— Что-о-о-ож!..

Некрия ударила по коленям, качнулась на стуле и прыгнула взглядом на оконную раму.

— Бежать некуда.

Подмечено было как никогда верно. Это и вызвало у неё смех, который она смогла сдержать только после того, как уже его обронила.

— Вы меня не так поняли.

Она подняла на него до неприятного безобидный взгляд, а на пятой секунде отвернулась: на этот раз уставилась на колени, где в мёртвой хватке держала уже подписанный договор. Соглашение о неразглашении, прямые обязательства, косвенные – ей запрещено было всё. Всё, кроме прямой обязанности.

— Предоплата?

— Пятнадцать золотых, — гордо кивнула она. — Через неделю ещё десять.

Едва массивный каблук мужской туфли коснулся пола, павлинье перо промелькнуло возле носа его обладателя. Ни капли не удивившись этому, он тяжело вздохнул и кивнул, дав слово супруге, которая, в принципе, не требовала чьего-либо одобрения.

Она почти не отличалась от него – эмоции, мимика, тон – всё было подобным. Различными или даже «живыми» оставались только движения: ловко, словно девчонка десяти лет, она встала с кресла и подбежала к рабочему столу супруга. Мешок с золотом на самом краю лежал возле черепа то ли барана, то ли тупоголового животного, но она зачем-то, обернувшись на грузный затылок, полезла в самый центр. Резким, однако тихим движением смахнула с него сразу несколько важных бумаг. И пока они неспешно кружились в воздухе, она как в ни в чём не бывало подобрала золото и вернулась на место. Молча подкинула мешок, монеты которого даже приземлившись в хрупкие ладони не переставали звенеть в ушах его будущего обладателя.

— Здесь явно больше, — с недоверием посмотрела Некрия сначала на тугую верёвку, которой обмотали ткань, а потом на женщину. — Но это… не похоже на ошибку.

— Ваши познания в счёте — вот что похоже на ошибку, — сухо ответила она, заметив, как Маэль с недоверием покосился на мешок. — Вам же отдали то, что вы заслужили. Ни монетой больше.

— Вот и… Славно! Та-а-ак… когда я могу приступить?

— Дважды направо, вниз по левой лестнице, третий выход в сад.

Суетливо она полезла в карман. Среди ручек, бумаг и книг найти блокнот оказалось тем ещё испытанием. Стерпеть же на себе пронизывающий демонический взгляд – перебором. Поэтому как ни в чём не бывало она вернулась в свою прежнюю позу и нервно затеребила ручку сумки холодными пальцами.

— Он любит «эти», — поморщился Маэль.

— Ядовитые, — кивнула ему супруга, словно понимания, но не в силах вспомнить название.

— Цветы?

— Да, — едва не улыбнулась ей женщина и сильно закашляла, прикрыв рот кружевным платком. — Вот!.. опять…

Не сводя с девушки безмолвных горящих глаз, Маэль протянул супруге другой платок.

— У неё аллергия, — искоса посмотрел он на жену, когда та замешкалась. — И это тоже…

— Не разглашается, — кивнула Некрия.

Не дав неловкости повиснуть, она наклонилась к сумке, убрала в неё документы с деньгами, перекинула её через плечо и встала.

— Дважды направо, вниз по левой лестнице. Пя… третий выход в сад.

— А вот с памятью проблем у вас нет, — смяла женщина платок. — Как… любопытно.

Кислая улыбка расползлась по девичьему лицу, поэтому чтобы скрыть её, она глубоко поклонилась, задержалась в такой позе с пару секунд и, поднимаясь на ходу, направилась к двери.

Она спустилась без ошибок, хотя до чёртиков боялась зайти не в ту дверь. Даже выйдя в сад страх до конца не отступил, а сковал с новой силой: мужчина в россыпи белоснежных цветов и правда выглядел странно.

Поправив сумку, она быстрым шагом направилась к нему. О диалоге, о стратегии думала, а он взял, и разрушил всё до жути радостным: «а вот и вы».

Сильней она сжала бретель сумки и глубоко поклонилась.

— Вас, видимо, не предупредили о том, что я в курсе происходящего?

— Видимо, — тихо отозвалась она.

— Это как раз в их духе.

Некрия отступила, стоило услышать ей его тихий смех, и тут же сделала шаг обратно. Выпрямилась. Если она сейчас сбежит, то Берта её уволит. Та уже ни раз заикалась о сокращении штата, который как раз состоял из начальницы и неотёсанного стажёра.

Тихим, почти не различимым для глаза движением она просунула руку в сумку, чтобы вытащить записную книжку, а вытащила лист договора. Попробовала убрать его обратно – шум от него показался ей бесцеремонным. Поэтому ей ничего не осталось другого, как свободной рукой залезть в сумку и вытащить на этот раз хотя бы кусок уголька для дальнейшей работы.

— Где же ты…

— Прямо перед вами.

Она оцепенела. До боли сжала что-то подходящее.

— Не в-вы, — затараторила она. — То есть не ты. Н-нет, не то, что… Вы не так п-по…

Дёргай ни дёргай – рука отказывалась слушаться. По этой же причине соскользнула сумка с её плеча и упала на вымощенную тропинку. Обернувшись на шум, мужчина с любопытством посмотрел на разбросанные вещи и растерянный вид их обладательницы.

— Р-ручка, — только и смогла пояснить она, когда тело стало поддаваться приказам.

— Это карандаш.

Теперь он смотрел на неё со всем вниманием, которое до этого целиком и полностью принадлежало цветам. Сидя где-то в её ногах, щурясь несуществующего солнца, он не заметил, как бесцеремонно разглядывал незнакомку.

— В-вы здесь…

Она повернула лист неисписанной стороной, сложила его несколько раз и старательно вывела заголовок – «Характеристика Господина». Буквы вышли кривыми, хоть и читаемыми, но лезть в сумку для того, чтобы найти в ней удобную подложку… Ей от одной мысли стало не по себе.

— Присоединяйтесь.

Некрия непринуждённо откликнулась на приглашение, и только опустившись на колени, пришла в себя.

— Прошу прощения!.. Я не должна была так опрометчиво…

Он потянул её за руку. Преимущество не только в статусе, превосходство — в силе. И будь то враг, будь дальний родственник и даже хрупкий цветок — каждый стремительно оказывается в месте, где оканчивается сила его обладателя.

— Вы не поранились?

Едва он выпустил её руку, как девушка вскочила с земли.

— Я что-то не то сказал?

— Так вы ими недовольны? — затараторила она и нервно затеребила перепачканный клочок бумаги.

— Отнюдь, — ещё громче засмеялся он. — Это делает их краше в моём сердце.

— В вашем?..

Едва она поднесла карандаш к листку, как взгляд словно нарочно зацепился за мужчину, который неспешно поднимался с земли. В руках он держал букет сорванных белых люпинов.

— О-у!.. — обрадовалась она. — Вам они настолько ненавистны, что вы срываете их голыми руками? Боюсь здесь не обойти без по…

— Это для папеньки.

Рослый мужчина, с острыми чертами лица и низким голосом… улыбался широко и искренне.

— Уволят…

— Простите?

Она тут же руками рот закрыла, глаза вытаращила и пришла в себя, только после того, как вновь взглянула на букет, а потом на дворец, в одном из окон которого тут же увидела два тёмных силуэта.

— Вот вам первый урок: будьте наглее, если хотите, чтобы ваши жела… хг-м!.. приказы были исполнены. Поэтому подарите их лучше мне!.. — залепетала она. — Мне хочется, нет, я требую, чтобы Вы подарили его мне!..

Её наигранная самоуверенность сыпалась на глазах, а настойчивые нахмуренные брови так и норовили вызвать у мужчины улыбку.

— Я соберу для вас новый.

При его словах она почувствовала на затылке чьё-то недовольное дыхание. Вздох разочарования, презрения и намерения разорвать подписанный контракт.

Настойчиво она вытянула руку для цветов, но вместо этого, получила склоненную голову, нежный поцелуй и печальное: простите, я совсем забыл о приветствии.

— Нет-нет-нет! — выдернула она ладонь, спрятала её за спину и отступила. — Вы не должны представляться первым, тем более передо…

Её с толку сбил его поникший взгляд.

— Меня зовут Некрия, Ваше Высочество,— вздохнула она. — С сегодняшнего дня я постараюсь приложить все усилия для того, чтобы исполнить свой долг перед Ва....

— Ноктифер, — он протянул ей букет. — Нокт, если вам будет угодно.

— Но он же для его Величества.

— Я хочу загладить свою ошибку.

— Ошибку? — переспросила она и тут же поёжилась от очередного пинка в затылок. — Ноктифер, давайте продолжим наш разговор немного в другом месте?

— Ноктифер?

— Ваше Высочество, встаньте! — взвизгнула она, заметив, как тот опустился на колени. — Что вы!.. Зачем вы?.. Это же!..

— Нокт.

Она оцепенела.

— Простите?

Он ответил ей что-то неразборчивое, из-за чего ей вновь пришлось переспросить.

— Зовите меня Нокт, — пробормотал он чуть громче. — И… менее формально.

Державшая его за плечи, она тут же выпустила их и обхватила себя под локти. Очередной удар в лоб. Чётко, грубо и совершенно неожиданно.

— Ваше Высочество, — зашептала она. — Я не…

— Это приказ, — перебил он её тем же шёпотом. — Или вы осмелитесь перечить воле кронпринца?

В саду, — хотя бесконечные горизонты люпинов едва ли можно было назвать «садом», не было ни лавок, ни деревьев, ни любого другого подобного скрытного уголка, где можно было бы уединиться. Сделано ли это было нарочно? Её Величество размышляла над этим вопросом каждый раз, когда подходила к балкону. Вот и теперь, стоило Некрие замельтешить, она задумчиво склонила голову и уронила взгляд на нечёткую мужскую тень, перекрывавшую собственную.

— Не хотите…

— Не хочу, — тут же отозвался Маэль.

Её Высочество чуть повела корпусом на уходящего от окна мужчину, не выдавив ни единой эмоции.

— Вот и славно. Я подумала о том же.

Во время непринужденной беседы королевской семьи, их сын и юная помощница всё же сумели найти выход – Ноктифер предложил продолжить беседу в одной из арок, где редко появлялся кто-то кроме него самого. Вот только пока они добирались до назначенного места, Некрия с чёртову дюжину раз разорвала контракт и была лишена головы за свою непригодность: при каждой встречи со слугами дворца Ноктифер первым отвешивал им глубочайшие поклоны. Поэтому, когда они всё же очутились в тени кирпичного потолка, Некрия была ни жива, ни мертва – цвет её лица походил на те самые люпины, которые всё это время она бережно прижимала к груди.

— Вам не здоровится?

Некрия дрогнула от его неожиданного прикосновения и взволнованного, но ласкового голоса.

— Вы меня…— она затаила дыхание, вяло улыбнулась и тут же обмякла. Потеряв создание и лишившись головы ещё несколько раз за эти пары секунд, она пришла в себя и вполне сурово всё же закончила: — Убиваете.

Озадаченный взгляд сменился испугом и закончился некой обидой.

— Я бы никогда не посмел.

— Вот и я об это…

— Ваше Высочество, вам не следует сидеть на камнях, — врезался в уши монотонный холодный голос. — Я подготовлю гостевую комнату.

Исчез не только голос, исчез и сам слуга, которого Некрия так и не успела разглядеть. Зато наконец обратила внимание на то, что волосы её россыпью лежали на камнях, но лопатки и поясница касались чего-то тёплого.

— Почему вы разрешаете им так вести себя с вами? — словно одна мысль перебила другую и сорвалась с губ девушки вне очереди.

Он по-доброму усмехнулся и едва заметно пошевелил пальцами для того, чтобы убедиться в безопасности невесомого груза.

— Разве забота должна быть наказуема?

— «Забота»? — нахмурилась девушка. — Это больше похоже на замечание или приказ.

— Но разве я не простыну, если буду валяться на камнях?

— Необязательно, — нехотя ответила Некрия. — И даже если так, то вы уже достаточно повзрослели, чтобы самому принимать решения и отвечать за их после… ай!.. Зачем вы… по-постойте!.. В смысле поставьте!.. Прошу!..

Несколько раз она пискнула на его руках, после чего накрыла лицо ладонями, чтобы скрыть красные щёки.

— Отпустите, — продолжила она бурчать, но уже в разы тише. — Стыд-то какой…

Вновь она пискнула, когда он неожиданно остановился и, как выяснилось, с любопытством уставился на её кисти.

— Я не хотел стыдить вас.

— В-вы не так поняли!.. — вскрикнула она, едва ли не подпрыгнув на его руках и убрав всё-таки ладони с глаз. — Я говорила про себя. Такая, как я... на руках его Величества…

Она хотела было вновь накрыть лицо, но приподняв пальцы, передумала, и подняла глаза на Ноктифера.

— Вы опозорите себя, если будете возиться с такими, как я.

— С какими?

Ни в голосе, ни во взгляде Некрия не смогла уловить интонации. Её это насторожило.

— С «обычными», — улыбнулась она. — Я могу лишь следовать за членом королевской семьи на своих двоих, но никак не… на ваших руках. Поэтому, прошу вас, опустите меня на но…

— Нет.

Сумка слетела с её плеча. Не успела даже за бретель её поймать – это сделал Ноктифер. Перехватив, он закинул её себе на спину и возобновил шаг как ни в чём не бывало.

— Но вы!..

— Ты.

— Но ваше!..

— Твоё.

Открыв рот, она тут же его закрыла. А отвернувшись и наткнувшись на удивленные лица слуг, вновь зажмурилась и спряталась за ладонями. Она бы и в гостевой так сидела, если бы не пришлось прояснять один момент.

— Мне стоит умолять вас?

— Но разве я совершил что-то плохое?

Некрия оттопырила палец и выглянула из-за ладони.

— Вы сидите на диване.

Он послушно кивнул.

— Второй диван находится напротив.

— Вы наблюдательны.

Она тихо вздохнула.

— Он ведь не сломан?

— Отец бы не допустил.

— Не залит краской? Водой? Не пропитан ядом?

Ноктифер скептически покосился на диван.

— Не понимаю, откуда такие мысли.

Некрия, чьи щёки до сих пор полыхали, робко уронила взгляд и уверенным, пускай и тихим голосом произнесла:

— Тогда почему я всё ещё на ваших коленях?

Он выпустил её, словно испугался услышанных слов, не подумав о том, что действием своим причинил некий дискомфорт: потеряв опору, девушка рухнула на пол.

— Наверное, я должна поблагодарить Вас, — буркнула она обиженно, убирая с лица волосы. — Прошу прощения за мою невоспитанность.

Вздохнула. Потупила взгляд на рассыпанное содержимое сумки и всё же раскланялась — неспешно, без эмоций и звуков.

— Позволите?

С любопытством он взглянул на её протянутую руку. Прищурился, голову чуть склонил, а потом, — словно что-то в нём щёлкнуло, он расплылся в детской улыбке, привстал с дивана и осторожно поцеловал девичью кисть.

— В-ваше высочество!

Ноктифер убрал улыбку и наклонил голову на другой бок. Некрия же вновь принялась приглаживать волосы.

— С-сумка.

— Та? — указал он пальцем на диван напротив.

Не захотела оборачиваться. Почему-то сразу поняла, что провалилась, поэтому, условно согласившись, она осторожно отступила к дивану и села напротив. Теперь их разделяли не только разбросанные бумаги, но и чайный столик.

Отложив в сторону цветы, она вытащила из сумки небольшой блокнот и карандаш. Не с первого раза долистала до нужной страницы, что-то подчеркнула в углу и дописала несколько пунктов уже на корешке. Наблюдавший за её действиями Ноктифер не произнёс ни слова: ни когда она карандаш ко рту поднесла и закусила ластик, ни когда вырвала лист, смяла и выбросила его за диван. Отвлёкся только на дребезжащий звон посуды: обещанный чай уже был готов.

— Благодарю, Нид, — улыбнулся он слуге, когда тот поставил чайник. — Дальше я сам.

— Сами накроете на стол? — в недоумении переспросил он.

— Да.

— Да что за дерзость? — насколько можно было громче вскрикнула Некрия, чтобы заглушить его ответ. — Он отослал вас, потому что вы не компетентны, так в-вы ещё и этого не поняли?

Изумлённый слуга в мгновение пал на колени и залился слезами. Стоило девушке обрадоваться, как Ноктифер вдруг встал с дивана. Она тут же последовала примеру, что привлекло его внимание.

— Не смейте! — пыталась она докричаться до него без слов. — Нельзя! Нель-зя!..

К её удивлению, он кивнул. Тогда, решив воспользоваться моментом, она указала взглядом на причитавшего слугу, а потом подняла колено, чтобы указать ладонью на туфлю, а потом вновь на слугу. И вновь кивок.

Она имела в виду: «Скажите ему, чтобы язык свой в этот раз использовал по назначению», и после этого слуга должен был вылизать его обувь дочиста. Но Ноктифер интерпретировал её жест иначе – одним движением он вжал слугу в пол, проломив своей ступнёй ему несколько рёбер. Его и Её Величества вошли в зал как раз под протяжный вопль мелкого тёмного.

— Наш мальчик вырос? — мелькнула улыбка на губах Сатаны.

— Ваше Высочество!.. — попыталась подозвать Ноктифера шёпотом Некрия. — Нога.

Он кивнул и сильнее надавил на слугу.

— Нет!.. — шикнула она и тут же откашлялась. — Наоборот.

Он прищурился, задумался и вновь кивнул: убрав с него ногу, он подлез мысом туфли ему под живот и подкинул того в потолок. Чудом слуге удалось ухватить за люстру.

— Ваше Высочество!.. — Некрия ударила себя по губам, оббежала стол, и вытянувшись на носки, прошептала: — Да уберите вы его уже отту…

Она договорить не успела, как тот схватил беднягу. Но вместо того, чтобы припечатать его к полу, замахнулся и швырнул слугу в сторону окна. Теперь не один, а сразу несколько воплей доносилось с улицы.

— Что скажешь? — взволнованно покосился он на Некрию. — Как тебе?

— Великолепно, — отозвалась его матушка, утирая с лица слёзы. — Это было великолепно!

Он улыбнулся, пускай и растеряно, и вновь покосился на молчаливую девушку, которая уже что-то рьяно записывала в блокнот. Едва он потянулся к её плечу, как что-то грубое сковало его собственные.

— Сын.

— Отец, вы обняли меня? — натянуто рассмеялся он, всё ещё наблюдая за Некрией. — Но мой день рождения в следующем месяце.

— Папочка авансом.

Заметив, как насторожился Маэль при её словах, Лили закусила язык и посмотрела на дверь: спасла память, которая, к счастью, подводила не всегда.

— Некрия, как почётному гостю, вам были подготовлены покои в отдельном дворце для особо-важных гостей.

— Мне? — оторвалась на секунду от письма девушка. — Это слишком…

— Не обсуждается.

Некрия робко улыбнулась и поклонилась.

— Пойдёмте.

— Но мы ещё не закончили, — обернулся Ноктифер на матушку, а потом вновь взглянул на своего «учителя». — Я ведь прав?

— Вы всегда правы, Ваше Высочество, — ответила она, собирая вещи. Сумку через плечо перекинула и покосилась на цветы. Не взяла. А проходя мимо, словно сама с собой говоря, прошептала ему в плечо. — Не забывайте об этом.

Трёхэтажное здание будто пыталось копировать главный дворец, но было куда скромнее в размерах. Три вещи отличали владения королевской семьи от любой другой: серый, в сигаретной золе камень, что, казалось, пропитался запахом тлеющих окурков; длинные, неестественно узкие окна с безжизненными стёклами; и давящая тишина.

— Вам не стоило…

— Указывать мне? — не дала ей договорить Лили.

Некрия уже открыла рот для оправданий, но Лили вновь перебила.

— Если в первый раз вам повезло найти дорогу, то шанс сделать это снова стремится к нулю.

Она скользнула взглядом по слугам, суетливо таскавшим вещи. Шумные, бестолковые, до жути любопытные, они всем своим видом изображали полное безразличие, одновременно ловя каждое неосторожное слово поблизости.

— Вы правы, Ваше Величество. Без вас я бы вряд ли отыскала дорогу.

Некрия склонилась, но в ответ не последовало ни одобрения, ни упрёка — лишь холодный, пустой взгляд, уставленный куда-то позади неё.

— Помощь, — тихо проронила Лили.

— Ч-что, простите? — выдавила Некрия, не в силах справиться с любопытством. — Я не расслышала…

— Даже звучит отвратительно.

Лили расправила безупречно прямые плечи и твёрдым шагом направилась прочь. Её походка была неторопливой, почти покачивающейся, но сжатый в кулаке платок, искореженный в бесполезный комок, резанул Некрии по глазам. Эту деталь она подметила ещё в кабинете, посчитав тогда её всего лишь «занятной».

Её покои оказались на втором этаже. Комната просторная, как зал, однако абсолютно пустая, с невзрачной мебелью вдоль стен. И сумка. Одна-единственная коричневая кожаная сумка, лежащая на полу перед кроватью вместе со всем своим содержимым.

— Благодарю! — крикнула Некрия в коридор, уже прикрывая дверь. — Вы такие бес… полезные.

Поскольку контракт был рассчитан всего на месяц, Берта почти ничего ей не собрала в дорогу: несколько записных книжек, карандаш, непишущая ручка и пачка копий одного и того же договора. Оригинал надлежало немедленно отнести в офис. Однако стоило ей переступить порог — и Берта тут же обвинила бы её в растрате времени. Не явись она — итог был бы тем же. Так что Некрия отложила эту волокиту до завтра. А сейчас нужен был план. Чёткий, по пунктам: что, где и как должен делать Ноктифер. И обязательно, чтобы это было выполнимым.

Уже через пятнадцать минут пол был завален смятыми листами, а сама девушка лежала бездыханная в стороне.

— Не-воз-мож-но.

Она зажмурилась, внутренне умоляя мозг заработать, но вместо озарения в тишине отчётливо прозвучал стук. Некрия подскочила, засуетилась, начала хватать бумаги, а самые непослушные, что не отлипали от пола, просто затолкала под кровать носком туфли.

На цыпочках она подкралась к двери, расправила рукава, глубоко вздохнула и открыла дверь. На пороге никого не было. Осторожно она сделала шаг и тут же обернулась на новый стук — из-за порывов ветра иссохшие плоды груши то и дело барабанили по оконному стеклу.

— Надо бы проветриться, — усмехнулась она. — А то ни к чему хорошему это не приведёт… Ай!..

— Прошу прощения.

Некрия потёрла ушибленный лоб, фыркнула. И лишь захлопнув дверь, до неё наконец дошло, в кого она врезалась.

— Я вас не заметила! — залепетала она, обращаясь к Ноктиферу. — Вы не должны были тут… То есть, это я не должна была вас не заметить!.. А вы…вы не то чтобы…

— Всё в порядке.

— Да нет же!..

Мысли, которые минуту назад наотрез отказывались приходить, теперь атаковали её сплошным потоком.

— Вам ведь нельзя сюда! То есть, можно, это же ваши владения… Но ваш статус!..

— Мой статус? — переспросил он.

— Да-да! — она кивнула и понизила голос до шёпота. — А то подумают, что вы…

Рот её сам собой закрылся. Улыбка дрогнула и сползла с лица.

— Придумала!

Ноктифер одобрительно хмыкнул и наклонился, подставив ухо.

— Я придумала, чем мы займёмся!

Уголок его рта дёрнулся, повторив движение бровей. Взгляд упёрся в стену напротив.

— Пойдёмте!

Ноктифер проводил взглядом удаляющуюся девушку в полнейшем недоумении.

— Слухи сами себя не распространят.

Она поманила его рукой и тут же скрылась. На его же лице на мгновение застыли облегчение и… лёгкая досада. Нехотя он расправил плечи, скользнул взглядом по запертой двери, затем — по лестнице — и быстрым шагом бросился вдогонку, настигая бормочущую что-то под нос заговорщицу. Та, не успев сойти со ступеней на пороге, тут же принялась излагать суть.

— Насколько мне известно, дворец редко принимает гостей, — тараторила она. — Да и Вы на приёмах почти не появляетесь.

— Матушка не…

— Не хочет лишних слухов! — подхватила она. — Но что, если наш план — как раз обратное? Появляться в нужных местах в нужное время. Бросить пару-другую нелестных фраз, совершить несколько сомнительных проступков…

— Вроде того, что часом ранее?

— Возмо-о-ожно, — протянула она с хитрой усмешкой. — И тогда все сами догадаются, почему вас так долго скрыва…

Их разговор прервали несколько слуг, с трудом тащивших разобранные части статуи. Замедлившись у входа, они стали невольными слушателями. Некрия случайно встретилась взглядом с одним из них — и оба тут же отвели глаза. Суета вокруг мгновенно сменилась наигранной неспешностью: они принялись перекладывать тяжесть с плеча на плечо, увлечённо разглядывать камни под ногами. А самый младший, мальчишка лет десяти на вид, вдруг сделал вид, что у него затекла спина.

— Нам надо убираться отсюда, — шепнула она за плечо. — А то нас слишком быстро… Э, да где?..

Секунду назад он стоял рядом, а теперь его и след простыл. Зато у входа на тропе закипела работа. Услышав возню, Некрия с неохотой обернулась и на мгновение зажмурилась.

— Ваше Высочество, не надо! — с наигранным ужасом замахала она руками, не отрывая от него испепеляющего взгляда. — Не калечьте!.. Пощадите!..

Ноктифер смотрел на неё в полном недоумении, пока слуга у его ног не всучил ему в руки верёвку для переноски тяжестей.

— Ваши подданные, наверное, уже в курсе недавних событий? — выдавила она почти по слогам. — А значит, прекрасно знают, что бывает за безделье. Верно?

Слова её были обращены к слугам, но взгляд впился в Ноктифера. Ни намёка, ни жеста — ничего она не могла ему позволить, пока дюжина любопытных глаз ловит каждое движение. И когда Ноктифер наконец открыл рот, казалось, слуги готовы были залезть в него, чтобы подслушать ответ.

— Я понял.

Двое ближайших слуг переглянулись. Один метнулся к Ноктиферу, обмотал верёвку вокруг его пояса и рванул к каменному обломку. Но, не добежав, шмыгнул за спину товарища.

— Они – нет.

Ноктифер стряхнул с руки песок, пнул груду осколков, оставшуюся от крупнейшего фрагмента, и перешагнул через их остатки. Вернувшись к ступеням, он протянул руку Некрии. Та молча взяла, однако, ступив на тропу, снова убрала кисть за спину. Он недоумённо покосился на неё, только начал наклоняться, чтобы что-то сказать, как она сделала шаг, другой…

Она упустила момента, когда его лицо исказилось — непонятно, какой эмоцией; как он стиснул челюсти, но через силу растянул губы в улыбке; как легко, по-домашнему, обернулся к смиренно ждущим слугам:

— Поосторожней с матушкиным подарком для отца. Она вытачивала его не один месяц.

Тропинка, петляя, вывела их в заброшенный уголок сада, где дикие яблони сплетались в зелёный шатёр, а воздух был густ и сладок от аромата падалицы. Под сенью листвы, в укромной прохладе, Некрия наконец остановилась, расправила платье и выдохнула.

— Итак, — она сверкнула глазами, повернувшись к Ноктиферу. — План прост. Мы будем распускать о вас слухи. И тут же подкреплять их действиями.

Он прислонился к шершавому стволу, скрестив руки на груди. Его поза, как всегда, была сдержанной, почти зажатой. Слишком правильной.

— Какие именно слухи? — спросил он ровным, безразличным голосом.

— Ну… — её уверенность вдруг пошатнулась. Она задумалась, водя носком туфли по примятой траве. — Что вы… жестоки? Ищете выгоды? Мести?

Она умолкла, чувствуя, как мысль путается и расплывается.

— Давайте продолжим в другом месте. Если ваши родители увидят нас наедине в таком укромном… они наверняка подума… — Она вдруг замолчала, улыбнулась. Внутри что-то ёкнуло — предвкушение, смешанное со страхом. — Вот же он!.. Первый слух!..

В этот миг до них донеслись приглушённые голоса и шаркающие шаги. Некрия дёрнула его за рукав, и они, пригнувшись, юркнули за дерево. По дорожке, лениво переговариваясь, брели двое слуг. Их цепкие глазки с любопытством скользили по окрестностям, а длинные уши подрагивали, ловя каждый звук. Увидев их, Некрия приобняла Ноктифера за предплечья и прошептала:

— Ладно. Импровизация. Ваша светлость, пристаньте ко мне. Говорите что-нибудь громко, и обязательно что-то непристойное. Назовите меня...

Она покраснела и на мгновение замялась.

— ... такой же, как и все остальные — пустой, никчёмной… Я подыграю!..

Ноктифер медленно повернул к ней голову. В его глазах, обычно спокойных и ясных, пробежала трещина. Что-то тёмное, дремавшее глубоко внутри, шевельнулось, стоило ему представить то, что она так нагло позволила себе озвучить.

Он вышел из засады с внезапно обретённой небрежной уверенностью. В его движениях появилась звериная грация, спокойствие.

— Ну что, моя... ты... — его голос, громкий и нарочито грубый, прозвучал для него самого чужим, низким и густым, словно струя дыма. Он с удивлением поймал себя на мысли, как ему нравится этот новый тембр. — Неужто думала, что твои жалкие уловки на меня подействуют?

Он шагнул к ней, загораживая её собой. Некрия, стараясь изобразить испуг, отступила, нарочито громко ахнув. Но её актёрству помешал настоящий, леденящий укол страха, когда она увидела его взгляд. Будто в нём... не было ни капли игры.

— Я-я не понимаю, о чём вы, Ваша светлость!

— Молчи, — он схватил её за запястье, и его хватка была твёрже, горячее, чем требовалось. Сквозь тонкую ткань её платья он чувствовал, как бьётся её сердце — частый, птичий пульс. И это ощущение чужой уязвимости опьяняло, пробуждая в нём нечто чуждое, первобытное. — Ты вся...

Слуги замерли. Их глаза расширились от жадного любопытства. Но Ноктифер, казалось, забыл об их существовании. Весь мир сузился до этого пятна травы, до неё. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её щеки. Его дыхание обожгло кожу.

— В этом есть своя прелесть, — прошептал он уже тихо, но так, что было слышно им всем.

Его свободная рука обвила её талию, прижимая к себе с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях. Он чувствовал, как её тело на мгновение подалось, а затем окаменело. И ему захотелось сломать это сопротивление, заставить его растаять. Это была уже не игра, а нечто большее, опасное и пограничное. Остался только шаг, чтобы перейти черту.

— Ай! — вскрикнула она, но уже по-настоящему, когда его губы коснулись её шеи.

Его поцелуй был не нежным, а жаждущим, почти укусом, оставляющим на коже след. Внутри него ликовал какой-то новый, тёмный голос, нашептывая, что так и должно быть, что это его право — брать то, что он хочет.

В этот миг она вырвалась. Не оттолкнула, а буквально выскользнула из его объятий. Её лицо расплылось в самой искренней и радостной улыбке за весь день. Но в её глазах, широко раскрытых, читалась не только игра, но и облегчение.

— Браво! — воскликнула она, хлопая в ладоши, словно только что увидела гениальный спектакль. — Идеально! Именно так и надо!

Ноктифер стоял, тяжело дыша, с помутневшим взглядом, всё ещё находясь в плену сыгранной им роли. Вкус её кожи — солёный и сладкий, ещё был у него на губах. В жилах плясал адреналин, и ему с непривычки кружило голову это странное, пьянящее чувство власти и позволения. Он поймал себя на мысли, что хочет повторить. Не для слуг. Для себя.

— А теперь, — Некрия перешла на шёпот, — вам придётся повторить всё это с другими девушками. Чтобы слух закрепился.

Она повернулась к слугам, которые уже пятились прочь.

— Мне нужно всё как следует спланировать, поэтому на сегодня закончим, — произнесла она отрешённо. — Вы хорошо постарались, честно. Я даже поверила.

Она оставила Ноктифера одного посреди поляны с ветром, свистящим в ушах, и с внезапно нахлынувшим горьким осознанием. Впервые за всю свою правильную жизнь ему стало страшно не от последствий, а от самого себя. От того существа, что она так легко выпустила на свободу, и который теперь, почувствовав вкус крови, не желал возвращаться в клетку.

Он провёл языком по губам, всё ещё чувствуя её.

«Мало…» — прошептал внутри него чей-то тёмный, чуждый голос. — «Этого мало».

Он с силой ударил кулаком по стволу яблони, и кора осыпалась под его пальцами. Внутри что-то рвалось на свободу — тёмное, голодное, то, что он всегда в себе подавлял. Он всегда был тихим, правильным, удобным. А теперь… теперь ему хотелось сломать, разорвать, взять.

Он снова ударил по дереву, уже сильнее, чувствуя, как что-то внутри него бьётся, требуя выхода. Ему хотелось большего. Больше её страха, больше её жара, больше её самой.

И самое страшное было в том, что эта тёмная часть ему нравилась. Нравилась её сила, её свобода. Он медленно сполз по стволу на землю, закрыв лицо руками. Внутри бушевала буря, и он понимал — обратного пути уже не будет. Зверь проснулся, и усыпить его снова — невозможно.

Следующий день встретил Некрию тягучим, безразличным светом. В гостевом дворце царила непривычная тишина, но ей было не до спокойствия — в голове звенело от вчерашних событий, а по коже то и дело пробегали мурашки, будто от прикосновения, которого уже нет. Собравшись, она покинула поместье, предупредив об этом одного из слуг.

Поездка в город, казалось, заняла целую вечность. Агентство ютилось на задворках делового квартала, в старом, но ухоженном здании, чьи стены давно впитали запах пыли, чернил и лёгкой безысходности.

Берта, как всегда, сидела за своим идеально чистым столом. За её спиной — аккуратно развешанные платья и костюмы добротного кроя, но с выцветшими от времени рукавами. Сама она была живым воплощением своих нарядов: короткая стрижка, безупречный макияж, скрывающий усталость, и взгляд, способный просверлить бетон.

— Документы и оплата, — Некрия протянула конверт с оригиналом контракта и мешок с золотыми монетами.

Берта отодвинула деньги. Молча она вскрыла конверт, бегло просмотрела и убрала в папку. Дело было сделано.

— Бер, а знаешь, что вчера… — она не удержалась, ей до смерти хотелось выговориться, поделиться хоть с кем-то своим странным триумфом и страхом.

— Нека.

Голос Берты прозвучал, как удар. Она подняла на девушку холодные глаза.

— Главное правило. Конфиденциальность личной жизни клиента. Или ты хочешь, чтобы я тебе его на лбу выжгла?

Некрия потупилась, сжавшись под этим взглядом. Ей всегда казалось, что Берта вот-вот уволит её — за опоздание, за наивность, за всё.

— Извини. Я просто подумала, что как подруга…

— Не извиняйся. Работай, — Берта отодвинула папку и сложила руки на столе. — И помни: контракт расторгнут при первом же провале. Твои прошлые «успехи» и так висят на мне долговым грузом. Не усугубляй.

Слова впились в кожу острыми занозами. «Долговой груз». Да, её провалы имели точную стоимость, которую Берта молча оплачивала. Некрия чувствовала себя живым долгом, существом, чья ценность измерялась исключительно успехами, которых у неё не было. Ей снова захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы наконец перестать быть обузой. Эта мысль была такой привычной, что почти утешала.

И хоть Некрии из раза в раз было обидно, она никогда об этом не говорила, поэтому и сейчас молча вышла, стараясь не хлопать дверью. Она не видела, как взгляд Берты смягчился, а в глазах на мгновение мелькнуло непозволительное для неё тепло. Она не видела, как та медленно покачала головой. Она не слышала, как та прошептала под нос: «И чего ты себя мучаешь, девочка…»

Каждый толчок экипажа отдавался в висках тягучей болью, а в голове, словно заезженная пластинка, крутился разговор с Бертой. Вчерашняя «победа» с Ноктифером теперь казалась не блестящей аферой, а очередной глупостью.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда она вернулась в поместье. Усталость тяжёлым грузом лежала на плечах, а в душе скреблись тревожные мысли. Она мечтала добраться до своей комнаты, скинуть туфли и… подумать.

Ей хотелось, чтобы её никто не видел. Но судьба распорядилась иначе. На крыльце гостевого дворца, в позе, полной показного безразличия, стояла Лили. Её тонкие пальцы перебирали бусины ожерелья, а взгляд был устремлён в сад, будто она всего лишь любовалась закатом.

— А вот и наша труженица, — её голос прозвучал сладко, как патока, в которой тонет муха. — Полагаю, рабочий день был плодотворным?

Чувство безотчётной вины, знакомое с детства, сковало движения Некрии.

— Ваше Величество, — Некрия склонила голову, стараясь скрыть дрожь в руках.

— Не утруждай себя церемониями, — Лили медленно подошла к ней, и Некрия почувствовала, как воздух вокруг стал гуще. — Мой сын искал тебя сегодня.

В этих словах не было вопроса.

— Я… была в городе. По делам агентства.

— Как усердно, — Лили улыбнулась, но в её улыбке не было ни капли тепла. — Надеюсь, это того стоило.

Она сделала паузу, давая словам впитаться, как яду. Из-за чего комок в горле Некрии стал таким большим, что мешал дышать. Вот оно. Начало конца. Её карьера, её жалкие попытки выкарабкаться — всё это сейчас разобьётся о холодную, идеальную улыбку королевы.

Руки похолодели, и она с ненавистью поймала себя на мысли, что хочет оправдаться, унизиться, лишь бы это прекратилось. Эта детская, рабская покорность была ей отвратительна, но она была сильнее.

— Я предупредила слугу!.. Просила его передать… то есть… он не передал?

Некрия ещё больше смутилась.

— Прошу прощения, Ваше…

— Вечер требует моего присутствия в главном дворце.

И всё. Ни одного лишнего слова. Лили удалилась бесшумной поступью, оставив Некрию на пороге с чётким пониманием: если её не уволит Берта, это обязательно сделают слуги дворца.

Войдя в главный дворец, Лили не пошла в свои покои. Вместо этого она поднялась в пустынную галерею, откуда открывался вид на задний двор. Её пальцы всё ещё перебирали бусины ожерелья — этот нервный жест был единственным проявлением чувств, которое она позволяла себе наедине.

Она наблюдала за Некрией до тех пор, пока та не скрылась в дверях гостевого дворца.

«Девочка-неудачница, — беззлобно подумала Лили. — Ты дрожишь от одного моего взгляда, даже не подозревая, что сама стала причиной моего дурного настроения».

Встреча с этой мелкой авантюристкой всколыхнула в ней что-то давно забытое — тошнотворное чувство собственной беспомощности. Именно чтобы заглушить его, она и направилась в сад — единственное место, где её унижение было хоть как-то оправдано.

В мх мире понятие симпатии было чем-то сродни болезни, а любовь — опасной слабостью, подлежащей искоренению. Браки знати, как и у простых тёмных, были сухим расчётом, договором о продолжении сильнейшего рода. Никаких привязанностей. Никаких тёплых отношений. Казалось, именно таким — холодным и безжизненным — и должен был стать союз Лили и Маэля.

Но «казалось» — было ключевым словом. «Не может же дитя с такой странной душой появиться у двух безразличных друг другу существ?» — втайне повторяла себе Лили, глядя на сына.

Она давно научилась быть его зеркалом. Переняла его язвительную ухмылку, его опасный оскал, даже набор слов скопировала. Но если в нём это было сутью, плотью и кровью, то в ней — виртуозно отрепетированной ролью. Искусством казаться такой же, какой он позволял ей себя видеть.

Он никогда не был с ней груб. Но и чего-то большего ждать было бессмысленно. Их брак был изящной клеткой, где оба тщательно соблюдали ритуал.

Волей судьбы, а может, в насмешку над ней, Лили нашла Маэля в глубине сада. На каменной террасе, с которой открывался вид на поле.Он стоял неподвижно, его спина была пряма, а взгляд, ледяной и тяжёлый, был устремлён вдаль — на бескрайнее поле белых люпинов. Тех самых, что колыхались под его окном.

Лили приблизилась беззвучно, остановившись в шаге.

— Они цветут с таким упорством, — тихо произнесла она, не глядя на него. — Словно пытаются доказать что-то тому, кто не желает их видеть.

Маэль не повернулся.

— Назойливые сорняки. Их настойчивость раздражает.

— Возможно, им просто не сказали, что они здесь нежеланны.

Наконец он медленно обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, не задерживаясь, будто оценивая новую деталь интерьера.

— Ты ведь не выносишь их пыльцу. Почему тогда приказала оставить это поле?

В его голосе не было ни капли участия, лишь лёгкое, почти научное любопытство. Лили улыбнулась тем же острым, безрадостным оскалом, что был у него.

— Чтобы напоминать себе, что даже самая хрупкая вещь может выжить там, где её не ждут. Это… по-звериному, верно?

Он хмыкнул, и в этом звуке не было одобрения. Снова повернулся к полю. Тяжёлое молчание повисло между ними.

— Я прикажу сжечь его, — вдруг произнёс Маэль, и его голос был ровным и спокойным, будто он говорил о погоде, а не о тоннах гектаров земли. — Дым, возможно, будет тебе неприятен. Но это решит проблему.

Лили смотрела на его спину, и в её памяти всплывали обрывки их жизни. Тысячи мелких деталей, которые она хранила с трогательной, бессмысленной бережностью: как он однажды в давнюю грозу прикрыл её от ветра своим плащом по дороге в карету; как в день рождения Ноктифера подарил ей редкий чёрный жемчуг, сказав, что он «достоин её коллекции»; как дал ей платок, сделав это с тем же выражением лица, с каким отдавал приказ палачу.

— Решит, — тихо согласилась она, и её голос прозвучал странно приглушённо.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь, оставляя его одного с его решением и с полем, которое он ненавидел. Горечь на её языке была знакомой, почти родной. Она была вкусом их брака. Вкусом пепла от сожжённых люпинов, на которые на самом деле у неё никогда не было аллергии.

Десятью минутами ранее

Некрия шла к гостевому дворцу, всё ещё чувствуя на себе ледяной взгляд Лили, когда из-за поворота возник Ноктифер. Он шёл быстро, во всём его облике читалась непривычная стремительность. Увидев её, он замер на месте, будто наткнулся на невидимую преграду.

— Некрия!

Голос сорвался на повышенный тон. В нём слышалось нетерпение, граничащее с приказом.

Она вздрогнула. Тон непривычный, несвойственный ему.

— Ваша Светлость, — отрезала она, не сбавляя шага. Усталость и горечь после встречи с королевой сдавили горло. — Уже поздно. Продолжим завтра.

Она прошла мимо, не оборачиваясь. Мысленно она уже была в своей комнате, где, наконец, могла бы выдохнуть.

Ноктифер же... не стал её удерживать. Он стоял и смотрел ей вслед, сжимая пальцы так, что кости белели под кожей. Сама того не зная она преподала ему очередной урок — равнодушие — настоящее лицо наследника.

Рассвет только-только начал размывать ночные тени, когда Некрия открыла глаза. Слишком рано, чтобы будить слуг, слишком поздно, чтобы попытаться забыть ворох тревожных мыслей. Решив, что лучшим лекарством будет прогулка, она накинула платье и приоткрыла дверь.

Застыла. В полумраке коридора, прислонившись к стене напротив, стоял Ноктифер. Он был в той же одежде, что и вчера, словно не ложился спать. А его глаза, казалось, впились в дверную щель ещё до того, как она открылась.

Некрия ахнула и отшатнулась, сердце забилось где-то в горле. Сознание, затуманенное сном, отказывалось складывать образ в целое. Незнакомый мужчина. Холодный взгляд. Опасность.

— В-в-ва… ша Светлость? — прошептала она, наконец узнав его. — Что вы…

— Ждал, — его голос был низким и хриплым от бессонницы. В нём не было ни тени прежней учтивости, лишь плохо скрываемое напряжение. — Вы сказали: «Продолжим завтра». Завтра наступило.

Он выпрямился и сделал шаг вперёд. Некрия инстинктивно отступила вглубь комнаты, пропуская его. Дверь закрылась с тихим щелчком, и они остались одни в предрассветных сумерках.

— У нас мало времени, — поспешно начала она, стараясь вернуть себе роль наставницы. — Я всё придумала. Сегодня на завтраке вам необходимо…

— Позже, — он перебил её, не отрывая взгляда. — Сначала нужно повторить. Тот урок. С девушкой.

— Мы уже отработали это, — Некрия попыталась говорить твёрдо, но её голос предательски дрогнул.

— Я забыл, — солгал он, глядя прямо на неё. Его глаза ясно говорили, что он не забыл ничего. Наоборот, помнил каждую деталь. — Нужно закрепить. Чтобы не ошибиться при других.

Он протянул руку, не чтобы схватить, а как будто проверяя воздух между ними. Его пальцы почти коснулись её руки.

И Некрия… уступила. Наивно, глупо и так безрассудно.

— Хорошо, — выдохнула она. — Но только… быстро.

Этого было достаточно. Её согласие стало спичкой, брошенной в бензин. Он не набросился с грубостью, как тогда, в саду. Его движения были медленными, намеренными, будто он наконец-то получил право на то, о чём так долго мечтал. Его пальцы обвили её запястье, не сжимая, а лишь чувствуя пульс. Другая рука скользнула по её талии, притягивая её так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

— Так? — прошептал он губами у её виска, и его дыхание обожгло кожу.

Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Всё резко зашло слишком далеко, и она чувствовала, как тонет в этом, как её собственное дыхание сбивается, а разум затуманивается.

Его губы коснулись её шеи, уже не как тогда, укусом, а с мучительной, исследующей медлительностью. Её запах манил. Он так и просился в его лёгкие, молил хотя бы под кожу забраться и осесть там незаметным ядом.

Он медленно оторвался от шеи, и его взгляд вдруг скользнул к её губам. Это движение, полное немого вопроса и ожидания, вмиг вернуло её к реальности.

— Довольно, Ноктифер! — вырвалось у неё, перед тем, как она резко выскользнула из его объятий, отступая к двери. — Урок… усвоен. Теперь — завтрак.

Она, не помня себя, выскочила в коридор, позабыв о сумке и блокноте. Ноктифер же не думал спешить. Медленно он провёл языком по губам, как сделал это вчера в саду. Только на этот раз вместо неутолимой жажды в глазах стояло мрачное, торжествующее удовлетворение.

— Кажется, я просил звать меня Нокт.

Он произнёс это безобидно, даже по-дружески, но его голос… Голос эхом преследовал её всю дорогу, пока она спешно шла по каменистым дорожкам, ведущим в главный дворец. И даже уже сидя за столом, она так и норовила закрыть уши ладонями.

Завтрак в главном дворце был немым спектаклем, где каждый играл свою роль. Маэль во главе стола — статуя, чьё присутствие охлаждало воздух. Лили — изящная кукла, чья сладкая улыбка не достигала глаз. И Ноктифер.

Он был самым невыносимым. Он сидел напротив Некрии, и всё его внимание, тяжёлое и пристальное, было приковано к ней. Он не делал ничего предосудительного — ел аккуратно, отвечал матери с прежней учтивостью, поэтому для всех казался прежним бельмом и огромной проблемой. Но его взгляд… его взгляд был пыткой. Он скользил по её пальцам, сжимавшим вилку; по её губам, по шее, которую целовал на рассвете. И на его лице играла тень той самой торжествующей улыбки, что она видела в своей комнате. Спокойная, сытая, довольная.

Некрия не могла заставить себя посмотреть на него. Она ковыряла еду на тарелке, чувствуя, как жар разливается по её щекам. План, который она выстроила, рассыпался в прах. Как можно учить кого-то грубости, когда каждый его взгляд ощущается как физическое прикосновение?

— Дорогая Некрия, — вдруг обратилась к ней Лили. — Мы все с таким нетерпением ждём прогресса. Не соблаговолите ли вы поделиться первыми… результатами?

Вилка с громким лязгом выскользнула из ледяных пальцев Некрии и упала на тарелку. Все взгляды устремились на неё. Она почувствовала, как под столом дрожат колени, как платье вдруг стянуло грудь. И только в голове, среди осточертевшего голоса Ноктифера, вдруг пронеслось: «Урок. Надо провести урок».

— В-ваше в… — выдохнула она, уставившись в свою тарелку. — Ваше блюдо… оно холодное. Разве в-вам не кажется?

Он медленно положил свою вилку.

— Нокт, — мягко поправил он. — И «тебе». Не кажется литебе?

Она промолчала, продолжая смотреть на остывший кусок мяса. Тогда он наклонился чуть вперёд, и его голос зазвучал иначе:

— Ты же учила меня: все мои слова — приказ. А приказы должны исполняться.

Некрия захотела спрятаться. Ей было радостно и неловко одновременно. И если радость она оправдывала успешной работой и похвалой Берты, то второе… она объяснить не могла даже себе. Поэтому просто молчаливо кивнула в ответ.

— Так вот мой приказ — называй меня Нокт, — тише продолжил он. — И говори со мной на «ты». Договорились?

— Хорошо, — выдохнула она, наконец подчиняясь. — Твоё блюдо... холодное. Ва... тебе должно быть... неприятно.

На его губах появилась та самая ухмылка. Он медленно поднял руку и, не сводя с Некрии глаз, опрокинул тарелку. Вилка лязгнула на стол, фарфор с грохотом разбился о пол, а соус растёкся по белоснежной скатерти.

— Ледяное, — согласился он. — Совершенно несъедобно.

Слуга у двери застыл в оцепенении. Лили приподняла бровь, и в её глазах читалось не столько осуждение, сколько живое любопытство. Маэль же медленно отпил глоток вина, его взгляд скользнул с сына на Лили и обратно.

— Прошу прощения! — Некрия вскочила с места, едва не опрокинув стул. Ей было душно, её тошнило. — Я… я нехорошо себя чувствую.

Не глядя ни на кого, она выбежала из столовой. Лили же медленно повернулась к мужу.

— Как тебе первые результаты? — произнесла она с лёгкостью, в которой таилась горечь.

Маэль поставил бокал.

— Сядь, — произнёс он холодно, обращаясь к сыну, который уже привстал, чтобы пойти за Некрией.

Дождавшись, пока Ноктифер медленно опустится на стул, Маэль перевёл взгляд на супругу.

— А разве они есть?

Лили мельком взглянула на сына, который безразлично уставился на горячую кружку в своих руках. Никак не отреагировав, она резко перевела тему, говоря уже вполголоса.

— Ты обещал сжечь люпины. А они до сих пор стоят.

Маэль отодвинул тарелку.

— Дым будет мешать виду из твоих окон.

— Вид из моих окон давно испорчен, — парировала она. — Но ты прав. Зачем жечь то, что уже обречено? Рано или поздно мороз сделает свою работу.

Она отпила вина. Её пальцы сжали край скатерти.

— И правда... отвратительный завтрак.

— Если питаться исключительно вином, — буркнул Маэль. — То…

— То выживание начинает казаться жизнью, — закончила за него Лили.

С этими словами она шумно отодвинула стул и уронила взгляд на платок.

— Ах, да, — протянула она его супругу. — Совсем забыла вернуть. Как выяснилось, навашпарфюм у меня также аллергия!

Выйдя в коридор, Лили даже не заметила Некрию. Та стояла у стены, растерянно водя пальцами по собственной шее.

— Ни одной золотой, — горько бросила Лили, проходя мимо. — Ни одной!

Некрия, в испуге выпрямившись в струнку, молча проводила её взглядом. Она ещё не догадывалась: уроки, которые она давала Ноктиферу, возможно, были не единственной игрой за этими стенами.

Вечернее небо над городом окрасилось в густые лиловые тона, когда Некрия сидела в агентстве Берты, бесцельно теребя бахрому на потёртом кресле. Тени в углу кабинета сгущались, словно повторяя мрачные мысли, теснившиеся в её голове. Запах старой бумаги, чернил и пыли, обычно такой успокаивающий, сегодня казался удушающим.

Берта отложила перо с таким звуком, будто сломала рыбью кость пополам.

— Ты уже третий час впиваешься взглядом в мои обои, — её голос прозвучал резко, нарушая тягучую тишину. — Или ты наконец решишься сказать, что привело тебя сюда в такой час, или я вышвырну тебя вместе с этим креслом на улицу.

Некрия вздрогнула, словно очнувшись от тяжёлого сна. Её пальцы судорожно сжали ткань. Где-то там, в позолоченных покоях дворца, сумерки ложились на мраморные полы, и, она знала это с мучительной уверенностью, чьи-то шаги замерли у двери её пустой комнаты, ощутив ледяную тишину в ответ.

— Я не могу вернуться, — вырвалось у неё, голос сорвался на шёпот. — Д-дай мне остаться здесь. Хоть… хоть на пару дней!.. До конца... недели…

Берта медленно откинулась на спинку стула. Скрип дерева прозвучал как приговор.

— Причина? — одно слово, обжигающее своей простотой.

Горло Некрии как будто отекло. Как объяснить необъяснимое? Как описать жгучий стыд после его прикосновений, смешанный с предательским теплом, что разливался по жилам? Как признаться, что она, какой-то безродный тёмный, посмела подумать о…

— Я не могу объяснить, — прошептала она, опуская голову.

— Тогда ответ — нет, — Берта отрезала без колебаний. — Собирайся и возвращайся.

Но её взгляд, острый и опытный, задержался на лице Некрии — на синеве под глазами, словно от долгой ночи без сна, на едва заметной дрожи в уголках губ, на том, как тонкие пальцы впились в ткань кресла, пытаясь найти точку опоры в рушащемся мире. И что-то в её стальном, непробиваемом сердце дрогнуло — старая рана, прикрытая слоями цинизма и расчёта.

— Чёрт возьми, — тихо, с неожиданной усталостью выдохнула она. — Ладно. Завтра я сама поеду в этот золоченый вертеп. Попробую выторговать тебе отсрочку. Но, девочка, будь готова. Нас могут вышвырнуть взашей, а репутация моего агентства, которое я строила не один десяток лет, полетит к чёрту. И всё из-за твоих детских капризов.

Некрия хотела поблагодарить, но слова застряли комом в горле. Она лишь кивнула, чувствуя, как гора вины и стыда обрушивается на неё с новой, невыносимой силой.

Утро следующего дня в тронном зале дворца было холодным и безжизненным. Солнечные лучи, пробивавшиеся через высокие витражные окна, не грели, а лишь подсвечивали частицы пыли, танцующие в ледяном воздухе. Возможно, потому что лучи не были солнечными. И даже не были лучами.

Берта, как и обещала, стояла в ногах, сидящих над ней короля и королевы. Ноктифер же находился чуть поодаль, прислонившись к колонне. Он прознал о приезде начальницы Некрии случайно – подслушав болтовню слуг, и ноги сами привели его в приёмную.

— Где Некрия? — его голос прозвучал резко, нарушая придворный этикет, когда Берта вдруг объявила о «временной замене».

— Она приболела, — невозмутимо ответила Берта. — Лихорадка. Рисковать здоровьем королевской семьи — не в моих правилах. Особенно здоровьем королевы.

Ноктифер сделал шаг вперёд. Его взгляд потемнел.

— Тогда я сам к ней поеду.

В воздухе повисла напряжённая пауза. Маэль, до этого момента остававшийся безучастным, медленно поднял взгляд.

— Ты останешься здесь, — его голос был тих, но в нём звучала сталь. — Наследник престола не будет шататься по городу из-за мелкой челяди.

Лили, сидевшая рядом, чуть заметно сжала пальцы на подлокотнике трона. Её губы сомкнулись в тонкую, недовольную линию, но она не проронила ни слова.

Берта, воспользовавшись моментом, невозмутимо продолжила:

— Такой неприятный момент, как болезнь работницы, описан в договоре. Я уверена, его и её величества ознакомились с этим пунктом. Могу вас заверить, что через три дня Некрия вернётся к своим обязанностям. Полностью здоровой.

Она положила к их ногам свёрток.

— Возвращаю часть суммы за эти дни. Это также прописано в договоре.

Но никто не удостоил монеты взглядом. Ноктифер уже стоял по правое плечо Маэля, то сжимая, то разжимая кулаки, его взгляд был прикован к отцу — немой вызов, полный ярости и бессилия. Маэль же остался безучастным — собственные запонки на рукавах казались ему интересней всего произошедшего. И только Лили не знала, куда деть глаза.

Вернувшись в агентство, Берта молча прошла в свой кабинет, где её ждала Некрия, бледная, как полотно. Казалась, та не ложилась спать. Хотя уходя, Берта собственными глазами видела её спящее тело на гостевом диванчике.

— У тебя три дня, — сказала Берта, снимая перчатки. Её пальцы заметно дрожали. — Чтобы собрать свои мысли, чувства и чего ты там ещё успела лишиться.

Некрия воодушевлённо улыбнулась.

— И знай, девочка, — она подняла на неё усталый, потухший взгляд, — эти три дня будут тебе дорого стоить.Оченьдорого.

Она не стала рассказывать о давящей тишине в тронном зале, о том, как взгляд Ноктифера прожигал её насквозь, полный не беспокойства, а обжигающего, опасного неприятия самого факта отсутствия Некрии. Она не сказала о том, как монеты валялись на полу, и это молчаливое пренебрежение было унизительнее любого крика.

Некрия закивала, ожила. Три дня. Целых три дня вдали от постоянного стресса! Она чувствовала себя одновременно и спасающейся бегством жертвой, и трусливой предательницей, бросившей поле боя.

А глубоко внутри, под всеми этими страхами, стыдом и смятением, шевелилось крошечное, тёплое и оттого ещё более пугающее чувство — смутная, запретная надежда, что её отсутствие кто-то заметит. Что оно будет для кого-то мучительным. Что пустота в её комнате будет зиять не просто пустотой, а раной.

И пока Некрия в тишине кабинета пыталась заглушить этот предательский шёпот, Ноктифер в своей дворцовой опочивальне стоял у окна, сжимая мраморный подоконник так, что трещины бежали по изящной резьбе.

Три дня.Ондал ей три дня. И с каждой минутой тихое, беспокойное недоумение в его душе сменялось растущей, тёмной и требовательной яростью. Она посмела убежать. Она посмела исчезнуть, оставив после себя лишь пару смятых страниц блокнота и невыносимую, оглушающую тишину.

И теперь он знал с леденящей душу ясностью — когда эти три дня истекут, и она вернётся, никакие уроки притворства, никакие игры его уже не удовлетворят. Ему потребуется нечто большее. Не игра, а настоящая, полная, безраздельная капитуляция.

За несколько часов до побега Некрии

Прошло почти полдня после того унизительного завтрака. День медленно угасал, сменяясь мягкими вечерними сумерками, которые заползали в комнату Некрии длинными сиреневыми тенями. Она сидела на краю кровати, пальцы бесцельно теребили складки платья, оставляя на ткани влажные следы от вспотевших ладоней. Каждый звук — настойчивый шелест занавесок, словно чьё-то дыхание, скрежет голых веток о стекло, будто скребущихся в просьбе впустить — отзывался эхом в её напряжённых нервах. Она пыталась дышать глубже, но воздух казался густым, тяжёлым, наполненным ожиданием бури.

Грохот распахнувшейся двери заставил её сердце остановиться, а затем забиться в бешеном ритме. Она вскочила на ноги, как ошпаренная. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Ноктифер. Его грудь вздымалась, будто он мчался сюда через весь дворец, а в глазах бушевала настоящая буря — слепая ярость, горькая обида и нечто тёмное, первобытное и требовательное.

— В-вы… — выдохнула Некрия, отступая к бельевому комоду и чувствуя, как дерево впивается в её спину. — Я пре… предупредила госпожу о том, что мне надо поработать в тиши…

Он вошёл, захлопнув дверь с такой силой, что по стенам пробежала звенящая дрожь. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по комнате, по незаправленной кровати, где ещё хранился отпечаток её тела, по ней самой, замершей в панике в другом конце комнаты.

— Они смеются надо мной, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг вперёд, и пространство между ними стало ощутимо меньше. — Слуги в восточном крыле обсуждали, какой я никчёмный наследник. Что я — бледная тень отца, не способная даже приказ отдать как следует.

Некрия сглотнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она упёрлась ладонями в острые ручки комода, пытаясь найти опору.

— П-почему в-в…?

— Потому что это твоя вина! — он внезапно взорвался, сделав ещё два резких шага вглубь комнаты. Его тень накрыла её, высокая и угрожающая. — Ты должна была научить меня! Всему! А вместо этого учишь каким-то дурацким выходкам, которые только усугубляют всё! Ты думаешь, я не вижу, как они переглядываются? Как шепчутся за моей спиной?

Он резко развернулся и грубо, с отчаянием, опустился на край её кровати, как хозяин, занимающий своё законное место. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Его сидение на её постели, в её самом личном пространстве, ощущалось как акт вторжения, более интимный и унизительный, чем любое прикосновение.

— Эт-то… я… я… я не хотела разочаровывать в-вас, — тихо, почти шёпотом, прошептала она, глядя на его сжатые кулаки.

— Я хочу сказать, что ты учишь не тому! — он откинулся на руки, и его поза стала вызывающе расслабленной, но каждый мускул на его руках был напряжён, как тетива. — Ты показала мне, как притворяться. А как быть настоящим? Как заставить их подчиняться не потому, что они боятся моего отца, а потому, что боятся меня?

Его слова, отточенные, как лезвие, попали точно в цель. В сомнения, которые грызли её с самого начала.

— П-приказ… — она начала, запинаясь, — это не просто слова. Это… тон. Взгляд. У-уверенность, исходящая изнутри. Вы д-должны чувствовать свою власть, и тогда они её почувствуют. М-мы можем… потренироваться.

Гнев в его глазах сменился интересом: уловка сработала.

— Прямо сейчас? — он приподнял бровь.

Некрия замерла, увидев, как он вдруг встал с кровати и медленно направился к ней. Каждый его шаг отдавался в тишине комнаты глухим стуком, словно отсчитывая последние секунды её безопасности.

— Да, прямо сейчас, — она забегала взглядом по полу, по стенам, по всему подряд, только бы не встречаться с его глазами, пытаясь собрать остатки самообладания. — Представьте… что вы обращаетесь к слуге. В-вы должны смотреть прямо. Не с-сверху вниз, а как равный, но… с осознанием своей власти.

Он приблизился. Теперь их разделяло лишь несколько дюймов. Некрия чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала его запах — дымный, пряный, с примесью чего-то дикого и неуловимого.

— Что мне сказать? — прошептал он, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось её губ.

— Н-не шептать, — она попыталась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Приказ отдаётся твёрдо. Чётко. Смотря… смотря прямо в глаза.

Он медленно выпрямился во весь свой рост, и его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто видящим её насквозь.

— Принеси мне вина, — произнёс он ровным, металлическим тоном, не отрывая от неё глаз.

— Л-лучше, — одобрила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Но добавьте «сейчас же». «Принеси мне вина. Сейчас же».

— Назови меня по имени, — повторил он, не отрывая от неё взгляда. — Сейчас же.

Его рука молниеносно схватила её за запястье.

— Слишком… грубо, — прошептала она, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась, прижимая её руку к его груди, где бешено стучало сердце. — Приказ не должен быть… агрессивным. Он должен быть… неоспоримым. Как... как у вашего отца.

— Тогда научи меня, — его губы искривились в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли веселья. — Скажи, какие слова должны прозвучать.

Она замолчала, захлёстываемая волной паники и чего-то ещё, тёплого и предательского, что пульсировало внизу живота, напоминая о её собственной, постыдной реакции. Комната вдруг стала очень тесной, а воздух — густым, сладким и дурманящим.

— Некрия, моё имя? — его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что перекрыл все другие звуки в мире. — Я приказываю тебе.

Сердце Некрии остановилось, а затем забилось с такой бешеной силой, что ей стало дурно.

— Нет, — выдохнула она, и её протест прозвучал жалко и беспомощно. — При всём моём уважении к в-ва…

Он замолчал, отступил. Его глаза сузились, изучая её — её сжатые пальцы, учащённое дыхание, выписывающее на её шее предательскую пульсацию, испуганный блеск в глазах, который она тщетно пыталась скрыть.

— Подойди ко мне, — произнёс он ровным, низким голосом, не оставляющим места для возражений.

Холод пробежал по её спине. Это был уже не урок. Это было нечто другое.

— Зачем? — спросила она, и голос её предательски дрогнул, выдав весь её страх.

— Потому что я так сказал, — его губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. — Разве приказ требует объяснений? Подойди. Ко. Мне.

И тут же сам притянул к себе девушку. Его свободная рука скользнула по её талии, ладонь прижалась к её спине, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её телу.

— Ты сказала — приказ должен быть неоспоримым. Я жду исполнения.

— Я не могу, — её голос был слабым, лишённым всякой убедительности. Она чувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань платья, слышала его учащённое дыхание, смешивающееся с её собственным. Её воля таяла, как лёд под палящим солнцем, оставляя после себя лишь смятение и странное, запретное любопытство.

— Ты можешь, —это не было просьбой. Это было утверждением. Проклятием. — И ты сделаешь это. Сейчас же.

Его слова повисли в воздухе. Некрия, глядя в его тёмные глаза, полные победной ярости и голода, — поняла, что никакие отговорки уже не помогут. Игра, которую она начала, превратилась в нечто настоящее, опасное и неудержимое.

— Интонация… интонация неплохая, но… — она попыталась ухватиться за последнюю соломинку, за свою роль учителя, — тебе нужно больше уверенности…

— Я никогда не был так уверен в своей жизни, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Поцелуй меня. Сейчас же.

Она отшатнулась, как ужаленная, вырвавшись из его объятий. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон.

— Нет! Я не могу!

На его лице появилось выражение горького разочарования, настолько искусного, что оно казалось подлинным. Он отступил на шаг, его плечи опустились.

— Видишь? — его голос прозвучал тихо и устало. — Они были правы. Моим приказам не подчиняются. Даже ты, которой за это платят. Значит, всё это… — он широким жестом обвёл комнату, — всё это бесполезно. Наши уроки. Этот договор. Всё можно отменять.

Упоминание договора, Берты, возможного провала и позора ударило по Некрии с новой силой. Страх перед гневом начальницы, перед потерей работы, перед возвращением в ту нищету и безысходность, из которой она выбралась, оказался сильнее страха перед ним.

— Нокт! — вырвалось у неё, отчаянно, в попытке остановить его. — Я… я просто…

Но он уже повернулся к ней спиной и медленно, с преувеличенной неспешностью, направился к креслу.

Он опустился в него, развалившись с видом полного безразличия, и уставился на неё тем тяжёлым, выжидающим взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

— Интонация неплохая, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали опасные, хищные нотки. — Но я жду исполнения другого приказа.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Его поза была расслабленной. Он был хищником, загнавшим добычу в угол и теперь наблюдающим за её предсмертными метаниями. И Некрия, стоя посреди комнаты, с разрывающимся от противоречий сердцем, не понимала, только одного — кто этот незнакомец перед ней.

Несколько томительных минут она стояла в оцепенении, глядя на его неподвижную фигуру. И всё же, сделав над собой невероятное усилие, она заставила себя сделать шаг вперёд.

— Ноктифер… Нокт… — её голос дрожал. — Пожалуйста… Давайте… давайте не будем…

Он молчал. Его взгляд был прикован к ней, но в нём не было ни ожидания, ни нетерпения — лишь холодное наблюдение.

Ещё шаг. Теперь она была достаточно близко, чтобы видеть, как тени играют в его тёмных глазах.

— Я… я сделаю всё, что вы скажете… — прошептала она, чувствуя, как предаёт саму себя. — Только не разрывайте договор…

Он не ответил. Тишина в комнате стала давящей, звенящей. И тогда, с чувством обречённости, она медленно наклонилась к нему, закрывая глаза, готовая коснуться его губ своими.

Но в последний миг его рука мягко отстранила её.

— Довольно, — произнёс он тихо. Его голос снова был ровным, без единой эмоции. — Всё-таки, я не свой отец.

Он поднялся с кресла, поправил воротник, рукава. Его движения были спокойными и точными, будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Решительно он направился к двери.

— Прошу прощения за моё поведение, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. В его глазах не было ни капли раскаяния — лишь холодная, отстранённая вежливость. — Это было… неподобающе.

Три дня, выторгованные Бертой, оказались для Некрии не отдыхом, а иной формой пытки. Берта, словно мстя за вынужденное унижение в дворцовом зале, засыпала её работой: ворохи отчётов, требующих вычитки, десятки посылок для разноски по всему городу, бесконечные мелкие поручения, от которых звенело в ушах и подкашивались ноги.

Одно из таких поручений привело её к витрине элитного бутика. И тут её взгляд, скользнув по идеально прозрачному стеклу, наткнулся на ледяной, всевидящий взор Лили. Сердце Некрии упало. Она резко отвернулась, прижала свёрток к груди и почти побежала прочь, растворяясь в толпе, словно испуганная ящерица. Мысль, что королева могла узнать её, показалась ей ужаснее любого гнева Берты.

Лили, стоявшая среди стеллажей с шёлком и кружевами, даже бровью не повела. Лишь уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. Она медленно вернулась к каталогу, листая его страницы с видом абсолютного безразличия.

— Всё будет доставлено во дворец к вечеру, ваше величество, — нарушила тишину продавщица, с ядовито-розовыми волосами. — И, как всегда, бонус от заведения.

Она протянула Лилит помимо основного заказа небольшой чёрный пакет. Та взяла его и молча покинула город.

Вечер уже перевалил за полночь, когда Лили сидела у своего туалетного столика в опочивальне. Дворец погрузился в сон, и лишь пламя свечей бросало трепещущие тени на стены, словно повторяя танец её давно угасших надежд.

Она неспешно опускала руки в позолоченное блюдо с розовой водой. Прохладная жидкость омывала кожу, смывая не только следы дневной пудры, но и невидимую грязь унижений и холодных взглядов. Вытерев лицо тончайшей тканью, она подняла глаза на зеркало.

Без привычного слоя косметики её лицо казалось другим — более хрупким, уязвимым, но оттого и бесконечно более прекрасным. Черты обрели резкость, глаза, лишённые подводки, казались больше и глубже, а на скулах лежал лёгкий румянец, который не могла дать ни одна помада. Это была её истинная суть, тщательно скрываемая под маской безупречной королевы.

Глядя в отражение, она вспоминала тысячи мелких деталей: как подбирала духи, которые ему когда-то понравились; как меняла бельё, надеясь увидеть в его глазах искру; как создавала атмосферу, молясь на случайный взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Всё это было бесполезно. Её любовь, её надежды, её попытки достучаться — всё разбилось о его вечную, непробиваемую холодность.

Всю неделю её тело и разум жили в ожидании этого вечера. День, когдаонприходил к ней. И впервые за все годы она поняла: больше не может.

Она устала. Устала тащить на себе тяжесть этого брака, этих условностей, этой вечной игры. Отношения, которые даже отношениями назвать было нельзя — просто договор, скреплённый редкими, механическими актами близости.

Она надела то самое бельё из красного кружева — соблазнительное, дразнящее, приобретённое специально для этого вечера. Оно облегало её тело, обещая то, что было строго регламентировано. Но сегодня это обещание вызывало лишь тошноту.

Приход Маэля она ощутила ещё до скрипа двери — изменением температуры в комнате. Он вошёл, и пространство наполнилось тяжёлой, безграничной силой. Она наблюдала в зеркало, как он раздевается в дальнем углу. Его движения были точными, лишёнными суеты. Мускулистое тело, шрамы, холодная кожа — всё в нём было воплощением абсолютного контроля, в том числе и над собственными эмоциями. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он подошёл к ней сзади.

Его пальцы коснулись шёлка её халата. В этот миг Лили увидела в зеркале нечто, заставившее её сердце сжаться: в его глазах, обычно абсолютно пустых, мелькнула тень… не удивления, не гнева, а скорее лёгкого недоумения, как если бы дорогие часы внезапно показали неверное время. Это было так мимолётно, что можно было принять за игру света. Но для Лили, изучавшей каждую его эмоцию долгие годы, это стало последним подтверждением. Его беспокоил не её отказ, а нарушение установленного порядка.

И это окончательно добило её.

Она мягко, но неумолимо вернула халат на место. Её движение было не вызовом, а капитуляцией. Затем она поднялась, прошла к кровати и молча легла под одеяло. Она не просто отказывала ему в сексе. Она отказывалась от самой надежды.

Маэль стоял несколько секунд, его неподвижная фигура отбрасывала длинную тень. Внутри него, за слоями льда и расчёта, шевельнулось что-то древнее и почти забытое — не обида, а раздражение от нарушения идеального механизма их сосуществования. Но это чувство было мгновенно подавлено, упаковано и убрано в самую дальнюю кладовую его сознания. Он развернулся и лёг на свою сторону кровати, повернувшись к ней спиной.

В наступившей тишине Лили поняла страшную истину: её отказ ничего не изменил. Он не сердился, не был ранен, не чувствовал ничего. Её бунт остался незамеченным в самой главной инстанции — в его сердце, если оно у него вообще было. И под шёлковым одеялом, в своём соблазнительном белье, она чувствовала себя не победительницей, а самой одинокой женщиной.

На утро Лили проснулась от пронзительного крика под собственным окном. Она лежала на боку, спиной к центру кровати, и первым, что она осознала, была непривычная лёгкость в мышцах и странное, почти неестественное спокойствие. Пространство за её спиной было пустым — не просто физически: не слышно было ровного, тяжёлого дыхания, не чувствовалось исходящего от его тела тепла, будто от раскалённой печи.

Она медленно перевернулась. Его половина кровати была безупречно застелена, подушки взбиты и лежали строго параллельно. Ни намёка на то, что там кто-то спал. Эта идеальная пустота была красноречивее любого слова. Обычно, в те редкие дни, когда она позволяла себе прижаться щекой к его груди и забыться тяжёлым, бесконечно глубоким сном, она просыпалась первой. Он же лежал, не двигаясь, пока она не отстранялась, давая ему понять, что ритуал окончен. Сегодня ритуала не было. И его ответом стало это безупречное, ледяное отсутствие.

Она села на краю кровати, и странное дело — тягостное напряжение вчерашнего вечера куда-то ушло. Вместо него внутри плескалась почти легкомысленная энергия. Она глубоко вздохнула, расправляя плечи. Вчерашний отказ, эта крошечная победа, казалось, смыла с неё слой невидимой грязи. Она решительно отбросила все мысли о нём, о его молчании, о той пропасти, что зияла между ними. Сегодня их не было. Она нарочно, с почти физическим усилием воли, стёрла их из своей памяти.

— Служанка! — её голос прозвучал уверенно и звонко, нарушая утреннюю тишину опочивальни.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула юная тёмная. Её рог был ещё не до конца сформирован, а хвост нервно подрагивал. Девичьи глаза, широко распахнутые от благоговейного ужаса, устремились на Лили — и замерли. На лице служанки застыла смесь изумления и растерянности. Обнажённое лицо королевы, с его хрупкой красотой и пронзительной ясностью черт, казалось ей чем-то запретным, интимным до неприличия.

— Воды, — коротко бросила Лили, не удостоив её смятения вниманием. — И приготовь моё тёмно-синее платье, с серебряной вышивкой.

Служанка кивнула, заторопилась, и через несколько минут вернулась, неся массивное позолоченное блюдо с дымящейся ароматной водой, губки и полотенца. В её руках, помимо привычных атрибутов утреннего туалета, была небольшая, изящная коробочка, перевязанная тусклой шёлковой лентой.

— Ваше величество… — прошептала девушка, ставя блюдо на туалетный столик. — Это… это хозяин велел передать вам.

Лили, уже протянувшая руку к кувшину, замерла. Её взгляд, тёплый и рассеянный секунду назад, резко сфокусировался на коробке. Он был холодным и подозрительным. Она не притронулась к подношению, лишь медленно провела пальцами по поверхности тёплой воды, словно проверяя её температуру.

— Открой, — приказала она, и в её голосе не осталось и следа утренней лёгкости.

Служанка, трясясь от страха, повиновалась. Её пальцы плохо слушались, но она развязала ленту и приподняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал набор флаконов и стиков — румяна, подводка для глаз, помада оттенка засохшей крови. Дорогие, безупречные, бездушные.

— Это… это косметика, ваше величество, — выдавила служанка, силясь на службу. — Говорят, это самый дорогой бренд во всех…

Её слова были грубо оборваны. Лили засмеялась. Это был не смех, а резкий, горловой, истерический звук, который так же внезапно и оборвался, словно ей перерезали горло. Всё её хорошее настроение, эта хрупкая утренняя иллюзия, рассыпалась в прах, обнажив под собой старую, гноящуюся рану. Вчерашняя горечь, злость и ощущение унижения нахлынули с новой, удвоенной силой.

Она повернулась к служанке, и её прекрасное, лишённое косметики лицо исказила гримаса горькой насмешки.

— Я настолько отвратительна без макияжа? — прошипела она, но слова эти были обращены не к испуганной тёмной. Они были обращены в пустоту, к нему, к тому, кто осмелился прислать ей этот намёк, этот молчаливый укор её подлинному лицу.

Служанка, бледнея, залепетала что-то о красоте королевы, о том, что это просто подарок…

— Исчезни, — холодно, без повышения тона, произнесла Лили.

И служанка исчезла, растворившись в воздухе вместе со своим страхом и нелепыми оправданиями. Лили осталась одна, глядя в зеркало на своё отражение — уязвимое, настоящее, и теперь снова оплёванное.

Позолоченные часы на камине отбили десять ударов, когда Лили наконец сошла в столовую. Её выход был рассчитан с театральной точностью: платье синего бархата с серебряной паутиной вышивки, волосы, уложенные в строгий низкий хвост, и лицо — безупречная маска, на создание которой ушёл без малого час. Каждый штрих подводки, каждый румянец был нанесён с ожесточённой тщательностью, будто она не просто красилась, а ковала новую броню, звено за звеном.

Столовая встретила её гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и потрескиванием поленьев в огромном камине. Маэль сидел во главе стола, погружённый в чтение какого-то документа. Перед ним стоял пустой фарфоровый сервиз; он, судя по всему, уже позавтракал. Возлежа в массивном кресле, он казался монументальным, словно высеченным из тёмного, отполированного гранита. Он не поднял глаз при её появлении.

Лили скользнула к своему месту, и лишь лёгкий шелест её платья нарушил мёртвое молчание.

— Где Ноктифер? — спросила она, разламывая золотистую булочку.

Маэль медленно опустил свиток. Его глаза, плоские и тёмные, как отполированный обсидиан, наконец устремились на неё.

— Упражняется с мечниками, — ответил он ровным, лишённым интонации голосом, в котором не было ни капли интереса.

Лили не смогла сдержать лёгкое, почти неуловимое удивление. Оно промелькнуло в её глазах, прежде чем она успела надеть привычную маску безразличия.

— Он всегда противился насилию. Его было не заставить взять в руки даже тренировочный меч.

— Он и не взял, — парировал Маэль, вновь возвращаясь к свитку, давая понять, что тема исчерпана. — Упражняется с ними на кулаках.

В воздухе повисла тягостная пауза. Лили отпила глоток ледяного сока, чувствуя, как сладковатая жидкость обжигает горло.

— Всё же… уроки Некрии ему помогли, — тихо, но отчётливо заметила она, вонзая тонкое лезвие в единственную брешь, которую знала. — Он стал… увереннее.

— Как спалось? — спросил он, не глядя на неё.

Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как формальная, холодная вежливость.

— Прекрасно, — соврала Лили.

Завтрак продолжался в гнетущей, невыносимой тишине. Лили отодвигала изысканные яства по тарелке, не в силах проглотить ни кусочка. Каждое движение её вилки казалось ей оглушительно громким. Она чувствовала на себе его взгляд, даже когда он был устремлён в свиток, ощущала его как физическое давление, как тяжесть камня на груди.

И вот, когда она уже собралась подняться, он снова нарушил тишину. Его слова были брошены словно мимоходом, но каждое упало в тишину с весом свинцовой печати.

— Ты вновь похожа на себя.

Он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, в запылённое окно, за которым клубился утренний туман.

Внутри у неё всё сжалось. Горький привкус поднялся к горлу, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Тошнота, горячая и липкая, волной накатила на неё — тошнота от него, от его холодных, расчётливых игр, от себя самой, от этой вечной, бессмысленной войны.

Она резко встала, отодвинув стул с пронзительным, режущим слух скрипом.

— Я сыта, — произнесла она, и её голос, несмотря на все усилия, дрогнул на последнем слоге.

Не глядя на него, не дожидаясь ответа, она вышла из-за стола. Её уход был стремительным, почти бегством. Спина её была прямой, осанка — безупречной, но каждый шаг по бесконечному мраморному коридору отдавался в висках молоточной болью. Стены, украшенные гобеленами, изображавшими древние победы, давили на неё, словно сжимая в тисках.

Горький привкус тошноты подкатывал к горлу с новой силой. Она остановилась, прислонившись ладонью к холодной, шершавой каменной стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Ей нужно было что-то сделать. Защититься. Ответить. Найти точку опоры в этом рушащемся мире.

И тогда в её сознании, словно спасительный якорь, возникло одно имя — Унсин.

Мысль пронеслась яркой и чёткой, как молния.«Мне нужен он. Сейчас. Сию минуту!».

Если она не может отправиться к нему сама, не вызвав новых волн пересудов, значит, она обязана сделать так, чтобы ему пришлось явиться в королевство самому. Нужен лишь предлог. Веский, не вызывающий подозрений у мужа.

Лили оттолкнулась от стены, выпрямилась. В её глазах, ещё секунду назад полыхавших беспомощной яростью, вспыхнул холодный, решительный огонь. Она повернулась и быстрыми, твёрдыми шагами направилась не в свои покои, а в противоположном направлении — к кабинету главного церемониймейстера. У неё внезапно нашлось неотложное дело. Дело, которое было важнее грядущей коронацией сына.

В мире, где царил хаос, царил и строгий, негласный порядок, определяемый происхождением. Изначально существовало несколько видов тёмных, но своевольная природа взяла своё. Тысячелетия экспериментов и союзов породили сотни подвидов, пеструю мозаику уродства и силы. Так из древнего сильнейшего рода зверя появились бесчисленные помеси — с обломками рогов; чахлыми хвостиками; копытами, пробивающимися сквозь кожу ладоней; или пятнистой, чешуйчатой кожей.

Но были и другие. Безрогие и бесхвостые, что выглядели почти что людьми, если не считать пронзительных глаз, да ауры древней магии.

Ирония заключалась в том, что в мире, где царил культ утончённой жестокости и изощрённого разума, чем больше в тёмном было от зверя, тем «грязнее» он считался. Шёпотом за спиной такого называли «выродком», а его звериные черты считали отметиной низкого происхождения. Но за спиной — лишь шептались. В глаза же таким смотрели со смесью страха и невольного почтения. Ибо древняя мудрость гласила: звериная кровь — кровь первозданная, неразбавленная, дикая и сильная. Именно такие тёмные, не отягощённые условностями, выживали в самых кровавых битвах и правили самыми тёмными уголками мира. Их уважали. Боялись. Ненавидели. Но никогда не считали слабыми.

Лили и Некрия принадлежали к, казалось бы, привилегированной касте — к чистым, бесхвостым и безрогим. Их форма была совершенна в своей людской подобности, лишена каких-либо уродств. Они были лицом империи, её аристократией, её безупречным фасадом. Но в мире, где ценностью обладала первобытная сила, это «совершенство» было палкой о двух концах. Оно давало пропуск в высший свет, но в тишине покоев шептались, что у таких, как они, в жилах течёт слишком уж разбавленная, холодная и хитрая кровь. Кровь политиков, а не воинов.

Третий, последний день, выторгованный у Берты, подходил к концу. Воздух на улицах становился прохладнее, а тени — длиннее и зловещее. Несмотря на сотню поручений, которые Берта, казалось, извлекала из воздуха с маниакальным упорством, Некрия справлялась со всем с пугающей, безжизненной эффективностью. Она всегда была старательна, но сейчас её работоспособность граничила с одержимостью. Она разносила посылки, вычитывала отчёты, выполняла мелкие поручения с точностью отлаженного механизма, не оставляя ни малейшего повода для придирок.

Она улыбалась Берте ровной, беззубой улыбкой, застывшей маской услужливости. Она была исполнительна до тошноты. Но стоило двери закрыться за спиной начальницы, стоило Некрии остаться наедине в пыльной кладовой или на мгновение присесть на краю фонтана, как её руки, будто живые существа, сами тянулись к голове. Ладони с силой вжимались в виски, плотно зажимая уши, пальцы впивались в волосы. Это вошло в привычку — отчаянная, физическая попытка заглушить внутренний шум. Ибо голос Ноктифера не умолкал ни на секунду.

Он звучал не снаружи, а изнутри, будто кто-то поселился в её черепной коробке и завёл старую, потрёпанную граммофонную пластинку. Тот самый фрагмент их последнего разговора. Всего пара фраз. Несложный набор слов. Но они проигрывались с настырным, безумным постоянством, выцарапываясь на изнанке её сознания. Он словно заставлял её выучить этот отрывок наизусть.

Взгляд её всё чаще, против воли, цеплялся за циферблаты городских часов. Она боялась времени. Боялась приближающейся полночи так, как будто это был не просто переход от одного дня к другому, а час её казни. Полночь означала конец отсрочки. Возвращение во дворец. Возвращение к нему. К тому, чей голос уже стал частью её собственного разума.

И каждый раз, когда внутренняя пластинка прокручивалась до конца, в наступившей доли секунды тишины, прежде чем начаться снова, Некрию пронзала одна и та же мысль, острая, как лезвие:Что, если я не смогу?

Но ответа не было. Был только нарастающий, неумолимый гул приближающейся полночи и тихий, отчаянный шёпот её пальцев, вжимающихся в уши в тщетной попытке заглушить голос, который звучал изнутри.

Подобие солнца — бледное и безразличное, катилось к зубчатому горизонту, окрашивая город в тревожные багрово-сиреневые тона. Длинные тени от остроконечных шпилей ложились на мостовую, словно чёрные лезвия, рассекающие последние остатки дня. С каждым пройденным часом, с каждым выполненным поручением в груди Некрии что-то надламывалось.

Застигнув Берту в её кабинете, где та с лязгом перебирала гирьки на канцелярских весах, Некрия сделала последнюю, отчаянную попытку.

— Берта, слушай, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и тут же принялась суетливо складывать свои жалкие пожитки в холщовую сумку, которую ей успела всучить Берта. — У тебя же тут дел невпроворот. Одной справляться тяжело, да? Может, я ещё на денёк останусь? Помогу разгрести это всё.

Она жестом очертила груды свитков на столе, надеясь на слабину, на малейшую возможность продлить своё пребывание здесь. Но Берта даже не подняла глаз.

— Не выдумывай. Твоя помощь здесь больше не требуется.

— Но я могу... отчёты свежие подготовить, — не сдавалась Некрия, завязывая узел на сумке с такой силой, что тот стал походить на тугой шарик. — Или в архиве прибраться. Ты сама говорила, он похож на…

— Коронация на носу, а ты тут со своими «может, да как бы». — Берта наконец посмотрела на неё, и её взгляд не сулил ничего хорошего. — Собирайся и марш во дворец.

— Уже ночь скоро, — голос Некрии дрогнул, выдавая отчаяние. — В темноте идти... неудобно. Может, переночую, а на рассвете...

— Переночуешь? — Берта фыркнула, и этот звук прозвучал как плевок. — У меня тут не постоялый двор. Отправляйся с заходом солнца. Чтобы к полуночи ты уже была на месте. И чтобы я больше не слышала твоё нытьё. Поняла?

Некрия молча взвалила сумку на плечо.

— Поняла, — прошептала она, разворачиваясь к выходу.

Но её покорность была обманчива. Спустившись на пустынную улицу, где первые фонари только-только озарили собой грязные улицы, Некрия не стала искать повозку. Вместо этого она твёрдо, почти вызывающе, ступила на мостовую, направляясь в сторону дворца. Пешком.

Это было тихое, никому не заметное неповиновение. Путь займёт часы. Она не сможет прибыть к полуночи, как приказали. Но хотя бы попытается выиграть эти несколько лишних мгновений свободы.

Правда, уже через час путь до дворца превратился в настоящее испытание. Сумка, вначале казавшаяся такой легкой, врезалась грубым холщом в плечо. Камни мостовой, ровные и отполированные тысячами ног, казались ей неровными скалами, о которые спотыкались её измученные ноги. Холодный ночной воздух, вначале бодрящий, теперь пробирал до костей, заставляя зубы стучать в такт её неуверенным шагам. Она шла, опустив голову, словно преступница, бредущая на эшафот, а не наёмная служака, возвращающаяся к месту работы.

Мысли путались, сливаясь в тягостный гул усталости. Она уже почти не думала о Ноктифере, о Берте, о предстоящем разговоре. Единственным желанием, жгучим и всепоглощающим было остановиться. Присесть на холодный парапет, прислониться к стене и закрыть глаза хотя бы на минуту. Она брела, почти не видя дороги, ориентируясь по зловещему сиянию королевского дворца, который рос впереди, словно гора из чёрного стекла и тени.

Когда она, наконец, доплелась до него, на востоке уже проступала первая, жидкая синева — предвестница рассвета. Некрия остановилась, опираясь о холодную каменную кладку стены, и с горьким осознанием взглянула на небо. Из-за своего же настырства она прибыла не ночью, как было приказано, а на рассвете.

Её встретил слуга — тощий, костлявый тёмный с ввалившимися щеками и вечно недовольным выражением лица. Резкий скрип дверной петли вырвал его из объятий сна. Он вскочил. Его глаза мутные от недосыпа с ненавистью уставились на Некрию.

— Наконец-то явилась, — просипел он, не скрывая раздражения. — Изволила прогуляться?

Он не стал дожидаться ответа. Резко развернулся и, бормоча под нос что-то нелестное о безрогих невежах, повёл её через спящие коридоры, волоча за собой не только своё бестолковое существование, но и безобразный, почти крысиный хвост.

Она и не заметила,как он довёл её до знакомого здания гостевого дворца и, толкнув дверь, отступил в сторону.

— Пошла! — бросил он. — Обслуга у обслуги — Тьфу!..

Что-то продолжая бурчать, он поплёлся обратно. Некрия же замерла на пороге. Сердце её бешено заколотилось, ударяя в рёбра. Эта дверь. Воспоминание нахлынуло, яркое и болезненное: как она стояла в покоях с Ноктифером; как его рука стягивала её талию; как его тихий голос заставлял её изменять себе.

Она боялась зайти. Боялась, что её ждёт то же самое — его игры, его присутствие, от которого холодела кровь. Но приказ был приказом. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она переступила порог, поднялась по лестнице и вошла в покои.

Тишина. Полная, гробовая. Воздух был неподвижен и пах пылью и одиночеством. Она медленно прошла к кровати. Всё было пусто. Ноктифера здесь не было. Ни малейшего следа его пребывания.

Сначала её охватило волна такого мощного облегчения. Он не здесь. Она одна. Она может отдышаться, прийти в себя.

Но следом за облегчением, коварной змейкой, подкралось другое чувство — разочарование. Оно было тихим, но от этого не менее острым. И если бы не усталось, гнетущее чувстов вновь смогло бы взять над ней верх.

Некрия стояла посреди гостевой комнаты. Мысль о том, чтобы прилечь на идеально заправленную кровать, казалась кощунственной. Она была здесь не гостьей, а слугой, и её место — на полу, в пыли, но не на этих шёлковых простынях. К тому же, её ноги нещадно горели. Сняв грубые башмаки, она с содроганием увидела, что чулки прилипли к коже запёкшейся кровью, а на пятках и подошвах зияли кровавые мозоли.

Каждый шаг, даже босиком, отзывался острой, пронзительной болью. Ей нужно было промыть раны, но дворец вокруг был безмолвен и пуст, словно вымер. Ни звука шагов за дверью, ни звона посуды — лишь гулкая, давящая тишина. Все слуги, казалось, растворились в предрассветном мраке.

Стиснув зубы от боли, она доплелась до умывального столика, где стоял фаянсовый графин с водой. Достав из сумки свой единственный платок, она смочила его и, присев на край стула, принялась осторожно протирать израненные стопы.

Вода щипала ссадины, но это было хоть какое-то облегчение. Она промакивала стопы медленно, монотонно и усталость, смешанная с болью, оказалась сильнее её воли. Голова клонилась всё ниже, веки тяжелели. Она не заметила, как её рука с платком замерла, а дыхание стало ровным и глубоким. Так она и задремала, сидя на неудобном стуле, с окровавленным платком в руке.

Её сон был тревожным и прерывистым, а пробуждение — резким и мучительным. Она дёрнулась, сердце бешено заколотилось. Проспала! В панике она взглянула в окно — за стеклом вовсю сияло утро, и снаружи доносились привычные дворцовые звуки: скрип повозок, отдалённые голоса, звон оружия. Взгляд метнулся к комоду где стояли часы. Стрелки показывали без десяти десять.

Паника придала ей сил. Она суетливо сдернула с себя потрёпанное дорожное платье, натянула единственное чистое — простое, серое, без каких-либо украшений. Затем настал черёд обуви. Мысль снова втиснуть ноги в те тесные, ненавистные башмаки заставила её содрогнуться. Но находиться во дворце босиком было просто немыслимо. Сжав зубы, она всё же натянула их. Острая, жгучая боль тут же пронзила ноги, и на глаза навернулись слёзы. Некрия сделала несколько шагов, стиснув зубы, — двигаться было больно, но можно терпеть.

Собрав волю в кулак, она приготовилась к худшему. Сейчас откроет дверь, и там будетон. Она натянула на лицо маску слащавой улыбки, глубоко вздохнула и рывком открыла дверь.

Коридор был пуст.

Улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись растерянностью. Пустота оказалась не облегчением, а новой, неожиданной проблемой. Она была готова к его играм, но не к этому — к полному, оглушительному безразличию. Что ей теперь делать? Ждать?

Решение, подстёгнутое страхом перед гневом начальства пришло мгновенно. Нужно искать. И чтобы не тратить время впустую, она решила отправиться прямо в сердце дворца.

Прихрамывая, она преодолела длинные коридоры и вышла к парадной столовой. И тут, словно по злой иронии судьбы, прямо в дверях она столкнулась с Лили. Королева была безупречна, как всегда — в платье из синего бархата, с холодным, отстранённым выражением лица.

Некрия тут же склонилась в низком, почтительном поклоне, скрывая гримасу боли, исказившую её лицо.

Лили остановилась, её взгляд скользнул по Некрии с ленивым, безразличным любопытством.

— А, мышка вернулась, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни капли радушия. — Поздравляю с поправкой. Надеюсь, ты хорошо отдохнула, потому что времени у тебя в обрез.

— Я... я готова работать, ваше величество, — выдавила Некрия, всё ещё не выпрямляясь до конца.

— Рада это слышать, — Лили сделала шаг вперёд, вынуждая Некрию отступить. — Моего сына ищешь? В последний раз его видели в северном крыле, в библиотеке. Уж не знаю, читает ли он там книги или снова размышляет о тщетности бытия. Исправь это.

Не дожидаясь ответа, королева плавно удалилась, оставив за собой шлейф дорогих духов. Некрия простояла ещё мгновение, а затем, превозмогая боль в ногах, заковыляла в указанном направлении.

Северное крыло дворца было царством тишины и пыльного полумрака. Свет с улицы с трудом пробивался сквозь высокие витражные окна, окрашивая бесчисленные корешки книг в призрачные синие, красные и зелёные пятна. Воздух был густым и сладковатым от запаха старого пергамента, переплетённой кожи и чего-то ещё, неуловимого — запаха забытых знаний и застывшего времени.

Некрия, превозмогая ноющую боль в стопах, заковыляла между бесконечными стеллажами, пока не услышала приглушённые звуки из дальнего зала. Она заглянула туда и замерла.

Ноктифер стоял спиной к ней у массивного дубового стола, заваленного книгами. Его фигура, обычно казавшаяся такой неуверенной, теперь была напряжена, спина — прямая, плечи — расправлены. Он не читал. Он с лихорадочной методичностью перебирал книги с одной стопки на другую, будто впитывая не их содержание, а сам физический акт прикосновения к ним.

Сделав глубокий вдох, Некрия шагнула в зал. Скрип половицы под её ногой заставил его вздрогнуть. Он обернулся.

Их взгляды встретились на мгновение, и Некрия увидела в его глазах не привычную мягкую теплоту, а усталую отстранённость. Он не улыбнулся, не проявил ни радости, ни раздражения. Просто молча смотрел, давая ей понять, что заметил её присутствие.

— В... ваше высочество, — начала она, кланяясь, и голос её прозвучал неестественно громко в гробовой тишине. — Королева направила меня к вам.

— Я догадался, — его голос был ровным. Он снова повернулся к столу, продолжая перекладывать книги. — Вы... поправились?

Вопрос прозвучал как формальность, долг вежливости, который нужно отметить.

— Да, благодарю вас. А вы... — её взгляд упал на его руки, перебирающие страницы. И она замерла.

Его ладони, обычно мягкие и ухоженные, были исчерчены свежими, розовыми шрамами и ссадинами. Следы от заживающих порезов, мозоли на костяшках.

— Вы... что читаете? — спросила она, чтобы разрядить напряжённое молчание, и сделала шаг вперёд, чтобы рассмотреть корешки.

Реакция последовала мгновенно. Резким, почти порывистым движением он сгрёб несколько верхних книг в стопку и отодвинул её в самый тёмный угол стола, подальше от её любопытных глаз.

— Ничего особенного, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Старые тексты. Скучные.

Она успела мельком разглядеть странные, угловатые символы на одном из переплётов, но названий так и не увидела.

В воздухе вновь повисло неловкое молчание. Он снова отвернулся, уставившись в полку, но было видно, что он не видит книг. Его пальцы снова бесцельно скользнули по корешку.

— Ваше высочество, мы можем... приступить к нашим занятиям? — тихо предложила Некрия, чувствуя, как её собственная неуверенность растёт с каждой секундой.

При обращении «вы» его плечи снова дёрнулись, будто от лёгкого удара током. Он медленно обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — воспоминание, боль, усталость.

— Хорошо, — произнёс он наконец отстранённо. — Как скажете. Приступим.

Тишина в библиотеке становилась ощутимее, превращаясь в невидимую стену между ними.

— Ваше высочество, — начала она неестественно громко. — Нам следует обсудить предстоящую коронацию. Ваше поведение на церемонии...

— Должно быть безупречным, — монотонно закончил он, все так же перебирая книги, не глядя на неё. — Я знаю. Я изучал протокол вдоль и поперек. Поклоны, реверансы, порядок речей... Каждая мелочь расписана.

— Но... — Некрия запнулась, подбирая слова. — Ваша задача, ваше высочество, — не просто выполнить ритуал. Ваша задача — выглядеть так, как от вас ждут. Властно. Решительно. Возможно, даже... несколько высокомерно. Чем безобразнее будут ваши манеры — в рамках дозволенного, конечно — тем лучше. Вы должны заставить их поверить, что вы — истинный наследник престола.

Она сделала паузу, пытаясь поймать его взгляд.

— Может, мы попробуем потренироваться? Прямо сейчас?

Воспоминание ударило её с такой силой, что она едва не отшатнулась. Последняя их «тренировка» в покоях, тот миг, когда его лицо было так близко, а его дыхание смешалось с её... Она инстинктивно посмотрела на него, ища в его глазах хоть искру узнавания, отзвук того вечера.

Но его лицо было пустым. На нём не было и тени воспоминаний. Тот момент для него словно стерся, исчез, не оставив и царапины на его ледяном спокойствии. Эта мысль пронзила её острее любого лезвия.

Внезапно его взгляд, скользящий по полу, остановился на ее ногах: Некрия попыталась перенести вес, чтобы скрыть хромоту, но движение вышло неестественным, судорожным.

— Что с вашими ногами? — в его голосе впервые за весь разговор прозвучало легкое недоумение.

— Ничего, ваше высочество. Все в порядке, — поспешно ответила она, чувствуя, как горит лицо.

— Снимите обувь.

Она замерла, но его взгляд не отпускал.

— Сейчас же.

Поколебавшисьсь, она, испытывая жгучий стыд, опустилась на ближайший стул и с трудом стащила грубые башмаки. Вздох вырвался из её груди, когда стопы, изуродованные кровавыми мозолями и ссадинами, оказались на прохладном каменном полу.

Ноктифер смотрел на ее ноги с минуту, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах что-то шевельнулось — что-то похожее на... понимание? Он молча подошел к ней.

И вот тут его холодная броня дала трещину. В тот миг, когда его пальцы коснулись талии, чтобы поднять её. Ее тонкость, хрупкость костей под грубой тканью платья — все это обожгло его. Запах дорожной пыли и её кожи, терпкий и простой, ворвался в его сознание, сметая всю выстроенную стену отстраненности. Ему захотелось прижать её к себе, ощутить всем существом, забыв о долге, коронации, обо всём на свете. Эта мысль пронеслась вихрем, дикая и запретная, и он едва не поддался ей, едва не опустил голову к её шее, чтобы почувствовать пульс на её коже.

Но он лишь легко посадил ее на край того самого массивного стола, за которым только что рассматривал книги. Его руки разомкнулись так же быстро, как и коснулись её. Никак не мог заставить себя отступить. Он стоял, пойманный в ловушку ее близости, ощущая жар, исходящий от её тела, и оглушительный грохот собственной крови в висках.

Мир сузился до этого стола, до гула в ее ушах. Она видела, как его взгляд упал на ее израненные стопы, и в его глазах — боль, жалость и... нечто тёмное. Он сделал едва заметное движение, словно собираясь опуститься на одно колено, чтобы осмотреть их ближе. В этом порыве была вся его подавленная одержимость — желание прикоснуться, исцелить, заявить свои права, даже если это всего лишь раны на ее ногах.

Но так же резко, как и начал, он выпрямился. Его лицо снова стало маской. Дистанция между ними вновь стала ощутимой, но теперь она была наполнена грохотом только что отгремевшей внутри него битвы.

— Оставайтесь здесь, — произнёс он хрипло. С трудом вынуждал слова пробиваться сквозь ком в горле. — Я позову врача.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрыми шагами вышел из библиотеки, оставив её сидеть на столе: одинокую и сбитую с толку; с пылающими щеками и бешено стучащим сердцем. Тишина, в которую он её погрузил, была оглушительной.

Она свесила ноги, пытаясь прийти в себя, и её взгляд упал на ту самую стопку книг, которую он так поспешно отодвинул. Один том лежал чуть в стороне, перевёрнутый корешком вверх. Машинально, всё ещё находясь во власти странной смеси стыда, замешательства и непонятной надежды, она прочла название, вытисненное золотом на потёртой коже:

—«Искусство быть камнем».

И чуть ниже, более мелким, но не менее чётким шрифтом стояло имя.

—Автор: Маэльгар.

Возвращение Ноктифера в библиотеку было не шагами, а гулким эхом его собственной, невысказанной тревоги. Он не просто вошёл — он врезался в застывшую тишину зала. И за ним, словно тень, проследовал придворный лекарь с испитым лицом и дрожащими от страха руками.

Некрия, всё ещё сидевшая на краю стола, инстинктивно выпрямила спину, сжимая в руках злополучную книгу. Но взгляд Ноктифера проскользнул мимо неё, уставившись на врача с таким холодом, что тот замер на пороге.

— Ну?

Лекарь, которого звали Корул, нервно облизнул пересохшие губы и робко приблизился к Некрии, не решаясь, однако, сократить дистанцию до конца. Его пальцы судорожно теребили застёжки потёртого саквояжа.

— Ваше высочество… — голос его предательски дребезжал. — При всём моём почтении и рвении… я… я физически не способен исцелить, не прикоснувшись к пациентке.

Молчание Ноктифера стало тяжелее любой угрозы. Корул, чувствуя приближение гибели, залепетал, словно пытаясь вымолить прощение у самого немилосердного судьи:

— Ссадины, ваше высочество, су-у-ущие пустяки! Никакой порчи, никакой скверны. Промыть, смолой помазать — и заживёт, будто ничего и не было. Только вот в этой обуви… — он с отвращением покосился на грубые башмаки. — Лучше бы босиком ходила.

Он умолк, а во взгляде так и читалось: «Сам возьмись, коли не доверяешь никому».

Ноктифер словно прочитал это и содрогнулся. Жаркая волна стыда и желания прокатилась по его телу. Мысленный образ — её ступня на его колене; его пальцы, смазывающие раны… — обжёг сознание. Кулаки сжались до хруста, и он с трудом вытолкнул из себя:

— Нет.

Этот отказ прозвучал сдавленно, словно его душили. Но следом, ледяной сталью, в голосе Ноктифера зазвенела та самая, унаследованная от отца, беспощадность:

— Если бесполезен — зачем дышишь? Стража!

Корул побелел, колени его подкосились. В глазах вспыхнул первобытный ужас добычи, учуявшей запах смерти.

— Ваше высочество, подождите!

Голос Некрии разрезал напряжённую тишину. Она спрыгнула со стола, бережно вернула книгу на место, и встала между наследником и трепещущим лекарем.

— Его смерть не залечит мои раны, — твёрдо заявила она, встречая взгляд Ноктифера. — А его знания — могут. Позвольте мне самой обработать ссадины. Но… я не знаю, как это сделать правильно. Пусть он направляет меня.

Она стояла перед ним — хрупкая, бледная, с окровавленными ногами, но с вызовом во взгляде. Она не просила. Она предлагала компромисс, ведь поверила в жестокую решимость Ноктифера.

— Хорошо, — произнёс он тише, обращаясь к лекарю. — Говоришь. Она делает. Понял?

— Понял, ваше высочество! Понял! — закивал Корул, готовый целовать подол платья своей спасительницы.

Ноктифер, не в силах больше выносить это зрелище, резко развернулся и отошёл к окну. Стоял к ним спиной, демонстрируя полное отстранение. Но по напряжённой линии его плеч и сжатым кулакам за спиной было ясно — каждое его чувство было натянуто, как тетива, а Некрия только что коснулась её дрожащей рукой.

Ноктифер стоял у окна, впиваясь взглядом в застывший пейзаж, но весь его мир сузился до звуков, доносившихся из глубины библиотеки. Он не видел, но с болезненной остротой слышал каждый шорох, каждый вздох, каждый тихий шепот. Его воображение рисовало отвратительные картины: дрожащие пальцы Корул, будто нечаянно, скользят по коже её лодыжки; её смущённый взгляд, встречающийся со взглядом старика; приглушённый смех, который они делили за его спиной. Он ревновал. Дико, иррационально, унизительно ревновал к этому жалкому, испитому слуге. Жажда развернуться и сломать ему шею почти сломила его.

— Всё… всё готово, ваше высочество, — донёсся наконец робкий голос Корул.

Ноктифер повернулся с такой стремительностью, что лекарь в страхе отшатнулся. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, скользнул по Некрии, а затем впился в Корул.

— Вон, — прозвучало короткое, не оставляющее пространства для возражений повеление. Изуродованные тренировками пальцы Ноктифера указали на дверь. — Чтобы духу твоего здесь не было.

Не дожидаясь второго приказа, Корул, бормоча что-то невнятное, почти бегом покинул библиотеку, оставив за собой лёгкий шлейф запаха лечебных трав, перегара и страха.

Ноктифер перевёл взгляд на Некрию. Та, избегая смотреть на него, уже тянулась к своим старым, грубым башмакам.

— Вы были сегодня великолепны, ваше высочество, — тихо проговорила она, пытаясь втиснуть ногу в жесткую кожу. — Такая… убедительная холодность и гнев. Я почти поверила, что вы и вправду готовы были казнить его. Это вселяет надежду, ваша игра становится всё тоньше.

Его игра. Она хвалила его за мастерское притворство, не ведая, что каждое его слово, каждый жест были вырваны из самой глубины его существа; что это не личина, а его подлинное, искажённое болью и запретным влечением лицо.

Прежде чем она успела надеть второй башмак, Ноктифер резким, почти небрежным движением ноги отшвырнул его в тёмный угол библиотеки. Тот с глухим стуком ударился о ножку стеллажа.

Некрия с недоумением посмотрела на Ноктифера.

— Эти орудия пытки более не наденешь, — заявил он. — Мы едем в город. Сейчас же. И приобретём тебе обувь, подобающую… — он запнулся, подбирая слова, которые бы не обожгли его самого, — …подобающую тому, кто находится в непосредственной близости от наследника престола.

Некрия вспыхнула. Лёгкий румянец проступил на её бледных щеках, а в глазах мелькнуло то самое смятение, смешанное с зарождающейся надеждой.

И тут же, словно облив её ледяной водой, он продолжил куда отстранённей:

— Я не потерплю, чтобы мою репутацию портили потрёпанные башмаки и окровавленные ноги служанки. Внешний вид должен быть безупречен.

Повеление Ноктифера повисло в воздухе незыблемым указом. Но его исполнение уперлось в простую физическую преграду — единственный сохранившийся башмак на ноге Некрии и его изувеченный собрат, безнадёжно закатившийся в пыльный угол. Мысль о том, чтобы она прошла через половину дворца босиком, была столь же немыслима, сколь и возвращение к старым туфлям.

Мгновение Ноктифер стоял в нерешительности, его взгляд метнулся от её босой стопы к дверному проему. В голове молнией сверкнуло короткое, ясное, невыносимое решение — взять её на руки. Пронести, как ношу, как трофей, как нечто хрупкое и принадлежащее только ему. Мускулы на его руках непроизвольно напряглись, тело подалось вперед в порыве, который едва не сломал его железную волю. Он буквально ощутил в воображении вес её тела, тепло сквозь ткань платья, запах её волос. Это было бы сладким безумием, капитуляцией, публичным признанием в том, в чем он боялся признаться даже самому себе в глухой тишине библиотеки.

Внутренняя борьба исказила его черты, сделала взгляд диким и отстраненным. Он был готов приказать ей, заставить принять эту унизительную милость, но…

— Я… я пойду босиком, — тихо, но четко проговорила Некрия, словно угадав направление его мучительных размышлений. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к холодному каменному полу. — До кареты недалеко. А на… косые взгляды я как-нибудь переживу.

Ее голос был ровным, но в нем слышалась затаенная обида, щемящая гордость, заставлявшая ее предпочесть физический дискомфорт и унижение от чужих взглядов тому сокрушительному стыду, который испытала с минуту назад. Она сделала шаг вперед, поджав пальцы босой ноги, готовясь к холоду камня.

Ноктифер не стал спорить. Он лишь резко кивнул и, прежде чем выйти, его взгляд упал на стол. Движение было отработано до автоматизма — он протянул руку и подобрал первую попавшуюся книгу, лежавшую на самом краю, словно это была давно обдуманная необходимость, а не внезапный порыв. Книга стала его щитом, формальным предлогом, за которым можно было скрыть смущение и бурю противоречивых чувств. Сунув её в глубокий карман своего камзола, он, не глядя на Некрию, вышел из библиотеки, давая ей понять, что следует поторапливаться.

Их путь по звеняще-тихим коридорам стал для Некрии испытанием на прочность. Каждый её шаг отдавался приглушенным шлепком по отполированному мрамору, звучащим невероятно громко и постыдно. Она чувствовала на себе взоры слуг, придворных, стражников — удивленные, насмешливые, осуждающие. Она шла, глядя прямо перед собой, стараясь дышать ровно, ощущая, как жар стыда разливается по ее щекам.

Но очень скоро она заметила странную вещь. Стоило её взгляду, полному смущения, соприкоснуться с кем-то из встречающихся, как те слуги резко отворачивались, опускали глаза или вовсе пятились в сторону, делая вид, что заняты чем-то невероятно важным. Сначала она подумала, что это просто брезгливость, но потом уловила закономерность.

Ноктифер не произносил ни слова, не делал угрожающих жестов. Он просто… смотрел. И этого было достаточно, чтобы расчистить перед ней путь, оградив от любопытства и насмешек. Это была безмолвная, деспотичная защита.

Карета, поданная ко входу в северное крыло, оказалась роскошным, тщательно закрытым экипажем с затемненными стеклами — идеальное убежище от посторонних глаз. Ноктифер молча откинул подножку и жестом велел ей войти первой. Внутри, в полумраке, пахло кожей, воском и чем-то чуть сладковатым, успокаивающим.

Он устроился напротив, и как только дверца захлопнулась, карета тронулась. Ноктифер тут же откинулся на спинку сиденья. Из внутреннего кармана своего камзола он достал небольшую книгу в потертом переплете и погрузился в чтение.

Некрия старалась не смотреть на него. Устроилась у своего окна, однако взгляд снова и снова возвращался к книге в его руках. Сердце её ёкнуло. Это была та самая книга. Та, что валялась на столе, та, в названии которой фигурировал «Камень» и та, что была написана… Маэльгар.

«Маэльгар…» — мысленно прошептала она. Это его отец? Или просто совпадение имен? Может, это распространенное имя в высших кругах? Эти вопросы, как спасительные островки, возникли в бурном море её обид и смятения. Она ухватилась за них, пытаясь отвлечься от жгучего стыда, от его слов о том, что она — всего лишь слуга, чей внешний вид бросает тень на репутацию наследника. А ведь она впервые позволила себе чуть больше. Пусть и только мысленно.

Карета превратилась в камеру пыток, где палачом был он сам. Ноктифер уставился в раскрытую книгу, но строки расплывались перед глазами в бессмысленный узор. Внутренний монолог яростно бился в его сознании, как птица о стекло: «Не смотреть. Не думать. Не чувствовать».

Он заставил себя мысленно повторять одну и ту же фразу с начала поездки:«Камень не желает. Камень не чувствует». Но сквозь этот насильственный рефрен пробивался запах её кожи, смешанный с дорожной пылью, и воспоминание о её босых ногах на холодном камне.

Карета давно замерла, но Ноктифер, погружённый в свою внутреннюю битву, не заметил этого. Он не слышал уличного шума за толстыми стёклами, не видел, как Некрия неуверенно посмотрела на него, прежде чем окликнуть.

— Ваше высочество? Мы приехали.

Он не отреагировал. Продолжал впиваться взглядом в один и тот же абзац. Пальцы его, лежавшие на переплёте, были напряжены до дрожи.

Некрия, сжавшись от новой волны унижения, поняла это по-своему: он настолько погружён в свои мысли, что её присутствие стало для него пустым местом. Она медленно, почти с опаской, протянула руку. Но коснуться его руки, его плеча — это показалось ей невозможным, дерзостью. Вместо этого её пальцы легонько легли на край раскрытой книги, на ту самую злополучную страницу.

Эффект был мгновенным и пугающим. Ноктифер вздрогнул, словно от удара током. Его голова резко поднялась, взгляд, дикий и незащищённый, на миг встретился с её взглядом, прежде чем в нём вновь застыла привычная ледяная маска. Он судорожно захлопнул книгу, будто она обожгла ему пальцы.

— Я… я сказала, мы приехали, — тихо повторила Некрия, отдёргивая руку.

Он молча кивнул и вышел из кареты, не оборачиваясь и не предлагая ей помощи.

Бутик встретил их звенящей, натянутой тишиной. Хозяйка бросилась навстречу, но замерла, почуяв напряжение, исходившее от наследника.

Выбор туфель прошёл молниеносно. Ноктифер, не глядя на Некрию, тыкая пальцем то в одну, то в другую пару, выбрал самые мягкие, из тончайшей кожи, без единого намёка на грубый шов.

И тогда, не переводя духа, он обрушил на хозяйку новый приказ:

— Теперь платья. Несколько. Соответствующие.

Хозяйка, сбитая с толку, позволила себе робко улыбнуться.

— Но, ваше высочество, обычно ведь мы подбираем туфли к платью, а не наоборот…

Её слова замерли в воздухе. Ноктифер медленно повернул к ней голову. Он не нахмурился, не повысил голос. Он просто посмотрел. И в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь абсолютная, бездонная пустота, за которой угадывалась такая опасность, что у женщины перехватило дыхание. Она побледнела и, низко склонившись, прошептала:

— Конечно, ваше высочество. Сию же минуту. Совершенно с вами согласна.

Пока служанки суетились, принося один наряд за другим, Некрия стояла, ощущая себя манекеном. Или даже вещью.

Она не видела, как его взгляд, будто вор, крадучись скользил по её отражению в зеркалах, пока она примеряла платья. Не видела, как его горло сжималось, когда ткань мягко облегала её стан.

Бутик превратился в поле сюрреалистического испытания. Некрии казалось, что шёлковые и бархатные потоки изливались на неё бесконечной рекой. Одно платье сменяло другое: алое, как свежая рана; чёрное, как ночь без звёзд; синее, словно лёд в глубинах забытых озёр. Она уже потеряла счёт, теряла понимание и связь с реальностью. Зачем всё это? Её собственный серый сарафан был чист, скромен и вполне функционален.

Помощница хозяйки, юная тёмная с растерянными глазами, мелькала между стеллажами, тонула в море ткани и постоянно пропадала из виду, оставляя Некрию наедине с очередным творением портных. В воздухе витал напряжённый гул — хозяйка отдавала распоряжения у кареты, где бесшумные слуги упаковывали в бархатные чехлы десятки пар избранной Ноктифером обуви.

И вот, оставшись одна в примерочной, затянутой тяжёлым занавесом, Некрия столкнулась с проблемой. Платье, цвета тёмного вина, облегало её фигуру, как вторая кожа, но крошечная, коварная застёжка-молния на спине, в самом недоступном месте, поддалась лишь наполовину и намертво застряла. Она извивалась перед зеркалом, пытаясь дотянуться. Её пальцы скользили по гладкому металлу, не в силах ухватить крошечный язычок. Пот выступил на висках от усилий и нарастающей паники. Застрять в этом роскошном платье, стать посмешищем…

Отчаяние заставило её высунуть голову из-за занавеса. Помощницы нигде не было видно. Хозяйка — та решала вопросы у кареты. И тогда её взгляд упал на него.

Ноктифер стоял у стойки, вцепившись пальцами в полированное дерево так, что, казалось, вот-вот его расколет. Его спина была напряжена, взгляд устремлён в пустоту, но каждый его мускул, каждый нерв был настроен на неё, на её отражение в зеркалах, на каждый её вздох. Он видел её борьбу с застёжкой, видел, как алело от напряжения её лицо. Он не хотел подглядывать, как и не хотел отворачиваться.

— Ваше высочество… — её голос прозвучал тихо и смущённо. — Не могли бы вы… помочь? Не могу справиться.

Ноктифер медленно повернул голову. Движение его было неестественно плавным, будто он боялся резким жестом выдать бурю, клокотавшую внутри. Неспеша он подошёл к примерной, и итак небольшое пространство вдруг стало крошечным.

— Не двигайтесь, — прошептал он, опасаясь спугнуть собственное спокойствие.

Он боялся до неё дотронуться, боялся, что одно прикосновение к её коже сожжёт его дотла. Ухватился только за сам бегунок, намереваясь одним точным, аккуратным движением освободить её.

Но вместо аккуратного рывка его рука дёрнулась с неконтролируемой, подавленной силой. Раздался резкий, сухой звук рвущейся ткани — и металлические зубья, оторвавшись, безжизненно повисли на нитке. Молния была сломана. Платье испорчено.

Он замер, сжимая в пальцах металлический обломок, смотря на него с немым ужасом. В бутике воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь его собственным, сдавленным дыханием.

Стыд, ярость на себя и дикое, неконтролируемое желание — всё смешалось и ударило по затылку. Он видел, как Некрия обернулась, её глаза расширились от изумления.

Ему нужно было что-то сказать. Что-то, что скроет эту чудовищную слабость, эту потерю контроля. Голос прозвучал хрипло, вымученно, когда он вытолкнул из себя первое, что пришло в голову:

— Этот цвет… Он вам не идёт. Слишком ярок. Режет глаз.

— Я знаю, — тихо, но чётко согласилась Некрия, опуская глаза. Её пальцы сжали шёлк испорченного платья. — Я… я заплачу за него. Каждая монета.

«Заплатит».

Мысль пронеслась в его сознании, мгновенная, ясная и порочная. «Книга», — отчаянно просигналил мозг, пытаясь вызвать в памяти холодные постулаты.«Эмоция — трещина в граните. Привязанность — яд, растворяющий волю». Но эти слова рассыпались в прах перед простым, животным порывом.

Пусть платит. Но не монетой.

Его взгляд самопроизвольно упал на её губы, на миг задержался там, и он с физической ясностью представил себе её цену — один-единственный поцелуй. Всего один. Быстрый, как кража. Чтобы вспомнить, каковы они на вкус, смыть этим прикосновением горечь её слов и свой собственный стыд.«Камень не желает. Камень не чувствует», — всё твердил он себе.

Но тут же он осознал ужасающую правду: не сможет остановиться. Один поцелуй будет лишь первой каплей, которая обрушит плотину. Он не оторвётся. Его пальцы вцепятся не в металл молнии, а в её плечи, его губы будут требовать большего, его одержимость, долго сдерживаемая, поглотит их обоих целиком, здесь, в этой примерочной, на полу, среди обрывков дорогого шёлка. Он не просто потеряет контроль — он утонет в ней, и ему уже не будет дела до последствий.

Это осознание парализовало его сильнее любого страха. Он отшатнулся, резко разжал пальцы, и обломок молнии с лёгким звоном упал на пол.

— Не надо, — его голос прозвучал глухо. Он чувствовал, как трещит и рушится его каменная оболочка, обнажая беззащитную, пульсирующую плоть. — Забудьте. О платье. О… обо всём.

Он не смотрел на неё. Он не мог. Внутри него бушевала война между жаждой прикоснуться, и мужчиной, который так хотел выслужиться перед ней и получить похвалу за свои прорывы в обучении. И пока он стоял, отвернувшись, с бешено колотящимся сердцем, он понимал, что проигрывает эту войну с каждой секундой, что проводил рядом с ней.

Ноктифер сделал несколько шагов к выходу и внезапно остановился.

— Не получается, — тихо, но отчётливо произнёс он, и его слова повисли в воздухе, словно признание в самом страшном преступлении. — Я пытаюсь… но ничего не выходит.

— Вы об уроках? — неуверенно произнесла Некрия. — О том, что не сможете стать тем, кем хотят вас видеть...

Жалость и странная нежность шевельнулись в ней.

— Ваше высочество... — оживилась она, желая подобрать слова утешения. Шагнула к нему, из-за чего почти сразу упёрлась в мужчину. — Всё приходит с практикой. Вы обязательно...

— Оденьтесь, — оборвал он её, почувствовав лёгкое прикосновение тела к своей спине.

Он резко развернулся, и прежде чем она успела отпрянуть, его рука молниеносно рванула тяжёлую шторку примерочной. Ткань с глухим шуршанием сорвалась с колец и накрыла её с головой.

— Иначе...

Он стоял, тяжело дыша, сжимая в руке часть бархата, не в силах произнести угрозу, которая пугала его не меньше, чем должна была напугать девушку. Потом резко разжал пальцы, позволив ткани упасть к её ногам.

— Просто... оденься.

В этот момент дверь в зал-примерочную распахнулась. На пороге стояла хозяйка бутика с новым платьем на руках. Её взгляд метнулся от Ноктифера к Некрии, с которой только что упала шторка, к его бледному лицу и её растерянному виду.

— Всё в порядке, ваше высочество? — робко осведомилась она. — Ваша…

Ноктифер медленно повернулся. Его глаза были темны и пусты, а голос прозвучал обезличенно-спокойно.

— Закройте дверь, — тихо сказал он. — Кажется, время очередного урока.

Хозяйка, не говоря ни слова, покорно кивнула и отступила, притворив дверь.

Когда щелчок замка прозвучал в наступившей тишине, Ноктифер шагнул вперёд. Не к выходу, а к Некрии. Его пальцы мягко, но неумолимо вырвали из её рук сползающее платье, позволив ткани окончательно упасть на пол.

Он сделал шаг назад, проводя рукой по лицу, словно стирая с себя маску. Его взгляд, ещё секунду назад пустой и чёрный, теперь выражал лишь изнеможение.

— Слухи, — выдавил он, отвечая на немой вопрос в её глазах. — Если сейчас выйдет кто-то… или она… и увидит нас… Слухи о том, что наследник проводит время с наёмной слугой в примерочной… Это сыграет нам на руку.

Некрия медленно кивнула. Логично. Холодно. Расчётливо. Именно тому, чему она должна была его учить.

— Я понимаю, — прошептала она, подбирая с пола бархатную шторку и прикрываясь ею, как плащом. — Это… мудрое решение.

Она опустилась на маленький пуфик, поджав под себя босые ноги. Ноктифер же остался стоять, прислонившись к стене. Его взгляд уставился в одну точку на противоположной стене. Напряжение медленно, но верно сменялось гнетущей, неловкой тишиной. Они сидели так несколько минут, и чем дольше длилось это молчаливое ожидание, тем нелепее становилась их ситуация.

Именно это, видимо, и осенило Некрию. Желая показать свою полезность, свою преданность делу, она нарушила тишину, и её голос прозвучал неестественно громко:

— Только… это кажется неправдоподобным.

Ноктифер медленно перевёл на неё усталый взгляд.

— Ну, — она покраснела ещё сильнее, сжимая в пальцах край шторки. — Когда… когда происходит…это… — она с трудом выдохнула, избегая прямого слова, — обычно… шумно. С-стоны. Возгласы. А у нас… тишина.

— Тогда, — он оттолкнулся от стены, — научи. Покажи, как это… должно быть.

Некрия ахнула, отшатнувшись на пуфике. Её щёки пылали таким огнём, что, казалось, могли осветить собой всю комнату.

— Я… я не могу! — выпалила она в панике. — Я в этом… пло-плохой учитель! У меня…

Она опустила взгляд и еле громко закончила.

— Нет в этом опыта…

Цепь, на которую он сам себя посадил, лопнула с оглушительным треском.

Он не просто ожил. Он сорвался с места. В его глазах пылал не гнев, а то самое, долго сдерживаемое, всепоглощающее желание. Его мир сузился до её испуганных глаз, до её полуоткрытых губ, до треугольника нежной кожи на плече, выступающего из-под бархатной шторки. Уроки, притворство, долг — всё это ушло на второй план. Осталась только она.

Его внезапное движение, стремительное и полное дикой энергии, заставило её отпрянуть. Пуфик под ней качнулся, и она инстинктивно вцепилась в бархат шторки, как в спасительный якорь. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Мы можем… мы можем просто сымитировать! — выдохнула она, и в её голосе зазвучала отчаянная мольба. Она видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки, и приняла это за ярость, за разочарование в её непрофессионализме. — Я… я могу изобразить!

Она сделала жалкую попытку. Запрокинула голову, выдавила из себя короткий, надломленный вздох, больше похожий на стон задушенного животного, чем на звук страсти. Получилось настолько фальшиво и нелепо, что ей самой стало мучительно стыдно. Она тут же сникла, ощущая, как горит всё её лицо.

— Видите? — прошептала она, почти плача от унижения. — У меня не получается. Я… я не умею. М-может… может, вы начнёте? А я… я попробую подыграть.

Ноктифер стоял, не двигаясь. Вся его натура, всё его воспитание кричало ему остановиться, отступить, сохранить последние остатки контроля.

— Если бы я сам знал, с чего начать, — прорычал он так тихо, что это было скорее горьким признанием, вырвавшимся вопреки воле, чем ответом ей.

Она не расслышала, уловила лишь невнятный гул. И в своей отчаянной попытке исправить ситуацию, сказать что-то, что помогло бы, она нанесла последний, решающий удар.

— А что… что вас возбуждает? — выпалила она, сжимая шторку. — Может, если я буду это делать… это п-поможет?

Воздух в комнате застыл. Казалось, даже звук её голоса был осквернён этим прямым, неотёсанным вопросом, вырвавшимся из её, казалось бы, невинных губ.

Ноктифер медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не осталось ничего, кроме тёмного, бездонного пламени. Он сделал шаг вперёд.

— Не «что», — поправил её Ноктифер, и его голос прозвучал обволакивающе и смертельно опасно. — Кто.

— Кто? — переспросила она шёпотом.

Он не выдержал её взгляда. Его собственный, полный огня, опустился вниз, скользнул по её босым ногам, нервно поджатым под ней; по изящным лодыжкам, ещё розовым от недавней дороги.

— Ноги, — выдавил он, не подумав. — Ваши… ноги.

Некрия, всё ещё не понимая, но повинуясь какому-то глубинному инстинкту, медленно вытянула из-под себя ноги. Они были бледными, изящными, с высоким подъёмом и аккуратными пальцами. Подтёки уже побледнели, а остатки мази под своим блеском скрыли мелкие царапины от башмаков.

Ноктифер медленно опустился перед ней на одно колено. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к её ступням. Протянул руку, однако не дотронулся, замер в сантиметре от её кожи. Его пальцы… дрожали.

Тишина снова затянулась, став невыносимой. Некрия, сбитая с толку этой паузой, этой странной, почти болезненной нерешительностью, не выдержала.

— Н-ну что? — прошептала она. — У-уже?..

Он поднял на неё взгляд. Сначала растерянный, почти испуганный. Потом его глаза снова скользнули по её ногам.

— Вы читали договор? — спросил он негромко. — Тот, что подписали с моими родителями?

Некрия, ошарашенная этим неожиданным поворотом, кивнула.

— Читала.

— Тогда вы должны знать, — он произнёс это чётко, отчеканивая каждое слово, — что при заключении контракта на услуги с королевской семьёй… все права на служащего переходят заказчику. Без ограничений. Мы условно… купили не только ваши уроки. Но и вас. Всю.

Она снова кивнула, на сей раз медленнее. Она знала. Этот пункт был написан мелким шрифтом, но он был. Она всегда отгоняла от себя эту мысль, так как Берта изначально предупредила её, что королевская семья — совершенно иной уровень заказчика. Что Маэль, что Лили, что добродушный Ноктифер в случае необходимости могли убить Некрию и без этой формальности в виде бумажки и пары подписей. Однако ради сохранения статуса решили заверить всё официально.

— Так вот, — он выдохнул, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, жгучая боль. — Я с этим… не согласен.

Он снова посмотрел на неё. В его глазах она увидела отчаянную, почти детскую честность.

— Поэтому я… я прошу разрешения. Можно я… коснусь вас?

Её сердце остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью. Всё внутри кричало от противоречия: он — наследник, обладающий всей властью, унижается до просьбы. Это неправильно, так не должно быть — она же сама ему об этом твердила. И сама же нарушала собственные слова.

— Если… если это необходимо, — прошептала она, опуская глаза. — Для… для урока. То… да.

Будто боясь спугнуть, кончиками пальцев он коснулся её кожи чуть выше щиколотки. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, почти невесомым. И этого оказалось достаточно.

Непроизвольный, тихий стон вырвался из её груди — короткий, прерывистый, совершенно искренний. Она тут же в ужасе захлопнула ладонью рот, глаза её расширились от стыда и непонимания.

— Простите! — выдохнула она сквозь пальцы. — Я не… я не хотела!

Звук её стона, этого крошечного, непроизвольного звука, прозвучал в тишине громче любого взрыва. Для Ноктифера он стал одновременно и оправданием всех его мук, и приговором. Он не отдёрнул руку. Наоборот, его пальцы, будто получившие подтверждение, чуть сильнее прижались к её коже, ощущая подушечками тонкую, почти невесомую структуру, тёплую и живую.

— Не извиняйтесь, — в его голосе слышалось нечто смиренное, почти благоговейное изумление. — Это… это и есть тот самый звук. Правдивый.

Он медленно провёл пальцами чуть выше, к её икре, следя за реакцией. Некрия сглотнула, всё ещё прижимая ладонь ко рту, но уже не в силах скрыть дрожь, пробежавшую по её телу. Её взгляд был прикован к его руке.

— Видите? — прошептал он. — Не нужно притворяться. Нужно просто…

Его прикосновение стало чуть увереннее. Он обводил контур её косточки, скользил по напряжённой икре, и каждый миллиметр продвижения отзывался в ней новыми, странными ощущениями — щекотка, смешанная с жаром; стыд, переплетающийся с любопытством.

— Я… я не понимаю, — выдавила она, наконец опуская руку. Её губы дрожали. — Это же просто… ноги.

Он наклонился ниже, и его дыхание коснулось её кожи. Некрия замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Его губы почти касались её щиколотки, когда он прошептал:

— Позволь мне…

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Но её тихое, прерывистое дыхание и отсутствие попыток отстраниться стали для него единственным разрешением, в котором он нуждался. И когда его губы, наконец, коснулись её кожи в самом нежном, исцелённом месте, она не закричала. Она просто закрыла глаза, позволив миру сузиться до этого единственного, жгучего прикосновения, которое было одновременно и падением, и спасением.

Его губы были сухими и горячими. Они прикоснулись к её коже с нежностью, и Некрия почувствовала, как по всему её телу пробежали мурашки. Это было непохоже ни на что из того, что она могла представить. Никакой грубости, никакой поспешности — только томительное исследование.

Он не целовал её. Он прикасался. Сначала губами к той самой точке над щиколоткой, где заживала рана. Потом его дыхание смешалось с её дыханием, когда он переместился чуть выше, к нежной внутренней стороне икры.

— Ты… ты дрожишь, — прошептал он, уткнувшись лицом в её ногу.

Она не могла ответить. Всё её существо было сосредоточено на этом невероятном ощущении — его губы на её коже, его пальцы, мягко лежащие на её колене, будто боясь, что она сбежит.

Он поднял взгляд. Его глаза в полумраке показались ей абсолютно чёрными.

— Скажи, и я остановлюсь, — тихо произнёс Ноктифер и соврал, пускай едва слышно: — Навсегда.

Это была последняя попытка оградиться, последний шанс сохранить хоть какую-то видимость контроля. Но контроль был потерян. Потерян в тот миг, когда его губы коснулись её кожи, а она не оттолкнула его.

Вместо ответа она медленно, почти неверя самой себе, провела ладонью по его волосам. Они оказались удивительно мягкими. Этот жест, этот крошечный порыв, стал для него тем же, чем её стон стал для неё — приговором.

С глухим стоном, исходящим из самой глубины его груди, он снова приник к её ноге, но теперь в его прикосновениях появилась новая нота — отчаянная, голодная. Его губы стали более настойчивыми, его пальцы сжали её лодыжку чуть сильнее, удерживая её на месте.

Некрия запрокинула голову, упираясь затылком в прохладную стену. Её пальцы всё ещё были в его волосах, и она сама не понимала, то ли она пытается его оттянуть, то ли притянуть ближе. Мир расплывался, сужаясь до этого маленького пуфика, до его прикосновений, до жара, разливающегося по её жилам.

— Я не понимаю, — снова прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. — Что ты со мной делаешь…

Ноктифер поднял голову.

— Я тоже не понимаю, — признался он с той же болезненной честностью. — Но я не могу остановиться.

И он продолжил, а она позволила, и в этом молчаливом согласии, в этой тихой капитуляции, их странный, извращённый урок, наконец, приобрёл смысл, ужасный и прекрасный одновременно.

Его прикосновения становились все более смелыми. От лодыжек он поднялся к её икрам, затем к коленям.

— Здесь… — он провел пальцем по внутренней стороне её бедра, и она непроизвольно сжалась. — Ты вся дрожишь.

Он не просто касался её — он запоминал каждую реакцию, как будто пытался запечатлеть этот момент в вечности.

Некрия больше не пыталась понять. Она просто чувствовала. Её пальцы вцепились в бархат пуфика, когда его губы коснулись нежной кожи выше колена. Это было уже слишком интимно, слишком откровенно.

— Пожалуйста… — прошептала она, сама не зная, о чем просит — остановиться или продолжить.

— Ты сказала «да», — напомнил он тихо. — Для урока.

Но в его голосе не было насмешки. Была лишь та же борьба, что и в ней — между долгом и желанием, между разумом и инстинктом.

Ноктифер медленно поднялся. Теперь он стоял над ней, а она всё ещё сидела на пуфике, чувствуя себя невероятно маленькой и уязвимой.

— Встань, — мягко приказал он.

Она повиновалась. Ноги её подкашивались. Бархатная шторка соскользнула на пол, но сейчас это уже не имело значения. Он смотрел на неё — действительно смотрел — и в его взгляде было нечто такое, от чего перехватывало дыхание.

— Теперь ты, — сказал он, и его руки легли на её талию. — Я ведь тоже должен…

Её глаза расширились от ужаса и предвкушения. Она не умела. Она не знала, что делать. Но её тело, казалось, помнило то, чего не знал разум. Её руки сами поднялись, коснулись его груди, почувствовали бешеный стук его сердца под тонкой тканью рубашки.

И тогда случилось то, чего не мог предвидеть никто из них.

Дверь в примерочную с грохотом распахнулась, вырвав их из хрупкого мира, который они так кропотливо создавали. На пороге, бледная как полотно, стояла хозяйка бутика. Её руки дрожали, а в глазах стоял неподдельный страх.

— Ваше высочество! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — Прошу прощения, но… ваш отец… Повелитель… Он уже давно здесь. И более он не намерен ждать.

Слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Но вместо ожидаемой паники в глазах Ноктифера было только нарастающее недовольство. Он не отпрянул от Некрии. Наоборот, его рука инстинктивно сжала её талию крепче, прижимая к себе в почти вызывающем жесте.

— Передай моему отцу, что наследник занят.

Хозяйка ахнула, глаза её стали ещё шире. Она явно не ожидала такого ответа.

— Но… но ва… ва…Пове...

— Если он хочет поговорить, пусть ждёт.

Некрия, всё ещё прижимая к груди бархатную шторку, смотрела на него с восхищённым ужасом. Это была та дерзость, идущая из самой глубины его существа. Та самая, которой она тщетно пыталась его научить.

Хозяйка, не в силах вынести его взгляд, ретировалась, беспомощно бормоча что-то под нос. Когда дверь закрылась, Ноктифер медленно повернулся к Некрии.

— Кажется, — прошептал он, его губы снова оказались в сантиметре от её кожи, — мы только что подлили масла в огонь.

— Это… опасно, — выдохнула она, но её руки сами потянулись к нему, пальцы вцепились в складки его рубашки.

И тогда снаружи, сквозь дверь, донёсся новый голос — низкий, как отголосок подземного толчка, и абсолютно бесстрастный.

— Сын. Твоя минута истекла.

Это был голос Маэля.

Ноктифер замер на мгновение, его взгляд встретился с взглядом Некрии. В нём не было страха. Был вызов.

— Кажется, спектакль начинается, — тихо сказал он ей. — Готова сыграть свою роль до конца?

Дверь в контору Берты захлопнулась за спиной Некрии с таким глухим стуком, будто навеки отсекала её от того безумия, что осталось в бутике. Она стояла, прислонившись к деревянной панели, и вся дрожала мелкой, предательской дрожью.

Берта сидела за своим столом, не поднимая глаз от разложенных свитков. Её перо скрипело, ровное и безразличное. Всё было в точности как и в прошлый раз.

— Берта… — начала Некрия, и голос её сорвался, звуча хрипло и неуверенно.

— Нет.

Некрия замерла, рот её остался приоткрытым. До неё наконец-то начало доходить. Не умом — телом. Каждой порой кожи, которая ещё помнила прикосновение его губ, его рук, его... внимания. Её захлестнуло. Захлестнуло с такой силой, что она перестала думать, перестала анализировать, перестала бояться. Она просто была. И теперь, когда волна отступила, оставив её на холодном берегу реальности, её накрыла новая — леденящая волна осознания — что же я натворила?

Берта наконец подняла на неё взгляд. Холодный, оценивающий. Он скользнул по её бледному лицу, по бархатной шторке, нелепо драпировавшей её плечи поверх голого тела, по босым, запачканным уличной грязью ногам.

— Я даже не стану спрашивать, — произнесла Берта ровным, лишённым всякого любопытства тоном, — о причинах твоего нынешнего… вида.

И тут Некрия вспомнила. Его последний, отчаянный шёпот, когда он проталкивал её через толпу слуг, застывших в почтительном и одновременно шокированном молчании: «Беги». Он не сказал — куда. И её ноги, движимые слепым инстинктом, сами принесли её сюда. К началу. К Берте.

— Он… это был его приказ, — прошептала она, пытаясь найти хоть какую-то опору в этой рушащейся реальности.

— Не сомневаюсь, — Берта усмехнулась, и это было сухое, беззвучное движение губ. — Юноша явно делает успехи в искусстве провокации. Жаль, что ценой твоей репутации. Если, конечно, — её взгляд стал острым, как бритва, — у наёмной слуги может быть что-то вроде репутации.

Берта смотрела на неё несколько долгих секунд. Казалось, она взвешивала что-то на невидимых весах. В конечном счёте снова взяла перо, хоть и не спешила приступать к письму.

— А теперь выйди. Приведи себя в порядок.

Некрия стояла, не в силах сдвинуться с места.

— Берта, — её голос задрожал. — Что если…

Берта медленно подняла отстранённый взгляд.

— Ты — обычный тёмный. Слуга, что чуть значимее мелкого грима и гораздо бесполезнее полукровок.

Некрия сглотнула.

— Ты же помнишьэто?

Берта сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание девушки.

— Мы знакомы почти одиннадцать лет. И я бы не хотела, чтобы этот год стал последним.

Вытащив из верхней полки стола ключ, она протянула его Некрии.

— Комната на первом этаже. Приведи себя в порядок.

Поздний вечер

Некрия стояла в просторном кабинете Маэля, чувствуя, как подколенные сухожилия подрагивают от напряжения. Она ожидала всего — гнева, насмешки, холодного приговора. Но только не того, что услышала.

Маэль сидел за широким деревянным столом. Его пальцы были сложены домиком. Он рассматривал её с тем же выражением, с каким изучал бы новый вид оружия — с безразличным любопытством.

— Неплохо, — произнёс он наконец, и его голос, низкий и ровный, заполнил комнату. — Дерзко. Театрально. Публично. Слух о том, что мой сын настолько одержим служанкой, что выставляет её напоказ в таком... компрометирующем виде, уже разносится по всему дворцу.

Некрия застыла, не веря своим ушам. Похвала? От Повелителя?

— Однако, — он продолжил, и его взгляд стал острее, — роман с одной-единственной служанкой, какой бы страстный он ни был, — это риск. Это выглядит как слабость. Как искренняя привязанность. А искренность, — он произнёс это слово с лёгкой гримасой, — плохая валюта при дворе.

Он откинулся на спинку кресла.

— Одинокий порыв можно списать на юношеский максимализм. Но если ты хочешь, чтобы этот спектакль принёс пользу, то тебе нужно заставить его проделать подобный трюк с другими.

Некрия молча продолжала слушать его.

— С дочерьми моих вассалов. Со знатными особами. Пусть он флиртует, оказывает знаки внимания, устраивает подобные сцены на глазах у всех. Тогда его интерес к тебе будет воспринят не как роковая страсть, а как... дурной вкус. Каприз. Мимолётное увлечение на фоне других таких же. Это выставит его ветреным, легкомысленным, но не уязвимым. Ты станешь просто одной из многих в его коллекции. Случайностью. А случайность, — он усмехнулся, — не может быть слабостью.

Он не просто видел их спектакль. Он уже просчитал его на десять ходов вперёд. И её роль в этом плане была не жертвой и не фавориткой, а... приманкой. Инструментом для создания нужного имиджа его сыну.

— Вы хотите, чтобы я... уговорила его флиртовать с другими? — прошептала она.

— Я хочу, чтобы ты сделала то, ради чего тебя наняли, — поправил он её холодно. — Обучила его правильному поведению. А правильное поведение наследника включает в себя создание определённой репутации. Репутации игрока, а не романтика. Сделай так, чтобы эта страсть казалась поверхностной и размытой. Поняла?

— А если... если он не захочет? — тихо спросила она.

Маэль медленно поднялся из-за стола.

— Тогда, — произнёс он мягко, и в этой мягкости было больше угрозы, чем в любом крике, — ты станешь для него не инструментом, а проблемой. А проблемы, — он повернулся к окну, спиной к ней, — в моём королевстве имеют обыкновение... исчезать.

Он дал ей указания. Чёткие, безэмоциональные. Каких девушек представить ему, при каких обстоятельствах, как себя вести.

План Маэля был безупречен, жесток и абсолютно логичен. И для его выполнения ей предстояло совершить самое трудное — убедить Ноктифера, что её прикосновение, её стон, её смущение... всё это было не более чем хорошо разыгранной сценой. Частью большого спектакля, где у неё была роль, но не было права на подлинные чувства.

Она шла по коридорам, не видя ничего перед собой, когда из ниши перед ней возникла тень.

— Некрия.

Голос Ноктифера был тихим, но в нём слышалось напряжение.

Она остановилась, не в силах поднять на него взгляд. Образы других девушек, которых ей предстояло подсунуть ему, уже стояли перед глазами. Дочери маркграфа с бараньими рогами. Племянницы канцлера с крыльями летучей мыши.

— Мой отец... — начал он, но она резко перебила, поднимая голову. На её лице была та самая маска услужливой, немного смущённой служанки, которую она натягивала все эти недели.

— Всё в порядке, ваше высочество. Всё идёт по плану.

Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось недоумение, смешанное с растущей тревогой.

— Какой план? — его голос прозвучал резко. — На этот раз?

— Мы добились нужного эффекта. Слухи пошли. Теперь... теперь нужно их закрепить. Показать, что ваш интерес ко мне... — она сделала паузу, подбирая слова, которые резали её изнутри, — ...лишь часть вашего нового образа. Как я уже когда-то вам говорила.

Он равнодушно перевёл взгляд ей за спину – на дверь, ведущую в кабинет Маэля.

— Ваш отец прав, — продолжала она, глядя куда-то мимо его плеча, в пустоту коридора. — Одна служанка — это слабость. Десяток знатных невест — это стратегия. Вам нужно флиртовать. Делать намёки. Приглашать их на... частные встречи.

Она произнесла это последнее слово с особой ясностью, давая ему понять весь ужасающий подтекст. С трудом заставила посмотреть ему прямо в глаза… А он, к удивлению, уже чему-то искренне улыбался.

Прошло несколько дней. Дворец, обычно погружённый в размеренную, почти гробовую тишину, гудел, как растревоженный улей. Повсюду сновали слуги, драившие паркет до зеркального блеска, развешивавшие гирлянды и перетиравшие фамильное серебро. Шла подготовка к Пробному балу.

Лили стояла на балконе своих покоев, медленно потягивая терпкое, почти чёрное вино. В её юности балы были еженедельным ритуалом, а приём гостей — ежедневной нормой. Эта приятная, бурлящая суета, постоянная смена лиц, шелест платьев и музыка… Всё это умерло с рождением Ноктифера. Двери дворца захлопнулись, чтобы скрыть его «недостаток» от посторонних глаз. И вот теперь они снова распахивались — не для веселья, а для новой стратегической игры.

Утреннее вино натощак слегка пьянило, затуманивая реальность и приглушая вечное внутреннее напряжение. Поэтому шаги за спиной Лили услышала не сразу, лишь когда они прозвучали совсем рядом.

Она обернулась. В дверном проёме стояла Некрия, скромно опустив взгляд.

— Ваше величество, — девушка поклонилась. — Я пришла с докладом о готовности к завтрашнему балу.

Лили лениво кивнула, делая ещё один глоток.

— Сколько среди приглашённых тех, кого ты, следуя указаниям моего… супруга, сочла «подходящими претендентками» для перевоспитания моего первенца?

— Семь, ваше величество, — чётко ответила Некрия и сильнее сжала блокнот в руках. — Дочери маркграфов, племянница канцлера, одна благо…

— Довольно.

Эта информация на деле не вызвала у Лили ничего, кроме скуки. Зато было другое. То, что она посчитала достойным своего внимания.

— А как продвигается… подготовка наследника? — она повернулась к Некрии. Казалось, та видела девушку насквозь. — Говорили, вы все эти дни активно оттачиваете с ним азы распутства.

На лице Некрии дрогнула тень. Она опустила глаза ещё ниже.

— Мы… работаем над этим, ваше величество.

— «Работаем», — Лили с лёгкой усмешкой повторила это слово. — Интересно, в чём именно заключается эта работа? Он демонстрирует тебе непристойные жесты между страницами трактатов об искусстве? Или читает похабные сонеты, поливая розы?

Губы Некрии сжались. В её молчании был горький ответ.

— Он вас игнорирует, — констатировала Лили без всякого сомнения. — Вы ходите за ним по пятам, как тень, пытаясь втиснуть в его расписание «уроки разврата», а он… ходит в библиотеку. Поливает свои жалкие цветочки. И ловко уворачивается от любых ваших попыток, стоило вам лишь заикнуться.

— Н-не сомневайтесь, ваше величество. Завтра, в пятницу, всё будет в лучшем виде. Н-на-аследник...

Лили вздрогнула. Бокал чуть не выскользнул из её пальцев.

— Пятница... — прошептала она и отшатнулась от балкона. Её взгляд стал отсутствующим, устремлённым в какую-то внутреннюю бездну. — Да. Конечно. Но неделя…

Она обернулась к Некрии, и та увидела в её глазах невыносимую смесь страха, отвращения и горькой иронии.

— В лучшем виде, — Лили горько усмехнулась. — О, не сомневаюсь. Завтра он будет безупречен.

Некрия молча кивнула.

— Вежлив, обходителен, возможно, даже согласится пофлиртовать с парой этих... девиц, чтобы произвести нужное «грязное» впечатление. Всё будет идеально, — Лили сделала шаг вперёд. Её шёпот стал ледяным и ядовитым. — Потому что завтра пятница. А в пятницу вечером он приходит ко мне.

Некрия замерла. Не то.

— И чтобы ничто не могло помешать этому... священнодействию, он приведёт в идеальный порядок всё вокруг.

Лили отвернулась. В её позе была такая беззащитность, которую она никому раньше не показывала. И вот Некрия — та, что стала первой, и, возможно, последней… Так бездумно пропустила её оплошность. А всё потому, что слова, произнесённые Лили, никак не шли у девушки с образом Ноктифера.

— Я... я почти забыла, — всё шептала Лили, больше не обращаясь к Некрии, а глядя на бокал. — За эти дни... после того вечера... я позволила себе надеяться, что что-то изменилось. Но… И я... я не знаю, хватит ли у меня сил снова отказать.

Ей нужно было говорить о чём-то, о чём угодно, лишь бы не думать о завтрашнем вечере. О его шагах в коридоре. О скрипе двери.

— Откуда ты? — вдруг спросила она, и голос её прозвучал неестественно громко и развязно. Вино делало своё дело, ослабляя привычный контроль. — Родом. Я никогда не спрашивала.

Некрия, всё ещё потрясённая предыдущей сценой, на мгновение растерялась.

— Я... из предместий Мервии ваше величество. С окраины.

Лили медленно кивнула, пригубив вина.

— Жалкое место... Да, помню. Там эти... склизкие, шестилапые жабы по ночам поют. Ужасный звук.

Некрия невольно улыбнулась.

— Да. Но местные говорят, что если поймать такую жабу и... прошептать ей на ухо самое сокровенное желание, а потом отпустить, то...

— ...оно сбудется, но вывернутое наизнанку, — вдруг чётко и безжалостно закончила за неё Лили.

Она повернулась к Некрии. На её губах играла странная, кривая улыбка — первая за этот разговор, но в ней не было ни капли радости. Была лишь горькая, уничижительная ирония.

— Да, — прошептала Некрия, удивлённая и смущённая. — Именно так. Вы... вы знали?

Улыбка на лице Лилит мгновенно исчезла, словно её смыло волной внезапной, тошнотворной тоски. Она отставила бокал так резко, что вино расплескалось на пол.

— Знала, — её голос снова стал глухим и пустым.— Мне... тоже когда-то рассказывали эту сказку. Очень давно.

Она отвернулась к балкону, её плечи напряглись. Попытка отвлечься обернулась ещё одним ударом — воспоминанием о времени, когда глупые суеверия ещё могли казаться забавными, а не злой насмешкой. Теперь же всё в её жизни, включая самые невинные сказки, казалось, сбывалось именно так — вывернутое наизнанку.

— Выйди, — тихо произнесла Лили. — Доклад... принят.

Некрия молча поклонилась и вышла из покоев Лили.

Главной её задачей теперь было донести до наследника «рекомендации» Маэля. Она двинулась по коридору, уже зная, где его искать — в библиотеке.

Он сидел за тем же столом, но книга перед ним была закрыта. Просто смотрел в окно, и его профиль казался усталым и отстранённым.

— Ваше высочество, — тихо окликнула его Некрия, останавливаясь на расстоянии от него.

— Некрия, — произнёс он, и это звучало как констатация факта. — Отец прислал… вас с новыми указаниями?

Она кивнула, подходя ближе.

— Завтра бал, — начала она, стараясь говорить деловито и бесстрастно. — Среди гостей будут семь девушек из знатных семей. Ваша задача — флиртовать, делать комплименты, намекать на... возможность дальнейшего общения.

— И как, по мнению моего отца, мне следует это делать? — спросил он устало. — Есть подробная инструкция? Сколько раз подмигнуть, на какой слог вздохнуть?

— Вам нужно выглядеть... заинтересованным, — выдавила Некрия, чувствуя, как горит её лицо. — Проявить инициативу. Может быть, пригласить одну из них на танец, а потом... ненадолго исчезнуть из зала. Чтобы вызвать пересуды.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая угроза.

— Прости, я слишком измотан, — он растёр ладонью лицо и прокрутил плечами. — Последние дни...

Он не закончил, но его взгляд скользнул по её руке, словно вспоминая своё прикосновение. Тот запах, те ощущения…

— Я делаю всё возможное, чтобы завтраш…

— Я сделала что-то не так?.. — перебила она, опуская глаза. — П-простите, мне не стоило…

Он её поцеловал. Так же внезапно, как и оторвался от её губ. На щеках ещё розовели следы его пальцев, когда Ноктифер уже остановился у выхода из библиотеки.

— Передайте отцу, что его воля будет исполнена, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра я буду самым распутным демоном на всём балу. Доволен ли он будет зрелищем — это уже не моя забота.

Воздух в бальном зале дворца был густым и сладким, словно испарения от редких духов, смешанные с ароматом ночных цветов. Хрустальные люстры, в которых плясали тысячи заточенных магических огней, заливали зал ослепительным сиянием, превращая паркет в отполированное до зеркальности тёмное озеро, а позолоту стен — в жидкое солнце. Пёстрое море гостей колыхалось в такт музыке, и это зрелище, должно быть, захватывало дух. Но для Лили оно было лишь дорогой, кричащей декорацией к её личной драме.

Она стояла у трона, сжимая в руке очередной бокал. Ещё один глоток — и тревога, свившая под сердцем колючее гнездо, притупится. Ещё один — и тень предстоящей ночи станет менее чёткой, расплывчатой.

Самое ужасное заключалось в том, что, проклиная этот вечер и его неумолимый финал, она предательски и постыдно ждала его. Её тело, изголодавшееся по хоть какому-то вниманию, по физическому подтверждению того, что она существует для него не только как символ, сжималось в сладком предвкушении. Эта внутренняя борьба — между обидой и тоской, между гордостью и потребностью — разрывала её изнутри.

Рядом, недвижная и величавая, как тень самой власти, высилась фигура Маэля. Его присутствие было таким же весомым и ощутимым, как мрамор колонн, окружавших зал.

— Ты пьешь слишком быстро, — его голос, низкий и ровный, прозвучал прямо у её уха, заставив её вздрогнуть. Он мягко, но неотвратимо взял её бокал из ослабевших пальцев и поставил его на поднос проходящего слуги. — Вино — плохой союзник. Оно крадет контроль, а не дарует силы.

Он посмотрел на неё. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не понимание, нет, скорее аналитическая оценка её состояния.

— Лили, — произнёс он, и его протянутая рука в тонкой кожаной перчатке была не приглашением, а приказом, облачённым в светскую форму. — Танец.

Она замерла, её взгляд скользнул с его руки на бесстрастное лицо. Сердце сжалось от горькой насмешки.

— Первый танец королевской четы, — произнесла она тихо. — Как я могла забыть об этой… церемонии.

Музыка сменилась — зазвучали первые, торжественные аккорды королевского павана. Все взгляды в зале, скрытые и откровенные, устремились на них. Лили медленно, с грацией, отточенной годами вынужденного одиночества, опустила свои пальцы на его ладонь.

Маэль повёл её по паркету с безупречной точностью. Его движения были выверенными, лишёнными намёка на лирику или спонтанность. Словно с наступлением ночи на протяжении долгих-долгих лет он оттачивал движения одного единственного танца.

Лили же покорно следовала за ним. Её тело помнило каждый шаг, но душа витала где-то далеко, безучастно наблюдая за этим тщательно отрепетированным спектаклем со стороны.

— Ты сегодня особенно напряжена, — вдруг заговорил он.

Его дыхание не коснулось её кожи, оно будто замерло в воздухе между ними.

— Вся наша жизнь — это вечное напряжение, — она заставила губы растянуться в светскую, безжизненную улыбку.

— Это всё?

Лили в непонимании взглянула на супруга и тут же отвернулась.

— Твоё лицо сейчас говорит больше, чем ты думаешь.

Она дрогнула, едва заметно.

— О чём же… о чём оно говорит?

— О борьбе, — ответил он, выполняя очередной поворот. — Но я не понимаю, с чем ты борешься. Словно с чем-то неизбежным.

Она опустила глаза. Не ответила.

Последние аккорды павана отзвучали, растворившись в гуле голосов. Лили застыла в финальной позе, её рука всё ещё покоилась в руке Маэля, дыхание сбилось от нахлынувшего волнения. Она ждала холодного, церемонного поклона, который поставит точку в этой пытке. Но вместо этого Маэль неожиданно поднёс её руку к своим губам. Затянувшаяся пауза заставила замереть обоих. И тогда Маэль поднял взгляд.

Их глаза встретились. И в его обычно непроницаемом, тёмном взоре она увидела нечто более сложное и пугающее. Глубокое, пристальное внимание. В этом взгляде читался безмолвный вопрос, трезвая оценка и нечто ещё, чего она не могла понять, но что обожгло её душу так, что она резко одёрнула руку.

— Благодарю за… танец.

В ушах стоял оглушительный звон, в глазах плясали тёмные пятна. Лили устремилась прочь с паркета. Шла с вымученной гордостью, но взгляд её был беглым и испуганным, а щёки пылали предательским румянцем. Её пальцы сами потянулись к подносу ближайшего слуги, схватив полный бокал. Из-за резкости движений жидкость брызнула на её перчатки. Испорчено.Всёиспорчено.

Пока она пыталась прийти в себя, Маэль остался стоять на месте, его взгляд медленно скользнул по залу, анализируя обстановку. Найдя сына, он замер.

То, что он увидел, заставило его брови чуть приподняться. Ноктифер полулежал на одном из бархатных диванов, его голова покоилась на коленях у смеющейся девушки с пятнистой, словно у ящерицы, кожей.

В его расслабленной позе, в мутном взоре и небрежной улыбке читалась не наигранная, а самая что ни на есть подлинная развязность.

Оказалось, наследник, соревнуясь в отчаянии с матерью, нашёл свой способ справиться с вечером — и напился ещё до его начала.

Маэль наблюдал за сыном с невозмутимым спокойствием. Развязность Ноктифера, его пьяная отрешённость, были тем самым «успехом», которого он добивался, но вид их не вызвал ни удовлетворения, ни гнева. Лишь холодную констатацию факта: метод сработал, но инструмент дал трещину. Наследник не просто играл роль — он ломался под её тяжестью.

Едва заметный жест пальца — и к Владыке немедленно подошли двое стражей в ливреях.

— Наследник переутомился, — произнёс Маэль, его голос был тих, но резал гул зала. — Проводите его в покои.

Стражи склонили головы в безмолвном повиновении.

Тем временем Лили, прислонившись к прохладной спинке трона, залпом осушила бокал, не ощущая ни изысканного букета, ни терпкого послевкусия. Её взгляд, затуманенный вином и тоской, скользнул по залу и замер на знакомой сцене: стражи, приближающиеся к дивану; бледная как полотно Некрия, что-то тревожно шепчущая Ноктиферу; её тонкие пальцы, пытающиеся осторожно высвободить его руку из цепких объятий девушки с кожей то ли ящерицы, то ли рыбы.

Его подняли под руки — безвольную, податливую ношу. Ноги его заплетались, а голова в бессилии склонилась на грудь. Некрия шла рядом, её скромное платье казалось чем-то постыдным на фоне красочных нарядов гостей. А взгляд её был прикован к полу, словно в его трещинах она пыталась найти ответы на не заданные вопросы.

Дорога до покоев наследника промелькнула словно дурной сон, смазанный вереницей слуг и бесконечными коридорами. Слуги бережно уложили тело наследника на кровати и так же безмолвно растворились в полумраке, оставив Некрию одну в центре огромной, погружённой в полутьму комнаты. И вместо гула бала — прерывистое дыхание Ноктифера и бешеный стук её собственного сердца.

Она стояла, не решаясь приблизиться. Её руки бессмысленно теребили складки платья.

Внезапно Ноктифер пошевелился. Он с трудом приподнялся на локте, его глаза, затуманенные хмелем, с трудом сфокусировались на её фигуре.

— У-уходишь? — его голос прозвучал хрипло и разбито.

Некрия сделала нерешительный шаг назад, к двери.

— Н-не уходи… — это была уже не просьба, а мольба, вырвавшаяся из самой глубины его искалеченной души. Он протянул к ней руку, и в этом жесте была такая беззащитная, детская уязвимость, что все её инструкции, весь её долг рассыпались в прах. — П-пожалуйста. Останься. В этой тишине… я слышу их шёпот.

Он не произнёс больше ни слова. Просто смотрел на неё, и в его затуманенном взгляде стояла такая бездонная, неприкрытая тоска, что у Некрии перехватило дыхание.

Медленно, всё ещё сопротивляясь его словам, она сделала шаг вперёд. Пока не оказалась у кровати.

— Я… не уйду, — прошептала она. — Но вам нужно отдохнуть.

Ноктифер слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули.

— Отдых… — он выдохнул чем-то сладким и терпким. — Это когда перестаёшь чувствовать? Н-научи. Я отдам… всё королевство за такой навык.

Он отвернулся.

— Это было отвратительно, — его шёпот был едва слышен. — Глаза. Голоса. Вино. И я… я никогда в жизни не пробовал его до сегодня. И не уверен, что захочу повторить.

Он сжал пальцами переносицу, словно пытаясь выдавить из себя хмельную муть.

— А эти при… прикосновения… Сначала я старался. А потом… потом они сами начали тянуться ко мне. Их руки, их взгляды… Мне было так… Я чувствовал себя грязным.

Некрия слушала, затаив дыхание. Она видела, как он содрогается от отвращения к самому себе.

— А матушка… матушка объявила, что теперь балы будут еженедельно.

Некрия медленно, нерешительно, опустилась на край кровати. Она не смотрела на него, уставившись в свои сцепленные на коленях пальцы.

— Вам не нужно… делать ничего, что вызывает у вас такое отвращение, — прошептала она, сама удивляясь собственной смелости. — Никто не вправе требовать этого.

Он повернул голову. Его мутный взгляд не сразу уловил её силуэт.

— А как же твоя работа?

Некрия подняла на него взгляд, и в её тёмных глазах стояла тихая, безмолвная решимость.

— Вам нужно лишь потерпеть, — сказала она тихо, но твёрдо. — До коронации. А после… после вы сможете снова уйти в тень. Жить своей прежней, затворнической жизнью. Или… — она запнулась, — или создать для себя новую. Такую, какую захотите.

— Потерпеть? — он усмехнулся и снова закрыл глаза, будто от вспышки боли. — С каждым днём мне всё сложнее, Некрия. Всё невыносимее сдерживать себя.

Она подумала, что он говорит о маскараде, о необходимости носить маску. И её сердце сжалось от сочувствия.

— Я знаю. Но вы сильнее, чем думаете.

— О, нет, — он покачал головой. Его рука, лежавшая на одеяле, медленно, почти невзначай, накрыла её сцепленные пальцы. — В этом ты сильно оши… баешься. Я становлюсь всё слабее.

Некрия вздрогнула, но не одёрнула руку. По её щекам разлился предательский румянец, такой яркий, что его невозможно было скрыть даже в полумраке комнаты.

— Ваше высочество… — голос её дрогнул. — Вы… вы пьяны.

— А если бы я был трезв? — тихо спросил он, его пальцы слегка сжали её руку. — Тогда?..

Она опустила ресницы, пытаясь скрыть замешательство, и коротко, с лёгкой, дрожащей усмешкой, выдохнула:

— Если бы вы были трезвы…

На его губах расцвела улыбка.

— Хорошо, — прошептал он, и его пальцы окончательно сомкнулись вокруг её руки, уже не как просьба, а как заявка на владение. — Тог…да я обязательно напомню тебе об этом завтра. На трезвую голову.

Тем временем в бальном зале иллюзия веселья начинала трещать по швам. Лили, отчаянно пытавшаяся затопить в вине и тревогу, и странное волнение от танца с мужем, перешла ту незримую грань, за которой контроль окончательно утрачивался. Её гордая осанка сменилась едва уловимой шаткостью, а в глазах, обычно таких холодных, плясали стеклянные блики. Она поймала себя на том, что слишком громко смеётся в ответ на чью-то плоскую шутку, и тут же замолкла, сжав внезапно вспотевшие ладони.

Маэль наблюдал за этим с того же места у трона, его лицо оставалось невозмутимым. Но когда Лили, потянувшись за очередным бокалом, едва не задела рукой соседний поднос, он бесшумно подошёл к ней.

— Вечер окончен.

Прежде чем она успела что-то возразить или изобразить протест, он одним плавным, уверенным движением подхватил её на руки. Лили на мгновение замерла, ошеломлённая, затем её тело обмякло, а лицо уткнулось в жёсткую ткань его камзола.

Он нёс её по бесконечным, залитым мягким светом коридорам дворца, и эта молчаливая процессия была похожа на странную погребальную церемонию.

Её духи, смешанные с терпким ароматом вина, ударяли ему в голову. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён вперёд, на распахивающиеся перед ними двери её покоев.

Слуги, встретившие их у входа, замерли в почтительных поклонах, не смея поднять глаз. Маэль опустил её на широкую кровать, застеленную свежими шелками. Его движения были точными, лишёнными как грубости, так и заботы — словно он укладывал на место ценный, но доставивший неудобства предмет.

Лили, коснувшись прохладной ткани, приоткрыла глаза. В хмельном тумане она смутно видела его силуэт, возвышающийся на ней.

— Вечер прошёл продуктивно, — вдруг заговорил он. — Слухи поползли. Репутация нашего сына начинает формироваться в нужном ключе.

Неспешно он принялся освобождать её от бремени вечернего величия. Первым упало на бархатную подушку тяжёлое ожерелье, чьи камни ещё хранили в себе холод чужих глаз. Затем, с едва уловимой бережностью, он снял с неё длинные серьги, чьи застёжки оставили на её мочках крошечные алые отметины.

Его пальцы, обычно грубые, скользнули по коже у основания её шеи — мимолётное, прохладное прикосновение, от которого по её спине пробежала мелкая дрожь.

Затем его внимание перешло к шнуровке платья. И здесь Владыка, привыкший развязывать узлы политических интриг и командовать движением армий, на мгновение застыл в недоумении. Замысловатый узел, сплетённый из тончайших шёлковых шнурков, казался хитрее любой вражеской засады. Он изучал его с тихой сосредоточенностью, словно перед ним была карта неизведанных земель.

Не дёрнул, не порвал — а с неожиданной, почти не свойственной ему терпеливостью потянул за шнурок. И вот, последняя петелька поддалась. Ткань, шитая серебряными нитями, с тихим, подобным вздоху, шелестом сползла с её плеч, открыв взгляду хрупкие ключицы и бледную, идеальную кожу. Ту самую, что вновь покрылась предательской рябью.

— Говоря о репутации, — его голос прозвучал тише, почти интимно, пока его пальцы медленно снимали остатки платья. — Моя мать соблаговолила ответить на приглашение. Она будет здесь к следующей пятнице.

Его прикосновение и эти слова создавали жуткий, сюрреалистический диссонанс. Лили застыла, не в силах пошевелиться, её разум разрывался между шоком от этой редкой ласки и леденящим ужасом от услышанного.

— Она всегда с таким... энтузиазмом... посещает наши светские мероприятия, — его пальцы замерли на её шее, чуть ниже линии волос. — Особенно когда есть возможность понаблюдать за мной.

— Она до сих пор уверена, что её первоначальная оценка была верна.

Осталась лишь тонкая ночная рубашка из струящегося батиста в которой так любила засыпать Лили. И тут его методичность дала сбой. Он не нашёл её. Ни в шкафах, ни среди подушек. Минуту он стоял в нерешительности, его идеально контролируемое лицо выдавало лёгкое раздражение, смешанное с чем-то ещё, что Лили, в её опьянённом состоянии, не могла распознать.

Затем, приняв молчаливое решение, он отвернулся от неё. Его пальцы привычными движениями расстегнули пряжку камзола, сбросили его на спинку кресла, затем последовала рубашка из тончайшего тёмного льна.

Ткань сохранила тепло его тела и тот самый сокровенный запах. Не говоря ни слова, он с той же странной бережностью накинул её на плечи супруги. Рубашка была ей велика, поэтому её хрупкая фигура буквально утопала в ней: рукава свисали далеко ниже кончиков пальцев.

Лили сидела, не в силах пошевелиться. Её кожа… его рубашка всё ещё хранила призрачное тепло, таявшее с каждой секундой. Маэль же уже отошёл к двери.

— Спи, Лили, — произнёс он последний приказ на сегодня. — Бал ещё не окончен, поэтому моё присутствие там необходимо.

Он повернулся и вышел, оставив её сидеть с горящей кожей и ледяным ужасом в душе. Этот миг странной, почти нежной ласки был хуже любой жестокости. Маэль показал ей, что способен на большее, но сознательно выбирает не дарить супруге этого.

Мир Тёмных походил на пирамиду. У основания толпились гримы — те, в чьих жилах звериная кровь бушевала беспорядочно и уродливо, рождая не могучего зверя, а его жалкие обломки. Они были слугами, солдатами, расходным материалом. Лишь единицам удавалось силой или хитростью вырваться из своей касты.

Выше стояли полукровки — плод редких, часто скандальных союзов. В их жилах текла причудливая смесь кровей, дарующая порой неожиданную мощь, но всегда оставляющая на них несмываемое клеймо «нечистых». Они балансировали между мирами, вечными изгоями в глазах одних и предателями — в глазах других.

А на самой вершине, в холодном сиянии неприступной власти, пребывали истинные — чистокровная аристократия. Их звериная сущность — утончённая и могучая. Их кровь — древняя и неразбавленная. Истинные правили, и их власть была столь же неоспоримой, как сама жизнь.

И всё же, даже среди Тёмных существовало одно «но», одно немыслимое проклятие. Существа, чьё существование отрицалось настолько, что их имя редко звучало даже в самых гневных шёпотах. Тениры.

Они не были просто ещё одной кастой. Они являлись чудовищным сбоем самой природы Тёмных.

Тениры не обладали ни силой, ни изощрённой магией. Их единственным «даром» был вечный, ненасытный, животный голод, направленный на саму сущность жизни других. Они пожирали её, высасывая не эмоции, а годы, десятилетия, целые судьбы, оставляя после себя лишь дряхлые, иссушённые оболочки. Они не ведали ни сострадания, ни разума, ни цели — лишь всепоглощающий инстинкт хищника, для которого все прочие Тёмные были лишь лёгкой добычей.

Много веков назад, когда исходящая от них угроза стала слишком явной, Истинные собрали свои легионы и устроили Великую Охоту. Не для истребления — ибо страшились, что насильственная смерть тенира способна высвободить непредсказуемую энергию, — а для вечного заточения. Их сбросили в Бездну, исполинскую подземную тюрьму, запечатанную древнейшими заклятьями, и предали отребья полному забвению. Так само слово «тенир» превратилось в ругательство, в синоним самого низкого и отвратительного паразита.

И именно тениром, этим позорным, немыслимым существом из позабытой легенды, мать Маэля, старая госпожа Морэн, считала Лили.

Для Морэн, чистокровной тёмной, Лили была не просто недостойной невесткой. Она была чудовищем, надевшим изящную маску, вползшим в её род и медленно высасывающим жизнь из её сына. Её человеческая внешность была для Морэн не признаком аристократизма, а доказательством её истинной, уродливой сути — отсутствия какой-либо благородной звериной крови, заменённой сущностью прожорливого паразита.

И теперь эта женщина ехала сюда.

Утренний свет, бледный и безразличный, лениво касался полированной поверхности длинного стола, за которым царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь сдержанным звоном серебряных приборов. Завтрак был изысканным, но гнетущая атмосфера делала его безвкусным. Никому, кроме Маэля, еда не лезла в горло.

Он отпил глоток крепкого кофе и поставил чашку с тихим, но отчётливым стуком. Звук заставил всех, кроме Лили, вздрогнуть.

— Итак, — начал он, — первый бал можно считать состоявшимся. С точки зрения достижения поставленных целей — результат неоднозначный, но имеющий определённый потенциал.

Лили, сидевшая напротив, не отрывала взгляда от своей тарелки с фруктами. Её лицо было чересчур бледным, а глубокие тени под глазами красноречиво свидетельствовали о бессонной ночи. Казалось, она не слышала его слов, полностью погрузившись в пучину своих мрачных размышлений.

Ноктифер, напротив, всеми силами старался казаться меньше. Он сидел, сгорбившись, его пальцы нервно теребили складки тяжёлой скатерти. Голова раскалывалась, и каждое слово отца отдавалось в висках новой пульсирующей болью.

Некрия, скромно расположившаяся чуть поодаль, наблюдала за всеми троими, чувствуя себя чужой на этом пиру и одновременно затянутой в самый эпицентр надвигающейся бури.

— Планировалось, — продолжил Маэль, обращаясь в пространство между сыном и женой, — что среди гостей поползут слухи о зарождающемся развратнике, наследнике с порочными наклонностями. Вместо этого, — он сделал короткую паузу, — двор с упоением обсуждает его… неспособность вместить более трёх бокалов крепкого вина.

Ноктифер сглотнул, не в силах оторвать взгляд от тарелки.

— Слух, конечно, менее элегантный, но не бесполезный, — анализировал Маэль. — Пьяница — это тоже определённый тип распущенности. Более примитивный, грубый, но он бросает густую тень на репутацию. Это дискредитирует. А значит, работает на нашу основную задачу.

Последнюю фразу он произнёс с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

— В следующий раз, — Маэль устремил на сына прямой, не моргающий взгляд, лишённый упрёка, но полный давящего ожидания, — тебе следует быть осмотрительнее.

— Я понимаю, отец, — тихо пробормотал Ноктифер.

— Разумеется, понимаешь, — Маэль отломил кусок хлеба. Его внимание плавно переключилось на Лили. — А твой уход был столь же эффектен, сколь и преждевременен. Хотя, должен признать, молва о том, что королеву пришлось унести с бала, добавляет пикантности общей картине семейного упадка. Не самый изящный ход, но… работающий.

Лили медленно подняла на него глаза. В её потухшем взгляде не было ни злости, ни смирения — лишь пустота и всепоглощающая усталость.

— Я рада, что моё недомогание принесло хоть какую-то пользу твоей стратегии, — произнесла она глухо и вновь опустила взгляд.

Маэль изучающе посмотрел на неё, но развивать тему не стал. Вместо этого он снова повернулся к Ноктиферу.

—Твоя наставница, — он коротко кивнул в сторону Некрии, та замерла с кусочком хлеба на полпути ко рту, — сообщила, что ты в целом справился с базовыми задачами. Флиртовал и проявлял интерес к дамам.

Ноктифер лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Одна только мысль о том, что всё это ему предстоит повторять снова и снова, вызывала у него тошнотворный приступ.

— Следующий бал состоится ровно через шесть дней, — Маэль отпил из чашки, ставя жирную точку в разборе прошлого и открывая повестку будущего. — Надеюсь, за это время ты сумеешь… адаптироваться. И отыщешь более сдержанный способ демонстрировать свою «распущенность».

Лили, до этого момента пребывавшая в полной отстранённости, медленно подняла голову. Её взгляд, тусклый и безжизненный, скользнул по лицу мужа, затем задержался на сыне.

— Через неделю, — повторила она без единой интонации. — Как удобно. К тому времени твоя мать уже будет здесь. У неё появится прекрасная возможность лично оценить наш семейный… упадок.

Маэль на мгновение замер, его пальцы судорожно сомкнулись вокруг изящной ручки ножа. Движение было едва заметным, но Некрия, внимательно наблюдавшая за ним, уловила его.

— Визит матери приурочен к началу светского сезона, не более того, — произнёс он куда тише. — И я уверен, она по достоинству оценит все наши усилия по исправлению ситуации.

— О, без сомнений, — горько усмехнулась Лили. Её губы искривились в безрадостной улыбке. — Она всегда невероятно высоко ценила твои «усилия», Маэль. Как, впрочем, и их… закономерные результаты.

В её голосе прозвучал такой неприкрытый намёк, что Ноктифер невольно поднял на неё глаза. Он редко слышал, чтобы мать говорила с отцом в подобном тоне — не гневным, а истощённым.

Маэль медленно отложил нож.

— Результаты, — произнёс он с лёгким ударением, — это единственное, что служит укреплению нашего Дома. Всё остальное — не более чем лишние эмоции. Которым не место за этим столом.

Его слова повисли в воздухе окончательным и бесповоротным приговором. Лили вновь отступила в свою скорлупу, её плечи слегка сгорбились, будто от невидимого удара. Она снова стала мрачной и абсолютно недосягаемой.

— Ноктифер, — шумно поднялся Маэль, — не разочаруй меня.

Он уже был у двери, когда Лили, не глядя на него, произнесла в пустоту:

— Писем не было?

Её голос был плоским, безжизненным, словно она спрашивала о чём-то совершенно незначительном, но каждый нерв в её застывшей позе кричал об обратном.

Маэль остановился. Он не обернулся, его спина — прямая и неприступная — оставалась обращённой к ней.

— Нет, — ответил он холодно, одним словом отсекая любые возможные вопросы. Коротко. Окончательно.

Лили не дрогнула. Она лишь медленно перевела взгляд на свою тарелку. Она не просто отдалилась — она окончательно ушла в себя, в ту внутреннюю крепость, куда не мог дотянуться даже он.

И в этот самый момент дверь бесшумно приоткрылась. Старший слуга, не поднимая глаз, почтительно прошептал:

— Госпожа Илвера почтительно просит аудиенции у его высочества наследника. Желает обсудить… отдельные моменты вчерашнего вечера, которые… были прерваны.

Ноктифера замутило. Воспоминание о прикосновении той девушки, её влажной, пятнистой коже, её хищном, полном намёков смехе — всё это вызвало в нём приступ такого острого, физического отвращения, что он едва сдержал рвотный позыв.

Маэль наконец повернулся. Его взгляд скользнул по бледному лицу сына.

— Прекрасно, — произнёс он. — Полагаю, вчера она рассчитывала узреть не наследника в пьяном угаре, а… нечто куда более распущенное и грязное.

Ноктифер молча кивнул, до боли сжимая кулаки под столом. Он понимал. Слишком хорошо понимал.

И тут взгляд Маэля упал на Некрию. Уловив её напряжённую позу и смущение, он с лёгкой, уничижительной насмешкой бросил:

— На сегодня вы свободны.

Эти слова, обращённые к Некрии, ранили Ноктифера больнее, чем приказ принять Илверу

Лили же беззвучно поднялась. Её движение было призрачным, будто она и не сидела здесь вовсе.

— Глупость, — тихо выдохнула она, и было неясно, кому адресовано это слово — сыну, мужу или самой себе. — Сплошная глупость.

Она вышла, не оглянувшись, оставив после себя лишь шлейф горькой отстранённости. Следом покинул зал и Маэль.

Кивок Ноктифера был едва заметным, скорее угадываемым в воздухе, чем видимым глазу. Он предназначался только Некрии. Ноктифер, не глядя на неё, резко поднялся из-за стола. Его движение было порывистым, выдавшим внутреннюю бурю, которую он отчаянно пытался скрыть под маской показного послушания.

Некрия, всё ещё пылая от услышанного и от того жгучего, тёмного всплеска, что обжёг её изнутри, на мгновение застыла в нерешительности. Зачем он позвал её? Чтобы она стала свидетельницей его унижения? Чтобы наблюдала, как он будет любезничать с той… с Илверой?

Но невысказанный приказ был очевиден. Она встала и молча последовала за ним, отчётливо чувствуя на своей спине тяжёлые, оценивающие взгляды слуг.

Они вышли в прохладную, погружённую в полумрак галерею, и лишь когда массивные двери столовой с глухим стуком закрылись за ними, Ноктифер остановился. Он обернулся к ней. Его лицо, ещё мгновение назад бледное и отстранённое, теперь искажала горькая, почти дерзкая усмешка. В его глазах возродилось то самое «нечто» — коктейль из отчаяния и вызова.

— Отец, — произнёс он хрипло, — вменил мне в обязанность быть более… распущенным.

Он сделал шаг к ней, сокращая и без того небольшую дистанцию. Некрия замерла.

— Но он не уточнил, — Ноктифер наклонился к её уху, — с кем именно я должен это… проявить.

Тысячи, десятки тысяч стройных свечей-соцветий колыхались под лёгким движением воздуха, отливая перламутром и серебром. Это была не ухоженная клумба, а дикое, буйное пространство, чья ослепительная белизна резко контрастировала с тёмным камнем стен и свинцовым небом.

Ноктифер шёл молча, его взгляд скользил по люпинам, словно выискивая что-то. Наконец он остановился и, не говоря ни слова, начал срывать цветы. Не срезать, а именно срывать — бережно, у самого основания.

Он выбирал не самые идеальные, а самые живые — чуть наклонённые; с каплями влаги на лепестках; с лёгкой асимметрией, которая показывала неукротимую волю к жизни.

— В тот день, — вдруг заговорил он, не поднимая глаз, — никто не посмел подобрать букет.

Ноктифер сделал паузу, соединяя стебель с уже почти готовым букетом.

— Они завяли… — обернулся Ноктифер через плечо, — уже к утру.

Он встал, протянул букет, и его пальцы, холодные от росы, на мгновение коснулись её ладоней. Некрия уже потянулась принять его, уже почувствовала холод стеблей и головокружительный аромат, но в этот миг он… забрал его обратно.

Ноктифер сделал это легко, почти игриво, отступив на полшага. Букет остался в его руках, свежий и ослепительно белый, словно выхваченный из самого сердца этого призрачного поля.

— Скажите, — его голос прозвучал задумчиво, но в глубине его тёмных глаз что-то шевельнулось, — хороши ли они для прелюдии? Или слишком… невинны?

Он слегка потряс охапкой цветов, и с лепестков слетели крошечные алмазные брызги.

Некрия замерла с протянутыми руками, чувствуя, как жар стыда и чего-то иного, более острого, заливает её лицо.

Он дразнил её. Осознанно, расчётливо. Её сердце, только что смягчённое нежностью, снова забилось в тревожном, сбивчивом ритме.

— Вас наняли, чтобы развеять слухи. Обучить меня… подобающим манерам, — продолжил он. Его тон стал ровнее. В нём появилась новая, дразнящая интонация. — А теперь меня ждёт Илвера.

Он сделал шаг в сторону, как будто собираясь уйти, унося с собой букет и это странное, застывшее мгновение между ними.

— Мне следует идти, не так ли?

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни вызова, ни отчаяния. Было тихое любопытство. Он хотел увидеть её реакцию. Хотел узнать, что происходит за маской профессиональной холодности.

— Исполнить волю отца? Продемонстрировать плоды вашего обучения?

Он снова слегка покачал букетом. Белые люпины казались теперь не символом чистоты, а оружием.

— Это ведь мой долг, Нек-ри-я? — произнёс он её имя нарочито медленно, растягивая каждый слог, словно пробуя его на вкус. — Или… долг может подождать?

Он предлагал. Предлагал ей сделать выбор. Остаться наставником, отправить его к Илвере и наблюдать, как он будет притворяться, испытывая отвращение. Или… или сделать что-то иное. Нарушить правила. Стать не просто свидетельницей, но участницей его маленького, отчаянного бунта.

Он хотел, чтобы она заговорила. Хотел, чтобы она захотела. Не из долга, не из жалости, а из чего-то настоящего, что тлело между ними с того самого первого дня.

Поле белых люпинов молчало. А он стоял, держа в руках букет — и соблазн, и предлог, и единственную нить, которая могла вывести её из лабиринта условностей. В его позе не было напряжения — лишь лёгкая, почти небрежная готовность развернуться и уйти. Уйти к Илвере.

Представить его с той девушкой… мысль вызвала в душе Некрии волну такого горячего, животного протеста, что она едва сдержала вздох.

— В-ваш д-долг… — начала она, и голос её предательски дрогнул. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе твёрдость, ту самую, с которой она когда-то входила в эти стены. — Ваш долг — быть наследником. Но не марионеткой.

Он приподнял бровь, будто увидел то, что надеялся увидеть.

— А разве это не одно и то же? — спросил он мягко. — Наследник и есть самая главная марионетка. Его нити тянут отец, мать, придворные…вы.

Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Он не отпускал букет. Он держал его, как заложника, как часть этой странной, немой торговли, что шла между ними.

— Я н-не… тяну ваши нити, — выдохнула она, и это была правда.

— Нет? — он сделал ещё один маленький, провоцирующий шаг в сторону тропинки. — Тогда скажите мне, Некрия. Скажите прямо. Что я должен сделать сейчас? Исполнить приказ отца и пойти к той, что ждёт в покоях, мечтая о продолжении вчерашнего фарса? Или…

Он замолчал. Ветерок снова пробежал по полю, и белые соцветия зашептали тысячами голосов.

— Или остаться здесь? — закончил он вопрос шёпотом. — С вами. И с ними. — Он кивнул на букет в своих руках. — И пусть слухи ползут какие угодно. Разве это не то самое «грязное» впечатление, которого от меня ждут?

Ноктифер загнал её в угол. Логически безупречный, чудовищный угол. Но в его глазах она видела не только расчёт. Видела ту же уязвимость, что и прошлой ночью. Видела вопрос. Он спрашивал разрешения. Разрешения быть… слабым.

— Л-люп-пины не для прелюдии. Они для… обещания. А что касается урока… — её губы тронула едва заметная, дерзкая улыбка, впервые за всё время, проведённое во дворце, — то, п-пожалуй, самый важный урок для наследника — это умение отличать игру от реальности. И выбирать то, чего он хочет по-настоящему. А не т-то, чего от него ждут.

Твёрдость в голосе и её попытка отступить стали той последней каплей. Когда она сделала шаг назад, его рука метнулась вперёд, железной хваткой обхватив её запястье. Белый букет взметнулся в воздух и рассыпался дождём лепестков, когда Ноктифер, не сдерживая силы, потянул её к себе. Мир опрокинулся в вихре белых вспышек и хмурого неба. Спину её мягко, но неумолимо приняла упругая, прохладная перина из стеблей и цветов. Воздух вырвался из её лёгких с тихим, беспомощным стоном.

Ноктифер был над ней. Его тень поглотила свет, лицо, искажённое внутренней борьбой. В его глазах бушевал шторм — голод, долго томившийся в оковах, ярость от собственного бессилия и мучительная, жгучая нерешительность. Цепь самообладания лопнула, но освободившаяся сила не знала, куда ринуться.

Некрия лежала под ним не в силах пошевелиться. Её разум кричал о нарушении всех границ, о долге, о катастрофе. Но тело… тело предательски отзывалось на тяжесть его тела, на жар, исходивший от него. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Была пассивной, затаившейся, как перепуганный зверёк в свете факела.

Его пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, ослабили хватку, но не отпустили. Другая рука медленно, почти робко, коснулась её щеки. Шероховатой подушечкой большого пальца провёл по линии челюсти к подбородку. Прикосновение было неуверенным, вопрошающим.

— Такая холодная, — прошептал он. — И такая… настоящая.

Его рука скользнула ниже, к её шее. Пальцы легли на бьющуюся жилку у основания горла. Он замер, ощущая эту вибрацию жизни, такую хрупкую под его ладонью.

— Попроси, — его шёпот стал ещё тише, ещё более настойчивым. Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её кожи у виска. — Скажи мне остановиться… или позволь идти дальше. Но скажи. Дай мне слово. Любое слово.

Его рука медленно поползла по её плечу, скользнула по рукаву, ощупывая тонкую ткань и дрожь, пробегавшую под ней. Он не спешил. Каждое движение было мукой для него самого — мукой ожидания, мукой незнания. Его пальцы добрались до её талии, легли на неё. Даже через одежду Некрия почувствовала, как они дрожат.

— Я не могу… я не в силах оторваться, — признался он с горькой прямотой, его лоб упал ей на плечо. Он был слаб перед этим влечением, и в этой слабости была страшная сила. — Но я не трону тебя дальше без твоего позволения. Без твоего… желания.

Его губы коснулись её плеча сквозь ткань — несмелое, почти невинное прикосновение, полное такой тоски, что у неё сжалось сердце. Он целовал её платье, её ключицу, её шею — не страстно, а с отчаянной нежностью, словно пытался понять по вкусу её кожи, кто она и что ему с ней делать.

— Скажи «да», Некрия, — его голос прозвучал приглушённо, губами у её уха. — Или скажи «нет». Но разорви эту тишину. Она… сводит меня с ума.

Он хотел её так, что это было физической болью, но какая-то последняя, уцелевшая часть его души цеплялась за идею о её согласии как о единственном спасении. Как о доказательстве, что не всё в этом мире — сделка, притворство и насилие. Что можно чего-то захотеть вместе.

А она молчала. Задыхаясь в океане новых ощущений, в противоречии между запретом и тем тёмным, сладким ответным трепетом, что начинал отзываться в самых потаённых глубинах её существа на каждое его робкое прикосновение.

Некрия чувствовала, как её собственная воля тает под этой осадой.

Он оторвался от её шеи, чтобы снова взглянуть ей в лицо. Ноктифер искал в её взгляде ответ, какого-либо знака. Он видел смятение, страх, но — о, боги — он видел и то, что не было отвращением. Не было сопротивлением. Была та же потерянность, что и у него.

— Ты молчишь, — прошептал он. Его голос был смесью отчаяния и упрямства. — Значит, я ещё не зашёл слишком далеко. Или… ты боишься?

Его рука, лежавшая на её талии, медленно сдвинулась вверх, скользнула по её боку, едва касаясь изгиба под грудью. Некрия непроизвольно вздрогнула. Это был не отпор. Это была реакция. Чистая, неконтролируемая.

Ободрённый, Ноктифер снова склонился к её уху. Его губы почти коснулись мочки, и его шёпот стал горячим, влажным, проникающим прямо в мозг.

— Я хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты позвала меня. Чтобы ты призналась, что хочешь этого не меньше моего. Что этот голод… он в тебе тоже.

Его пальцы начали стягивать платье с её плеч. Движения были неумелыми, дрожащими, но неотвратимыми.

— Скажи «продолжай», — настаивал он, целуя теперь уголок её губ, её закрытые веки. Его дыхание спуталось с её. — Скажи, что я не один в этом безумии.

Он не лгал. Он не мог пойти дальше без её слова. Это было его последним рубежом, его единственной надеждой на то, что происходящее между ними — не ещё одна грязная игра, навязанная извне, а нечто настоящее, родившееся в этом море люпинов. Но его тело, прижатое к её, его дрожь и жар говорили о том, что терпение его на исходе. Что если она и дальше будет молчать, эта мука разорвёт его на части.

Его взгляд, полный мольбы и вызова, впивался в неё, ожидая. Ждущий, чтобы она либо спасла его, оттолкнув, либо погубила окончательно, уступив. И в этой паузе, в этой томительной, невыносимой тишине, разрываемой лишь прерывистым дыханием и шелестом цветов, Некрия наконец поняла простую и страшную истину: её молчание было уже ответом. Молчаливым согласием. Только ему этого было недостаточно. Ему нужна была её капитуляция, произнесённая вслух. Её соучастие. Он не догадывался, что каждое его прикосновение, каждый шёпот выжгли в ней пустоту, куда теперь хлынуло осознание.

Она не хотела, чтобы он останавливался.

— Ты… боишься, — повторил он, но теперь в его голосе не было отчаяния. Было понимание. И новая, опасная нежность. — Потому что, признавшись, ты уже не сможешь отречься. От себя. От этого. От меня.

Его рука, лежавшая на её боку, медленно, с невероятным усилием воли, оторвалась. Он отстранился всего на дюйм, давая ей пространство, воздух, последний шанс бежать. Но его глаза не отпускали её.

— Я даю тебе выбор, Некрия. Последний. Молчание — это тоже ответ.

Он ждал. Вся его поза была криком этой ожидающей, застывшей надежды. А она… она смотрела на него. На этого юношу, который ломался под тяжестью короны. Который в своей слабости предлагал ей силу.

И тогда, сквозь огонь стыда и ледяной ужас, из её груди вырвался звук. Тихий, хриплый, почти неслышный над шёпотом люпинов. Не слово. Пока ещё не слово.

Стон.

Стон, в котором было и признание, и мольба. Он прозвучал громче любого крика.

И этого было достаточно. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, уступив место тёмной, бездонной решимости.

— Я понял, — прошептал он.

Ноктифер принял её стон как высшую форму согласия. И когда его губы наконец нашли её губы, это был уже не вопрос, а утверждение. Не исследование, а завоевание. Медленное, глубокое, безжалостно нежное, сметающее последние остатки её сопротивления. Его руки снова обрели силу, но теперь это была сила, направленная не на удержание, а на обладание.

Его руки, уже не дрожа, скользнули под её спину, прижимая её к себе, стирая последние следы холодной земли. Каждый изгиб её тела повторялся в напряжении его мускулов, каждое её прерывистое дыхание находило отклик в его груди. Он целовал её, как утопающий целует воздух, — отчаянно, глубоко, с благодарностью за каждый глоток.

Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, его губы тут же нашли её шею, ключицу, оголённую грудь, оставляя на влажной коже едва заметные следы. Его пальцы довершили начатое — платье пало на землю, и прохладный воздух поля коснулся обнажённой кожи, заставив Некрию содрогнуться. Но тут же его ладони, тёплые и твёрдые, закрыли её.

— Видишь? — прошептал он у её уха. — Это не так страшно.

Он отстранился на мгновение, чтобы сбросить рубашку. Некрия, опьянённая близостью, осмелилась коснуться его. Её пальцы дрожащей ладонью легли на его обнажённую грудь, почувствовали бешеный стук сердца под тонкой, горячей кожей. Он замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Она коснулась его. По своей воле.

Он снова накрыл её собой. Свободной рукой Ноктифер дёрнул ткань собственных брюк.

— Скажи мне.

Некрия обвила его шею руками и потянула к себе, отвечая ему новым, более смелым поцелуем. Ответ был в её руках, в её теле, выгнувшемся навстречу, в тихом, сдавленном стоне, который прозвучал, когда он, наконец, вошёл в неё.

Её боль была острой, но быстротечной, растворившись в волне нахлынувшего чувства, такого полного, такого всепоглощающего, что всё вокруг погрузилось в темноту. Его движения были неуверенными, порывистыми, но в них не было ни капли фальши. Ему приходилось учиться на ходу, следуя за её едва уловимыми вздрагиваниями, за тихими звуками, вырывавшимися из её горла.

Ноктифер замер, затаив дыхание, лицо его исказила гримаса наслаждения и мучения от необходимости сдерживаться.

— Боги… — вырвалось у него хриплым шёпотом. — Некрия…

И тогда он начал двигаться. Неспешно, однако уже увереннее, находя свой ритм в гармонии с её дыханием.

Мир сузился до шёпота примятых люпинов, до запаха их смешавшихся тел, до взгляда его тёмных глаз, не отрывавшихся от её лица. И в этом взгляде было изумление. Благодарность. И что-то ещё, что заставило её сердце сжаться от предчувствия беды, смешанного с невероятной нежностью.

Несмотря на близость люпинов к дворцу, в кабинете Маэля пахло влажным камнем. Лили стояла возле огромного шкафа, а её пальцы, тонкие и нервные, рылись в ящиках секретера.

Счета. Донесения. Карты военных кампаний. Отчёты шпионов. Всё на его имя. Всё в его власти. Ни одного конверта с её именем.

Горькая, знакомая пустота разверзлась внутри. Она швырнула пачку бумаг обратно в ящик. Звук громко отдался в тишине. Она облокотилась о холодную столешницу, закрыв глаза, пытаясь заглушить жгучую обиду.

Именно тогда в дверь постучали. Чётко, почтительно, но настойчиво.

Лили вздрогнула. Она отпрянула от стола. Плавным, беззвучным движением скользнула к огромному витражному окну. Лили обернулась к двери, приняв позу созерцательной отстранённости, будто всю эту вечность любовалась видом.

— Войдите, — произнесла она ровно и холодно.

Дверь открылась. На пороге стоял не Маэль, к чему она невольно приготовилась, а слуга, а за его спиной маячила знакомая, вызывающая отвращение фигура. Илвера.

Девушка выглядела раздражённой. Её пятнистая кожа, обычно отливающая жемчугом при искусственном свете, сейчас казалась тусклой и натянутой. В её жёлтых зрачках плескалось недовольство, плохо скрываемое под тонким слоем светского почтения.

— Ваше Величество, — слуга почтительно склонил голову. — Госпожа Илвера просит аудиенции. Она… осведомляется о наследнике. Была назначена встреча.

Илвера сделала резкий шаг вперёд.

— С глубоким почтением, Ваше Величество, но встреча… После… определённых событий прошлого вечера. Было бы крайне невежливо…

— Крайне невежливо, — перебила её Лили ледяным тоном, от которого слуга невольно попятился, — это напоминать королеве о манерах и долге в её же кабинете. Наследник найдёт время для вас, когда сочтёт нужным. Если сочтёт нужным.

В её голосе прозвучала такая отточенная, безличная жестокость, что Илвера на мгновение опустила глаза. Гнев и унижение боролись на её выразительном лице.

Илвера застыла на пороге. Пренебрежение наследника было личным оскорблением, и она не собиралась так просто с ним расстаться.

— Ноктифер, должно быть, очень… занят, — прошипела она.

— Действительно, — согласилась она с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Но ждать в покоях — занятие для служанок. Вы — гостья нашего дома. Почему бы не подождать здесь? Кабинет моего супруга… обладает определённым видом.

Она сделал изящный жест рукой, приглашая Илверу приблизиться к огромному витражному окну. Та, польщённая, несмотря на раздражение, позволила себе заинтересоваться. Она переступила порог кабинета. Её взгляд с любопытством скользнул по мрачным полкам с книгами, по тяжёлому столу, прежде чем устремиться к свету. Она подошла к окну, встав рядом с Лили.

— Виды и правда впечатляют, — произнесла Илвера без особого энтузиазма, глядя на бескрайнее море белых люпинов. — Хотя и несколько… однообразны.

— Однообразие, — парировала Лили тихим, задумчивым голосом, — часто бывает обманчиво. Иногда стоит лишь присмотреться повнимательнее.

Она сама не сводила глаз с поля. Её зрачки, приспособленные видеть в полумраке, уже выхватили знакомые силуэты. Двое. В центре поля, там, где люпины росли особенно густо. Фигуры были далеко, но движения их были слишком… синхронны. Слишком близки.

Илвера, следуя её взгляду, прищурилась. Сначала она видела лишь колышущиеся от ветра цветы. Потом… два размытых пятна. Два силуэта, сливающиеся в один. Светлое платье, что валялось поодаль. Тёмная фигура, склонившаяся над тонкими девичьими ногами. Отчётливый, не подлежащий сомнению ритм.

Кровь отхлынула от лица Илверы, изменив оттенок её кожи на мертвенно-бледный. Её губы приоткрылись в немом крике. Она впилась ногтями в подоконник.

— Это… это… — она не могла выговорить слова.

Лили же не отрывала взгляда. На её лице, обычно столь непроницаемом, расцвела улыбка. Улыбка, полная горького торжества и чего-то, отдалённо напоминающего материнскую гордость.

— Чему вы удивляетесь, дорогая? — прозвучал её голос, тихий и ядовито-мелодичный. Она наконец посмотрела на окаменевшую Илверу. — Вы же не надеялась быть у него единственной?

Илвера затряслась от ярости. Унижение жгло её изнутри.

— Я!.. Я!..

— Разумеется, расскажите, — произнесла Лили обволакивающе-спокойно, почти ободряюще. — Более того, я настаиваю. Расскажите всем.

Илвера замерла. Её ярость сменилась полным недоумением. Она ожидала угроз, попыток замять скандал, но не… поощрения.

— Я… не понимаю, — пробормотала она.

— Что здесь понимать? — Лили ленивым жестом провела рукой по холодному стеклу, будто очерчивая рамку для той непристойной картины, что разворачивалась вдали. — Наследник — тот, кто опускается до своей же служанки, демонстрируя полное пренебрежение к условностям и… изысканному вкусу.

Она видела, как загораются глаза Илверы.

— Это же именно то, чего хочет двор, не так ли? — продолжала Лили, снисходительным тоном учителя, объясняющего очевидное. — Сочные подробности. Пикантный скандал. Это не позор, дорогая. Это — триумф.

Она до конца повернулась к Илвере. Её взгляд стал пронзительным, лишённым всякой маскировки.

— Так что идите. И говорите. Говорите громко, красочно, со всеми деталями, которые вам удалось разглядеть. Или, быть может, вы что-то не рассмотрели?

Последняя фраза прозвучала особенно тихо, но с такой убеждённостью, что Илвера невольно сглотнула. Она смотрела на королеву — на эту холодную, прекрасную женщину, которая только что дала ей разрешение на уничтожение репутации собственного сына, — и в её душе шевельнулось нечто, более сложное, чем злорадство. Почтительный ужас.

Лили снова отвернулась к окну. Сцены на поле уже не было. Фигуры скрылись. Но посеянное зерно дало первые, ядовитые ростки.

— А теперь, если вы всё поняли, вы можете идти, — произнесла она безразлично, словно отпуская служанку. — И не забудьте закрыть дверь. В кабинете сквозняк.

Илвера, ещё минуту назад пылавшая жаждой мести, теперь чувствовала себя не соратницей, а орудием. Мелким, полезным орудием в чьей-то большой, непонятной игре. Она молча, почти по-рабски, поклонилась и вышла, стараясь не шуметь.

Лили проводила взглядом удаляющуюся Илверу, пока та не скрылась в полумраке коридора. В кабинете снова воцарилась тишина. Отстранённость, с которой она наблюдала за скандалом, начала таять, уступая место знакомой, гнетущей пустоте. Она вновь оказалась одна в этом холодном святилище власти её мужа, среди чужих секретов и собственного бессилия.

Её взгляд, блуждая по кабинету в поисках хоть какого-то отвлечения, зацепился за один из нижних ящиков массивного дубового бюро. Тот самый, где она уже тщетно рылась. Один из тонких деревянных ящичков для мелких бумаг был задвинут не до конца. На пару сантиметров он выступал из ровной линии фасада, создавая едва заметный, но раздражающий глаз диссонанс в безупречном порядке кабинета Маэля.

А он никогда не допускал такого. Беспорядок, даже столь незначительный, был для него личным оскорблением. Значит, это сделал кто-то другой. Слуга? Вряд ли, их тренировали до автоматизма.

Лили, движимая внезапным любопытством, смешанным с щемящей надеждой, подошла к столу. Она обвела пальцем выступающий край ящика, ощутив лёгкий слой пыли. Затем, беззвучно, потянула его на себя.

Ящик был почти пуст. В нём лежало несколько запечатанных сургучом пакетов с оттиском канцелярии, — все адресованные «Владыке Мервии», пара заточенных перьев и… одинокий конверт. Он лежал небрежно, в стороне, будто его случайно обронили или поспешно сунули назад, не глядя.

Конверт был простым, из грубоватой бумаги, без сургучной печати. Но на лицевой стороне, выведенным неровным, явно изменённым почерком, стояло одно слово:Лилиан.

С каждым новым балом дворец должен был превзойти себя. Таково было негласное, но железное правило, высеченное волею Маэля. Если первый бал стал лишь пробой сил, то второй обязан был явить миру несокрушимую мощь и безупречный вкус его владыки. А потому подготовка началась немедленно, с размахом, вновь перевернув сонное, размеренное бытие обитателей этой позолоченной тюрьмы.

Повсюду метались слуги, подобно тине в болоте. Паркетные доски, которыми застили камень, чтобы уберечь его от царапин, стонали под тяжёлыми колёсами тележек, гружённых бочками с выдержанным вином из дальних виноградников и диковинными плодами, завёрнутыми в мерцающую консервирующую паутину. Воздух густел, превращаясь в видимую взвесь из ароматов: пряной пыли перца и шафрана; едкой свежей краски; приторной сладости засахаренных лепестков и еле уловимого, но въедливого запаха пота.

В этом всеобщем хаотичном танце многое потерялось. Не только несколько ящиков с чёрными трюфелями и бочонок нектара. Рассеялось и внимание. Именно этим объяснялось, почему расследование другого, куда более личного инцидента, безнадёжно буксовало.

На поле белоснежных люпинов зияла откровенная, вызывающая проплешина. Целый участок драгоценных цветов был примят, вырван с корнем и растоптан в бессильной ярости. Это не походило на работу садовника или нелепую случайность. Это смахивало на место ожесточённой схватки. Или же на ложе буйной, неконтролируемой оргии, где страсть обернулась разрушением.

Маэль провёл там всё утро. Лицо его было непроницаемой маской, однако по резкой линии напряжённых скул и едва заметному подрагиванию пальцев, сжатых в замок за спиной, можно было понять: настроение его было чернее самой бездонной пещеры Мервии.

Он допрашивал садовников, бледных и дрожащих, клявшихся, что накануне всё было в безупречном порядке. Он изучал землю, но следы на влажной почве были намертво смазаны и перекрыты множеством отпечатков — и его собственных тяжёлых сапог, и легкомысленных башмаков тех, кто сбежался на его гневный зов.

Эта немыслимая дерзость, совершённая прямо под его носом… Он опоздал на завтрак именно из-за этого, будучи поглощён тщетными поисками хоть какой-то зацепки, хоть слабого намёка на ответ.

Когда он наконец вошёл в почти опустевшую столовую, атмосфера резко переломилась. Лили, уже поднявшаяся из-за стола, замерла на месте, её тонкие пальцы впились в резную спинку стула. Лицо её оставалось, как всегда, бледным и отстранённым, но в глубине зрачков мелькнуло что-то острое — не страх, а скорее звериная готовность к прыжку. Ноктифер, пытавшийся было бесшумно исчезнуть, опустил глаза в недопитый кофе.

Лишь Маэль был в движении. Он не сел. Медленным, неумолимым шествием он приблизился к главе стола, облокотился о тёмное дерево костяшками пальцев и повёл тяжёлым, испепеляющим взглядом по присутствующим.

— Поле люпинов, — произнёс он через силу — Полагаю, вы уже в курсе.

Ноктифер сильнее сжал кулаки под столом.

— А потому, — продолжил Маэль, и тон его стал ещё холоднее, пронзительнее, — я вынужден обратиться к вам. Возможно, кто-то из вас что-то видел. Или слышал. Или… догадывается.

Взгляд его скользнул по лицу Лили, замер на мгновение и вернулся к сыну.

Лили первой нарушила гнетущее молчание. Она не вздрогнула, не засуетилась. Она опустила руки со спинки стула и сложила их перед собой.

— Люпины? — её голос прозвучал отстранённо. — Не всё ли равно? Ты ведь планировал их сжечь.

Она подняла глаза на мужа, и взгляд её был кристально чист, прозрачен, лишён малейшей вины.

— Не имею ни малейшего представления. Мои покои выходят в другую сторону. А в последнее время я редко покидаю их без особой надобности.

Маэль изучающе смотрел на неё. Его пронзительный взгляд на миг смягчился. Он знал, что она лжёт. Или, по крайней мере, утаивает. Но в этой лжи была своя, изощрённая эстетика.

— Да, — произнёс он уже чуть мягче. — Ты действительно редко появляешься в последнее время. Может, стоило бы… прогуляться. Свежий воздух, как ни странно, иногда прочищает сознание.

Лили почувствовала, как что-то провалилось под рёбра. Но лицо её не дрогнуло, оставаясь прекрасной и бесстрастной маской.

— Возможно, ты прав, — ответила она, опуская длинные ресницы.

Она была сыта по горло — и своим тайным знанием, и его реакцией, и той крошечной трещиной в его абсолютном самообладании, образовавшейся из-за клочка растоптанных цветов.

— А ты, Ноктифер? Твои покои расположены ближе. И твои ночные вылазки, как я понимаю, стали куда более разнообразными.

Ноктифер побледнел так, что его кожа почти слилась с белизной крахмальной скатерти.

— Я читал. Весь вечер. Потом рано лёг спать.

Он был ужасным, беспомощным лжецом, — с холодной усмешкой подумала Лили.

Маэль слушал его несколько секунд, и на его лице появилось выражение не столько гнева, сколько глубокого, леденящего душу разочарования.

— Читал, — повторил он без единой интонации. — Как познавательно.

Он не стал допрашивать его дальше. Эта очевидная детская ложь была для него ответом хуже любого признания. Она кричала о слабости, о панике, о полной неспособности управлять даже собственной мимикой. Это было унизительно.

И тут Лили вновь вмешалась. Голос её зазвучал задумчиво, будто она лишь сейчас обдумывала возможные версии.

— Странно, кто бы это мог сделать… — она медленно провела подушечкой пальца по золочёному краю своей чашки. — Цветы уничтожены с таким… ожесточением. Как будто кто-то хотел не просто насладиться уединением, а именно осквернить это место. Выместить какую-то глухую злобу. Может, тот, кто чувствовал себя здесь… нежеланным? Обиженным?

Она не назвала имени. Не бросила взгляд в ту сторону, где мысленно витала разъярённая тень Илверы. И странным оставалось то, что после того инцидента Лили не услышала ни одного нового слуха. Видимо, Илвера решила держать рот на замке, дабы не явить миру всю глубину своего поражения.

Маэль задумался. Версия была приземлённой, бытовой… и оттого правдоподобной. Это вполне укладывалось в логику их мелкого, злобного мирка.

Он кивнул, всего один раз, коротко и резко.

— Я учту.

Инцидент с полем был временно отложен в долгий ящик расследования, но отнюдь не забыт. Его гнев никуда не делся, он лишь приобрёл более холодную и целенаправленную форму.

После того как Маэль покинул столовую, не заметив отсутствие Некрии, Лили поставила чашку с едва слышным, чистым звоном и подняла взгляд на сына.

Ноктифер всё ещё сидел за столом. Только теперь на его лице появилась довольная ухмылка. Ему понравилось. Понравилось быть виновным и при этом непойманным.

Лили же направилась к выходу. Её тихий голос настиг Маэля в самом конце коридора:

— Запланировать прогулку? На какую дату? Через год? Два? Или, быть может, в следующем столетии?

В её словах не было и капли прежней ледяной покорности. Звучала горькая, отточенная годами ирония, смешанная с открытым вызовом.

Маэль, уже собиравшийся свернуть в сторону переговорной, замер. Нехотя он повернулся. Его лицо в полумраке коридора было неразличимо, но сам силуэт, высокий и неумолимый, казался ещё более грозным, чем прежде. Он стоял, словно обдумывая неожиданный, рискованный ход в давно знакомой, изнурительной партии.

Он сделал шаг навстречу. Второй. Маэль в мгновение вернулся к порогу столовой, где Лили застыла в своём немом вызове.

— Нет.

Его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по синеватой тени усталости под глазами, которую не могла скрыть ни одна пудра. И тогда, с движением, которое было одновременно властным и, странным, он протянул ей руку. Просто раскрыл ладонь, словно что-то предлагая.

— Сейчас, — сказал он. — Или у тебя есть иной... план на сегодня?

Триумф? Да, отчасти. Но вместе с ним приползли и страх, и смущение, и та самая, предательская, давно похороненная надежда, что обожгла её изнутри при виде конверта в потайном ящике.

Она медленно, будто сквозь густой сон, подняла свою руку. Её пальцы, холодные и тонкие коснулись его ладони. Он не сжал их сразу. Он позволил им лечь в его руку, ощутив её хрупкий вес, её лёгкую дрожь, которую она отчаянно пыталась скрыть.

— Отнюдь, — ответила она полушёпотом.

Он слегка сжал её пальцы и повернулся, ведя её за собой. Они пошли по коридору — не в сторону парадных залов или ухоженных садов, а вглубь дворца, по тёмным, редко используемым галереям, где их не могли узреть любопытные глаза. Ни сын, поражённый этой немой сценой. Ни слуги. Никто.

Шаги Маэля были тяжёлыми, но его рука, всё ещё державшая её пальцы, не была ни грубой, ни безразличной. Лили кожей ощущала ту редкую, почти неуловимую пульсацию — отголосок того же внутреннего смятения, что бушевало и в ней самой.

Заговорил он первым. О деле. Всегда о деле.

— Подготовка к балу идёт с перебоями. Пропавшие запасы… это симптом. Симптом расхлябанности управления.

Голос его звучал ровно, но Лили, изучившая каждую его интонацию за долгие годы, уловила в нём раздражение, направленное не на неё, а на тот беспорядок, что нарушал безупречное течение их существования.

— У суеты есть свойство затягивать в свою воронку даже самый строгий порядок, — отозвалась она, глядя куда-то в тень арочного свода.

Мысли её то и дело возвращались к конверту. К письму с одной единственной строчкой: «…я приеду».

— Ты сегодня особенно рассеяна, — заметил он, не глядя на неё.

Она вздрогнула, силой возвращая себя в настоящее.

— Прости. Я размышляла о… цветах. О том, как хрупкая красота в миг превращается в хаос. Достаточно одного неосторожного шага.

— Хаос — это отсутствие сильной воли. Или её безобразное извращение, — он замолчал на секунду. Они прошли под низкой аркой, где ему пришлось наклонить голову, и тёмные волосы его на миг коснулись её щеки. — Кто бы он ни был, он проявил волю. Глупую, разрушительную, но волю.

Он произнёс это с каким-то странным, почти уважительным оттенком. Как будто в этом акте бессмысленного вандализма он видел нечто большее, чем просто шалость или месть. Видел немой вызов. И, возможно, это волновало и тревожило его больше, чем он готов был признаться даже самому себе.

— Ты полагаешь, это была не просто слепая вспышка гнева?

— Всё, что совершается под моими окнами — осознанно по определению, — отрезал он.

Они вышли в небольшой, замкнутый со всех сторон дворик — место, куда редко заглядывали даже слуги. Посреди него чахло, борясь за жизнь, бледное дерево с серебристыми листьями. Маэль остановился и наконец отпустил её руку. Он повернулся к ней, и в тусклом свете лицо его казалось высеченным из того же тёмного, неподатливого камня, что и стены дворца. Но глаза… его глаза были живыми. И в их глубине читалось нечто, выходящее за рамки привычного холодного анализа.

— Зачем ты согласилась выйти? — спросил он, глядя ей в глаза. — Не для того же, чтобы предаваться философии о цветах и природе воли.

Лили встретила его взгляд на секунду. Внутри тут же всё сжалось. Он был слишком проницателен. Слишком опасен в своей наблюдательности.

Она выбрала полуправду, приправленную выстраданной обидой.

— Ты сам предложил. Впервые за… я даже не помню, за сколько. Разве можно отказывать Владыке? Да ещё в такой… уникальной возможности созерцать задворки собственного дома.

Она произнесла это с лёгкой, язвительной усмешкой, но в её глазах, возможно против её воли, мелькнула искра жгучего любопытства. К нему. К этому странному, неожиданному порыву.

— Задворки часто хранят больше истин, чем парадные залы, — произнёс он тихо, почти задумчиво. — Здесь можно увидеть то, что обычно прячут за фасадом.

Он сделал шаг ближе, и на этот раз не взял её руку. Он просто стоял, вглядываясь в неё. В узком пространстве между ними вибрировала странная, неловкая близость.

Лили инстинктивно потянулась к рёбрам. Нельзя. Это запретная черта. Нарушение всех договорённостей.

Она сделала едва заметный, но безошибочно понятный шаг назад.

— Сегодня, Маэль, — произнесла она, растягивая слова, — не пятница.

Лили видела, как что-то дрогнуло в самой глубине его глаз. Но он не отступил. Напротив, он сделал ещё один, совсем маленький шаг вперёд, вновь сократив дистанцию, которую она попыталась создать.

— Лестно, что ты столь скрупулёзно чтишь правила, — голос его стал ниже, обрёл новую, хрипловатую нотку, — но иногда даже самые незыблемые из них стоит… пересматривать.

Он говорил это, но в его собственном теле, в этой выпрямленной спине и напряжённых плечах, не было и тени расслабленности истинного нарушителя.

— Нарушать? — она усмехнулась. — Интересная мысль. Особенно если вспомнить, кто именно был инициатором этого… «расписания».

Она видела, как по его лицу, скулам и напряжённому рту, пробежала быстрая тень. Он прекрасно понимал, о ком она.

— Первое, о чём она спросит — не о размахе балов и не о репутации наследника.. — Лили наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал шипящим, смертоносным, полным предостережения. — Она вопросит о правилах. О порядке. О незыблемости устоев, которые сама же и заложила в фундамент этого дома.

Она видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче. Лили сделала движение, чтобы отвернуться и уйти, завершив эту опасную игру. Но он был быстрее. В тот же миг он приблизился к ней сзади, и его лицо, его дыхание уткнулись в её волосы, в нежный изгиб между шеей и плечом.

С невероятным усилием, с болью, рвущей изнутри, она шагнула вперёд, вырываясь из этого мимолётного плена.

— Так что, давай оставим всё как было, — бросила ему последний взгляд через плечо, полный горького торжества и бездонной, копившейся годами усталости. — В конце концов, мы же не хотим, чтобы твоя матушка решила, будто её сын… поддался пагубному влиянию своей супруги?

Берта склонилась к коряге, что валялась у самой канавы, и сунула руку в привычную, скрытую от посторонних глаз ложбинку. Пусто. Лишь сырая древесная труха прилипла к пальцам. Тяжёлый, почти неслышный вздох вырвался из её груди — не досада, а скорее усталое предвидение. Она выпрямилась, поправила кольцо на мизинце, подошла к агентству и уверенной рукой толкнула незапертую дверь.

Берта сбросила тёмный, непромокаемый плащ и неспешно обернулась к внутреннему помещению. Взгляд её мгновенно выхватил из полумрака сгорбленную фигуру на узком диване.

Ни тени удивления, ни искусственной жалости. Лишь в уголках её глаз, на миг тронутых накопившей усталостью, залегли лучики мелких морщин. Она проследовала к своему массивному письменному столу, молча достала из ящика тяжёлую, окованную медью бухгалтерскую книгу. Шорох раскрываемых страниц нарушил тишину опередил её голос — лишённый всякой эмоции.

— Стоит перепрятать ключи, — произнесла Берта, не отрывая глаз от колонок цифр. — Не считаешь?

В сознании Некрии вспыхнул ослепительный кадр. Поле люпинов, залитое лунным серебром, превращённое в море дрожащих теней. Его внезапное материализованное присутствие за спиной, резкие, почти грубые захваты его рук, вступавшие в разительный контраст с нежностью, с которой его губы коснулись её шеи. Хруст ломающихся стеблей — тихий, похожий на чей-то сдавленный вздох — и густой, пьянящий аромат, вырвавшийся на свободу. Белые лепестки, прилипшие к её коже, как звёзды, пригвождённые к ночному небу. И страх — острый, восхитительный, опьяняющий.

Некрия сжалась в комок ещё сильнее, словно пытаясь стать невидимой.

Берта поставила на стол массивную хрустальную чернильницу, выровняла гусиное перо. Затем, наконец, подняла на девушку глаза.

— Ну, и насколько всё плохо?

Новая вспышка. Его шёпот, горячий и сбивчивый, среди бесконечных рядов томов в потёртых кожаных переплётах. Дыхание на её ухе, пока его пальцы, уверенные и нетерпеливые, путешествовали под складками платья, обжигая кожу на бёдрах.

Некрия до боли закусила губу, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

Третья вспышка. Кладовка с провизией, куда они ворвались, спотыкаясь и задыхаясь от смеха и неукротимой страсти. Тёмное, тесное пространство, пропитанное запахами ржаной муки, сушёных яблок и старого, сырого дерева. Он прижал её к грубой стене, а её руки, всё ещё цепко державшие злосчастный ящик с чёрными трюфелями, сами собой обвили его шею. Ящик грохнулся на пол, рассыпая всё его содержимое, но им уже не было до этого дела.

Голос, когда он наконец вырвался, зазвучал неестественно-легко:

— Не… не то чтобы совсем катастрофично…

Слова прозвучали глупо, фальшиво и по-детски наивно даже в её собственных ушах. Она попыталась вымучить улыбку, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, больше похожая на маску страдания.

Берта не моргнула. Она отложила перо в сторону, сложила на столе руки с тонкими, сильными пальцами.

— Нека, — произнесла она строгим тоном. — Это начинает приедаться. До тошноты.

И тут Берта увидела полное, бездонное опустошение. Глаза Некрии, казалось, стали огромнее, потемнели от немого ужаса и непрожитой усталости. В них было всё — смятение, всепоглощающий стыд, отчаянная, дикая привязанность и леденящий душу страх. Это был взгляд загнанного в тупик зверя, который наконец осознал, что загнал себя в эту ловушку собственными лапами. И она видела этот взгляд раньше. Единожды.

Берта ничего не сказала. Она лишь тихо, с едва слышным шипящим звуком выдохнула воздух через нос. Не вздох сочувствия, а короткий, резкий выдох — звук предельного, сухого недовольства и глубокого разочарования.

Её тонкие, всегда поджатые губы сжались в ещё более жёсткую, бескровную линию.

Она отвернулась, снова взяла в руки перо, будто возвращаясь к единственному понятному и предсказуемому миру цифр, долгов и товаров.

Некрия опустила глаза. Она была здесь, в условной безопасности. Но чувствовала себя более обнажённой, уязвимой и запятнанной, чем вчера в объятиях человека, который мог одним словом разрушить её жизнь.

— К слову, — произнесла Берта так, словно сообщала о задержке поставки канцелярского сургуча, — у входа дежурит твоя тень.

Некрия вздрогнула. Он здесь. Ждал её. После всего. Смесь радости и паники накатила на неё, однако она яростно, со всей силой воли подавила её в себе, как гадюку под каблуком.

— Я… я не могу с ним сейчас, — выдавила она почти умоляя. — Вчера… Я не хоте… Нет, я хотела, но… Бер!..

— Я не буду напоминать о твоих непосредственных обязанностях, — отрезала она. — Так что или работай и закругляйся с этими сантиментами или свободна.

— Я понимаю, — прошептала Некрия.

— Тогда разберись с этим, — кивнула Берта, возвращаясь к своим бумагам. —Аккуратно.

Некрия беззвучно поднялась и скользнула не к главной двери, откуда доносился смутный уличный гул, а вглубь помещения, к узкой, неприметной дверке, обитой прогнившими деревяшками. Та вела в крохотный, заваленный ящиками дворик для разгрузки, а оттуда — в спасительную паутину серых переулков.

Задний двор пах тиной, застоявшейся в дренажной канаве. Некрия жадно вдохнула этот грубый воздух, пытаясь очистить лёгкие от духоты агентства и терпкого, горьковатого привкуса собственного стыда. Она быстро прошла по узкому проходу, выложенному скользким булыжником, и вышла на соседнюю улочку — грязную, усеянную обрывками газет и гниющими овощными очистками.

И тут же столкнулась с кем-то.

Не с силой, а скорее с лёгким, неожиданным касанием плеч. Она отшатнулась, бормоча извинения, и подняла взгляд.

Перед ней стоял незнакомец. И он был… иным. Настолько иным, что на мгновение Некрия забыла и о Ноктифере, и о Берте, и о побеге, словно её вырвали из потока времени.

Во-первых, волосы. Длинные, ниспадающие идеально прямыми, тяжёлыми прядями почти до пояса, они были цвета спелой пшеницы, отливая на бледном утреннем свете нездешним, холодным золотом. Такой цвет был не просто редкостью — он был аномалией, почти вызовом в их мире, где господствовали оттенки меди, баклажана, иссиня-чёрного и пепла. Это выглядело неестественно, как вспышка настоящего солнца в подземном царстве.

Во-вторых, хвост. Длинный, мощный, мускулистый, покрытый такой же светлой, короткой, будто бархатной шерстью, он медленно, с почти кошачьей, врождённой грацией извивался за его спиной. Самое поразительное было не в нём самом, а в том, как незнакомец его держал — кончик висел в миллиметре от касания грязных, заляпанных камней мостовой, но не опускался до конца. Казалось, он обладал абсолютным, врождённым чувством равновесия и почти маниакальной чистоплотности даже посреди этого убожества.

Незнакомец был широкоплеч, строен, одет в простой, но безупречно сшитый из добротного сукна дорожный плащ без лишних пряжек и украшений. И лицо… лицо не было ни откровенно красивым, ни уродливым. Обычные, довольно тёмные, почти чёрные глаза, прямой, уверенный нос, крепкий, волевой подбородок. Ничего отталкивающе-хищного. Он не выглядел опасным. Он выглядел… потерянным. С лёгкой, искренней досадой во взгляде, созерцая окружающие его однообразные безликие стены.

— Прошу прощения, — его голос был низким, приятного тембра, без характерного для Мервии гортанного акцента. — Я, кажется, окончательно заблудился в этом вашем лабиринте. Все улицы словно близнецы-уродцы.

Некрия, всё ещё оправляясь от неожиданности, машинально кивнула.

— Да… здешние кварталы славятся тем, что сбивают с толку даже коренных жителей.

— Не сочтите за наглость, но не могли бы вы указать путь к главной площади? — спросил он вежливо.

В его несколько старомодной, чуть церемонной манере сквозила учтивость, давно вышедшая из моды в Мервии.

— Конечно, — живо отозвалась Некрия. — Мне как раз по пути в ту сторону. Пойдёмте, я вас провожу до первого перекрёстка.

Лёгкая, искренняя улыбка тронула его строгие губы. Он слегка, почти незаметно склонил голову.

— Вы невероятно любезны.

Они пошли. Некрия шла быстро, почти торопливо, используя незнакомца как живой щит, как благовидное оправдание для своего движения прочь от агентства. Она краем глаза следила за округой, готовая в любой миг метнуться в подворотню, если заметит хоть намёк на знакомый силуэт. Её спутник шагал рядом ровным, неутомимым шагом, его хвост продолжал своё гипнотическое, парящее над грязью движение. Он не докучал расспросами, не пытался навязчиво завязать беседу, лишь изредка бросал задумчивые взгляды на мрачные, обшарпанные фасады.

— Вы не местный.

— Наблюдательны, — ответил он, и в его ровном голосе снова мелькнула тень той же спокойной досады. — Совершенно верно. Я здесь проездом. Ищу… одно весьма специфическое заведение. Но, похоже, карты, которыми я руководствовался, безнадёжно устарели.

Они вышли на более широкую, оживлённую улицу.

— Вон там, — указала Некрия, останавливаясь. — Идите прямо, никуда не сворачивая, затем налево у старого бронзового фонтана с воронами.

Он остановился рядом. Его тёмные глаза внимательно, без намёка на назойливость рассмотрели её лицо. Взгляд был спокойным, оценивающим, но не угрожающим.

— Благодарю вас. Вы избавили меня от многих часов бесцельного и утомительного блуждания. — Он снова сделал тот лёгкий, почти придворный, отточенный поклон. — Позвольте хотя бы узнать имя моей прекрасной спасительницы?

— Нека, — выпалила она, не моргнув глазом. — Удачи вам в поисках.

— И вам, Нека.

Некрия обернулась и почти побежала в противоположном направлении, сердце её колотилось уже по новому поводу. Она избежала Ноктифера. Она была свободна. Но назойливое, холодное ощущение, что за ней пристально наблюдают, не покидало её вплоть до возвращения во дворец.

Некрия почти бежала по бесконечно длинным, знакомым тропам. Сердце колотилось, как пойманная птица в тесной клетке, — от бега, от постоянного, изматывающего ожидания, что из-за каждой тёмной колонны, из каждой ниши появится он. Ноктифер.

Её скромные покои казались в тот миг единственным спасением. Она влетела внутрь, с силой захлопнула за собой тяжёлую дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь собственным телом удержать натиск всего враждебного внешнего мира. Глаза её закрылись. Глубокий, сдавленный, почти стонущий вздох вырвался из груди — гремучая смесь облегчения, смертельной усталости и накопившегося нервного напряжения. На одно единственное драгоценное мгновение тишина и знакомый успокаивающий запах окутали её, сладостно обещая забвение.

И в этот самый миг раздался стук.

Чёткий, размеренный, абсолютно лишённый робости или нетерпения. Твёрдый звук костяшек о массивное дерево.

Всё внутри Некрии сжалось. Он выследил её. Он пришёл сюда за объяснениями, за продолжением, за чем-то, к чему её душа и тело были сейчас совершенно не готовы. По лицу разлился предательский румянец стыда и страха, а в животе похолодело и свело судорогой от дурного предчувствия. Она оттолкнулась от двери, дрожащими пальцами поправила растрёпанные бегом волосы, сделала ещё один, глубокий вдох. Надо открыть. Надо выдержать его взгляд. Надо что-то сказать.

Она протянула руку к холодной дверной ручке, повернула её и распахнула дверь настежь.

На пороге стояла не высокая фигура наследника. Там была Лили.

Её тёмные, бездонные глаза, лишённые всякого человеческого выражения, были прикованы к лицу Некрии. В них не читалось ни немого гнева, ни праздного любопытства — лишь та привычная, непроницаемая, утомлённая до самого дна души отстранённость, которую она носила как вторую, неснимаемую кожу.

Они уставились друг на друга через порог. Взгляд Лили скользнул по скромному, местами неопрятному беспорядку за спиной девушки; по бледному, застывшему в маске испуга лицу Некрии, и вернулся, вонзившись ей прямо в глаза.

— Могу ли я наконец-то пройти? — спросила она. — Хотя, полагаю, для королевы ответ и так очевиден.

Вопрос не требовал и не ждал ответа. Она уже переступала порог, даже не дожидаясь реакции. Её лёгкое, почти бесшумное движение заставило Некрию отступить вглубь комнаты, уступая пространство.

Лили прошла в глубь комнаты. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по знакомым убогим предметам и на миг задержался на глубоком кресле.

Она медленно, с королевской грацией опустилась в него. Поза её была полна изящества. Когда она подняла глаза на Некрию, та вновь замерла. Этот взгляд — пронзительный, бездонный, наполненный скрытой одержимостью и абсолютной, не терпящей возражений властью — был до мурашек знаком.

— На следующей неделе у Маэля день рождения, — произнесла Лили. — У меня был… приготовлен подарок. Но слуги, по своей непростительной, вопиющей глупости привели его в негодность. Создать что-либо достойное за такие ничтожные сроки я не в силах.

Она сделала тонкую, театральную паузу.

— Мне необходима помощь. В конце концов, агентство твоей госпожи, как мне известно, берётся за любую, самую щекотливую работу, не так ли? «Всё подряд», — язвительно повторила она чьи-то чужие слова.

Некрия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — надежда быть полезной. Отвлечься от хаоса в своей собственной голове, от навязчивых, порочных воспоминаний. Уйти с головой в дело, раствориться в привычной, комфортной роли исполнителя, а не быть участницей опасной, ведущей в пропасть игры.

— Да, конечно! — её голос прозвучал чуть громче и звонче, чем нужно, выдав нетерпение и желание угодить. — М-мы можем… о, существует же множество изысканных вариантов! Редчайшая древняя рукопись, антикварное церемониальное оружие … А может, старинную карту неизведанных земель? Или…

— У меня уже есть идея, — мягко перебила её Лили. Сложила руки на коленях, сплела почти прозрачные пальцы в тугой замок. — Не нужно ломать голову. Мне необходимы кое-какие бумаги. Для формальности. Чтобы всё было… чисто.

Некрия, ещё окрылённая возможностью действовать, радостно кивнула. Мысли её уже бежали вперёд, рисуя образы дорогого пергамента, сложных печатей…

— Госпожа Берта — второй специалист по документам во всей Мервии! — с неподдельным, почти гордым энтузиазмом выпалила она. — Скажите, какие именно бумаги потребуются? Дарственная на владение?

Лили откинулась в кресле, и в этом небрежном, усталом движении была какая-то нечеловеческая, исчерпанная годами сила.

— Самый дорогой и самый дешёвый подарок одновременно, — оборвала её королева медленно и чётко. — Бумаги на развод.

В Мервии существовало правило, столь же незыблемое, как основание Одиннадцатой горы, и столь же беспощадное, как здешний мороз: союз, однажды заключённый, расторгнуть было нельзя. «На всю жизнь» — не романтическое пожелание, а проклятие. Смерть супруга не освобождала, а закрепляла этот статус — вдова или вдовец навечно оставались в плену титула, как в саркофаге из почёта и памяти. Повторный брак был немыслимым кощунством, развод — понятием из детских сказок о других мирах.

При этом запрета на измены не существовало — дозволенное лицемерие, которое травило скуку. Можно было завести фаворита или целый гарем прекрасных и уродливых тёмных.

Но там, где возводят высокие стены, всегда появляются те, кто роет под ними подкопы. Жизнь, особенно жизнь высшего света, не терпела абсолютной безнадёжности. И лазейки находились.

Лили верила, что если что-то и существует в этом мире — будь то предмет, информация или невозможность, — то его можно найти, купить или подделать. Нужно лишь знать, где искать. И она знала. Тихое, неприметное агентство на окраине, затерянное среди серых переулков. Место, где, как шептались, можно было заказать что угодно: от яда редкого действия до безупречной родословной для внебрачного щенка.«Агентство неслыханной щедрости». Это был не слух, а факт, который она проверила лично.

Сумерки спускались на поле люпинов, окрашивая белые соцветия в сизо-лиловые, почти пепельные тона. Лили шла медленно, её лёгкие шелковые туфли оставляли едва заметные вмятины на влажной после вечернего полива земле. Она не смотрела на цветы. Её взгляд был обращён внутрь, в лабиринт собственных расчётов, сомнений и той странной, щемящей пустоты, что зияла в груди.

Её пальцы, спрятанные в складках платья, нервно перебирали воображаемые страницы договора, представляя себе густой, официальный шрифт, печати, подписи… Подпись Маэля. Как она будет выглядеть? Рассеянно-деловой? Или в ней проступит та же холодная ярость, что и в его взгляде утром? Мысль об этом вызывала не страх, а странное, почти болезненное возбуждение. Это был шахматный ход такой дерзости, что даже она, задумавшая его, временами чувствовала головокружение.

Лили прошла мимо того самого места — участка с вырванными и примятыми стеблями. Теперь он выглядел не как место преступления, а как шрам. Не остановилась, лишь краем глаза отметила беспорядок.

Она была так поглощена мыслями, что совершенно не замечала пристального взгляда, устремлённого на неё из высокого, стрельчатого окна кабинета.

За стеклом, в кольце тусклого света одинокой лампы, стоял Маэль. Он не работал. Руки были сцеплены за спиной в том самом знакомом, напряжённом замке. Он смотрел, как её одинокая, тёмная фигура медленно движется между сереющими люпинами, будто призрак, блуждающий по полю своих же воспоминаний или ошибок.

Он наблюдал за ней часто. В последнее время — особенно. Сегодня же в этом наблюдении читалось тяжёлое, невысказанное раздумье. Утренняя сцена в столовой, её ядовитые намёки, этот странный, внезапный порыв, заставивший его потянуться к ней… а затем её ледяной, безупречный отпор. В ней всегда была эта двойственность: покорность с одной стороны и отточенный блеск лезвия — с другой.

Маэль видел, как она подняла голову, вдохнула вечерний воздух, но её взгляд скользил поверх реальности, уходя в какую-то свою, недоступную ему даль.

Он мог видеть каждый её жест, каждую складку платья, но что происходило за бледным лбом, в глубине тех тёмных глаз — оставалось абсолютной тайной.

Лили стояла среди люпинов, и внезапная, острая потребность в подтверждении своей власти над ситуацией заставила её руку скользнуть в глубокий карман платья. Пальцы нащупали гладкий, плотный конверт.

Достав письмо, она небрежно вскрыла его уже надорванный край, будто дело было пустяковое. Внутри лежал тот же лист, та же строчка, которую она прочла уже десятки раз глазами и сотни — памятью.

Она подняла руку с письмом. Не демонстративно, а скорее как бы уточняя деталь при свете угасающего дня. Бумага белела в сгущающихся сумерках ярким пятном.

Маэль не пошевелился. Он даже, казалось, не изменил позы. Его лицо, на таком расстоянии, было неразличимо, лишь бледное пятно в темноте окна. Но в его неподвижности не было ни капли напряжения ожидания или удивления. Было… равнодушие.

Он знал.

Медленно, чтобы не выдать дрожи, которая внезапно пробежала по спине, Лили опустила руку. Сунула письмо обратно в карман. Драгоценная улика превратилась в жалкий, бесполезный клочок бумаги. Горький привкус наполнил её рот — вкус поражения, смешанный с унизительным осознанием собственной наивности.

Тишину в кабинете, ещё не рассеявшуюся после ухода призрака с поля, разрезал голос. Он возник из темноты за спиной Маэля, там, где мягкий свет лампы не достигал углов — бархатный, текучий, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, будто его владелица только что перестала смеяться.

— Очень поэтично, — произнёс голос. В нём слышалось сладкое, ядовитое сочувствие. — Она там, в своих цветах, словно героиня старой драмы. А вы здесь… режиссёр, которому наскучил собственный спектакль.

Маэль не обернулся. Он лишь медленно разжал руки, сцепленные за спиной, и положил ладони на холодный подоконник. Отражение в стекле теперь было неполным: его собственный силуэт, часть комнаты, и на краю — смутный отблеск чего-то тёмного и изогнутого, полусидящего на краю его массивного рабочего стола.

— Меня не интересует поэзия, — ответил он безразлично.

— О, конечно нет. — Послышался мягкий, шелковистый звук — возможно, ткань скользнула по полированному дереву. — Но эта её игра в независимость… это восхитительно.

Он ничего не ответил. В его молчании не было согласия. Была лишь терпимость — та же, с которой он смотрел на игру кошки с мышью, зная, чем она закончится.

Маэль оторвался от окна. Он повернулся, но не к собеседнице, а к своему креслу. Его движения были медленными, усталыми. Только теперь, в полном свете лампы, можно было разглядеть женщину, устроившуюся на его столе. Она полусидела, откинувшись на одну руку, ноги изящно скрещены. Платье глубокого, сливового оттенка сливалось с тенями, оставляя на свету лишь бледную, изогнутую линию шеи, острый подбородок и длинные, тонкие пальцы, которыми она медленно водила по резному краю стола. Её лицо оставалось в полумраке, освещённое лишь снизу — отсвет падал на чувственный изгиб нижней губы, натянутой в полуулыбке.

— Зачем вы здесь? — спросил он, опускаясь в кресло.

— Тут столько всего интересного происходит. Приготовления к балу, интриги… — ответила онатомным голосом. — В конце концов, я соскучилась. По ней. По ва…

— Бал не для развлечений, — отрезал он, взяв со стола перо и развернув перед собой отчёт о пропавших поставках, будто её присутствие было не более значимым, чем муха на стене.

— Вы стали таким суровым, — она протяжно вздохнула, пародируя разочарование. — Это она постаралась?

Он не ответил, лишь провёл пером по строке. Чернила легли чётко и ровно.

Женщина наблюдала за ним несколько мгновений, её пальцы замерли. Потом она легко соскользнула со стола. Сделала несколько бесшумных шагов, приближаясь к нему не спереди, а сбоку, оставаясь на краю его зрения.

— Ладно, ладно, не буду вам мешать, — она произнесла это с лёгким, снисходительным презрением. — Но раз уж я здесь, и раз уж бал такой важный… Мне нужно место. Не темный уголок в дальнем крыле. Мне нужно что-то достойное. Чтобы встречать гостей.Чтобы быть на виду.

— Покоев в северном крыле хватит.

Она замерла. Повисла тишина. Потом раздался мягкий, почти неслышный смешок.

— Владыка, — её голос стал тихим, интимным, полным скрытого обещания и вызова одновременно. — Меня стала подводить память.

Она сделала ещё шаг. Теперь он чувствовал приторный аромат её духов. За её спиной, в тени, её хвост — длинный, гибкий, с лёгким, едва заметным остриём на кончике — совершил медленный, довольный полукруг, не касаясь пола.

— Окажите услугу. Покажите мне мои покои. Лично.

Рассвет в Мервии был делом искусственным — тусклая, сиреневатая муть, медленно отвоевывающая пространство у ночи.

Некрия почти бежала по спящим коридорам. Под мышкой она зажала небольшой, но увесистый свёрток с несколькими книгами из библиотеки — формальный предлог для выхода. А в глубине одной из них — письмо. Она должна была успеть к Берте. Получить инструкции и вернуться до того, как жизнь дворца закипит в привычном, шумном русле.

Некрия уже видела вдали высокие резные створы малых ворот, используемых слугами. Ещё несколько шагов — и она вырвется на улицу, в холодный, свободный воздух предрассветного города. Мысль об этом придала её шагам лёгкости, почти надежды.

И тут из глубокой ниши у самой двери, где обычно дремал дежурный страж, отделилась тень. Не стремительно, а медленно, тяжело, словно эта тень пробыла на посту всю ночь и закоченела.

Ноктифер стоял, прислонившись к каменному косяку, и в первых бледных лучах «солнца» выглядел не наследником, а измождённым, сбитым с толку юношей. Его обычная, чуть небрежная элегантность была смята и растрёпана, будто он не снимал одежду. Тёмные волосы падали на лоб беспорядочными прядями, а под глазами залегли глубокие, синеватые тени. Но самым страшным был не след усталости, а его взгляд. Он был устремлён прямо на неё, и в нём не было ни прежнего довольного хищничества, ни робкой нежности. В нём горела усталая, накипевшая за бессонную ночь ярость, смешанная с обидой и… добротой, которая мучительно искала выход, но не находила его, лишь раздражая его самого.

Некрия замерла на месте и бессознательно прижала свёрток к груди, как щит.

— Поймал, — его голос прозвучал сорванным шёпотом. — Куда на этот раз?

— По… поручению, — выдавила она, чувствуя, как губы деревенеют. — В город. Мелкое дело.

— «Мелкое дело», — передразнил он её, оттолкнувшись от стены и сделав шаг навстречу. Он пах ночным воздухом, холодным камнем и чем-то горьким, вроде перегоревшего табака. — У тебя, я смотрю, их много. Мелких дел. Которые заставляют тебя убегать при первой же возможности.

Он был близко. Слишком близко. Некрия почувствовала желание отшатнуться, но её ноги будто вросли в пол.

— Се… с-се… сейчас не время. М-меня ждут.

— А меня кто ждал? — вырвалось у него, и в голосе прорвалась та самая, копившаяся обида. — Ты просто… исчезла.

Его раздражение было направлено не только на её побег, но и на собственную слабость, на эту мучительную потребность в ней, которую он воспринимал теперь как постыдную зависимость.

— Я не могла… — начала она, но он перебил, схватив её за локоть руки, сжимавшей свёрток.

— Не могла или не хотела? — прошипел он, наклоняясь так, что его дыхание коснулось её щеки. В его глазах мелькнула знакомая ей тень — та самая, что была в поле, смесь желания и гнева. Но теперь гнева было больше. — Я настолько жалок, что не достоин твоего внимания?

Он тряхнул её слегка, но этого было достаточно, чтобы свёрток выскользнул у неё из рук и с глухим стуком упал на каменный пол.

Они оба замерли, глядя на рассыпавшиеся листы одной из книг. Ноктифер вздохнул, и ярость в его глазах пошла на убыль, сменившись той самой, мучительной для него добротой и растерянностью. Он отпустил её локоть, провёл рукой по лицу.

— Чёрт, — простонал он тихо. — Я не хотел… Просто… Я не спал. Всю ночь думал.

Некрия, дрожа, опустилась на корточки, чтобы собрать страницы. Её руки тряслись. Он тоже присел рядом, не помогая, просто глядя на её суетливые пальцы.

— О чём ты думала? — спросил он уже тише, почти нормально. — После… знаешь. Когда убежала.

Она подняла на него глаза. И в этот момент, в сером свете наступающего дня, она увидела не разъярённого наследника, а того самого Ноктифера, которого она… с кем она… Того, чью уязвимость она изучала чересчур тщательно.

— Я думала, что это было ошибкой, — прошептала она правду, от которой у неё самой перехватило дыхание. — Я… я уже говорила, что… я гов-ворила.

Его лицо исказилось от боли, куда более острой, чем гнев.

— Для кого?

Прежде чем она успела ответить, неподалёку послышались шаги — первые, робкие признаки пробуждающегося дворца. Зазвенели ключи у старшего дворецкого. Время кончилось.

Ноктифер резко поднялся на ноги. Он посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде снова появилась твёрдость, на этот раз отчаяния.

— Ты от меня не убежишь, — выдавил он из себя. — Ни в городе, ни здесь.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал вглубь дворца. Быстро он растворился в полумраке, оставив её одну на коленях перед разбросанными листами.

Получасом позже

Город на рассвете был другим существом — не шумным, ядовитым зверем дня, а спящим, покрытым испариной исполином. Воздух висел тяжёлый и влажный, пропитанный запахом ночной сырости, печного дыма и испарений с мостовых. Некрия почти бежала, её шаги гулко отдавались от спящих фасадов. Она не оглядывалась, но чувствовала на спине призрачный, колющий взгляд — не реальный, а тот, что остался с ней у ворот.

Агентство в этот час выглядело особенно неприступно. Некрия, не задумываясь, сунула руку под ту самую корягу. Ключ лежал на месте. Берта, казалось, и не думала его прятать, словно бросая вызов судьбе или просто не считая себя слишком наивной.

Берта была уже на месте. Она сидела за своим столом не в рабочей позе, а откинувшись в кресле и уставившись в потолок. Перед ней на столе стоял недопитый стакан чего-то мутного и бесцветного. Она не повернула головы, когда вошла Некрия, лишь её пальцы, лежащие на подлокотниках, слегка пошевелились.

— Бер, — выдохнула Некрия, пытаясь отдышаться. — У меня… заказ. Срочный.

Она подошла к столу, вытащила из книги записку. Тонкая, почти прозрачная бумага шелестела в её дрожащих пальцах. Берта не протянула руку. Некрия положила записку прямо перед ней, на чистый участок стола, рядом с пустым стаканом.

Прошла минута. Другая. Берта не двигалась. Её взгляд скользнул по углу бумаги, но не прочел её. Казалось, она смотрит сквозь неё, в какую-то свою внутреннюю бездну.

— Это от неё, — тихо добавила Некрия, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. — Она сказала, что только вы…

Берта медленно, с нечеловеческим усилием, перевела взгляд на Некрию. В её глазах не было ни привычной стали, ни усталой горечи. Там было пусто. Глухая, ледяная пустота. Она не кивнула, не покачала головой. Просто смотрела.

Некрия заёрзала на месте. Нужно было бежать. Сейчас.

— Мне… мне нужно идти, — прошептала она, уже отступая к двери.

И в тот самый миг, когда её пальцы сомкнулись на железе, из глубины комнаты донёсся голос Берты. Негромкий, плоский, без единой интонации.

— Передай королеве, — произнесла Берта, всё так же глядя в пустоту перед собой, — что мы берёмся за её заказ.

Некрия застыла, обернувшись. Берта не смотрела на неё.

— Счёт и детали, — продолжила та тем же мёртвым тоном, — я оформлю в ближайшее время. Сама.

И всё. Больше ни слова. Ни намёка на то, как, ни оценки рисков, ни предостережений.

Некрия не стала расспрашивать. Не поблагодарила. Она лишь кивнула, хотя Берта этого не видела, и выскользнула за дверь, захлопнув её за собой.

Она побежала обратно ко дворцу, её мысли метались. Берта взялась за заказ. Это было хорошо. Но с чего начать? Как сокрыть происходящее от посторонних? И как остаться в живых после этой авантюры?

Некрия вбежала в малые ворота как раз в тот момент, когда первый отряд мелких тёмных начал мыть полы в главном холле. Она проскользнула мимо, прижимая к себе книгу, и устремилась к своим покоям, чувствуя, как за спиной нарастает привычный гул просыпающейся жизни дворца. Успела.

Впопыхах она бросила книгу на кровать, поправила волосы и ринулась обратно на улицу. В столовую она ворвалась изрядно запыхавшись.

На удивление за столом оказалось шумно.

По правую руку от Маэля восседала незнакомая женщина. Она была старше Лили, но в её возрасте чувствовалось не увядание, а отточенная грация хищницы, вышедшей на покой, но не разучившейся убивать. Её платье из тяжёлого тёмно-синего бархата, цвета ночного неба перед грозой, было лишено излишних украшений, но сидело на ней с таким совершенством, что любая драгоценность показалась бы пошлостью. Тёмные, чересчур тёмные волосы были убраны в в низкий пучок, открывая высокий лоб и безукоризненный овал лица. Черты — острые, властные. Но главное — глаза. Такие же тёмные, как у Маэля, но где у него была ледяная глубина, у женщины плясали искры живого, нестареющего ума, любопытства и абсолютной, не терпящей возражений воли. Она не сидела прямо, а откинулась на спинку стула с непринуждённым, почти царственным видом. Одна рука с длинными, изящными пальцами покоилась на столешнице. И хвост — неподвижный, как змея.

И она смотрела на Лили. И Лили… Лили была другой.

Королева сидела напротив, и в ней не было и тени обычной отстранённости. Щёки её были слегка розоватыми, глаза — не пустые озёра, а живые, тёмные воды, в которых отражался свет. Она не сутулилась, а сидела с непривычной лёгкостью, почти оживлённо жестикулируя, отвечая на что-то, сказанное даже не ей. Улыбка, редкая и настоящая, трогала её губы. Она выглядела… одушевлённой. Живой. Почти девочкой.

Ноктифер смотрел на эту семейную сцену с немым, ошеломлённым недоумением, словно видел мать впервые. Маэль же наблюдал за всем с тем же каменным лицом, но в уголках его глаз залегла тень глубокой, холодной настороженности.

— Прошу прощения за опоздание.

Все взгляды устремились на неё.

— Ничего, садись, — сказала Лили неожиданно мягко.

— Новая прислуга?

— Некрия, — коротко представила её Лили, не уточняя статуса. — Она помогает с… некоторыми делами.

— Какими интересными делами, должно быть, если к завтраку опаздывают.

Некрия, покраснев, пробралась на место рядом с Ноктифером. Он тут же прошептал сквозь зубы:

— Где ты была?

Но ей было не до него. Она смотрела на Лили, которая, отпив глоток воды, снова повернулась к незнакомке.

— Итак, ты говорила, матушка, о новых рудниках в Хищных ущельях…

— Не меняй тему, дитя моё, — мягко, но неумолимо остановила она её. — Рудники подождут. Я больше интересуюсь… цветами. Слышала, у вас тут целое поле каких-то белых сорняков кто-то изрядно потоптал.

Лили на мгновение замолчала, и её живое выражение слегка померкло, сменившись настороженностью.

— Да, неприятный инцидент. Но Маэль занимается расследованием.

Все взгляды переметнулись на Маэля. Он медленно положил нож.

— Расследование продолжается, — произнёс он ровно. — Вероятно, дело рук кого-то из прислуги или… незваных гостей.

— Какая суета по утрам, — томно заметила незнакомка, обращаясь к Маэлю, но глядя на Лили. — В моём доме слуги знают цену дисциплине. А здесь… цветы топчут, завтрак срывают.

Маэль, чьё лицо было непроницаемой маской, отпил из бокала.

— Дворец готовится к балу, Госпожа Гохия. Некоторая суета неизбежна.

— Ах, да, бал, — она сделала небольшой, изящный жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — Надеюсь, это зрелище будет достойно потраченных ресурсов. Не правда ли, Унсин?

Некрия, наконец, заметила последнего гостя. Он сидел спокойно, его поза была непринуждённой, но не развязной. Длинные, прямые волосы цвета спелой... Уже видела.

Обычное лицо с тёмными, внимательными... Уже видела.

И тот самый хвост — мощный, светлый, чей кончик… Уже ви-де-ла.

Накануне второго бала кругом текли слёзы слуг и плавились нервы Маэля. Звенящая дробь молотков и завывание пил; глухие удары переставляемой мебели и пронзительные окрики слуг — всё это за короткий срок превратилось в обыденность. В этой лихорадочной подготовке ощутимо чувствовалось одно — страх не успеть, ошибиться, прогневать.

И лишь один уголок оставался глухим и равнодушным — Полусухое залесье. За высокой стеной, обвитой увядшими плетями чего-то, что когда-то пыталось быть плющом, царила иная реальность. Здесь тишина была не отсутствием звука, а сущностью — тяжёлой, приставучей, наполненной шелестом мёртвой листвы под ногами, похожей на шёпот забытых душ. Нет, они не погибли. Они были рождены такими.

Свет пробивался сквозь кривые, голые ветви, ложась на потрескавшуюся землю искажёнными, дрожащими пятнами — похожими на рассыпанные осколки потускневшего зеркала.

По центральной аллее этого немого мира двигались трое. Их шествие было живой иллюстрацией раздирающих дворец противоречий.

Некрия шла посередине, чувствуя себя живым, трепещущим барьером. Каждый её шаг был осторожен, взгляд прикован к сложному узору корней под ногами — эти тёмные, переплетённые жилы земли казались ей безопаснее, чем то, что творилось по сторонам.

Справа от неё, на расстоянии вытянутой руки и чуть замедляясь на шаг, пылал Ноктифер. Его напряжение было не эмоцией, а физической аурой — от него исходил жаркий, дрожащий гнев, который можно было почти потрогать. Казалось, он сжигал себя изнутри на медленном огне собственного бессилия и ярости. Его обычно выразительные черты были застывшей маской, лишь резкая линия сжатых губ и кулаки выдавали внутреннюю борьбу. Его тёмный взгляд был прикован к спине идущего слева мужчины. Он сверлил пространство между его лопаток с такой неистовой концентрацией, будто силой мысли пытался прожечь в тонкой ткани дыру и достичь сердца.

Унсин же был его полной противоположностью. Его походка была ленивой, почти небрежной, однако в каждом движении читалась скрытая, кошачья грация хищника, абсолютно уверенного в своей территории. Его светлый хвост мягко колыхался в такт шагам — живое воплощение врождённой чистоплотности и превосходства. А на его лице лежала печать безмятежного любопытства. Он водил взглядом по иссохшим стволам, каждый раз находя в них что-то новое.

Он же и нарушил тишину — низкий, ровный голос, звучавший в мёртвом воздухе сада как нечто слишком… живое.

— Нека, меня гложет лёгкое чувство вины, — произнёс Унсин, слегка склонив голову к ней. — Ваши просторы обладают дьявольским талантом затягивать путников в свои серые объятия. Без твоего вмешательства я, наверное, до сих пор бродил бы по улицам, как полный болван, отбывающий наказание за свою невнимательность.

Некрия почувствовала, как холодная испарина выступила у неё на спине. Краем глаза она увидела, как плечо Ноктифера стало каменным. Её же собственная реакция была двойственной: с одной стороны, её охватила неловкость и смущение — Унсин говорил с ней так, будто они были давними знакомыми, навязывая ей роль, которую она не выбирала. С другой — странное, почти спокойствие. В его тоне была лишь вежливая, уверенная благодарность.

— Вы преувеличиваете свою беспомощность, — выдавила она, глядя на корни под ногами. Эти чёрные, перекрученные щупальца, казавшиеся сейчас единственным отблеском реальности. — И любезность вашу тоже.

— Любезность — это целиком твоя прерогатива, дорогая Нека, — легко продолжил Унсин. — Я же лишь невоспитанный родственник, пользующийся чужими добродетелями. И вот, зная твой неизменный альтруизм, осмелился обременить тебя ещё одной прогулкой. Надеюсь, моё скромное общество не слишком утомительно на фоне… иных, более насущных обязанностей?

Ноктифер ответил в пространство перед собой, тихим, шипящим звуком, который был слышен только Некрии и, уже громче буркнул:

— Куда увлекательнее, чем отбиваться от чьего-то навязчивого внимания.

Некрия сжалась от стыда. Унсин же лишь мягко улыбнулся, словно взрослый, снисходительно выслушивающий детскую вспышку.

— О, племянник, не принижай собственной значимости, — тепло отозвался он. — У каждого своя ниша в этом мире. Кто-то изучает его устройство, кто-то… пробует на вкус. Не так ли, Нека?

Некрия молча свернула на узкую, почти заброшенную тропу. Унсин завёл неторопливую речь о выносливости жизни, о том, как подобные деревья в его краях цепляются за голые скалы, и о парадоксе: иногда самое стойкое снаружи оказывается самым хрупким в сердцевине.

Именно тогда, когда сознание Некрии, спутанное тревогой и двойными смыслами, окончательно потеряло связь с окружающим миром, её нога наткнулась на особенно вероломный, наполовину скрытый листвой корень.

Она вскрикнула — коротко, от неожиданности — и её тело беспомощно понеслось вперёд, к колючей груде обломанных ветвей.

Унсин, казавшийся полностью погружённым в свои размышления, среагировал с поразительной ловкостью: его рука метнулась вперёд, чтобы мягко, но уверенно обхватить её за предплечье и остановить падение.

Но Ноктифер не видел угрозы. Он видел вторжение. Чужую руку, протянутую к тому, что в его примитивной ярости уже стало его собственностью. С резким, рычащим выдохом он грубо отшвырнул руку Унсина и встал между ними, широко расставив ноги.

— Не трогай её!

Наступила абсолютная тишина. Даже призрачный шелест листвы замер. Унсин медленно опустил отброшенную руку. На запястье уже алела полоска — след от удара. Но на его лице не отразилось ни боли, ни гнева. Лишь спокойное, глубокое изумление, смешанное с любопытством.

Он несколько секунд молча смотрел на Ноктифера. Затем его взгляд оценивающе скользнул по лицу Некрии, застывшему в маске ужаса, и вернулся к племяннику.

— Мои глубочайшие извинения, — произнёс Унсин наконец, почти шёпотом. — Я, кажется, нарушил некие… негласные границы.

Он сделал крошечную паузу, в которой повисло немое дополнение: если ты вообще способен их иметь.

— Просто… я не узнаю тебя, племянник, — его голос смягчился, стал задумчивым. — Неужели это и есть то взросление, которого с таким нетерпением ждёт твой отец? Или в тебе проросло нечто иное, пока нас не было рядом?

Он не спрашивал прямо. Он лишь очерчивал контуры пропасти, в которую только что рухнул Ноктифер. Его вопрос был спокоен и от этого — в тысячу раз унизительнее.

Ноктифер стоял, дрожа от ярости и нахлынувшего, всепоглощающего стыда. Он видел отражение своего дикого, искажённого лица в непроницаемых глазах дяди. Видел отражённый в них собственный жалкий образ. Он отступил на шаг, спрятав кулаки в карманы брюк.

— Умолкни, — выдохнул он хрипло, уже не крича, но в этом шёпоте была сконцентрирована вся горечь поражения. — Пожалуйста.

Унсин мягко, почти с печалью кивнул.

— Как пожелаешь, — он повернулся к Некрии. Его лицо снова стало вежливым. — Нека, ещё раз прошу прощения за эту… неприятность. Надеюсь, ты не ушиблась?

Он предложил руку, однако Некрия, не глядя ни на него, ни на Ноктифера, молча покачала головой и, осторожно обойдя злополучный корень, сделала шаг вперёд.

На лице Унсина появилось выражение лёгкой, деловой озабоченности, впервые нарушившее совершенное спокойствие.

— Кажется, мне пора, — произнёс он чуть серьёзней, словно только сейчас вспомнил нечто важное. — Как ни парадоксально, меньше суток под этой крышей, а уже скопилось несколько… деликатных вопросов.

Он склонил голову в изящном, но беглом поклоне.

— Нека, ещё раз благодарю за терпение и компанию. Ноктифер… советую смотреть под ноги. Почва здесь весьма коварна.

Заполучив полуулыбку от Некрии, он развернулся и зашагал прочь по правой тропинке. Его светлая фигура быстро растворилась среди безликих стволов, и вскоре от него осталось лишь слабое колебание ветвей да ощущение внезапной пустоты.

И тут Некрии стало страшно. Она стояла, не смея пошевелиться, не смея поднять глаза. Воздух вокруг Ноктифера вибрировал от невысказанной ярости, от унижения, нанесённого ему… Некрией.

Она сделала робкий, почти невесомый шаг назад, инстинктивно пытаясь раствориться и вернуться к шумной безопасности дворца.

Шаг не успел завершиться.

Ноктифер двинулся с той же необузданной скоростью, но теперь в его движениях не осталось и тени сдерживания. Он не схватил её за руку. Он просто наклонился, мощно обхватил её за талию и, не встречая сопротивления в её оцепеневшем теле, резко взметнул вверх, перекинув через плечо, как самую настоящую добычу.

Мир опрокинулся, смешавшись в картинках из его спины в скомканном кафтане, мелькающей земли и танцующих вверх ногами серых крон.

— К-куда?! — выдохнула она, захлёбываясь от неожиданности и нарастающего леденящего ужаса.

— За слухами.

Его голос прозвучал снизу, приглушённый, хриплый и абсолютно неумолимый. В нём не осталось ни капли прежней юношеской неуверенности или сбивчивой горячности.

Он нёсся по саду сметая сухие ветки плечом, петляя между деревьями, уходя от открытых тропинок в самую глухую чащу. Туда, где тени сгущались в почти непроглядную тьму.

Тем временем, в длинных, пыльных коридорах Гостевого дворца царила иная, более холодная атмосфера. Стены здесь, лишённые привычной парадной лепнины, были голы и молчаливы. Единственным звуком был размеренный цокот каблуков по полированному камню и низкий, уверенный шёпот.

Гохия двигалась впереди небольшой процессии. Её платье пожирало скудный свет, струившийся из редких окон, оставляя видимым лишь бледное, властное лицо и безупречную укладку волос. За ней, на полшага сзади словно тень, шла Лили. И если утром за завтраком она сияла редкой живостью, то теперь вся её осанка вновь говорила о внутреннем заточении. Живой огонь в глазах потух, уступив место привычной, ледяной глубине, но в ней теперь плескалась не отстранённость, а подавленное страдание. Она старалась держать подбородок высоко, однако напряжение в уголках губ и слишком прямой взгляд, устремлённый в спину перед собой, выдавали её.

Позади них, на почтительной дистанции, суетилась кучка слуг-гриммов — низкорослых девушек с огромными глазами. Они шарахались от одной тяжёлой двери к другой, распахивая их с тихим скрипом, замирая в ожидании вердикта, и снова замирали, когда Гохия, бросив беглый, оценивающий взгляд внутрь, молча двигалась дальше.

Главный дворец оказался для гостей «внезапно» переполнен — все пригодные апартаменты были либо заняты, либо срочно требовали ремонта, либо были отведены под нужды бала. Это решение, озвученное старшим дворецким с каменным лицом, не сопровождалось внятными причинами. Но внятная причина и не требовалась. Достаточно было желания Владыки.

— Убогость, — наконец произнесла Гохия, остановившись на пороге очередной просторной, но абсолютно безликой комнаты. Её шёпот заполнил пространство лучше любого крика. —Твой супруг, кажется, считает, что гостям достаточно просто стен и крыши над головой.

Лили не ответила сразу. Она вошла в комнату, её лёгкие туфли были неслышны на каменном полу. Она подошла к узкому окну, смотрящему на пустынный дворик.

— У Маэля много забот: бал, безопасность, поставки. Гостевые покои всегда были на втором плане.

— На втором плане, — повторила Гохия, усмехнувшись. Она не вошла внутрь, оставаясь в дверном проёме, как владелица, осматривающая некондиционный товар. — Как, например, твои шрамы, дорогая. Надеюсь, ты всё ещё прячешь их от его глаз?

Лили замерла у окна.

— Это не твоё дело, — отрезала она тихо, но чётко.

— О, всё, что касается моей крови, — моё дело, — парировала Гохия, делая шаг вперёд. — Я лишь беспокоюсь о твоём… положении. Шрамы — напоминание о прошлом, верно?

Её плечи под платьем напряглись. Лили медленно обернулась. В её глазах вспыхнул холодный, жёсткий огонь — не смущения, а гнева.

— Напоминать мужчине вроде Маэля о твоей уязвимости — непростительная глупость. Ты же понимаешь это?

­— Безусловно, — холодно отозвалась Лили.

Гохия удовлетворённо кивнула.

— Кстати, о шрамах, — продолжила она, словно переходя к более лёгкой теме. — Я никогда не понимала этой моды… этой странной убеждённости, что они могут украшать. Особенно мужчин. Эти грубые, неаккуратные линии на коже… Разве может это быть привлекательным? Возбуждающим?

Легчайшее презрение тронуло её губы.

— Взять хотя бы твоего Маэля. Уж кто-кто, а внимательный гость успевает заметить, что его собственное тело — сплошное недоразумение. На шее, на руках… Кажется, он коллекционирует их.

Гохия произнесла это с лёгкой, светской насмешкой. Она не просто критиковала эстетику. Она намекала на происхождение этих шрамов — на ту тёмную, жестокую часть Маэля, о которой не говорили вслух. Она напоминала Лили, за кого та вышла замуж. И тонко, очень тонко ставила под сомнение его контроль — если его собственное тело носит следы стольких поражений и ран, насколько прочна его власть?

Лили стояла неподвижно. Из последних сил она контролировала тело. Она чувствовала, как стены безликой комнаты смыкаются вокруг. Гохия снова победила. Снова поставила её на место — не королевы, а челяди. Неравной, уязвимой, несчастной.

— Комната не подходит, — наконец сказала Лили почти безжизненно. — Слишком сыро. Пойдём дальше.

Она прошла мимо, не глядя на неё, и вышла в коридор. Гохия же позволила себе лёгкую, победоносную улыбку, прежде чем выплюнуть напоследок:

— Ты на спрашивала. Но-о-о представляешь — ни од-но-го письма, родная.

Несмотря на то что был день, в сердце леса царила непроглядная темень. Не просто отсутствие солнца, а его антитеза. Густой полог голых, переплетённых ветвей, словно сросшихся в единый, гниющий свод, не только задерживал свет, но и поглощал его, воруя у мира краски и оставляя лишь оттенки чёрного и серого, что пахли сыростью и тлением.

Ноктифер нёс Некрию без видимой усталости, как некое сокровище или добычу. Его шаги по прелой подстилке были беззвучны и уверенны. Казалось, он знал эту чащу на ощупь, чувствовал её спёртое дыхание сквозь подошвы сапог, петляя между стволами. Его плечо, костистое и твёрдое, впивалось ей в живот, а мир продолжал своё мучительное, раскачивающееся вращение вверх тормашками. Страх, острый и ледяной, начал медленно уступать место густому, тягучему оцепенению, физической тошноте от абсолютной беспомощности и этого неумолимого, монотонного раскачивания. Время в этой черноте потеряло смысл. Оно расползлось, как чернильная клякса.

Наконец он остановился. В кромешной, почти физически давящей тьме Некрия лишь почувствовала изменение в его позе, лёгкое напряжение мышц спины и плеч, передавшееся через его тело ей. Потом его руки — тёплые, сильные, влажные от пота под грубой тканью — обхватили её снова, и он снял её с плеча.

Движение было резким, почти грубым, но в самый последний миг, когда её ноги должны были коснуться земли, в его хватке появилась трепетная осторожность. Он не бросил её, а скорее опустил, как хрупкую фарфоровую безделушку, которую можно разбить одним неловким движением. Её колени, ослабевшие от долгого напряжения, подкосились, мир закачался, и она едва удержалась, ухватившись за что-то шершавое и холодное — ствол поваленного дерева: гигантского, мёртвого исполина, чьи корни, вырванные из земли, застыли в немом, отчаянном крике к невидимому небу.

Он не стал помогать ей оправиться. Он просто отступил на шаг и опустился перед ней на землю. Прямо на переплетение корней, похожих на окаменевшие вены, и сухую, колкую хвою. Она, не в силах стоять, скользнула вдоль шершавой, облупленной коры и села напротив — на валежник. В темноте его лицо было лишь бледным, размытым пятном, но она всем существом чувствовала тяжесть его взгляда — взгляда, который, казалось, видел сквозь мрак и читал её сокровенные, самые потаённые мысли, выворачивая душу наизнанку.

Внутри Ноктифера бушевал ядовитый и колючий монолог, который он не смел озвучить.

«Ты никогда не говоришь моего имени. Никогда. Ты зовёшь меня «Ваша светлость». Или «Ваше Высочество». Или… вообще ничего. Молчишь. А на «ты»… на «ты» перейти — это словно пропасть перепрыгнуть. Неприлично. Невозможно. А ему… первому встречному…»

Некрия молча смотрела на его едва различимый насупившийся образ. И в этой кромешной тьме, словно надсмехаясь над ней, ветви в вышине едва заметно заколыхались от несуществующего ветра, впуская тем самым тусклый, болезненный свет, от которого хотелось зажмуриться.

«Я… я даже подумать не мог о таком. Представить, чтобы из моего рта это прозвучало. Это было бы… кощунством. Воровством! Посягательством на то, что… А он… он сказал это так легко!.. И ты… ты позволила?.. Позволила ему.»

Он не просто злился. Он был осквернён в самой глубине своей уязвимой и незрелой гордости. Его дыхание стало прерывистым.

И тогда он заговорил вслух. Его голос, низкий и хриплый, прозвучал как воплощение того, о чём он только что думал:

—… Как будто имеет право.

Он поднял голову, и в скупом, случайном просвете между ветвями, подобном щели в склепе, она увидела его глаза — широко открытые, горящие болезненным, почти религиозным фанатизмом.

— Никто не может так тебя называть, — прошептал он с горечью, от которой сжалось её сердце. — Никто. Даже я.

Он запустил руку в волосы, схватился за них, будто желая вырвать с корнем назойливую мысль, и тут же выпустил.

— Никто не может к тебе прикасаться. Как выяснилось… — его голос стал ледяным, — даже я.

Правда, которую он так тщетно отталкивал, наконец колом вбилась ему в горло — не смог прикоснуться к ней правильно; не смог назвать её правильно. Он был лишён даже этих воображаемых прав — прав, которые, как ему казалось, должны были принадлежать ему по умолчанию, по рождению, по крови.

Гнев его теперь был направлен не только на неё и на Унсина, но и на самого себя. На свою неспособность быть тем, кем, как он чувствовал, он должен быть. На свою мучительную, невыносимую, всепоглощающую собственность, которая не знала, как себя проявить, кроме как через ярость и запрет.

— Почему молчишь? — его шёпот прозвучал уже без прежней обиды. В нём зазвучала новая нота — холодная, опасная в своей хищной отстранённости. — Тебе нечего сказать? Или ты боишься, что твои слова окажутся такими же фальшивыми, как та улыбка, что ты ему подарила?

Он потянулся к ней. Медленно, величаво, словно из самой тьмы поднималась его тень, поглощая и без того скудный свет.

— Я думал, — продолжил он вкрадчиво. — Я складывал кусочки. Все эти дни. Твои взгляды, движения…

Он наклонился к ней. Его ледяной лоб коснулся её пылающего.

— Ты не служанка. И не фрейлина. Ты… что-то другое.

Сердце Некрии замерло, провалилось в пустоту, а затем взметнулось и забилось с такой неистовой, животной силой, что ей показалось, его частый стук разносится эхом под гниющим сводом леса, выдавая её с головой. Он знает. Не всё, не до конца, но достаточно. Достаточно, чтобы быть смертельно опасным. Для неё. Для всего.

— Ты отталкиваешь и снова приманиваешь, — он говорил подозрительно ласково, и эта ласковость была страшнее крика. — Ты… проводишь время со мной, но не так, как это делали бы другие.

У Некрии перехватило дыхание, в груди всё сжалось.

— Ноктифер… — наконец сорвалось с её побелевших губ имя, которого он так жаждал и так ненавидел в этот миг. Прозвучало оно не как ласка, а как хриплая, беззвучная мольба, как последняя, отчаянная попытка остановить неотвратимое.

Он замолк, услышав его. В густой темноте что-то дрогнуло — может, тень неожиданного триумфа, может, вспышка болезненной, нежной жалости. Но это мгновенно погасло, поглощённое всесильным холодом и обидой.

— Ага, — почти беззвучно произнёс он. — Вот так. По имени. Только когда тебя прижмут к стене. Только когда тебе по-настоящему страшно.

С невероятной, угрожающей грацией он протянул руку. Его пальцы, тёплые, шершавые от земли и нервного напряжения, легли на её щеку, заставив её вздрогнуть всем телом.

— Или, может, мне стоит перейти к пыткам, чтобы разговорить тебя?

Его прикосновение было на удивление нежным, почти ласкающим, однако Некрия зажмурилась, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

— Я… я никогда не желала вам зла, — прошептала она. Это была самая чистая и горькая правда, на которую она была способна в тот миг. — Помните это.

— Не желала зла? — лишь тень кривой усмешки скользнула по его губам, которые она скорее угадала, чем увидела. Его пальцы начали медленно двигаться по её скуле к виску. Ты ведь не это хотела сказать.

Он снова попал в цель. Её внутренности сжались от холодного ужаса.

— Или… — его голос наполнился прозрением, — ты просто пытаешься заставить себя в это поверить?

Его слова, тихие и точные, обвивались вокруг правды, душа её.

— Ответь, — приказал он. Его пальцы замкнулись у неё на подбородке, мягко, но неумолимо. — Я заслужил правду.

— Я… я не могу, — выдохнула она, и это тоже была правда. Самая беспомощная из всех. Самая человечная. — Ноктифер, пожалуйста… Умоляю. Я… я не могу тебе этого сказать.

Он замер. Его пальцы на её подбородке дрогнули. Лишь на миг в них появилась прежняя, тщательно скрываемая, ранимая неуверенность, обнажив того испуганного мальчика, что прятался за маской гнева. В тишине, длившейся целую вечность, она слышала, как где-то вдалеке падает сухая ветка, издавая тихий, похожий на последний вздох, хруст.

Он отпустил её. Не оттолкнул. Просто убрал руку. Как убирают что-то безнадёжно испорченное, что уже не стоит ни гнева, ни сожаления, ни внимания.

— Ясно.

Ноктифер отпрянул. Его силуэт растворился в окружающей темноте.

Вцепившись длинными, бледными пальцами в собственные виски, он жмурился с такой силой, на которую был способен, будто силился выдавить из себя саму боль. Некрия же спустилась пред ним на колени и замерла в нерешительности, чтобы протянуть свои руки к его.

— Давай... те…

Она опустила руки себе на колени.

— Я буду честна. В остальном. Обещаю.

В кромешной мгле что-то изменилось. Она услышала, как его дыхание, ровное и тяжёлое, остановилось. Как будто тень, в которую он превратился, замерла в потрясённом изумлении. Пальцы, вцепившиеся в волосы, судорожно разжались.

— Какая сладкая ложь, — прошептал он наконец. — Мне нра…

Внезапным, отчаянным движением, прежде чем страх или холодный рассудок успели наложить вето, она обхватила его лицо ладонями. Кожа его щёк была обжигающе горячей и влажной — от слёз? От пота? Она не видела его глаз в непроглядной темноте, но точно знала, как они широко раскрылись. И тогда, стиснув зубы, она притянула его лицо к своему и прижалась губами к его губам.

Он застыл на миг, совершенно ошеломлённый. Потом из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Его руки метнулись вперёд, не как руки человека, а как клешни, обхватили её бёдра через ткань платья, и с потянули к себе, к земле, в сырость и хвою.

Они потеряли равновесие. Некрия, не ожидавшая такой яростной реакции, с лёгким вскриком повалилась на него, и он, не удержавшись, рухнул спиной на обломки коры. Его руки не отпустили её, а, наоборот, прижали крепче, вжимая её тело в своё.

Поцелуй, начатый как отчаянный жест, превратился в нечто иное — в жадное, взаимное поглощение. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык — настойчивым и властным. Он целовал её так, будто пытался выпить её душу. Она отвечала со всей порочной, тёмной страстью, на которую была способна. Впивалась пальцами в его спутанные волосы, в складки грубого кафтана, прижимаясь к нему всем телом.

Его руки заскользили по её спине, нетерпеливо разыскивая шнуровку платья. Движения были неумелыми, дрожащими от ослепляющего, первобытного желания, смешанного с гневом и обидой. Одна рука потянула вниз шёлковый шнур, другая вцепилась в ткань у её плеча, и раздался тихий, щемяще-нежный звук рвущегося шелка. Струйка пахнущего гнилью воздуха коснулась её обнажённой кожи плеча, и она вздрогнула, но не от страха или отвращения, а от чего-то что рванулось из глубин навстречу этому прикосновению.

— Ты… ты понимаешь… — он пытался говорить, но слова путались, тонули в хаосе ощущений. — Здесь… грязно… холодно… Ты… простудишься…

— П-просто, — прошептала она в ответ, сама удивляясь незнакомому голосу. Её собственные пальцы нашли пряжку его пояса и расстегнули её. — Просто… не останавливайся.

Он сорвал с неё разорванное платье. Его грубые от тренировок руки, и в то же время удивительно трепетные, нерешительные, исследовали каждую её новоявленную линию, каждый изгиб и впадину. Она помогала ему, стягивая с него кафтан, запутываясь в рукавах, ощущая под тонкой, пропотевшей рубашкой упругий живот.

Когда холодный воздух леса коснулся их, заставив кожу Некрии покрыться мурашками, он замер под ней. На этот раз в его глазах она увидела не ярость, не торжество победителя, а что-то похожее на священный ужас и безумную, всепоглощающую нежность.

— Нека?

Она не ответила словами. Не могла. Вместо этого она обвила его ногами, чувствуя всей кожей жар его тела, и дрожащей, влажной от возбуждения рукой направила его член.

Он вошёл в неё с тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся у них обоих. А потом — только движение. Ритм нарастающий; жар, смешивающийся с пронизывающим холодом земли под голой спиной; хриплое, свистящее дыхание в ухо, в шею; пальцы, впивающиеся во влажную, пахнущую тленом землю и в его мокрые, напряжённые предплечья.

Она не запомнила, когда именно оказалась снизу. Однако чувствовала, что его толчки стали грубыми, отчаянными. Под её бёдрами и спиной захрустели еловые ветки и заскользила сырая, липкая хвоя. Она попыталась замедлиться, смягчить этот натиск, уперевшись ладонями в его грудь, но он, потеряв остатки контроля, захватил её запястья и прижал с силой к земле по сторонам от её головы, всё сильнее пьянея от её сдавленных стонов и от её покорности.

Не контролируя тело, одной рукой, высвободив запястье, она вцепилась ему в мокрые от пота волосы у виска. Другой, дрожащей уже не от страха, а от нахлынувшего, опьяняющего безумия, она нашла основание одного из рогов — шершавое, твёрдое, живое. Он вздрогнул всем телом, замер на миг в движении. Некрия же в момент вновь оказалась сверху.

Она сжала рог в кулаке, обхватила свободной рукой другой. Опираясь на них, она плавно, с невероятным сладострастием приподнялась, чувствуя, как член выскальзывает, оставляя мучительную пустоту, а затем снова, медленно, невыносимо медленно, опустилась на него, приняв в себя всю его длину, до самого предела.

Он закинул голову назад. Обнажил бьющееся горло. И издал сдавленный стон, потеряв заданный им же ритм и позволив ей вести. Теперь его руки сжали её бёдра не для того, чтобы контролировать, а чтобы чувствовать; пальцы впились в неё, помогая ей в этом движении, следуя за каждым её вздохом, каждым содроганием, что пробегало по её телу.

Ноктифер кончил первым, не выдержав этого двойного натиска — её медленных, глубоких движений и собственного неконтролируемого напряжения. С тихим, срывающимся криком, смешанным с рычанием, он вжался лицом в её шею. Его губы судорожно шевелились у неё на плече, но слов не было, был только горячий, прерывистый выдох. Было только дыхание, постепенно успокаивающееся, выравнивающееся, и стук в ушах. Она ещё сидела на нём, чувствуя внутри пульсацию его члена и разлитую теплоту, когда его последний, затихающий крик, породил в гробовой тишине леса другой, чужой звук — быстрые, неуклюжие шаги, треск ломаемых веток и слепящий луч фонаря, режущий темноту.

Свет ударил им в лица, ослепляя и выставляя напоказ всё: её обнажённые, перемазанные землёй бёдра, его руки, всё ещё впившиеся в екожу, её разорванное платье, его растрёпанную одежду. Некрия в ужасе зажмурилась и прижалась лбом к его груди, пряча лицо, и желая провалиться сквозь землю. Ноктифер же резко обернулся за плечо, инстинктивно прикрывая её своим телом.

В просвете между мёртвыми стволами замер один из слуг — старик с обветренным, как кора, лицом, седой щетиной на впалых щеках и топором за потёртым поясом. Его глаза, маленькие и круглые от немого ужаса и неподдельного, леденящего испуга, прилипли к обнажённым фигурам его господина и… чему-то более хрупкому.

— Св… Светлость… я… услышал… крик… подумал, беда… — затараторил он, пытаясь отвести взгляд в сторону, вверх, вниз — и не находя, куда его деть, куда спрятать от увиденного кощунства.

Ноктифер ощерился, его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось чистейшей яростью. Его голос прозвучал низко, подчёркнуто тихо, но с такой силой, что перекрыл все шорохи леса:

— Продолжишь пялиться — вырву глаза.

— В-виновен! Тысячу раз виновен! Не видел я ничего, ослеп я! — слуга затрясся всем телом, повалился в поклоне лицом в грязь, потом вскочил, как ошпаренный, и, спотыкаясь, бросился бежать вглубь чащобы, оставив фонарь валяться на земле. Его луч, тускнея, беспомощно бил в ближайший ствол, освещая узор коры, будто немой свидетель.

Только когда звуки бегства, треск и шёпот полностью затихли, Ноктифер медленно повернул к ней голову.

— Так на чём мы остановились?

Он притянул её к себе, запустил руку в волнистые волосы и… вновь повалил на землю. Улыбка скользнула по его лицу, пальцы в нетерпении коснулись девичьих рёбер… Он почти рассмеялся своей долгожданной добыче, в то время как во дворце в очередной раз всё пошло к чёрту под хвост.

Лили вернулась в главный дворец чуть раньше срока. Её внутренний мир, отравленный трепетным предвкушением, окрасил реальность пускай и в яркие, однако обманчивые тона. По этой же причине сердце её колотилось так настойчиво, что кровь пульсировала в висках. Она почти бежала по знакомым коридорам, где тени, рождённые собственным страхом, казались не такими уж безнадёжными.

У самых дверей своих покоев Лили едва не сбила с ног служанку.

— Госпожа… вас… вас уже ожидают…

Полная сладкого, почти девичьего волнения, Лили молча отмахнулась и толкнула плечом дверь. Вот только спальня, залитая меланхоличным, пепельным светом, что пробивался сквозь высокие окна, оказалась пуста.

— Неужто прячется на балконе? — протянула она и подбежала к двустворчатым дверям, ведущим на балкон. — На сей раз твоя педантичность берёт верх над моей пунктуальностью!

Она застыла на пороге. Широкая и главная искренняя улыбка, сиявшая на её лице, дрогнула, а затем исчезла без следа, словно её смыло внезапным ливнем разочарования и леденящего ужаса.

На балконе, прислонившись к холодной, резной балюстраде из тёмного камня и созерцая суетливый «танец» слуг, стоял не Унсин. Стоял Маэль.

Весь её внутренний праздник, всё это сладкое, тайное возбуждение мгновенно обратилось в прах, сменившись леденящей пустотой и животной паникой. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а кожа покрылась мельчайшими мурашками.

Лили в мгновение натянула на лицо привычную маску светской сдержанности — маску жены, маску королевы, маску, за которой можно было скрыть всё. Но внутри что-то болезненно и громко сломалось. И этот внутренний хруст отдался эхом по всему телу.

Медленно, с той неспешной грацией, что была уделом власть имущих, Маэль развернулся к ней. Не хотел, но всё же успел уловить последние отблески той, иной, не предназначенной ему улыбки, ещё не угасшей в глубине её глаз. В его же взгляде не было ни ярости, ни упрёка — лишь та привычная, бездонная глубина, за которой могла скрываться пустота или буря. И сейчас эта бездна, казалось, колебалась.

Маэль снова отвернулся к парапету, и только теперь, пока его внимание было приковано к происходящему внизу, она позволила себе окинуть его жадным взглядом: он казался ей выше, мрачнее, отчуждённее, чем в её самых сокровенных воспоминаниях. И тогда, предательски и неудержимо, из самых потаённых глубин её существа поднялось мучительное, всепоглощающее чувство: она ужасно, до физической, сосущей тоски по нему соскучилась. Она отчаянно не желала признаваться, что каждый шаг в сторону от него разрывал её изнутри, оставляя рваные, кровоточащие края. Она жалела. Жалела горько, безнадёжно, с бессильной яростью к самой себе. Но… но всё равно продолжала стоять на своём, на этом шатком мостике над пропастью собственного выбора.

— Не припоминаю, чтобы ты имела обыкновение распахивать двери личных покоев перед кем попало, — произнёс Маэль, не отрывая взгляда от двора.

— Мой муж, — выдохнула она, переступая порог и прислоняясь спиной к резному косяку двери, — едва ли попадает под категорию «кого попало». Или в наших узах понятие супружеского доверия стёрлось настолько, что ты стал для меня посторонним?

Маэль позволил себе небольшую, но красноречивую паузу, за которую Лили с десяток раз покосилась на его спину.

— Моя мать задерживается, — произнёс он так, словно его вынудили в этом признаться. — Однако она дала слово прибыть завтра, ровно к началу бала.

К горлу Лили, ещё секунду назад пересохшему от волнения, подкатила тошнота: ещё один надсмотрщик в её и без того тесной жизни; ещё одни всевидящие, всё подмечающие глаза, которые непременно укажут на трещину в её брака. Её охватило волной удушающей безнадёжности, однако голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно лёгким, почти беспечным:

— Какая отрадная весть.

Маэль наконец полностью оторвался от созерцания двора и повернулся к ней. Он стоял теперь в пол-оборота, и тусклый, почти осенний свет, пробивавшийся сквозь облачную пелену, падал на его лицо, бросая глубокие тени под глазами. Он казался отстранённым, как всегда, но сейчас в этой отстранённости вибрировала напряжённость. Он явно был не в своей тарелке. Это выдавали мельчайшие детали: чуть более частое, чем обычно, нервное постукивание длинными пальцами по холодному камню балюстрады; резкое, почти судорожное движение, когда он поправлял и без того идеально лежащий манжет; тот особый, скользящий взгляд, который, встретившись с её глазами, тут же отводился, будто обжигаясь о что-то запретное и одновременно мучительно желанное.

— Не стану больше отвлекать тебя от… твоих ожиданий, — тихо, с едва уловимым хриплым оттенком произнёс он и направился к выходу с балкона.

Лили, всё ещё стоявшая у двери, пропустила его, ощущая, как её сердце бешено колотится в груди от этой смеси разочарования, облегчения и непонятной, разрывающей боли. Он прошёл мимо. И уже почти скрывшись в полумраке покоев, он внезапно остановился, обернулся — стремительно, без своего обычного, величавого спокойствия, как человек, внезапно побеждённый внутренним голосом, заглушить который более нет сил. Его рука мелькнула в воздухе. Сильные, знакомые до боли пальцы обхватили её подбородок, заставив её взглянуть на него. Время остановилось.

Его губы, сухие и прохладные, коснулись её лба. Мимолётное, почти невесомое прикосновение, длившееся одно-единственное биение её бешеного сердца. В нём не было страсти, но была сдавленная нежность, бездонная тоска и…. отчаянная попытка напомнить, чьей поныне являлась.

Он отстранился так же внезапно, как и решился на этот шаг, словно испугавшись собственной слабости. Тяжёлым, глухим шагом направился к выходу, но дверь оказалась открытой.

Картина была выписана судьбой с насмешливой чёткостью: Унсин, застигнутый на пороге покоев Лили. Она увидела, как малейшая, едва уловимая тень живого замешательства скользнула по лицу брата. Его глаза, быстрые и проницательные, метнулись от лица Маэля к её собственному, застывшему в немом ужасе у балкона, и обратно, считывая ситуацию с одного взгляда.

Длилось это всего одно мгновение — затем Унсин, с присущей ему грацией, сделал лёгкий, почти театральный шаг в сторону, освобождая проход. Он склонил голову в вежливом, но отнюдь не подобострастном поклоне, признавая статус, а не… существо.

— Ваше Величество, — прозвучал его голос, ровный и нейтральный, без намёка на ту игривую интонацию, с которой он обычно обращался к Лили.

Маэль не остановился. Он даже не замедлил шаг. Его взгляд, холодный и абсолютно пустой, будто смотрящий сквозь предмет, скользнул по Унсину, не задерживаясь и не выражая ни удивления, ни гнева, ни простого любопытства. Это было не пренебрежение — это было нечто большее. Абсолютное, всесокрушающее, унизительное равнодушие.

Унсин, всё ещё сохраняя полупоклон, слегка приподнял бровь. Казалось, он собирался бросить какую-нибудь лёгкую, двусмысленную фразу, чтобы прощупать почву. Его губы уже приоткрылись… Но Маэль уже растворился в сумраке коридора.

И только тогда его взгляд снова нашёл Лили. Она всё ещё стояла у балкона, бледная как подвенечное полотно, пальцы судорожно прижаты ко лбу, будто пытаясь скрыть или защитить то место, куда коснулся Маэль. В её широко открытых глазах читался неприкрытый ужас — не перед братом, а перед тем, что только что произошло. Перед этой немой сценой, которая говорила громче любого скандала. Её невинная авантюра была не просто раскрыта — она была выставлена на всеобщее, пусть и молчаливое обозрение, и затем с презрением отброшена как нечто, не стоящее даже минуты гнева.

Унсин медленно выпрямился. Его игривость, его заранее подготовленные остроты испарились, унесённые ледяным сквозняком равнодушия Маэля.

— Сестрица, — его голос прозвучал с той особой теплотой, что всегда была между ними. — Вижу, наш запланированный разговор не затянется. Не вижу даже обещанной бутылки, что ты так восторженно расхваливала.

Он подошёл ближе. Его глаза, привыкшие подмечать малейшие детали, скользнули по её лицу. Лили попыталась собраться, натянуть привычную маску лёгкой, слегка насмешливой светской дамы, но наигранность оказалась слишком очевидной.

— Ты выглядишь… омертвевшей, — констатировал он, без осуждения, скорее с лёгкой, но искренней тревогой. — Будто покойника увидела. Или… вышла за него замуж.

Она вздрогнула от последнего слова, и Унсин, конечно же, это заметил. Он прислонился к высокому резному шкафу, продолжая изучать её.

— Даже юная Некрия сегодня утром выглядела живее. В её глазах было… столько всего занятного. Что уж говорить об изменениях в моём дорогом племяннике. Невероятно.

Лили заставила себя оторваться от балкона и сделать пару неровных шагов вглубь комнаты. Она нуждалась в дистанции, даже от брата.

— Ты, в отличие от многих, просто наделён даром видеть то, что другие предпочитают не замечать, — отмахнулась она. — Что до работы Некрии… её результаты ещё недостаточны, чтобы говорить о чём-то значительном.

— Не соглашусь, — Унсин покачал головой. — Изменения есть. Они витают в самом воздухе, сестрица. Ты бы их тоже отметила, если бы не витала в… королевских заботах.

Унсин помолчал, но Лили не отозвалась ни через десяток секунд, ни через минуту.

— Я, кстати, на днях снова бывал в городе, — бросил он как бы невзначай.

— Не удивлена, — отозвалась Лили, наливая себе в бокал воды дрожащими руками. — Ты всегда находишь причины сбежать от светской духоты.

— Может, и тебе следовало бы… — начал он, но она резко перебила, повернувшись к нему:

— Не стоит.

В её тоне прозвучала резкость, непривычная в разговорах с братом. Унсин лишь едва приподнял брови.

— Что он здесь забыл, Лилиан? Кто-кто, анашдоблестный муж и Владыка обычно не балует твои личные покои своими нежданными визитами без веского,оченьвеского повода.

— Он… он просто зашёл, — выдохнула она слишком быстро. — У нас есть дела. Семейные дела. О которых необходимо говорить.

— Семейные дела, — повторил Унсин с лёгкой насмешкой. — Стабильно, надо сказать, он паршив в роли вестника семейных новостей. Вечно приносит лишь холод и тяжёлые взгляды.

— Не говори так о нём, — вдруг вспыхнула Лили. — Ты не знаешь всего. У него… Ты не знаешь…

В его обычно тёплом взгляде появилась внезапная, резкая холодность.

— Неужели? А я-то думал, может, он почтил тебя визитом, чтобы поделиться приятными впечатлениями от вчерашнего вечера, проведённого в обществе нашей матушки? Она, как мне довелось узнать, удостоилась личной аудиенции в его покоях поздней ночью. Долгой аудиенции.Оченьдолгой.

Всё её маленькое, но такое тёплое смятение, весь этот хрупкий мир, построенный на мимолётном прикосновении мужа, в одночасье разбился. Она замерла, уставившись на брата почти невидящими глазами.

— Блеф!

— Я никогда не лгал тебе, Лилиан, — уже пожалев о жестокости своих слов, но не отступая, тихо сказал Унсин и протянул к ней мизинец. — Ты ведь должна помнить.

Лили не взглянула на его руку. Она смотрела в глаза, а он… он в её видел сокрушительный эффект своих слов.

— Лилиан… Сестрица. Ты ведь всё давно решила. Так почему же сейчас так рьяно закрываешь глаза на очевидное?

Он замолчал, глядя куда-то в пространство за её плечом, на тот самый балкон, где она ещё недавно, с бьющимся сердцем, ждала другого. Вздохнул, осторожно подошёл к ней и опустил голову на хрупкое плечо.

Его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли веселья, только горечь и циничная находчивость.

— А что дело до твоего супруга… В этой его… связи с матушкой есть, пожалуй, свой плюс, — произнёс он тихо, словно найдя злосчастный выход из тупика. — Может, она и его в итоге прихлопнет, как некогда прихлопнула нашего отца. И воздух во дворце станет… значительно чище.

Величественные стены так и не сомкнули глаз, пребывая в состоянии почти болезненного возбуждения. Воздух, ещё вчера пропитанный смесью отвращения и тревоги, сегодня преобразился. Теперь его насквозь пронизывали восковые свечи, ещё не зажжённые, но уже источающие сладковатый душок; экзотические цветы, привезённые из единственной в своём роде оранжереи; и запах дорогих, но совершенно безвкусных духов.

Ноктифер стоял, заложив руки за спину. Рядом, чуть позади и сбоку, покорно замерла Некрия. Лили нигде не было видно, хотя Ноктифер и встретил её на рассвете — она промелькнула тогда, бледная и рассеянная, как ночное видение, не ответив на его «добрейшее утро,маменька».

У подножия гигантской серебряной люстры, чьи сотни подвесок мерно позвенивали от сквозняков, на корточках сидел Унсин. Он, вопреки всеобщей панике, казался оазисом язвительного спокойствия. Длинными, тонкими пальцами он распутывал идиотские узлы на серебряных цепях, которые впопыхах завязали слуги.

Беседа между ним и Ноктифером текла, словно подземный ручей — без видимого участия последнего. Всё внимание Ноктифера было приковано к слугам, над которыми высилась грозная тень его отца, чьи редкие, но громоподобные указания время от времени обрушивались вниз.

— ...смазанные пиявочным соусом, — с полуулыбкой продолжал Унсин. — Интересно, а в наше время его пытались приготовить?

Ноктифер лишь мышцей на скуле дрогнул в ответ. Но стоило Унсину, закончив с одним узлом и переходя к следующему, поднять взгляд и обратиться к Некрии с каким-нибудь лёгким, нейтральным замечанием — вроде: «Милая Некрия, вы не находите, что эта люстра похожа на застывший стон испуганной нимфы?» — как Ноктифер мгновенно перевёл на него взгляд.

— Некрия, — произнёс он спокойно, пускай и холодно. — Не против повторить? То, что было вчера... и ночью, и сегодня?

Некрия почувствовала, как жгучий стыд заливает её щёки. Она боялась поднять глаза, боялась встретить взгляд Унсина, чья полуулыбка, — она знала, никуда не делась.

— Н-не... то есть, да, — выдохнула она почти беззвучно. — Н-но не сейчас. К-колени…

Унсин внешне, казалось, оставался невозмутим. Но в глубине его глаз, если бы кто-то присмотрелся, мелькнула тень — не обиды, а скорее переоценки ситуации.

— Любопытный критерий усталости, — промолвил он как бы в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. — У меня, например, после долгой ходьбы обычно ноет спи…

— Как твоя спина? Ты жаловалась на следы от коры.

Некрия закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как мир качается.

— Немного… жжётся, — прошептала она, предавая себя снова и снова этим вынужденным откровением. — Но это... ничего.

На заднем плане этой странной сцены у огромного свёрнутого ковра Маэль отчитывал кого-то из старших слуг. Его обычно ледяной голос сейчас шипел, как раскалённое железо, опущенное в воду. Резкие фразы о «бездарном разгильдяйстве» и «профессиональном кретинизме» время от времени пробивались сквозь общий гул, добавляя в атмосферу зала ещё одну ноту — ноту сдержанной ярости.

Ноктифер, услышав чертыхание отца, наконец медленно повернулся к нему: на его лице появилось что-то вроде мрачного удовлетворения. Беспорядок раздражал и его, но вид того, как теряет привычное самообладание непоколебимый Владыка, доставлял ему самое сладкое и настоящее удовольствие.

— Когда закончишь играть с безделушками, — произнёс Ноктифер безразличным тоном, повернувшись к Унсину, — займись лучше цветочными композициями у входа. Отец, кажется, готов прибить кого-нибудь к парадной двери вместо венка.

Их взгляды встретились — безразличный, но властный взгляд Ноктифера и спокойно-насмешливый взгляд Унсина. Полуулыбка на губах последнего чуть расширилась.

— Как скажешь, племянник, — легко согласился он, вставая и отряхивая несуществующую пыль с колен. — Приказы королевской крови — закон. Тем более когда они так разумны.

Он отдал лёгкий, почти шутливый поклон, скользнул взглядом по всё ещё пылающей жаром Некрии, и направился к выходу, так и не услышав тихую, но самую искреннюю похвалу Ноктифера адресованную Некрии, которая прозвучала слишком интимно для этих двоих:«хорошая девочка».

Безумие подготовки достигло своей кульминации, сгустившись в единственный непростительный просчёт — винтовую лестницу. Замысел Маэля был безупречен на бумаге и в его собственном воображении: эффектное, пускай и театральное появление. Он, Лили и Ноктифер — три силуэта на фоне ночного неба, спускающиеся не с обычных ступеней, а будто с самих небес, по изящной каменной спирали, возносящейся прямо из сердца зала. Он отдал приказ о строительстве за два дня — срок немыслимый, почти оскорбительный для камня, требующий не труда, а чуда.

Чуда не произошло.

Теперь он стоял отстранённый и неподвижный, как ещё одна колонна в этом сумасшедшем доме, и наблюдал за крахом своего величия. Камень за камнем срывался с недостроенного витка и с грохотом, отдававшимся эхом в его черепе, обрушивался вниз. Слуги, бледные от страха и усталости, метались, пытаясь удержать разваливающуюся конструкцию. Пыль клубилась в воздухе, смешиваясь со сладкими ароматами, создавая тем самым нечто новое — привкус горечи и провала.

Это был не просто срыв планов. Это был позор, который через несколько часов увидят все — знать, придворные, родня.

Он задумался слишком глубоко, погрузившись в эту трясину бессильного гнева. И в этот момент его коснулись.

Сначала это было лишь лёгкое давление на плечо сквозь плотную ткань — призрачное, почти неосязаемое. Не мурашки пробежали по коже, а нечто иное: обманчивая вспышка памяти о другом прикосновении. Почти бессознательно его собственная рука поднялась и накрыла ту, что лежала на его плече. Его пальцы тут же превратились в стальной захват. Он резко, с безжалостной силой, перехватил узкое запястье, сжал его — не до хруста, но с такой однозначностью, что не оставалось сомнений в его намерениях, — и отвёл эту руку от себя, как отстраняют назойливую ветку от лица.

— Маэль, дорогой, какая непотребная суета.

Он обернулся, встретив взгляд Гохии. Она стояла, абсолютно невозмутимая, будто его грубый жест был всего лишь ветерком, потревожившим кружева её воротника. Её тонкие, будто нарисованные углём брови были слегка приподняты в выражении лёгкого любопытства, а в глазах плавала знакомая ядовитая усмешка. Она не была приглашена — по крайней мере, не на эти ранние, грохочущие приготовления.

— Я, признаться, задержалась, — продолжила она, не дожидаясь его ответа. — Поймала парочку твоих слуг на весьма занятном промысле. Тащили в покои моей дочери целый ящик чего-то… возбуждающего. Старое вино с Огненных островов, если я не ошибаюсь. Говорят, от него кровь бежит быстрее, а головы легче покидают плечи.

Она позволила паузе повиснуть, изучая его лицо и выискивая малейшую трещину в каменной маске.

— Любопытно, — Гохия продолжила, делая шаг ближе к обломкам, будто рассматривая интересную скульптуру. — Лилиан сегодня выглядит… особенно хрупкой. Нервной. Будто готовится не к балу, а к собственной казни. И это при том, — она обвела зал томным взглядом, — что повод, в сущности, пустяковый. Не понимаю, что можно принимать так близко к сердцу в этой милой суете.

Маэль медленно разжал кулак, который всё ещё непроизвольно сжимался.

— Ваша наблюдательность, как всегда, достойна восхищения, — его голос прозвучал ровно, почти вежливо, но чересчур отстранённо. — Что до нервов Лилиан… бал — событие ответственное. Она осознаёт бремя своего положения. В отличие от некоторых...

Он бросил краткий, уничтожающий взгляд на её изысканный, но чрезмерно роскошный наряд.

—... Кто видит в нём лишь повод для легкомысленных суждений. Слуг, которые нарушили распорядок, ждёт наказание. А незваным гостям советую помнить о субординации. Даже если ими движет… материнская тревога.

Отвернувшись, он позволил её присутствию раствориться в фоне, как неприятному запаху, который нужно перетерпеть.

Его взгляд скользнул по залу и остановился на тихом островке относительного спокойствия — на фигуре Некрии. Она стояла всё так же, чуть позади Ноктифера, будто тень. Её поза говорила о желании исчезнуть, раствориться в камне стен, но сама её сдержанность, это опущенное, но не сломленное лицо, делало её чересчур заметной.

Ноктифер, почувствовав приближение отца. Он слегка выпрямился, его спина стала ещё жёстче, а взгляд, до этого блуждавший по залу, нацелился в пространство перед собой.

— Ко мне, — обратился Маэль к Некрии. — Мне необходимо кое-что передать для Лили.

Некрия вздрогнула едва заметно. Её взгляд робко метнулся к Ноктиферу. Он же резко повернул голову: его пылающие глаза впились в отца.

Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения, Маэль поднял руку. Движение было почти отцовским, если бы не та неотвратимая сила, что в нём сквозила. Он положил ладонь на плечо сына. Не похлопал, не отстранил — он возложил её, как возлагают тяжёлую, символическую ношу.

— Твоя помощь, Ноктифер, необходима здесь, — произнёс Маэль, не повышая голоса. — Посмотри на это безобразие, — он кивком указал на безумное нагромождение мебели и валяющиеся камни рухнувшей лестницы. — Не пора ли показать себя?

Со стороны, прислонившись к косяку двери с бокалом в руке, за этой сценой наблюдал Унсин. Его полуулыбка, до этого игривая и насмешливая, замерла, а затем медленно, очень медленно, превратилась в ухмылку, полную восхищённого цинизма. Его глаза сказали больше любых слов:«Браво, ваше величество. Браво».

Некрия, зажатая между ледяным приказом одного и пылающим, но скованным молчанием другого, стояла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног.

— Немедленно.

Маэль не назвал, что именно передать. Возможно, это и было посланием само по себе — его воля, переданная через неё.

Некрия кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, бросив последний, полный смятения взгляд на профиль Ноктифера — его сжатые челюсти, — поспешила прочь.

Ноктифер стоял под тяжёлой рукой отца, и всё его тело дрожало от сдержанной ярости. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как исчезает её стройная спина в дверном проёме, и чувствовал... жгучую беспомощность.

Маэль медленно убрал руку с его плеча. Его взгляд, всё такой же нечитаемый, скользнул по лицу сына.

— Доверяю это тебе.

В то время, как Маэль поравнялся с Гохией и молча прошёл мимо, Некрия наконец оказалась перед массивной резной дверью покоев Лили. Она постучала, и голос из-за двери, ровный, но лишённый обычной лёгкости, почти мгновенно разрешил войти.

Лили сидела на самом краю огромной кровати. Она была уже одета — платье из тяжёлого тёмного бархата облегало её стан, драгоценности холодным блеском лежали на шее и запястьях. Но вся эта готовность была обманчива. Поза её выдавала глубочайшую усталость и нежелание двигаться: спина была чуть ссутулена, а взгляд отсутствующим пятном упирался в узор собственной двери. В её бледных, почти прозрачных пальцах покоился хрустальный бокал, но внутри плескалось не вино, а простая вода. Чистая и холодная, как её нынешнее выражение лица.

Увидев Некрию, Лили сделала над собой усилие. Маска оживилась, на губах дрогнуло подобие улыбки, но глаза остались далёкими, словно смотрящими сквозь гостью.

— А, Некрия. Какая неожиданность, — её голос прозвучал натянуто вежливо. Она махнула рукой, приглашая войти. — Маэль прислал? Или сама пришла скрыться от той… Супруг зовёт это «подготовкой».

— Его Величество велел… кое-что передать, — тихо сказала Некрия, опуская глаза.

Лили кивнула, будто поняв всё без слов. Ей не было интересно, что именно. Ей нужно было отвлечься. Заполнить тишину, которая внутри неё гудела после утренней встречи с Маэлем, после ядовитых намёков матери, после осознания, что бал — это не праздник, а очередное поле брани.

— Садись, — сказала она, указывая на пол перед собой. — Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь из детства.

Просьба была странной, но в ней прозвучала искренняя и жадная тоска по чему-то настоящему.

Некрия, смущённая, прикрыла дверь и присела перед её кроватью.

— В м-моих краях, — начала она нерешительно, — росла одна трава. Акосо. Её все называли «тихим лезвием».

Лили медленно подняла взгляд. В её глазах промелькнул слабый интерес, будто луч света пробился сквозь туман.

— Старые рогатые бабки, — продолжала Некрия, сама увлекаясь воспоминанием, несмотря на его мрачность, — пугали нас ею с пелёнок. Говорили, что стебель её — тоньше паутины. Даже лёгкое, нечаянное прикосновение оставляет на коже глубокий и невидимый сначала порез. А через сутки рана раскрывается, и плоть начинает… тлеть. Без боли, без гноя, просто превращается в пепел. Мы её поэтому боялись и обходили поляны, где она росла…

Лили замерла. Её глаза, до этого потухшие, вдруг округлились. Она медленно, будто совершая ритуал, поднесла бокал к губам и отпила глоток ледяной воды, словно пытаясь остудить внезапный жар интереса.

— Акосо… — прошептала она. — Да-да, я слышала... Читала в одном из трактатов Маэля о ядовитой флоре окраин. Довольно… эффективная природная защита. Я даже… — она запнулась, её взгляд на миг упёрся в дверь, — я даже хотела когда-то... давно загадать в качестве подарка на помолвку… чтобы он приказал вырвать эту траву отовсюду в наших землях. Чтобы никто больше не боялся.

Некрия поспешно замотала головой, желая смягчить мрачность своей истории.

— Нет-нет, это всё, конечно, глупости! Байки! Напуганные старухи! Я сама как-то дотронулась до акосо… случайно!.. Собирала другие травы. И ничего! Просто холодный, шершавый стебель. Вся эта чушь, госпожа, не стоит вашего внимания.

Но эффект был обратным. Вместо облегчения на лице Лили расцвела эмоция невероятной яркости. Это было не просто удивление. Это было жадное любопытство, смешанное с игривым недоверием. Маска светской сдержанности слетела, обнажив азартную, пытливую девчонку, которую, казалось, давно похоронили под слоями бархата и долга. Её глаза сверкнули.

— Правда? — выдохнула она. — Просто холодный стебель? Ты уверена, что это была именно акосо? Может, тебе повезло, и она была какая-то… недозрелая?

Её тон был лёгким, почти весёлым, но в нём сквозило настойчивое желание докопаться, чтобы проверить байку на прочность.

Некрия, сбитая с толку таким неожиданным, горячим интересом, растерялась.

— А вот… — поспешно начала она, пытаясь найти другую, более нейтральную, но столь же захватывающую историю, — а вот была у нас речка, в лесной чаще…

— Принеси мне букет этой прекрасной акосы, — перебила её Лили. — Может, хотя бы байка о её чарующем аромате окажется правдой?

Свет, отражённый в тысячах граней гигантской люстры, окрасился в кроваво-янтарные, изумрудно-ядовитые и сизо-стальные тона от витражей, изображавших не идиллические сцены, а грозные лица предков в момент их величайших триумфов и падений. И вся эта мозаика света играла на нарядах гостей.

Тут были разношёрстные дамы, одетые в плащи из переливчатой рыбьей кожи, шитой светящимися водорослями. Мужчины с рогами, как у горных баранов, и густым, курчавым мехом, выкрашенным в родовые узоры охрой и сажей, гремели массивными золотыми обручами на могучих бицепсах. Стройные дочери знатных семей с крыльями, похожими на пепельную вуаль, порхали в облаках тканей цвета холодного тумана. А в углу, окутанные дымкой ароматических курений стояли их самые дальние родственники, которые приползли на «шоу» из грязного любопытства.

Настроение было приподнято-агрессивным, оживлённым вином, азартом и жаждой зрелищ. Гости обсуждали не погоду, а свежие стычки на границах; открытия, превращающие свинец в плоть, и, конечно, слухи — о Ноктифере.

Лили стояла в преддверии этого безумия у высоких двустворчатых дверей. Её платье было из тяжёлого бархата цвета увядшей розы, почти чёрного в складках. Рукава, разрезанные от плеча до запястья, обнажали руки, обтянутые ажурной паутиной черных кружев. На шее — ожерелье из чёрных опалов, впивавшихся в кожу холодными глазницами. Её рука лежала на сгибе локтя Маэля. Каждый её палец ощущал под тонкой перчаткой жёсткую ткань его парадного камзола —почти черного, расшитого не серебром, а платиновыми нитями в виде геометрических узоров, напоминающих схемы укреплений. Он как и всегда держался с отстранённой величавостью.

Лили же шатало. Но не от вина — она была трезвой, и эта трезвость была для неё каторгой. То, что её шатало, было иным — тонкой, непрекращающейся дрожью страха перед предстоящим спектаклем. Она готовилась к удару. Готовилась, что в ту секунду, когда створки распахнутся, она столкнётся лицом к лицу с первым и самым страшным испытанием вечера — со свекровью, чей визит был анонсирован ей далеко заранее.

Позади них, на почтительной дистанции, замер Ноктифер. Он был облачён в камзол глубокого багрянца. На его рогах сегодня красовались тонкие мельхиоровые кольца — не украшение, а намёк на оковы, принятые добровольно.

Именно в этот миг подготовки, когда Лили собрала всю волю в кулак, судьба решила подойти сзади.

— Поздновато ты являешься на собственный праздник, — раздался голос.

Негромкий, низкий, словно шорох сухих листьев по мрамору, но прорезавший предбальный гул. В нём не было тепла. В нём была власть.

Лили почувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот. Она не обернулась. Не посмела.

Мать Маэля, Морэн, появилась за ними, словно из ниоткуда. Её окружала свита из трёх таких же древних, как и она сама, служанок, лица которых были похожи на кору дряхлого дерева, а длинные пальцы, сложенные на животе, напоминали скрюченные корни.

Её платье из было лишено излишеств — лишь высокий, жёсткий воротник, обрамлявший лицо, и прямой, строгий крой, скрывавший и намекавший на форму одновременно. Единственным украшением служило ожерелье из матового серого камня, похожего на пепел, и тяжёлые перстни с тёмными, неиграющими камнями на пальцах. Её седые волосы были убраны в тугой низкий пучок, подчёркивающий высокие скулы и тонкий, словно прочерченный лезвием, рот. Её глаза скользнули по сыну, на миг удостоили вниманием фигуру Ноктифера, и плавно, без малейшего усилия, проигнорировали Лили.

— Мадам, — отозвался Маэль и повернулся к матушке. — Надеюсь, дорога не утомила?

— Утомляет не дорога, а ожидание, — её тонкий рот дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Особенно когда ждёшь зрелищ.

Она протянула руку — белая, почти полупрозрачная, с тончайшей сетью синих вен и длинными, острыми, тщательно отполированными ногтями.

И в этот миг Лили чуть сжала ткань на рукаве Маэля.

Он накрыл её дрожащие пальцы своей другой ладонью. Затем, не отводя взгляда от матери, не склонился к её руке. Вместо этого он совершил безупречный, неглубокий поклон, лишь слегка склонив голову.

Морэн даже бровью не повела. Её вытянутая рука лишь на миг замерла, а затем она, не меняя выражения лица, повернула голову к одной из служанок.

— Эль.

Служанка, будто считывая мысль, мгновенно засеменила вперёд, аккуратно приняла протянутую, но невостребованную руку своей госпожи и, почти не касаясь, развернула её, чтобы вести вперёд.

— Вижу, церемонии отходят на второй план, — тихо, но отчётливо заметила Морэн, уже глядя в сторону дверей. — Что ж, тем интереснее.

И тогда случилось немыслимое. Под затихший на миг, а затем грянувший с новой силой торжествующий аккорд оркестра, высокие двери распахнулись изнутри. И в зал, в самую гущу внимания, под взоры сотен существ, первой ступила не королевская чета, а мать Владыки. Одна. Ведущая за собой молчаливый укор и демонстративное пренебрежение. Церемониймейстер, растерявшись на долю секунды, всё же прокричал её титулы, но они потонули в новом витке музыки и гула.

Волна шума, музыки, запахов накатила на Лили, оставшуюся на пороге. Её тело содрогнулось в спазме. С тихим, сдавленным всхлипом она выдернула свою руку из-под ладони Маэля.

— Прости… я не могу… — выдохнула она не глядя на него, и рванулась вперёд, но не в зал, а в противоположную сторону — вглубь тёмного, пустынного коридора, ведущего к внутренним покоям.

Она побежала, спотыкаясь о подол платья, хватая ртом воздух, в котором уже стоял металлический привкус паники.

Маэль не двинулся с места. Вместо этого он отрывистым жестом поманил к себе Ноктифера, который всё это время наблюдал за разворачивающейся драмой с каменным, но напряжённым лицом.

— Прими гостей.

Ноктифер замер на миг, его взгляд метнулся от отца к темноте, где скрылась Лили, и обратно. Но он лишь покорно кивнул, сжал челюсти и, поправив рукав своего камзола, развернулся и твёрдым шагом направился к распахнутым дверям зала. Его появление, одинокое и величавое, вызвало новую волну возгласов — на этот раз в его честь.

Взгляды сотен существ — оценивающие, любопытные, алчные, враждебные — прилипли к нему, словно ядовитая паутина.

— Ваше Высочество! Как прекрасно, что вы почтили нас своим присутствием!

— Надеюсь, вечер не разочарует. Мы слышали о ваших…

— Вино с южных склонов просто божественно, должен вам предложить бокал…

Ноктифер проходил мимо, едва кивая в ответ. Его равнодушие было не маской, а подлинным безразличием. Эти льстивые лица, эти пустые слова — всё это было шумом, мешающим главному: он искал одну-единственную хрупкую фигуру.

— Принц, позвольте представить мою дочь, Лирирель. Она так мечтала о…

— Позже, — отрезал Ноктифер, даже не глядя на вспыхнувшую от стыда девушку. Он уже шёл дальше, его взгляд скользил по колоннам, по столикам, которые были сделаны из остатков неудавшейся лестницы, а теперь на них стояли вазы с ядовито-прекрасными цветами.

— Племянник, а где же…

— Не сейчас, — бросил он через плечо, обрывая очередную попытку завязать беседу.

Каждый поклон, каждое приветствие лишь усиливали его ярость. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шёпот за спиной:«Смотри, один… А куда делась королева?.. А он какой-то… прямо…». Его пальцы хрустели, ногти впивались в ладони. Он искалеёв каждом тёмном уголке, за каждой спиной.

И вот, когда оркестр затих на миг, готовясь к первому танцу, церемониймейстер оповестил об этом громогласным: «Объявляется первый танец!», — взгляд Ноктифера наконец зацепился. В глубокой тени массивной каменной колонны стояла Некрия. В простом, скромном платье пепельного цвета, без украшений, с опущенными глазами. Она выглядела такой потерянной и такой… его. Волна болезненного облегчения на мгновение смыла ярость. Он сделал шаг в её сторону, его рука уже непроизвольно потянулась, чтобы приказать… позвать… потребовать.

И в этот миг он почувствовал на своём затылке тяжесть другого взгляда. Не рассеянного, не любопытного. А всевидящего. Взгляда, который, казалось, знал всё, что у него на уме, и оценивал эту слабость.

Ноктифер резко обернулся — его бабка стояла у самого возвышения, предназначенного для трона, опираясь на посох с набалдашником из чёрного нефрита. Она не улыбалась. Её лицо было бесстрастной маской, но в её глазах читалось нечто большее, чем равнодушие.

Музыка грянула — звуки вальса с отзвуком скрежета камня о камень.

Некрия, заметив его взгляд на неё направленный, робко подняла голову. Их глаза встретились через толпу. На её лице мелькнула неуверенная, дрожащая улыбка — смесь надежды, страха и какого-то глупого облегчения, что он её всё-таки нашёл. Она даже сделала шаг навстречу.

И это стало последней каплей. Увидеть эту надежду в её глазах, в то время как на него смотрит ледяное око Морэн…

Лицо Ноктифера исказилось смесью яростного раздражения на себя, на неё, на всю эту ситуацию…

Он увидел девушку — Тёмную с густыми иглами на голове вместо волос.

Двумя длинными шагами Ноктифер преодолел расстояние и почти грубо взял незнакомку под руку. Несмотря на это девушка, по имени, кажется, Явиа, вспыхнула от неожиданности и восторга.

— Танец, — бросил он одно слово, не глядя ей в лицо.

Его движения были отточенными, мощными, но в них не было ни грации, ни удовольствия. Он вёл партнёршу как щит и как живое доказательство того, что он — хозяин бала, а не какой-то…юнец.

На его лице застыла маска высокомерного равнодушия, но уголок рта нервно подрагивал, а в глазах, если бы кто-то посмел в них заглянуть, бушевала буря из стыда, гнева и той самой предательской вины, которую он только что нанёс как удар — не себе, аей.

А Некрия вновь шагнула — обратно в тень колонны. Её робкая улыбка замерла. И только рука, которую она едва подняла, медленно опустилась.

Тем временем в центральной части дворца

Лили не добежала до своих покоев — она влетела в них, словно преследуемая стражниками. Её первой и единственной мыслью был воздух и освобождение от того, что подступало к горлу. Она промчалась через всю спальню, сбив со столика вазу с увядшими цветами, и выскочила на балкон. Она обхватила холодные перила. Её тело содрогнулось в мучительном спазме — ничего, кроме горькой желчи, воды и унижения.

Она стояла, дрожа, опираясь лбом на камень. Резко, даже не дав себе отдышаться, Лили вернулась в спальню. Механически вытерла рот рукавом дорогого, теперь испачканного платья. И замерла.

Маэль стоял у её распахнутого гардероба. Он не рылся в нём — он изучал содержимое. Зрелище было настолько неожиданным и настолько… интимно-неуместным, что на миг выбило из неё остатки мыслей.

— Мне… прости, — прошептала она хрипло. — Мне нужны… несколько минут. Привести себя в порядок. Я…

Она не договорила. Мысль о том, чтобы вернуться в тот зал, где ждала Морэн со своим ледяным презрением, вызвала новый приступ тошноты. Она сглотнула.

Маэль дотянулся до вешалки, снял с неё её тёплый халат и, не глядя, бросил его на покрывало кровати.

— На сегодня твоего присутствия на балу достаточно, — произнёс он ровно, всё так же глядя в глубину шкафа.

Лили в мгновение обмякла, словно от пощёчины.

— Неужели… я настолько бесполезна? — вырвалось у неё

Он на секунду замер. Потом, всё так же не оборачиваясь, коротко бросил:

— Нет.

Но оно не принесло облегчения. Потому что следом в её измученной голове всплыло другое горькое знание — ритуал по пятницам. Он был здесь не потому, что волновался. Не потому, что хотел утешить. Он был здесь, как и всегда, чтобы контролировать. Чтобы убедиться, что его имущество не пришло в полную негодность.

Он, словно прочитав её мысли, медленно, с тихим щелчком, закрыл дверцы шкафа. Стоял, глядя на тёмное дерево, за которым скрывалось всё её притворное великолепие.

— Переодевайся, — сказал он в запертые дверцы.

Что-то в ней, долго смирявшееся, дрогнуло и вскинулось. Слабость сменилась отчаянным бунтом.

— Нет! Я всё-таки вернусь! Я справлюсь! Просто дай мне…

— Лилиан.

Он наконец оторвался от шкафа, но всё ещё не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство между ними.

— Мне нужна живая супруга, — произнёс он тихо, — а не живая мишень.

Что-то внутри Лили дрогнуло. Она сделала робкий, неуверенный шаг к кровати. Её пальцы потянулись к мягкому бархату, но не коснулись его. Вместо этого, движимая внезапным, таким неправильным порывом, она повернулась к нему спиной. Её пальцы, дрожащие и неловкие, нашли застёжки тяжёлого платья. Платье упало к её ногам тёмной кучей — она осталась стоять перед ним в одном лишь тончайшем нижнем белье из чёрного шёлка и в нелепых, высоких каблуках. Однако не решалась пошевелиться.

Минута растянулась в вечность. Две. Пять.

— Неужели… даже не обернёшься? — её голос прозвучал сломано и стыдливо.

Маэль выдохнул — звук оказался усталым. И, не удостоив её взглядом, он развернулся и направился к двери.

Лили затряслась. Всё. Искра погасла. Он уходил. К балу. К своим делам. Оставлял её здесь, униженную, полуголую, с её глупой надеждой.

Она услышала скрип дерева, но не шагов, и с трудом заставила себя обернуться.

Маэль не ушёл. Он поставил тяжёлый стул прямо под ручку двери, подпер её им, и опустился на этот стул. Он сидел теперь, спиной к двери, загородив выход, и смотрел прямо на неё. Его взгляд, наконец, встретился с её глазами. В нём не было ни желания, ни гнева. Была усталость, та же, что и у неё, и безжалостное наблюдение.

Лили вздрогнула и резко отвернулась, хватаясь за халат на кровати, пытаясь укрыться. Но он уже заметил. Заметил, как перед тем, как схватить ткань, она отчаянно, быстро заморгала. Заметил, как задрожали её плечи. Но ничего не сказал, просто сидел — немая, неподвижная глыба, загородившая дверь.

Время в спальне остановилось. Лили, укутанная в бархатный халат и тонкое одеяло, лежала спиной к двери, уставившись в полумрак стены. Дыхание она себе замедляла намеренно, но от этого тишина за спиной становилась только громче. Она вслушивалась в неё, пока в ушах не начинал звенеть собственный кровоток. Ни шороха, ни вздоха, ни скрипа — Маэль словно растворился в темноте.

Час? Два? В щель балконной двери давно перестал литься ровный свет факелов; теперь туда пробивались лишь его отголоски — багровые и сизые вспышки, должно быть, от световых иллюминаций в саду. И вместе с ними, приглушённые расстоянием и стеклом, долетали обрывки музыки — тяжёлые дробные удары, от которых содрогалась сама ночь. Бал продолжался. Жизнь — тоже. И только Лили застыла здесь, в этом склепе собственного провала.

Сквозь полумрак мыслей она отчётливо видела сына, входящего в зал в полном одиночестве. Сотни глаз, десятки злых языков... Паршивая мать.

И стоили все эти мучения той жалкой подачки? Того испорченного детства? Того фальшивого шанса… Паршивая дочь. Перед мысленным взором встало не лицо матери, а её собственная спина, резко развернувшаяся и бегущая прочь. Бегущая от Морэн, как когда-то, быть может, бежала от чего-то другого, более страшного.

Тишина за спиной давила на барабанные перепонки. И вдруг, сама не понимая зачем, она нарушила её. Голос прозвучал в темноте робко, но абсолютно чётко, будто она говорила не себе, а призраку, сидящему в углу.

— Статус супруги… — произнесла она с каким-то ожесточённым упорством. — Его хоть… сохранить.

Тишина сожрала и эти признания.

Лили сбросила одеяло, села к изголовью и медленно стянула халат с плеч. Ткань скользнула по коже.

— Близится полночь, — снова заговорила она. — У нас… не так много времени.

Лили расстегнула хлястик халата, который лежал у неё на коленях. Потом она подползла к краю кровати и свесила ноги. Стопы опустились на густой ковёр, который оказался тёплым, как самое обычное живое существо. Она провела босой ступнёй по ворсу, ожидая забытого щекотного ощущения, но… ничего. Лили не удивилась. Лишь горько усмехнулась про себя и встала с кровати. Халат беззвучно сполз с её тела, она перешагнула через него и… замерла в двух шагах от стула.

Маэль сидел, откинувшись на спинку. Его веки были опущены, тёмные ресницы отбрасывали тени на резкие скулы. Руки, в которых обычно таилась сила, были сложены на груди в замок, но не в напряжённой позе, а в той, в которой засыпают от крайней усталости — пальцы слегка разжаты, кисти тяжелы. Голова его склонилась чуть набок, подбородок почти касался груди. Ритм дыхания был настолько медленным и ровным, что его невозможно было уловить в полумраке. Забавно, ведь всесильный владыка уснул… на обычном стуле.

У Лили на губах дрогнула улыбка — что-то вроде удивления, смешанного с внезапной жалостью и странным облегчением. Он был уязвим. Он устал. И при этом он остался.

Она на цыпочках вернулась к кровати, взяла с неё большое одеяло и так же бережно подошла к нему, чтобы накинуть одеяло на его плечи. Затем она подняла с пола свой халат, накинула его, не запахивая, и бесшумно выскользнула на балкон.

Пустое небо, промозглый воздух — в отличие от Лили Ноктифер не обратил внимания ни на первое, ни на второе.

Он стоял, облокотившись на ледяные перила, всем телом подавшись вперёд, будто хотел свалиться, но его удерживали лишь белые костяшки пальцев, вцепившихся в камень. Он не видел сада внизу, не видел звёзд. Он видел лишь внутреннюю плёнку — позорную, пляшущую картину: он, отшатывающийся от хрупкой фигуры в тени, чтобы схватить под руку первую попавшуюся…эту.

Он ёжился. Но не от холода, а от шума, что лип к нему из открытых дверей бального зала. И не от музыки — та хоть была честной в своей дикой ярости. Его травил другой звук — назойливый женский лепет.

— …и моя сестра, представьте, Ваше Высочество, решила, что горный грим — это подходящая партия! Можно ли вообразить нечто более абсурдное? Конечно, я понимаю, звериная красота, но всё же статус…

За вечер он потерял счёт этим существам, чьи лица сливались в одно пятно томных улыбок и жадно-любопытных глаз. Нарочно не запоминал имён. Ориентировался на детали — платье цвета грязи, слишком крупный сапфир в диадеме, ядовито-зелёные прожилки на шее. Он заучено кивал и отводил взгляд.

Ему было плевать. На неё. На всех них. На самого себя. На свою трусость. Он цеплялся за перила, чтобы не броситься обратно в зал и не сделать чего-нибудь непоправимого — не крикнуть, не разбить, не выместить этот глубинный крик из стыда и ярости на ком-нибудь, кто посмеет встать на пути.

Но когда незнакомка коснулась его не просто рукава, а тыльной стороны ладони, лежавшей на камне, он вздрогнул и резко отпрянул.

Девушка засмеялась, приняв это за игру. Её пальцы вновь потянулись к нему, на этот раз к виску, будто желая поправить непослушную прядь волос.

И тогда в нём что-то сорвалось. Его рука перехватила её запястье с такой несоразмерной силой, что хрупкие хрящики затрещали громче голодных птиц, а на её лице мгновенно исчезла всякая игривость, сменившись паникой и болью. Она тут же взвизгнула и отпрыгнула, зажав покрасневшее запястье другой рукой. Её глаза округлились от ужаса и непонимания.

Но Ноктифер не смотрел на неё. Он провёл обеими руками по своему лицу, вцепился в волосы, взъерошил их, ощущая, как голова раскалывается от внутреннего давления. Ему нужно было бежать отсюда. От этой осуждающей тишины на балконе, от её слёз, от себя самого.

Он резко развернулся и шагнул обратно в зал. Музыка, запахи, свет — в самом центре зала, под гигантской люстрой танцевали Унсин и Некрия.

Унсин вёл танец с той самой небрежной грацией, что так радовала дамский глаз. Его полуулыбка казалась особенно откровенной. А Некрия… Она была бледна. Её движения были скованными, робкими, но она всё равно следовала за его рукой. Её пальцы лежали в его ладони, её опущенный взгляд был прикован к его плечу. Она была похожа на бабочку, приколотую к бархату, — прекрасную, хрупкую и обречённую.

Их окружала не просто толпа. Их очерчивал полукруг зрителей — благородных гостей, чьи взгляды метались между невзрачной незнакомкой и родственником королевской семьи.

Каждый шаг Унсина, каждый поворот кисти, лежавшей на спине Некрии, был отточенным оскорблением.

Ноктифер не помнил, как пересёк зал. Не стал дожидаться конца танца.

— Дядюшка, — голос его прозвучал чудовищно отчётливо в такт музыке. — Твоя очередь кончилась.

Он не протянул руку. Он взял. Его пальцы обхватили запястье Некрии, и он с силой оттянул её от Унсина. Та вздрогнула. Её глаза, наконец оторвавшись от пуговицы, метнулись к его лицу, полному немой ярости. Унсин отпустил её руку уступающим жестом и шагнул назад. Полуулыбка его стала шире.

— Но, Ваше Высочество, я… я устала, — прошептала Некрия, пытаясь высвободиться. — Я не хочу…

Ноктифер её не слышал. Он лишь скомандовал резким взмахом руки в сторону капельмейстера, и музыка, на мгновение захлебнувшись, тут же подхватила новый, ещё более напряжённый виток.

Он понёс её в танец, хоть и не чувствовал её ритма, её сопротивления, её едва уловимых попыток отстраниться. Он видел лишь бледное лицо, опущенные ресницы и вспышки кадров, которые резали память: её рука в руке Унсина, её улыбка, — была ли она? ему казалось, что была; их близость.

— Понравилось? — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

— Что?.. — она попыталась отклонить голову.

— С ним. Танцевать. Быть в центре внимания. Он смеялся? Над тобой? Или над тем, как я сбежал?

Он заставлял её кружиться так быстро, что края зала сливались в цветные кляксы.

— Нет… мы не… он просто…

— «Просто»? — он перебил её, и его хватка на талии стала болезненной. — О чём вы говорили? О чём? Он трогал тебя? Здесь? — его палец грубо дёрнул шов на её плече.

Некрия задыхалась. От темпа, от страха, от унижения. Она не танцевала — её тащили, её швыряло в поворотах. Всё её существо сжималось в нарастающей злости. Не страха, а именно злости. За его слепоту. За его жестокость. За то, что он превратил её в орудие своей собственной пытки.

И тогда в очередном резком, лишённом всякой грации повороте, её нога, уже не слушающаяся, подкосилась. Каблук скользнул по полированному камню. Она пошатнулась, и инстинктивно, чтобы не упасть, а может, движимая тем самым сгустком отчаяния и гнева, она оттолкнула его. Руками, со всей силы, которая у неё была. Ноктифер, не ожидавший этого, отшатнулся на шаг.

В этот же миг капельмейстер, следивший за принцем, скомкал взмахом финал. Музыка оборвалась. И во внезапно наступившей тишине прозвучал сдавленный крик, полный слёз и ярости:

— Ваше Высочество, я же сказала, что устала!

Сотни глаз, до этого следившие с праздным любопытством, теперь застыли в немом шоке. Некрия стояла, дрожа всем телом, её грудь высоко вздымалась, а по щекам текли быстрые, горячие слёзы унижения и прорвавшегося гнева. Она посмотрела на него — не с мольбой, а с чем-то сломленным и окончательным.

Затем она развернулась и бросилась в самую гущу толпы. Гости неспешно расступались перед ней, словно требуя продолжения зрелища. Некрия же настырно шла вперёд, не видя лиц. Так она промелькнула мимо Унсина — теперь он не улыбался. Он следил за ней недолго, а затем его взгляд вернулся к племяннику.

Ноктифер стоял в прежней позе. Его руки, только что сжимавшие её, бессильно повисли по швам. Всё — и ярость, и ревность, и боль — вытекло из него, оставив после себя лишь оглушающую пустоту. Он смотрел в ту сторону, где она скрылась, и не видел ничего, кроме чужих лиц безобразной толпы.

И в этой всеобщей тишине, когда казалось, что сам воздух застыл в ожидании, раздался голос:

— Какая живая… демонстрация природных инстинктов. Напоминает мне брачные игры болотных тварей. Оркестр, верните нас в сферу цивилизации.

Низкий, ровный, негромкий, но пробивающийся сквозь любое безмолвие голос. Голос Морэн.

Ночь после бала не принесла Некрии ожидаемого истощения. Она провалилась в сон как в глубокий, тёмный колодец — без сновидений, без пробуждений, без привычных кошмаров. А вот проснулась раньше обычного. И дело было в чём-то… дело определённо в чём-то было.

Это было не о вчерашнем: не о публичном крике, не о горящих щеках под взглядами толпы. Эта тревога была иного свойства.

Некрия умылась ледяной водой, подошла к небольшому шкафу: внутри висело несколько платьев — простых, из добротной ткани, но покроем и цветом явно превосходивших её прежние серые обноски. Она выбрала самое скромное — тускло-зелёное, почти серое, без единого украшения.

Сев на краешек кровати, она машинально провела рукой по стопе, проверяя старые ссадины от неудобных башмаков. Кожа оказалась лишь чуть шершавой на ощупь. Зажило. Всё заживало.

Она подошла к двери, коснулась её. И здесь, в тишине утра, её накрыло осознание: она боялась открыть дверь. Боялась увидетьего— стоящего с тёмными кругами под глазами, с лицом, измученным самоедством и невысказанной яростью.

Некрия зажмурилась и заставила себя повернуть ручку. Вот только коридор оказался пуст.

Должна была нахлынуть волна облегчения. Не нахлынула. Тревога, вместо того чтобы отступить, схватила её за горло.

Она выпрямила спину, подняла подбородок, сделала глубокий, ровный вдох и вышла из покоев.

Двор встретил её гробовой тишиной. Ни суеты слуг, ни лязга оружия караульных, ни голосов гостей. Даже птицы, казалось, притаились.

Некрия двинулась без цели, позволяя ногам нести её куда угодно. Прошла мимо опустевших садовых троп, мимо истоптанных клумб. И вот, обогнув угол главного дворца, она замерла: с балкона фасада дворца свисала скомканная полоса ткани. А по этой импровизированной верёвке, цепляясь босыми ногами за узлы, спускалась Лили.

Королева была в одном лишь плохо застёгнутом халате, полы которого развевались на прохладном ветру, обнажая бледную кожу ног. Её неубранные волосы падали ей на лицо.

Некрия вжалась в тень стены. Ей хотелось сбежать, чтобы не стать свидетелем того, что априори не могло существовать в её понимании, но вместо этого вновь взглянула на Лили как раз в момент её падения.

Единственным разумным порывом было бежать и сделать вид, что она ничего не видела. Но её ноги, будто отданные другой воле, уже несли её вперёд, к тому месту, где белая простыня заканчивалась в нескольких футах от земли и где королева должна была вот-вот сорваться.

Она не успела: Лили рухнула на сырую землю, не успев сгруппироваться. Она лежала несколько мгновений неподвижно, раскинув руки, её тёмные волосы растрепались по грязи, словно корни вырванного растения. Её взгляд был устремлён в серое, низкое небо.

Некрия, подбежав, замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе. В голове стучало одно: она мертва, она сломала шею, я свидетель, меня казнят…

И тогда Лили резко вдохнула — шумный, свистящий вдох — и села. Она сделала это так внезапно и энергично, что Некрия почти отпрыгнула от неё. Королева тут же начала судорожно приводить себя в порядок: лихорадочно застёгивала халат, сметала с лица волосы, отряхивала с рукавов прилипшие травинки.

— Всё в порядке, — выдохнула Лили, не глядя на Некрию. — Всё согласно плану. Особенно эффектным получился… финальный прыжок. Для достоверности.

Она подняла на неё глаза: в них не было боли или стыда. Читались только вызов и та самая, отполированная годами, лёгкая надменность, хоть и слегка треснувшая по краям.

Некрия сглотнула.

— Я… я не понимаю, о чём вы, Ваше Величество. Я ничего не видела. Вообще, — она заставила свой голос звучать максимально тупо и искренне. — Я просто… бежала на звук. Показалось, птица упала.

Уголок рта Лили дёрнулся: не улыбка, а что-то вроде одобрительного хмыканья. Она поднялась на ноги, слегка пошатнулась, схватилась за плечо, но тут же выпрямилась и отряхнула ладони.

— Птица. Да. Огромная и очень неловкая, — она окинула Некрию быстрым оценивающим взглядом с головы до ног. — Пойдём.

Она развернулась и зашагала не в сторону парадных дверей дворца, а вдоль кустарной стены. Некрия, не решаясь ослушаться, поплелась следом.

— Ну что, как прошёл вечер? Должно быть, впечатлений масса.

— Бал… Он был… громким, госпожа. Очень много гостей.

— А что ты сама? Развлекалась?

Некрия сосредоточилась на ровном дыхании.

— Я стояла у колонны. Потом поднялась на балкон. С-смотрела…. Музыка была необычной.

— И только? — Лили бросила на неё искоса взгляд, полный любопытства. — Никто не приглашал на танец? Никаких… знаков внимания?

Некрия чуть не споткнулась.

— Я не для танцев, госпожа.

Они свернули с тропы, поднялись по ступеням. Когда Лили без стука толкнула дверь в её покои и вошла внутрь, Некрия застыла на пороге.

— Проходи, не стесняйся, — махнула ей пальцами Лили. — Уютно.

Сама она опустилась на единственный стул, снова поправив халат. Некрия нерешительно присела на край собственной кровати.

— Так значит, бал прошёл тихо и благопристойно, — продолжила Лили, изучая комнату. — А как же Ноктифер?

— Всё строго по плану, — прошептала Некрия, уставившись в пол.

— Как скучно.

Лили застыла на пороге, словно тень, задержавшаяся в дверном проёме. Её взгляд, секунду назад устремлённый куда-то внутрь себя, резко сфокусировался на Некрии, как будто она только сейчас вспомнила, зачем пришла.

— Расскажи ещё что-нибудь, — выдохнула она, закрывая дверь.

Не дожидаясь ответа, она подошла к тазу с водой, оставшемуся от утреннего умывания, и смахнула с лица прилипшие травинки и землю — вода помутнела. Рывком выдернув шпильки с пояса, Лили собрала влажные волос в пучок и, привстав, обернулась на шкаф.

— У тебя ведь есть что получше этого унылого тряпья? — без всякой просьбы она распахнула дверцы.

Некрия молча наблюдала за тем, как одно за другим скатывалось платье с бархатных плечиков.

— Вот, — сказала Лили с одобрением, словно находя наконец нужную вещь в собственном гардеробе. — Это сгодится.

Она стянула с себя грязный халат и надела платье, как надевает сторожила растянутую рубаху. Шёлк лёг на неё странно — слишком просто для королевы, но и слишком роскошно для этой каморки. Застегнуть пуговицы на спине ей было неудобно.

— Чего ты ждёшь?

Некрия подошла, её пальцы дрожали, застегивая мелкие пуговицы.

— Так о чём ты там говорила? — спросила Лили, глядя в стену, пока Некрия возилась с застёжками. — Давай что-то… обычное.

— Мы… мы с соседскими детьми часто играли в старом амбаре, — неуверенно начала Некрия, пытаясь найти нейтральную тему. — Там пахло сеном и мышами. Иногда находили старые подковы. Считали это знаком судьбы.

— А позже? Когда уже не в амбаре прятались? Был кто-то? — перебила Лили. — Откуда, к примеру, в твоём гардеробе такие ткани?

Некрия закончила с последней пуговицей. Она отступила на шаг, опустив глаза.

— Был… один. Только один. И… мне это не понравилось.

— Не понравилось? Почему?

— Он… казался заботливым, — Некрия сделала неопределённый жест у своих висков, где у других были рога. — Мы были похожи. Поэтому я думала, он понимает.

Лили едва заметно нахмурилась — не складывалось.

— Что он сделал?

— Он использовал моё доверие. Долго убеждал меня в своей… особой симпатии. А когда я наконец поверила и открылась ему, он сказал, что мы должны исполнить одну традицию.

— И?

— Он сказал, что влюблённые дарят друг другу букеты. И что он сам выберет цветы для моего. Чтобы всё было… символично.

— Из… чего? — прошептала Лили.

— Лютики и полевая трава.

— А что взамен?

Некрия продолжала ровным, бесстрастным тоном, будто рассказывала историю про посторонних.

— Ох, я это чуть раньше нужного выяснила…

Она подошла к Лили, взяла с полки баночку с белилами и крошечную кисточку для румян, которые ей однажды выдали для бала и которыми она никогда не пользовалась.

— В нашей глуши было мало полезного, поэтому если требовалось найти что-то стоящее – то за этим следовало идти на рынок. Да и стоимость любого цветка… десятилетний грим едва ли позволит себе монету. Поэтому многие обращались к моей матушке – она бралась за любую работу, да и брала за это постыдно мало. Поэтому она безоговорочно взялась за заказ мальчишки…

— Как его звали?

— Мёртвых не зовут и не вспоминают, — пожала Некрия плечами чересчур равнодушно. — Матушка оставила меня на неделю, а вернувшись с чертополохом и увидев меня с букетом… Лучше уж так.

Закончив, она отступила, чтобы оценить результат, и замерла: Лили смотрела сквозь неё, взгляд её был пустым и ужасно далёким. Она не видела комнаты, не слышала слов. Она была где-то в другом месте или… в другом времени.

— Вы… вы слишком бледны, — тихо сказала Некрия. — Я, к-кажется, переборщила с белилами. Нужно добавить…

Некрия отвернулась к столику за румянами, замешкалась, а повернувшись обратно к королеве… увидела лишь надломанную шпильку для волос на опустевшем стуле.

Получасом ранее

Рассвет ещё не наступил, но небо за балконом начало сереть — той бледной, предутренней синевой, которая хуже любой темноты. Лили продрогла до костей, пальцы онемели от холода, но она всё стояла, вцепившись в перила, пока мысли не начали путаться и оседать где-то на дне её сознания нерастворимым осадком.

Она вернулась в спальню, когда последние гости подали голос почти у выхода из дворца. Дверь на балкон бесшумно закрылась за её спиной. Она повернулась — и наткнулась на взгляд.

Маэль сидел всё там же на стуле у двери. Локоть на подлокотнике, голова склонена на сжатый кулак. Глаза открыты, смотрят прямо на неё. Без эмоций. Без движения. Без намёка на то, сколько часов он так просидел. Одеяло, которым она его укрыла, аккуратно сложено на краю кровати.

— Ты… ты не спишь? — выдохнула она первое, что пришло в голову.

— Как ты себя чувствуешь?

Его ровный и спокойный голос перебил её. Слишком спокойный

— Я… нормально.

— Голова не болит?

— Нет.

— Колени? Ты неудачно упала.

Она моргнула, пытаясь понять, откуда он знает. Она же упала там, внизу, у стены. Он не мог видеть.

— Всё… в порядке.

— Ушибов нет?

— Маэль, что это за допрос? — в её голосе прорезалась нервная нотка. — Я в порядке. Я просто…

— Хорошо, — перебил он снова. И вдруг, не меняя позы и не двигаясь с места, добавил: — Я не люблю быть должником.

Лили замерла.

— А с моей стороны, — продолжил он тем же ровным тоном, глядя на неё не моргая, — долгов накопилось сполна.

И его рука, — та, что не лежала на подлокотнике, медленно поднялась к вороту камзола. Пальцы коснулись первой пуговицы — пуговица отлетела с тихим щелчком, будто всё это время была натянута до предела и только ждала этого касания.

Взгляд Лили невольно скользнул вниз к его брюкам —к пряжке ремня, — и она почувствовала, как жар стал заливать грудь и медленно покрался к шее. Схватив с кровати одеяло, она вылетела обратно на балкон.

Лили прижалась лбом к холодному камню перил. Стук собственного сердца готов был в любую секунду проломить рёбра. Внутри — паника, а на лице — глупая, но искренняя улыбка, которая стала только шире после его спокойного окрика:

— Напоминает нашу первую брачную ночь.

Некрия стояла под дверью и считала удары в висках. Опаздывать было нельзя, а заходить — страшно. Но стоять здесь, прижимаясь спиной к холодной стене… Она сделала глубокий вдох, толкнула дверь и вошла.

Взгляд в пол. Поклон. Три шага к своему месту — самому крайнему, у самого выхода.

— С каких пор прислуге дозволено делить стол с королевской семьёй?

Голос был низким и не принадлежал никому из тех, кого Некрия ожидала услышать. Она подняла глаза: на её месте, расслабленно откинувшись на спинку стула с чашкой в руке, сидела Морэн. Она даже не взглянула на Некрию. Её вопрос был адресован не ей, а Маэлю, который сидел во главе стола с глубоко ушедшим в себя взглядом.

Некрия отступила на шаг. Руки сами собой спрятались за спину, пальцы вцепились в запястья.

— Прошу прощения… я не хотела… я сейчас…

— Некрия — особенный случай, — раздался голос Унсина.

Морэн же продолжала смотреть на сына, спокойно отрезая кусочек от запечённого яблока.

— Маэль, я задала вопрос. С каких пор в твоём дворце такой беспорядок?

Но он всё молчал: смотрел в тарелку и явно не видел её. Его пальцы сжимали вилку, вот только он не ел. Тишина затягивалась.

— Кажется, за этим столом не хватает ещё одного... — вклинилась Гохия, нервно поправив салфетку. — Молодой мальчиш… господин опаздывает. Невежливо, не находите?

Морэн медленно, очень медленно перевела на неё взгляд.

— А королевы я тоже не наблюдаю. Видимо, дурная кровь всё-таки даёт о себе знать. Жаль, что у твоей дочери её слишком много.

Гохия поперхнулась. Схватилась за салфетку, прижала к губам и застыла с побелевшим лицом. За неё кашлянул Унсин: коротко, но достаточно громко, чтобы привлечь внимание Некрии. Она повернула голову — и встретила его взгляд. Он едва заметно кивнул в сторону пустого места рядом с собой.

Некрия почувствовала, как уголок её губ дрогнул в благодарной полуулыбке. Она сделала шаг в ту сторону.

— Даже не думай, — вновь остановила её Морэн.

Некрия замерла, сделала глубокий вдох, поклонилась в никуда.

— Прошу прощения. Я… не хочу есть. Благодарю за позволение удалиться.

Она развернулась и пошла к выходу не поднимая головы.

— Проконтролирую, чтобы она ни кусочка с этого стола не съела.

Унсин подхватил ближайшее блюдо и направился за ней, прежде чем Гохия успела открыть рот.

— Унсин! Сейчас же!..

Некрия шла быстро, сжав зубы и глотая слёзы, которые предательски подступали к горлу. Она свернула в пустой коридор и, убедившись, что рядом никого нет, наспех провела рукой по щекам.

— Тарталетка?

Некрия вздрогнула и резко обернулась — Унсин стоял в двух шагах, протягивая ей блюдо. На его лице играла привычная полуулыбка, но глаза смотрели внимательно, без обычной насмешки.

— Я… не хочу, — выдавила она, натягивая на лицо непринуждённое выражение.

— Врёшь, — вздохнул он, выуживая одну тарталетку и протягивая ей. — Прошу, а то упадёшь в голодный обморок.

— Я не…

— Съела.

Она машинально взяла тарталетку и откусила. Унсин же удовлетворённо кивнул и зашагал рядом, непринуждённо болтая:

— Дорогая Нека, ты когда-нибудь задумывалась, почему тарталетки круглые?

— Что? — Некрия заморгала, сбитая с толку.

— А гужеры?

Некрия обронила смешок.

— Вы… вы странный.

— Дело в другом — я быстро адаптируюсь.

Она жевала, слушала его дилемму о форме облаков, о том, почему у стульев четыре ножки, а не три, и о том, что случилось бы, если у камней были крылья. И не заметила, как они миновали серые коридоры, вышли во внутренний двор, пересекли его и оказались у входа в гостевой дворец.

— А мы… мы куда? — спросила она, когда он начал подниматься по лестнице.

— К тебе, — ответил Унсин, не оборачиваясь.

Она послушно пошла за ним, всё ещё жуя, однако, когда они поднялись на этаж, Унсин вдруг остановился.

— Кажется, здесь я должен тебя оставить.

Она выглянула из-за широкой спины и проследила за его взглядом: у двери в её покои, прислонившись плечом к косяку, стоял Ноктифер. Увидев их, он выпрямился.

— Я не опоздал?

Некрия перевела взгляд с него на Унсина, потом на тарталетку в своей руке, на блюдо. Тихонько вздохнув, она всё же сделала шаг вслед за Унсином. Второй. Третий. Ступенька под ногой скрипнула.

— А как же работа?

Некрия замерла.

— Как же уроки?

Она медленно повернула голову через плечо: Ноктифер стоял всё там же у её двери, вжавшись спиной в косяк, будто без этой опоры мог рухнуть в любой момент.

— Кажется, — тихо сказала она, — вы и без моей помощи неплохо справляетесь.

Внизу, на первой ступеньке первого этажа, Унсин наконец остановился. Он стоял к ним спиной, делая вид, что с большим интересом разглядывает напольные вазы — огромные, в человеческий рост, и оттого бесполезные. Но его поза, чуть напряжённая, чуть наклонённая в сторону лестницы, выдавала его истинные намерения: он слушал.

Тишина наверху затянулась. Пока Ноктифер молчал, подбирая то ли мысли, то ли слова к месту, Некрия смотрела на него и наконец осознала: она не имеет права на обиду. На что? На то, что он не пригласил её на танец? С чего бы ему танцевать с ней? На то, что сделал вид, будто не знает её? На то, что вырвал её из рук Унсина? Она не имела права на обиду, но… как же она хотела воспользоваться им хотя бы раз.

Она развернулась. Полностью. Склонила голову и корпус в безупречном поклоне.

— Прошу прощения, ваше высочество, — голос её звучал ровно, без тени эмоций. — За вчерашнее. За то, как я посмела себя вести при всех. За то, что поставила под сомнение ваш статус.

Ноктифер дёрнулся.

— Что? Ты… о чём ты вообще?

— Я вела себя неподобающе. Это не повторится.

— Ты… — он шагнул вперёд, запустил руку в волосы, взъерошил их, не находя слов. — Ты вообще понимаешь…

Он замолчал, выдохнул, прислонился лбом к стене.

— Эта ситуация… она только пошла на руку, понимаешь? — заговорил он глухо, в стену. — Я показал…

Он запнулся и проглотил конец фразы.

— Я должен извиниться.

— Не за что.

— Некрия.

— Не за что, ваше высочество.

— Мы же договорились! — голос его сорвался, ударился о стены и стих. — Договорились же?

Ноктифер отвернулся, зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Он не знал, что должен чувствовать. Не знал, как должен себя вести. Не знал, как защитить её, держась на расстоянии, и как выдерживать это расстояние, когда внутри всё рвётся наружу.

Некрия вздохнула.

— Вас давно ждут за завтраком.

— Я не хочу есть. Я хочу, чтобы ты со мной поговорила.

— Такой разговор вас устраивает?

Он промолчал. Потом, просто чтобы хоть что-то сказать, всё же выдавил:

— Урок. Какой у нас сегодня урок?

— Вам нужно отдохнуть.

— Я не устал.

— Ваше высочество…

— Не устал, — перебил он упрямо.

Она посмотрела на него — на тёмные круги под глазами, на осунувшееся лицо, на то, как дрожат пальцы, сжимающие собственные волосы.

— Хорошо, — сдалась она. — Тогда продолжайте кутить.

Он поднял на неё мутный взгляд.

— Пусть для всех вам якобы не хватило веселья на балу. Пусть думают, что вы перевернули вверх дном все винные кладовые во дворце, а когда они опустели — отправились в город. Пусть ходят слухи, что принц слоняется по барам и хватает… — она запнулась, сглотнула. — Дам.

Его лицо исказила гримаса отвращения.

— Меня тошнит от одного упоминания о… выпивке.

Ей стало его жаль — остро, неожиданно, до боли где-то под рёбрами. Она сжала зубы.

— Работа над собой никогда не была лёгкой.

— Помоги мне! Сейчас же!..

— Мне иногда кажется, что я бессильна.

Он шагнул ближе: они всё ещё были далеко друг от друга, но расстояние сокращалось.

— Помоги, — повторил он тихо. — Пожалуйста.

Она молчала, глядя в пол.

— У отца скоро день рождения, — выдохнул он вдруг.

Некрия вздрогнула, подняла глаза.

— А у меня совсем нет подарка. Помоги выбрать. Поехали со мной.

Некрия затеребила ткань платья: внутри неё боролись два голоса. Один кричал о запрете, что это ловушка и добром это не кончится — королева тому пример. Второй, тихий и усталый, напоминал: неустойка за невыполненную работу и увольнение.

— Хорошо, — сказала она, отвернувшись и начиная спускаться по лестнице. — Я встречу вас на главной площади через час.

Некрия прошла три ступеньки, прежде чем услышала:

— Карета уже ждёт.

Она тут же остановилась. Ноктифер, воспользовавшись этим, обогнал её, спустился на пару ступеней ниже, развернулся и протянул руку.

Некрия смотрела на эту руку, пытаясь переварить услышанное — он знал, что она согласится? Нет, он определённо был в этом уверен.

— Нам нужно успеть к обеду, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Я хотел бы справиться о состоянии матушки.

Она моргнула.

— Королевы?

— Да.

Унсин стоял у напольной вазы, когда мимо него прошёл Ноктифер. Тот даже не замедлил шага — только покосился через плечо, коротко, будто отмечая присутствие насекомого, залетевшего в окно и жужжащего над ухом.

— Дядя, — бросил он сухо, почти проглатывая слово, превращая его в ничего не значащий звук.

— Племянник, — отозвался Унсин с той же интонацией.

Он проводил их взглядом до самого выхода и задумчиво провёл пальцем по краю тяжёлой вазы. Она накренилась, упала с глухим, тяжёлым стуком — но не разбилась. Покатилась по каменному полу, оставляя за собой длинные царапины, и замерла у стены совершенно целехонькая.

— И вазы здесьфальшивые, — усмехнулся Унсин.

Бросив всё на своих новых местах, он вышел следом: их фигуры уже почти скрылись за поворотом тропы, заросшей диким плющом. Ноктифер шёл позади Некрии так плотно, что сливался с ней в одно целое — тень, от которой не убежать, и которую невозможно стряхнуть.

Они дошли до кареты, не обронив ни слова, но стоило дверце закрыться, в их тишину стал вклиниваться тихий, однако противный звук: колёса стали поскрипывать в такт лошадиным копытам.

За окном проплывали обшарпанные стены, сменявшиеся убогими предместьями с покосившимися заборами, а потом и вовсе — лачугами, прижимавшимися друг к другу, как нищие в очереди за подаянием. Городское нутро выплёскивало свою изнанку: грязные лужи, в которых отражалось хмурое небо; тощие тёмные, роющиеся в мусоре; гримы с пустыми глазами.

Ноктифер сидел, отвернувшись к окну, и не двигался. Ни один мускул не дрожал, ни один вздох не выдавал, о чём он думает. Только пальцы, сжимавшие колено, заметно подрагивали, выдавая напряжение, которое он так тщательно прятал.

— О чём вы думаете? — наконец не выдержала Некрия.

Ноктифер нехотя повернул голову. Вот только его глаза смотрели сквозь неё.

— О подарке, — ответил он ровно. — О чём же ещё?

Она кивнула, принимая ответ. А он снова отвернулся к окну, и его взгляд ушёл в серую муть за стеклом.

Некрия погрузилась в свои мысли, пытаясь придумать, что можно подарить человеку, которому подвластны земли, жизни и судьбы. Что можно найти в жалком городке, в пыльных лавках, где торгуют безделушками, лживыми побрякушками и фальшивыми древностями, чтобы это было достойно его? Разве такие вещи не заказывают где-то извне? Разве у королевской семьи недостаточно связей с торговцами? Да и сам подарок — не вещь, а символ. Что-то статное, величественное, искреннее. Подарок от сына. Сын должен дать отцу не просто дорогую безделушку, а…

— Некрия.

Она почувствовала тепло на своей руке — его пальцы мягко коснулись её запястья.

— Мы приехали.

Она вздрогнула и отдёрнула руку быстрее, чем успела подумать. Испуг — рефлекс, вбитый в подкорку годами. Но когда она подняла глаза, его рука уже исчезла. Он отвернулся в сторону, чтобы скрыть обнажившиеся эмоции.

Ноктифер вышел первым, легко спрыгнув на мостовую. А когда она появилась в дверном проёме кареты, замирая на ступеньке, он протянул ей не руку, а локоть. Холодный, вежливый, безопасный локоть, обтянутый тёмной тканью, за который можно ухватиться, чтобы не упасть. Некрия взялась, чувствуя через ткань его напряжение. Он стоял неподвижно, глядя куда-то вперёд. Она отпустила локоть, едва ступив на мостовую. Рука его дёрнулась, будто хотела удержать её на этих склизких камнях, но он едва заставил её замереть.

Они пошли по улице молча. Она — чуть впереди, он — рядом, но на полшага позади, как… совершенно было не положено.

Первая лавка — антикварная, с тяжёлой дубовой дверью и засиженным мухами окном. Внутри пахло старостью и мышами. Продавец — юркий грим с редкими седыми волосёнками, зачёсанными на лысину, и такой же козлиной бородкой, заблеял:

— Господин! Госпожа! Прошу, прошу! Для такой прекрасной пары у меня найдётся всё, что душе угодно! — он обращался к ним обоим, но глаза его то и дело скользили по Некрии, задерживаясь дольше, чем следовало. — Редкие древности! Амулеты на счастье в любви! Для вашей спутницы, господин, есть чудесные подвески, они подчеркнут её красоту...

Ноктифер молчал, обводя взглядом пыльные полки. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном.

— Вот, взгляните! — грим вытащил из-под прилавка подвеску с мутным камешком и протянул её Некрии. — Примерьте, милая, это специально для таких молодых и свежих...

Некрия вежливо улыбнулась, взяла подвеску, чтобы рассмотреть.

— Не смей к ней прикасаться, — голос Ноктифера прозвучал тихо и холодно.

Продавец отдёрнул руку, как ошпаренный.

— Я… я только хотел предложить...

— Ты с ней разговариваешь, — перебил Ноктифер, делая шаг вперёд и заслоняя Некрию собой. — Ты… на неё смотришь.

— Господин, я не хотел...

— Пойдём — повернулся Ноктифер к Некрии. — Или тебе по вкусу? Я могу…

— Н-не стоит, — попятилась она к двери. — Оно слишком громоздкое. И я не... Пойдёмте!..

Ноктифер поспешил следом. Выйдя из лавки, он запустил руку в волосы, и тяжело вздохнул.

— Все на тебя пялятся, — прошептал он. — Все лезут.

— Вы что-то…

— Идём, — перебил он устало. — Идём дальше.

Вторая лавка — ювелирная, побогаче, со стеклянными чистыми витринами. Продавец — самоуверенный грим с холёными усами, которому Некрия не раз передавала заказанные им камни у Берты.

— Знакомые лица, — проигнорировал он Ноктифера, обращаясь прямо к ней. — Уже вернулась? Я слышал, ты во дворце подраба…

Он встретился взглядом с Ноктифером и тут же, побледнев, заметался, выкладывая на прилавок броши, перстни и запонки. Ноктифер окинул их быстрым взглядом.

— Это всё? — спросил он с нарастающим раздражением.

— Господин, это лучшие образцы...

— Идём.

— У Нурона действительно качественные вещи, — поспешила Некрия за ним. — Берта, то есть госпожа является одним из поставщиков материалов для его драгоценно…

— Кто?

Он остановился, чтобы придержать дверь.

— Берта — имя госпожи, на которую я работаю. Её аге…

— Нет, другое.

Некрия обернулась на продавца за прилавком, что, казалось, до сих пор не сменил позы и не мог оторвать от них глаз.

— Нурон? — будто назло ему она указала на продавца. — Нурон — хозяин этой лавки.

Нехотя Ноктифер взглянул на него, сжал дверь и, ничего не говоря, пошёл дальше по улице. Так Некрия оказалась за его спиной. И только теперь она заметила: он то и дело чуть поворачивает голову, ловя её отражение в витринах, следя, не отстала ли она. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, но он не оборачивался.

Третья лавка — оружейная. Продавец — старый тёмный с треснутым рогом, — встретил их настороженно, но почтительно.

— Некрия? Давно же ты…

— Уходим.

— Но вы ведь даже не взглянули, — тихо воспротивилась она. — У Демиха шикарное…

— Не хочу знать.

Так они прошли почти все лавки на главной улице. На памяти у Некрии осталась последняя: самая дальняя, самая скромная, без вывески, но с пыльными окнами. Лавка, которую все в округе звали«агентством».

Агентство встретило их привычным хаосом — тем особенным, въевшимся в стены беспорядком, который уже не столько отражал деятельность, сколько стал частью интерьера. Берта сидела за своим столом, утопая в бумагах, свёртках и коробках так плотно, что сама она казалась лишь деталью этой гигантской конструкции. Она даже не подняла головы на звук открывшейся двери — только бровь дрогнула, обозначая, что посетитель замечен и будет рассмотрен, если до него дойдёт очередь.

Но Некрия заметила не это. Её взгляд почти сразу врезался в угол помещения — тому самому, где раньше зияла дыра в обоях, а теперь её скрывало нечто невероятное: охапка перьев почти в потолок — огненно-рыжих, с алым отливом на кончиках. Они мягко светились в полумраке, отбрасывая на стены тёплые отсветы.

— Бер! — выдохнула Некрия, забыв обо всём на свете. — Это… это же…

— У господина с Окраин был экзотический заказ, — Берта наконец подняла глаза, в глубине которых мелькнуло что-то похожее на гордость. — А у одной из дочерей маркграфа как раз закончилась линька. Я вовремя выкупила всю партию.

Некрия подошла ближе, протянула руку, но не коснулась — только провела пальцами в воздухе, чувствуя исходящее от перьев тепло.

— И для чего они ему? Бесполезные же.

Берта вздохнула, но ответить не успела: Ноктифер всё это время бесшумно двигавшийся по периметру кабинета, случайно задел плечом раритетную оконную раму.

— Прошу прощения, — он вернул её в исходное положение и оторвал от края небольшую этикетку. — Я отвлёкся на эти подписи к… товару.

Берта прищурилась — сильно, до морщин, — будто пыталась разглядеть сквозь полумрак кабинета незнакомца, позволившего себе слишком много в её владениях. Потом медленно опустила руку на стол, нашарила очки, надела их — и очень громко вздохнула.

Она встала с достоинством, но Некрия заметила, как дрогнули её пальцы, опирающиеся на стол, как на миг она поджала губы.

— Ваше Высочество, — с полуулыбкой обратилась к нему Берта. — Какая честь. Чем обязаны?

Ноктифер только махнул рукой — небрежно, сверху вниз, — мол, сидите, не вставайте, церемонии сейчас ни к чему. Его взгляд скользнул по стене, по полкам, по окну — и снова вернулся куда-то в сторону, лишь краем зацепив фигуру Некрии.

Едва Берта села, как Некрия тут же подскочила к ней и зашептала сбивчиво на ухо:

— Бер, слушай, это срочно!.. У нас совсем нет времени, ему нужен подарок для отца, а мы обошли уже все лавки, там одна дрянь, понимаешь?

Она перевела дух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Пожалуйста!.. Только ты можешь помочь.

— Убирайтесь, — перебила Берта так же тихо, но грубо. — Сейчас же!.. Оба!.. Заказ можно сделать удалённо. Но учитывая сроки…

Она покачала головой.

—… Скорее всего, будет отклонён. Я не успею, Некрия. Ты же знаешь, как это работает. Я не волшебница.

— Бер! — Некрия вцепилась в её рукав. — Бер, ну пожалуйста! Ты же можешь! Ты всегда можешь, я знаю! Я отработаю, сколько скажешь, до конца дней бесплатно, клянусь, я буду мыть полы, таскать ящики, ночевать здесь, делать всё, что прикажешь, только…

— Некрия, прекрати…

— Умоляю! Я больше никогда ни о чём не попрошу, только сейчас, только…

Их перешёптывание прервал грохот: Ноктифер, увлечённый изучением закоулков и явно не слушавший их разговор, задел рукой шаткую конструкцию из рулонов ковровой дорожки, и та с глухим стуком обрушилась на пол.

— Прошу прощения, — вздохнул он и… перешагнул через рулоны, направляясь к столу. Его взгляд на миг остановился на Некрии — и тут же ушёл в сторону. — Госпожа Берта, мне нужен подарок для отца. Я доверяю вашему выбору, потому что вам доверяет Некрия.

Некрия резко отвернулась, пряча лицо.

— Кроме того, — сухо добавил Ноктифер, — это воля королевской семьи. И приказ.

Берта тяжело вздохнула — в третий раз за эту встречу. Сняла очки, протёрла их краем длинного рукава, надела снова, будто надеялась, что видение исчезнет.

— Хорошо, — сдалась она наконец. — Я возьмусь. Но сейчас — прошу оставить меня. Мне нужно собраться с мыслями и приступить к работе. Чем быстрее вы уйдёте, тем быстрее я начну. И тем больше шансов, что я успею.

Ноктифер кивнул.

— Заказ будет доставлен лично вам за сутки до праздника, — продолжила Берта, уже переключившись в рабочий режим. — Полную оплату пропишу в чеке, передам при встрече. Деньги можно будет выплатить в течение недели после получения. Никаких авансов, никаких предоплат. Оплата по факту.

— Аванс? — уточнил Ноктифер. — Я могу…

— Не тот случай, — отрезала Берта жёстко. — Я сказала — по факту. Значит, по факту.

Он помолчал, глядя куда-то в стену. Потом вдруг сказал — негромко, почти виновато:

— Я должен извиниться за тот раз. Моё поведение в зале было… неподобающим.

Берта потёрла переносицу — жест крайней усталости, за которым чувствовалось желание провалиться сквозь землю или хотя бы выпить чего-нибудь покрепче.

— Оставьте, Ваше Высочество. Я уже забыла. Чего и вам желаю. А сейчас — простите, но вам действительно пора.

Ноктифер покорно отступил к двери, открыл её и обернулся. Короткий взгляд — быстрый, почти незаметный — скользнул по фигуре Некрии, проверяя, идёт ли она. Однако она не двигалась с места.

— Я сейчас, — тихо отозвалась она. — Минута. Всего минута. Я догоню.

Он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Едва створка сомкнулась, они заговорили одновременно, перебивая друг друга:

— Бер!

— Убирайся! — Берта вскочила, схватила Некрию за плечи и потащила к выходу с силой, которой никто не мог бы от неё ожидать. — Ты с ума сошла? Ты зачем его сюда притащила? Ты понимаешь, что теперь будет? Если кто-то узнает, что я работаю на королевскую семью, меня же…

— Подожди! — Некрия упиралась, брыкалась, цеплялась за косяки, за полки, за всё, что попадалось под руку. — Выслушай меня, пожалуйста! Всего минуту! Одну минуту!

— Нечего слушать! — Берта тащила её, не обращая внимания на сопротивление. — У тебя долг, у тебя работа, у тебя обязанности, а ты шастаешь по городу с наследником престола, приводишь его в мой дом и…

— Бер!

Некрия вывернулась — отчаянным движением, подлезла под рукой и добежала обратно до стола, плюхнувшись на стул Берты с видом человека, готового держать оборону до последнего вздоха.

— Мы переспали! — выпалила она, перекрывая поток возмущений. Голос её сорвался, но она продолжала, глядя Берте прямо в глаза: — Не раз. И… и н-не факт, что это не повторится. И я… я правда не знаю!..

Берта замерла. На лице её отразилась сложная гамма чувств — от шока до обречённости. Потом медленно, очень медленно подошла и отвесила ей подзатыльник.

— Дура, — сказала она тихо и яростно, глядя на Некрию сверху вниз. — Совсем дура? Не можешь удержать юбку — носи штаны. А ну встала и пошла вон отсюда, пока я не рассердилась по-настоящему!

— Бер, послушай! — Некрия вцепилась в край стола. — Это не то, что ты думаешь! Я не по злому умыслу, ты же меня знаешь, ты же знаешь, какая я! Просто… просто всё оказалось таким сложным! Таким… невыносимо сложным!

— Жизнь — сложная штука, — отрезала Берта, скрестив руки на груди. — Особенно когда ты путаешься под ногами у сильных мира сего. И когда забываешь,кто ты есть на самом деле.

— Во дворце сейчас непросто, — продолжала Некрия, будто не слыша и будто говорила она сама с собой, выплёскивая то, что копилось внутри днями и ночами. — Я последняя, кто вообще должен жаловаться, я понимаю, у м-меня крыша над головой, у меня работа, у меня… но Лили… — она запнулась, понизила голос до шёпота, в котором слышался неподдельный ужас. — Королева. Она… она сбежала сегодня утром через балкон!.. Я… я… своими глазами видела, как она падала.

Берта нахмурилась, но промолчала.

— А Владыка… — Некрия зажмурилась, будто от боли. — Он сидел за завтраком такой странный. Даже когда госпожа Морэн… — она осеклась, прикусила язык до крови. — Прости. Это не профессионально, я же… не имею права, помню.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила Берта устало.

Некрия опустилась на стул и беспомощно пожала плечами.

— Я хочу перестать притворяться, — сказала она тихо, глядя куда-то в щель между половицами. — Хочу просто… быть.

Берта закатила глаза к потолку, будто призывая хоть кого-то в свидетели этого абсурда.

— Иди к нему, — велела она глухо. — Иди, раз такая смелая. И не морочь мне голову своей философией.

— Бер, — Некрия подняла на неё глаза, в которых вот-вот грозились появиться слёзы. — Ты счастлива?

— Что?

— Счастлива? — в голосе Некрии прозвучала мучительная тоска. — Ты. Здесь. В этой дыре. С этими перьями, которые никто не купит. С этим хламом, который годами пылится на полках. С этой вечной беготнёй, вечными долгами, вечным страхом, что завтра всё рухнет. Ты счастлива?

— Да-да, конечно!

— Знаешь, что я думаю?

— Некрия, молю те…

— Вместо того чтобы менять Ноктифера, королю и королеве стоило бы пересмотреть свои законы и своё восприятие мира.

В неё полетела скомканная бумага.

— Уходи.

— Бер, а если бы у тебя был такой ребёнок, как Ноктифер, — не унималась Некрия, уворачиваясь от второго бумажного снаряда, — ты бы желала ему худшего? Ты бы хотела, чтобы его делали удобным для всех, кроме него самого? Ты видела, какой он? Как он воспитан? Как он… открыт?

— Таких сжирают первыми.

— Ну и пусть! — выкрикнула Некрия, и в голосе её зазвенела такая отчаянная, такая неподдельная боль, что Берта на миг замерла. — Пусть сжирают!

Берта вздохнула — в который раз за этот бесконечный, невыносимый день.

— Мы в тупике, девочка, — сказала она устало. — Ты тратишь моё время, а его у меня и так нет. Уходи. Пожалуйста. Просто уходи.

Некрия встала, сделала шаг к двери, остановилась.

— Можно… можно я у тебя останусь? На денёк? — спросила она тихо, почти умоляюще. — Я не буду мешать. Буду сидеть тихо, в уголке, как мышка. Никому не скажу. Только переночую и уйду.

— Нет.

Некрия дошла до двери, взялась за ручку. Обернулась.

— Я уже не знаю, как мне его избегать.

Некрия приоткрыла дверь, высунулась в щель, вдохнула воздух коридора — спёртый и пыльный. Потом снова засунула голову обратно, будто не могла заставить себя уйти.

— Кстати, — сказала она будто невзначай. — Народ уже слышал о моей работе во дворце. Вот только что я там делаю на самом деле — теперь и я сама не знаю. Правда, забавно?

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре — сначала отчётливые, потом всё тише, пока не растворились в обычном гуле улицы.

В кабинете воцарилась тишина. Берта постояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно вернулась к своему месту, опустилась на стул, откинулась на спинку, прикрыла глаза. И через плечо, не оборачиваясь, бросила в угол, где высились огненные перья:

— Вылезай.

Поздний вечер опустился на дворец тяжёлым пологом. Тишина стояла такая, будто все обитатели, словно сговорившись, легли спать раньше обычного — притихли даже те слуги, что обычно сновали по коридорам до рассвета. Но не всем суждено было разделить это всеобщее затишье.

В кабинете Владыки горели свечи. Много свечей — десятки огоньков дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые делали и без того мрачное помещение ещё более зловещим. Пахло почти осязаемым напряжением, которое возникает, когда в одной комнате собираются враги, ненавидящие друг друга, но вынужденные соблюдать приличия.

Маэль сидел за своим столом — заваленным документами так плотно, что за ними почти не видно было его самого. Он не поднимал головы. Только перо двигалось по бумаге — скрип, пауза, скрип, пауза.

По одну сторону от него в тяжёлом кресле с высокой спинкой восседала Морэн: руки сложены на коленях, спина прямая, холодный взгляд, направленный на гостью.

По другую сторону, ближе к двери, стояла Гохия. Стояла — потому что сесть ей не предложили.

— Ты так и будешь молчать? Или всё-таки соблаговолишь объяснить, где твоё дитё?

Гохия дёрнула плечом — таким движением, которое у любой другой женщины сошло бы за нервное, но у неё выглядело как ещё один способ привлечь внимание.

— Если бы я знала, где моя дочь, — протянула она с нарочитым спокойствием, — я бы не стояла здесь посреди ночи, пытаясь выяснить это у вас.

— У нас, — поправила Морэн ледяным тоном. — У нас ты пытаешься это выяснить. Хотя, глядя на твой наряд, создаётся впечатление, что ты пришла сюда с совершенно иной целью.

Гохия вспыхнула и накрыла рукой декольте.

— Как вы смеете? Я мать! Я имею право беспокоиться!

— Ты имеешь право молчать, когда с тобой не разговаривают, — отрезала Морэн. — Имеешь право помнить своё место. Имеешь право не позорить этот дом своим… — она сделала паузу, обводя взглядом платье Гохии, которое явно было создано для того, чтобы напомнить мужчинам, что она ещё вполне дееспособна, несмотря на возраст, — …своим трауром.

Гохия стиснула пальцы на груди — она даже почувствовала боль, но не подала виду. Только дыхание участилось и стало прерывистым.

— Моя дочь исчезла, — зашептала она. — А вы сидите здесь и обсуждаете мой гардероб?

— Твоя дочь, — Морэн выделила это слово с особым презрением, — исчезала и раньше. Исчезала и возвращалась. Почему ты решила, что сейчас что-то изменилось?

— Потому что сейчас… сейчас она просто ушла. Не попрощалась. Не оставила записки.

Морэн усмехнулась.

— Может, потому что ей наконец-то надоело притворяться?

— Вы не смеете…

— Я смею всё, — перебила Морэн. — Я смею напоминать тебе, кто твоя дочь на самом деле. И я смею требовать, чтобы ты убралась из этого кабинета, пока я не потеряла терпение окончательно.

Гохия перевела взгляд на Маэля — ища поддержки, ища хоть какого-то знака, хоть капли внимания, однако он был глух и нем.

— Ты… вы-вы!.. Вы ничего не скажете?.. — вовремя опомнилась она. — Владыка? Она ведь ваша супруга.

Маэль перевернул страницу. Морэн же медленно поднялась с кресла и подошла к Гохии вплотную.

— Хватит притворяться, — произнесла Морэн тихо, почти ласково, и от этой перемены у Гохии побежали мурашки по коже. — Мы все знаем, почему Лили нет.

Гохия замерла.

— Проклятая ночь, да? — улыбнулась Морэн. — Так что убирайся, Гохия. Пока я не сказала вслух то, о чём все молчат.

Гохия отшатнулась. В лице её не осталось ни кровинки — только белая, как мел, кожа и огромные, расширенные зрачки. Она развернулась и вылетела из кабинета, даже не попрощавшись.

Морэн же медленно повернулась к сыну. Он сидел всё так же, склонившись над бумагами, и только сейчас стало заметно, как побелели его пальцы, сжимающие перо. Как напряглась спина. Как едва заметно дрогнула рука, когда дверь хлопнула.

— Ты мог бы её остановить, — теперь Морэн заговорила с ним. — Сказать хоть слово.

Маэль промолчал.

— Или хотя бы посмотреть на меня. Я всё-таки твоя мать.

Перо остановилось. На миг — всего на миг повисло в воздухе, а потом продолжило скрипеть по бумаге.

— Значит, всё-таки проклятая ночь, — произнесла она в пустоту. — Как предсказуемо.

Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры. За стеклом было темно — хоть глаз выколи. Ни звёзд, ни луны. Только чёрное, непроглядное небо, нависшее над миром, как приговор.

— Знаешь, что самое страшное в проклятиях? — спросила она, не оборачиваясь. — Не то, что они сбываются. А то, что они сбываются каждый раз, и ты ничего не можешь с этим сделать. Ни-че-го.

Маэль наконец поднял голову и устало посмотрел на мать.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И всегда знал.

Он снова опустил голову к бумагам. Перо заскрипело.

Морэн постояла ещё немного у окна, вглядываясь в темноту, будто ждала, что оттуда появится ответ. Потом медленно направилась к двери.

— Проклятый тенир… — бросила она через плечо. — Проклятый ребёнок — лишь плод этого проклятого брака.

Маэль остался один. Перо скрипело — скрип, пауза, скрип, пауза. Огоньки свечей дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном чернела ночь — бесконечная, непроглядная, как будущее.

И только сейчас, в полной тишине, стало заметно, что документ, который он так старательно исписывал, остался чистым: перо двигалось по бумаге, но чернила не оставляли следа.

Тем временем в дворцовом саду

Поздний вечер давно перешагнул в почти ночь, но сад, иссохший и заброшенный, казалось, не замечал времени.

Некрия сидела на пожухлой, давно мёртвой траве, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. В этой позе было что-то детское, беззащитное — и одновременно настороженное, готовое в любой момент вскочить и убежать. Рядом с ней, развалившись, сидел Унсин. Он не просто сидел — он рассказывал. И рассказывал так, что, казалось, сам воздух вокруг них начинал вибрировать, подстраиваясь под ритм его голоса.

— ...и представляешь, Нека, — говорил он, жестикулируя с таким воодушевлением, что она невольно следила за его пальцами, рисующими в воздухе невидимые картины, — этот господин из Забытых земель, с бородой до пояса и золотыми зубами, решил, что раз я пришёл к нему без свиты, значит, я самозванец. Метлой замахнулся, но како-о-ой! Она была сделана из перьев райской птицы: яркая и неимоверно тяжелая. И он размахивал этой метлой, как знаменем, кричал на всю округу: «Воры! Самозванцы! Хватайте их!» А я бегу впереди, спотыкаюсь о ковры, о корзины с фруктами, и понимаю, что забыл на прилавке мундштук матери.

Некрия фыркнула, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Она почти забыла, как это бывает — просто сидеть и слушать, не думая о долге, об опасности, о том, что кто-то на тебя смотрит. Акто-тосмотрел.

Поодаль, облокотившись плечом на ствол иссохшего дерева, стоял Ноктифер. Он не вмешивался в разговор, не пытался приблизиться, не подавал голоса, а только стоял, прислонившись к коре, и смотрел. Его поза казалась расслабленной — рука в кармане, нога слегка согнута, взгляд устремлён куда-то в сторону, но Некрия кожей чувствовала это внимание. Оно было как невесомое, но постоянное давление — не тяжёлое, но ощутимое. Она знала, что он там. И Унсин знал. И сам Ноктифер знал, что они знают. Но никто не подавал виду.

— А что госпожа Гохия? — подхватила Некрия, когда смех отпустил её, — что с мундштуком?

— Ничего достойного, — покачал головой Унсин. — Мне он незачем, а вот метла-а-а.

Унсин довольно ухмыльнулся, вспоминая.

— Он думал, я издеваюсь. А я правда хотел купить.

— И купили?

— Увы. Сказал, что фамильная реликвия. Метла из перьев райской птицы — фамильная реликвия. На Забытых землях с юмором всё весьма плачевно, но этот старик меня рассмешил.

Ноктифер за их спинами переступил с ноги на ногу. Едва заметное движение — но оба, и Некрия, и Унсин, почувствовали его кожей. Унсин покосился через плечо с лёгкой, едва уловимой усмешкой.

— Племянник, — окликнул он, не повышая голоса, но чётко, чтобы тот услышал. — Ты как там? Не замёрз? Можешь присоединиться, если хочешь.

Ноктифер дёрнул плечом — то ли пожатие, то ли нервный тик.

— Нормально.

— Поня-ятно, — протянул Унсин и, едва заметно закатив глаза, снова повернулся к Некрии. — О чём это мы? Ах да, про метлу. Так вот, я потом выяснил, что метла у него и правда фамильная, только не реликвия, а знак должности. Он главный по... как бы это сказать... по отлову самозванцев. Представляешь? У них есть специальный человек, который гоняет по рынку подозрительных личностей с метлой!

— Да не может быть! — Некрия снова рассмеялась. — Это же самая странная должность, которую я когда-либо слышала!

— О, это ещё что! Я тебе про должность дегустатора липовых слёз рассказывал? Нет?

Ноктифер слушал. Стоял у дерева, прислонившись плечом к коре, и слушал. Он не вмешивался, не пытался вклиниться в разговор, не ревновал — пока Унсин не касался её, ситуация его устраивала. Более того, в этом смехе Некрии было что-то такое, отчего у него самого на душе становилось чуть теплее.

Но мысль о матушке не отпускала. Она сидела где-то в затылке, пульсировала тупой болью, мешала сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас. Он пытался попасть в её покои — слуги его не пустили. Сказали, что "госпожа отдыхает и не велела беспокоить". Врали? Или правда? Он не знал. А идти к отцу и спрашивать напрямую — не решался.

—… Может, у них там так принято? — предположила Некрия, давясь смехом. — Угрожать врагам необычными способами?

— Может быть, может быть... — Унсин задумчиво стряхнул травинку с кончика хвоста. — Но самое смешное, что я правда не помню, что сказал. Я вообще тот разговор плохо помню — там вино было… его наличие меня подкосило. Так что, возможно, я ему пообещал что-то действительно невероятное.

Некрия уже не смеялась — она хохотала, запрокинув голову, и в свете ущербной луны лицо её казалось… живым.

Ноктифер смотрел на неё с полуулыбкой — хорошо, что она смеётся. Плохо, что не с ним.

Унсин, закончив историю, бросил быстрый взгляд на племянника и вдруг подался вперёд, к Некрии, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Нека, а хочешь, я тебе кое-что покажу? Такое, чего ты точно никогда не видела. Я, когда путешествовал по дальним краям, нашёл одно местечко... точнее, не я нашёл, меня туда проводник привёл, но не это важно. А теперь прямо здесь, во дворце. Вернее, под ним. Ты даже не представляешь.

Некрия в удивлении огляделась по сторонам и перешла на шёпот.

— П-прямо здесь? Под дворцом?

— Рискнёшь?

Она замялась лишь на секунду. Взгляд её скользнул в сторону, туда, где стоял Ноктифер, — но он смотрел куда-то вверх, в тёмное небо, погружённый в свои мысли.

Некрия перевела взгляд обратно на Унсина — переживать или пока рано?

— П-пошли, — сказала она и, ухватившись за протянутую руку, встала с иссохшей травы.

Они ушли бесшумно. Некрия старалась не отставать, на ходу оборачиваясь — просто так, на всякий случай. Она не знала, что Ноктифер очнулся от своих мыслей только, когда тишина стала какой-то другой. Не той, с привычным фоном из смеха и голосов, а пустой. Он резко повернул голову к тому месту, где только что сидели двое.

Холодная волна прокатилась от затылка до пят, сжала внутренности ледяными тисками. Он шагнул вперёд — раз, другой, — подошёл к тому месту, где она сидела. Присел на корточки, провёл рукой по пожухлой траве. Она ещё хранила слабое тепло — или ему только казалось?

Он выпрямился, огляделся, но сад молчал. И тогда он почувствовал это — не просто брешь где-то глубоко внутри, а физически осязаемую пустоту.

Тем временем Некрия едва поспевала за хвостом Унсина. В темноте его силуэт то и дело пропадал с её глаз, поэтому как и в какой именно момент они оказались под землёй — Некрия сказать не могла. Не спасала даже бестолковая маслянистая лампа, позаимствованная без спроса с поста стражи. Свет от неё вырывал из темноты то кусок стены, покрытой паутиной, то грубо отёсанный каменный свод, то странные символы, процарапанные на камне неизвестно кем и неизвестно когда.

— И… давно этот ход здесь? — спросила Некрия, стараясь не отставать.

— А никто не знает, — отозвался Унсин, не оборачиваясь. — Я на него наткнулся случайно года три назад. Искал кое-что... неважно.

Некрия приблизилась к стене, провела пальцем по грубой глине.

— А куда он… ведёт?

— А вот это, — Унсин развёл руками, — самый интересный вопрос. Я дошёл до определённого места и упёрся в завал. Старый и явно специально обрушенный. Может, там выход наружу. Может, ещё какие-то помещения. Может, сокровищница. Может, ловушка. Я не рискнул раскапывать в одиночку.

Они прошли ещё немного — шагов двадцать, не больше. Тоннель сузился, потолок опустился так, что даже Некрии, невысокой и гибкой, пришлось пригнуться.

— Здесь, — сказал вдруг Унсин, останавливаясь. — Видишь?

Некрия подошла ближе, подняла лампу повыше. Впереди действительно был завал — груда камней, земли, каких-то гнилых досок, перекрывающая проход почти до самого верха. Сверху, из щелей, сыпалась какая-то труха — то ли от ветра, то ли от древности конструкция потихоньку разрушалась.

— Ого, — только и сказала Некрия, разглядывая эту картину.

Она машинально повела лампой влево, освещая стену, и, не отдавая себе отчёта, сунула лампу в почти незаметную выемку странной формы, будто специально выдолбленную чьей-то рукой.

— Нека, — позвал он тихо.

Она обернулась, и в свете лампы, теперь стоящей в стене, лицо её казалось ему почти незнакомым.

— Что?

Унсин смотрел на неё долго. Очень долго. Его хвост перестал покачиваться — он замер, вытянувшись в струну, что у него случалось только в моменты крайнего напряжения или крайнего удивления. Глаза, обычно насмешливые, чуть прищуренные, теперь были широко открыты и смотрели на неё с выражением, которого Некрия никогда раньше не видела.

— Я думал удивить тебя, — сказал он наконец, и голос его звучал странно — без привычной лёгкости. — Показать тебе что-то, чего ты никогда не видела. Похвастаться своей тайной. А ты...

Он покачал головой и усмехнулся.

— Ты вновь удивляешь меня, Некрия, — закончил он тихо. — Вновь.

Три часа ночи — или... уже утра? — Некрия не знала. Она бродила вдоль старой ограды, машинально водя пальцами по шершавой поверхности камня. Стена, издалека казавшаяся неприступной и грозной, вблизи оказалась обманчивой — древней и сыпучей. Чёрный камень крошился под пальцами, оставляя на коже почти пепельный след. Она растирала эту пыль по ладоням, подносила к лицу, вдыхала — и с губ срывался тихий, горький смешок.

Небо светлело. Она брела вдоль стены без цели, позволяя ногам нести себя куда угодно, пока взгляд не зацепился за странность — почти сквозную дыру в кладке на уровне её пояса. Некрия остановилась, подняла голову. Выше, метрах в двух, ещё одна выемка. И ещё. Словно кто-то нарочно выдолбил эти углубления, превратив неприступную стену в подобие лестницы.

Она оглянулась — никого. Тишина стояла такая, что, казалось, даже ветер затаил дыхание. И тогда, не отдавая себе отчёта в том, что делает, Некрия ухватилась за первый выступ и полезла вверх. Нога соскользнула раз — сердце ухнуло куда-то вниз, но пальцы вцепились в камень слишком отчаянно: удержалась. Второй шаг — уже уверенней. Третий — и вот она уже на самом верху.

Она не чувствовала страха. Совсем. Возможно, в этом-то и была вся проблема.

Некрия уселась на верхний край стены, свесила ноги в пустоту и только тогда позволила себе оглядеться. Впереди была пропасть — бесконечная. С такой высоты невозможно было понять, что там внизу: река, острые камни или просто смерть, поджидающая неосторожных.

Она убрала волосы с лица, отряхнула ладони и положила их по обе стороны от себя на грязный камень. Воздух здесь, наверху, был другим — чистым, холодным, почти стерильным. Она закрыла глаза и просто дышала. И улыбнулась. Сама не заметила, как.

Вечер с Унсином всплыл в памяти — его голос, его истории, его лёгкая, ни к чему не обязывающая болтовня. Как давно она не чувствовала себя так просто, так… свободно?

Улыбка дрогнула и исчезла. Голос. Другой. Низкий, напряжённый, въевшийся в подкорку.

Некрия.

Она зажмурилась сильнее. Нет. Пожалуйста. Не сейчас.

Некрия.

Громче. Отчётливей. Напористей. Он звучал в её голове так ясно, будто стоял рядом — с этими своими тёмными кругами под глазами, с вечно взъерошенными волосами, с руками, которые то сжимались в кулаки, то тянулись к ней, но замирали на полпути.

— Уходи, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, уходи.

Но голос не унимался. Наоборот — становился громче, заполняя собой всё пространство внутри черепа.

— Пожалуйста! — выкрикнула она уже вслух, срываясь на прерывистое дыхание. — Исчезни! Ты мне… Убирайся из моей головы!

— Некрия.

Она вздрогнула так, что едва не сорвалась вниз. Резко обернулась — и замерла: Ноктифер стоял внизу, на том самом месте, где она карабкалась на стену. Стоял, задрав голову, и смотрел на неё снизу вверх. Ветер трепал его волосы, рвал полы камзола, делал его фигуру почти нереальной, сотканной из серого утра и тёмного камня.

— Что ты… что вы здесь делаете? — крикнула она, пытаясь перекрыть шум ветра.

— Утренняя… прогулка, — донеслось снизу.

Она быстро, почти судорожно, попыталась пригладить волосы — бесполезно, ветер тут же снова растрепал всё, что она успела уложить.

— Спускайся! — крикнул он, делая шаг к стене.

— Н-не надо! Я сама!

Но он уже полез. Хватался за те же выемки, что и она, но пальцы его — слишком крупные, слишком неуклюжие для таких крошечных углублений — соскальзывали раз за разом. Камень сыпался из-под ног, но Ноктифер продолжал лезть.

Некрия смотрела на это и чувствовала, как губы сами собой расплываются в улыбке: он был совершенно не приспособлен к такой примитивной задаче.

— Отойдите! — крикнула она, махнув рукой. — Я сейчас спущусь, только отойдите!

Он послушался — отступил на пару шагов, не сводя с неё глаз.

Некрия ловко, привычно уже, перекинула ноги, нашла опору и спрыгнула вниз, в последний момент отпуская стену. Приземлилась бы удачно — но он шагнул вперёд и поймал. Схватил и прижал к себе.

— Я бы не упала, — выдохнула она, упираясь ладонями ему в грудь. — Не стоило.

Он промолчал и сильнее сжал её в объятиях. Некрия же опустила голову, не в силах выдержать его взгляд.

— Отпустите, — попросила тихо.

Он медленно опустил руки, ставя её на землю. Но продолжал держать её руку, сжимая пальцы.

— Отпустите, — повторила она, уже чуть громче, но в голосе не было уверенности.

Он нехотя разжал пальцы. И когда почти отпустил — провёл большим пальцем по её запястью. Некрия сама подалась на это прикосновение — на долю мгновения, — и тут же отшатнулась, отступила на шаг, низко склонила голову в поклоне.

— Ваше высочество, — заговорила она сбивчиво, не поднимая глаз. — Разрешите мне съездить в агентство? Уточнить у Бер… у госпожи насчёт заказа. Чтобы не подвести…

Он вдруг усмехнулся.

— Ваше?..

Она рискнула поднять взгляд: он стоял перед ней, и на лице его было такое выражение, которого она никогда раньше не видела — лёгкое, почти беззаботное, с хитринкой.

— Матушки с отцом до вечера не будет, — сказал он, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо снизу вверх. — Я встретил отца, когда бродил по дворцу в поисках…

Он запнулся. Не договорил. Но она поняла — искал её.

— Он сказал, что сегодняшний день будет для меня неплохой тренировкой перед коронацией, — продолжил Ноктифер, заламывая пальцы с хрустом. — Так что помощь твоя мне нужна сегодня как никогда.

Он тихо вздохнул и тише добавил куда-то в землю:

— Я ведь не справлюсь без тебя.

Некрия кивнула, пряча улыбку.

— Тогда... можем приступить прямо сейчас. Если сейчас же отправимся...

— Босиком? — улыбнулся он.

Она только сейчас осознала, что стоит на холодной, усеянной мелкими камнями земле без обуви. Метнулась взглядом по сторонам, ища туфли, — их не было.

— Но я же здесь… они были здесь… — растерянно пробормотала она.

Когда она наклонилась к отдалённому кусту, сзади, за стеной, послышался шум — что-то проскоблило стену с другой стороны и резко исчезло. Некрия обернулась на звук, потом снова на Ноктифера — он с невинным видом отряхивал руки.

— Мы уже как-то это обсуждали, — сказал он вставая. — Твой внешний вид сказывается на моём статусе.

— Но никто не увидит, — возразила она. — Все спят.

Он только пожал плечами и, подойдя к ней вплотную, подхватил на руки.

— Лучше так, — буркнул он, — чем вновь вызывать придворного лекаря.

Она замерла в его руках, не зная, куда деть взгляд, куда деть руки, куда деть... себя. А он пошёл — неспешно и осторожно, будто для него это стало каким-то обычным делом.

— Ваше высочество, я… я ведь могу к этому привыкнуть.

— Угроза?

Он смотрел прямо перед собой, и в профиле его читалась та особенная, отстранённая решимость, которая появлялась у него в моменты, когда он принимал решение и не собирался отступать. Ни тени сомнения, ни намёка на то, что он вообще рассматривает возможность опустить её на землю.

— Ваше высочество, — начала она снова, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — ваши родные…

— Плевать, — перебил он. — Кажется, у нас с ними это взаимно.

— Но я…

— Мы ходим по кругу, — оборвал он, не дав ей договорить. — От этого начинает тошнить.

Он свернул с гравийной дорожки в узкий проход между кустами — явно срезал путь, ведомый только ему известными тропами. Здесь ветки цепляли её за волосы, за плечи, но он пригибался, прикрывал её собой, заслонял от колючек, даже не думая об этом. Каждое движение было почти нежным — хотя на лице не дрогнул ни один мускул.

— Ваше высочество, — снова заговорила она, когда молчание стало совсем уж невыносимым, — куда мы идём?

— В кабинет отца, — ответил Ноктифер коротко. — Он велел мне сегодня заниматься делами оттуда. Сказал, что это будет неплохая тренировка перед коронацией.

— Но я… зачем я вам там?

Он остановился.

— Затем, что без тебя я не справлюсь, — сказал он тихо. — Ты нужна мне. Я же говорил.

Она отвернулась, пряча лицо: щёки загорели. И когда он снова двинулся дальше, она позволила себе на секунду — всего на одну крошечную, украденную секунду — прикрыть глаза и просто быть. Быть в его руках. Быть той, кого несут. Быть той, о ком заботятся.

Бессонная ночь, переживания, этот безумный подъём на стену, а теперь мерное покачивание на руках — всё смешалось в тягучую дымку. Некрия сама не заметила, как её голова склонилась к его плечу, как веки отяжелели, как дыхание выровнялось и стало глубоким. Она уснула на его руках, а очнулась на чём-то твёрдом.

— Проснулась?

Голос раздался справа, из-за чего Некрия тут же села рывком. Ноктифер сидел в соседнем кресле, чуть откинувшись на спинку. Перед ним лежала раскрытая папка, в руке застыло перо — он явно работал, пока она спала.

— Ваше… ваше высочество? — Некрия заморгала, пытаясь проснуться окончательно. — Я… как я здесь? Мы же… мы шли…

— Ты уснула, — коротко пояснил он. — Я не стал будить. Посадил тебя в кресло, чтобы ты не упала. Ты лёгкая, но спать на руках, когда я работаю, было бы... неудобно нам обоим.

Она почувствовала, как вновь накатывает жар с примесью стыда.

— Простите, — выдохнула она, дёргаясь, чтобы встать. — Я сейчас уйду, я не должна здесь…

— Сядь, — перебил он тихо, но так, что она замерла. — Я не отпускал.

Она замерла на полусогнутых, не зная, что делать. Она чувствовала себя самозванкой, воровкой, залезшей туда, куда ей нет хода. И если Берта узнает...

— Ваше высочество, это неудобно… это место...

— Ты можешь просто помолчать?

Она прикусила язык и уставилась в свои руки, сложенные на коленях. Молчала. Считала про себя удары сердца. Не прошло и двух, как в дверь постучали.

Некрия подскочила. Взгляд заметался по кабинету в поисках укрытия — и остановился на столе. Она метнулась вниз, нырнула под стол и замерла там, вжавшись в ножку кресла, в котором только что сидела.

— Ваше высочество! — зашептала она отчаянно. — Я не буду вас позорить!..

— Некрия, — голос Ноктифера раздался сверху, спокойный, даже чуть насмешливый. — Ты в курсе, что низ стола открыт?

Она замерла. Потом резко к нему развернулась, чтобы выбраться, и вновь замерла, услшав голос Ноктифера.

— Входите.

Некрия тут же закрыла ладонями лицо.

— О, — раздался удивлённый голос Гохии. — А я думала, здесь Владыка.

— Он занят, — холодно ответил Ноктифер. — Чем обязаны, тётушка?

Пауза. Гохия явно разглядывала обстановку и девушку под столом.

— Я искала… впрочем, неважно, — голос Гохии звучал натянуто. — Передай отцу, что я зайду позже.

— Передам.

Ещё одна пауза. Гохия с любопытством прищурилась на девичьи ноги и задранное платье, которое до колен оголило ноги.

— Тётушка, — голос Ноктифера стал чуть жёстче. — Вы свободны.

Гохия дёрнулась. Развернулась и вышла.

— Некрия, — позвал Ноктифер устало, вновь откинулся на спинку кресла и запрокинул голову. — Вылезай. Пожалуйста.

Она не шевелилась.

— Я серьёзно, вылезай. И умоляю, больше никогда так не делай.

— Я хотела как лучше, — прозвучало из-под стола жалобно. — Чтобы не было недопониманий. Чтобы люди не подумали ничего такого…

— Некрия.

— …потому что если подумают, то мне же потом объяснять, а я не умею объяснять такие вещи, я вообще не умею врать, вы же знаете…

— Некрия.

Она замолкла.

— Ты в курсе, что я сейчас сижу и смотрю прямо на тебя?

Она подняла голову: он и вправду смотрел вниз — но куда-то в направлении пряжки ремня. Некрия проследила за его взглядом и вылетела из-под стола с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны этого мира. Вскочила, отряхнула платье, поправила волосы, стараясь не смотреть в его сторону.

— Простите, — выдохнула она, глядя куда-то в угол. — Простите, я не подумала, я дура, я сейчас уйду, я…

— Некрия.

Она замерла.

— Сядь обратно в кресло, — сказал он устало — И давай уже работать. У нас много дел.

Она подняла на него глаза: он сидел, запустив руку в волосы, взлохмаченный и уставший.

— А лучше... всё же выйди, — повторил он мягче куда-то под стол. — Пожалуйста.

Карета остановилась у неприметного здания на окраине города — там, где парадные фасады стыдливо переходят в облупленные стены, а мостовую устилает не брусчатка, а перегнивший мусор, растоптанный сотнями безобразных ног. Здесь не бывает дождей, но сырость стоит всегда — въевшаяся и гнилостная, как дыхание самой земли.

Маэль небрежно шагнул из кареты, из-за чего сапог тут же утонул в луже с маслянистыми разводами. Он даже не взглянул вниз. Вместо этого неспеша стянул перчатки, сунул их в карман и уверенным шагом направился к зданию. К двери подошёл. Постучал голыми костяшками правой руки, а левую спрятал за спину.

Тишина.

Он постучал ещё раз. Громче. Настойчивей.

Ни звука.

Маэль вытащил начищенные до блеска часы, щёлкнул крышкой: без пятнадцати пять. Самое неподходящее время для визитов — и самое подходящее для тех, кто не хочет, чтобы их видели.

Убрал часы. Замахнулся для третьего удара — и замер, потому что дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Берта. Сонная — припухшие веки, следы пальцев на щеках, но одетая в рабочий костюм. Будто и не ложилась вовсе. Будто ждала.

Они молчали. Секунда. Пять. Десять.

За спиной Берты послышался шорох — кто-то двигался в глубине комнаты,кто-то, кто не хотел показываться. Маэль мельком глянул ей за спину — и коротко хмыкнул.

— Напоминает нашу первую брачную ночь, — сказал он.

Из тени вышла Лили: волосы, падающие на плечи тяжёлыми прядями; платье неподходящее этому месту — тёмно-вишнёвое, с чужого плеча, но на ней сидевшее так, будто всю жизнь ждало именно её тела. Уставшая, измотанная — но в глубине зрачков… заворожённая.

— Кажется, это за мной, — спокойно сказала она Берте.

Маэль протянул руку. Лили приняла её, перешагнула порог и обернулась:

— Благодарю за уделённое время. Плата — на столе.

Берта молча поклонилась и закрыла дверь. Она не увидела, как до кареты они шли молча. Рука в руке — но кто кого держал, уже не разобрать. Лили чувствовала его пальцы — сильные, но чуть дрожащие. Или это у неё дрожали? Она уже не понимала.

Он открыл дверцу, помог забраться. Сел напротив. И… не отдал приказ ехать.

Вместо этого медленно, глядя на неё в упор, расстегнул несколько пуговиц камзола. Устроился поудобнее, откинувшись на спинку. И устремил всё своё внимание, что вынимало душу, на неё.

Лили сидела у окна, вжавшись в угол кареты, будто пыталась стать частью дорогой обивки. Взгляд её был устремлён куда-то в серую муть за стеклом, но она ничего там не видела — только собственное отражение, где особенно выделялись губы, которые она кусала, чтобы те не дрожали.

Разделяющее их расстояние можно было измерить шагом — но пропасть между ними была шире, чем всё, что они могли вообразить.

Молчание длилось уже целую вечность. Лили считала удары сердца, чтобы не сорваться.Раз, два, три, четыре— всем свойственны ошибки.Пять, шесть, семь— не время винить себя.Восемь, девять, десять— он сделает это за тебя.

Она чувствовала его взгляд. Он всегда так смотрел — и она всегда ненавидела это. Потому что в этом взгляде не было ничего, что можно было прочитать.

— Помолчим? — вырвалось у неё раньше, чем она успела прикусить язык.

Он не ответил, но не отвёл взгляд.

— Конечно-конечно! — усмехнулась она в окно. — Дорогой, как скажешь!

Она услышала шорох — ткань, скрип дерева, хруст кости. И вдруг почувствовала, что он рядом. Не напротив, а рядом. Она замерла.

— Чего ты хочешь? — спросила она в окно дрожащим голосом. — Чтобы я снова притворялась? Или чтобы улыбалась? Как-то так, да?

Она изобразила довольную улыбку и тут же почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое и убийственно спокойное.

— Прошу меня простить, — вздохнула она. — Я немного уста…

Она почувствовала тяжесть на своём плече. Сначала не поняла — просто что-то тёплое и давящее. А когда осознала — замерла, перестав дышать: он прижался лбом к её ключице. Он никогда... никогда за все годы... Это было так неожиданно, так неправильно, так... невозможно...

— Ты... — выдохнула она.

Одно слово — и в нём было всё: удивление, страх и надежда, которую она так старательно душила в себе годами. Но Маэль молчал. Только дышал — ровно, глубоко, из-за чего по её коже бежали мурашки, а в глазах щипало.

— Зачем ты… — спросила она шёпотом, глядя в окно невидящими глазами. — Зачем?

Он не ответил. Его рука — та, что лежала на сиденье, — осторожно нашла её пальцы и накрыла их.

По щеке Лили скатилась слеза. Одна. Предательская, горячая и совершенно неуместная. Она смахнула её быстрым движением, надеясь, что он не заметил.

— Хорошо провела время? — вдруг спросил он.

Она всхлипнула.

— П-полезно.

Он поднял голову всего на мгновение — чтобы посмотреть на неё. А потом снова опустил голову ей на плечо. Прижался лбом крепче. И его пальцы сжали её руку ещё крепче.

Лили сидела, глядя в окно на сереющее небо. По её щекам беззвучно текли слёзы, но больше она их не вытирала.

— Твоя м-мать ещё не уехала?

— Вчера… я был груб?

Лили замерла.

— Не говори глупостей....

Его пальцы шевельнулись, скользнули по её запястью, по внутренней стороне руки, по сгибу локтя. Она не дышала, чувствуя, как по коже бегут мурашки — оттуда, где он касался, до самого позвоночника. Потом его рука опустилась ниже. На колено. Он провёл пальцами по её ноге, очерчивая линию бедра через плотную ткань. Лили вздрогнула.

Его пальцы поднимались всё выше — туда, где платье заканчивалось, где начиналась кожа, где под подолом было скрыто то, ради чего она сбежала.

Лили перехватила его руку. Резко, на выдохе, вцепившись пальцами в его запястье. Он поднял голову. Посмотрел на неё, и уголок его губ дрогнул.

— Боишься воспользоваться раньше времени?

Она вздрогнула: и от слов, и от усмешки. Он редко улыбался. За все годы их брака она могла пересчитать его улыбки по пальцам одной руки. И сейчас эта усмешка — кривоватая, непривычная, почти неловкая — была такой неожиданной, что на миг выбила её из равновесия.

— Там, — выдохнула она, и голос её звучал странно. — Там не то, что ты думаешь.

Он не убрал руку. Только вопросительно поднял бровь.

— И что же там?

Она сглотнула. Пальцы её дрожали — едва заметно, но он, конечно, это чувствовал.

— Кинжал, — сказала она. — У меня был кинжал. На всякий случай.

На одно короткое, прерывистое мгновение его пальцы на её ноге напряглись — и расслабились. Он не отдёрнул руку. Только смотрел внимательно и не отводил взгляд.

— Для кого? — спросил он тихо.

— Для охраны, — ответила она слишком быстро. — Мало ли кто на пути... Женщина одна, ночью...

— Как скажешь, — сказал он ровно.

Она побледнела. Губы её дрожали, глаза горели — от боли, от стыда, от чего-то ещё, чему она не давала названия. Он же повертел кинжал в пальцах, рассматривая тусклый отблеск стали в предрассветном свете. Потом, не спеша, сунул его себе за голенище сапога.

— Он будет у меня. Если понадобится — попросишь.

В груди её что-то разорвалось от злости.

— Ты не спросишь? — выдохнула она.

— О чём?

— Почему я...

Она замолчала, ведь он вновь пододвинулся ближе. Опустил голову ей на плечо — так же тяжело, так же доверчиво, будто ничего не случилось.

— Ты не понимаешь, — прошептала она дрожа. — Я взяла его, потому что...

— Не надо, — перебил он. — Не надо объяснять.

— Но я...

Она закрыла глаза. Слёзы снова подступали — горячие, предательские, но она не давала им упасть: сжимала веки, кусала губы, дышала неровно.

— Я боялась, — выдохнула она наконец. — Я так боялась, что если останусь... если не будет выхода... я не выдержу. Поэтому взяла его. Просто чтобы знать, что есть выход.

Он прижался крепче лбом к её ключице; носом к изгибу шеи закопался.

— Если тебе нужен кинжал, чтобы быть в безопасности... возьми мой.

Он отпрянул, вытащил из-за пояса свой кинжал — тяжёлый, с резной рукоятью, и вложил ей в ладонь.

Лили посмотрела на сталь, на своё отражение в отполированном лезвии. И почувствовала, как пальцы её сами сжимают рукоять.

— Маэль… — прошептала она.

— Можешь распоряжаться им как вздумается, я отозвал охрану, поэтому мы одни.

Он пододвинулся ближе. Опустил голову ей на плечо, закрыл глаза и замер, услышав, как что-то упало на пол.

— Он мне не нужен, — сказала она тихо. — Не для тебя, Маэль,клянусь.

Днём ранее

Из укрытия Лили выходила медленно. Сначала — пальцы, обхватившие огненное перо, затем — плечо, затем — всё лицо, на котором застыло выражение, не поддающееся быстрому определению: недоумение, радость и та причудливая гримаса человека, который только что стал свидетелем абсурда, превосходящего любую придворную комедию.

Она стряхнула с рукава прилипший пух, поправила волосы, которые и так лежали как попало, и посмотрела на Берту. Та стояла у стола, скрестив руки на груди. Её лицо было непроницаемо — но уголок губ чуть подрагивал.

— На-а-адо же, — протянула Лили, оглядываясь на дверь, за которой только что скрылись Некрия и Ноктифер. — А я-то думала, что это зазатишье во дворце. А тут, оказывается, целый театр абсурда. И главные роли исполняют те, кого я меньше всего подозревала.

Берта едва заметно приподняла бровь.

— И давно? — Лили повернулась к ней. — Как это вообще… Как вы это допустили, госпожа?

— Я? — Берта выпрямилась. — Ваше Величество, я не нянька и не сводница. Некрия сама принимает решения. Как и ваш сын, кстати. И если вы хотите обсудить их личную жизнь, вам стоит обратиться к ним, а не ко мне.

— О, я обязательно обращусь, — Лили прошлась по кабинету, касаясь пальцами коробок. — Но сначала я хочу понять, как получилось, что своего рода служанка, которую вы лично предложили для работы с Ноктифером, как редкого профессионала, теперь обсуждает с вами свою интимную жизнь, а вы её… — она запнулась, подбирая слово, — …покровительствуете? Поощряете? Или просто закрываете глаза?

— Я даю ей работу, — жёстко ответила Берта. — И крышу над головой, когда это необходимо. И советы, когда она их просит. Всё остальное — её личное дело. Как и ваше, кстати.

Лили остановилась. Повернулась к Берте, прищурилась.

— Моё личное дело?

— Ваше, — Берта выдержала взгляд. — Вы пришли с другим вопросом. И мы его не закончили.

Лили криво усмехнулась.

— Ах да! Развод!.. Я так и не получила информацию, как его провернуть.

— Я сказала. — Берта отошла от стола, прошла в другой конец кабинета, к старому, покосившемуся шкафу. — И повторю. Есть только один способ.

Она открыла дверцу, пошарила внутри, вытащила что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Подошла к столу и развернула.

На столе лежал кинжал: тонкий, изящный, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей, и лезвием, отливающим синевой даже в тусклом свете единственной лампы. Не парадное оружие, не игрушка, а вещь, созданная для последнего дела.

— Единственный вариант, — повторила Берта, отступая на шаг.

— На самом деле их два, — сказала Лили, взглянув на переливы стали.

Она потянулась к кинжалу. Пальцы уже почти коснулись рукояти, как Берта резко перехватила её руку и отдёрнула кинжал к себе, прижав к груди, будто боялась, что кто-то схватит его. Лили подняла глаза, полные неподдельного недоумения.

— Вы что это вдруг?

Берта изменилась в тоне.

— Семьсот золотых.

Лили моргнула.

— Что?

— Семьсот золотых — стоимость этого кинжала. Ни монетой меньше.

Лили удивлённо покосилась на кинжал. Семьсот золотых — сумма немыслимая. За такие деньги можно было купить самую популярную лавку в центре города. Или несколько. Или... целый квартал.

— Дорогая игрушка, — протянула она, разглядывая сталь. — Но я согласна. Завтра же пришлю гонца с деньгами.

Она снова потянулась к кинжалу, но Берта отдёрнула руку и сунула кинжал в ящик стола. Захлопнула его, на ключ закрыла.

— Нет денег — нет товара, — отрезала она. — Правила торговли.

— Какие правила? — возмутилась Лили. — Вы сами сказали — единственный вариант. Я согласна. Я заплачу. Что за абсурд?

— Абсурд? — Берта горько усмехнулась. — Ты хочешь говорить об абсурде, Лилиан?

Лили замерла.

— Ты, — Берта повысила голос, — которая пришла ко мне посреди ночи, чтобы спросить, как развестись с мужем, ради которого перекроила себе жизнь. Ты, которая сбежала из дворца по простыням, как героиня дешёвого романа. Ты, которая пряталась в грязном квартале, как нашкодившая девчонка, и подслушивала чужой разговор, чтобы потом устраивать мне допрос с пристрастием. Ты называешь меня абсурдной?

Лили стояла, не двигаясь. На лице её медленно расплывалась улыбка. Не та, королевская и вежливая, которой она награждала придворных, а настоящая — детская.

— Наконец-то, — выдохнула она. — Наконец-то мы можем поговорить, отбросив все эти дурацкие формальности.

Берта, уже открывшая рот для новой тирады, захлопнула его.

— Или мне продолжать называть вас госпожой Бертой? Как же будет лучше,матушка?

Работа не шла — она стояла на месте, тяжело дышала, цеплялась за каждую бумагу, за каждую цифру, за каждую секунду, которую можно было прожить, не глядя друг на друга. Они оба старались — он водил пером по строчкам, не видя их, она перебирала листы, не запоминая содержания. Мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к одному и тому же — к тому, что висело между ними.

Он поднимал на неё взгляд, когда думал, что она не видит: короткий, жадный, тут же отведённый. Она ловила его на этом снова и снова — и каждый раз её пальцы замирали на бумаге, задерживаясь дольше, чем нужно, когда он передавал ей очередной документ. Они не касались. Но каждый раз, когда их руки оказывались рядом, время вдруг замирало.

Ноктифер с отвращением отложил перо. Провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы, из-за чего Некрия невольно замерла.

— Я не могу сосредоточиться, — хрипло признался он.

— Я заметила, — ответила она тихо. Но не добавила: я тоже.

— Ты… — он начал и замолк. Сжал челюсти, посмотрел в окно и вновь вцепился в документ. — Ничего. Давай дальше.

Некрия смотрела на его напряжённую линию плеч, на пальцы, вцепившиеся в край стола, и ей хотелось спросить, что с ним, но слова застревали в горле, потому что она боялась ответа. Боялась, что он скажет то, что она не сможет услышать. Или — не скажет ничего, и это будет хуже.

Вместо этого она потянулась к следующей папке, лежащей на краю стола. Пальцы скользнули по шершавой обложке, приподняли её — и изнутри, будто живое, выскользнуло что-то лёгкое и жёлтое. Фотография упала на стол, перевернувшись на другую сторону, поэтому Некрия успела увидеть лишь краешек — кусок платья, прядь волос, полуулыбку, такую знакомую и такую чужую одновременно.

Она перевернула снимок пальцами, которые вдруг стали непослушными.

На фотографии был Унсин. Молодой — моложе, чем сейчас, с той же полуулыбкой, которая делала его таким… лёгким. Рядом с ним, запрокинув голову в смехе, стояла Лили. Её волосы были распущены и падали на плечи светлыми, почти прозрачными прядями, платье — простым, без вышивки, без драгоценностей, а глаза — такими живыми, что Некрия невольно задержала дыхание. На этой фотографии не было королевы.

— Что там? — голос Ноктифера заставил её вздрогнуть, и она чуть не выронила снимок.

— Ничего, — ответила она слишком быстро и слишком нервно. Пальцы её дрожали, когда она совала фотографию обратно в папку, будто та жгла кожу. — Просто… старая бумага. Неважно.

Он посмотрел на неё: взгляд его был цепким, и она чувствовала, как он проникает сквозь её притворную невозмутимость, скользит по напряжённым плечам, по пальцам, которые всё ещё сжимали край папки.

— Я думала, — заговорила она слишком просто и свободно, — что нужно будет встретиться с господином Унсином насчёт подарка. Он много путешествовал, видел то, чего нет в наших краях. Может, знает что-то, что подойдёт Владыке.

Ноктифер проскрипел зубами. Пальцы его, лежавшие на столе, почти незаметно сжались в кулак.

— С ним?

— Да, — ответила она, и голос её дрогнул. — Он говорил вчера, что видел вещи, которые…

— Вчера, — перебил он. — Вы говорили… долго.

— Мы просто… — начала она и запнулась, потому что не знала, что сказать. Потому что правда была слишком простой и слишком страшной одновременно.

— О чём вы говорили? — он поднял на неё глаза, полные… страха.

Она сглотнула. Пальцы её, лежавшие на столе, задрожали.

— О т-та-арталетках, — ответила она тихо, почти шёпотом. — О пу-путешествиях.

Он отвернулся к бумагам.

— А потом вы ушли.

— В-вы знали, где мы! — голос её сорвался.

— Я не знал, куда вы пошли, — перо в его руке сложилось во второй раз. — И не знал, вернётесь ли.

Некрия виновато отвела взгляд, хотя Ноктифер в тот момент едва ли заставил себя взглянуть на неё. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, разжал кулак. Провёл дрожащей рукой по лицу, по волосам, вздохнул глубоко и выдавил:

— Нам нужно работать. Отец ждёт отчёты.

— Д-да, конечно!..

И работа пошла быстрее. Они больше не смотрели друг на друга. Или смотрели, но делали вид, что нет. Только пальцы иногда замирали над бумагой, только дыхание сбивалось, когда их руки оказывались слишком близко, только взгляды, украденные из-под ресниц, обжигали кожу. И когда в дверь постучали, оба вздрогнули. Ноктифер первый поднял голову и нахмурился.

— Войдите.

На пороге появился слуга — молодой грим, с лицом, искажённым испугом, будто он ожидал увидеть здесь кого-то другого. Его взгляд заметался по кабинету: от стола к креслам, от ковра к портьерам, ни на чём не задерживаясь, потому что то, что он увидел, не укладывалось в его понимание.

— Ваше… ваше высочество, — залепетал он, пятясь к двери, будто хотел исчезнуть. — Прошу прощения, я не знал… госпожа Морэн велела передать, что ждёт вас к обеду.

Некрия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Передай госпоже Морэн, — голос его прозвучал холодно, — что я занят.

Слуга замялся, переминаясь с ноги на ногу, будто земля под ним горела.

— Но она сказала…

— Я слышал, что она сказала, — грубо перебил его Ноктифер, — Ты передашь ей мои слова. А ещё — принесёшь обед сюда. На двоих.

Слуга поклонился так низко, что лоб едва не коснулся колен, и исчез, даже не закрыв за собой дверь.

Некрия подняла глаза: Ноктифер сидел, глядя в пустой проём с лицом, полным раздражения и решимости. Но она видела, как дрожат его пальцы на столе, как подрагивают ресницы, как тяжело, слишком тяжело вздымается грудь.

— Вы не пойдёте? — тихо спросила она.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Не сегодня, — ответил он.

Она хотела спросить, что будет завтра или послезавтра. Хотела спросить, не боится ли он, не жалеет ли, не думает ли, что это ошибка — остаться здесь, с ней, когда весь мир ждёт его в другом месте. Но не спросила. Вместо этого она молча взяла следующую папку и открыла её.

Слуга появился с подносом через четверть часа — ни раньше, ни позже, ровно столько, сколько нужно, чтобы оба успели забыть о голоде, но не успели снова погрузиться в бумаги. Он вошёл бесшумно, поставил поднос на край стола, поклонился, пятясь к двери, и опять исчез.

Ноктифер отодвинул бумаги, освобождая место, и пододвинул поднос ближе к Некрии.

— Ешь, — сказал он, не глядя на неё. — Ты ничего не ела с вечера.

— А вы? — спросила она тихо.

— Потом.

Он тоже ничего не ел, оба же пропустили завтрак. Поэтому, когда она, всё ещё колеблясь, взяла тарталетку, чувствовала, как он смотрит.

— Вы тоже должны поесть, — сказала она, когда проглотила.

Он покачал головой, не отводя взгляда.

— Не хочется.

— Вам нужно.

— Довольно.

Она опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, и вдруг поняла, что не может есть одна. Не может сидеть здесь, в этом кресле, за этим столом... Некрия взяла вторую тарталетку, встала, обошла стол и поставила её перед ним прямо на отчёт по северным провинциям.

— Ешьте.

Он в удивлении поднял на неё взгляд, вздохнул, но взял тарталетку.

— Упрямая.

Они ели молча. В какой-то момент он протянул руку, чтобы взять хлеб, и его пальцы коснулись её. Случайно или… Она не знала. Она только чувствовала, как по коже побежали мурашки. Он замер. Она замерла. Но никто не отдёрнул руку.

— Некрия, — позвал он тихо.

— М? — выдохнула она, не поднимая глаз.

— Ты никогда не рассказывала, как оказалась у Берты.

Она вздрогнула. Рука её отдёрнулась сама: она схватила бокал с вином, сделала глоток, не чувствуя вкуса, и поставила обратно.

— Я не хочу об этом говорить, — ответила она, на мгновение взглянув на него. — А вы?

Он поднял голову.

— Что — я?

— Вы никогда не рассказывали. Как вы… как вы стали таким.

Некрия хотела ударить себя по голове.

— Таким? — усмехнулся он. — Каким?

— Таким, — повторила она, не находя слов. — Который… который боится.

Он вздрогнул.

— Я тоже, — прошептала Некрия словно оправдываясь и уводя его от той глупости, что сама же натворила. — Я тоже боялась. И сейчас боюсь.

— Чего?

Она замолчала, потому что ответ был слишком страшным. Потому что если бы она сказала вслух, — это сделало бы её уязвимой.

— Всего, Ваше Высочество.

За окнами начало темнеть. Небо, и без того серое, сгустилось до чёрных красок, и вдруг — первый удар грома. Некрия дёрнулась, выпрямилась в кресле и пальцами вцепилась в подлокотник.

— Ты боишься грозы? — спросил он тихо.

Она не ответила. Только смотрела в окно, за которым небо разрезала молния, и ждала следующего удара.

Ноктифер встал, подошёл к окну и задвинул шторы: в кабинете стало темнее — только лампы на столе отбрасывали тёплый свет.

— Я здесь.

Некрия подняла на него глаза и кивнула.

— Ра-работать, к-кажется… у меня не выйдет.

Он сел напротив, откинулся на спинку кресла и задумался.

— Когда я был маленьким, я думал, что гроза — это когда отец сердится. Так мне однажды матушка сказала. Она не хотела пугать, но я запомнил. И каждый раз, когда гремел гром, я бежал к его кабинету, чтобы проверить, всё ли в порядке. Стоял под дверью и слушал.

Он как-то странно усмехнулся.

— Долго. Пока не переставало.

Некрия задержалась на его странном выражении лица, на мысли, которая не должна была появляться в этом кабинете с этим… Она поднялась из кресла с новым грозовым раскатом. Вздрогнула, — хотя Ноктиферу казалось, что он заметил, как та даже подпрыгнула, и в мгновение вернулась в кресло. Вот только не в своё.

— Я… — начала она, не зная, что сказать.

— Прошу тебя, — только и смог выдавить Ноктифер, глядя на фигуру отца в дверях, и крепче прижимая к себе Некрию. — Останься.

Девочка шла по вязкой топи, поэтому каждый шаг давался ей с трудом. Нога увязала в чёрной жиже, которая с чавкающим звуком выпускала её обратно, словно нехотя отпуская добычу. Она то и дело оглядывалась через плечо и так же часто поправляла рыбацкую сеть — слишком тяжёлую для её хрупких плеч, но она не жаловалась. Давно усвоила: жалобы не накормят, не согреют и не спасут.

Она споткнулась о корень, высунувшийся из трясины, будто костлявая рука утопленника. Упала на колени, вымазав дешёвое, но плотное платье. Вытерла ладони о подол — бесполезно, грязь словно въелась в кожу. Поднялась. Сделала шаг. И… почувствовала, как левый ботинок засосало глубже, чем следовало.

Она дёрнула ногой — бесполезно. Трясина держала крепко, с той особенной, неумолимой жадностью, которая бывает только у вещей, что давно ничего не получали взамен. Девочка наклонилась, ухватилась за задник, потянула изо всех сил: ботинок поддался — но вместе с ним из трясины выскользнула и нога, голая, перепачканная, без носка, который остался в чёрной глубине.

Она посмотрела на ботинок в своей руке, потом на второй, ещё на ноге. И, не раздумывая, сняла и его. К груди прижала вместе с сетью, словно это были не старые, разношенные башмаки, а сокровище, которое нельзя оставлять врагу.

Босиком идти оказалось легче. Ноги привыкли к холоду, к острым камням, к корягам, что норовили впиться в пятки. Она шла, не глядя под ноги, — смотрела только вперёд, туда, где за чахлыми кустами угадывался просвет.

Когда она наконец выбралась из болотистых земель, дыхание сбилось: прерывистое оно вырывалось из груди вместе с паром, который тут же таял в сыром воздухе. Она остановилась, упёрлась руками в колени, пережидая, пока сердце перестанет колотиться о рёбра. Потом выпрямилась, убрала с лица прилипшие пряди волос и… увидела.

Перед ней расстилалась небольшая полянка, поросшая частой, тонкой, но невысокой травой. Она была яркой — неестественно яркой для этого мира, где все оттенки стремились к серому, чёрному или болотному. Трава мягко колыхалась под ветром, и девочка, не веря своему счастью, улыбнулась.

Она сделала шаг. Потом другой. Потом перешла на бег, чувствуя, как холодная земля под босыми ступнями сменилась чем-то живым и почти тёплым.

Она забежала в поле, и на первом же шаге её пронзила боль. Подпрыгнула, переступая с ноги на ногу и пытаясь понять, что случилось. Мысль раскрывалась с запозданием — слишком резким был переход от счастья к агонии. Она опустила взгляд: на её бледных стопах зияли порезы. Кровавые, глубокие, они открывались прямо на глазах, будто сама трава, такая мягкая и манящая, превращалась под её тяжестью в тысячи мельчайших лезвий.

Лили вздрогнула, возвращаясь в реальность: ночь, сад, — тот самый, где они с Маэлем когда-то говорили о том, о чём привыкли молчать. Сейчас сад был другим — залитым дождём и оттого размытым и потерявшим очертания. Крупные капли барабанили по земле и по её обнажённым плечам. Гроза бушевала в полную силу. Молнии разрезали небо, оставляя на сетчатке глаз искажённые следы.

Лили сидела на мокрой траве, поджав под себя босые ноги, и смотрела на свои стопы. Ей было жарко. Да, странно и неправильно — жарко под ледяным ливнем, под порывами ветра, трепавшими её мокрые волосы. Жар разливался где-то внутри, от груди к животу, от живота к бёдрам, и она не знала, чем его унять. Вино? Кончилось. Бегство? Не помогло.

Она не сразу заметила его, хотя Маэль не пытался красться. Он просто шёл в своём тёмном камзоле, который уже давно промок насквозь, но, казалось, не замечал этого.

На ходу расправив тяжёлый плащ, он накинул его ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности. Потом поджала под себя ноги, пряча босые ступни в складках промокшего платья. Посмотрела на плащ, на него, и вдруг… рассмеялась.

— Это было бесполезно, — устало усмехнулась она.

Капли дождя стекали по его лицу без единой попытки задержаться хотя бы на долю секунды.

— Если бы ты подождала меня под крышей, как я тебя просил, ты бы не промокла.

Она с вызовом подняла на него глаза.

— Видимо, я не расслышала из-за грозы.

Он молча посмотрел на неё сверху вниз, как будто пытался прочитать её мысли по движению ресниц.

Недолго думая, Лили поднялась. Плащ соскользнул с её плеч, упал на мокрую землю, но она даже не взглянула на него. Вместо этого она взяла его в руки, подняла и, прежде чем он успел понять, что она делает, накинула ему на голову как капюшон: плащ закрыл его лицо, оставив видимыми только глаза.

— Владыка не должен кашлять перед подданными, — сказала она с той же усталой, но почти ласковой издевкой.

Лили смотрела на него секунду. Другую. Дождь стекал по её лицу, по сомкнутым векам, по губам, которые она приоткрыла, чтобы вдохнуть влажный воздух. Внутри неё что-то замерло, а потом — сорвалось.

Она не отвела взгляда. Не сделала шага назад. Вместо этого Лили с той особенной неспешностью, которая появляется только в моменты, когда уже нечего терять, — подняла руки к вороту платья.

Ночной ливень пронизывал до костей, а ветер хлестал по обнажённым плечам с какой-то жестокой настойчивостью, но пальцы Лили дрожали от… жара. От того, что он смотрел. От того, что она знала — он смотрит. И сейчас в его взгляде не было привычной ледяной отстранённости, с которой он изучал лица придворных или долгие отчёты. Сейчас в нём было что-то живое. То, от чего у неё перехватило дыхание, а в низу живота разлилось тягучее тепло, не имеющее ничего общего ни с грозой, ни с холодом, ни с рассудком.

Первая пуговица поддалась с мокрым щелчком. Вторая — легче, словно ткань сама стремилась освободить её из своего тяжёлого плена. Пальцы скользили по мокрой ткани, путались в петлях, но она не останавливалась.

Платье было тяжёлым. Намокшее, оно липло к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадину, каждую линию, которую она так долго прятала под слоями бархата и безразличия. Ткань холодила кожу, но под ней горело. Горело так, что ей казалось — если она не избавится от этой давящей тяжести, она задохнётся.

Последняя пуговица поддалась. Лили резко стянула платье через голову, — и ткань упала на землю с влажным шлепком, оставшись лежать у её ног бесформенной, тёмной кучей.

Она не спешила прикрываться.

Трусики — почти прозрачные, из шёлка цвета слоновой кости, промокшего насквозь и потому прилипшего к телу, как вторая кожа. Сквозь ткань угадывался тёмный треугольник внизу живота и ложбинка.

Чулки — на изящных завязках выше колена. Тонкий шёлк, тоже мокрый, облегал икры, подчёркивая их стройность, и заканчивался кружевной резинкой, которая чуть врезалась в нежную кожу. Завязки — две с каждой стороны — болтались, потеряв форму, и это придавало ей почти непристойный вид.

Лифа не было.

Грудь — обнажённая, бледная, с сосками, затвердевшими от холода — была открыта его взгляду. Капли дождя стекали по её шее, собирались в маленькие лужицы в ямочках над ключицами, а потом срывались вниз по животу, по бокам, по тонкой полоске шёлка на бёдрах.

Капли барабанили по её коже, оставляя на ней блестящие дорожки, и в тусклом свете грозового неба её тело казалось вылепленным из самого гладкого камня.

Маэль выдохнул. Звук вышел почти неслышным — но она его уловила.

Всё это время он стоял, не двигаясь. Плащ, который он накинул на голову, сполз ему на плечи, открыв лицо — с прилипшими ко лбу тёмными прядями, с острыми скулами, с глазами… обезумевшего мертвеца.

Он снял плащ с плеч. Шагнул вперёд. Резко накинул его на неё, скрутил в нём, как в коконе. Эта тёплая ткань, пропитанная его запахом, накрыла её с головой, оставив снаружи только босые ступни, и пряди волос, прилипшие к щекам.

Она не успела возразить.

Он подхватил её, закинул на плечо — легко, будто она ничего не весила. Мир тут же перевернулся: капли дождя забарабанили по её спине и ногам. Плащ сполз, открыв плечо и край груди — но ей было всё равно.

Лили не сопротивлялась. Наоборот — рассмеялась: громко и свободно, как не смеялась, кажется, никогда.

— Сегодня не пятница!..

Раннее-раннее утро понедельника вползло в кабинет Маэля сладкой мутью, которая не столько освещала, сколько подчёркивала глубину теней по углам. День обещал быть отвратительным — даже для этого паршивого места, где понятие «хорошая погода» было таким же чуждым, как понятие «счастливый брак». Но этот понедельник… он изначально начался как долгожданная пятница — с торжества. И торжество это тихо дышало, свернувшись калачиком на руках у Ноктифера, и отказывалось просыпаться даже от нытья собственных костей и затекшей шеи.

Он дремал. Не спал — дремал, балансируя на тонкой грани между явью и сном, где её тепло было единственным «надо», удерживающим его в реальности. Почему не спал? Боялся. Боялся её ухода — того, что, открыв глаза, увидит пустое кресло и остывшие следы её тела. Боялся уронить — случайно дёрнуться во сне, разжать руки, и она, хрупкая и такая невозможная соскользнёт и… ударится. Да, боялся даже собственной мысли, где она исчезнет, а он не сможет найти повода вернуть её обратно.

Он смотрел на руки — свои собственные, обнимающие её, — и чувствовал себя вором, укравшим сокровище, которое не смел даже рассматривать при свете. Пальцы его лежали на её талии, на сгибе локтя, на том месте, где ткань платья была особенно тонкой, и сквозь неё он ощущал жар её тела. Такой… живой. Такой… настоящий. Такой… недоступный.

Он смотрел на её волосы — рассыпанные по его плечу и груди. Они даже на вид пахли… дождём, хотя сам же видел, как она ни шага в ливень за порог не сделала. Ноктифер наклонился — едва-едва, — и украдкой вдохнул этот аромат.

Горло тут же сжалось. Он сглотнул ком, стиснул зубы и отвернулся от её макушки.

Дождь кончился под утро; как и гроза, что полоскала небо багровыми вспышками, утихла, обессиленная, оставив после себя только сырость, тяжесть и тишину. Это тоже было одним из условий, чтобы выпустить её с рук — когда стихнет ливень, когда перестанут сверкать молнии, когда мир вокруг обретёт хоть какую-то видимость покоя. Но Ноктифер, сидя спиной к окну, свято верил в холодную морось, всё ещё бившую землю за стеклом. Или так вынуждал его думать монстр. Да. Тот самый.

Он вырвался из клетки давно — ещё в поле люпинов, ещё в тот первый раз, когда его губы коснулись её шеи, а её тело выгнулось навстречу, ещё до того, как они оба поняли, что случилось. С тех пор монстр не спал. Он не рычал, не рвался наружу, не требовал крови и разрушений. Он просто сидел у распахнутой калитки — терпеливый, голодный, воспитанный до абсурда — и ждал. Ждал, когда она сама сделает шаг. Когда сама решит войти. Или, когда он больше не сможет ждать. Абсурдно ли?.. Но Ноктифер знал: этот день наступит. И боялся его так же сильно, как и желал.

Ручка двери медленно поползла вниз — Ноктифер заметил это сразу. Его веки, до того полуприкрытые, распахнулись полностью, зрачки сузились, фокусируясь на тёмной бронзе, что поворачивалась с почти неприличной неспешностью. Он чуть сильнее приобнял Некрию — не больно, но крепко, будто хотел спрятать её от того, кто стоял за дверью. Нахмурился. Уставился на дверную скважину, откуда вот-вот должно было появиться лицо того, кто осмелился нарушить их тишину.

А когда дверь открылась, первое, что он увидел, — женскую ногу. Дразняще она появилась в дверном проёме, будто её обладательница знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим знанием. Тонкая щиколотка, изящный подъём, туфля на высоком каблуке — чёрная, лакированная, с острым носком. Нога сделала шаг внутрь кабинета, замерла, чуть покачиваясь на каблуке, и Ноктифер успел заметить, что она почти босая — туфля держалась только на пальцах, и это было… почти непристойно.

Потом появилась рука — ухоженные пальцы с кроваво-красным маникюром, скользнули по косяку, словно проверяя, здесь ли зритель.

Ноктифер хотел было потереть глаза от неверия, — но желание не будить Некрию победило. Он замер, только пальцы на её талии сжались чуть крепче, то ли предупреждая, то ли защищая. Она не проснулась. Только вздохнула во сне, прижалась щекой к его груди, а её тёплое дыхание растеклось по его рубашке.

Когда он вновь перевёл взгляд на дверь, из проёма выплыла Гохия.

Она была в ещё более откровенном наряде, чем обычно — или это был ночной пеньюар? —полупрозрачный шёлк с кружевной отделкой там, где кружево вообще не должно было быть. Халат, накинутый поверх, сползал с одного плеча, открывая бледную кожу и ключицу. Волосы, обычно убранные в строгую прическу, сейчас рассыпались по плечам тяжёлыми, тёмными волнами. Она выглядела так, будто только что встала с постели — и не своей. Увидев за столом не Маэля, она вскрикнула.

Звук был почти девичьим — и совершенно неподдельным. Она прижала ладонь к груди, туда, где вырез пеньюара был особенно глубок, и отшатнулась к двери, закрываясь — собой, руками, этим жестом, который должен был изображать испуг, но выглядел скорее, как неуклюжая попытка сохранить лицо.

— Ваше… — выдохнула она, а в голосе её смешались растерянность, ярость разочарование. — Простите… я…

Она попятилась, споткнулась о порог и исчезла за дверью так же внезапно, как и появилась. Только резкий звук удаляющихся каблуков нарушал утреннюю тишину.

Этот вскрик разбудил Некрию. Она испуганно дёрнулась, её мутные ото сна глаза распахнулись, и в них тут же задребезжала паника. Она не сразу поняла, где находится. Не сразу вспомнила, как здесь оказалась. Не сразу осознала, что всё это время проспала на коленях у Ноктифера.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, и голос его был мягче, чем когда-либо она слышала. — Спи. Всё в порядке. Спи дальше.

Но она уже села, уже заозиралась по сторонам, уже пыталась соскользнуть с его колен, и лицо её вовсю горело от стыда.

— Я… простите, — забормотала она, не глядя на него. — Я… мне нужно… привести себя в порядок…

— Некрия.

Она замерла, услышав своё имя.

— Ты прекрасна и так.

Она покраснела ещё сильнее — такой яркой краской, что даже уши заалели. Попыталась встать, опираясь на край стола, но ноги не слушались — затекли из-за вынужденной позы. Она покачнулась, и… он успел поймать её за руку, вот только она тут же её отдёрнула.

— Простите, — выдохнула она снова, отступая к двери. — Это… это дурной тон. Неуважение к королевской семье — выйти в таком мятом платье. Я сейчас… я вернусь…

— Кстати о платьях…

— Я всё верну! — перебила она, не дав ему договорить. — Все платья, которые вы купили. Каждое. До последнего. Я не имела права…

— Я не это имел в виду, — сказал он, но она уже была у двери, уже поворачивала ручку, уже скользила в щель, оставляя после себя только запах тёплого дождя.

Дверь закрылась.

Ноктифер постоял секунду, глядя на неё — на это дерево, на эту ручку, на это предательское пространство, которое отделяло его от неё. Потом со стоном, в котором смешались усталость и отчаяние… рухнул в кресло и уронил лоб на стол.

Удар был таким сильным, что откуда-то со дна столешницы, а может из потайного отделения, которое явно было сделано для хранения самых сокровенных вещей, выпала карточка: маленькая, пожелтевшая, с загнутыми краями. Она скользнула по полированной поверхности и замерла у ножки стола.

Ноктифер поднял голову. Посмотрел на карточку. Взял в руки: это была фотография. На ней две девушки, примерно одного возраста — возраста Некрии, — стояли на фоне какой-то неприметной стены, обнявшись за плечи. Но в этом объятии не было тепла.

Он узнал одну из них сразу: надменный взгляд, острые черты, тот самый изгиб губ, который не предвещал ничего доброго — бабушка, — или как она просила себя называть — госпожа Гохия. Молодая, но уже с этим своим хищным выражением, которое, казалось, было с ней с рождения. Она была одета роскошно — даже на этой выцветшей фотографии было видно, что ткань её платья была довольно редкой, а украшения — ни грамма подделки.

Вторая девушка… Нотифер несколько раз прищуривался на снимок, а в итоге даже подошёл к окну, чтоб разглядеть такие знакомые, но «другие» черты.

Она была одета намного проще — почти бедно, если сравнивать с Гохией, — но с большим вкусом. Простое тёмное платье, без вышивки, без драгоценностей, но сидело оно на ней так, словно стоило, как десять платьев Гохии. Её лицо было бледным, брови — тонкими, волосы — длинными и тёмными, а взгляд… он напоминал ей собственную мать.

Ноктифер перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено:«Агентство неслыханной щедрости»

Понедельник тянулся чертовски медленно: время, казалось, застыло в этом безрадостном дне, и каждый час длился вечность, а каждая минута — целую жизнь. Некрия шла по коридорам гостевого дворца, то и дело озираясь через плечо, будто ожидала, что из-за каждого угла появится чёрт с этим своим тяжёлым, всевидящим взглядом.

Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил хаос — обрывки мыслей о том, как она спала на его руках, как он сказал «ты прекрасна», как она… сбежала, сбежала, сбежала...

Она не знала, куда идёт. Просто ноги сами несли её к выходу — туда, где за высокими стенами начинался город, где можно было затеряться среди серых улиц или хотя бы среди серых лиц.

Она почти выбежала за ворота — и едва не столкнулась с Бертой. Некрия успела заметить только мелькнувшее перед глазами тёмное платье, знакомый силуэт и строгое лицо, на котором застыло выражение привычной, усталой сосредоточенности. Она замерла на месте, распахнув глаза, и на мгновение ей показалось, что тело её вот-вот рухнет на землю, как давно сгнивший, но так и не распустившийся плод дикой ягоды.

— Бер?! — выдохнула она, хватая женщину под руку, прежде чем та успела шагнуть вперёд. — Б-бер, ты мне нужна! П-прямо сейчас! Срочно!..

Берта не успела и слова вставить: Некрия уже тащила её в сторону, прочь от главных ворот, прочь от слуги, который с невозмутимым лицом держал в руках дамский саквояж. Слуга не шелохнулся, не попытался остановить их. Он просто стоял, глядя им вслед без всякого удивления и интереса, словно зрелище это он видел по дюжине раз за день.

Берта, которая всегда славилась своей невозмутимостью, позволила увести себя только потому, что растерялась от такого напора. Она не сопротивлялась, не спрашивала, что происходит, но в её взгляде, когда она наконец пришла в себя, читалась готовность высказать по этому поводу всё, — ну или почти.

Берта резко выдернула свою руку. Некрия тут же отшатнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха.

— Начинай, — произнесла Берта, скрещивая руки на груди. — Я слушаю.

Некрия застыла, открыла рот — и не смогла выдавить ни слова.

— Бер, понимаешь, я… н-ну, это… он… а я… и мы… а потом я… ну, не знаю… может, тебе не стоит… мы же… а он… и… в общем, это… как-то…

Берта не слушала. Она смотрела на Некрию с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она сталкивалась с особенно сложным клиентом или особенно глупым заказом.

— Ты помнишь, кто и зачем к нам обратился?

Некрия вздрогнула.

— Я… я помню, — выдохнула она.

— Тогда прекрати нести чушь, — отрезала Берта. — У нас нет времени на твои… невесть как назвать это можно!..

Некрия открыла рот, чтобы возразить, но вместо этого, сама не понимая зачем, мягко коснулась руки Берты.

— Бер… — прошептала Некрия. — Я… я это часто повторяю, но мне… мне правда страшно.

Тишина. Берта смотрела на неё — на её бледное лицо, на её дрожащие губы, на её глаза, в которых стояли слёзы. И что-то в ней дрогнуло. Не сильно, не заметно для постороннего взгляда — но Некрия почувствовала это.

— Подойди.

Некрия шагнула вперёд. Ещё шаг… Берта осторожно убрала прядь, упавшую на лицо девушки, заправила её за ухо. Потом провела ладонью по плечу, расправляя складки на мятой ткани платья.

— Продержись до конца месяца, — сказала она тихо. — Просто продержись. Ладно? А потом я…

Некрия, всё ещё стоявшая с опущенными глазами, почувствовала эту странную, неуместную паузу. Что-то в голосе Берты изменилось — не громкость, не интонация, а сам ритм, словно та внезапно что-то осознала. Некрия медленно подняла голову. Её взгляд скользнул по лицу Берты, по её напряжённым плечам — и остановился там, куда смотрела сама Берта: у ворот, ведущих во внутренний двор, прислонившись плечом к холодному камню, стоял Унсин.

Он не прятался. Не крался. Просто стоял, заложив руки в карманы лёгкого светлого плаща, и смотрел на них с той особенной, ленивой улыбкой, которая делала его одновременно и неотразимым, и абсолютно непроницаемым. Свет, пробивавшийся сквозь серые облака, играл на его светлых волосах, делая их почти золотыми, и Некрия на мгновение задержала дыхание — от неожиданности, от того, что он стоял так близко и так долго, а она даже не заметила.

Когда он заметил, что она смотрит на него, улыбка его стала чуть шире, чуть мягче. Он приподнял руку в лёгком, почти шутливом жесте.

— Прошу прощения, — произнёс он, и голос его, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал так, будто он действительно сожалел о том, что нарушил их уединение. — Я не хотел мешать. Просто случайно оказался рядом и увидел вас обеих. Я не посмел бы прервать, если бы не заметил, что вы уже заканчиваете.

Берта, услышав Унсина, слегка нахмурилась.

— Тут нечему мешать, — сухо бросила она, поправляя ворот платья. — Мы уже закончили.

Она развернулась и быстрым, деловым шагом направилась обратно к главным воротам, где её всё ещё ждал слуга с саквояжем. Мимо Унсина она прошла молча, нарочно делая вид, словно его присутствие значит для этого места столько же, сколько и её собственное.

— Нека, — позвал он тихо, когда поспешные шаги сменились редким шуршанием сухой листвы. — Располагаешь временем?

Она хотела мотнуть головой. Хотела сказать, что ей нужно вернуться, что у неё есть дела, однако в этот момент до неё долетели обрывки разговора между Бертой и слугой — тихие, почти неразличимые, но одно слово, которого на самом деле не было, прозвучало в её голове отчётливо:

«…Ноктифер…»

Некрия вздрогнула.

— Я с-согласна, — выдохнула она почти испуганно. — Прогулка. Да. Мне нужно… проветриться.

Унсин приподнял бровь — всего на мгновение, — но ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл вдоль стены, приглашая её следовать за собой.

Унсин шёл медленно, позволяя ей задавать темп. Он не заговаривал, не задавал вопросов, не пытался заполнить тишину пустыми словами. Он просто был рядом — спокойный, уверенный, чуть отстранённый — и этого оказалось достаточно, чтобы Некрия постепенно начала дышать ровнее.

Она не сразу и даже не понимая для чего украдкой взглянула на него. На его профиль, на его светлые волосы, на его хвост, который мягко колыхался в такт шагам. И почему-то поймала себя на мысли, что этот светловолосый грим казался ей существом совершенно из постороннего мира — не таким, как все остальные. Может быть, потому, что он единственный, кто не требовал от неё ничего, кроме честности?

Она не знала. Но знала, что идти рядом с ним было легче, чем стоять на месте.

Так они прошли ещё немного, и Унсин нарушил тишину — тихо, почти задумчиво, будто размышлял вслух:

— Ты знаешь, Нека, я всегда считал, что самые интересные разговоры случаются не за столами и не в кабинетах, а именно здесь.

Некрия промолчала. Но шаг её стал чуть медленнее, чуть увереннее. И она позволила себе на мгновение поверить, что этот день — этот серый, тягучий понедельник — может стать немного легче.

Они шли вдоль стены, и тишина между ними была не тяжёлой — она была той особенной, живой тишиной, которая возникает, когда двум существам не нужно заполнять паузы словами, чтобы чувствовать себя комфортно. Некрия смотрела под ноги, на мокрую после ночного дождя землю, на мелкие лужицы, в которых отражалось серое небо, и постепенно её дыхание становилось ровнее.

— Знаешь, — вновь заговорил он задумчиво, будто вспоминая что-то давно забытое, — я однажды встретил одного грима. Давно. Очень давно. Мы не были знакомы, и как будто не должны были и вовсе встретиться в этой...

Некрия подняла голову.

— Она стояла на краю обрыва, — продолжал Унсин, глядя куда-то вдаль. — Смотрела вниз. Не как та, кто хочет прыгнуть, а как та, кто ищет что-то внизу. Я подошёл, а она даже не обернулась. Просто сказала:«Ты тоже?..»

Некрия нахмурилась. История казалась ей смутно знакомой, как сон, который видела давно и забыла, но который оставил после себя странное, тягучее послевкусие. Она пыталась вспомнить, где могла слышать эту историю, но память молчала, будто кто-то нарочно стёр нужные слова из её сознания.

— Что она искала? — спросила она тихо.

Унсин усмехнулся с тёплой печалью.

— Ответы, — он повернул голову и посмотрел на неё — мягко, внимательно, без привычного для него лукавства. — Я спросил её тогда: «Могу ли я помочь?». А она… зачем-то назвала мне своё имя.

Некрия остановилась. Её сердце забилось быстрее, и она не могла понять — почему? Почему эти простые, почти банальные слова отозвались в ней таким сильным, почти физическим толчком?

— Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это звучит как что-то очень личное. Как будто вы… как будто вы говорите о ком-то, кого хорошо знали.

Унсин остановился тоже. Он повернулся к ней лицом: в его глазах сейчас плескалась странная, почти уязвимая теплота.

— Возможно, — сказал он тихо. — А возможно, я просто говорю о том, что каждый из нас ищет свои ответы. Ты — свои. Я — свои. И иногда, — он сделал паузу, и его голос стал чуть мягче, — иногда мы встречаем тех, кто помогает нам их найти. Даже если мы не знаем их настоящих имён.

Некрия смотрела на него, пытаясь уловить смысл, который прятался за этими словами.

— Я не понимаю, — призналась она.

Унсин улыбнулся.

— И не надо.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними.

— Но знаешь, — продолжил он чуть тише, — есть один вопрос, который я всегда хотел задать той, на краю обрыва.

Некрия в непонимании свела брови. Унсин же наклонился чуть ближе, чтобы она ни каким образом не смогла избежать его взгляда, и почти неслышно произнёс:

— Ты ведь изначально была на шаг впереди?

Здесь, в этом углу дворца, где вода давно перестала питать иссохшие корни, само пространство не хотело отпускать тех, кто ступал на её территорию.

Морэн шла впереди. Она не смотрела по сторонам — ей было достаточно знать, что сад умирает, как и всё вокруг. И, к удивлению, в этом для неё своя особенная красота.

Гохия шла на полшага позади. Её вызывающий казался здесь почти вульгарным. Может, поэтому она чувствовала себя вырванной из своей стихии и поставленной в рамки, которые не могла разбить.

— Кто додумался оставить здесь этот… — произнесла Морэн, не оборачиваясь. — остов?

Она кивнула в сторону остатков статуи, возвышавшейся в центре сада — те камни, что забыли или просто не захотели убирать слуги. Гохия проследила за её взглядом и пожала плечами — движение, которое должно было выглядеть небрежным, но вышло нервным и испуганным.

— Бал… суета…

— Бал, — повторила Морэн с раздражением. — Вместо того чтобы поддерживать порядок в доме, позволять слугам разводить… отвратительно.

Гохия промолчала. Она знала, что любое слово, сказанное в ответ, будет воспринято как вызов, а вызов — как слабость. Морэн умела давить не криком, не угрозами, а самим фактом своего присутствия — той особенной аурой, которая заставляла даже самых дерзких съёживаться и умолкать. Поэтому и Гохия при первой же возможности старалась избегать её компании.

В тишине, повисшей между ними, слышалось только шуршание сухой травы и редкое, хриплое дыхание Морэн. Гохия искала выход, любой способ выбраться из этого положения, и вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру вдалеке: Ноктифер стоял у дальней клумбы, поправляя цветы, которые задели нерадивые гости дворца. Он не видел их — или делал вид, что не видит, — но Гохия узнала его мгновенно. Она не раздумывала. Сделала шаг в сторону, потом другой…

— Ах, кажется, я вижу нашего внука! Прошу прощения, мне нужно… поговорить с ним… О… о делах!..

Морэн даже не обернулась. Она только чуть замедлила шаг — настолько, чтобы дать Гохии понять: она видела этот манёвр, но не считала его достойным внимания.

— Торопишься, — сказала она ледяным тоном. — Торопливость — удел тех, кто боится остаться на месте.

Гохия не ответила. Она уже почти бежала к Ноктиферу, чувствуя, как сердце колотится в груди, как дыхание сбивается, как страх, что Морэн окликнет её, сменяется облегчением, когда она наконец оказывается на безопасном расстоянии.

Ноктифер поднял голову, когда ей осталось сделать к нему меньше двух шагов. Он не удивился, не нахмурился, не отступил — только посмотрел на неё с тем особым выражением, которое появилось у него в последнее время, когда он встречал кого-то, кто мешал ему быть одному.

— Госпожа Гохия, — сказал он равнодушно. — Рад встречи с драгоценной… прошу прощения, чуть не забылся.

Она выдохнула, поправляя волосы, чувствуя, как всё ещё дрожат её пальцы.

— Я… я не ожидала вас здесь увидеть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Как ваши дела?

Он наклонился, лениво поправляя ещё один цветок.

— Я искал кое-что, — сказал он задумчиво. — Вы не знаете, где можно найти старые фотографии?

Гохия нахмурилась. Она ожидала чего угодно — жалоб, расспросов о Некрии, даже грубости, — но только не этого.

— Старые фотографии? — переспросила она, пытаясь понять, куда он клонит. — У меня есть несколько альбомов, но все они остались в моём домовладении, да и они… не очень интересные.

Ноктифер выпрямился. Его взгляд скользнул по её лицу, по её платью, по её рукам.

— В молодости вы тоже любили наряжаться? — спросил он. — Я имею в виду, это изначально было вашим увлечением?

Гохия хмыкнула. Вопрос был простым, почти невинным, но что-то в нём заставило её внутренне напрячься.

— Я… и сейчас молода, — ответила она. — И слышать от драго…

— А кто-то ещё разделял это увлечение? — перебил он чуть настойчивее. — У вас явно было немало поклонников, а…мМожет быть, у вас была подруга?

Гохия побледнела, но заулыбалась куда шире.

— Подруга? — сказала она тихо. — Какая глупость.

— Что с ней случилось?

— Не перечесть лиц, которые сновали рядом на протяжении моего существования. Да и сейчас я довольно-таки популярна.

Ноктифер холодно посмотрел на неё, мысленно сравнивая с той девушкой, что видел ранее на снимке.

— Я сожалею, — сказал он наконец. — Смерть единственной по...

Но Гохия покачала головой. На её губах появилась странная, почти злая улыбка.

— Не сожалейте, — её голос стал жёстче. — Эта безрогая тварь… от неё так просто не избавиться.

Горькое, почти отвратительное послевкусие.

— Имя?

Гохия поправила ворот платья, провела ладонью по волосам, стараясь вернуть себе привычную, надменную невозмутимость.

— Прошлое, — сказала она чуть подумав. — Оно должно оставаться в прошлом.

Ноктифер сделал шаг вперёд. Всего один, но этого оказалось достаточно, чтобы Гохия инстинктивно отступила.

— Я не прошу вас рассказывать всё, — сказал он тихо. — Но если вы встретите её… если увидите… вы узнаете?

Гохия подняла на него глаза, полные злости и отвращения.

— Надеюсь, до конца своих дней буду лишена этой роскоши, — и добавила чуть тише: — Мне и так хватает её призрака.

Ноктифер замолчал. Он смотрел на неё безразлично, хоть и не отрывал взгляда, но чем больше пытался сложить кусочки мозаики, тем быстрее они рассыпались в прах, уступая место другому — чему-то более навязчивому. Ей. Некрии.

Её лицо, её голос, её руки, которые она отдёргивала, будто обжигалась о его кожу. Её запах, въевшийся в ткань даже его постельного белья, где она даже не была; её тепло, которое он всё ещё чувствовал на своих ладонях. Он пытался думать о фотографии, о тайнах прошлого, о том, что Гохия скрывает что-то важное — но мысли упрямо сворачивали в сторону, возвращаясь к одному и тому же.

Это не было романтикой. Не было тем сладким, томительным ожиданием, которое поэты воспевают в своих виршах. Это был голод. Чистый, животный, всепоглощающий голод, который не давал дышать, не давал думать, не давал сосредоточиться ни на чём, кроме платонического желания.

Он понимал, что это ненормально. Он знал, что одержимость, которая росла в нём с каждым днём, была разрушительной. Но знание не помогало. Он не мог избавиться от этого чувства, как не мог избавиться от собственной тени.

Он не искал её специально. Наоборот, он заставлял себя не искать, не думать, не вспоминать. Но всё было тщетно. Поэтому, когда до него вдруг долетели голоса, в нём в очередной раз что-то надломилось. Они доносились откуда-то из глубины сада — приглушённые, неразборчивые, но живые. Слов было не разобрать. Он даже не мог понять, кому они принадлежат. Но что-то в их звучании, в их интонации, в том, как они перебивали друг друга, заставило его вздрогнуть.

Ноктифер сорвался с места, даже не успев подумать и попрощаться с Гохией. Ноги несли его вперёд, через кусты, через цветы, которые он безжалостно топтал, не замечая этого. Он не слышал хруста веток под ногами, не чувствовал, как колючки царапают кожу. Он просто шёл размашистым шагом, пока не упёрся в стену, огораживающую дворец.

Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Перед ним была высокая каменная кладка, покрытая мхом и трещинами. Но за ней, по ту сторону стены, голоса звучали отчётливее прежнего. И он узнал их.

Ноктифер сжал кулаки. Он не хотел подслушивать. Он не хотел знать, о чём они говорят. Но он… не мог уйти.

— Я… я просто слуга, — донёсся испуганный голос Некрии. — У меня никогда не было… корыстных умыслов. Я не хотела… я не думала…

Голос Унсина мягко перебил её.

— Я уже увидел то, что хотел, поэтому тебе не стоит переживать, Нека.

Ноктифер до боли стиснул зубы и последовал вдоль стены, на цыпочках, стараясь не выдать своего присутствия.

— Мы можем получить выгоду из нашей беседы, — продолжил Унсин чуть настойчивее. — Поговорим о том, что могло бы принести нам пользу.

— У меня нет никаких планов на королевскую семью! — панически затараторила Некрия. — Мой контракт скоро истечёт, и я уйду. Я не собираюсь… я не хочу…

Ноктифер замер. Он слышал её слова, но они прозвучали для него… почти оскорбительно. Он не мог объяснить, почему это задело его так сильно. Но внутри него что-то сжалось до болезненной тошноты. Унсин же хмыкнул и вновь непринуждённо продолжил:

— У каждого есть тайны: некоторые — незначительные; а некоторые… столь коварны, что обычно их забирают с собой в могилу.

Ноктифер чувствовал, как напряжение растёт с каждой секундой.

— Моей матери, например, не хватило бы и воза, чтобы увезти все свои скелеты, — продолжил Унсин с лёгкой насмешкой. — Я как-то предложил ей покаяться. А она знаешь, что сделала?

— Что? — голос Некрии прозвучал почти испуганно.

— Завела новую тайну. Молодую. Лет та-а-ак десяти.

Некрия вздрогнула — Ноктифер услышал, как сбилось её дыхание. Она явно не ожидала такого поворота.

— Не смотри на меня так, — усмехнулся Унсин. — Чужие тайны рассказывать куда легче, чем свои.

— Это же нечестно…

— Стоит мне продолжить? — перебил её Унсин.

Ноктифер почувствовал, как её молчание встало комом в горле дядюшки.

— Нет, — сказала она наконец. — Не стоит.

Унсин разочарованно вздохнул.

— Если передумаешь, ты всегда можешь найти меня в моих покоях.

Ноктифер скрипнул зубами: так громко, что сам испугался звука. Он замер, прислушиваясь, и ему показалось, что Некрия тоже замерла — будто услышала этот скрип.

— Простите. Я… я спешу. Мне нужно…

Она уходила. Он слышал, как её шаги удаляются, как тишина становится глубже, как воздух сгущается вокруг него… Как вдруг остановилась.

— Господин Унсин! Вы не знаете, что здесь забыла госпожа Берта?

Ноктифер почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Унсин — этот лёгкий, насмешливый Унсин, — был доволен. Он чувствовал это даже сквозь стену.

— Здесь слишком много ушей, — протянул Унсин ей руку. — Я покажу дорогу.

Помещение, в которое Унсин привёл Некрию, было странным. Сразу за порогом её встретил не воздух, а нечто иное — сгусток спёртого тумана, который, казалось, имел собственную волю. Он не пах ничем — ни сыростью, ни пылью, ни даже той привычной затхлостью, что, к удивлению, была здесь частым явлением. Это был просто дым, но настолько осязаемый, что из него, казалось, можно было слепить ком, — тот самый, что костью застревает в горле.

Некрия закашлялась, зажала нос пальцами, из-за чего Унсин не сдержал улыбки.

— Прошу прощения. Я пытался воспроизвести атмосферу тёплой грозы. Но местные слуги, ви-и-идимо, страдают либо тугоухостью, либо необузданной изобретательностью, — он развёл руками. — В итоге получилось то, что получилось.

Он подошёл к окну и рывком распахнул его настежь: свежий воздух ворвался в комнату, разгоняя дымную взвесь, благодаря чему Некрия с облегчением вдохнула полной грудью.

— Иди сюда, — позвал он её жестом. — Здесь лучше.

Она осторожно и не сразу шагнула вперёд.

— Я не кусаюсь, — произнёс он с лёгкой, почти насмешливой интонацией. — У меня ведь даже клыков нет!

Некрия смущённо улыбнулась. Ей хотелось верить ему, но где-то внутри скребло неясное и однозначно сомнение. Она не боялась его — нет, она не видела в нём угрозы. Но что-то в этом… всём заставляло её внутренне сжиматься.

Она несколько раз обернулась на дверь, на что он едва слышно хмыкнул.

— Тоже заметила, как он крался за нами?

Некрия замерла.

— Он… крался? — голос её дрогнул. — Он… Го-господин?

Унсин медленно кивнул.

— Я думал, ты знаешь.

Она не знала.

— Поэтому предлагаю немного… сменить тактику.

Он отошёл к небольшому столику у стены, поднял с него что-то маленькое и тонкое, похожее на перо, и протянул ей. Некрия нерешительно потянулась в ответ — и в тот момент, когда её пальцы почти коснулись предмета, он чуть отвёл руку в сторону.

— У нас ведь будет равноценный обмен?

Некрия застыла, не понимая, что он имеет в виду.

— Когда прощаешься с одной ценной информацией, — продолжил он ещё тише, — на её место должна прийти другая. Клянусь, я мог бы оставить все тайны при себе, но планы моего племянника немного… не вписываются в моё видение этого брошенного мира.

Во взгляде Некрии пуще прежнего разрослась растерянность.

— Поэтому я должен забрать либо одну, либо другую…

Его брови чуть дрогнул.

—… тайну.

Некрия, переступив с ноги на ногу, отвела взгляд от его руки.

— Мне нечего вам предложить.

Унсин хмыкнул, но всё же снова протянул руку.

— Тогда разгадай эту загадку, Нека, — сказал он. — Тем самым ты окажешь мне полезную… услугу.

Некрия открыла рот, чтобы вновь отказаться, но вместо слов из её горла вырвался невнятный звук. И прежде чем она поняла, что происходит, листок уже лежал в её руке.

Она попыталась вернуть его, но в суматохе, в этой неловкой, почти комичной борьбе, она споткнулась — о его хвост.

Его руки ловко обхватили её талию, мягко удержав от падения. Он чуть смутился — Некрия заметила это по тому, как дрогнули уголки его губ, — но тут же отпустил её, отступая на шаг.

— П-прошу прощения, — сказала она сутулясь. — Я… я не хотела…

Она выбежала из его покоев, даже не оглянувшись. Шаг, другой — и не заметила, как врезалась во что-то… вернее… в кого-то.

Его лицо было напряжённым, из-за чего она не сразу смогла понять, чего именно в нём было больше — испуга, удивления или разочарования.

Она открыла рот и… Решила бежать. Вот только Ноктифер перехватил: рывок — и она оказалась прижатой к его груди. Слуга, случайно оказавшийся рядом, вскрикнул от неожиданности.

— Сгинь, — бросил он ему сквозь зубы.

Слуга исчез, до того, как слова Ноктифера успели эхом разлететься по коридору. Некрия не видела, куда тот делся — она смотрела только на Ноктифера, чувствуя, как его пальцы сжимают её талию с почти болезненной силой.

— Отпусти… те…

Наоборот, Ноктифер сильнее прижал её к себе и развернул к стене, чтобы не дать ей сбежать. Тогда она попыталась убрать волосы с лица, но из-за дрожи в пальцах только больших глупостей наделала — листок, который она так упрямо сжимала, выскользнул из её руки и упал на пол.

— В-ваше…

Он чуть нагнулся следом за ней, подхватил её под колени и вновь прижал к стене, чтобы пресечь её любые попытки к побегу.

— Я… я не понимаю!.. — выдохнула она. — Что в-вы делаете?

Но он молча продолжал сжимать челюсти.

— Отпустите, — прошептала она, чувствуя за него боль в его же пальцах. — Вы делаете мне бо…

— Хоть что-то в этом месте остаётся… — из-за угла донёсся приторно-вежливый голос. — … в порядке вещей.

Унсин вышел к ним, поднял с пола листок и протянул его Некрии. Но прежде чем она успела взять его, Ноктифер перехватил и смял его быстрее, чем Некрия успела вдохнуть.

— Не опаздывайте к ужину, — Унсин лишь пожал плечами, отворачиваясь. — На голодный желудок в голову лезут дурны-ы-ые мысли!..

Едва он неспешно побрёл прочь, как Некрия соскользнула вниз, коснулась ногами пола и, не глядя на Ноктифера, подняла смятый листок. Вот только дальше… Она не знала, что делать. Не знала, стоит ли оправдываться. Не знала, куда эту чёртову бумажку деть. Не знала, остаться или…

— Довольно.

Ноктифер принял решение за неё: отпустив её также неожиданно, как и поймав, он, сшибая с пути слуг, которые не успевали сторониться, в мгновение растворился в другом конце коридора. А Некрия… Она смотрела на смятый листок в своей руке, на камень под ногами, на голые стены… Не глядя она развернула его и прочла вслух:«Лилия здешних вод».

Получасом позже

Некрия стояла перед дверью покоев Ноктифера, и в руках её был поднос. Тяжёлый, с массивной тарелкой, накрытой серебряной крышкой; с хрустальным графином, в котором плескалось что-то тёмное и густое; с маленькой вазочкой, где лежали засахаренные фрукты, похожие на драгоценные камни.

Она смотрела на дверь и тут же опускала глаза. Не знала, зачем пришла. Не знала, что скажет. В одном была уверена — в том, что не могла оставаться в коридоре, не исполнив приказ… заказчика.

Некрия переступила с ноги на ногу, чувствуя, как туфли доселе удобные… жмут. Она подумала о том, чтобы поставить поднос на пол, освободить руки, но потом вдруг решила иначе: неловко перехватив поднос одной рукой, она наклонилась, сняла туфлю и, придерживая её пальцами, постучала голыми костяшками по дереву. Звук вышел тихим. Она постучала ещё раз — громче прошлого, но всё равно недостаточно.

— Ваше высочество? — позвала она, и голос её прозвучал неуверенно, почти испуганно. — Я принесла…

Она не договорила, ведь из-за двери донёсся глухой звук — что-то ударилось о дерево. Поднос качнулся в её руках, графин зазвенел, соприкоснувшись с тарелкой, и Некрия, пытаясь удержать равновесие, сделала шаг назад.

Поднос выскользнул из её пальцев и с грохотом рухнул к ногам. И суп, и закуски, и драгоценный графин — несъедобное нечто почти нарочно за долю секунды просочилось в каждую тонкую трещинку пола.

— Па-п-простите! — голос её дрогнул. — Я… я сейчас… я всё уберу…

За дверью всё замерло.

— Простите, — повторила она, уже тише.

Некрия опустилась на колени, чувствуя, как острые осколки впиваются в её ладони, как жидкость пропитывает ткань платья, а её аромат почти слился с лёгким шлейфом её утреннего мыла. Настырно пыталась собрать осколки, которые то и дело выскальзывали из рук, возвращаясь обратно в лужу.

Не заметила, когда именно порезалась. Только увидела, как по пальцу течёт алая кровь и по инерции обтёрла его о подол. Хотела поближе рану рассмотреть, но распахнувшаяся перед её носом дверь, пробрала до мурашек и запретила любые движения.

Ноктифер стоял на пороге и выглядел он скверно. Волосы были взлохмачены, как будто он провёл грязной рукой по ним сотню раз, рубашка расстёгнута, рукава кое-как задраны. А в глазах его был испуг — такой откровенный, такой неприкрытый.

— Некрия? Что… что ты…

Он посмотрел на её руки. На кровь, стекающую по пальцам. На разбитый поднос, на осколки, на безразлично сновавших слуг… Он шагнул вперёд, протягивая руку, но Некрия отшатнулась, прижимая порезанную ладонь к груди.

— Не надо, — выдохнула она. — Я… я просто… я принесла…

Она осеклась и прикусила язык.

— Зачем ты пришла?

— Я… я хотела… — начала она, но голос её сорвался. — Я принесу новую порцию. И, если не п-помешаю, то сейчас же убе…

— Уходи, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Она слышала, как он выдыхает эти слова, и чувствовала, что они даются ему с трудом.

— Я не голоден, — добавил он ещё тише, — я не… просто уходи.

Он шагнул назад, в комнату, и его рука уже коснулась края двери, готовясь закрыть её, как Некрия, суетясь, поднялась следом и не заметила, как ступила на осколки босой ногой. В комнату зачем-то вбежала и замерла от увиденного.

Мебель была перевёрнута — стул валялся на боку, стол сдвинут с места, бумаги разбросаны по полу. Шторы были задёрнуты так плотно, что сквозь них едва пробивался свет. А ещё в воздухе висел запах алкоголя — совершенно не присущий господину, но идеально вписавшийся в атмосферу хаоса.

Осмотревшись, Некрия увидела графины. Вернее, три графина. Они бережно стояли на полу, рядом с разбросанными подушками. Один из них был уже наполовину пуст, другие — недавно отпитые.

Вместо того чтобы оттолкнуть её, Ноктифер сделал шаг к графину, поднял его, поднёс к губам, и прежде, чем он успел отпить, в отражении тёмного стекла увидела его уставшие глаза.

— Я же просил тебя уйти.

Она подошла ближе, чувствуя, как осколки врезаются в её ногу, как боль становится всё более острой.

— Вам нельзя пить.

Он горько усмехнулся — виной тому терпкое послевкусие чёрной ягоды.

— Ты права, — сказал он и снова поднёс графин к губам.

Некрия шагнула вперёд, чтобы вырвать графин из его рук, и почувствовала, как острая боль с новой силой пронзает её стопу. Она пошатнулась, вскрикнула, а когда открыла глаза, то увидела, как он склонился над ней и осторожно поддерживает её под локоть.

Встретившись с ней взглядами, он опустил глаза. Некрия увидела, как его лицо изменилось, стоило ему заметить кровь на её ноге.

— Что… — он не договорил.

Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Она не сопротивлялась — не могла, ведь боль была слишком сильной. Посадив её на край кровати, Ноктифер опустился на колени перед ней и осторожно взял её ногу в руки. Пальцы его дрожали, когда он осматривал рану.

— Осколки, — сказал он хрипло. — У тебя осколки в ноге.

Некрия виновато отвела взгляд и дёрнулась, когда он провёл пальцем по краю раны. Она не знала, что Ноктифер до мельчайшей детали помнил тот день, когда он почти также, но впервые коснулся её и как то же самое сделал с ней другой… с этими своими… масляными… глазами. Он помнил, как ненавидел того безродного, хоть польза от него оказалась бесценной. Но повторять… Даже в мыслях не хотел допускать этого снова.

— Я справлюсь.

Не отводя взгляда от её стопы, он оторвал кусок ткани от своей рубашки.

— Не двигайся.

И так недвижимая, она замерла. Зубы стиснула, глаза зажмурила чувствуя, как его пальцы касаются её кожи, решительно, но дрожа вытаскивая один осколок за другим.

Не видела его склонённой головы. Не заметила его опущенный плеч, будто он нёс на себе тяжесть, которую не мог сбросить. Но чувствовала темноту, исходившую от себя же.

— Не надо, — сказала она почти беззвучно. — Вы не…

— Я должен, — перебил он почти грубо. — Я всегда должен был, но я не знал, как.

Он снова наклонился, перевязывая её ногу куском ткани. И едва действие это было завершено, отодвинул её стопу в сторону, поднялся на колено, и наклонился к графину. Некрия перехватила его за запястье раньше, чем он успел сделать глоток.

— Не надо, — повторила она, глядя ему в глаза. — Прошу.

Он замер.

— Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, — сказал он тихо. — Но ты… всегда видишь меня таким.

Некрия сжала его запястье крепче, чувствуя, как бьётся его пульс под её пальцами. Не знала, что ответить, но и отпустить его не могла.

Это молчание, ожидание то ли триумфа, то ли казни… Ноктифер сам голову на плаху опустил и лбом упёрся в её колени.

— Останься, — прошептал он. — Плевать насколько, этого всё равно будет недостаточно.

— Это невозможно.

— Устал слышать, — хмыкнул он.

— Но это правда.

— Чушь.

Некрия процедила воздух сквозь едва приоткрытые губы и вновь их сжала.

— Дело внём?

— Нет-нет-нет!.. — в ужасе подняла она ладони. — Я клянусь собстве…

— Тогда почему ты с первой секунды поняла о ком речь?

Тонкие пальцы задрожали, как сделали это и хрупкие плечи, и девичьи губы. Темнота, воздух… нет!.. отсутствие воздуха сжало грудину.

— Ещё пару секунд, договорились?

— Н-н-но…

— Не больше.

— Н-нокт, я… я п-прав…

— Ваше высочество, — донёсся из-за двери женский голос, и только потом — стук. — Нам необходимо поговорить.

Некрия нервно расхаживала по своим покоям не первый десяток минут. Не могла остановиться, не могла замедлиться. Не могла заставить свои мысли успокоиться, потому что они метались в голове с той же лихорадочной скоростью, с какой её ноги носили по комнате.

Берта. Берта. Берта. Берта.

Некрия зажмурилась, останавившись на мгновение, и прижала ладони к лицу. Она вспомнила этот взгляд — когда Берта стояла на пороге покоев Ноктифера, когда их глаза встретились, когда Берта посмотрела на неё, на его руки, на эту проклятую близость. Она увидела достаточно. Достаточно, чтобы попросить Некрию выйти. Достаточно, чтобы её голос дрогнул на последних словах. Достаточно, чтобы Некрия почувствовала себя нашкодившим ребёнком, которого застали за чем-то постыдным, — хотя что-то такое в этом и правда было.

Она села на край кровати и уставилась на дверь. Почему Берта до сих пор не покинула дворец? Какое у неё дело к Ноктиферу? Что вообще ей могло понадобиться у него в спальне, когда за окном уже давно смеркалось?

И вдруг дверь без предупреждения распахнулась: Берта влетела в комнату, так неожиданно, что Некрия, не успевшая даже подняться, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Тяжело дыша, она стояла на пороге, будто бежала сюда через весь дворец. Берта не сказала ни слова. Она просто смотрела на неё с немым упрёком и шумно цедила воздух.

— Бер, — подняла Некрия свои дрожащие ладони. — Я… я могу объяснить…

— Что ты вообще творишь?

— Я… я не знаю, — выдохнула она. — Я просто… я не хотела… я не думала…

Берта закатила глаза и огрызнулась:

— Я знаю, что ты не думала!

Берта протяжно вздохнула и уже было открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент дверь за её спиной вновь резко распахнулась.

— Я!.. Я!.. Искал вас поф…сюду! — молодой грим с перепуганным лицом едва шевелил раздвоенным языком. — Вы о… ошип… лись дверью, ваши покои даи…ше по ко-о-оридору, я пыт… ся вас догнать, но вы так б-быстро шли, что я не успел…

Берта медленно обернулась: её взгляд скользнул по лицу слуги, по его дрожащим рукам, по тому, как он переминался с ноги на ногу.

Некрия нахмурилась, чувствуя, как внутри неё зашевелилось любопытство. Она встала, сделала шаг вперёд и непринуждённо спросила вполголоса:

— Ты останешься на ночь?

Берта даже не взглянула на неё. Вместо этого она развернулась и пошла к выходу. Некрия, не успевшая опомниться, сделала шаг следом. Она хотела догнать её, хотела спросить, хотела понять, что происходит, но когда почти дошла до двери, Берта вдруг сама резко обернулась — так резко, что Некрия замерла на месте, не успев и пискнуть.

— Рабочий день окончен, — процедила ей Берта. — Поэтому я лично прослежу за тем, чтобы порог этой спальни не переступила ни одна злосчастная нога. В особенности твоя.

Также неожиданно она развернулась и вышла в коридор. Что-то слуге сказала, тот закивал, дверь за собой прикрыл, после чего их голоса исчезли из чужих покоев. Что же дело до Некрии — неспешно она отступила к тумбе, потом к кровати, а потом и вовсе прямо в одежде забралась на неё и укрылась одеялом с головой. Лишь часом позже она заставила себя по-настоящему приготовиться ко сну: туфли сняла, платье переодела на сорочку и подняла со столика гребень. После умывания, когда последним действием оставалась встреча с темнотой, она вдруг вспомнила о записке. Устало она вернулась к платью, запустила руку в его глубокий карман и вздрогнула. Суетливо в другой полезла, потом вернулась к прошлому, потом целиком платье тряхнула — тщетно.

— Нет-нет-нет-нет!..

Она бросила платье, тут же его подняла и в очередной раз тряхнула в стороны. Но ни на шестую, ни на шестнадцатую попытку с него не упал даже волос, прилипший к откидному воротнику. Застыла посреди комнаты, прокручивая в голове последние часы: она помнила, как сжимала его в руке, как теряла, находила, прятала, опять теряла.

— Только не там, — она зажмурилась от одной мысли, чтобы вернуться туда. — Может… может я…

Она нагнулась к платью и тут же одёрнула руку. К стулу подлетела, накинула поверх ночной сорочки лёгкий халат, завязала пояс и бесшумно выскользнула в коридор.

Здесь было темно — почти непроглядно. Свет факелов в конце галереи едва разгонял полумрак, поэтому приходилось идти наощупь. Самым сложным было спуститься и выйти в сад, ведь гостевые коридоры, которые днём казались простыми, ночью превращались в лабиринт, где каждый поворот мог оказаться ловушкой. Ещё и Берта… Да, она страшила Некрию куда сильнее мысли о возвращении в покои Ноктифера.

Она остановилась на мгновение, прислушиваясь к тишине, и в этот же момент наткнулась на что-то тёплое и... живое. Обе пискнули, обе вздрогнули, обе замерли на мгновение, прежде чем смогли разглядеть лица друг друга.

Лили пришла в себя первой. Она посмотрела на Некрию — на её халат, на её испуганное лицо — и улыбнулась той самой тёплой, но слегка насмешливой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела что-то забавное.

— Тоже любишь прогулки перед сном?

Некрия с испугу механически кивнула.

— Да, — выдавила она. — Да, люблю. Иногда…

Лили посмотрела на её руки, бросила взгляд на ноги.

— Не бывает совпадений, — сказала Лили, разворачиваясь. — Как бы мы все не хотели в них верить.

Некрия кивнула, проследила за удаляющейся девушкой и куда быстрее прошлого засеменила дальше. Только выбравшись наружу, она зачем-то остановилась и задумалась. Прогулка в саду — это нормально. Она сама так делала. Но королева, которая ночью бродит по гостевому дворцу совершенно в ином здании?

Некрия несколько раз шлёпнула себя по щекам и побежала по знакомой тропинке.

Она знала: листок должен быть там. Он должен был быть в спальне Ноктифера. И она должна была его забрать, пока не стало слишком поздно. Она остановилась перед дверью его покоев, чувствуя, что задыхается. Подняла руку, чтобы постучать, но замерла, прислушиваясь к тишине.: ни звука, ни шагов, ни голосов, ни дыхания.

Она постучала. Раз. Другой. Тишина. Она постучала ещё раз — громче, настойчивее. Никто не ответил.

Некрия замерла на мгновение, чувствуя, как внутри неё растёт тревога. Она оглянулась по сторонам — коридор был пуст. Сделала шаг назад, потом другой, потом решилась: толкнула дверь и вошла.

Комната встретила её темнотой и на этот раз почти спёртым воздухом. Зажмурилась на мгновение, привыкая к полумраку, поэтому увидела его не сразу.

Ноктифер лежал на кровати. Он был одет — в той же порванной рубашке, в полу расстёгнутых брюках, но босой. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и спал. Волосы его были разбросаны по подушке и рогам, тёмные пряди падали на лоб и щёки, делая его лицо ещё более бледным. Губы были чуть приоткрыты. Руки, которые она помнила такими сильными и уверенными, сейчас лежали безвольно, пальцы чуть согнуты, будто он пытался удержать что-то, что ускользнуло.

Она осмотрелась: графины, которые видела раньше, теперь были пусты.

Некрия стояла, не зная, что делать. Она должна была найти листок. Должна была забрать его и уйти, пока он не проснулся. Но его тело, его лицо, его руки, которые она так хорошо помнила, — всё это заставляло её замедлиться.

Медленно она подошла к кровати, стараясь не шуметь и не дышать слишком громко. Опустилась на колени у края, заглянула под неё, провела рукой по полу. Ничего. Проверила складки одеяла — пусто. Заглянула под подушку — ничего. Паника: он точно здесь — она уверена была в этом.

Взгляд её скользнул по ремню, по карману… Она замерла и тут же медленно протянула руку, стараясь не касаться его кожи, чтобы не разбудить его. Пальцы дрожали, когда она взялась за край бумаги и потянула его на себя.

Вместо листка из кармана выскользнула фотография. Некрия не сразу разобрала, что это не то, что она искала — только плотность бумаги её, чуть погодя, смутила. В руках её прокрутила, прищурилась, но света всё равно не хватало, поэтому на цыпочках она подкралась к окну и чуть приоткрыла плотную штору. Вот только стоило тусклому свету осветить снимок, как пальцы её разжали ткань, и комната вновь погрузилась во мрак, ведь... В отличие от Ноктифера, Некрия узнала на снимке не только Гохию, но и девушку, что была с ней на снимке.

Голова раскалывалась — это было первое, что понял Ноктифер, когда сознание с неохотой стало к нему возвращаться. Виски пульсировали, затылок ныл, мешая сосредоточиться даже на простом — на том, чтобы для начала открыть глаза.

Он чувствовал, как простыни под ним сбились в комья, как одежда, в которой он спал, прилипла к телу, пропитавшись потом и алкоголем. Он не помнил, когда разделся — и разделся ли вообще. Да и был ли в этом хоть какой-то смысл?

С трудом заставил себя открыть глаза: свет, просачившийся сквозь плотные шторы, заставил его вновь зажмуриться. Неспеша он приподнялся на локте, чувствуя, как мир качнулся перед глазами, и сел на краю кровати, опустив голову в ладони.

И вдруг — обрывок. Короткий, почти невесомый, но такой живой, что он задержал дыхание, боясь его спугнуть.

Её лицо. Её руки. Её голос, который он слышал сквозь звон в ушах.

Но было и что-то ещё. Вернее — кто-то. Некая тень в дверном проёме. Он ей кивал — кивал снова и снова, не говоря ни слова, да и не понимая,что ему говорят. Голос был чужим, но знакомым. Или нет? Он не мог вспомнить — голова не давала сосредоточиться.

— Ваше высочество? — голос слуги из-за двери был робким и даже испуганным. — Позвольте помочь вам с утренним туалетом?

Ноктифер не повернул головы. Не открыл глаз. Только сжал пальцы в кулаки и выдохнул одно-единственное:

— Проваливай.

Голос его был хриплым и оттого чужим. Слуга замер на мгновение, а потом шаги затихли в коридоре, и он снова остался один.

Ноктифер всё же поднялся. Мир вновь качнулся, но он удержался, ухватившись за спинку кровати. Подошёл к шкафу, открыл его, вытащил чистую рубашку и новые штаны. Рубашку он положил на край кровати, штаны — на уцелевший стул. Стянул с себя старые брюки — те упали на пол безвольной кучей. Он поднял их за низ, собираясь бросить в угол, — как из кармана выпал листок. Ноктифер заметил его только, когда его босая нога коснулась бумаги. Он опустил взгляд, наклонился, поднял листок, развернул и прочитал вслух с попытки четвёртой:

«Лилия здешних вод»

Он уставился на слова, чувствуя, как они отдаются в голове знакомым эхом. Он слышал их раньше — но где? Когда? Ноктифер провёл пальцем по бумаге, пытаясь нащупать ответ, но боль в висках вынудила его зажмуриться.

И вдруг — новый обрывок. Голос говорит, говорит, говорит... Это был Унсин? Отец? Это вообще мужчина был? Бессмыслица.

Он надел новые штаны, а забытая рубашка так и осталась лежать на краю кровати. Не хотел больше оставаться в этой комнате. Не хотел смотреть на эти стены, на эти пустые графины, на этот хаос, который сам же и создал. Ему нужно было выйти и проветриться. Хотя бы в сад.

Небрежной походкой он направился к двери, когда вдруг остановился. Вернулся к столу, взял листок, свернул его и сунул в карман.

Лишь в коридоре ему стало лучше: здесь и правда было прохладно. Ноктифер уже почти дошёл до выхода, ведущего в сад, когда на пути ему встретился Унсин.

— Доброе утро, племянник. Хотя-я-я, глядя на тебя, я бы сказал, что утро это выдалось не самым многообещающим.

Унсин перевёл взгляд на его голый торс, на растрёпанные волосы, на лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

— Погода сегодня, говорят, обещает быть… свежей, — сказал он, разглядывая потолок. — Хотя кто знает, что принесёт этот день. Ветра, облака…

— Извини, — прохрипел Ноктифер. — Я спешу.

И он пошёл мимо, не зная, что Унсин благодаря насмешливой воле судьбы встретил уже другого собеседника: Некрия шла по коридору, сжимая в руке фотографию и пытаясь собраться с мыслями. Она знала, что должна поговорить с Унсином. Вот только не информация ей нужна была, а свобода — не просила с ней в игры играть, не просила в тайны и заговоры посвящать. Она просто хотела вернуть всё назад и лишиться очередных проблем.

— Нека, — мягко поклонился ей Унсин. — Вот так встреча.

Она остановилась в шаге от него и сильнее сжала фотографию. Но стоило ей поднять глаза… Не поняла, почему передумала.

— П-приветсвую, — натянула она на лицо непринуждённую улыбку и незаметно для него сунула фотографию обратно в карман платья. — Увидимся за завтраком?

Стоило ему кивнуть, как она мигом пошла прочь. Унсин даже обернулся — не привиделось ли ему её появление, но девушка действительно неслась по оживлённому коридору и… зачем-то свернула в сад. А там... Воздух и правда был утренним, но он не приносил ни облегчения, ни свежести. Мысли всё равно кружились в голове, цепляясь одна за другую, не давая сосредоточиться. Так Некрия почти дошла до старой ивы, когда заметилаего.

Ноктифер стоял у дерева, прислонившись плечом к шершавому стволу. Он смотрел куда-то вдаль. Его лицо было таким же растерянным, как и её собственное. Он её не заметил, поэтому уйти для неё было единственным верным решением. И она уже почти сделала шаг назад, когда услышала голоса. Некрия обернулась и увидела их — короля с королевой. Они шли под руку, что уже само по себе было странным. Лили что-то говорила, жестикулируя свободной рукой, а на её лице была улыбка — почти настоящая. Маэль молчал, даже не кивал, но слушал.

Она не слышала их слов. Она видела только их — таких… таких... неправильных в этом утреннем свете. И вдруг поняла, что не может позволить им увидеть себя, поэтому развернулась и почти побежала к Ноктиферу. Он поднял голову, услышав шаги, но не успел даже удивиться её внезапному появлению.

— Нам нужно спрятаться! — выдохнула она, хватая его за предплечье. — Сейчас! Пожалуйста!

Он в непонимании перевёл взгляд ей за плечо.

— Но от кого?

— Просто, — она дёрнула его за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Я не могу, чтобы они увидели... нас.

Больше он не стал спорить, как и не задал лишних вопросов. Он просто позволил увести себя за иву и претворился её массивной ветвью.

Они стояли близко. Слишком близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, он чувствовал, как дрожит её рука, всё ещё сжимающая его руку. Оба молчали, глядя сквозь листву на то, как Лили и Маэль проходят мимо.

Лили всё ещё говорила и улыбалась. Некрия не знала, почему этот образ так пугает её. Может быть, потому что она никогда не видела их такими. А, может быть, потому что она боялась, что если они увидят её здесь, с ним, то это наваждение рухнет.

— Ты хотела, чтобы я спрятался... от своих родителей? — спросил он тихо.

Некрия растерянно опустила глаза — и в ещё большем смущении отвернулась к стволу дерева, ведь облик Ноктифера… она только сейчас заметила его полуобнажённый вид.

— Я н-не знаю, — сказала она наконец. — Я просто... не хотела, чтобы они нас видели.

Он смотрел на неё ещё несколько мгновений, потом медленно кивнул.

— Хорошо, — хмыкнул он, растирая то место, где ранее держала его Некрия. — Я понял.

Они стояли в тишине сада, и ветер шевелил их волосы, играл с краями её платья, касался лица Некрии, остывшего после того, как жар паники начал понемногу спадать. Она всё ещё смотрела на иву и от этого, говорить ей было куда легче.

— Вы не можете ходить по дворцу в таком виде, — сказала она почти виновато.

Ноктифер посмотрел на себя — на голые ключицы, на испачканную обувь, — и безрадостно усмехнулся.

— Очередной урок?

— Нам нужно… — она запнулась, подбирая слова. — Вам нужно привести себя в порядок.

— Тогда... Пойдём?

И она послушно последовала за ним тенью. Молча, отстранённо, но без единой попытки возразить. Когда они вошли в его комнату, он подошёл к шкафу, достал чистую рубашку, очередные брюки. Некрия же стояла у двери, в упор изучая стену.

— Ты можешь… сесть, — сказал он, пытается сгладить эту неловкость. — Я быстро.

Она кивнула, но не села. Продолжила стоять, глядя на свои руки, сжатые перед собой, и чувствовала, как внутри неё растёт напряжение. Смотрела в стену, на трещину в штукатурке, на пятно от старого сырого пятна, и пыталась не думать о том, что он стоит в нескольких шагах от неё почти голый. Она не смотрела, не хотела подслушивать, но слышала шелест ткани, звук застёгиваемых пуговиц, его спокойное дыхание.

— Всё.

Теперь он выглядел почти нормально. Почти как тот Ноктифер, которого она знала. Неспешно он подошёл к столу, взял листок, который нарочно выложил, и поднёс его к свету.

— Я не помню, откуда у меняэто.

Она перевела взгляд на его пальцы, сжимающие бумагу, и в удивлении приподняла брови.

— Это… — начала она, и голос её дрогнул. — Это мне дал Унсин.

Ноктифер перевёл на неё взгляд.

— Унсин? — переспросил он. — Зачем?

— Я не знаю. Он сказал, что это… что-то важное.

Ноктифер также неспешно перевёл взгляд обратно на бумагу.

— Я должна была найти ответы, — затараторила Некрия оправдываясь. — Но теперь я не знаю, хочу ли их знать. Меня вообще… меня вообще не спрашивали!..

Он нарочно смял листок и шагнул к ней. Некрия вздрогнула.

— Тогда… Позволь мне помочь.

Некрия едва заметно кивнула, потом ещё и ещё, а чуть погодя и вовсе сделала шаг вперёд и осторожно каснулась его руки. Он не отстранился. Но тишина не длилась долго. В дверь постучали, хоть и не вошли. Некрия вздрогнула, отступила на шаг.

— Я не планировала мешать, — донесся чуть насмешливый голос Лили. — Просто хотела сказать, что завтрак будет через час. И я надеюсь, вы оба будете на нём присутствовать.

Некрия посмотрела на Ноктифера, потом на дверь.

— Ты боишься её? — спросил он тихо.

— Не знаю, — вновь обернулась она на него. — Но она… видит больше, чем говорит.

Ляпнув даже не подумав, Некрия тут же прикрыла рот ладонью и в растерянности забегала взглядом по полу. Думать, думать, думать…

— Я нашла фотографию, — почти не соврала она, доставая из кармана украденную вещь. — Она… кажется, она как-то связана с запиской.

— Фотографию? — переспросил он. — Какую…

Некрия суетливо подошла к нему почти вплотную, чтобы даже стены не смогли разглядеть лиц на старом снимке, и протянула её Ноктиферу. Тот нахмурился, пытаясь сосредоточиться: он помнил, как нашёл фотографию в кабинете отца; помнил, как смотрел на неё не один раз; но он не помнил, как потерял её, — и вообще терял ли.

— А-а-а, я, кажется, обронил её, — протянул он неуверенно. — Не помню точно, кто вторая дама, но моя ба…

— Да, там Гохия, — зашептала она, косясь на дверь. — И… ты…больше никого не узнаёшь?

Он внимательно посмотрел на снимок и отрицательно мотнул головой.

— А ты?

Некрия вновь покосилась на дверь и кивнула, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от страха.

— Это… Берта.

— Берта? — переспросил он. — Та… там на обороте.

Она кивнула, чувствуя, как почти упёрлась в тупик.

— Берта и Гохия, — повторила она ещё тише. — Но… я не знала, что они… были знакомы.

Белая скатерть, тяжёлое серебро, хрусталь, ловивший скудный свет и разбрасывавший его по столу размытыми бликами — всё было куда торжественней обычного.

Переминаясь с ноги на ногу и явно не зная куда деть глаза от столь пристального внимания, Некрия пряталась в тени входа. Она чувствовала себя неподходящей и… неправильной даже для столь незначительного события, поэтому не знала, куда сесть, не знала, как себя вести, не знала, имеет ли право находиться здесь вообще.

Маэль уже занял своё место во главе стола. Лили неспешно усаживалась по правую руку от него. И хоть движения её были плавными, Некрия заметила, как пальцы королевы на мгновение дрогнули, задержавшись на его руке, прежде чем она отпустила её. Маэль на это никак не отреагировал, но Лили всё равно чему-то тепло улыбнулась и даже мельком, — до смешного хитро, метнула на него свой любопытный взор.

Морэн сидела молча. Она была единственной, кто не смотрел на Некрию — точно нарочно избегая «прислугу». Гохия, сидевшая напротив, взглянула на неё мимолётом и вновь перевела всё своё внимание на Лили. И во взгляде этом кроме зависти читалась разве что обида.

Унсин взял бокал, поднёс его к свету, рассматривая игру хрусталя, усмехнулся и сделал глоток. Он не смотрел на Некрию, но она чувствовала — он наблюдает, и наблюдает за всеми.

И Ноктифер. Когда она вошла, он чуть заметно выпрямился, улыбнулся и жестом пригласил её сесть рядом с собой. Некрия сделала шаг, второй… Она почти дошла до свободного места рядом с ним, когда голос Морэн остановил её своим безразличием.

— Опять?

Некрия застыла на месте: её плечи опустились, пальцы сжались в кулаки и тут же расслабились. Увидевший это Ноктифер, медленно перевёл взгляд с тарелки на Морэн, с Морэн на Некрию и, едва поборов отвращение к первой, всё же сказал:

— Она здесь по моему приглашению. Если у кого-то есть возражения, я готов их выслушать. Лично.

Некрия почувствовала, как все взгляды переметнулись с неё на него. Она не знала, что чувствовать — страх, облегчение, удивление. Лучше бы он вообще ничего не говорил.

Морэн медленно взяла приборы и, промолчав с минуту, всё же выдавила сухое:

— Как пожелаешь.

Ноктифер же не отвёл взгляда. И то ли с непривычки, то ли утро и правда было особенно-странным для каждого сидящего здесь — Морэн первая опустила глаза. Она отложила приборы, взяла бокал с водой, сделала глоток и откашлялась.

Некрия, всё ещё не веря в то, что произошло, медленно опустилась на место рядом с ним. Не смотрела на него — она прожигала взглядом свои руки, сжатые на коленях, и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит. Его рука под столом мягко коснулась её пальцев, из-за чего она замерла.

Завтрак продолжился. Слуги бесшумно разносили ароматные блюда, с разных сторон стало раздаваться то шуршание ног, то салфеток, то тихий смешок.

— Ты сегодня особенно молчалива, — негромко обратился Маэль к Лили. — Что-то случилось?

Лили подняла на него глаза и лукаво улыбнулась.

— Ничего, — ответила она. — Просто наслаждаюсь моментом.

Маэль не ответил, но его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем обычно. Он взял хлеб, отломил кусочек и макнул его во что-то тягучее. Гохия, с силой сжимавшая вилку, не заметила, как проткнула кусок птицы до лязга тарелки.

— Сегодня выдалось любопытное утро, — заговорил Унсин сам с собой, но так, чтобы все сидящие за столом услышали его речь. — Интересно, что принесёт нам вечер.

Никто не ответил, словно занят был чем-то своим, более важным. Лишь Морэн единожды чуть приподняла подбородок, словно готовая «что-то» оскорбить, но взгляд её, устремлённый на сына, выдавал ту её редкую уязвимость, которую за столом заметила только Некрия, — и то, потому что почти не притронулась к еде.

Когда завтрак подошёл к концу, все суетливо начали подниматься со своих мест. Некрия встала последней, чувствуя, как ноги её вновь стали подкашиваться.

— Спасибо, — сказала она тихо Ноктиферу, избавляясь от его руки. — За то, что…

— Я сделал это не для того, чтобы ты меня благодарила.

Она улыбнулась, задержалась, точно дожидаясь его, поэтому в коридор они вышли вместе. Некрия ощущала, как напряжение, копившееся внутри весь завтрак, начинает понемногу отпускать. Она перевела дыхание, и в этот момент мимо неё прошёл Маэль: уверенно и быстро, но когда поравнялся с Ноктифером, на мгновение замедлился:

— Зайди ко мне. Один.

Ноктифер кивнул, перевёл взгляд на Некрию, словно ожидая одобрения. Она чуть заметно кивнула, и этого правда оказалось достаточно.

В кабинете Маэля всё было по-прежнему — стопки документов, книг, диковинных вещей, — кто-то явно начал отправлять подарки заранее. Маэль сел за стол и разложил перед собой бумаги — те самые, которыми Ноктифер занимался последние дни: отчёты по северным провинциям, списки поставок, расчёты налогов.

— В третьей колонке ошибка. Проверь цифры, — говорил он сухо. — Это уже второй раз, когда ты допускаешь эту неточность.

Ноктифер кивнул, обещая исправить. Он слушал, но мысли его были заняты другим —её взглядом, её тающей улыбкой, тем, как она сжала его руку под столом. Он почти не слышал слов отца, только их звук, от которого клонило в сон.

И вдруг его взгляд упал на край стола. Там лежала стопка небольших карточек, размером с карманные часы.

Он протянул руку и взял одну из них, почти машинально, не думая. На ней оказалась свежая зарисовка, которую он чуть смазал пальцем, — силуэт искривлённого дерева, ветви которого тянулись к небу, как руки. Линии были лёгкими, будто их рисовала рука, привыкшая к самому тонкому перу. И внизу, маленькая подпись, почти неразличимая:«Лилия здешних вод».

Он перевернул карточку, но с другой стороны было пусто. Он взял следующую — пейзаж, поле, те же слова. Ещё одну — силуэт животного у водопоя. И снова — та же подпись.

— Что ты там нашёл? — голос Маэля вырвал его из оцепенения.

Ноктифер поднял голову, но не глаза. Он не знал, что сказать. Он не хотел говорить правду, но и лгать отцу было… опасно.

— Просто… старые рисунки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я и забыл, что матушка рисовала.

Маэль не сказал ни слова — просто кивнул и вернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Ноктифер же вернул карточку на место, положил на неё первый попавшийся документ и не заметил, как перебил отца:

— Я могу идти?

Маэль кивнул, не поднимая глаз. Но всё же добавил:

— Завтра жду исправленные отчёты.

Ноктифер вышел из кабинета спокойной и даже расслабленной походкой, но чем ближе он подходил к собственным покоям, тем больше его шаг походил на бег. В его спальне всё ещё был беспорядок — сам ведь запретил слугам переступать за порог. Поэтому найти что-либо — было тем ещё вызовом.

Перерыл шкафы, ящики, старые коробки, заглянул под кровать, в углы, где годами скапливалась пыль. Он почти потерял надежду, когда его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, задвинутое под кровать.

Это была старая шкатулка. Деревянная, потёртая, покрытая слоем пыли. Он вытащил её, сдул пыль и открыл. Внутри лежали десятки карточек. Все с рисунками. Все с подписью«Лилия здешних вод». Он не стал разбирать их —просто закрыл шкатулку, взял её и пошёл к ней.

Так, меньше, чем за пару минут, он пересёк сад, гостевой дворец и с грохотом ломился в знакомую дверь. Некрия открыла почти сразу, хоть и перепуганная до чёртиков.

— Я знаю, что значит«Лилия здешних вод», — сказал он хрипло. — Вернее, я знаю, кому принадлежат эти слова.

Он протянул ей шкатулку, зашёл в спальню и захлопнул за собой дверь. Пока он спешно расхаживал по спальне, она взяла её, открыла, и когда увидела рисунки и подписи, её глаза расширились от удивления.

— Я… уже видела такое, — прошептала она. — Я видела такие же рисунки.

Ноктифер остановился.

— Это невозможно.

— Я видела их!..

— Это тайное хобби моей матушки. Она рисовала их для себя. Никто не знал о них. Никто, кроме меня и отца.

Но Некрия, перестав скрывать испуг, отрицательно покачала головой.

— Я видела их, — повторила она. — Это точно… Это были они.

Ноктифер сорвался с места, подошёл к ней, шкатулку забрал, чтобы ещё раз перебрать её содержимое, но ничего не изменилось — буквы по-прежнему были на своих местах.

— Где? — спросил он почти беззвучно, возвращая шкатулку Некрии. — Где ты их видела?

Она подняла на него глаза — такие же растерянные, как и у него.

— В агентстве, — тихо сказала она. — У… Берты.

Некрия смотрела на потёртые ступени, на пыльные окна, за которыми угадывался знакомый беспорядок, на лужи, что не успевали просыхать и уже давно стали частью Агентства.

Ноктифер вышел из кареты первым. Он не оглянулся на неё, но задержался у открытой дверцы, подавая руку. Некрия перевела на неё взгляд, смутилась немного, словно даже не прикасаясь, чувствовала жар его пальцев. И опередив глупую борьбу с «нельзя» и «надо», положила свою ладонь сверху.

— Готова?

Некрия одним лёгким движением спрыгнула на землю, кивнула и потянула на себя руку. С сопротивлением столкнулась, — хоть и на долю секунды, и принялась приглаживать платье.

— Я рядом.

«Это не успокаивает», — так и хотелось ей сказать, но она лишь молча кивнула и одарила его едва заметной улыбкой.

Они вошли в агентство без единого звука, словно нарочно раскрывая своё намерение — воры ведь именно так поступают? Берта по-прежнему сидела за своим столом, барахла на котором, казалось, прибавилось с лихвой.

— Госпожа… Берта, — откашлялась Некрия. — Мы вернулись по поводу подарка для Владыки. Вы обещали найти что-то подходящее.

Берта даже не дёрнулась. Медленно она подняла на неё глаза и почти равнодушно, но с тоном, где оставалось место уважению, произнесла:

— Как скажешь.

— Но если мы помешали, только намекните.

Берта перевела на него замыленный взгляд, неспешно отодвинулась от стола и, выйдя из-за него, глубоко поклонилась Ноктиферу.

— Прошу прощения, — сказала она наконец. — Я имела дерзость не заметить вас в этом… печальном месте.

— Д-да не так уж ты его и запустила, — хмыкнула Некрия и тут же осеклась, увидев неподдельное раздражение во взгляде Берты. — Н-не буду мешать.

Некрия добежала до диванчика, смела в кучу всё, что мешало ей сесть и тихонько спрялась среди оставшегося бардака. Берта на это только вздохнула, повернулась к Ноктиферу и вновь поклонилась.

— Позвольте вас сопроводить.

Она прошла в соседнюю комнату, которая больше напоминала чулан. Ноктифер пошёл следом, даже умудрился что-то спросить — что именно, Некрия не расслышала. Да и не догадалась она, что сделал он это нарочно: чтобы Некрия, вставая с дивана, не сдала себя при первом же скрипе старой мебели.

Знала, что у неё мало времени, но её руки дрожали, а ноги не слушались. В последний раз такое было… всегда?

Она подбежала к столу — ничего. Ящики тумб — пусто или только бумаги. Проверила шкафы, полки, коробки, которые стояли в углах. Ничего. Уже почти потеряла надежду, когда её взгляд упал на старую вешалку, стоявшую у стены.

На ней по-прежнему висела одежда — это всегда было странным. Платья, костюмы, которые, казалось, никто не носил уже много лет. Одно из них было особенно старым — из тяжёлого хлопка, когда-то голубого, но теперь выцветшего до серого. Оно было не по моде, не по возрасту, не по фигуре — но когда-то оно явно было дорогим.

Некрия подошла к нему, провела рукой по ткани, а затем засунула руку в карман и что-то нащупала на самом дне. Это были зарисовки. Такие же, как в шкатулке. Те же линии, те же подписи.«Лилия здешних вод». Она не стала разглядывать их — она просто схватила их и сунула в свой собственный. А обернувшись — заметила, что оставила беспорядок.

Платье сбилось, поэтому она попыталась поправить его, но руки дрожали, и она только хуже запуталась в ткани. А когда услышала шаги, замерла, вновь засуетилась и… Их взгляды пересекли, но Берта сочла нужным не задерживаться на ней дольше положенного — к столу подошла, вытащила товарный чек с уже подготовленным текстом и печатью, и протянула его Ноктиферу.

— Надеюсь, мой жалкий вкус пришёлся вам по… душе.

Некрия оббежала её, спряталась за мужской спиной, а потом и вовсе шмыгнула к двери.

— Я выскажу свою благодарность позже, — учтиво кивнул Ноктифер, беря листок, — а пока прощу прощения, мы изрядно задержались.

Берта вновь поклонилась и не смела поднять головы, пока Ноктифер не вышел за порог. Она знала, что Некрия задержится — как бы девчонка не глупила, вперёд королевской семьи точно бы не полезла. Поэтому была довольно громкой, сказав ей, стоило тяжелым шагам стихнуть:

— Скажи лучше по-хорошему — что вам было нужно?

Некрия лихорадочно затеребила ткань платья и отступила на шаг — порог переступила.

— Я лишь выполняю свою работу.

— Работа, — приподняла бровь Берта. — Да. Конечно.

Некрия выбежала из Агентства и едва не врезалась в карету. Уже потянулась к ручке двери, Ноктифера не заметив, когда почувствовала, как его рука мягко, но настойчиво коснулась её запястья. Она замерла, обернулась, и… рассмеялась.

— Не в карету, — сказал он тихо. — Пока рано.

Улыбка исчезла, она нахмурилась, не понимая. Он же отпустил её запястье, но его пальцы всё ещё почти касались её ладони.

— Нам нужно подумать, — продолжил он почти монотонно. — Место, где мы можем побыть вдвоём… Где нас никто не услышит.

— Я… я знаю одно, — сказала она, стараясь, чтобы голос не выдавал волнения. — Оно… непопулярное, но хорошее. И т-там тихо!..

— Тогда веди.

Ноктифер отдал приказ кучеру, а сам последовал за ней через узкие улочки, петляющие между старыми домами, мимо закрытых лавок и пустующих двориков. Так вскоре она привела его к маленькой кофейне, затерянной в лабиринте переулков. Старая, едва сводившая концы с концами, но, к удивлению Ноктифера, и правда уютная.

— Здесь редко бывают гости, — толкнула она дверь плечом, чувствуя, как его взгляд скользит по её шее. — Хозяин… он не будет мешать.

Они сели за столик в углу — подальше от окна, подальше от двери, подальше от света. Кофейня была пуста, только хозяин дремал за стойкой, поэтому из-за царившей тишины Некрия, к сожалению, слышала даже собственное дыхание.

Она сама сходила за стойку. Сама выбрала чашки, налила что-то из чайника и на свой вкус отобрала несколько наисвежайших кексов в виде лапок маленького зверька. Поставив всё перед Ноктифером, она сунула руку в карман и замялась.

— Я не знаю, как говорить с вами о том, что мы нашли.

— Я не знаю, как говорить с тобой вообще.

Некрия хмыкнула, опустила глаза и начала выкладывать на стол всё, что нашла у Берты: зарисовки, листки, смятые бумаги. Она раскладывала их аккуратно, стараясь не смотреть на него, стараясь не думать о том, что они сейчас делают. А он всё продолжал прожигать её внимательным взглядом. Только уже не украдкой, а с вызовом что ли. И если бы она продолжила молчать, то в какой-то момент, — он мог бы поклясться, забылся и сорвался с места.

— Они такие же, — сказала она тихо. — Но… другие.

Как же он себя пересилил, чтобы наклониться и перевести взгляд на рисунки. Но линии и правда были неровными, почти дрожащими, как будто их рисовала неуверенная в себе рука. Подписи были теми же —«Лилия здешних вод», — но почерк был другим — более неаккуратным.

— Это не матушка, — сказал он глухо, откинулся на спинку стула и потёр левый рог. — Похоже, но-о-о что-то не…

— Некрия! — воскликнул незнакомец, ставя корзину со специями на стол. — Давно тебя не было! Как…

Некрия увидела, как взгляд Ноктифера, скользнувший по её лицу, остановился на гриме.

— Простите, — убрала она волосы за ухо, — вы, наверное, ошиблись. Я здесь впервые.

Грим замер на мгновение, его глаза расширились от удивления. Он перевёл взгляд с неё на Ноктифера и обратно, а потом расплылся в безобразной улыбке.

— По-о-о-онял! По-о-о-онял!

— Он знает тебя, — как-то обиженно буркнул Ноктифер и отпил из кружки.

Она кивнула, чувствуя, как её щёки заливает жаром.

— Он… он просто знакомый. Я часто приходила сюда п-по поручению...

Ноктифер смотрел на чашку ещё мгновение, потом медленно кивнул и взял одну из карточек, лежащих на столе. На ней было изображено кривое, почти гротескное животное — с длинными ногами и непропорционально большими ушами, стоящее на фоне странного, искажённого пейзажа.

— Это похоже на то, что я видела в детстве, — прошептала она мягко. — В отдалённых местах, где я выросла. Там было много таких… странных созданий.

Он посмотрел на неё с любопытством.

— Ты выросла в отдалённых местах?

Она кивнула, в сотый раз краснея. А он просто взял следующую карточку — с изображением старого, покосившегося дома, стоящего на краю поля.

— А это? — спросил он, протягивая ей карточку.

Она взяла её, пальцы тут же дрогнули.

— Это похоже на дом, в котором я жила. Он был таким же… кривым, как… клюка.

Некрия взяла следующую карточку, потом ещё одну. Она раскладывала их на столе, пытаясь найти закономерность или найти общие черты. Но чем больше смотрела на них, тем больше понимала — это не просто рисунки, которые кто-то делал от скуки. Не просто старые бумаги, которые пылились в кармане забытого платья. Это было что-то другое и что-то до… омерзения личное. Что-то, что заставляло её внутренне сжиматься и чувствовать, как внутри неё разрастается почти болезненное узнавание.

— Украла, — прошептала она с разрастающейся нездоровой улыбкой на губах. — Я украла её жизнь.

Агентство выглядело иначе: не таким запущенным и не таким пыльным — но уже чувствовалось, что время здесь беспощадно. Некрия сидела на низкой табуретке у стены, сжимая в руках лист бумаги и угольный карандаш. Ей было лет четырнадцать — худая, с острыми коленями, с волосами, которые вечно лезли в глаза, и с таким испуганным выражением лица, будто она ждала, что её вот-вот выгонят за дверь.

Берта стояла за своим столом, который тогда был почти пустым. Она смотрела на девчонку безжалостным взглядом, скрестив руки на груди.

— Пиши, — приказала она безразлично. — С самого начала: имя, место рождения — всё, что сможешь вспомнить.

Некрия судорожно сжала карандаш, уставилась на чистый лист и замерла. Она провела пальцами по бумаге, будто пыталась нащупать слова, но они не приходили. Тишина затягивалась, и чем дольше она молчала, тем тяжелее становился взгляд Берты.

— Я… — начала она и запнулась. — Я не помню, как звалось дерево за домом. Но-о-о оно там было!.. Большо-о-ое! С к-корявыми вет… вями…

Берта медленно выдохнула.

— Ты не можешь не помнить собственную жизнь.

Некрия подняла на неё глаза, полные детской растерянности.

— В этом и проблема, — сказала она тихо. — Ведь эта жи…

Берта резко подошла ближе и на одном дыхании, словно пытаясь заглушить что-то неприятное, выпалила:

— Безымянный!.. Такое имя ты дала осокорю!..

Некрия сжала карандаш так, что он чуть не треснул.

— Но я… — сказала она чуть громче и тут же, сдавшись, вздохнула. — Я помню поле. Я помню траву, которая резала ноги. Я помню, как бежала по… полю, и оно было таким зелёным, таким… н-немягким.

Берта прищурилась.

— Акосо.

Некрия кивнула, чувствуя, как внутри неё что-то дрожит.

— Я помню, как я плакала. Я помню, как мать…

Она замолчала, потому что на деле не помнила собственную. От этой мысли должно становиться… холодно, но она не чувствовала ровным счётом ничего.

— Имя того, кто просил тебя собрать акосо?

Некрия замерла, пытаясь вспомнить. Что-то смутное, что-то… сложное…

— Нет, — сказала она наконец. — Я только помню, что он… был?..

— Это хорошо, — медленно кивнула Берта. — Некоторые вещи лучше не помнить.

— Но я… — замялась она и стала тише. — Я могу оставить себе хотя бы имя? Просто Лилиан… Оно… оно как будто не п-подходит такой…

Берта побелела. Она выпрямилась, из-за чего Некрия невольно отшатнулась.

— Как ты?.. — переспросила Берта не своим голосом. — Где ты слышала это имя?

Некрия растерянно заморгала, не понимая, что происходит.

— Я… я нашла его в документах. Там было много имён, но это… это запомнилось. Оно такое… необычное для здешних мест.

Берта подошла к ней вплотную.

— Не смей!.. — пригрозила она ей. — Это имя!.. Ты его не слышала, ты его не видела, ты его не знаешь. Поняла?

Некрия кивнула, впервые за последние сутки ощущает настоящую опасность. Холодок пробежал по горлу и растворился в зоне лопаток только после того, как Берта отступила на шаг, а её лицо снова стало спокойным и почти безразличным.

— Ты будешь работать у меня, Некрия, — сказала она чуть громче. — Ты никогда, слышишь, никогда не будешь искать ответы на вопросы, которые тебе не задавали.

Наше время

Карета мерно покачивалась на ухабах, убаюкивая Некрию. Она сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие мимо улицы, но не видела их. Перед её внутренним взором всё ещё стояли рисунки. Эти чёртовы каракули…

Она не заметила, как Ноктифер наблюдал за ней всю дорогу. Не заметила, как его пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались, будто он хотел протянуть руку, но не решался. Не заметила, как он отвёл взгляд, чтобы не смущать её, и как снова посмотрел — украдкой, но жадно, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку её профиля.

Он утаил… Вернее, она не услышала, а он не стал её теребить новой догадкой —не сказал ей о карточке. Да, очередной рисунок, но на этот раз не случайный: две фигуры, когда-то… явно существовавших. Он спрятал его во внутренний карман, поближе к сердцу, и решил, что разберётся с этим сам. А если, вдруг, не выйдет — подумает над попыткой вновь.

Очередное державу: остановка, протянутая рука, ожидание.

— Я подготовлю план занятий на завтра, — сказала она отстранённо. — Постараюсь успеть к обеду.

Так, в своих мыслях, она ушла в сторону гостевого дворца. Ноктифер смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в тени арки. Потом развернулся и направился к главному дворцу. Он не сказал ей, куда идёт, — хотя она бы всё равно не услышала, да и дорога оказалась не такой дальней.

К слову, ни кабинет, ни его хозяин не изменяли традициям — работа, работа, работа с перерывами на тщетные празднества. Маэль что-то методично писал в одном из документов, когда Ноктифер спросил разрешения войти. Он не поднял глаз, не предложил сесть, он даже не сделал паузу. Да и Ноктифер не стал ждать приглашения. Он опустился в кресло напротив — не потому что хотел бросить вызов, а потому что стоять ему было тяжело: ноги гудели после долгой дороги, а голова была слишком полна мыслей, чтобы думать о приличиях.

— Я забыл о твоём задании.

Маэль кивнул, не отрываясь от бумаг.

— Не уверен, что в ближайшие дни найду время для правок.

Маэль снова кивнул.

— Но ещё при прошлой проверке я заметил кое-что в поставках, — продолжил Ноктифер. — Там есть закономерность. Если её использовать, можно сократить расходы на четверть.

Перо остановилось. Маэль медленно поднял голову и смотрел на сына дольше, чем обычно. Потом отложил перо.

— Продолжай, — сказал он ровно.

Ноктифер сделал глубокий вдох.

— Отец, многих ли доверенных лиц ты сменил за годы правления?

Ни тени удивления, ни раздражения не было на лице Маэля.

— Странный вопрос.

— Резонный, — не отвёл взгляда Ноктифер. — Я лично не припомню ни души, но при этом есть чувство, словно знаком с одним заочно.

Маэль молча придвинул к себе отложенный документ, но писать не спешил.

— Ты спрашиваешь напрямую.

— Я не знаю, как спросить иначе.

— Если бы ты знал, что спросить, ты бы давно это сделал.

Ноктифер не понимал, что это значит. Он не знал, что стоит за этими словами. Но догадался, что отец что-то скрывает.

— Почему я не помню? — спросил он тихо. — Что случилось?

Маэль сменил перо, перелистнул страницу и вернулся к письму.

— Это нормально.

— Это не нормально.

Всё также без эмоций Маэль сменил перо на печать.

— Для того, кого ещё не было в помине — нормально.

Молча Ноктифер полез в нагрудный карман и, вытащив карточку, положил её прямо на документы.

— Кто он? Я точно его…

— Значит с девушкой уже разобрался, — на мгновение перевёл свой взгляд Маэль с документа на рисунок. — Однако ты не должен искать ответы в чужих жизнях.

— А если я уже нашёл?

Маэль откинулся на спинку кресла: кончики рогов в свете настольной лампы блеснули особенно зловеще. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались — жест, который Ноктифер видел впервые.

— Тогда тебе придётся решить, что с этим делать.

Ноктифер смотрел на отца, и в его взгляде был вопрос, который он не задал. Маэль смотрел на сына, и в его взгляде был ответ, который он не дал. Бесполезно.

— Я могу идти?

Маэль кивнул и вернулся к бумагам. Перо снова заскрипело по строке.

Ноктифер встал, забрал рисунок, к двери подошёл и уже взялся за ручку, когда решил обернуться: но Маэль по-прежнему был занят бумагами.

День был длинным — слишком длинным, чтобы его можно было просто забыть, и слишком коротким, чтобы успеть понять всё, что он принёс. Ужин давно начался. Слуги сновали по коридорам с подносами, из столовой доносился приглушённый звон приборов, и всё во дворце шло своим чередом.

Но Некрии за столом не было. Ноктифер заметил это сразу, хоть и долго не хотел признавать очевидное. Пустое место давило на него всю трапезу. И когда ужин подошёл к концу, он не стал дожидаться десерта. Просто встал, коротко извинился и вышел.

В отличии от Некрии, Ноктифер не взял еду, — не подумал. Он просто шёл к цели, не видя и не размышляя наперёд, ведь единственная мысль о её повторном побеге… На этот раз он воспринял бы его иначе.

Не постучал, а просто толкнул дверь и вошёл: Некрия сидела на полу спиной к кровати, поджав под себя ноги и обложившись бумагами. Они были везде — на коленях, на вещах, парочка даже на стене. Смятые, перечёркнутые, пустые. На некоторых виднелись обрывки фраз, на других — только линии, которые ни к чему не вели. Когда он вошёл, она подняла на него удивлённые глаза и натянуто улыбнулась.

— В-ваше высочество, — голос её прозвучал слишком легко для того, что она чувствовала. — Я пропустила ужин. К-какая жалость.

Ноктифер, что только после увиденного смог перевести дыхание, плечом упал на дверной косяк и скрестил руки на груди.

— Что ты делаешь?

— Работаю, — она пожала плечами, будто это было очевидно. — План занятий. Помните, я говорила?

Он подошёл ближе. Опустил взгляд на листы, которые лежали у её ног. На одном было написано что-то про «влияние» и тут же зачёркнуто. На другом — про «репутацию» и снова перечёркнуто. На третьем — игра, напоминавшая лабиринт.

— Это не похоже на план.

Она безрадостно усмехнулась.

— Это… попытка.

Ноктифер присел перед ней на корточки, подобрал один из черновиков и тихо вздохнул.

— Может, тебе стоит отдохнуть?

Она покачала головой.

— Я не устала.

— Ты выглядишь уставшей.

— Я выгляжу как очень ответственный служащий. Э-э-это разные вещи.

Он без улыбки посмотрел на неё ещё мгновение, потом сказал:

— Пойдём немного прогуляемся.

Она подняла на него глаза и с сожалением отвернулась, чтобы взять новый лист.

— У меня слишком много работы. Я… я вообще хотела лечь пораньше.

Что-то внутри кольнуло — может у него, а, возможно, у обоих сразу, ведь лица их почти синхронно выдали одну эмоцию — досаду. И если Некрия готова была вот-вот сдаться, лишь бы её больше не беспокоили, то Ноктифер был настроен решительно.

— Тогда я останусь.

Она нахмурилась.

— Что?

— Я останусь, — повторил он. — Если ты не хочешь, чтобы я был в комнате, я буду у двери.

— Это… — начала она и запнулась. — Это неприлично.

— Возможно.

— Ваше высочество…

— Нокт.

Она тут же подавила улыбку — не меняется, но промолчала.

— Я вернусь утром, — сказал он, вставая с пола. — И мы вместе подумаем над нашим планом.

И он правда развернулся и вышел. Дверь за собой закрыл, а потом Некрия услышала, как он прислонился к стене. Слышала, как протяжно выдохнул и, кажется, влепил себе по лицу.

Ночь же пришла быстро. Слуги давно разошлись по своим углам, коридоры опустели, и только редкие тени сновали по стенам. Не слышно было даже насекомых, что говорить о ночных птицах, — а они и правда существовали.

Ноктифер сидел на полу, вытянув перед собой ноги и запрокинув голову. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Потерял счёт. В этой тишине минуты текли медленно, и в каждой из них он успевал передумать сотни мыслей.

Он сидел здесь, потому что не мог уйти. Потому что где-то там, за этой дверью, была она. И он не мог оставить её одну — не после всего, что случилось, не после того, как увидел её на полу с этим затравленным взглядом, который она так старательно прятала за улыбкой.

Но дело было не только в этом. Он думал. И чем больше он думал, тем яснее понимал одну простую вещь: ответы нужны в первую очередь ему самому.

И если живой не хотел с ним говорить, то почему бы не попытаться узнать всё у места, где всё началось? Только надо быть тихим. Очень тихим.

Он уже почти решился. Уже поднялся на ноги, уже сделал шаг к двери, когда она открылась сама: Некрия вышла в коридор и вздрогнула, увидев его. На мгновение в её глазах мелькнул страх, но потом она узнала Ноктифера и выдохнула, прижав руку к груди.

— Ваше высочество, — прошептала она, тяжело дыша. — Вы меня напугали.

Ноктифер окинул её взглядом, пока та извинялась: растрёпанные волосы, усталые глаза, тонкий халат, в который она куталась. Она выглядела так, будто не спала уже несколько дней.

— У меня есть предложение, — прошептал он. — Сомнительное, однако, возможно, занятное.

Она вопросительно склонила голову на левое плечо.

— Фотография, — шагнул он к ней и склонился губами к уху. — Я тогда нашёл её случайно, но…

Он сделал паузу, то ли подбирая слова, то ли для того, чтобы подольше вот так едва касаться носом её виска.

— Мне кажется, там есть ещё что-то, что мы не заметили.

— Вы предлагаете…

— Пока никто не видит.

Некрия обронила вздох, Ноктифер прикрыл глаза.

— Это… — прошептала она. — Это очень плохая идея.

— Я знаю.

— Нас могут поймать.

— Знаю.

— Это может быть опасно.

— Знаю.

Уголок её губ чуть заметно дрогнул.

— Так ты идёшь? — ещё ближе склонился он губами к мочке её уха.

Она вздрогнула, но не из-за страха или неприязни. Прохладными пальцами обхватила себя за талию и… решительно обернулась на него, своим носом коснувшись его, чтобы прошептать:

— Только если вы прикажете.

Дверь в кабинет Маэля была не заперта: никто не посмел бы войти к Владыке без его ведома. Это была не беспечность, а уверенность: страх — лучший замок.

В полумраке угадывались стеллажи с книгами, массивный стол, кресла. Всё было на своих местах, хоть и пряталось под покровом ночи.

Ноктифер не стал тратить время на осмотр. Он сразу подошёл к столу отца, без церемоний опустился в кресло и начал рыскать по ящикам. Он не боялся, — или делал вид, будто не боялся.

Пока он вынимал папку за папкой, Некрия в ужасе стояла у двери, не в силах отойти от двери. Поэтому первым, что оно осмотрела, было подобие мусорного ведра у самого выхода.

— Что ищем? — спросила она тихо, подходя ближе.

— Всё, — бросил он, не отрываясь от ящика. — Всё, что не так лежит.

Он вытащил кожаную папку и бросил её на стол. Некрия раскрыла её, начала перебирать листы — счета, отчёты, списки поставок, — иными словами «ничего сносного». Вторая папка. Третья. Четвёртая. Некрия проверяла за ним каждую — быстро, но внимательно, ища хоть что-то знакомое.

Бумаги летели на стол, шелестели, мялись под пальцами. Ни о какой тишине уже речи не могло быть.

— Здесь ничего нет, — прошептала она, откладывая очередной лист.

— Есть, — отрезал Ноктифер, вытаскивая следующую папку. — Должно быть.

Вскоре стол превратился в отвратительную кашу из бесполезной макулатуры, а Некрия перестала успевать за Ноктифером.

И вот, когда он вытащил последнюю папку — тонкую, почти пустую, — его пальцы задержались на дне ящика. Что-то было не так. Дерево звучало… глухо. Он постучал. Пусто. Он нажал — и дно поддалось.

Некрия заметила, как его спина напряглась, как пальцы вцепились в край ящика.

— Ваше высочество?

Он смотрел вниз, туда, где под деревянной крышкой открывалась тонкая, почти плоская кипа бумаг.

Некрия на цыпочках обошла стол и заглянула через его плечо: бумаги были не такими, как всё остальное в этом кабинете — пожелтевшие, с обтрёпанными краями, с печатями, которые уже почти не читались, с подписями, которые расплывались, как чернильные кляксы.

Ноктифер взял первую. Развернул.Свидетельство о происхождении— такое же, как те, что выдавали при появлении на свет, только почти ветхое. В графе«Начало рода»стояло два имени. Первое —Бертаника. Второе —Вэйлон. Оба были выведены разными почерками. В графе«Дитя»—Лилиан.

— Лилиан? — прошептала Некрия, читая через его плечо. — Ли-ли?..

Ноктифер кивнул.

Вторая бумага.Доклад о перемещении.Сухой, хоть и понятный язык.«В связи с невозможностью дальнейшего пребывания… передана под опеку… в поместье Тёмных вод… под попечительство госпожи Гохии и господина Вэйлона…»

И подпись — размашистая и незнакомая.

Третья. Ещё одна запись о рождении — и тоже Лилиан. Только в графе о родстве вместо Бертаники указана была«Гохия».

Четвёртая —медицинская справка.«Отсутствие чувствительности стоп. Множественные резаные раны. Лечение безрезультатно».

Пятая. Шестая. Всё одно и то же — разные даты, разные врачи, но один диагноз: стопы Лилиан не чувствовали боли, и никто не мог понять почему.

— Акоса… — прошептала Некрия, прикрыв рот рукой. — Не может…

Ноктифер перебирал бумаги одну за другой, его пальцы дрожали. Некрия читала через его плечо, едва успевая за скоростью, с которой он откладывал прочитанное. Она видела, как меняется его лицо. Как напрягаются скулы, как взгляд становится тяжелее.

Седьмая. Восьмая. Девятая. Списки. Выписки. Имена. Даты.

И среди этих бумаг —письмо в конверте. Конверт был открыт, края надорваны. Ноктифер вытащил листок. Развернул.

«Докладываю о том, что седьмого числа в собственном доме было найдено бездыханное тело некого господина Вэйлона из рода Тёмных вод. Личность установлена по остаткам одежды и перстню с родовым гербом. Подозреваемые не установлены».

Ноктифер перевернул листок. На обороте была приписка — торопливая и чуть кривоватая.

«Тело передано в поместье Тёмных вод его супруге госпоже Гохии. Двое тёмных — Лилиан и Унсин остались под её опекой. Дальнейшее расследование прекращено по личному распоряжению хозяйки дома».

И подпись.

Ноктифер положил листок на стол, чтоб протереть глаза — до конца те терпели темень.

— Это… — прошептала Некрия, но он перебил.

— Бред собачий.

Она посмотрела на него и снова начала перебирать бумаги. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. Справки. Доклады. Что-то о переездах. Что-то о лечении. Что-то о том, что девочка плохо спит. Что-то о том, что она отказывается есть. Что-то о том, что в итоге Лилиан была поймана слугой, в попытке сбежать.

Тринадцатая. Список. На нём были имена, написанные разными почерками. И лишь одно из них перечёркнуто.

Четырнадцатая — ещё одна бумага. Не справка. Не доклад. Просто листок. На нём был кривой рисунок жабы. И подпись:«Лилия здешних вод».

Пятнадцатая: ещё один список. Имена. Даты. Места. Она не успевала читать.

Шестнадцатая: справка о том, что девочка была в тайне рождена на Болотистых берегах.

Семнадцатая. Восемнадцатая. Девятнадцатая. Двадцатая.

Она перебирала их одну за другой, и в какой-то момент перестала понимать, что читает. Бумаги сливались в одно сплошное пятно. Имена, даты, диагнозы, списки, доклады. Даже чеки!.. Чеки там были!..

А потом она увидела ещё одну. Последнюю.Короткий доклад:«Наблюдение за Бертаникой продолжается. Существование непримечательное, работает круглосуточно в собственном агентстве. Примечание: тёмная отказывается носить новое. Причина неизвестна».

Некрия чуть сильнее сжала лист.

— Берта, — прошептала она. — Да что это во…

Ноктифер откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и закрыл глаза.

— Мы должны уходить.

Она кивнула. Начала собрать бумаги, и те, как назло, стали сыпаться из её рук. Принялась подбирать их, сгребала в одну кучу и… вновь застыла, наткнувшись на записку, которая явно была из их времени: и цвет листа, и свежесть чернил.

Едва дотронувшись, она отпряла от неё, как от огня и затеребила Ноктифера за рукав. Тот прищурился, к ней сполз, чтобы вслух прочесть короткое:

— Этой информации достаточно, сын?

Даже цвет его рогов казался серым от усталости. Всю ночь он не спал, и сейчас, глядя в тарелку, чувствовал, как чудом удерживает внимание на нескольких бордовых ягодах, посыпанных сахарной пудрой.

На этот раз Некрия сидела напротив. И выглядела она не лучше — бледная, растерянная и совершенно... неголодная. Она не смотрела на него, а смотрела в свою тарелку, однако всё равно её не видела.

К счастью ли, за столом не было ни Морэн, ни Гохии. Благодаря их отсутствию, атмосфера за столом была спокойней обычного, хоть и спокойствие это было обманчивым. Возможно, всё дело было в Унсине, что расхаживал вдоль фресок, рассматривая их с праздным любопытством.

— Ты сегодня задумчив, — отложил вилку Маэль и взглянул на сына. — Что-то случилось?

Ноктифер поднял на него глаза: взгляд отца был почти безразличным — но где-то в самой глубине тёмных зрачков что-то вдруг треснуло.

— Ничего особенного, — ответил он. — Просто дурной сон.

Маэль кивнул и вернулся к еде. Некрия, всё ещё не поднимавшая глаз, почувствовала, как его взгляд на мгновение задержался на ней. Она сжала пальцы под столом и задержала дыхание, чтобы подавить дрожь в плечах. Но всё равно вздрогнула, стоило Лили подняться со своего места, а следом за ней последовал и Маэль. Лишь Унсин, словно нарочно, не спешил покидать зал.

— Нам нужно решить, что делать, — голос Ноктифера раздался прямо над её ухом, из-за чего она беззвучно вскрикнула. — Времени не так много, дворец уже начал готовиться к празднику.

— В-вы правы, — тихо отозвалась она, вставая. — П-предлагаю вернуться в агентство. Может быть, мы что-то упускаем или… Я постараюсь поговорить с Бертой.

Без поклонов, без прощаний — напрочь проигнорировав Унсина, они спеша направились к выходу. Дошли почти до ворот, где ждала карета, когда неожиданно столкнулись с королевой: спиной она прислонилась к дверце, и бездумно водила мысом дорогой туфли по влажной траве.

— Не думала, что слуги так скоро передадут мою просьбу, — сказала она, не поднимая глаз.

Некрия метнулась на Ноктифера, потом снова на Лили.

— Простите, матушка?

Лили чуть склонила голову набок, но взглянула не на сына, а на Некрию.

— День рождения моего мужа — грандиозное событие. Даже слуги должны быть при параде. Поэтому твоим стилем... — она сделала паузу, оглядев Некрию с головы до ног, —… я хочу заняться лично.

— Матушка, при всём…

— Моё время расписано по секундам.

Она открыла дверцу кареты и, игнорируя сына, жестом пригласила Некрию внутрь. Та же в панике посмотрела на Ноктифера: он сделал шаг вперёд, чтобы пойти с ними, но Лили остановила его одним движением руки.

— Лишние уши нам не нужны.

Некрии пришлось подняться в карету, а следом, словно обрывая все пути отступления, зашла и Лили. Дверца закрылась. Кучер тронулся.

Карета мерно катилась по мостовой, ни на секунду не отпуская Некрию из своих лап. Роскошный салон, приятный аромат воска, даже звуки певчих птиц слышались Некрии!.. А напротив — Лили. И хоть отвернись, хоть глаза закрой — королева от этого не исчезнет.

— Ты сегодня молчалива, — сказала наконец Лили. — Обычно... находишь, что сказать.

Некрия вздрогнула.

— Я... просто задумалась, ваше величество.

Лили чуть улыбнулась уголком губ.

— Как давно ты работаешь в этом странном месте?

— Достаточно давно, — сказала она уклончиво. — Я... плохо помню точную дату заключения договора.

Лили перевела на неё взгляд и внимательно оценила дрожащие уголки её губ.

— «Точная дата», — повторила Лили. — Странное словосочетание для работы, которая, судя по всему, была у тебя единственной.

Некрия сглотнула.

— Я не... — начала она, но Лили ласково перебила её.

— Мне просто... любопытно.

Некрия зачем-то кивнула.

— Та-а-ак... у тебя есть семья?

— Нет.

— Совсем никого? — Лили чуть наклонила голову. — Ни матери, ни отца, ни брата, ни сестры?

Некрия замерла.

— Я... рано лишилась всего, — сказала она тихо. — Так вышло.

Лили смотрела на неё ещё мгновение, а потом отвернулась к окну.

— Понимаю, — сказала она, словно потеряв весь интерес. — Одиночество — странная вещь. Оно либо закаляет, либо ломает. Иногда — и то, и другое одновременно.

Карета остановилась. Лили вышла первой, Некрия последовала за ней — в тот самый бутик, где она уже была с Ноктифером. Видимо, это было одно из популярных и донельзя дорогих мест. Да и клиентов, — наверняка, по той же причине, нигде не наблюдалось.

Хозяйка выбежала навстречу, но Лили равнодушно прошла вглубь зала и заскользила пальцами по тканям.

— Вот это, — сказала она, вытаскивая платье песчаного цвета. — И вот это. И то, что висит у окна.

Некрия осторожно отступила к тени стеллажа со шляпками.

— Иди сюда.

Некрия покорно подошла. Лили приложила платье к её фигуре, чуть склонила голову набок и прищурилась.

— Неплохо, — кивнула она. — Тебе идёт.

Она передала платье хозяйке и взяла следующее — малиновое.

— А это?

— Кра… красивое.

— Примерь.

Некрия взяла платье и закрыла за собой шторку. Спрятавшись за ней, она тут же прижалась к стене. Ткань соскользнула с её рук — они тряслись. Некрия бы и не прочь следом упасть, но там, за мнимой преградой, такого её поступка не оценят. Да и Лили ещё во дворце дала понять о времени.

Она вышла из примерочной примерно через минуту. Лили стояла у зеркала, держа в руках ещё одно платье — светло-голубое с открытыми плечами.

— Недурно, — сказала она, глядя на Некрию. — Но и не идеально.

Некрия не решалась поднять глаз.

— А как тебе это? — спросила Лили, чуть качнув светло-голубое платье.

Чудом и лишь на долю секунды Некрии удалось перебороть себя и взглянуть в сторону Лили.

— Оно... — начала она и запнулась. — Оно красивое.

— Но? — Лили чуть подняла бровь.

— Но не моё.

Лили улыбнулась — почти по-настоящему.

— Иногда то, что не наше, оказывается самым нужным, — хмыкнула она. — Мы просто этого не знаем.

Королева вернула платье хозяйке и подошла к Некрии ближе. Наклонилась, будто поправляя складку на её плече, и как бы невзначай обронила:

— Как ты думаешь, можно ли простить того, кто тебя не замечал? Даже... Допустим, если он изменился.

Некрия растерянно уставилась на пуф.

— Это так, — иронично покачала головой Лили. — Мысли вслух.

И вдруг Лили замерла: её взгляд скользнул по улице, по окнам, по прохожим — и остановился. Она чуть улыбнулась, а затем обернулась к Некрии.

— А он нетерпеливый.

Некрия обернулась: за стеклом, на улице, стоял Ноктифер. Когда их взгляды встретились, он растерянно отлип от витрины, отвернулся, но уходить не спешил.

— И когда ты собиралась мне рассказать?

Некрия замерла.

— О чём вы?

Она обернулась на Лили, на её улыбку, на её взгляд — и вдруг ей показалось, что та знает.Всё— до мельчайших подробностей. Тем более, когда это коснулось самого драгоценного — воспоминаний.

— Я... — начала Некрия не своим голосом. — Я не хотела... Я не знала... Про... пр... стите...

Слёзы подступили к горлу, ноги задрожали. Она рухнула на колени — прямо там, в бутике, среди платьев и зеркал, — и закрыла лицо руками.

— Простите меня, — прошептала она. — Я н-не хотела. Я не знала. Я... я не хотела быть вами. Я!.. я говорила Берте, но она!.. Я лишь... Я!..

Тишина. Некрия слышала только собственное дыхание и стук собственного сердца. Она не смела поднять глаза. Не смела посмотреть на Лили. Не смела дышать. Она только плакала и плакала, словно ища в этом жесте спасения.

Лили присела перед ней. Пальцами она коснулась её подбородка. Мягко, но настойчиво подняла её лицо. Некрия... ей пришлось открыть свои заплаканные глаза: Лили смотрела на неё уже без улыбки и насмешки.

— Прикуси язык.

Лили стояла посреди затхлого помещения, скрестив руки на груди, и смотрела на Берту сверху вниз: не как королева на подданную, а, скорее, как судья на обвиняемую.

— Не перестаёшь удивлять.

Берта, стоявшая у своего стола и державшаяся ладонями о его столешницу, ничуть не изменилась в лице.

— Не понимаю о чём вы, ваше....

— Сбор трав? — Лили чуть подняла бровь. — Громогласная птица под крыльцом? Тенистый берег? Изен?

— Я дала ей жизнь.

— Жизнь? — Лили усмехнулась, но губы её дрогнули в обратную сторону. — Чью жизнь, ма-мень-ка?

Некрия, сидевшая между ними и разделявшая их, словно ярко красная атласная лента, сжалась на стуле.

— Ты не имела права наэто, — становился всё твёрже голос Лили. — И на меня тоже.

— Если вы так говорите, моя королева, — в голосе Берты впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию. — Я готова понести любое наказание.

— Наказание? — Лили шагнула вперёд. — С этим ты и сама справляешься отлично.

— Как скажете.

Лили сделала ещё шаг, всплеснула рукой и, словно резко передумав, отвернулась. Плечи её впервые дрогнули, а тон стал мягче, хоть и не лишился своей горькой обиды.

— Казнь?

— Как велит ваше величество.

— Вечные муки?

— Сочту за честь.

— Сжечь, — прошептала Лили. — Сжечь это чёртово место.

— Приму как…

— Прекрати! — вскрикнула Лили и пригрозила пальцем. — Прекрати притворяться, будто тебе не плевать!

Некрия, сама того не помня, закрыла уши ладонями и зажмурилась. А когда в себя пришла и убрала их с лица, услышала почти беззвучное от Берты:

— Не в моих правилах спорить с господами.

Лили замерла. Её лицо побледнело, и на мгновение маска надменности сползла, обнажив что-то другое — что-то, что она так старательно прятала.

— Скажи, — также вполголоса ответила она. — Воспитать дочь под себя оказалось удобней, да?

Лили даже не взглянула на Некрию, что уже едва не забилась в угол. Всем своим вниманием, всем нутром она вцепилась в губы Берты, словно хотела поймать слова быстрее, чем те сорвутся с её языка.

— Ваше ве…

— Да назови ты меня уже дочерью!

Некрия вновь сжалась. Повисла недолгая тишина, разорвала которую Берта спокойным, но холодным тоном:

— Прошу прощения, госпожа, это невозможно, так как у меня нет и никогда не было детей.

Лили в мгновение сорвалась с места: быстрым и решительным шагом она дошла до двери, не остановилась, не обернулась — а просто исчезла.

Зато на место ей пришло молчание. Оно стягивало горло Некрии, но та упорно продолжала глотать воздух. Оно давило на кисти, но Некрия настойчиво держала в пальцах платье. Оно тянуло глаза к полу, но она… она не могла отвести их от Берты.

Наконец Берта медленно выдохнула, устало опустилась на стул и откинулась на спинку. Её лицо на мгновение стало старше, чем было. Гораздо старше.

— Почему ты ещё не пошла за ней?

Некрия вздрогнула.

— И не пойду.

Берта, что едва прикрыла глаза, тут же их открыла, чтобы посмотреть на Некрию.

— Я что, с-смерти ищу? — начала та оправдываться. — Она всё знает.

Берта смотрела на неё ещё мгновение, а потом медленно покачала головой.

— Если бы это было так, — сказала она. — Разговор этот закончился бы иначе.

Некрия нахмурилась.

— Что это значит?

— Это значит, — Берта вновь прикрыла глаза, — что правда у всех своя.

— Тогда объясни мне, что я только что услышала? Почему она…

— Потому что это было, — перебила Берта. — Было, но слишком давно.

Она протяжно вздохнула.

— Много лет назад мне представился шанс, и я воспользовалась им.

Она сделала паузу. Откинулась на спинку стула. Её пальцы в воздухе очертили невидимую линию — жест, который ничего не значил и в то же время значил слишком многое.

— Я была молода и бедна. Бралась за любые заказы — что-то добывала, где-то кого-то подменяла. Так я познакомилась с одним… тёмным. Разреши мне опустить подробности нашего знакомства, но на свет появился цветок. Настоящий цветок в этом поганом мире.

Некрия замерла.

— И уже тогда я понимала, что там, на этих болотах, ей не место. Я хотела для неё другой жизни, поэтому пока девочка росла, я работала с двойной силой, чтобы вытащить хотя бы её. А потом… — Берта запнулась, — …подвернулся шанс. Неприятный, но я им воспользовалась. Это было выгодно для нас всех.

Она словно на секунду провалилась в то время.

— Одно дело — богатство, — продолжила Берта. — Другое — влияние. А влияние даёт только брак. Достойный брак светил только аристократам. И чем влиятельней союз, тем интересней твоё жалкое существование. Гохия метила в любовницы прошлого Владыки, но, когда тот скоропостижно скончался, невесту стали искать его отпрыску. Гохия была старше, поэтому нужен был кто-то… подходящий. А у неё в кармане вместо козыря — сын. Понимаешь к чему я?

К удивлению Некрии, во взгляде Берты мелькнуло что-то… тёплое и доброе.

— Ты отдала свою дочь Гохии?

Берта кивнула.

— Зачем?

— Ей нужно было жить, — прошептала Берта. — Выживать я могу и сама.

Некрия отвела взгляд, медленно встала, сделала шаг к столу, чтобы хоть как-то коснуться её, как дверь агентства резко распахнулась: на пороге стоял запыхавшийся Ноктифер.

И неизвестно, пришёл ли он только что или стоял всё это время под дверью.

Не лица, не голоса, не холодный взгляд женщины, а запах гнили въелся в память и застрял там на долгие годы.«Поместье Тёмных вод»звучало величественно, и даже немного угрожающе, а на деле имело лишь тошнотворный привкус на кончике языка и кучку сумасбродных слуг.

Лили стояла на каменных плитах дорожки, которая вела к беседке, и смотрела на старый дом.

Ох, дом… Громадный, ухоженный, но бездушный. Покрытый пятнами лишайника, напоминавшими больную кожу, он идеально вписывался в настроение поместья. Мутные стёкла, шершавая черепица и… ни деревца, ни куста. Только болото, подступавшее к самому крыльцу, и низкое небо, как потолок в склепе.

Берта стояла позади. Её руки лежали на плечах Лили — не обнимали, а именно держали девочку, как держат вещь, которую нужно показать покупателю с лучшей стороны.

— Иди и не молчи, — шепнула ей Берта. — Отвечай, когда спрашивают.

Лили кивнула, хоть и не знала всего. Она вспомнила утро и слова матери:«Так необходимо». Лили не поняла, что это значит. Да и привыкла она уже не понимать.

Они пошли по дорожке: каменные плиты были скользкими от мха, поэтому Лили приходилось смотреть под ноги, чтобы не упасть.

Беседка стояла в самом центре поместья — странное, неуместное сооружение среди болот. Круглая, с каменными колоннами, увитыми плющом, с куполом, покрытым зелёной медью. Внутри — стол, стулья, холодный чай в фарфоровом чайнике и…они. Их было трое.

Женщина сидела во главе стола. Молодая — или казавшаяся молодой, потому что черты её лица были резкими, а глаза — тёмными, как болотная вода. Она была красива, честно, — Лили это отметила сразу. Но красота эта была отталкивающей, как красота загримированного трупа. Женщина не встала, когда они подошли, не улыбнулась. Медленно она перевела взгляд с Берты на Лили — и на долю секунды задержала его на девочке.

Рядом с ней сидел мужчина. Лили сначала не поняла, что в нём не так. Он был… обычным. Не было в нём той резкости, той звериной силы, которая чувствовалась в других. Может быть, потому что он был лишён рогов и хвоста. Да и копыт под столом не наблюдалось. В общем, не было ничего, что выдавало бы в нём тёмного. А его доброе лицо — некрасивое, но доброе, с мягкими линиями и тёплым взглядом — оно просто не могло существовать.

Позади него прятался мальчишка. Ровесник Лили. Худой, светловолосый, с длинным хвостом, покрытым почти белой шерстью. Хвост этот смешно торчал из-за спины, и мальчишка то и дело пытался его поправить, но тот всё равно выскальзывал и болтался в воздухе, как живая верёвка. И если вдруг приближался к земле — он хватал его и прижимал к груди. Мальчишка смотрел на Лили с откровенным любопытством.

Берта подвела Лили к столу, остановилась и вновь положила руки ей на плечи куда крепче обычного.

— Как договаривались, Гохия.

Женщина медленно подняла бровь и оглядела Лили с головы до ног. Задержала взгляд на её лице, покосилась на супруга. Потом перевела взгляд на её руки. Потом — снова на лицо.

— Худа, — сказала она наконец. — Бледна. Но-о сойдёт.

Лили не отреагировала. Она опустила глаза в пол, потому что не хотела видеть лицо этой женщины, ведь оно за секунды ей стало противно.

— Зато плодовита, — продолжила Берта мягче. — Красива, умна — несмотря на юный возраст. Она росла в тяжелых условиях, но сохранила кожу нежной и хрупкой.

Берта наклонилась, взяла руки Лили и повернула их ладонями вверх: ладони были бледными, с длинными тонкими пальцами и тонкой сетью голубоватых вен. И они действительно были красивыми. Лили тоже это знала. Она много раз смотрела на свои руки и думала — зачем? Зачем мне красивые руки?

Взгляд Гохии зацепился за родинку между безымянным и средним пальцем девочки. Она долго на неё смотрела, потом перевела взгляд на супруга и Лили увидела это. Увидела, как её взгляд скользнул по его лицу, по его рукам, по его фигуре. Как что-то в её глазах дрогнуло — и стало жёстче.

— А она надолго? — вдруг влез мальчишка.

Он забрался на спинку стула и сложил руки на груди с видом несчастного, которому всё это смертельно надоело.

— Я не просил себе… — он запнулся, подбирая слово, — …сестру. Я ведь не играю в куклы.

— Унсин.

— Что? — мальчишка пожал плечами. — Она хоть говорящая?

Лили услышала это — и вдруг, сама не понимая почему, криво ухмыльнулась уголком губ. Она не хотела улыбаться. Но что-то в этом мальчишке — в его наглости, — заставило её улыбнуться.

— Ну ладно, — сказал Унсин, заметив это. — Сойдёт.

Он выпрямился и посмотрел на неё внимательнее.

— У неё глаза как у рыбы. Но это даже… ничего.

— Унсин! — Гохия повысила голос, и мальчишка тут же замолчал, но не испуганно — скорее, скучающе. Как будто он знал, что ему ничего не будет.

Мужчина же всё это время молча смотрел на Берту. И Лили, метнув на него быстрый взгляд, заметила, что он смотрит на неё как-то иначе: не как на торговца и не как на партнёра по сделке. А как на… кого-то, кого он помнил. И видела она это не только в его взгляде, но и в том, как его пальцы сжимали салфетку.

— Документы, — сказал он наконец устало. — Они в порядке?

— В полном, — ответила Берта.

— Тогда…

— Хорошо, — холодно перебила Гохия. — Но у меня есть одно условие.

Она перевела свой надменный взгляд с Лили на Берту, чуть задрала подбородок и оскалилась.

— Ты исчезнешь из её жизни. И… больше никогда не появишься.

Наше время

Сырость, морось, которые не вызывали рвотного рефлекса — Лили сидела за столиком собственного сада в окружении «мельтешивших мух». Чайный сервис из тончайшего фарфора, оттенок которого заменял светлое небо; чайник, из которого никто не спешил наливать чай; и несколько пирожных с кремом, украшенных засахаренными лепестками. Никто. Никто не притронулся даже к еде, поэтому чай остыл, а десерт давно заветрился. Слуги, стоявшие поодаль, переглядывались между собой, но не подходили. Они знали: пока госпожа не позовёт, лучше не дышать слишком громко.

— Так о чём ты хотела поговорить?

Лили помолчала ещё мгновение.

— Годовщина смерти отца.

Пауза.

— Отца, — повторила она, словно Гохия могла не расслышать её слова в стоявшей тишине.

Гохия чуть приподняла бровь. В её глазах мелькнуло раздражение.

— И что с того? — спросила она.

Лили не отвела взгляда, из-за чего Гохия впервые напряглась.

— Народ судачит, — сказала Лили тихо, — что, может быть, хотя бы на этот раз мы почтим его честь.

Гохия фыркнула.

— Что за абсурд! На днях состоится более значимое событие, — она откинулась на спинку стула и лукаво улыбнулась. — Тебе лучше думать о собственном муже.

— Кстати, что вы собираетесь подарить своему зятю?

Что-то в лице Гохии изменилось: её улыбка стала шире, однако в этой широте было что-то почти похотливое.

Она откашлялась. Провела пальцами по краю воротника — жест, который ничего не значил и в то же время выдавал её намерения.

— На этот раз я решила, — сказала она вдруг отстранённо, — что это останется в секрете.

Слуги переглянулись. Лили заметила это краем глаза — как один чуть наклонился к другому, как второй покачал головой.

— Вы, матушка, не спросите, что я подготовила со своей стороны?

— А смысл? — едва не рассмеялась Гохия и принялась демонстративно рассматривать свои пальцы. — Это в любом случае должно быть что-то достойное. Да и ошибки быть не должно. Просто непростительно — я бы сказала.

— Ну что вы, — ласково ответила Лили. — Всем свойственно ошибаться. Особенно… родственникам.

Гохия замерла.

— Что за вздор?

Лили чуть склонила голову набок. Этот жест был точной копией того, что делала сама Гохия когда-то в детстве.

— Ох, матушка, я лишь говорю о том, что могу ошибаться. Так же, как… — сказала она мягко и завораживающе. — И вы.

Лили подняла руку. Слуги — те самые тени, что стояли в отдалении, — тут же метнулись к ней. Один забрал полотенце с её колен. Другой убрал чашку. Третий шагнул к столу, готовый унести всё разом.

Лили медленно встала, оправила платье и посмотрела на Гохию сверху вниз.

— Кстати, матушка. Вы не думали, что… Т-с-с!.. Не так. Вы знали, что сок акосы настолько же опасен для тёмного, как и его лезвие?

Гохия побелела. Её руки, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули. Лили же не стала за этим наблюдать. Молча поклонившись, она развернулась.

Рядом что-то звякнуло: то ли вилка, то ли нож — Лили не поняла. И тогда она пошла прочь: мимо фонтана, который не работал из-за плановой чистки перед праздником; мимо роз, которые давно пора было срезать и мимо слуг, которые шарахались в стороны, стоило ей приблизиться.

Она шла прямо. Ровно. Как… как всегда. И только когда стены дворца скрыли её от чужих глаз, когда она осталась одна в тёмном коридоре — только тогда она остановилась, прислонилась спиной к холодному камню, закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут слёзы.

Маэль сидел за столом и без интереса разглядывал документ, который знал наизусть. Каждую строчку, каждую дату, каждое имя он запомнил сам того не желая. Просто иногда — по утрам, когда дворец ещё спал, а мысли текли медленнее обычного, — он доставал эти бумаги и перечитывал их как… газету.

«Госпожа Гохия была не первой, но постоянно клиенткой агентства Бертаники. Полный список её заказов представлен в прошлом отчёте. Последний — аметистовое ожерелье, выкраденное с Мрачных гор неким «Эдлиинусгом». Каждое третье и сороковое число месяца она забирала заказы лично. Время её пребывания: 2 минуты 41 секунда.

После обручения с господином Вэйлоном за неё заказы стал забирать он. Количество заказов осталось прежним, но посещения в агентство участились, как и средняя продолжительность приёма. Ниже представлена сводка по дням недели за последние сто дней...»

Он неспешно провёл пальцем по строке, где говорилось о том, что Берта была его любовницей. Знал прекрасно, что Лилиан — их дочь. Знал, что Гохия взяла её, чтобы приблизиться к трону. Знал, что узнав в девчонке собственного мужа, она почти сразу догадалась об изменах. Знал, что скончался этот Вэйлон не по собственной воле. Да и, признаться, Маэль был тем, кто навёл на эту мысль Лилиан, — не на прямую, а через подставных лиц, но предоставив неоспоримые доказательства.

У него везде были уши, везде были глаза, и ко всякому дотягивались его руки. Не было ни одной тайны в этом дворце, ни одной сплетни, ни одного шёпота, который не дошёл бы до него. Он был не просто Владыкой. Он был пауком в центре огромной паутины, где каждая нить дрожала даже от малейшего прикосновения.

Он отложил бумагу, откинулся на спинку кресла, скрестил руки на столе и стал ждать. Вот-вот должен был войти Унсин, — да, это ему тоже было известно заранее.

Два удара костяшками, не больше — дверь открылась. На пороге и правда стоял Унсин. Его лёгкая полуулыбка могла означать что угодно, и только папка в руках сужала варианты ответов.

— Ваше Величество, — сказал он, и поклон его был ровно настолько глубоким, чтобы показать уважение, и ровно настолько неглубоким, чтобы показать, что он не боится. — Прошу прощения за беспокойство. Я хотел уточнить несколько деталей по предстоящему балу.

Маэль молча перевёл взгляд с папки на его хвост. Унсин же, не дождавшись ответа, сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

— Я взял на себя смелость контролировать часть организации, — продолжил он, улыбаясь чуть шире. — Гости, рассадка, поставки. Всё, что может облегчить вашу ношу. Я ведь знаю, как вы заняты, Лилиан только и говорит об этом.

Он хмыкнул без звука.

— Но-о-о если вы заняты, я могу уточнить некоторые вопросы у неё.

Маэль не моргнул, не шевельнулся, не изменился в лице. Однако атмосфера в кабинете стала мрачнее. Медленно Маэль отвёл взгляд от гостя, посмотрел на стол, на папку, что лежала поодаль, и без единой эмоции ровно произнёс:

— Керн.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге появился старший слуга — невысокий, коренастый, с копытами, которые цокали по каменному полу с тончайшим и чистейшим звуком.

— Ваше Величество, — Керн поклонился.

— Покажи господину всё, что он хочет видеть, — приказал Маэль, глядя при этом не на слугу, а на Унсина. — В особенности посвяти его в рассадку гостей и расписание после полуночи.

Он сделал паузу.

— Проследи, чтобы он не нуждался в уточнениях.

— Как пожелаете.

Едва Маэль договорил, как Унсин, едва заметно поклонившись, развернулся и пошёл к двери. Керн последовал за, не поднимая глаз. Они почти дошли до порога, когда дверь перед ними распахнулась сама и впустила в кабинет Ноктифера.

Он замер на мгновение, увидев Унсина, потом нехотя поклонился и отвёл взгляд.

— Племянник, какими судьбами?

Но вместо ответа Ноктифер молча отступил в сторону. Унсин лишь тряхнул плечом, вышел из кабинета и на ходу чуть шутливо отвесил лёгкий поклон.

Маэль наблюдал за сыном: затем, как он челюсти стиснул, как дверь прикрыл и, дойдя до кресла, не стал садиться, а перешёл сразу к сути.

— Расскажи мне всё.

Маэль равнодушно перевёл взгляд с него на бумаги.

— Всё, — повторил Ноктифер. — Я хочу знать всё.

— В твоём возрасте…

Ноктифер ударил по спинке кресла.

— Так ты расскажешь?

Маэль также равнодушно перевёл свой взгляд с папки на сына.

— В твоём возрасте я сам справлялся со своими хотелками.

Сильнее Ноктифер сжал мягкую обивку в пальцах и… просто выпустил её из хватки без единого звука. Молча до двери дошёл, дёрнул её и… исчез.

— И чего я ожидал? — буркнул он себе под нос. — Да как я раньше…

Дворец гудел, как растревоженный улей, — слуги сновали по коридорам, таскали коробки, свёртки, рулоны тканей, какие-то ящики с вином и ящики с цветами, поэтому Ноктифер разом сшиб троих.

Из кухни тянуло пряностями и жжёным сахаром. Из бального зала доносился стук молотков — там что-то переставляли, что-то чинили, что-то украшали. И бал, и день рождения Маэля... Два события, которые решили совместить, потому что так было удобнее и правильно.

Ноктифер в мгновение возненавидел всё это.

Он добрался до своих покоев и принялся расхаживать из угла в угол, из угла в угол. Слуги постарались: мебель стояла на своих местах, покрывало лежало ровно, графины были пусты, но чисты, и даже окно, которое он вчера чуть не выбил, было вымыто до блеска. Всё было правильно и всё было на своих местах. И… от этого ему хотелось выть.

Он остановился, посмотрел на стену — на трещину, которую знал наизусть, и снова вспомнил слова отца.

«В твоём возрасте я сам справлялся со своими хотелками».

Он не сказал это зло. Не сказал с насмешкой. Но произнёс так, будто это должно было поставить точку. Вот только точка не поставилась, а наоборот: эти слова застряли в нём, как заноза. И чем больше он думал о них, тем сильнее понимал: его бесит не отец и его отказ; его бесило её отсутствие. То, что она была рядом, а он не мог к ней прикоснуться. Не мог вдохнуть её запах. Не мог почувствовать её тепло. Не мог обнять. Не мог удержать. Не мог сказать ей то, что хотел сказать. Не мог сделать то, что… хотел сделать.

Он снова остановился. Прижал ладонь ко лбу. Закрыл глаза. И тут же — обрывок: её лицо, её руки, её голос, её губы, её кожа.

Ноктифер судорожно мотнул головой — не помогло. Мысли текли в одном направлении — к ней. И чем дальше, тем меньше он понимал, где заканчивается он и начинается это безумие.

И тут он услышал стук — глухой, как будто стучали не в дверь, а куда-то в стену. Он не сразу понял, что это. Не сразу отреагировал. Просто стоял, глядя в пустоту, и ждал, когда этот звук исчезнет. Но звук не исчез. Он повторился. Потом ещё раз. Потом дверь приоткрылась — чуть-чуть, на палец, — и чуть погодя в щели показалась голова.

— Ваше высочество?

Он не отреагировал. Не обернулся. Не сказал ни слова.

Некрия помялась, однако всё же вошла на цыпочках, как будто боялась, что пол под ней провалится. Дверь закрыла тихо. Прошла пару шагов. Остановилась. Посмотрела на его напряженную спину и…

Он перехватил её руку раньше, чем она успела что-то сказать.

Резко Ноктифер развернулся, и прежде чем она успела понять, что происходит, он притянул её к себе и поцеловал.

Он не понял, что это реальность, а она и не сопротивлялась. Ноктифер думал, что это сон, что это бред. Что это его собственное безумие, которое наконец нашло выход. Он целовал её так, как будто хотел выпить её всю — до дна. Как будто хотел запомнить вкус её губ навсегда, ведь наслаждение это было таким редким и недостижимым.

Провёл рукой по её спине, к себе прижал. Потом качнулся назад — и они упали. Он целовал её шею. Ключицу. Плечо. Везде. Он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Стянул платье с её плеча — ткань затрещала. Потянул ниже — Некрия не дала. Он начал расстёгивать ширинку. Пальцы дрожали. Дыхание сбивалось.

Когда он начал спускаться под подол, она всё же схватила его за рога и что было силы потянула за них вверх.

— Я… я пришла не за этим.

И он… пришёл в себя. Отпрыгнул от неё, как от огня, руки за спину спрятал, встал и отвернулся. Лицо зажгло: стыд стал выкорабкиваться из глубины его тёмной души.

Он больше не смотрел на неё. Не мог. Просто стоял, спиной к ней, и пытался привести себя в порядок. Пытался дышать. Пытался не думать о том, что только что произошло. Пытался не думать о том, что он всё ещё хочет её. Что ничего не изменилось. Что желание никуда не делось — оно просто взяло таймаут, чтобы разгореться и захватить его с новой силой.

Некрия тоже встала. Поправила платье. Попыталась сложить волосы — но руки дрожали. Тоже на него не смотрела, и тоже не могла дышать.

— Г-где королева? — спросила она наконец почти шёпотом. — Мне… мне нужно с ней встретиться.

Он не обернулся. Не мог. Стоял, глядя в стену, и говорил — ровно, насколько мог:

— Время позднее. Скорее всего, она в покоях.

— Н-нет.

Он чуть помолчал. Потом добавил — всё так же, не оборачиваясь:

— Может быть, у отца.

— А… м-может быть, есть ещё предположения?

Он усмехнулся и сказал:

— Тогда, может быть, в саду.

Она кивнула. Потом поняла, что он не видит и прошептала:

— Спасибо.

И нерешительно она пошла к двери, как будто ждала, что он что-то скажет вслед. Но он молчал, да и не обернулся, когда она тихо вышла.

По коридору она почти бежала. Прижимала ладони к пылающим щекам, улыбалась самой искренней глупой улыбкой и сгорала. Сгорала от того, что произошло. От того, что могло произойти. От того, что она сама остановила. От того, что… хотела не останавливать.

Ночной отрезвляющий воздух ударил в лицо. Она вдохнула полной грудью. Потом ещё раз. И пошла к саду, но дойдя до поля с люпинами, остановилась. Серые, призрачные, они колыхались под ветром, как нескончаемое море пепла. И на краю этого поля, у самой кромки, сидела Лили.

Некрия не решалась подойти. С минут десять, — а, может, и больше, она стояла в тени старой яблони, на самой границе сада, и смотрела на Лили тайком. Та сидела на земле и не двигалась.

Некрия слышала терпкий запах вина даже отсюда. Возможно, именно он вселил ей уверенности, и она сделала шаг. Ноги двигались сами, как будто не спрашивая разрешения у разума. Она шла медленно, почти на цыпочках, стараясь не шуметь. Но Лили всё равно услышала — или почувствовала. Не обернулась., а только чуть склонила голову набок, как будто прислушиваясь, и протянула назад пустой бокал.

Некрия подошла ближе. Взяла бокал из её руки, стараясь не касаться пальцев, но всё равно коснулась, и почувствовала, какие они холодные.

— Налить?

Некрия просто чуть кивнула и присела рядом.

— Меня не интересует, кто ты, если честно.

Некрия поджала губы и уронила взгляд в бокал.

— Совсем не интересует, — продолжила Лили, глядя на цветы. — Кем бы ты ни была. Откуда бы ни пришла. Чья бы кровь ни текла в твоих жилах. Мне всё равно.

Она сделала ещё глоток. Потом наклонилась в сторону и взяла с земли салфетку.

— Она… она не привела бы в мой дом…

— Я хотела бы ещё раз извиниться, — выпалила Некрия на одном дыхании. — З-за всё!.. З-за то, что не сказала. За то, что скрывала.

Лили медленно повернула на неё голову.

— Извиниться? Передо мной?

Лили отвернулась, допила бокал и поставила его на землю — рядом с бутылкой. Её взгляд снова был устремлён на люпины.

— Он до сих пор уверен, — сказала она тихо, — что у меня аллергия на эти прекрасные цветы.

Некрия чуть расслабила пальцы, чтобы бокал осторожно лён ей на платье.

— Ваше Величество верит каждому вашему слову. Потому что… потому что он безумно вас любит.

Лили протяжно вздохнула. Наклонилась и снова налила себе вина. Рука дрогнула — совсем чуть-чуть, — и несколько капель упали на землю, как тёмные слёзы.

— Если бы это было так, — сказала она, — он бы не опускал меня до такого уровня.

Она поднесла бокал к губам. Отпила.

— Чтобы я просила любовного совета у… — она запнулась, подбирая слово, — …у тебя.

Некрия дрогнула. Вспомнила, эти странные «случайные» встречи с королевой, эту беспочвенную доплату за воздух.

— Это нечестно, — сказала Некрия тихо.

— Что именно?

— Всё это. То, что вы так говорите. То, что вы…

Она замолчала. Не знала, как сказать. Не знала, как объяснить. И… и плевать, что неправильно.

— Я бы хотела вам рассказать всё, что рассказала мне Берта, — сказала она наконец. — И всё, что знаю сама.

Лили озадаченно покосилась на неё, медленно отвела взгляд на цветы и… кивнула. А в это время — высоко, в окне кабинета, — стоял Маэль.

Он смотрел на них и не слышал слов. Но он видел, как Лили пьёт. Как она наливает ещё. Как она смотрит на пальцы, как роняет взгляд на землю. Он видел всё. И ничего не мог сделать.

— Ваше Величество? — за его спиной раздался тихий, боязливый голос.

Он не оторвался от наблюдения за ними.

— Подготовить ванну для вас и королевы?

— Не сегодня, — тихо, словно уговаривая себя же, ответил Маэль. — У королевы и так слабое здоровье, чтобы выдерживать мой натиск несколько… дней подряд.

Утро четверга началось с хаоса: коробки, ленты, слуги вперемешку с мешками еды и украшений. Из-за царившей суматохи Некрию несколько раз чуть не сшибли. Первый раз — служанка с огромным тазом, из которого сыпались бусины. Второй раз — двое гримов, тащивших огромное зеркало. Третий раз — кто-то с подносом, уставленным крошечными пирожными, которые пахли миндалём и жжёным сахаром. Некрия шарахалась в стороны, извинялась, прижималась к стенам — но всё равно чувствовала, что это не они ей мешают, а она им.

Всю ночь она просидела с Лили. Они о пустяках, о прошлом, о том, что никогда бы не случилось, и том, что, увы, произошло говорили. Лили пила, Некрия почти не притрагивалась к вину — но всё равно пошатывалась от чего-то, что высасывало её изнутри.

В голове крутились обрывки фраз и лица. Да, всё смешалось — разговор с Лили, документы в кабинете Маэля, слова Берты, Ноктифер… Всё это накладывалось одно на другое и не давало сосредоточиться даже на пути к покоям.

«Если всё вскроется, — сказала Лили в ту ночь, глядя на люпины, — меня вышвырнут вон. Я же безродная, поэтому не имею права быть здесь».

Некрия остановилась. Прислонилась к холодной стене. Закрыла глаза.

Документы. Свидетельство о рождении. Бертаника. Вэйлон. И переделанное — с Гохией вместо Берты. Но Вэйлон — там и там. Вэйлон — настоящий отец. Лили…

— Полукровка!..

Некрия открыла глаза и вдруг поняла, что должна сейчас же к ней вернуться, ведь королева имеет право знать. Она развернулась — и наткнулась на Морэн, которая тенью плелась следом. Старуха стояла прямо перед ней — не двигалась и тем более не улыбалась.

— За мной, — сказала она сухо.

И пошла первая, не проверяя, идёт ли Некрия следом. Хотя та замерла на мгновение, потом всё же пошла. Ноги двигались сами, будто не спрашивая разрешения и подчиняясь чему-то, что было сильнее страха. И вдруг — шага через три остановилась, обернулась. И нервно хихикнув, резко развернулась и побежала в противоположную сторону.

Она добежала быстро, но всё равно запыхалась. Да и забыла постучать — просто толкнула дверь и ворвалась внутрь.

Лили стояла у окна. Её платье было расстёгнуто — на спине, до самой талии. Волосы рассыпаны по плечам. А Маэль — Маэль стоял позади неё. Его руки лежали на её талии. Его губы — на её шее. Он целовал её почти не касаясь собственными губами.

Некрия застыла на пороге. Её лицо залила краска — от корней волос до кончиков пальцев. Она хотела исчезнуть. Провалиться. Стать невидимой. Но было слишком поздно. Лили обернулась. Маэль поднял голову. Их взгляды встретились с её.

— Простите! — выдохнула Некрия. — Я… я позже… я…

Она не договорила. Развернулась — и вылетела за дверь. Закрыла её за собой. Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Внутри всё горело. Стыд. Страх. Радость… А открыв глаза — испуг, ведь увидела перед собой Унсина.

— Там, видимо, занято, — сказал он мягко.

Некрия кивнула. Хотела уйти тут же, вот только ноги не слушались.

— Может, прогуляемся? — предложил он.

— У меня много дел, — сказала она тихо. — П-предстоящее событие. Нужно подготовиться.

— Разве тебе не интересно узнать больше про те загадочные туннели?

Некрия вздрогнула, её чуть приподнялись, улыбка исказилась. И впервые за всё это время она посмотрела на него холодно: не как на доброго знакомого и не как на дядю Ноктифера. А как на кого-то, кто слишком много знает.

— Им сотни лет, — выдавила она из себя шёпотом. — Кто-то имеет привычку гулять под дождём, а кто-то — возиться в земле. Особенно, когда этому «кому-то» осточертело сидеть в яме. Но… этой байке не суждено было сбыться, ведь «яма» изначально была пуста, а всё вокруг — фальшь.

Унсин улыбнулся чуть шире.

— Я же не обвиняю тебя в…

— Вы меня подозреваете в том, что не существовало.

— Нет. Напротив...

Некрия устало закатила глаза и оторвалась от двери.

— Повторюсь, у меня слишком много дел. Крайне необходимо дать господину Ноктиферу новый распо…

Слишком поздно осеклась — язык прикусила и поспешила скрыться, как Унсину удалось остановить её всего лишь одной фразой:

— Кажется, — сказал он мягко, — мой дорогой племянник сегодня не сможет тебя принять. Он ведь ещё с поздней ночи принимает в своих покоях госпожу Тамеру.

Утро следующего дня

Пятница выдалась ослепительной во всех смыслах этого слова. Доныне скупой на краски дворец был залит светом. Тысячи свечей в хрустальных люстрах, гирлянды из живых цветов и птиц, тянувшиеся вдоль колонн, ленты, канаты, зеркала. Всё это переливалось, мерцало и отражалось даже в лицах гостей. А их было так много, что они не помещались в бальном зале. Они стояли в коридорах, на лестницах, на балконах, выходили в сад, возвращались, сновали туда-сюда, как насекомые. И все они были разными: непохожими и чужими.

К примеру, женщина с кожей, покрытой мелкой, переливающейся чешуёй — голубоватой, как пена. Её платье было сшито из чего-то похожего на паутину, и в этой паутине запутались десятки крошечных светлячков. Они ползали по её плечам, по её рукам, по её волосам, а она смеялась, и от её смеха светлячки вспыхивали ещё ярче.

Вот мужчина с рогами, растущими не вверх, а в стороны, — как ветви старого дерева. И на рогах этих висели амулеты. Он говорил низким, гудящим голосом, и от его слов дрожали стёкла в окнах.

Вот девушка с крыльями — не птичьими, не летучими, а какими-то другими: прозрачными, как у стрекозы. Они мерцали в свете свечей, переливались всеми оттенками синего и зелёного, и когда она поворачивалась, казалось, что воздух вокруг неё разрезают десятки тонких лезвий.

Вот старик с чешуйчатым хвостом, лениво тянувшимся по полу. Он не обращал на него внимания. Просто шёл, и хвост волочился следом, оставляя за собой блестящий след.

Вот двое — близнецы? — с кожей цвета пепла и глазами без зрачков. Они стояли у колонны и о чём-то говорили на языке, которого никто не понимал.

И среди всех — Некрия. Она стояла поодаль в тёмном углу. Не хотела быть здесь, не хотела видеть их всех, как и не хотела быть частью этого балагана. Но Лили настояла: выбрала платье — цвета чая с молоком; велела сделать гульку с тонкими шпильками из гибкого дерева и лично нанесла румяна.

Некрия смотрела на себя в отражении — в одно из десятков зеркал, висевших на стенах, — и не узнавала: слишком чужая, как будто и не она вовсе. Она отвернулась и начала искатьегоглазами. Успех случился почти сразу: Ноктифер стоял в другом конце зала рядом с Маэлем.

Весь предыдущий день она избегала его и даже этого не скрывала. Передавала указания через бумаги и слуг. Пряталась в тёмных углах и ела в другое время. Она не хотела его видеть, не хотела слышать, не хотела думать…

Маэль проследил взглядом за супругой, которая, взяв бокал, подошла к Некрии и подозвала за собой Унсина. Унсин… Маэль знал слишком много даже про него — про его привычки, тайный бизнес и про то, что Гохия родила сына не от законного мужа. Это и так было слишком очевидно, но почему-то все усердно закрывали глаза на белокурого сорванца.

И сейчас, глядя на Унсина, Маэль думал:«Если бы он был хотя бы наполовину кровным родственником Лили. Хотя бы наполовину!.. Тогда я мог бы стерпеть его присутствие. Тогда я мог бы терпеть его рядом с ней. Рядом с моей женой. Рядом с моим сыном. Рядом с моей…»

Он не закончил мысль. Не нужно было. Он знал, что такие браки имели место — редко, но имели. И это было бы… терпимо.

Ноктифер сделал шаг к ним, когда Унсин протянул Некрии поднос с закусками.

— Как у тебя с обучением? — одёрнул Маэль сына за плечо. — Всё в порядке?

Ноктифер обернулся на отца и, кивнув, шагнул обратно. Не ответил сразу: он снова посмотрел на Некрию, на Унсина, опять на Некрию. И только потом — на отца.

— В порядке.

— Ничего ведь не произошло из-за того, что Тамеру разместили в твоих покоях?

Ноктифер нахмурился.

— До этого момента я думал, что всё нормально, — нехотя ответил он. — Теперь не уверен.

Он всю ночь помогал отцу с документами. И так как спать было некогда, а гостей приехало так много, что нескольких некуда было разместить, Ноктифер согласился вздемнуть в кабинете отца.

Он снова посмотрел на Некрию: она всё ещё стояла в тени и разглядывала украшения зала. Унсин же уже стоял возле Лили и, жестикулируя, рассказывал ей явно что-то забавное, ведь она то и дело прикрывала улыбку ладонью.

Маэль сделал шаг к ним, но теперь Ноктифер его остановил.

— Скоро твой день. Гости уже в очереди собрались, чтобы поздравить.

Маэль искоса посмотрел на кучку тёмных.

— Я не вижу желающих.

— Неудивительно, что они не решаются подойти, — хмыкнул Ноктифер. — Ты бы видел своё лицо.

Маэль перевёл взгляд на сына и так же как и он хмыкнул.

— Девчонка всё-таки справилась со своей работой.

Ноктифер напрягся — Маэль это увидел.

— Вот только много ли ты о ней знаешь? — спросил он вполголоса.

— Ваше Высочество, — пропела Гохия, подходяя. — Ваше Величество. Я хотела бы первой поздравить ва-а-ас... Без лишних глаз. Так как…

Она сделала театральную паузу, после которой улыбка её стала шире.

— …изрядно стесняюсь.

Ноктифер посмотрел на неё без особого интереса. Потом — на отца. Потом — на Некрию. И, чуть поклонившись, пошёл к центру зала. Маэль же с Гохией направились к выходу.

То ли нарочно, то ли волей судьбы Ноктифер подошёл к Некрии ближе, чем то было нужно. Скорее всего, причина находилась напротив.

— Дорогой племянник, — чуть приподнял и опустил бокал Унсин. — Как же ты вовремя. Я как раз интересовался у этих прекрасных дам, как им удалось подобрать такие подходящие платья к столь значимому празднику.

Почувствовав на макушке его дыхание, Некрия поспешила уйти, но… взглядом зацепилась за ту, что следила за ней весь вечер — Морэн стояла, окружённая толпой девиц, но смотрела исключительно на Некрию.

«Нельзя» — твердило ей подсознание. «Небезопасно» — поддакивали поджилки. Поэтому она осталась и вновь надела на лицо непринуждённую улыбку.

— Матушка, — безупречно вежливо вдруг заговорил Ноктифер. — Дядя.

Он не смотрел на Некрию, но обнимал её своим присутствием.

— У вас заказана карета на завтра? — спросил он у Унсина.

Унсин чуть улыбнулся. Посмотрел на Лили — та встала чуть поодаль. Потом — снова на Ноктифера.

— Дорогая сестрёнка попросила остаться на празднование и на день рождения племянника.

Некрия вздрогнула — день рождения. Она забыла!.. Совсем забыла!.. Она думала только о коронации. О документах. О Берте. О Лили. Обо всём, что происходило. Но не о нём. Не о том, что у него на носу не только коронация. Не о том, что ему — что-то нужно. Что она должна… обязана была... У неё не было подарка.

Ноктифер, словно прочитав её мысли и почувствовав, как она напряглась, — чуть повернул голову и сказал — тихо, так, чтобы слышала только она:

— Если вдруг будете размышлять о подарке… я предпочитаю что-то, сделанное своими руками.

Некрия перестала дышать и уронила взгляд.

— Творческое! — подхватил Унсин, всё-таки чудом услышав его слова.

Ноктифер метнул на него недовольный взгляд и вновь уронил его на девичьи пальцы.

— От души.

Унсин чуть кивнул и остановил грима, несущего поднос с закусками. Пока он выбирал подходящую шпажку, Лили что-то шепнула Ноктиферу, потом посмотрела на Некрию и уже громче сказала:

— Ты поможешь.

И в этот момент — лёгкое прикосновение: пальцы к её руке... Едва-едва. Почти незаметно. Но так — нежно. Так — бережно.

— Пойдём в спальню, — сказал он тихо. — Мне нужна твоя помощь.

Некрия нахмурилась.

— З-зачем? Эт-т-то непри…

— Я забыл подарок в спальне.

Она покраснела, глаза спрятала и пошла первая. По пути же он говорил один, будто вёл беседу с самим с собой.

— Коронация совсем скоро, я должен переживать, а мне почему-то всё равно. Даже отец не может влезть в решение совета. Никому неизвестно как их убедить, если... слухов вылезло предостаточно. Как теперь доказать, что я достоин. Как…

Он замолчал и чему-то улыбнулся.

— Вы справитесь, ваше…

— Прогуляемся?

— Не уверена, что это уместно.

— Но до полуночи ещё есть время.

— Дело не…

— Та, что ночевала у меня... Между нами ничего не было.

Некрия остановилась и слишком громко сглотнула сухость на языке. Она не знала, почему он это говорит, даже… даже оправдывается, а не просто «говорит». Но что-то что жгло её весь день и всю ночь, — вдруг разжало ей горло и растеклось по ключицам. Он это заметил, улыбнулся и обронил слишком уверенно:

— Ты ревновала.

Вместо того, чтобы возразить, Некрия накрыла пылавшие щёки ладонями и несколько раз хлопнула себя по лицу. Ноктифер же ещё шире заулыбался, к ней шагнул и, наклонившись, прошептал в губы:

— Подари мне подарок. Авансом.

И прежде чем она успела понять эту странную просьбу, он подхватил её на руки. Она тихо вскрикнула и тут же вцепилась в его плечи. А он понёс её куда-то на слуг наплевав, на шум и взгляды. Остановился только дойдя до высокой колонны, на которой стояла очередная ваза, привезённая кем-то важным, кем-то… Ноктифер бросил её через плечо и усадил Некрию на самый верх — так, чтобы она оказалась выше него и так, чтобы она не могла слезть.

Некрия вцепилась в подобие бойницы одной рукой, другой — в его плечо. А он — он смотрел на неё снизу вверх и молчал. А когда взгляда этого ему показалось мало, он чуть приподнялся, потянул её за подбородок на себя и поцеловал на глазах слуг и гостей. Вот только стоило ей ответить и чуть углубить поцелуй, как он оторвался от её губ, посмотрел на них и хрипло сказал:

— Подожди меня здесь.

Едва она воздуха в лёгкие набрать смогла, он уже стремительно шёл прочь. Не поняла, как одна осталась в этой нелепой позе, в этом странном месте, в этой… Проходящие смотрели на неё с открытым интересом, из-за чего румянец её никак не хотел сходить с лица. Тогда она отвернулась к окошку, чтобы хоть мнимо скрыться от них, но… В полумраке улицы суетились тёмные: стражи волокли Гохию, как мешок с чем-то ненужным и отслужившим своё. Она брыкалась, что-то вопила…

Но Маэль лишь небрежно поправлял цепь на манжете и искоса… искоса смотрел на Некрию.

С каждым новым шагом воздух становился прохладнее, — как будто дворец сам разделял свои покои на парадные и тайные, и в тайных дышал иначе.

Ноктифер шёл быстро. Он почти бежал — насколько можно было бежать по мраморным плитам, не поднимая шума. Подарок для отца он нёс в правой руке — узкий, тяжёлый футляр, обтянутый тёмной кожей, с серебряной застёжкой. И хоть смотрел он перед собой, но когда перед ним возникла Морэн, всё равно едва не налетел на неё. Она стояла посреди коридора и тяжело дышала, словно бежала за ним следом и никак не могла догнать, а теперь жалела, что растратила на это последние силы.

— Бабушка, — сказал Ноктифер отходя. — Что ты здесь делаешь?

— Эта девчонка, — сказала она, откашлявшись. — Она тенир.

Футляр скрипнул в его руках.

— Что?

— Ты слышал. Ты знаешь, кто такие тениры. Ты знаешь, что они делают. Она…

— Да-да, — в его голосе прозвучала усталая, почти издевательская насмешка. — То же самое ты говорила про матушку. Так что да, я верю. Вполне. Тенир.

Он хотел обойти её, но Морэн, словно его отражение, шагнула следом.

— Ты не веришь мне.

— Я верю тебе, — кивнул он, начиная раздражаться. — Просто мне всё равно.

— Тебе не всё равно!

Она шагнула к нему и ткнула кривым пальцем в грудь.

— Ты сам не понимаешь, что с тобой происходит, верно? Ты не можешь есть, не можешь спать, не можешь думать ни о чём другом. Это чары! Тениры пускают их, как щупальца. Они высасывают всё живое. А ты даже не замечаешь, как становишься пустым.

В его взгляде — в тёмных, глубоких глазах, унаследованных от отца, — что-то сверкнуло.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что я не сам выбрал её? Что она меня заставила?

— Я хочу сказать, что она тебя использует.

— Нет.

Скрип противней прежнего.

— Она не использует меня. Она меня… — он запнулся, подбирая слово. — Она ничего от меня не хочет.

Палец Морэн дрогнул. В глазах мелькнуло разочарование.

— Ты уже под её чарами, — сказала она тихо. — Ты сам не видишь. Она оплела тебя, как паутиной. И ты не выберешься. Никогда. Тениры…

— Это называется иначе, — голос его был уже не просто твёрдым, он был ледяным. — То, что ты называешь «чарами». То, что ты называешь «паутиной». То, что ты называешь «тениром»... Это называется иначе.

Он сделал шаг к ней. Один. Но этого хватило, чтобы она отступила и выставила перед собой дряхлые руки.

— Это называется«любовь», бабушка.

Её губы дрогнули — что-то куда хуже улыбки.

— Тогда ты глупец. И ты пожалеешь.

Ноктифер больше не мог это выносить, поэтому едва ли не оттолкнул её от себя, когда она вновь встала у него на пути. Пошёл быстрее прежнего, поэтому едва ли не прошёл мимо нужной колонны. Молча Некрию снял, но не поставил на пол, а закинул на плечо.

— Что вы делаете?! — запищала она. — Поставьте меня! Не… не… немедленно!

— Не могу, — невозмутимо направился он к бальному залу. — У меня руки заняты.

— У вас одна рука занята! Одну руку вы можете…

— Одну руку я не могу, — перебил он. — В одной руке подарок. А если ты продолжишь брыкаться — я его уроню.

Она замерла. Потом — снова начала вырываться уже сильнее.

— Тогда уроните меня! Лучше меня!

Он остановился. Повернул голову — насколько можно было повернуть голову с ней на плече.

— Глупее предложения я не слышал.

И пошёл дальше. Она брыкалась ещё немного. Потом — затихла. Потому что поняла, что это бесполезно. И потому что — в глубине души — ей не хотелось, чтобы он её отпускал.

По пути Некрия кое-как рассмотрела футляр. Он был чуть-чуть приоткрыт, а внутри на чём-то бархатном болтался крохотный пузырёк.

— Что это?

— Чернила, — ответил он почти сразу. — Редкие.

— Редкие?

— Такие добывают только в одном месте — на дне высохшего озера. И только раз в десять лет.

Она перевела взгляд на его профиль. И в этот момент в груди её разлилось приятное чувство. Оно вынудило её расслабиться и прижаться к его плечу. Чуть-чуть, он бы и не заметил, — она так себя успокаивала. Но он почувствовал, хоть и промолчал. Шаг замедлил, чтобы растянуть удовольствие, — да и только.

Когда они вернулись в зал, там уже собралась очередь. Гости тянулись длинной пёстрой лентой от входа в зал к возвышению, где восседал Владыка. Увидев сына, он жестом велел проходить к нему вне очереди. Поэтому Ноктифер поставил Некрию на пол, поправил футляр и пошёл сквозь толпу и шёпот. А дойдя до отца, протянул его молча, словно поздравления и тем более пожелания были излишни.

— Это что-то необычное, — произнёс Маэль, открыв подарок, но не продемонстрировав его никому из окружения. — За свою жизнь я видел такие чернила только дважды. Поэтому лично хочу видеть того, кто добыл этот заказ.

Несколько часов спустя

Пять утра или около этого. Дворец, ещё час назад гудящий сотнями голосов, теперь лениво затихал. Гости расходились — в каретах, на носилках, кто-то пешком, шатаясь и держась за стены. Слуги, бледные от усталости, разносили последние бокалы, гасили свечи, подметали лепестки цветов, которыми был усыпан пол. Где-то в дальнем крыле кто-то ещё пьяно смеялся, но и этот смех сходил на нет, растворяясь в серой предрассветной мгле.

Зал пустел. Оставались только те, кто не хотел уходить, — несколько теней у колонн, двое-трое гостей, спящих на диванах, да музыка, которая всё ещё звучала где-то в вышине, но уже не она сама, а её призрак.

А в покоях Маэля горел свет. На этот раз она ждала его не в своей спальне, а пришла лично. Сидела на краю кровати, расчёсывая волосы ленивыми движениями и перебирала в памяти прошедший вечер.

Дверь открылась, Маэль остановился на пороге, чуть сжав в мёртвой хватке дверную ручку.

— Не стоит меня баловать.

— Не знаю, о чём ты подумал, — хитро улыбнулась она, — но это всего лишь массаж.

Он чуть приподнял бровь — не поверил. Ближе подошёл и остановился за её спиной.

— Ты видел матушку?

Он покачал головой.

— Не видел её весь вечер.

— А… — она повернулась к нему. — Зачем ты решил позвать ту… Заведующую агентством?

Маэль потянулся к замку цепочки, но Лили остановила его, положив свою руку поверх его.

— Мне показалось, я с этим затянул.

Нехотя она убрала руку, но он всё равно успел ухватить её за кончики пальцев.

— Ты знаешь.

Она отвернулась, выхватила руку и взяла с кровати флакон с маслом. Открыла. Капнула на ладони. И — повернулась к нему.

— Сядь.

Он сел на край кровати, а она забралась позади. Положила руки ему на плечи и плавно провела ногтями по коже.

— Ты… — сказала она тихо. — С какого момента?

— С самого начала.

Маэль чуть наклонил голову и прикрыл глаза.

— И ты всё равно… — она запнулась. — Ты всё равно…

— У меня день рождения, — перебил он тихо.

Руки её застыли на его плечах. Её замутило.

— Что? Я имею в виду да, ко…

— Сегодня мой день рождения, — он чуть повернул голову, но глаз не открыл. — Поэтому я захотел сделать тебе подарок.

Лили в непонимании нахмурилась, её руки неспешно сползли по его лопаткам. Тошнота поднялась выше.

— Подарок? Мне?

— Да, — он криво усмехнулся, будто сам не верил в то, что говорит. — Я решил стать более… контактным.

Она моргнула. Отшатнулась от него. Закрыла рот ладонью. И побежала к двери. Побег её был недолгим, — Маэль услышал её в соседних покоях, которые служили его запасным рабочим местом. Но звуки…

Он всегда всё знал. Всегда. Это было его сутью. Он знал о каждом заговоре, о каждой измене, о каждой тайне, которую прятали в этом дворце и даже за его пределами, — если то его интересовало. У него были уши везде — в кухнях и в спальнях, в кабинетах и в конюшнях. Доносчики, слуги, тени… Он знал, кто с кем спит, кто кому врёт, кто что скрывает. Он знал всё, ведь это было его способом выжить. Но сейчас он пошёл за ней и… ни черта не понимал.

Она не открыла, не ответила. Да и дыхания её не было слышно.

Первая мысль была — она умирает. Поэтому, уже через считаные минуты был вызван придворный лекарь и всеми силами затолкан к Лили, — ей пришлось пустить его, когда Маэль поклялся не заходить следом. По этой же причине, когда Корул вышел к Владыке, в коридоре появился Ноктифер.

Лекарь… этот чёрт был бледен и растерян. Глаза смотрели в пол, пальцы подрагивали, но язык… было видно как тот так и просился наружу. Увидев Маэля,

Корул отшатнулся.

— Что с ней?

Корул зажмурился и нехотя промямлил:

— Королева велела молчать.

Лицо Маэля впервые за долгие годы исказилось в смесь удивления и абсолютного негодования.

— Как ты смеешь так отвечать Владыке?

Но Корул лишь поднял на него свои глаза, полные понимания и сочувствия.

— Гнев женщины, — сказал он тихо, — куда-а-а-а опаснее, господин.

И прежде, чем Маэль смог бы руку над головой его занести, он юркнул меж ним и Ноктифером, и скрылся в тени коридора. Спасло ситуацию и то, что в этот момент появился другой слуга: он подошёл почти бесшумно, поклонился Маэлю, но тот даже не обернулся — закрытая дверь никак не давала ему покоя и явно мозолила глаза.

— Ваше Величество, госпожа Морэн покинула поместье.

— Она ничего не просила передать?

Слуга помялся.

— Нет, Ваше Величество. Для вас — ничего.

Маэль махнул рукой, после чего слуга поклонился и исчез. А потом заговорил тот, кто стоял поодаль, прислонившись плечом к стене, скрестив на груди руки:

— Все тёмные ждут завтрашней церемонии.

— Почему ты здесь?

Ноктифер лениво пожал плечом и в десятый раз посмотрел на взъерошенный затылок отца.

— Когда матушке тяжело, разве я могу быть в другом месте?

Маэль скрипнул зубами так отчётливо, словно это был не он вовсе, а резкий звук, доносившийся со двора. Опять к двери ринулся, за ручку схватился и ворвался, наплевав на уговоры с той стороны и женский писк.

А Ноктифер остался стоять и смотреть на закрытую дверь. Но вместо беспокойства на губах его была вполне себе искренняя и довольная ухмылка: ему было смешно. Смешно, что отец — такой властный, такой умный, такой всезнающий — до сих пор не понял ответа на самый простой вопрос в своём… существовании.

Суббота уже почти закончилась или как любили бурчать старые гримы — рассыпалась на осколки. Гости разъехались, коридоры опустели, слуги, еле передвигая ноги, доделывали последние дела. Где-то далеко, в бальном зале, ещё горели свечи — но их было мало. Да и догорая, они словно делали одолжение и доставляли только лишние неудобства, роняя воск на пол.

Некрия не была здесь весь день. С самого утра она ушла в город — искать подарок для Ноктифера. Бездумно она ходила по лавкам — дорогим и дешёвым, — и не находила ничего, что было бы… правильным.

Тем временем подготовка к очередному торжеству только начинала набирать обороты. И хоть гостей почти не осталось, ведь только часть коронации должна была дойти до глаз народа, а большая планировалась остаться в тайне — слуги всё равно не находили себе места.

Новый ворох сплетен, пересуды и главное — ожидание, — оправдаются ли их домыслы? Ктоонна самом деле, этот наследник? И неужели именно это дитя с его странной душой принесёт крах всему сущему?

Без лишних вопросов и подозрений со стороны Некрия дошла до покоев, которые, — без одного дня, месяц служили ей пристанищем и потянула ручку на себя. А закрыв за собой дверь, почти по привычке, увидев Ноктифера у собственного шкафа, подпрыгнула на месте, — на этот раз беззвучно.

Он не двигался и даже не смотрел на неё, — вероятно, настолько был полон мыслей, что не заметил её прихода. По виду его складывалось ощущение, что был он здесь давно и всё это время покорно был прикован к одному месту.

— Вы… — выдохнула она. — Что вы здесь делаете?

Он медленно перевёл на неё взгляд и задумался. Внутри же...онопять проснулся.

— Пришёл за подарком.

Она моргнула и спрятала пустые руки за спину.

— Ещё рано.

Ноктифер чуть склонил голову, из-за чего упёрся виском в дверцу шкафа. Потом — посмотрел на часы: стрелки показывали без пяти минут полночь.

— Подожду, — вздохнул он. — Мне не сложно.

Он подошёл к стулу и сел на него, как будто это было в порядке вещей. Некрии пришлось смиренно кивнуть, — не прогонишь ведь того, кто имел здесь право примерно на-а-а... всё. Так она прислонилась затылком к двери и принялась рассматривать собственные ноги.

— Берта приезжала.

— Приезжала? — Некрия в удивлении посмотрела на него не поднимая головы. — Сюда?

— Да, — он кивнул. — Её вызвал отец.

— Неужели из-за подарка?

— Как знать, — пожал он плечами и тихо вздохнул. — Меня не посвящали в детали. Впрочем, ничего нового. Из приятного — ба… Гохия, наконец-то уехала.

Голос его стал мягче, хотя поза выдавала внутреннее напряжение.

— Я не звал её бабушкой. Это её бесило. Может, поэтому и не питаю к ней тёплых чувств, и не расстроен, что она даже не попрощалась.

Он замолчал, хотя не требовал участия в своей исповеди. На часы опять посмотрел, опять вздохнул, но на этот раз не так громко, и откинулся на скрипучую спинку стула. Теперь он хотел смотреть только на неё.

— Осталось сутки потерпеть, и дядюшка наконец уедет.

Некрия, что на секунду задумалась о своём, — откуда ей подарок сейчас взять, растерянно заморгала.

— Ничего, — ухмыльнулся он и встал со стула. — Завтра всё закончится.

Она посмотрела на него и вдруг — сама не понимая почему — улыбнулась.

— Да, завтра мой последний рабочий день.

Ноктифер, заметно смутившись, на мгновение остановился.

— Не напоминай.

Она тихо засмеялась.

— Вы настырный.

— Видимо, этого недостаточно.

Оказался рядом, — в очередной раз настолько близко, что бежать было бы просто глупо. Лбом своим коснулся её лба, взгляд уронил куда-то в сторону её оголённых ключиц и задержал дыхание.

Один тяжелый удар, раскатившийся по комнате. Второй. Третий — Некрия вздрогнула только на нём.

Это… сложно было назвать её порыв поцелуем. Это больше похоже было на попытку спастись — воздух отобрать у того, кто в нём нуждался больше остальных. И чем настойчивее она углубляла поцелуй, тем сильнее терялся в нём Ноктифер.

Не сразу он обнял её, не сразу додумался к себе прижать и спуститься с губ к девичьей шеи, ведь изрядно проигрывал в напоре. Так отчаянно, так мучительно она вцепилась в него своими дрожащими пальцами и просто... закрыла глаза. Вздох за вздохом роняла, тряслась от его жадных прикосновений и едва не рухнула, когда он подхватил её на руки и понёс к кровати.

Как что-то хрупкое он опустил её на покрывало и тут же накрыл собой. Вновь прильнул к её телу, сполз губами по платью и прикусил налитый сосок через ткань платья. Некрия прогнулась, скрыла стон за ладонью, и сама потянулась к застёжке платья. Ноктифер перехватил её руку, взглянул на неё, губами к губам припал, и когда она вновь выгнулась навстречу, сам нетерпеливо стянул платье.

Губы тут же сменил язык. А в особенные момент, когда тот самый монстр вырывался наружу и требовал хотя бы немного ослабить цепь, язык сменялся зубами. Живот, бёдра — он спускался настолько медленно, насколько мог держать себя в руках. Но когда Некрия запустила пальцы в его волосы и потянула за них, он хрипло застонал — только сильнее это разожгло в нём бесноватое желание.

Рубашка, брюки, бельё — всё летело в сторону, как те самые светлячки на балу, что заменяли собой крохотные снежинки.

Словно наугад, словно в попытке ухватиться хотя бы за крохотную часть его существования, Некрия цеплялась за воздух. Пальцами, ладонями она касалась его груди и ногтями тянула Ноктифера на себя. И когда у неё наконец получилось это сделать, он прижался к ней, закрыл глаза — словно готовясь к прощальной речи, а она почувствовала его член меж своих ног.

Она тихо вскрикнула, когда он вошёл в неё; прогнулась и сильнее впилась в него пальцами. А он замер на долю секунды, давай ей привыкнуть, а себе — не кончить сразу.

Плавно он качнул тазом, второй, пятый, шестнадцатый раз... Он смотрел на неё и не мог оторваться.

Глубже, резче, сильнее — она сжимала его кожу, хваталась за простыни, сжимала его, когда он вновь замедлялся и требовал не задерживать дыхание.

— Смотри на меня, — наклонился он к её уху и хрипло прошептал — Я так…хочу.

Попыталась кивнуть, но вышло паршиво — дрожь сковала тело. С попытки четвёртой она всё-таки смогла открыть глаза, но едва найдя его опьяняющий взгляд, кончила.

С глухим, сдавленным стоном, вжавшись в её шею, он кончил следом. Не хотел выходить, не хотел отпускать, поэтому когда она сама обхватила его ногами и прижала к себе, он перевалился набок и только крепче придвинул её к себе.

Неизвестно как скоро они уснули, но сон этот был не таким, какой раньше встречал Ноктифера ночами. И даже шумное утро не с первой попытки смогло его разбудило: Ноктифер проснулся от воя труб и фанфар, а потом к ним присоединилась музыка и крики.

Торжество уже началось, а он только-только открыл глаза. Приятно-разбитое состояние тут же накрыло его тело, из-за чего по лицу его поползла довольная улыбка. Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё и убедиться в том, что всё это было взаправду. Да и увидеть её лицо первым — уже дорогого стоило. Вот только… простыни были смяты, подушка ещё хранила её запах, но рядом никого не было.

Неумолимо медленно вечер опускался на королевство. Небо наливалось чернильной синевой, и в этой синеве тонули очертания домов, башен, стен, редких деревьев и полуразрушенных трактиров. Где-то далеко, за рекой, догорала полоска заката, как порез на коже. А здесь, на площади перед дворцом, уже зажглись первые факелы. Их было много — десятки, нет… сотни десятков, и количество это только увеличивалось. Слуги, что должны были вести учёт тёмных, сновали от одного к другому, от другого к третьему и постоянно сверялись с записями друг друга. Что-то уже шло не по плану.

Ноктифер стоял на балконе. Он не двигался, не смотрел вниз, он…был статуей, на которую пришла поглазеть любопытная толпа. А ему была плевать, — и на гул, и на искажённые лица и на исход, от которого буквально зависело существование Мервии.

Поодаль, в тени арки, стояли трое. Лили — бледная, с тёмными кругами под глазами и явно нездоровым видом. Маэль — рядом с ней, крепко держал её под руку. И Берта — чуть поодаль.

За его спиной, у дверей на балкон, стоял сгорбленный слуга. Он держал в руках длинный список, наполовину свёрнутый в трубку. Примерно раз в семь минут к нему подбегал юный грим и передавал новые данные, а тот в свою очередь заново раскрывал документ и дописывал имена пришедших.

— Ваше Высочество, — сказал он тихо. — Народ собрался. Пора.

Ноктифер не обернулся. Только чуть кивнул и шагнул вперёд — к перилам балкона. Он посмотрел вниз: толпа была огромной. Гримы, полукровки... С рогами, клешнями, лошадиными хвостами — разные и все одинаковые.

Сначала Ноктифер не понял, что именно выбивалось из обычной картины совета. Просто заметил, что чем темнее становится небо, тем светлее становится внизу. Как будто кто-то зажигал в толпе дрожащие алые огни. Они вспыхивали тут и там — то справа, то слева, то в самой гуще. И с каждым мгновением их становилось всё больше и больше.

Алый свет — тёплый и мягкий, — ничего общего с пламенем проклятого огня. Это был другой свет —живой. Как будто он шёл изнутри. Из-под кожи. Из-под плоти.

Ноктифер замер. Посмотрел внимательнее. И — понял.Тениры.Они были везде. В каждом втором, в каждом третьем. Они стояли в толпе — обычные, ничем не отличающиеся. Те же лица. Те же руки. Те же глаза. Те же голоса. И... они не были чудовищами, не были монстрами. Не были тем, чем их пугали. Они были — как все. Как он. Как она. Как любой… С кем-то он даже не раз пересекался во дворце и не испытывал ровным счётом к этому… тениру ничего — ни той обещанной страсти, ни дикого желания обладать. Ни-че-го.

Слуги на балконе заметили это одновременно. Кто-то охнул. Кто-то отшатнулся. Один — молодой, с хвостом какой-то рептилии, — подбежал к Маэлю.

— Ваше Величество… что делать? — голос его дрожал. — Арестовать? Казнить тут же? Всех?

Маэль без всякого интереса посмотрел вниз на толпу и медленно, очень медленно покачал головой.

— Никого не трогать, — сказал он отрешённо. — Продолжать коронацию.

Слуга опешил, но кивнул. Отступил, передал команду дальше. И — голос, усиленный трубами, разнёсся над площадью:

— Совет! Кто за то, чтобы юный наследник, сын Великого Владыки — господин Ноктифер, взошёл на престол? Прошу поднять любую конечность в знак одобрения!

Толпа замерла на одно биение сердца. А потом — руки. Много. Слишком много. Копыта, хвосты, крылья, пальцы. Всё, что могло подняться — поднялось. Алые огни вспыхнули ярче. Задрожали. Заколыхались.

Ноктифер смотрел на это, но не чувствовал облегчения. Потому что, когда голос разнёсся снова — «Кто против?» — он увидел одну руку. Только одну неуверенную, как будто она сама не знала, зачем поднялась. Как будто она хотела её опустить, но не могла. И это... это была Некрия.

Она стояла в самой гуще толпы. Маленькая. Бледная. Растерянная. Её рука — тонкая, дрожащая — была поднята вверх. А сама она — светилась... не счастьем, а светло-розовым светом.

Ноктифер... Его брови дрогнули, но сам он будто не был удивлён. Некрия же стыдливо отвела взгляд и извинилась виноватой улыбкой.

— Решение должно быть единогласным, — разнёсся голос по площади. — Если хотя бы один тёмный против, то решение совета считается отрицательным.

Балкон замер. Слуга с лицом, покрытым морщинами, как печёное яблоко, — уже открыл рот, чтобы произнести итоговое решение. Уже поднял руку с бумагой, чтобы зачитать имена тех, кто принял участие в совете, уже набрал воздуха в грудь. Но не сказал, потому что Ноктифер перебил его.

— Некрия!

Толпа вздрогнула. Тёмные начали оглядываться, шептать, искать, — вот оно, ради чего все собрались. А она… Её рука — тонкая, дрожащая — всё ещё была поднята. Она ещё не успела её опустить. И когда услышала своё имя, произнесённое так громко и так отчаянно, — вздрогнула и посмотрела вверх.

Он смотрел на неё. Только на неё. Как будто в мире не было никого больше. Как будто не было этой толпы. Не было этого голосования. Не было этого решения. Была только она.

— Куда ты пропала?! — крикнул он. — Я искал тебя весь день!

Она открыла рот. Попыталась ответить тихо. Но голос утонул в гуле. Ей пришлось крикнуть в ответ. И от этого ей стало ещё хуже и страшнее.

— Ваше Высочество! — раскраснелась она. — Разве вас… разве вас ничего не смущает?!

Он ударил по перилам, качнулся, и локтями упёрся в них — эмоции в нём бушевали.

— Поднимайся сюда! — крикнул он. — Сейчас же! Молю!..

Она замерла, вновь уронила взгляд и никак не могла заставить себя оглядеться — глаза были везде. А перешёптывания уже стали отчётливыми, уже перебивали звон труб и барабанов. Ни птиц, ни шагов не было слышно за этим гулом. Все говорили в голос, потеряв всякий стыд и страх.

— Странно…

— Он влюбился?..

— Он?..

— В такую…

— В тенира?

— В девушку? Просто в девушку?

— Он что, серьёзно?

— Л-любовь? Отвратительно…

— Низко…

— Так по…

— Разве есть место чувствам у власти?

Ноктифер оскалился и повысил голос, хоть и не сорвался на крик:

— Раз моя воля теперь закон — я беру в жёны тенира!

Тишина. Слуга — тот самый, с бумагой, — побледнел. Подошёл ближе. Наклонился. Прошептал, запинаясь:

— Ваше Высочество… во-первых, вы ещё не…

— Плевать!

Слуга дрожащей рукой поправил замыленные очки и продолжил ещё тише:

— Господин, тениров… их нужно обличить… посадить… это закон…

Ноктифер медленно повернул голову — его глаза горели хлеще алого пламени тех самых тениров. Его желваки, его пальцы, его кожа… казалось, что тело его дало трещину, выпустив на волю что-то доселе неизвестное. Одним грубым и безжалостным движением, он схватил слугу за шиворот и поднял над перилами.

— Плевать я хотел на закон!

Перешёптывания вспыхнули с новой силой. Громче. Злее. Растеряннее. Кто-то охнул. Кто-то засмеялся. Кто-то заплакал.

— Когда ты планируешь вмешаться? — прошептала Лили мужу.

Маэль, не отрывая взгляда от сына, чуть сильнее сжал её руку.

— Твой бунт окончен?

— Ах, да!..

Лили повернулась к Берте и заговорила уже чуть живее и нарочно громче:

— Маменька, как так вышло, что вы пригрели тенира?

— У меня был неважный день, — вздохнула та. — И тем более…

— Помню-помню, ложь обиженного мужчины, — искоса посмотрела Лили на мужа. — Один из прошлых Владык был обижен отказом прекрасного тенира и поэтому обличил ту в колдовстве.

Берта одобрительно кивнула, а Маэль, явно заинтересованный их беседой, чуть повёл ухом.

— Только это же сказка, которую ты рассказывала мне в детстве.

— Это быль, которую переврали в сказку, потому что кому-то оказалось проще подчинить себе весь мир, чем хрупкую...

— Поднимайся, иначе каждый здесь… Я начну с него!..

Лили дрогнула от крика сына, как и дрогнула толпа. Тёмные стали расступаться, озираться по сторонам, пока один вдруг внезапно не рухнул на землю и не пополз, пятясь в гущу толпы. Увидев его, остальные также стали отступать. До тех пор, пока растерянная Некрия не осталась одна. У всех на виду, совсем потеряв хотя бы мнимую стену защиты... Она видела, как к ней с разных сторон направляются дворцовые слуги в стальных латах

— Не надо, — обречённо улыбнулась Некрия. — Я сама.

И хоть уходила она к балкону под громкие пересуды, когда взошла к Ноктиферу — с земли не было слышно ни шороха, ни шелеста. В мёртвой, дрожащей до боли тишине были слышны только её лёгкие шаги, — да, в его туфлях, которые она берегла, как единственное сокровище. Она шла уверенно, хоть и глаза её были всё время опущены. И, быть может, её дорогой Берте… нет, её дорогой Бер было ужасно жаль девчонку, но эта самая девчонка… она умоляла себя не пританцовывать от происходящего.

Не притворялась, а…не хотела пугать, показывая такую свою жадную сторону. Зато тот, кто увидев её тут же швырнул слугу на пол, к ней шагнул — без сомнений был тем самым олицетворением жадности.

— Выходи за меня, — выпалил он на ходу. — Сейчас же, я хочу, нет!.. Я требую!..

Она подавила улыбку и остановилась в шаге от него, вытянув пред ним руку, чтобы тот тоже не смог сделать шага. Это словно был знак, ведь Лили, чуть улыбнувшись, сняла с указательного пальца перстень и, подойдя к Ноктиферу, протянула ему со словами:

— Так будет правильнее, дорогой.

А вернувшись к Маэлю, намеренно выставила перед ним ладонь, где красовался ещё один перстень, только в разы меньше — на мизинце, и гордо цокнула:

— А э-э-этот я оставлю нашей дочери.

На неё обернулись оба: и Берта, и Маэль. И в их глазах... это… это было больше, чем удивление. А она коварно улыбнулась и отвернулась от обоих. И в этот момент тишину разрезал уже знакомый и такой обречённо-настойчивый голос:

— Для окончательного решения необходимо только одно согласие.

Ноктифер попытался приблизиться, но теперь упирался не в её пальцы, а в ногти. Он посмотрел на них, сощурился хитро, но улыбка… улыбка была по-детски невинной, и опустился на колено. Поднеся перстень матушки, он надел его на её дрожащий палец, поцеловал кольцо и прошептал:

— Мне плевать.

— Даже… если я…

Ноктифер посмотрел на Некрию и улыбнулся ещё шире.

— Я дам свой ответ позже.

Слуга — что по-прежнему валялся на полу, — растерялся и переспросил:

— Насколько позже?

Рывком она тут же присела к Ноктиферу, подкралась к его уху, но сказала так, чтобы слова её долетели до ближайших слуг и королевской четы:

— Планировала сегодня в покоях, но если на то воля моего господина, то моё согласие… он получает здесь и сейчас и... до конца веков.

Конец