьем ещё стояла ночь. Мельничные колёса не останавливались и в темноте: я слышал, как они скрипят где-то впереди, поднимая Морру в ковшах. Дальше между крышами рыжими пятнами светились топки плавилен, которые здесь не гасят до утра, и дым от них стлался низко. Где-то там, за Земляным Валом, стоял дом, в котором Виго пролежал пять месяцев. Энрике направлял первую лодку к причалу. Берта держала ладонь поверх одеяла у груди Виго. Ульф сидел рядом с ней, а Пых слабо тлел у него на плече. Наше сопряжение оставалось тихим.

Я посмотрел на свои руки. В темноте их почти не было видно, только отсвет топок с берега ложился на пальцы. Я и без света знал, что там: мозоли под пальцами, старая полоса ожога у запястья, земля, которую ещё не отмыл после могилы. В кармане шляпка гвоздя давила на бедро. За пазухой лежала выписка с настоящим часом смерти Виго и лист, на котором он успел передать мне своё клеймо.

Где-то высоко в Поясе Эйра, наверное, уже прочла мою записку: я обещал вернуться, как только смогу. Теперь мы возвращались в Заречье с телом мастера. Во мне оставались две чужие стихии, а у причала ждал берег, где Виго предстояло похоронить. Я удерживал клеймо в ладони, пока лодка не коснулась дерева.

Серый свет над малыми плавильнями появился раньше солнца. Ночь ещё держалась между угольными штабелями, топки дышали багровым, а крыши уже проступили из темноты мокрыми ломаными спинами. Мы добрались до дома Берты незадолго до этого часа. Кобыла Мартена с телегой ждала у сторожа на складе Пьетро, как старик и договаривался перед переправой, поэтому от причала Виго везли уже на соломе, через спящие дворы, а у дома внесли на руках и уложили на прежнюю лежанку у стены. С тех пор никто толком не спал. Люди двигались по комнате, выходили во двор, возвращались с вёдрами и полотном, и всякий раз я поднимал голову, будто ожидал, что Виго сейчас хрипло потребует хлеба или начнёт спорить с Алексом насчёт проводника. Лежанка молчала.

Когда посветлело, Мартен отпер свой сарай возле плавильной стены и начал вытаскивать инструмент. По ходу дела он рассказывал, что сторож на складе сберёг телегу, как обещал, хотя за ожидание взял два медяка и полночи жаловался на сырость в колене, потом зачем-то вспомнил, что у кобылы расшаталась подкова. Говорил он торопливо и обо всём подряд. Мне показалось, старику просто не хотелось, чтобы разговор повернул к тому, для чего сейчас понадобилась пила.

— Доски с навеса моего возьмём, — сказал он, подпирая плечом перекошенную дверь сарая. — Других сухих на весь двор не сыщешь, а к лесопилке бежать поздно, к полудню гроб нужен. Те, что сверху, ещё крепкие. Нижняя слева подгнила, её на растопку пустим. Я этот навес лет пять назад ставил, думал, на одно лето, покуда денег на добрую крышу не соберу. Так пять лет и простоял, а на добрую крышу я до сих пор не собрал.

Я подошёл к навесу и положил ладонь на первую доску. Здесь мы с Алексом делали проводник. Вода тогда текла с кровельного железа возле самого верстака, ручник Виго лежал на наковальне, а медная трубка застряла в волочильной пластине и едва не сложилась внутри. Если считать от той протяжки, не прошло и полутора суток. Я пересчитал дважды и всё равно не поверил: Часы Строителей отбивали каждый час исправно, а в эти полтора дня как-то уместились ночной бой с Раймо, мой прорыв на девятую ступень, дорога с умирающим Виго через Морру и его смерть у двери Приказной Избы.

Поддел гвоздодёром край доски. Железо вошло под шляпку, дерево хрустнуло и медленно отпустило гвоздь, покрытый рыжей ржавчиной. Рядом Мартен работал пилой, коротко и зло, будто каждая заевшая щепа была виновата лично. Через несколько минут руки нашли обычный порядок. Я снимал доски, очищал их от старого железа и складывал на сухой участок. Ульф переносил их к стене. Мартен отмерял длину верёвкой, проводил углём черту и пилил. Работа занимала голову ровно настолько, чтобы мысли не лезли друг на друга.

Торн сидел на перевёрнутом коробе возле калитки и заново перевязывал щиколотку. Цепь протёрла кожу глубоко, за ночь края раны успели стянуться благодаря его Закалке, однако сапог всё равно садился плохо. Он натянул его, попробовал поставить ногу, поморщился и поднялся.

— Пойду в Ряд, — произнёс он, затягивая ремень на культе зубами и левой рукой. Голос после плена стал тише, хотя нет, дело, пожалуй, было в этом утре. — Крепину скажу, что Виго помер и что хороним нынче. У старика для него гвоздь припасён, он мне сам показывал, когда я у него левой рукой учился. Выковал, говорит, ещё пять месяцев назад, как слух про смерть пошёл, да так в ящике и держит. Пусть теперь сам решает, понесёт его сюда или в огонь бросит.

Он говорил о Крепине ровно. Это ровное звучание настораживало сильнее брани. Старый мастер принял Торна к себе во двор, а потом отправил за выдуманной оправкой к водокачке, где люди Раймо устроили засаду. Торн выбрался сам, босой и с цепью на ноге. В Глубоких Рудах такие долги помнили долго.

— Вчера на Кожевенном мосту стража лица по спискам сверяла, — напомнил я, выпрямляясь над доской и отряхивая с ладоней ржавую труху. — Если оцепление ещё стоит, иди нижним перевозом, к Руджеро. Дольше выйдет, зато никто тебе фонарём в лицо светить не станет.

— Сперва на мост погляжу, — отозвался Торн, пробуя ногу в сапоге и морщась. — Коли там опять толпа с дощечками, к лодочникам сверну. К полудню обернусь, если старик согласится идти. Не согласится, так один вернусь, мне его уговаривать не с руки.

— Если откажется, силой не тащи, — попросил я. — Пусть сам решает, идти ему сюда или нет.

Торн посмотрел на меня, и один глаз под заживающим синяком прищурился.

— Я людей за пояс не таскаю, северянин. Особенно стариков, которые сами выбрали, куда им идти.

Он задержался ещё на миг, и я поймал себя на том, что приглядываюсь к нему внимательнее обычного. Лицо под синяками ничего не выражало, только челюсть была сжата так, что под кожей ходил желвак.

— Торн, — позвал я, когда он уже повернулся к калитке. — Ты ведь ничего такого не задумал? Мстить ему не собираешься?

Он не ответил и пошёл дальше. Я окликнул его ещё раз, громче. Торн остановился у штабеля и обернулся через плечо.

— Был бы он помоложе, северянин, я б ему голову пробил и спал бы потом спокойно, — сказал он глухо, без всякой злости в голосе — А так чего с него взять? Старый он. Пусть сам с этим доживает, сколько ему там осталось.

Он ушёл между штабелями, чуть припадая на повреждённую ногу. Пых проводил его взглядом с плеча Ульфа, после чего снова повернул морду ко мне. Зверёк за последние сутки отъелся и немного посветлел, хвост снова тлел на кончике, однако на моё плечо он с ночи так и не перебрался. Через сопряжение приходило слабое тепло, а рядом с ним держалась осторожность. Два чужих потока возле моих костей он, наверное, тоже слышал. Подозвал бы — пришёл, наверное. Он всегда приходил, даже когда боялся. Я оставил зверька у Ульфа и вернулся к доскам.

Соседи начали появляться после первого звона молотов. Первым пришёл угольщик со склада, принёс две лопаты и моток старой верёвки; Мартен шепнул мне, что Берта всю весну брала у него топливо в долг. Следом показалась Пелла с Мокрой стороны. Та самая женщина, которая полезла в нижний чан за свежей дубильной вытяжкой, когда услышала имя Виго. Сейчас она несла горшок каши, завёрнутый в шерстяной платок, и сразу прошла в дом, даже не спросив разрешения. Старая Сара от плавильщиков привела двух сыновей, оба молчаливые, с руками в белых пятнах от ожогов. К полудню во дворе набралось столько людей, что Мартен перестал считать и лишь указывал каждому дело.

Могилу выбрали на низком склоне за последней плавильней. Там земля уходила к свалкам, зато весенняя вода не стояла, а дым ложился поверху и не душил тех, кто приходил проведать своих. Каменных столбов здесь не ставили. Мартен объяснил это по дороге. Он нёс на плече две лопаты и между словами переводил дух: камень стоил денег, а у людей за Валом деньги всегда уходили на что-нибудь поважнее, на уголь, на хлеб, на долги менялам. На могиле оставляли инструмент или деревянный знак ремесла. Через несколько лет дерево сгнивало. Родня всё равно помнила место по склону, соседней печи и дереву у канавы.

Лопата вошла в мокрую глину на полштыка и ударила в камень. Я попробовал рядом — тот же отклик. Под тонким слоем земли лежала плита, исколотая трещинами. Торн со своим чутьём на породу услышал бы эту плиту ещё до первого удара, только Торн сейчас был в Медном Ряду. Я развернул Зрение Творца и посмотрел в землю. Камень оно читало хуже металла: под глиной лежала сплошная серая тяжесть, прорезанная трещинами, и лишь выше по склону эта тяжесть уходила глубже. До точности Торна мне было далеко, но направление я видел.

Я сказал угольщику, что выше по склону плита лежит глубже. Тот глянул на меня с сомнением, выругался и велел смещаться на три шага вверх. Там камень и правда оказался ниже, однако всё равно мешал. Пришлось брать кирку. Я работал вместе со всеми, сдерживая силу: один полный удар девятой ступени расколол бы плиту и, пожалуй, край склона заодно, а нам требовалась обычная яма, и новый овраг за плавильнями никому бы не пригодился. Кирка входила в трещины, камень отламывался небольшими кусками. Солнце выбралось из дыма и почти встало над головой, прежде чем глубина стала достаточной.

Никто не расспрашивал, кем я прихожусь покойнику. Мне передали лопату, потом лом, позже кружку воды. Для этих людей Виго был своим: он прожил среди них последние месяцы и кашлял за стеной, пока они работали у топок. Берта была своей ещё раньше. Позавчера Виго смеялся, что за пять месяцев к нему пришёл один-единственный человек, да и тот чужак, которому понадобился двор. Приятно было бы думать, что этим я заслужил место у его могилы наравне с соседями. Мысль вышла слишком удобной, и я её отложил. Хоронили его люди Заречья, а я пока оставался северным кузнецом, который пришёл за двором, а получил клеймо.

Когда мы вернулись, женщины уже вымыли Виго и одели в чистую рубаху. Берта не позволила никому трогать голову. Она сама расчесала бороду редким костяным гребнем и связала у подбородка коротким шнурком, чтобы волосы лежали ровнее. Алекс сидел у лежанки, держа в пальцах плоский резервуар проводника.

— Состав из резервуара вылью в землю, — сказал он, когда я подошёл, и голос у него был сиплый, будто за ночь он его сорвал. — Трубку вынуть можно, медь выйдет целой, и серебро внутри уцелеет. Только она делалась под него, Кай, под его русло и его сердце. Для другого человека её всё равно придётся делать заново, так что вытаскивать её теперь… я не вижу смысла.

Последние слова он произнёс после паузы. Наверное, ожидал, что я начну считать материал или попрошу разобрать нашу первую общую работу. Я смотрел на тонкий конец трубки, исчезавший под чистой рубахой Виго.

— Оставь, — ответил я. — Пусть будет при нём.

Алекс кивнул. Он отсоединил резервуар, закрыл конец маленькой пробкой и спрятал трубку под ворот. Печка меня переживёт, говорил Виго про горн во дворе Медного Ряда. Печка и правда пережила. Проводник уйдёт вместе с мастером. Наверное, это правильно. Вроде правильно.

Пока мы копали, Мартен с сыновьями старой Сары сбил из досок навеса гроб и крышку. Виго уложили внутрь прямо в доме, Берта поправила ткань под головой и долго держала ладонь у него на щеке. Потом мужчины подняли гроб на плечи и понесли на склон за последней плавильней. Там его поставили на две жерди, переброшенные через яму, и накрыли крышкой. Мартен прибил её по бокам обычными гвоздями, выдернутыми из того же навеса, а место у головы оставил пустым. По обычаю Медного Ряда туда вбивали погребальный гвоздь, чтобы душе мастера было чем начать работу на новом месте. Берта принесла из дома ручник Виго, положила на крышку и посмотрела на меня.

— Ты вбивать будешь? — спросила она. Голос за утро стал хриплым, и слова выходили с трудом, будто каждое цеплялось за горло. — Молот его я принесла. Другого доброго у нас тут всё равно нет, а чужим молотом ему гвоздь бить не годится.

Гвоздь лежал у меня в кармане, в маленьком кожаном мешочке. Я чувствовал шляпку бедром с каждого шага.

— Подождём немного, — сказал я, не вынимая руки из кармана. — Торн обещал к полудню обернуться. Если старик захочет прийти, пусть застанет гвоздь невбитым.

Сказал и тут же поймал себя на том, что жду Крепина совсем не ради обычая. Мне хотелось, чтобы старик пришёл сюда, встал у крышки и посмотрел на Виго, которого сам записал мёртвым, пока тот ещё дышал. Хотелось увидеть его лицо в эту минуту. Ничего благородного в таком желании не было. По сути это была месть, тихая, без кулаков, и признаваться себе в ней было неприятно. Берта посмотрела на дорогу между плавильнями и ничего не ответила. Старая Сара нахмурилась, хотела что-то сказать и передумала. Люди устроились вдоль стены плавильни. Пелла разлила кашу в плошки, однако ели мало. Под дымом становилось душно. Солнце уже ушло за мутную пелену, когда в проходе появились двое.

Крепин шёл первым. На нём был старый кожаный фартук, в котором я видел его у наковальни, только теперь старик так сгорбился, что фартук висел на нём мешком. Свёрток он прижимал обеими руками к животу. Торн двигался сзади и держал расстояние шагов в двадцать. Значит, привёл и оставил дальше решать самому.

Старик, скорее всего, ещё вчера вечером услышал, что Виго живой: через Подол мы везли его открыто, и там его узнавали. А утром Торн принёс ему вторую весть. Каково ему было с этим идти сюда, я даже представлять не хотел.

Берта поднялась. Разбитые костяшки были перевязаны, пальцы здоровой руки согнулись, будто искали зубило на поясе. Мартен встал рядом с ней и ничего не сказал. Этого хватило: она осталась на месте.

Крепин дошёл до крышки. Люди расступились с такой тишиной, что стало слышно шипение воды в канаве. Старик поклонился Виго, затем развернул тряпицу. На ткани лежал короткий гвоздь длиной с мизинец, с круглой шляпкой и ровно сведённым остриём. Пять месяцев он пролежал в ящике без крышки. Теперь крышка появилась.

— Я… — начал он и замолчал. Язык прошёл по сухим губам. — По обычаю гвоздь бьёт тот, кто руку мастера знал… Мы когда Ансельма хоронили, так и делали, Виго тогда рядом со мной крышку держал… Двадцать лет я его руку знаю. Я хотел ему свой отдать, коли позволите…

Руки у него дрожали так сильно, что гвоздь подпрыгивал на ткани. Крепин сделал шаг к ручнику, лежавшему на крышке.

Я перехватил его запястье. Силы понадобилось совсем немного. Под кожей у старика мелко билась слабая Ци, и пальцы дрожали вместе с ней. Он поднял лицо. Я вытащил гвоздь из его пальцев и убрал в карман рядом с клеймом.

— Этот пойдёт не в крышку, мастер, — произнёс я спокойно. — Для Виго у меня есть другой.

Старик открыл рот. Берта ждала. Торн тоже. Я мог спросить его про подпись. Только ответ я и так знал, и выслушивать его возле крышки Виго мне не хотелось. Крепин постоял ещё немного с пустой ладонью, потом опустил руку.

Достал кожаный мешочек. Мой гвоздь выглядел чуть темнее, на шляпке проходила неглубокая черта, похожая на закрытый кузнечный шов. Позавчера ночью, когда я ковал его под навесом, Система оценила работу в восемьдесят два процента из ста и назвала вложенное намерение завершением пути. Тогда эти слова показались преждевременными. Сейчас спорить с ними было уже поздно.

— Этот гвоздь Виго видел сам, — сказал я Крепину негромко и показал ему шляпку. — Я его ковал, пока он лежал за стеной. Он его потом у себя держал, в руках вертел и грозился вбить в стол Ланцо. Думаю, он бы хотел, чтобы в крышку пошёл этот. А твой, мастер, уже порченый. Ты его ковал для друга, а потом поставил клеймо под бумагой о его смерти, пока он живой лежал. Такое железо ему в крышку не годится. Для него найдётся другое место.

Кадык у Крепина дёрнулся. На лице у него разом проступило всё: обида, стыд, какая-то старческая злость и следом облегчение, будто приговор, которого он ждал всю дорогу через мост, наконец прозвучал вслух. Губы шевельнулись, но слов так и не вышло. Потом он отступил на два шага, к самому краю ямы, и больше не двигался.

Поставил остриё со стороны головы. Ручник Виго лёг в ладонь тяжело и удобно. Первый удар посадил гвоздь. После второго рука сама повернула боёк и довела шляпку лёгким касанием слева. Эту привычку ручника я заметил ещё позавчера, когда ковал им этот самый гвоздь: хозяин любил закрывать шов таким движением, и молот будто до сих пор это помнил. Третий удар вошёл глухо. Шляпка сравнялась с деревом, черта на ней осталась видна.

Берта накрыла крышку ладонью возле гвоздя и отошла. Мужчины подвели под гроб верёвки, вытянули жерди, и верёвки заскрипели. Гроб опустили медленно, удерживая с четырёх сторон. Земля падала на доски сначала отдельными комьями, потом звук сделался ровным и глухим. Люди работали по очереди. Крепин к лопате не подошёл. Он стоял у края, пока земля не поднялась холмом, затем поклонился Берте. Она отвернулась.

Я взял ручник Виго и воткнул рукоять в рыхлую землю у изголовья. Молот устоял с первого раза, боёк смотрел в сторону плавилен. Каменного столба здесь не будет. Через несколько лет дерево рукояти сгниёт, железо покроется ржавчиной, а люди всё равно будут знать: тут лежит кузнец.

Ульф вдруг всхлипнул. Великан смотрел поверх могилы, чуть выше ручника. Пых сидел у него под воротом и тоже вытянул морду в пустоту.

— Виго ушёл, Кай, — выговорил Ульф, вытирая лицо широкой ладонью. — Совсем ушёл. Серого дыма нет, как у того было, у железного. И молоток с собой взял. Там у него теперь молоток есть, хороший.

От Раймо, человека в железной маске, по словам Ульфа, осталось серое, как дым от погасшей печи. От Виго здесь не осталось ничего. Под рёбрами отпустило. Совсем немного, будто перетянутый хомут ослабили на пол-оборота, но вдох после этого прошёл глубже.

Крепин пошёл обратно один. Он сутулился сильнее обычного и ни разу не оглянулся. Торн дождался, пока старик скроется между плавильнями, затем подошёл ко мне. Лицо у него оставалось неподвижным, взгляд задержался на кармане, куда я убрал второй гвоздь.

— Ты его хуже, чем убил, — сказал он негромко, словно прислушивался к собственным словам и проверял, так ли они звучат вслух. — У нас в Рудах за предательство бьют. Крепко бьют, при всех. Зато после удара человек знает: долг закрыт, дальше жить можно. А ты старика ни о чём даже не спросил. Теперь он так и будет ходить со своей подписью и ждать, когда с него спросят.

— Спрашивать было не о чем, — ответил я, глядя на ручник. — Я и так знаю, что он скажет. Про внука, про цех, про человека, который к нему приходил и грозил. Слушать это возле Виго мне не хотелось.

— Вот и я о том же. — Торн невесело усмехнулся одним углом рта. — Ты на него даже не злишься, северянин. Лучше б ты ему при всех врезал, старику бы легче было, я тебе точно говорю.

Торн отвернулся к могиле. Спорить с ним не хотелось, потому что он, в общем-то, был прав, и от этого стало неприятно. Ещё месяц назад я бы на старика наорал, наверное, или хотя бы потребовал объяснений, потому что мне было бы не всё равно. А сейчас внутри было тихо и ровно, как в остывшем горне. Крепин просто перестал быть человеком, от которого мне что-то нужно, и когда это случилось, я даже не заметил. Его гвоздь лежал у меня в кармане, и для него уже нашлась работа.

Остаток дня растворился в делах мёртвого. После могилы люди вернулись во двор Берты, и каждый принёс что сумел: плошку густой похлёбки, ломоть хлеба, маленький кувшин кислого пива. Здесь, за Валом, поминки не собирали за одним большим столом. Сосед заходил, ставил еду, ел несколько ложек рядом с хозяйкой и уходил к своему горну. Следом приходил другой. Работа у плавилен не останавливалась даже ради смерти, потому что остывшая печь съедала завтрашний заработок.

Мартен увёл кобылу и вернулся пешком уже под вечер, ругая племянника за плохо смазанную ступицу. Алекс уснул сидя у стены, лекарский короб держал на коленях обеими руками. Ульф нашёл паклю, старую корзину и принялся мастерить Пыху гнездо возле печи. Зверёк проверял каждый клочок, отбрасывал неподходящие и наконец зарылся внутрь, оставив снаружи светящийся кончик хвоста.

Тени от угольных штабелей вытянулись через весь двор. Только тогда я сообразил, что солнце уже опустилось и в Поясе, наверное, зажигают лампы. Эйра знала лишь то, что мы живы и Торн найден. Записку я отправил с Мартеном вчера утром, сразу после прорыва, и написал там, что вернусь, как только смогу. Смог только сейчас, да и то ещё не вернулся. Последний раз мы виделись позавчера на рассвете: она уходила к Ильзе с бумагами, а я собирался за Морру, к менялам, искать того, кто держит долг Виго. Тогда она поцеловала меня в щёку осторожно, по-чужому, и я решил, что вечером мы поговорим. Вечером я не пришёл. Следующим вечером тоже.

Клеймо Виго лежало передо мной на столе. Рукоять потемнела от его ладони, возле знака держалась сажа. Единственную вещь, которую Берта сберегла, когда продавала всё остальное, Виго перед смертью отдал мне.

Ещё раньше, соглашаясь на проводник, он назвал цену мастерской: двадцать золотых, чтобы хватило на инструмент, на жильё и чтобы вернуть Клёпке всё, что она в него вложила. Двор мне не достался. Клеймо досталось. Если ничего не отдать и завтра пойти к Ланцо с подаренной рукой мастера, получится, что я взял у мёртвого даром. Вчера на кладбищенской дороге я уже забрал у двух людей то, что им принадлежало: их Ци, их силу, а вместе с ними и жизнь. Брать даром ещё и у мёртвого Виго мне не хотелось.

Дождался, пока последняя соседка уйдёт. Мартен возился с заслонкой топки. Алекс ещё спал. Ульф вышел во двор с корзиной, где спал Пых, чтобы не мешать, и устроился у стены под навесом. Берта сидела за столом и разглаживала старый передник Виго, хотя ткань давно лежала ровно.

Отсчитал двадцать золотых в отдельный кошель. Монеты легли тяжело. Для Заречья это было целое состояние. Совсем недавно я предлагал Виго сорок золотых сверх долга за один из лучших кузнечных дворов Пояса, с горном и наковальней на живой скале. Здесь, за Валом, на двадцать можно было купить собственный двор с домом, поставить горн, набрать инструмента и потом годами не вспоминать о менялах. Положил кошель на стол перед Бертой.

Она сперва посмотрела на него, потом на меня. Пальцы продолжали держать край передника.

— Это что такое? — спросила она. Голос сразу стал жёстче. — За что? Двор тебе не достался, Виго помер, и никаких дел у тебя с ним больше нет. Тебе-то теперь какое дело? Или ты мне за уход платишь? За то, что я пять месяцев жаровые горшки по ночам меняла да кровь за ним отстирывала? Так я это не за деньги делала, кузнец, и платы мне за это ни от кого не надо, а от тебя и подавно. Забирай.

— Виго сам назвал эту сумму, — ответил я. — Двадцать золотых за двор. Двор остался цеху, зато клеймо он передал мне. Свою руку, как это называется в уставе. Значит, я плачу за клеймо. Деньги его, и отдать их, кроме тебя, некому.

Берта медленно отпустила передник. Взяла кошель обеими руками, словно там лежала тяжёлая деталь, для которой требовалось найти опору. Монеты звякнули. Она сразу поставила кошель обратно, будто обожглась, потянула завязку, заглянула внутрь и долго смотрела на жёлтый блеск монет, не моргая.

— Тут что, двадцать золотых? — спросила она шёпотом, хотя в доме, кроме нас и Мартена у печи, никого не осталось. — Ты хоть знаешь, сколько это за Валом, кузнец? Я всю зиму по дворам ходила, медь мешками таскала. Всё продала, кузнец, всё до нитки: двор свой, дом, инструмент, подбой, приданое, праздничную пряжку. И то на его бумагу еле наскребла, и близко столько не было, сколько тут лежит. Всю зиму, слышишь?

— Знаю, — ответил я. — И он знал, когда называл цену. Ты тогда рядом стояла и ругалась, что сперва пусть выживет. Я только отдаю то, что он попросил.

— Он бы ругался. — Берта провела большим пальцем по завязке. — Сказал бы, что двор ты не получил, а клеймо ему ничего уже не стоит. Потом торговался бы, пока сам не забыл, с чего начал.

— Пусть бы ругался, я бы послушал, — ответил я тише и постарался, чтобы это прозвучало помягче. — А цену всё равно менять не стану. Это его слово, Берта, не моё.

Она коротко вдохнула, и лицо вдруг смялось. Я ожидал новых возражений, однако Берта прижала кошель к груди и произнесла совсем тихо:

— Подбой выкуплю. Первым делом подбой. Мой ещё у медника возле Рудной пристани, если не перепродал. Рукоять там треснутая, я сама новую посажу. Виго всё говорил, что без подбоя я будто без второго пальца… говорил…

Последнее слово распалось. Берта согнулась над столом, упёрлась лбом в доску и заплакала в голос. До этого она держалась возле тела, у могилы и под взглядами соседей. Сейчас у неё в руках лежали деньги, и первое, о чём она подумала, был подбой. А следом, наверное, и то, что смотреть, как она сажает на него новую рукоять, и ругаться, что не так обтёсано, Виго уже не будет. Похоже, только здесь, над кошельком, до неё по-настоящему дошло, что его больше нет.

Мартен подошёл ко мне, взял за локоть и повёл к двери. Сделал это мягко, хотя пальцы у старика были крепкие.

— Иди, мастер, — сказал он у порога, прикрывая собой стол. — Тут уж я. Дальше ей чужие глаза без надобности. — Он помолчал, потёр ладонью щетину и добавил уже тише, глядя на меня снизу вверх: — Щедрый ты человек, кузнец. Шибко щедрый. Я полвека за Валом живу, а чтоб человек мёртвому долг отдавал, да ещё такой, который с него никто и не спросил бы, таких я ещё не видал.

Я кивнул, не зная, что на это ответить. Щедрым я себя не чувствовал. Если честно, я вообще об этом не думал: отсчитал монеты, как отсчитывают плату за работу, и положил на стол. Для меня двадцать золотых сейчас были деньгами, без которых я обойдусь, а для Берты они оказались целой жизнью. Эту разницу я заметил только сейчас, по лицу Мартена, и от этого стало немного неловко.

Во дворе уже стемнело. Соседняя плавильня окрашивала железную стену багровым, над штабелями стлался дым. Алекс и Торн собирались идти со мной в Пояс. Ульф решил остаться до утра: Берта одна, Пых уже обжил корзину, да и великан всё равно не бросил бы человека в пустом доме после похорон.

Я вспомнил об Эйре и решил, что сперва отнесу гвоздь Крепина к Дому Цехов, а к ней приду уже после. Мысль сразу зацепилась за собственное слово «после». Несколько дней назад Эйра спросила, зачем я вообще ищу пропавшего Виго, а потом с обидой бросила, что была уверена: я пойду прямее. Тогда я толком не понял, о чём она. Сейчас, кажется, понимал: всякий раз между мной и разговором с ней вставало ещё какое-нибудь дело, и каждое казалось важнее того, что можно было сказать вечером в комнате.

Гвоздь Крепина давил на карман. Сейчас я всё равно выбрал его.

Морру мы перешли по Кожевенному мосту. Торн ещё днём, вернувшись с Крепином, рассказал, что оцепление сняли: списков больше не сверяют, у западного схода остались двое стражников, и те собирают мостовой медяк да зевают. Кого вчера искали с фонарями, так и не выяснилось. Я отдал три медяка за троих, стражник скользнул взглядом по лицам и махнул рукой, так и не поднявшись с чурбака. Под настилом тяжело шла ночная вода, выше по течению скрипели мельничные колёса.

С моста мы спустились в Подол и оттуда поднялись в Пояс пешком. Торн шёл медленно из-за щиколотки, хотя помощь отвергал одним взглядом. Алекс окончательно проснулся и теперь молчал, прижимая короб к боку. Когда показалась улица «Трёх Балок», я остановился.

— Ты куда? — спросил Торн.

— Пройдусь до Медного Ряда, — ответил я. — Одно дело осталось. Вернусь скоро, ложитесь без меня.

— Возьми меня. — Он поправил перевязь на культе и добавил после короткой паузы: — Не затем, чтобы удерживать. Хочу посмотреть.

— Это дело я хочу сделать один, Торн, — сказал я. — Не обижайся. К тому же с твоей ногой тебе сейчас лучше на кровать, чем по ночным улицам.

Торн склонил голову, словно прислушивался к камню под мостовой. Потом усмехнулся одним углом рта.

— Так я и думал, — сказал он. — Гвоздь-то старика ты не для кармана забирал. Ладно, северянин. Только если к рассвету не придёшь, скажу Эйре, куда ты свернул. Вот это уже будет моя работа, и тут ты мне не указ.

Алекс перевёл взгляд на мои руки, потом на карман. Он стоял у могилы и видел, куда я убрал гвоздь Крепина. Связь между нашими Системами сейчас молчала, однако рыжему хватало обычных глаз.

— Бирка при тебе? — спросил он.

Я коснулся шнурка под рубахой. Медная пластина Дома Сильных висела на месте. Бирка подтверждала восьмую ступень, хотя тело уже поднялось на девятую. Даже старая запись давала страже достаточно причин задавать вопросы.

— При мне, — сказал я, отпуская шнурок.

— Тогда помни, что по ней тебя найдут первым, если там что-нибудь случится, — сказал он негромко. — Отговаривать не стану. По лицу вижу, что ты уже что-то решил.

Он вошёл в гостевой дом. Торн постоял ещё мгновение и последовал за ним, заметно припадая на ногу. Я повернул к Медному Ряду.

Ночью ремесленный квартал звучал иначе. Днём здесь сталкивались сотни молотов, из ворот выкатывали телеги, мальчишки таскали уголь и воду. Сейчас отдельные дворы ещё гудели за закрытыми ставнями, однако большая часть кузниц погасла. Ночной сторож шёл впереди и раз в несколько десятков шагов бил колотушкой. Дерево отзывалось сухо, затем улица снова затихала.

Дом Цехов занимал почти целый квартал. Над крышей поднимался каменный фронтон, треугольная стена над входом, и на нём был высечен большой каменный молот. Вокруг него кольцом шли клещи, зубила, резцы и прочий инструмент разных цехов, вырезанные так, что рукоять одного упиралась в другой. Днём этот знак было видно с конца улицы, а сейчас он чернел на фоне мутного неба. Вход открывался под широкой аркой. По сторонам стояли каменные мастера и держали перед грудью свои изделия. Днём на истёртых ступенях толпились просители с бумагами, образцами и платой за рассмотрение. Сейчас ступени были пусты.

Поднялся до дверей. За пазухой лежали лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти Виго. Утром я собирался предъявить их Ланцо. Он откроет устав, найдёт подходящую строку и, вероятно, велит ждать Совета, пока двор окончательно уйдёт кому-нибудь из его своих. Бумаги, как мне казалось, всё-таки могли сработать. Тимка Сухарь, младший секретарь Дома, уже однажды тайком помог нам с прошением. Если он и теперь впишет мои листы в книгу входящих тем числом, каким я их принесу, тихо спрятать их в архив будет труднее. А если Аврелий, писарь из Приказной Избы, не отступится от своей записи, когда к нему придут люди Ланцо, то у цеха окажутся две разные даты смерти Виго, и объяснять это расхождение придётся уже им. Слишком много «если», конечно. Я не отказывался от этого пути. Просто сегодня хотелось оставить здесь вещь, которую старший писец не сможет переписать вчерашним числом.

Ещё в доме Берты, когда Алекс записывал угольком размеры колец, обручей и крючьев, которые Виго год назад ковал по чужому чертежу, Виго рассказал, что таких, как он, было трое. Дом Патрициев, тот самый, чью вышитую ветку белого осовца Виго заметил на кафтане заказчика, заранее раздал разным мастерам куски одной вещи. Мы с Алексом решили, что это оправа для Сердца Владыки, Ядра убитого Левиафана: над ним король Теодорик собирался провести обряд и продлить себе жизнь. Литейщик Одо делал внутреннее ложе и умер под долгом; его двор до сих пор стоял под замком. Виго ковал наружные кольца, а этим утром лёг за Валом. Чеканщик Витторе Гладкий справился с проводящими жилами, чисто закрыл книги и поднялся в Корону, к дому с белым осовцом на воротах. Получалось, город хорошо понимал два исхода ремесленной работы: мастер уходил в землю либо переходил под руку заказчика. Третий путь я пока толком не мог назвать даже для себя. Наверное, как-то так: мастер остаётся жив, под руку заказчика не идёт и при этом не молчит. Говорит вслух, что с ним сделали, так, чтобы весь Ряд это услышал и запомнил. Тогда в следующий раз, когда к какому-нибудь кузнецу придут с тайным заказом под цеховое поручительство, он хотя бы вспомнит Виго. Для начала мне хотелось показать Медному Ряду одно: Виго умер не тогда, когда записал цех, и до конца оставался мастером. Для этого и пригодились гвоздь Крепина и клеймо Виго.

Десятник на улице Подола предупреждал, что следующий выброс Ци закончится караулкой. Допуска на работу с Ци внутри стен у меня не было, а ворота Дома Цехов на ремесленную надобность никак не походили. За городской стражей могли прийти Серые Плащи; их Молчальня уходила на семь ярусов под Серый Дом. Хорошая причина развернуться, вернуться к Эйре и утром принести бумаги обычным путём.

Замкнутый горн позволял спрятать силу: вчера десятник смотрел прямо сквозь меня и видел пустое тело. Сейчас я оставил все заслонки открытыми. Прятаться сегодня не хотелось. Виго пять месяцев прятали за Валом, и чем это кончилось, я видел утром на склоне.

Двери Дома Цехов оказались дубовыми, почерневшими от времени. Возле края каждой створки шла железная полоса шириной с ладонь, на ней виднелись старые отверстия от объявлений и цеховых пломб. Подходящее место находилось на высоте глаз, рядом с пустой рамкой, куда утром вставят новый лист Совета.

Достал гвоздь Крепина. Железо было холодным. Ручник Виго остался у могилы. Нужно было вогнать его сквозь железную полосу на створке в дуб под ней, и так, чтобы он сидел намертво и выдернуть его утром было нельзя. Холодное железо мягкий гвоздь без молота не пробьёт, загнётся. Поэтому я решил сначала разогреть полосу ладонью, чтобы она размякла и пропустила остриё, а потом добить гвоздь ударом руки.

Положил ладонь на створку. Внутренний Горн ответил сразу. Жар прошёл по костным каналам и собрался в пальцах. Железо под рукой нагревалось медленно; дуб забирал часть тепла, от старой краски пошёл горький запах. Пришлось вести Огонь глубже, удерживая его внутри полосы. Тёмный металл стал красным возле центра ладони.

Где-то в начале улицы смолкла колотушка сторожа. Я прислушался. Сторож мог просто остановиться перевести дух или свернуть за угол к водокачке. А мог и заметить красное пятно под аркой: в тёмной улице раскалённое железо видно издалека. Шагов в мою сторону я не услышал, и колотушка больше не стучала. Оборачиваться, чтобы проверить, я не стал.

Приложил остриё к самому светлому месту и толкнул большим пальцем. Размягчённое железо подалось, гвоздь прошёл полосу, упёрся в дуб под ней и застрял на половине. Дальше я бил ладонью, пуская в удар Импульс Кузнеца, тот толчок Ци, который обычно вкладывал в молот. Первый удар посадил гвоздь глубже. Импульс Кузнеца пришлось сжать, иначе створка слетела бы с петель вместе с рамой. Второй удар раздался под аркой глухо, каменные мастера вернули слабое эхо. После третьего шляпка легла вплотную к полосе.

Гвоздь Крепина оказался на месте. Пять месяцев он ждал крышки Виго и в крышку не попал. Теперь держал ворота учреждения, которое заставило старика подписать смерть живого друга. Тут его работа казалась уместнее.

Вынул клеймо. Рукоять, потемневшая от ладони Виго, легла в руку привычно, будто всё это время ждала жара. Клеймо мастера ставят по горячему металлу, пока железо мягкое и принимает знак целиком. Рядом с гвоздём железо оставалось красным. Добавил Огонь, пока поверхность не стала мягче, приставил знак и надавил. Одного усилия пальцев хватило бы для неглубокого следа. Я пустил короткий импульс через запястье.

Створка вздрогнула. Клеймо вошло в полосу ровно, края знака поднялись тонким валиком. Убрал руку и посмотрел. Знак у Виго был простой: маленькая наковальня, над ней короткий молот, а поперёк рукояти молота ровная насечка, похожая на закрытый шов. Мастер, у которого за всю жизнь ни разу не разошёлся шов, ставил этот знак на каждое своё изделие. Теперь он остался рядом с гвоздём Крепина тёмным углублением, пока металл вокруг медленно терял красноту. Любой старый мастер Медного Ряда утром, наверное, узнает это клеймо. И узнает, что человека, которому оно принадлежало, цех записал мёртвым раньше срока.

Сторож стоял в начале улицы. Я видел его силуэт и колотушку возле бедра. Он мог позвать караул. Возможно, уже послал мальчишку. Прятать след я не стал, и не только из упрямства, хотя оно, пожалуй, тоже примешалось. Я прикинул, что будет дальше. Утром кто-нибудь увидит на воротах клеймо мёртвого мастера, дело уйдёт к страже, а от стражи наверх, к Серым Плащам. Моё зрение читало чужую Ци в воздухе до суток. Если в Сером Доме у кого-то есть похожее, он прочитает мой след, узнает, чья рука грела створку, а заодно поймёт: в Верхней книге Дома Сильных я числюсь восьмой ступенью уже зря. И тогда им придётся решать, что со мной делать. Тихо увести в Молчальню практика девятой ступени не получится. Если я упрусь, драка разнесёт полквартала вокруг, и они это понимают не хуже меня. Разносить Корону из-за одного гвоздя в двери никто в здравом уме не станет. Значит, будут разговаривать. Я был почти уверен, что драться со мной они не захотят, а захотят дружить. Ну и хватит прятаться. Хотят поговорить, пусть приходят и говорят.

Спустился со ступеней. За спиной металл начал остывать с тонким частым тиканьем. Такой же звук издавал гвоздь на Иль-Ферро. Той ночью, перед тем как отказаться от поста Грандмастера, я выковал простой гвоздь голыми руками, без горна, и слушал, как он остывает на верстаке. Тогда простая работа успокоила внутренний шум и помогла понять, что мастер делает вещь ради самой работы. Сейчас движения оставались прежними. Рука грела железо и точно отмеряла усилие.

Тот гвоздь на Иль-Ферро был нужен мне самому. Этот я вбил, чтобы его увидели другие. Виго грозился вбить свой гвоздь в стол старшины, а я вбил чужой в дверь, и разница, если подумать, выходила небольшой.

Смотритель «Трёх Балок» сидел за конторкой с раскрытой книгой. При моём появлении он поднял голову слишком быстро, задержал взгляд на рукавах и ладонях, затем занялся строкой, которую до этого вроде уже закончил.

— Поздно вы нынче, мастер Кай, — произнёс он с осторожной любезностью. — Госпожа ваша ждёт. Ужин велела не греть, говорит, сама решит. Мастер Алекс прошёл наверх, а ваш пепельноволосый спутник потребовал горячую воду и тряпицу для ноги. Я с него за тряпицу ничего не взял, он прежнюю вернул чистой. Порядочный человек в этом отношении.

— Записку, что вчера старик из Заречья принёс, вы Эйре отдали? — спросил я.

— В тот же вечер, как госпожа вернулась, — ответил он с лёгкой обидой, будто я усомнился в его честности. — Она прочла, потом ещё раз прочла, а лист на стол положила. Всё по назначению. Я чужих посланий дольше нужного в руках не держу.

Он закрыл книгу и поднялся, перенося вес на правую ногу. Левую волочил чуть заметно. У лестницы задержался, будто хотел добавить вопрос, но посмотрел на моё лицо и передумал. К утру он, наверное, узнает про ворота: слухи в этом городе бегали быстрее повозок, а смотритель, как я уже убедился, ловил их одним из первых. Только узнает он пока одно: кто-то ночью вбил гвоздь в дверь Дома Цехов и поставил рядом клеймо покойного Виго. Кто именно, в Ряду сразу не сообразят. Сложить всё вместе смогут, когда я сам положу перед Ланцо лист, где Виго передаёт клеймо мне. Вот тогда, скорее всего, и сличат. Меня это почему-то совсем не беспокоило.

На втором этаже горела одна лампа. Дверь нашей комнаты была прикрыта. Я постучал, дождался ответа и вошёл.

Эйра сидела на сундуке одетая, плащ висел у стены. Волосы она распустила, светлые пряди лежали на плечах. На столе рядом с лампой находилась моя записка, разглаженная по сгибам, а возле неё лежал лицом вниз лист с тёмной печатью Дома Цехов.

Мы смотрели друг на друга. За дверью послышались шаги, кто-то прошёл по коридору и спустился вниз. Эйра поднялась. Я хотел начать с Виго, объяснить, где пропадал двое с лишним суток и почему от меня несёт дымом, однако слова задержались.

Она подошла и остановилась вплотную, прижавшись лбом к моему плечу. Руки сперва остались вдоль тела, потом одна легла мне на бок. Я обнял её. Так мы стояли долго, пожалуй, дольше любого разговора, который успели провести с приезда в столицу.

— Дымом пахнешь, — сказала Эйра наконец. Голос прошёл через рубаху глухо.

— За Валом всё пахнет дымом. Там плавильни даже ночью не гасят.

— Знаю, — ответила она тихо и ещё немного постояла так, не отстраняясь.

Она отступила на полшага, разглядывая меня. Под глазами у неё лежали тени. Я тоже, видимо, выглядел плохо, хотя девятая ступень уже стянула плечо после боя и убрала следы недавнего истощения. Тело считало себя здоровым, а вот голова с этим пока не соглашалась.

— Ты ел? — спросила Эйра, сдвинув брови. — Марта позавчера до полуночи держала для Ульфа кашу, а вчера с утра решила, что вы все загуляли. Потом сказала, что огненная мышь наверняка спалила где-нибудь склад, а вы боитесь возвращаться и платить.

— Склад цел. Пых остался у Берты с Ульфом. Ульф свил ему гнездо из пакли и старой корзины. Пых половину пакли выбросил, потому что она ему чем-то не понравилась.

Эйра коротко рассмеялась. Смех вышел настоящий и я сам улыбнулся. Она усадила меня на край кровати, достала из-под накрытой миски хлеб с холодным мясом. Пришлось есть. Эйра сидела рядом и рассказывала, что Марта трижды поднималась проверить лампу в коридоре, хотя лампа была исправна, а смотритель каждый раз выходил следом и считал масло. Разговор шёл о пустяках. За каждым пустяком стояли эти двое суток, когда она не знала, вернёмся ли мы вообще, однако пока ни она, ни я туда не заходили.

На левом запястье у неё не было кожаного наруча. Старый ожог неправильной формы оставался открытым. Обычно Эйра закрывала его даже в комнате. Сейчас, заметив мой взгляд, она слегка повернула руку и положила ладонь мне на колено. Я накрыл её своей. Спрашивать про шрам не стал. Она тоже пока не спрашивала, что случилось со мной.

Несколько минут мы снова были теми двумя, что в первый вечер в этом доме сняли одну комнату на двоих и не знали, куда девать руки, когда курносая помощница притащила лохань горячей воды. Потом взгляд Эйры ушёл к столу. Смех погас. Она забрала ладонь, перевернула лист печатью вверх и провела пальцем по краю.

— Мне нужно рассказать тебе про Ильзу, — произнесла она. Говорила медленно, удерживая взгляд на бумаге. — Я подала прошение на отдельное стояние. Ещё раньше, когда вы ушли за Морру. Ильза велела молчать до первой переписи, иначе Ланцо вернул бы лист тебе для согласия и записал меня обратно работницей твоего двора. Я согласилась. Она обещала поручиться за меня и вести мою работу отдельной строкой.

Я слушал. Вот, значит, что за лист она уносила по утрам и прятала в сундук. Пока я искал живого Виго, Эйра искала способ перестать считаться продолжением моей руки. Хм, а ведь именно этого я хотел для неё и потому не вмешивался после пробной работы. И всё-таки что-то внутри неприятно царапнуло. Не сильно. Просто она несколько дней ходила мимо меня с этой бумагой и решала своё без меня, и какая-то мелкая, не самая достойная часть меня от этого надулась, будто у неё без спроса взяли что-то своё. Я её одёрнул. Эйра мне не принадлежит, и спрашивать у меня разрешения она не обязана.

— Вчера Ильза повела меня смотреть второй двор, — продолжила Эйра. Пальцы на бумаге сжались. — Она открывает вторую мастерскую и хотела поставить меня там старшей. Двор она уже выбрала. Виго.

Слово ударило сильнее, чем ожидалось. За пазухой лежало клеймо Виго. На воротах Дома Цехов остывал его знак. Ильза Гримм, мой второй поручитель, собиралась купить двор Виго. В голове сначала крутилось только одно, глупо и по-детски обиженно: это же она мне у своего верстака сказала, что Ланцо ждёт похорон. Сама объяснила и сама же встала в очередь за этими похоронами. Ну спасибо, Ильза.

— На воротах уже висит новая пломба Дома Цехов, — сказала Эйра, и голос у неё стал глуше. — Ильза договорилась с Ланцо давно, ещё до всего этого. Уговор был такой: когда двор освободится, она его берёт. Вчера она велела Нино отпереть ворота. Я положила ладонь на железную полосу и стояла. Долго стояла, Кай, пока Нино не начал кашлять у меня за спиной. А войти так и не смогла. Всю ночь думала, а сегодня утром пришла к Ильзе и сказала, что в этот двор я не войду, кем бы она меня там ни записала.

Она подняла глаза. Ждала вопроса. Почему скрыла прошение от меня? Почему послушала Ильзу и не пришла сначала ко мне? Почему дошла до самых ворот с новой пломбой, прежде чем рассказать? Вопросы были справедливые, и в голове у меня они крутились все сразу. Только задать любой из них с чистой совестью я не мог: у меня самого несказанного за эти дни набралось куда больше, чем у неё в сундуке.

— Ты правильно сделала, — ответил я ровно и сам услышал, насколько ровно это прозвучало. — А когда Совет должен провести передачу двора Ильзе, она сказала?

Эйра моргнула. Такого вопроса она явно не ждала и даже растерялась: провела ладонью по волосам, убирая прядь за ухо, хотя та и так лежала на месте.

— К началу следующей недели. Сумму Ильза не назвала. Сказала, Ланцо получит расчёт после окончательной бумаги.

Она, кажется, поняла, что главного я так и не спросил: почему она молчала. По лицу было видно, что сначала ей стало легче, ведь ругаться я не стал, а потом она будто закрылась. Наверное, решила, что мне всё равно. Я мог бы объяснить, что дело совсем не в этом, но тогда пришлось бы объяснять и остальное. Так мы оба и промолчали об одном и том же.

— Виго нашли? — спросила Эйра после паузы.

— Нашли. Живого, у одной клепальщицы за плавильнями. Мы с Алексом его почти вытащили, он прожил ещё день. Везли его в Приказную Избу, чтобы отменить запись о смерти, и он умер у двери, пока я… в общем… он умер.

Я запнулся. Пока я что? Гнался за наёмниками по кладбищенской дороге, ломал им рёбра и руки, а потом тянул из них Ци, пока от людей не остались сухие тела. Хотя одного из них можно было отпустить живым. Ничего из этого сказать вслух я не мог и просто перешагнул этот кусок, как перешагивают проломленную доску на мостках.

Эйра смотрела на меня и не перебивала. Взгляд у неё стал такой, будто она точно видела, где именно я перешагнул, и ждала, вернусь ли я туда сам. Я не вернулся.

— Сегодня похоронили за Валом, — закончил я. — Перед смертью он передал мне своё клеймо. Документ и выписка о его смерти у меня. Утром пойду к Ланцо, чтобы клеймо записали на меня.

Эйра взяла мою ладонь и перевернула вверх. Кожа уже зажила. Рука выглядела чистой, почти новой, будто последние дни прошли мимо неё.

Эйра провела большим пальцем по костяшкам. Я чувствовал прикосновение очень ясно. Этой рукой вытянул Ци из человека, который просил его отпустить. Этой же рукой несколько часов назад держал ручник Виго. Теперь она лежала в ладонях женщины, которая вернулась ко мне, отказавшись от собственного двора.

Лучше бы она выбрала Ильзу.

Мысль появилась спокойно, и от этого стало хуже. У чужого горна Эйре было бы безопаснее. Ильза могла высушить её своим уставом и гордостью, зато возле Ильзы не лежала дорога, на которой люди превращались в сухие тела. И не лежала та, другая дорога, ради которой я вообще приехал в столицу: к Сердцу Владыки, к королевскому обряду, а может, и к смерти самого короля. Идти по ней рядом со мной было опасно для кого угодно, а Эйра о ней толком и не знала. Эйра вернулась ко мне в день, когда возвращаться не стоило. Сказать такое вслух я не смог.

Мы долго молчали. Эйра не отпускала мою ладонь и смотрела на меня снизу, с края кровати.

— Это всё? — спросила она тихо.

Сразу я не ответил. Понимал, что вот сейчас, наверное, и надо рассказать: про Раймо, про дорогу у Костницы, про то, зачем мы с Алексом на самом деле приехали в Соль-Арк и что думаем делать с королём. Если я хочу, чтобы она была рядом, дальше молчать нельзя, иначе мы так и будем жить в одной комнате, как два соседа по постоялому двору. Только если рассказать всё, она может встать и уйти. К Ильзе, к чужому горну, куда угодно. От этой мысли стало по-настоящему страшно, страшнее, чем под ливнем перед Раймо.

— Да, — сказал я. Потом понял, что это «да» прозвучало слишком похоже на ложь, и добавил: — Нет, не всё. Я расскажу, Эйра. Когда придёт время, расскажу всё. А сейчас я смертельно устал.

Это тоже была неправда. Тело девятой ступени могло бы стоять на ногах ещё сутки, а то и двое, и не заметить. Никакой усталости я не чувствовал. Просто струсил.

Эйра посмотрела на меня ещё немного, потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она и сжала мои пальцы. — Я рада, что ты цел, Кай. Правда рада.

Эйра легла, не выпуская моей руки. Через некоторое время дыхание выровнялось. Перед сном она ещё раз провела пальцем по костяшкам, тем самым движением, которым касалась их несколько ночей назад, когда между нами уже появилась дистанция и мы оба делали вид, что всё в порядке.

Я закрыл глаза. Кости продолжали ровно возвращать Ци в круг, грудной узел держал давление легко. Всё же сон пришёл почти сразу, как когда-то у наковальни на Иль-Ферро после простого гвоздя. Внутри костей гудел ритм. Я слушал его, пока гул не стал шире комнаты.

Тьма раскрылась без перехода.

Под ногами не было камня, однако я стоял. Вокруг тянулись жгуты Ци, толстые, как корабельные канаты, и тонкие, почти прозрачные. Я уже видел их в каверне Сольфара, когда взгляд древнего зверя затянул меня в общую сеть Связанных Лордов. Тогда жгуты обхватили запястья, шею и грудь, а голос Шар-Кадэна пришёл прямо в голову с одним приказом: служи.

Сейчас меня никто не держал.

Жгуты лежали вокруг раскрытыми петлями. Они образовывали углубление, похожее на гнездо, и я стоял в самом центре. Отсюда уходили линии к далёким узлам. В одном ворочалась тяжёлая туша среди гор. Подо льдом другого медленно двигалась серебряная спина. Остальные образы оставались слишком далёкими, чтобы различить их целиком.

Рядом темнело глухое место. Оно сохраняло форму огромного существа, свернувшегося в камне, и от него тянуло серой. Кальцифер-Тхун, которого на Иль-Ферро называли Сольфаром. Я перерубил его привязь к сети двумя «Жалами Глухоты», и он уснул. Узел оставался живым, только больше не слышал зова.

Чуть дальше зияло другое место. Там чувствовалась вода. Она стекала по невидимым краям, уходила в пустоту и возвращалась холодной взвесью. Йорх-Ма, Морской Лорд, которого люди звали Левиафаном, погиб от «Пробойников», которые выковали мы с Эйрой и Ульфом. Его тело осталось в море, Ядро увезли в Соль-Арк. Сам узел был пуст.

Два соседних места погасли из-за моей работы. От этой мысли стало тяжело, и вместе с тяжестью где-то внутри шевельнулась гордость, от которой сразу стало стыдно: обе работы, если уж честно, были сделаны хорошо.

Голос пришёл сверху и сразу со всех сторон. Звука у него не было. Смысл возник внутри, минуя слух.

Верни.

Передо мной вспыхнула Слеза Океана. Я никогда не видел Ядро собственными глазами, только слышал, как его описывали другие: камень размером с человеческий торс, под голубой оболочкой ходят серебряные течения. Во сне оболочка раскрылась, и внутри оказалось крошечное ночное море. Если вернуть Слезу воде, Левиафан сможет родиться заново. Сеть показывала это как естественный круг: море принимает Ядро, сила расходится по глубине, пустой узел снова наполняется дыханием.

Просьба походила на искупление. Я сделал оружие, убившее разумного Лорда. Теперь мог вернуть ему путь к жизни. И в этом «верни» приказа слышалось меньше, чем в прежнем «служи». Сквозь него проступала мольба, горькая и гордая разом, будто старый отец, который никогда ни у кого ничего не просил, пришёл просить, чтобы ему вернули сына.

Слово «верни» зацепило во мне другую мысль, и я не сразу понял, почему именно её. Вернуть Слезу морю можно было, только если сначала её забрать. А сейчас её держали совсем другие люди и для совсем другого. Я вспомнил оправу Патрициев, ту самую, части которой ковал Виго. Когда он диктовал Алексу размеры своих колец и скоб, Система собрала из них примерно треть всей конструкции и показала слабое место. Оправа должна была держать Ядро, пока алхимики вскрывают его и перегоняют его силу в человека. Но скобы, которые Виго ставил на каждое третье кольцо, собирали давление воды на себя, вместо того чтобы распределять его по всему кругу. Если Ядро рванётся изнутри, кольца начнут расходиться именно там, возле скоб. А ближе всех к разрыву окажется тот, кто сидит в середине обряда, то есть сам король.

Дальше я уже не знал, а гадал. Что будет, если сила Морского Лорда вырвется посреди Короны, Система не показывала. Но мне рассказывали, как Левиафан одним движением туши колол шлюпы у Иль-Ферро, и воображения хватило представить, что такой выброс вряд ли остановится на одном короле. Выходило, что Ядро в любом случае лучше забрать у Патрициев до обряда. Забрать его я и так собирался, ради этого и приехал в столицу. Голос предлагал ровно то же самое, только цель у него была своя: вернуть Слезу морю. И возразить ему было нечего, потому что первый шаг у нас с ним совпадал.

Второй смысл коснулся меня вслед за первым.

Встань.

Гнездо под ногами сдвинулось, и я почувствовал, что меня медленно подталкивает к мокрой пустоте, где раньше жил Йорх-Ма. Жгуты поднялись выше, очерчивая место, которое можно занять. Пустой узел Морского Лорда ждал хозяина, и сеть, кажется, предлагала его мне. Первое значение звало вернуть в этот узел старого владыку, второе звало встать туда самому. Словами сеть ничего не объясняла, она просто показывала, и понимать приходилось самому. Сначала я увидел себя таким, каким был сейчас: тело девятой ступени, законченное, дальше расти в нём уже нечему. Потом вокруг Костного Очага одна за другой начали загораться точки стихий и сложились в круг. Похожий круг я уже видел в окне Системы на кладбищенской дороге, только там он был недостроен, а здесь замыкался. А следом от этого круга наружу потянулась тонкая нить, к ближайшему жгуту, а через него ко всем остальным узлам сети, и по ней в меня пошла сила, чужая и огромная. Я не сразу понял, что вижу. Потом дошло: замкнутый круг стихий и есть то самое Ядро Духа, с которого начинается Пробуждение Духа, следующая стадия после Закалки Тела. Сеть показывала мне дорогу туда. И показывала, что будет дальше, если я подключусь к ней: подниматься к Перерождению годами самому не придётся. По этому жгуту туда вела короткая дорога, которую до меня вытоптали древние существа вроде Сольфара и Левиафана.

Потом голос добавил ещё одно. Смысл опять пришёл сам, без звука, и в голове он сложился примерно в такие слова:

То, что ты сделал дважды, уже дорога. Остальное — повторение.

Сначала я не понял. Дважды что? Два Лорда, которых я погасил? Два гвоздя за сегодня? Я перебирал, и ничего не подходило, пока сеть не показала сама.

Перед внутренним взглядом появились два высохших тела у нижнего погоста, двое наёмников, из которых я вытянул Ци. Вот оно что. Сеть говорила, что этот путь я уже начал, когда забрал их силу. Дальше нужно просто делать то же самое снова и снова, забирать у других, пока круг не замкнётся. От этой простоты по спине прошёл холодок.

И словно в подтверждение, внутри шевельнулось то, что я тогда забрал. Металл, доставшийся мне от старшего наёмника, лежал возле костей тяжёлой холодной крупицей и сейчас отозвался на сеть, будто его позвали по имени. Ветер свернулся у рёбер и шевельнул жгут над плечом. В круге, который Система показала мне на кладбищенской дороге, уже стояли Огонь, Земля, Лёд и Кислота, а теперь и эти два чужих зачатка. Замкнуться он не мог. Ему не хватало Воды.

Вода находилась в Слезе Океана.

В каверне я ответил Шар-Кадэну сразу, даже не задумываясь: хрена с два. Тогда внутри поднялись серебристые искры чужой древней воли, которые засели во мне вместе с силой Древнего Духовного Камня. Они ощетинились против голоса, Огонь встретился с холодом Камня, и жгуты лопнули вокруг меня, как перерезанные верёвки.

Сейчас серебристые искры молчали. Пых спал за Моррой. Его ритм оставался где-то далеко, слишком далеко для этого места. Я ждал прежней ярости. Пришёл интерес, тихий и очень ясный, и где-то на самом дне меня это испугало, только страх был далеко, как голос с другого берега реки.

На краю зрения появилась строка.

[ОБНАРУЖЕН ВНЕШНИЙ ИСТОЧНИК ЦИ.]

[ПОДКЛЮЧЕНИЕ ДОСТУПНО.]

[ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ ПУТЬ: ПЕРЕРОЖДЕНИЕ (СЕТЬ).]

Продолжение: https://author.today/reader/657717/6309562

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.