К концу 1939 года грозовые тучи окончательно и зловеще нависли над миром. И никто уже больше – никакая держава, ни один из правящих – не стремились предотвратить надвигающееся бедствие, а лишь судорожно искали благоприятных политических и военных комбинаций, чтобы использовать их в интересах своих народов.

Жуткое время… о котором Андрэ Жид[69] в своем дневнике с безысходным пессимизмом писал: «Пора уходить! Как бы я ни был еще бодр, уже на все я гляжу издалека… С утра меня охватывает тоска при виде густых туч, надвигающихся на Европу, на весь мир. Мой оптимизм не в силах с ней справиться. Всюду мне видится гибель всего того, что мне еще дорого и ради чего мы живем… Надеяться? …Я хорошо знаю (по крайней мере внушаю себе), что в конце концов дух восторжествует. Но в то время, как грубая сила взвинчивает его, пытаясь скрутить, ложь и соглашательство наносят ему вред неизмеримо горший…».

Действительно, никогда еще ложь, беззастенчивая ложь, расточаемая в декларациях, в военных сводках, в печати, в эфире, не отравляла так общественное самосознание, как в наше безвременье. Начиная с пресловутого «идеологического» обоснования аннексий, захватов и целей мировой войны…

В начале 1939 года в своей политической брошюре я писал: «В международные отношения, кроме советского нарыва, вклинилось еще расхождение двух идеологий, двух режимов – т. н. «великих демократий» и «фашизмов». На этой почве идет борьба большого внешнего напряжения и внутреннего лицемерия. Идеология в большинстве случаев является лишь прикрытием самых реальных политических и экономических вожделений и интересов – агрессивных или оборонительных… Не противоположение демократий диктатурам нарушило европейское равновесие и привело к чрезвычайно напряженному положению во всем мире, а 1) Выпадение из нормального международного оборота великой Российской империи, 2) возрождение германской вооруженной силы, при исключительном динамизме нации и 3) военная неготовность Англии и Франции».

К началу войны и во время ее это положение стало еще выпуклее, еще нагляднее. Наряду с обязательным словоговорением на опостылевшую тему об идеологических целях войны, мы слышали не раз признания более откровенные и правдивые. Так, 10 декабря 1940 года Гитлер говорил: «Идет борьба двух миров… Причины борьбы коренятся в глубоком несправедливом распределении территории и богатств на земном шаре»… И позже, в новогодней речи (1941) – еще яснее: «В нынешней войне борются не за ту или иную форму правления, не за международные построения будущей жизни, но за разрешение вопроса: принадлежит ли весь мир только некоторым государствам, и нет ли в нем доли и для других…» Геббельс вторил голосу своего фюрера: «Это – война не из-за тронов или алтарей, но война за хлеб».

Что же это? Идеология. Или только – «жизненное пространство»?

Когда в английском парламенте обсуждался вопрос (31.3.1939) о той роли, которая отводится в текущих переговорах Советскому Союзу, и оппозиция обратилась к премьеру с запросом – может ли он дать заверения о том, что между Великобританией и СССР не существует идеологических препятствий, Чемберлен ответил:

– Да, я не колеблясь могу вас в этом заверить.

И через два дня пояснил свою мысль:

– Я, конечно, не стану утверждать, что в данном вопросе вообще не существует идеологических противоречий – они неизбежны. Но мы утверждаем, что идеологические противоречия, в чём бы они ни заключались, не имеют значения в таких делах. Важнее всего для настоящего времени – сохранить свою независимость… Я имею в виду, – поправился Чемберлен, – не только независимость нашей страны, но и всех тех, коим угрожает агрессия…

Что же это? Идеология или вопрос самосохранения?

Остается еще напомнить о некоторых колебаниях до войны польского и французского правительств между Берлином и Москвой; сильного, как оказалось впоследствии, германофильства в некоторых политических кругах Франции, и многократно высказываемой деятелями этого направления идеи, которую перед войной Марсель Деа[70] формулировал с предельной ясностью:

– Надо, чтобы немцы видели свою главную задачу в экономической и демографической экспансии на Восток, и чтобы у них не было надобности терять время на второстепенный для них средиземноморский эпизод…

Итак, «идеологические противоречия» между режимами были и остались. Но даже самые вопиющие выдвигаются только по отношению и откладываются в сторону или временно камуфлируются в отношении во имя государственных интересов текущего момента.

Откладываются до … третьей мировой войны.

В напряженной и сложной атмосфере протекали последние месяцы перед Второй мировой войной. Как это ни парадоксально, но в центре событий, текущих как будто мимо него, стоял Советский Союз. Страна – по выражению Черчилля – «обладающая неистощимыми источниками запасов и потенциальной воинской силы»; страна неограниченных возможностей – прибавим мы – на костях и крови народной создававшая колоссальную военную промышленность, за размахом которой внимательно следили, но, как оказалось впоследствии, недооценили ни враги, ни попутчики; таинственный сфинкс, истинные намерения которого легко было предугадать, но времен, путей и свершений никто предвидеть и учесть не мог.

И началось паломничество в Москву.

Ещё задолго до 1938 года, в противоположность Франции, проводившей просоветскую политику, Англия относилась к Советам весьма сдержанно, избегая более тесного сближения. Английское правительство не отставляло тогда надежды найти modus vivendi в отношениях с Германией. В то же время поддерживавшая правительство печать прозрачно намекала, что «германская экспансия направлена на Восток» и что «украинский вопрос не затрагивает британских интересов»…

К 1938 году совершенно ясно определились два течения английской внешней политики. Они не умещались в рамках основных политических партий, а носили характер персональный, так как влиятельные члены обеих главных партий представляли и то, и другое течение.

Первое течение, в орбите которого был Невилл Чемберлен[71], генерал Смэтс (южноафриканский)[72], Саймон[73], Лотиан[74] и др. видело единственную возможность предотвратить германскую экспансию в сторону Франции и Англии предоставлением Германии «свободных рук» в Центральной и Восточной Европе, чем достигалась бы одновременно и другая цель – ослабление СССР и предотвращение угрозы коммунизма… Для этого, по их убеждению, Англия должна была отказаться совершенно от каких-либо гарантий в отношении Польши и держав Малой Антанты и от сближения с Советской Россией.

Другое течение, которое представлено было Черчиллем, Дафф-Купером[75], Иденом[76], Энжелем[77] и большинством «лейбористов», руководствовалось взглядом, что в случае успеха нашествия на Россию Германия повернет затем штыки на Запад и, усилившись огромными ресурсами восточных земель, сможет нанести смертельный удар Франции и британскому могуществу. Поэтому необходимо самое тесное сближение с Францией, поддержка и гарантии угрожаемым малым державам и военный союз с Советской Россией.

С приходом Чемберлена к власти (1938) первое течение в английской политике утвердилось совершенно определенно. И ярким проявлением его было мюнхенское соглашение (28 сентября), когда Чехословакия была, по существу, обречена. Собственно, до Мюнхена одна Франция была сторонницей активного коллективного вмешательства для спасения Чехословакии. Британское правительство оценивало военное положение весьма пессимистически: «Франция и Англия, даже в случае помощи со стороны России, не будут в состоянии помешать германскому вторжению в Чехословакию»… Единственным результатом, говорится в ноте сэра Эрика Фиппса[78], была бы европейская война, «исход которой надо считать по меньшей мере сомнительным»…

СССР обуславливал своё участие предоставлением советским войскам права прохождения через Польшу и Румынию. Франция многократно оказывала давление в этом направлении на обе эти страны, встречая с их стороны категорический отказ, мотивированный опасением: «раз придут, то не уйдут»… Мало того, глава Польши маршал Рыдзь-Смиглы[79] в беседе с французским послом Ноэми [Ноэлем] высказал взгляд, что Чехословакия всё равно обречена, что Польша «не оставляет притязаний на чешский Тешень[80]» и, вообще, оставляет за собой в этом вопросе «свободу рук»… Словом – доносил Ноэми[81] своему правительству[82], «вне случая, предусмотренного специально нашим соглашением, мы не можем ни в какой степени рассчитывать на Польшу»…

При таких обстоятельствах состоялось Мюнхенское соглашение – полная капитуляция перед гитлеровской экспансией. Насколько мало, однако, верили тогда, что «мир спасен», сами миротворцы, видно из того, что, вернувшись в Париж, Даладье сделал в палате заявление (4 октября):

– Начиная с сего дня мы должны считать себя в перманентной мобилизации…

А Чемберлен (10 окт.) приступил к формированию «экспедиционного корпуса» …

Между тем, весною 1939 года, под влиянием окончательной расправы немцев с Чехословакией, общественное мнение страны и давление оппозиции заставило английское правительство переменить свою политику. Тогда, впервые, в совершенно определенной форме даны были гарантии Польше, а затем распространены на Румынию и Грецию. Вместе с тем, Англия начала деятельные переговоры о сотрудничестве с Советским Союзом. Что касается Франции, то внешняя политика ее – самостоятельная и шедшая не раз вразрез с английской до Мюнхена, после него стала согласованной.

Переговоры с СССР встретили большие затруднения. Предложение Советов о созыве конференции держав, находящихся под угрозой германской экспансии, провалилось. В свою очередь, Советы не приняли английского проекта – «декларации четырех держав», которая предусматривала, между прочим, коллективные гарантии Польше и Румынии.

Вскоре из дипломатических канцелярий переговоры перенесены были в Москву. Нудные, томительные и неискренние переговоры эти всё затягивались, встречая и ряд формальных препятствий, и коренное расхождение взглядов у договаривающихся сторон. Советская дипломатия требовала заключения политического и  союза с Британией и Францией и уклонялась от интегральной гарантии Польше и Румынии, с которыми у России были особые счёты. Вместе с тем, Молотов требовал гарантий для других соседей России – для Литвы, Латвии и Эстонии, полагая, что без этого границы России обеспечены не будут… Англо-французская дипломатия уклонялась, ссылаясь на то, что прибалтийские республики не решаются еще принять гарантию западных держав.

Во всяком случае, в первой стадии переговоров было ясно, что англичане, не доверяя Советам, не склонны к слишком тесной связи с ними, и что Чемберлен, верный своей прежней идее, не спешит с заключением договора, всё ещё надеясь, что Гитлер с Польшей или через Польшу ударит на Россию. В первом случае у Англии развязывались бы руки, в обоих – приобретался выигрыш времени для военной подготовки фактически безоружной страны. Ибо Англия, по существу, не имела тогда армии, а воздушный флот её в ряду других держав стоял на седьмом месте…

Проекты сменялись контрпроектами, стороны нервничали, а Молотов ещё 31 мая на заседании Всесоюзного совета счёл нужным сделать недвусмысленное предостережение:

– Несмотря на неудачу германо-советских торговых переговоров, таковые легко могут быть возобновлены…

Москва, очевидно, понимала «игру» Чемберлена, но продолжала переговоры, искусно пользуясь ими, как допингом для других надобностей. Ибо в то же самое время заканчивает в глубокой тайне уже не торговые, а политические переговоры между Москвой и Берлином… Наряду с этим Молотов вновь потребовал от представителей Лондона и Парижа приступить к подготовке для чего были вызваны в Москву эксперты – английский адмирал и французский генерал.

Гитлер под «жизненным пространством» для «Великой Германии» разумел всегда Украину и, вообще, добрых две трети Европейской России. Для достижения этой цели, при создавшейся политической обстановке и под угрозой образования широкой против-германской коалиции, ему открывались три пути: 1) ударить одновременно на два фронта – на Восток и на Запад. Это было слишком рискованно, вернее, безнадежно. 2) Ударить на Россию. Но в этом случае предстояла весьма затяжная кампания, дававшая возможность Англии и Франции подготовить удар в тыл немцам. Кроме того, Германия лишалась бы тогда активной поддержки Муссолини, вожделения которого были направлены именно в сторону Франции – на Савою, Ниццу, Корсику, Тунис. В случае же обособленного выступления Италии она была бы, без сомнения, раздавлена в кратчайший срок.

Несколько смягчалось опасность Запада, если бы Польша добровольно отказалась от англо-французской гарантии и связала свои судьбы с Германией. И вот незадолго перед войной Гитлер приглашает в Берхтесгаден польского министра иностранных дел Бека[83]. И делает ему в последний раз предложение – совместного похода на Россию. Бек, как и вся правящая клика «пилсудчиков» – принципиальный ненавистник России вообще – быть может, пошёл бы на это рискованное предприятие, если бы не два сдерживающих обстоятельства: прохождение германских армий через Польшу повело бы к фактической оккупации немцами страны; а рисовавшаяся в перспективе вассальная немецкая Украина неизбежно притянула бы к себе вскоре одноплеменную Галицию со Львовым…

Бек отклонил предложение.

3) Оставался третий путь: обеспечив себя до поры до времени с Востока, ударить на Польшу, что предвещало и войну с западными державами.

И в августе 1939 года Гитлер посылает в Москву министра иностранных дел Риббентропа[84] для окончательного заключения союза с СССР.

«Быть может, мне не удастся избегнуть союза с Россией, – говорил Гитлер Раушнингу[85] после своего появления у власти. – Но я берегу эту возможность, как свой последний козырь. Этот ход будет, вероятно, решительным актом моей жизни… И если я решусь когда-либо поставить ставку на Россию, ничто не помешает мне сделать «вольт-фас»[86] и атаковать её, когда мои цели на Западе будут достигнуты».

После многих лет неприкрытой вражды и взаимных заушений[87], такой конкубинат[88] казался, как будто, психологически невозможным.

В 1936 году Гитлер говорил: «Мы видим в большевизме скотскую доктрину, которая является угрозой для нас. Мы помешали Москве заразить ею Германию. Мы смотрим на большевизм, как на нашего врага, и будем бороться против него всеми силами»…

В 1937‐м (30 января): «Всякий народ, который принимает помощь большевистского государства, рискует своей гибелью» …

В 1938‐м – в начале англо-советских переговоров: «Не кровавая ли это гримаса истории тот факт, что представитель наиболее кровавой тирании, которая когда-либо существовала, становится союзником капиталистических демократий»…

И т. д., и т. д.

Но … слова давно уже перестали обязывать. С идеологией покончено. «Жизненные интересы» и «жизненное пространство» для «Велико-германии» – единственный стимул.

Что касается другой высокой договаривавшейся стороны, то и её официальные представители, и казённая печать не скупились на поношение Гитлера и национал-социализма. И даже в феврале 1939 года, когда тайные связи между достойными друг друга потентатами[89] окрепли, можно было прочесть заявление «свадебного генерала» советского олимпа, Калинина[90]: «Гитлер – лакей разбойнического империализма, идеолог самой реакционный части буржуазии»…

Гитлер, честя последними словами Советы, не скупился на хулу по адресу и западных демократий. Также и Советы: большевистская печать, ругая Гитлера и его режим, не щадила, вместе с тем, красок для поношения демократических режимов такими эпитетами, как «разбойники», «рабовладельцы», «провокаторы войны»… Последнее определение прозвучало из уст Молотова («Правда» 1 июня 1939) и самого Сталина – на съезде коммунистической партии.

Таков был внешний фасад германо-советских отношений. Отношений двух сил, конкурирующих в деле порабощения мира, но удивительно схожих по своей ненависти к западным демократиям, по тожеству тоталитарно-диктаторских режимов, по своей идеологии вообще и, в особенности, по методам удушения народной жизни.

Было ясно, что в период мира мировая революция и мировой коммунизм не имели шансов на успех. Для их пришествия необходима была всеобщая война. Эту идею с циничной откровенностью развернул Сталин на XVIII съезде коммунистической партии: необходимо, оставаясь в стороне, всеми способами содействовать возникновению мировой войны и, когда противники искоренят друг друга, выступить на сцену самим, продиктовав миру свой мир! Тот же мотив прозвучал на заседании политбюро, состоявшегося за четыре дня до заключения германо-советского союза.

Эта политика проводилась систематически и неуклонно в течение ряда лет, предшествовавших войне.

Вспомним, что немецкие коммунисты, по приказу Коминтерна, в борьбе против «Веймарской» Германии шли рука об руку с национал-социалистами…

С 1935 года в западных демократических государствах коммунистические филиалы Москвы, выйдя из своего изолированного положения, устраивают маскарад «Народного фронта». Цель – некоторое обеспечение от соглашения правительств с гитлеровским рейхом, направленным против СССР, но одновременно – подрыв военной мощи этих стран путём внутренних беспорядков, пропаганды пораженчества и пацифизма. Ибо легкая победа западных демократий над Германией, недостаточно вначале вооружённой, также не входила в расчёты Советов… Результаты такой политики отозвались особенно плачевно на судьбах Франции[91].

Государства – буферы, угрожаемые в первую голову германской экспансией, подвергались особому воздействию СССР по системе «двурушничества», одинаково свойственного и гитлеровской и сталинской политике.

Ведя переговоры с СССР о разделе Польши, Гитлер, Геринг[92], Риббентроп неизменно уверяли поляков в своей «непримиримости» к СССР и предлагали совместный поход на Россию… В то же время Советы устами Потемкина[93] и Шаронова (советский политрук в Варшаве)[94] заверяли польское правительство, что СССР «в случае вооруженного польско-германского конфликта, займет по отношению к Польше благожелательную позицию». Шаронов утверждал это даже 11 сентября, за 6 дней до вступления Красной армии в пределы Польши.

Советы заключили договор с Чехословакией, обещая ей помощь в случае не вызванного нападения на неё третьей державы. И, конечно, предали Чехословакию, так же, впрочем, как это сделали и западные её союзники. Но если последние о моральной стороне своего деяния стыдливо умалчивали, советский официоз, «Правда», писал (21 сентября 1938 г.) по этому поводу с циничной развязностью: «СССР относится с полным спокойствием к вопросу о том, какой из империалистических хищников протягивает лапы к той или другой колонии, к тому или иному вассальному государству, ибо Советский Союз не видит никакого различия между германскими и английскими хищниками»…

Так или иначе, но уже с 1937 г., когда была оставлена официальная литвиновская политика сближения западными демократиями, а все нити советско-германских переговоров сосредоточились в берлинском торгпредстве, судьба их была предрешена. И в особенности стала ясной для всех после того, как «Правда» 11 марта 1939 г. привела заявление Сталина: «англо-французская и американская печать вопит, что немцы идут на Украину, что они этой весной завладеют Советской Украиной… Этот подозрительный шум имеет, по-видимому, целью натравить СССР на Германию, отравить атмосферу и спровоцировать без всякого основания конфликт между СССР и Германией»…

Для всех, знакомых с историей коммунистической партии, «извилины» советской политики не были неожиданными. Ибо в основе своего учения она всегда признавала открыто обман – нормальным средством борьбы против некоммунистического мира. «Все средства хороши!» Этим духом пронизано все учение ленинизма-сталинизма, все учебники политграмоты. Эти принципы проводились тысячекратно в отношении соседей, врагов и «друзей». В доказательство можно бы приводить без конца изречения и писания большевистских главарей. Я ограничусь одной цитатой из книги Ленина, весьма пикантной, по той причине, что она была перепечатана «Правдой» в начале 1940 года. В разгар германо-советской дружбы. Ленин писал: «Вести войну за свержение международной буржуазии – войну во сто раз более трудную, чем самая упорная из обыкновенных войн между государствами, и наперед отказываться при этом от лавирования, от использования противоречий интересов между врагами, от соглашательств и компромиссов с возможными (хотя бы временными, непрочными, условными) союзниками – разве это не безгранично смешная вещь! Кто этого не понимает, тот ничего не понимает в марксизме».

При таких условиях происходили последние переговоры в Москве между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР с другой – на потеху и немцам, и Советам, давая последним возможность «набавлять цену» за свой конкубинат с Гитлером.

Календарь последних дней перед объявлением войны представляется в таком виде:

13 авг. начались переговоры по поводу военного союза.

15 авг. Молотов прерывает заседание, потребовав предварительно согласие Польши на пропуск советских войск через «виленский коридор»[95].

15—21 августа переговоры поэтому временно приостановлены.

20 авг. Даладье[96] требует согласие Польши на пропуск советских войск, угрожая, что в противном случае будет поставлен под вопрос франко-польский союз.

21 авг. , Даладье телеграфно уполномочивает французского делегата в Москве подписать военную конвенцию, обещая согласие Польши.

22 авг. Председатель совещания маршал Ворошилов опять приостанавливает переговоры, требуя, чтобы Англия и Франция поручились за согласие Польши…

23 авг. Риббентроп заключает со Сталиным давно уже подготовленный «пакт о ненападении», предоставляющий Советскому Союзу «свободу рук» в Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве[97], Бессарабии и оккупацию русских областей Польши.

Через неделю, 1 сентября 1939 г., германские армии вторгаются в Польшу, а 3 сентября Англия и Франция объявляют войну Германии.

Впоследствии в новогодней речи Гитлер по этому поводу говорил:

– Война была объявлена Англией и Францией в то самое время, когда Германия добивалась ограничения вооружений и стремилась к добрососедскому сожительству со всеми народами…

Это после захвата Австрии, Чехословакии и вторжения в Польшу!!!

Началась Вторая мировая война. Война тотальная: невиданными, неслыханными средствами вооружения и истребления, небывало жестокими методами уничтожения жизней, народного добра и культурных ценностей. А за военными фронтами в то же время шла борьба четырёх мировых сил: на стороне западных демократий – еврейство, обреченное Гитлером на истребление, масонство, им искореняемое, и папизм, духовную власть которого подтачивал поганизм национал-социалистического государства, стремившегося управлять безраздельно духовной жизнью народа. На другой стороне – интернациональное течение, явившееся следствием как разочарования в демократически-парламентских режимах, так и страха перед грядущим коммунизмом. Разочарования и страха, извращавших восприятие реальной действительности и национальных интересов. И, кроме этого, карьеризм и честолюбие вождей.

Необъединенное течение это проявлялось вначале работой «кагуляров», «рексистов», «железной гвардии»[98] и т. п. организаций, обращавшихся в «пятую колонну»; потом, во время немецкой оккупации, оно являлось в образе «кислингов»[99] различных программ и разного калибра.

Началась мировая война… Не раз в эти годы приходилось переноситься мысленно к прошлому, к событиям, потрясавшим Россию за 20 лет перед тем…

Тогда слепота поразила западные державы. Одни, используя слабость России, заключили с Советами мир и приступили к захвату и разделу русских земель; другие, опьяненные победой, отнеслись равнодушно к русскому несчастью или оказали слишком малую помощь русским противобольшевистским силам.

Одни не хотели понять, что нельзя поработить двухсотмиллионный народ, имеющий славную историю, самобытную культуру, неисчислимые природные богатства и неистребимую никакими бедствиями силу духа. Другие не поняли и не оценили грозящую всему миру опасность большевизма, наивно полагая, что эта русская, якобы, болезнь не страшна их «более культурному организму»…

И вновь, и вновь встает перед нами неизбывный мучительный вопрос: что, если бы тогда они поняли и помогли нам восстановить Национальную Россию? Разве возможна была бы нынешняя катастрофа с морем человеческой крови, с бездной человеческого горя и со всеобщим жестоким разорением?

Но в оправдание большевиков говорят, что без крайнего принуждения, без крепостного труда стахановщины и колхозов нельзя было бы создать такой мощной военный промышленности, какую Советы смогли противоставить немецкому нашествию… Не говоря уже о моральной недопустимости бесчеловечных методов принуждения, это суждение неверно и по существу. Такое напряжение и не нужно было тогда, когда советская власть приступила к «пятилеткам» и сплошной коллективизации, а вместе с тем, вошла в сотрудничество с немецким вермахтом и в течение ряда лет предоставляла свои военные заводы для тайного вооружения Германии… Тогда – для совместной борьбы против западных держав. Ведь честный англо-франко-русский блок, основанный на общности, а не на противоположении интересов и на действительном доверии, мог пресечь военные приготовления Германии и силою заставить немецкий народ – для собственного его блага – «есть масло», вместо того, чтобы «отливать пушки»… Это было вполне возможно при участии России Национальной и невозможно при наличии в стране власти, ведущей не к мирному сожительству народов, а к мировой революции…

И вот, в течение ряда лет, ряда долгих лет западные державы – и одни, и другие – спокойно взирали, как томится русский народ под ярмом большевистской власти, наперерыв предлагая ей союз и дружбу.

И за это теперь исторический бумеранг бьет нещадно по головам и правых, и виноватых.

Война застала русскую эмиграцию в состоянии разъединения и неразрешимых противоречий – как в отношении внутрироссийских вопросов, так и внешней ориентации. Я хочу напомнить в самых общих чертах схему иммигрантских политических течений.

Младороссы[100] – заблудившиеся между Царем и Советами, во внешней политике стояли на почве оборончества. С начала войны французские власти разгромили партию, арестовав многих из ее членов и самого Казембека[101]. По-видимому, по подозрению в советофильстве. После освобождения Казембек распустил партию и отбыл в Америку.

Союз Нового Поколения[102] – довольно неопределенной идеологии и ещё менее ясной внешней ориентации. Во время войны парижские главари и видные его члены нашли себе мирное пристанище в редакции немецкой пропагандной газеты на русском языке – «Новое слово»[103]. Порывались на Восток, но их туда немцы не пустили.

С гиком, присвистом и «блатным» языком, рассчитанным на полуинтеллигентную массу, ворвался в эмигрантскую печать Иван Солоневич[104] и объявил себя вождем. Славословил диктатуры, приветствовал иноземное нашествие на Россию, хотя однажды обмолвился туманно, как это раз случилось и с «Возрождением», что, в случае чего, можно и повернуть штыки… Во время германо-советского альянса Солоневич, стоя всецело на стороне немцев и осуждая участие эмигрантов в противном лагере, в своей газете обращался с призывом к эмиграции: «беречь себя и не соваться не в наше дело»; и обрушивался на «торговцев русской кровью»… Однако во время финляндской войны и сам «поторговал» в Гельсингфорсе, заявив, что «наше место не на линии Мажино[105], а на линии Маннергейма»[106]. И успокаивал разочарованных германо-советским союзом: «Пока – нейтралитет… Надо, однако, понимать, что, как будет использована Германией новая германо-советская граница, еще не совсем ясно. Но именно эта граница будет решающей»… Как быть в этом случае с «русской кровью», Солоневич договорить не успел, так как и газета его, и заменивший ее журнальчик «Родина» были закрыты, а сам он, находясь в Германии, исчез с горизонта так же неожиданно, как и появился[107].

Старые российские социалистические партии /соц. – дем. и соц. – рев. / потеряли всякое единство и внутреннюю дисциплину, и разбились на отдельные группы. С.-д. меньшевики, вообще, не порывали никогда окончательно с большевиками. Вопрос был лишь во «фракционных расхождениях»… Меньшевики не допускали революционной борьбы, тем более вооруженной, против Советов, примыкали к крайним партиям западных государств и пылали ненавистью к тоталитарным режимам. Но в начале 1940 года в партии произошел раскол: меньшинство, во главе с Даном[108], осталось на прежних позициях, большинство, с Абрамовичем[109], признало ошибочность надежд на «реформистское изживание советской диктатуры». Абрамович, став во главе «заграничного центра» и редакции «Социалистического вестника»[110], писал: «Свержение сталинского единодержавия, даже путем военного заговора – явление исторически необходимое и прогрессивное по своим последствиям… Вне дворцового переворота нет ликвидации тоталитарного режима»…

Такой же раскол существовал и среди эсеров. Даже не по группам, а по отдельным членам партии. Так, Лебедев[111] – бывший министр в правительстве Керенского – создавал так называемое «Российское иммигрантское оборонческое движение»[112] – по существу союз моральных «возвращенцев»… А Авксентьев[113], который считался «правым эсером и даже допускал «насильственное устранение правящей советской группы»; в то же самое время, состоя членом «Лиги прав человека»[114] уклонялся на заседаниях ее от осуждения советской власти и даже подписался под резолюцией конгресса Лиги, требовавшей немедленного освобождения коммунистических главарей – Тельмана[115] (Германия), Паукера[116] (Румыния), Пезенти[117] (Италия) и других; и призывавшей «угнетенные автократическими режимами народы», , свергать своих угнетателей… Наконец, группа Керенского стояла неизменно на анти-советской и «оборонческой» позиции. Керенский писал: «На нас лежит патриотический долг сделать всё, чтобы в сознании и действиях врагов гитлеро-сталинской коалиции судьба сталинского режима была отделена от судеб России».

«РДО»[118] с Милюковым[119] и «Последними новостями»[120] состояло скорее в «оппозиции», чем в борьбе с советским правительством; приняло в какой-то степени советскую власть, как государственное начало, веря или, по крайней мере, внушая эту веру читателям, в эволюцию большевизма. Весь пафос свой РДО направляло больше на защиту демократии, чем национальных интересов России. Объединение стояло близко к французским радикалам и относилось враждебно к национал-социализму и фашизму. Выступление Советов на стороне Гитлера естественно произвело большое смущение в рядах РДО и раскол среди сотрудников газеты. В первых номерах её после германо-советского альянса появилась заметка, вероятно, по недосмотру, о «ненавистной и аморальной диктатуре, поработившей русский народ»… Но вслед за сим сам Милюков – задолго, следовательно, до российских побед – высказался вполне определённо и весьма одобрительно, о политике СССР: «Сталин отказался от революционной дипломатии (!) и перешёл на чисто русские позиции»… Оккупацией восточной Польши и выходом на Балтийское побережье «вопрос ставится на разумную и понятную почву»… Правда, нападение на Финляндию – «преступление перед Россией и всем цивилизованным миром», но оно только укрепляет «избранную нами линию суждения»…

Как известно, к 1944 году эта «линия» привела Милюкова к полному приятию советской власти.

Группа «Крестьянской России» (Прага)[121], созданная правыми эсерами Масловым[122], Аргуновым[123] и др., под авторитарным водительством первого, по основным положениям республиканско-демократического строя была близка к группе Милюкова. Искала иностранных денег, и не без успеха, но не иностранной интервенции. В противоположность РДО отличалась большей терпимостью к инакомыслящим; стояла на точке зрения национальной, признавала необходимость фактической борьбы с большевизмом и делала попытки активной работы в самой России. После крушения Чехословакии группа, конечно, замолкла.

«РНО» с Гукасовым[124] и «Возрождением» проводила в отношении большевизма непримиримую и безоговорочно враждебную политику; в социальном отношении – реституцию[125], в политическом – реставрацию и яркое немцефильство:

– Не территория важна, а люди!

– Хоть с чёртом, и какой угодно ценой!

Но после заключения германо-советского пакта РНО переменило фронт; «Возрождение» заявило, что «русская эмиграция останется до конца верной Франции», и призывало русскую молодёжь «исполнить свой долг, становясь в ряды французской армии»… «Перековка» – односторонняя. Ибо тогда же, в 1940 году, «Возрождение» продолжало печатать бесстыдные корреспонденции из Харбина некоего Даоина[126] – о дружеских отношениях с русским эмигрантам Японии, и о надеждах на спасение России «этим могущественным нашим союзником» …

В то же время в Лондоне официальный представитель русской эмиграции, Саблин[127] призывал её «исполнить свой долг перед Англией»… В Берлине русская организация рассылала листовки, приглашая эмиграцию «открыто заявить о своей готовности защищать великие идеи Адольфа Гитлера», как единоспасительные для русского народа… Глава русской эмиграции в Харбине ген. Власов[128], сообщая, что вся «белая молодёжь» будет обучаться военному делу, пояснял, что «русская эмиграция, нашедшая гостеприимный прием в Маньчжоу-Го, сделает все, что будет ее силах, для содействия разрешению задач, стоящих перед Великой Азией»… Наконец, начальник РОВСа отдал приказ (1 сент. 1939): «Чины Русского Общевойскового Союза должны исполнить своё обязательство перед страной, в которой они находятся, и зарекомендовать себя с лучшей стороны, как подобает русскому воину».

Русская эмиграция стала на трагическом распутье… Однако, по причинам, изложенным ниже, Германия не мобилизовала русскую эмиграцию. Только во Франции были призваны русские до 32‐летнего возраста, и зарегистрированы – до 49‐летнего; последних не успели привлечь ввиду скорого заключения перемирия.

Естественно, что в обстановке мировой войны на все перипетии ее наиболее остро реагировали эмигрантские военные организации. Наиболее реальными могли быть и выступления тех или иных группировок. На этом вопросе остановимся несколько подробнее.

Наиболее значительным численно был РОВС. Раздираемый внутренними междоусобиями и отколами, развращаемый «Внутренний линией»[129], с ее большевистской прослойкой и методами ГПУ, в отношении внешней политики союз перед войной был теоретически немцефильским, практически – без определённого лица.

Для характеристики верхов организации я приведу переписку, относящуюся к 1935 году. Начальник отдела из Берлина фон Лампе[130] доносил председателю РОВСа, ген. Миллеру[131] (17 марта):

«Я вновь докладываю Вам о необходимости для нашего Союза отмежеваться открыто, гласно и самым категорическим образом от ген. Деникина, его деятельности и его выступлений. Эти последние, имеющие характер явно противо-германский, по моим сведениям, внимательно наблюдаются местными властями, интересующимися военными и международными вопросами; естественно, что эти власти, не будучи осведомлены о действительном отношении Вашем и Союза к ген. Деникину, смешивают нас с ним в отношении его взглядов. Необходимо гласное и категорическое отмежевание наше от ген. Деникина».

На что начальник штаба РОВСа ген. Кусонский[132] тотчас же по получении письма (19 марта) отметил:

«Что касается А.И.Д., я положительно не знаю, каким путём можно бы доказать Твоим хозяевам, что мы не имеем ничего общего с его взглядами; я просто не нахожу способа, отлично понимая, насколько это важно для Тебя. Возможно, что это станет еще более важным в ближайшем будущем» …

В делах РОВСа имеется пространная переписка ген. Миллера с представителем его в Финляндии на тему о желании Миллера вступить в переговоры с немцами. Вот некоторые выдержки:

17 авг. 1936 г. ген Миллер пишет:

«Немцы совершенно заблуждаются, оценивая взгляды самой большой организации – РОВСа – по их географическому положению[133]. Наоборот, мы много раз пытались завязать сношения, чтобы показать там, хотя бы, что из себя представляет та эмигрантская масса, которая объединена во всех странах света в РОВС».

28 янв. 1937 г.:

«В данное время у меня есть основания предполагать, что их связь и деньги (немцев) идут на пользу типов вроде Туркула[134], т. е. что в результате их – разложение РОВСа. Кажется, что в Берлине имеют симпатии к М., М.З. и другим проходимцам. К несчастью, можно вывести заключение, что там не хотят пожать протянутую им руку и что там одолевают сторонники захвата Украины» …

Последняя фраза свидетельствует, что возглавитель РОВСа, в противоположность многим своим помощникам, не считал возможным спасать Россию «какой угодно ценою»…

В том же 1937 году «рука» была протянута ещё раз – последний – когда Скоблин, под видом свидания с двумя немецкими, якобы, офицерами, устроил западню, в которой погиб злосчастный председатель РОВСа. Тёмное дело, которое, как показывают весьма странные обстоятельства ареста немцами в Париже Третьякова[135], гораздо сложнее, чем нам казалось в свое время. В нем каким-то таинственным образом переплетаются нити, ведущие и от ГПУ, и от… гестапо.

От РОВСа откололась часть его членов с ген. Туркулом, принявших очень тяжеловесное наименование Р.Н.С.У.В., что должно означать – «Русский национальный союз участников войны»[136]. Союз стал вести «политическую» работу и издавать газетку «Сигнал». Во главе Союза, по какому-то недоразумению, стоял официально совершенно не разбирающийся в политических вопросах ген. Туркул, за кулисами же орудовал полковник Пятницкий[137], он же – редактор «Сигнала». Газета вела борьбу против РОВСа, против так называемого оборонческого движения и проводила ревностно апологию гитлеровского и муссолиниевского режимов. Идеологом Союза был покойный ген. Головин[138]. Его взгляды весьма определённо развиты были на докладе в РНО в 1938 г. Вот некоторые выдержки:

«Мы обязаны зорко следить за разворачивающимися событиями, чтобы вовремя включиться в мировую политическую жизнь» …

«Никто не может сейчас знать, как пойдут события. Даже в самой Германии немецкая точка зрения на русский вопрос еще не установлена. Существуют сторонники Украины, но имеется и иная точка зрения: подчинение германскому влиянию России в целом… С большим основанием можно предположить, что решение Гитлера в основе будет идеологическим»…

«В чем будет заключаться наше подчинение Германии? Можно ожидать, что для Германии нужно будет наше сырье. Может быть, Германия захочет оставить нашу страну преимущественно сырьевой базой, без тенденции индустриализации, к тому же весьма сомнительной в СССР»…

То есть, другими словами, – режим африканской колонии. Далее:

«Природа не терпит пустоты. Коммунизм уничтожил государственно-интеллектуальный слой нашего народа. До того, как он образуется… придут извне его заместители… Придут немецкие врачи, инженеры, архитекторы, агрономы, химики, купцы, учителя, м. б. офицеры».

«Наша задача? Уметь включиться в реальную жизнь, как она есть, без иллюзий»…

Этот доклад, хотя он сделан был на собрании РНО, даже «Возрождение» не нашло возможным напечатать.

Интереснее всего, что за год до того Головин напечатал подобный панегирик по адресу… Англии, считая естественным притязание её на отторжение от России – Грузии, Азербайджана с бакинской нефтью, Закаспия и Туркестана, не видя в этом «никакой русофобии»… В своем подобострастии перед Англией он считал политику её самой мудрой, а военную мощь не только морскую, но и сухопутную – первою в мире…

Это говорилось в то время, когда у Англии не было ни армии, ни сколько-нибудь серьёзной авиации…

Генерал Головин, покровительствуя организации, враждебной РОВС, не порывал связи с последним. И от возглавителей его удостоился эпитафий: «светоч военной мысли и незабвенный учитель» …

Остается упомянуть оппозиции главы императорского дома Романовых, великого князя Владимира Кирилловича.

До 1941 года мы слышали только одно заявление великого князя по вопросу внешней политики. В иностранных газетах появилась сообщение, будто Гитлер, решив создать «Великую Украину», предложил корону её в. к. Владимиру Кирилловичу, и что последний выразил согласие. Это сообщение от имени в. к. было категорически опровергнуто, как несовместное с традицией власти.

Были ещё косвенные намёки – как результат, вероятно, внушения наставников юного великого князя. Так, в воззвании по поводу 25‐летия от начала 1‐й мировой войны в.к. упомянул о «»… Непонятно, если вспомнить «пломбированный вагон», «Брест-Литовск»!.. Заявил, вопреки свидетельству истории, что «ни один Венценосный Глава не повинен в страшной катастрофе», чем снимал вину с императоров Вильгельма и Франца-Иосифа, поставив их на один моральный уровень с царём-мучеником Николаем II… Наконец, 1 сент. 1939 года, вспоминая о Белой борьбе, в. к. счел возможным подчеркнуть, что «рядовые участники этой борьбы сделали всё, что могли», – бросив этим выделением тень на светлую память вождей – Корнилова, Алексеева, Колчака, Каледина… Почему? Потому ли, что эти вожди не были германофилами? Или потому, что они вели борьбу только за Россию, а не за режим?

Наконец, Добровольческий Союз[139], возглавлявшийся генералом Неводовским[140], а после его смерти (1939) – ген. Писаревым[141], исповедовал твёрдо и неизменно двуединый символ веры:

– 

И в сентябре 1940 года я писал своим соратникам-Добровольцам – в несколько условной форме, считаясь с немецкой цензурой и возможностью неприятностей для адресатов:

«Мировая катастрофа не нарушила основных положений нашего символа веры. Они остаются неизменными. В данное время одни дружат с Советами, укрепляя советскую власть; другие свой разгром перекладывают с больной головы на здоровую, придумывая всякие скорпионы против тех даже, которым предоставлено было право умирать за оказанное им гостеприимство; третьим теперь не до России… И потому – никаких «фильств», кроме «русофильства», никаких ориентаций, кроме российской, никаких обязательств из-за чечевичной похлёбки и с потерей лица»…

И в другой раз:

«Когда-то в «Драгомировской памятке»[142] понятие о дисциплине разъяснялось солдату такой упрощённой формулой:

– Что прикажет начальник – делай, а против государя не делай!

В применении к современной действительности и нашему национальному самосознанию эту формулу я изложил бы так:

– Что заставит неволя – делай, а против России не делай!

Если и придётся жить не там, где хочется, если придётся работать не так, как хочется, то, во всяком случае, никакие силы, никакое критическое положение не могут принудить нас работать против России».

Я остановился на политических течениях среди русской эмиграции, находящейся в Европе, где сосредоточилась главным образом интеллектуальная жизнь ее, имея центром Париж. Эти течения в той или другой степени отражались и в других частях света. Только в Маньчжурии, например, они окрашивались сильно в японофильский цвет, а в Америке можно было наблюдать чрезвычайное обострение и озлобление среди двух крайних секторов – «пораженчества» и «оборончества».

23 сентября 1940 года Гитлер со Сталиным заключили новое «дружественное соглашение», 28‐го – «соглашение о размежевании границ», и 10 янв. 1941 г. состоялось подписание «расширенного торгового договора». Эти акты сопровождались официальными заявлениями обеих сторон о «неизменно дружеских отношениях», о «полном согласии» их, равно как о том, что «новый порядок» в Европе будет основан на этом именно согласии двух величайших народов». Когда 27 сент. 1940 г. был заключён военный союз между Германией и Японией, статья 5‐я договора специально оговаривала, что союз этот «не затрагивает ни в какой степени отношений договаривающихся сторон и Советского Союза». А германской печати преподано было разъяснение: «этим признано за народами России их неотъемлемое право на обладание тем громадным жизненным пространством, которое они занимают в Европе».

Словом… дружба неразрывная!

25 декабря 1939 года Сталин телеграфировал Pиббентропу: «дружба народов Германии и СССР, спаянная узами крови (!!), имеет все данные стать длительной и прочной». В свою очередь, Гитлер 19 июля 1940 г. по поводу «напрасных надежд Англии на разлад между Германией и Сов. Россией» говорил: «Германии постоянно приписывают стремление в отношении таких территорий, которые не представляют для нее никакого интереса. То говорят, что Германия желает захватить Украину, то – Румынию… Наш договор (23 августа 1939 г.) основан на базе разграничения сфер обоюдных интересов. Надо быть наивными, чтобы надеяться на возникновение новых трений между нашими странами».

Не отставали в казённом оптимизме своих речей и заявлений приближенные Гитлера. Но восторженнее всех отнёсся к германо-советскому союзу генерал-губернатор Польши Франк. «Блага мира, – заявил он, – которые мы здесь, на территории генерал-губернаторства, ощущаем (!), являются результатом пакта между Германией и Сов. Россией. Этот факт станет одним из величайших деяний канцлера».

Между тем, впоследствии, в речи своей по поводу открытия военных действий против СССР, Гитлер признал, что решение заключить союз с Советами было для него «тяжелым испытанием». И что с первых же шагов советское правительство «непрестанно шантажировало его», предъявляя всё новое и новые требования. А он, против воли своей, должен был терпеть и молчать… «Пророни я тогда хоть одно слово, у меня выпало бы из рук сильнейшее оружие, именно неосведомлённость противника о наших подлинных планах» …

Иными словами, «подлинные планы» предусматривали нашествие на Россию, вся же прочая инсценировка – обман!

В течение более полутора года альянса и советское правительство не отставало в уверениях дружбы к Германии и в самых резких обличениях «провокаторов войны» – Англии и Франции, которые, якобы, в своём безудержном империализме «прикрываются только знаменем борьбы за демократию» (заявление Молотова)…

Гитлер уверяет, что приглашённый в Берлин Молотов заявил о намерении СССР произвести военное воздействие на Румынию и Финляндию, оккупировать Болгарию и занять опорные пункты в Дарданеллах. И что на эти требования он, Гитлер, дал уклончиво-отрицательный ответ. Так ли это было – неизвестно. Но любопытно, что после этого свидания немецкое радио сообщило о «полном единомыслии союзников», а советское сообщение заверяло, что обмен мнений между рейхсканцлером и Молотовым протекал «в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важным вопросам, интересующим СССР и Германию»…

Замыкался порочный круг взаимного обмана.

Во всяком случае, уже осенью 1940 года были налицо все признаки того, что между обеими высокими сторонами установилась «полное взаимное понимание» – в том именно смысле, что обе готовы были воткнуть друг другу нож в спину. Неясным было только – кто раньше.

Отклики правительств, печати и общества Англии, Франции и Америки на германо-советский союз были, конечно, иными. Вначале все были ошеломлены и растеряны. С политической арены были сметены Чемберлен, его течение, его политика. Англичане раньше других пришли в себя, утвердившись в надежде, что противоестественный союз этот – явление временное, и что карты политической игры будут вскоре перетасованы. Английская пресса хранила, поэтому, умеренность в суждениях и осуждениях, направив всё остриё их против Гитлера, а английская политика продолжала искать сближения с СССР.

Сев. – Амер. Штаты, хотя и сохраняли нейтралитет, приняли весть о германо-советском союзе более экспансивно, чем в Англии. Мой корреспондент писал мне в январе 1940 года из Нью-Йорка:

«Определенные круги Штатов видели в России и её теперешнем строе идеальную страну, которая «сбросила с себя ненавистный старый режим», которая – «самая свободная, самая организованная, самая сильная»… Кинематограф, в котором показываются только советские фильмы, к слову сказать очень хорошие, пользовался неимоверным успехом, точно так же, как советский павильон на выставке.

И вдруг совершилось чудо: советы заключили договор с Германией, и на другой же день оказалось, что, «как давно всем известно», СССР – это тирания, что это совсем не демократия, а «такая же подлая страна, как та, которой правили ненавистные самодержцы»; что «никогда Америка не сочувствовала теперешней России, как не сочувствовала и прежней»…

Печать неистовствовала в этом направлении. Надо знать, с каким уважением каждый американец относится к печати (…«Но ведь я читал в газете»), чтобы понять, что результат этой агитации скоро сказался. А потом началось столкновение с финнами, и тут пошло! Финляндия оказалась чрезвычайно предусмотрительной и, не в пример прочим странам, все время платила долг Америке, выпавший на ее долю после Версаля. Кроме того, Моргановский банк вложил большие миллионы в разработки никеля на севере Финляндии… Но, какова бы ни была подкладка, то, что творится по сей день в Америке в смысле травли России (я не говорю только СССР, а именно России) и в смысле любовного экстаза для помощи Финляндии, правильнее всего охарактеризовано самими американцами, как военная истерия».

Президент Рузвельт на конгрессе американской молодежи заявил, что СССР есть «такая же абсолютная диктатура, как и все другие», что он ошибался, веря в первое время, будто коммунизм может улучшить судьбу русских людей, «содержавшихся в состоянии рабства и невежества при царском режиме» … Что симпатии 98 % американцев – на стороне Финляндии и что «помощь, которую Америка желает дать финляндцам, чтобы спасти их жизнь – будь то путем займа или прямой субсидии – стала общепризнанной»…

Но придет 22 июня 1941 года, и вся или почти вся американская печать и общественное мнение сделают опять крутой поворот на 180 градусов, вернувшись к прежней оценке СССР. А еще через 3 года Америка порвёт дипломатические сношения с Финляндией, как пособницей её врагов.

Во Франции реагировали бурно и беспорядочно. В числе курьезов у меня отмечены, например, две передачи официального радио 18 сентября 1939 г.: утром высказывалось мнение, что СССР повернет еще штыки против Германии; что Сталин, быть может, желает просто оберечь оккупированные польские территории от Гитлера… А вечером – громы по адресу СССР и России, сталинского режима и императорского, проводивших, якобы, одинаковую политику: «Россия всегда и всех угнетала, всех предавала… Предала нас в Брест-Литовске, теперь предаёт славян»…

Вообще, в то время, в особенности в начале 1940 года, французская печать почти каждый день приносила грубые, несправедливые, просто невежественные в историческом смысле обвинения и поношения России, ее прошлого, её народа и армии. Намеренно смешивая СССР и Россию, народ и власть.

Русские защитники линии Мажино, несомненно, с сердечной болью читали: «Россия – вечно одна и та же: то, что было верным вчера, верно сегодня и будет верно завтра».

«Русская армия всегда стоила немногого. Её били немцы, били японцы, били англо-франко-турко-пьемонтцы» …

«Варвары с Востока… Сталин не изменил варварского характера России»…

«Россия – это монструальный конгломерат территорий, позорящий нашу планету… Собственно, она не представляет из себя государства, так как степи плюс степи не образуют отечества»[143] …

И т. д., и т. д.

Русская эмиграция протестовала с достоинством против такого искажения исторической перспективы и фактов. Преимущественно, впрочем, в правой печати. Левая предпочитала не замечать и не ссориться. Доводилось и мне напоминать негостеприимным хозяевам, что все народы знали периоды благоденствия и упадка, а Россия на протяжении веков устояла всё же от бурь, низвергших многие государства и режимы… что бивали и Францию, но мы не злорадствовали, видя её несчастье… Что Пётр Великий бил шведов, генералы Апраксин[144] и Салтыков[145] били Фридриха Великого, фельдмаршал Суворов бил Моро[146], Макдональда[147] и Жубера[148], Кутузов бил Наполеона… Что в начале мировой войны самоотверженное вторжение неготовых ещё русских армий в Восточную Пруссию, а потом блистательная победа ген. Брусилова в тяжкие для Франции дни Вердена и Соммы, в дни крушения итальянского фронта под Трентино – должны бы говорить что-то если не сердцу французскому, то уму… Что на протяжении нашей истории русский солдат с ружьем и плугом дошел до Ледовитого и Великого океанов, до Памира и Закавказья… Что русская наука, литература, искусство внесли богатые ценности в общую сокровищницу мировой культуры.

«Россия встанет в силе и в праве, – писал я, – и займёт надлежащие ей место в мире. И, если работа клеветников по адресу нашей страны, бессознательно играющая в руку Германии, будет продолжаться, она может оттолкнуть русский народ от Франции».

Германо-советский союз для меня, как и для многих, не был неожиданностью.

В 1937 году я выпустил брошюру, описывавшую предательство Пилсудским[149] Вооружённых сил Юга России. Осенью 1919 года Пилсудский, как известно, послал ко мне в Таганрог военную миссию для фиктивных переговоров, а в то же время, тайно от меня и от правительств Антанты, оказывавших Польше материальную помощь для борьбы против большевиков, он заключил соглашение с Лениным о перемирии… Большевики почти обнажили тогда польский фронт и перебросили крупные силы против Добровольческой армии, что послужило одной из важных причин её крушения. В брошюре своей я предостерегал поляков, что история может повториться… Что настанет некогда день, когда Гитлер использует «стратагему» Пилсудского в отношении Польши так, как Пилсудский использовал её в отношении Вооружённых сил Юга России.

Историческая Немезида!..

На эмигрантскую массу германо-советский союз произвёл тягостное впечатление, выбив людей из колеи обычных политических установок и сложившегося, казалось, прочно мировоззрения. Для одних – «пораженцев» – «хоть с чёртом и какой угодно ценой» – ушла почва из-под ног, ибо «чёрт» не пошёл, куда ожидали, и не только не требовал «цены», но дорого платил сам. Другие – «примиренцы» – были смущены немало тем обстоятельством, что Советский Союз оказался в лагере, враждебном демократии… Третьи с тревогой видели в союзе усиление советской власти… Четвертые, наконец, оценивали факт союза, как выход Советов на национальный путь – путь «собирания России»…

Но когда первое волнение улеглось, большая часть эмиграции замкнулась в себя, не демонстрируя слишком открыто своих настроений и выжидая развития событий.

Между тем, на русскую эмиграцию надвигалось тяжелое испытание, которое, к счастью, прошло мимо. Началась война Советов с Финляндией, причем, по лицемерному выражению советских воззваний, «великий советский народ протянул братскую руку помощи финскому народу против палаческих банд Маннергейма»[150]…

В некоторых кругах, в частности в РОВСе, возникла идея об отправлении русско-эмигрантских призывных контингентов в Финляндию для борьбы против Красной армии. Ряд лиц и организаций несогласованно, вразброд обращались во французское военное министерство и в штаб Маннергейма со своими проектами об отправке добровольцев на финский фронт. Капитан Орехов уверяет, что им подана была записка о направлении всего русского призывного элемента в Финляндию, и вопрос этот, якобы, «принципиально был одобрен». Некоторые прожектёры побывали лично в Гельсингфорсе, в том числе и Иван Солоневич, и «фюрер» русских наци, бар. Меллер-Закомельский[151], предложивший финляндскому командованию людские контингенты своих «движений», и украинский сепаратист Шульгин[152].

Вероятно, как отголосок этой шумихи, и во французской прессе начали появляться грубые требования о принудительной высылке из Франции всех русских, способных носить оружие, на финляндский фронт (Фернанд Лоран – в «Журе» и др.). Словно русские эмигранты – рабы, которых можно продавать или сдавать внаём, перевозя из страны в страну.

Откликнулся и пораженческий сектор русской иммиграции в Америке: господа Карташовы, Бразели и др. члены так называемого «Русского национального союза», к которым, к сожалению, примкнули талантливые авиаторы-строители Сикорский[153] и Сергиевский[154]. На многолюдном митинге, устроенном этими лицами от имени «русско-финского объединения», требовался от американского правительства разрыв дипломатических отношений с СССР и немедленное формирование и отправление в Финляндию экспедиционного корпуса из всех способных носить оружие русских эмигрантов, каковых они насчитывали в Америке свыше 60 тысяч…

Наконец, РОВС, в лице своих начальников, «делал возможное, – как говорится в одном из приказов, – чтобы использовать слагающуюся обстановку в интересах русского национального дела» …

«Национальное дело»! Ведь финны «свергать советскую власть» не собирались; они только защищали свою родину. При этом даже Солоневич признавал, что «в своих основных чертах финская пропаганда носила довольно ясно выраженный антирусский характер, т. е. против России вообще»… Действительно, финское радио того времени непрестанно разносило по свету жалобы на «вековое рабство», на гонения, претерпевавшиеся финнами «под русским ярмом»… Ох, какое мягкое было это ярмо! Многие из новоиспечённых «держав» могли бы ему позавидовать. Солоневич был изумлен тем «презрением к России, презрением, – писал он, – к тем голодным, пусть некультурным, пусть и запуганным, но, всё-таки, русским людям, которые составляли большинство Красной армии»…

И, тем не менее, он лансировал[155] поход.

Финское правительство относилось к русским формированиям совершенно отрицательно. Оно не принимало в ряды финской армии не только эмигрантов, но и своих граждан русского происхождения. В военных кругах, однако, отнеслись к проекту более внимательно. Если верить Солоневичу, только он и представители его «движения» были официально приглашены финским командованием. «И был, – по его словам, – момент, когда возможность русской акции стояла совсем уже у порога».

Дело затянулось, и начавшиеся 29 января мирные переговоры с Советами положили предел всей этой авантюре.

Не говоря уже об этической стороне вопроса и о политической обстановке, созданной германо-советским союзом, на что могли рассчитывать инициаторы «финляндского похода»? Что мог сделать русский отряд, хотя, быть может, и пополненный «презираемыми» финнами пленными красноармейцами, в составе маленькой финской армии, чуждой ему по духу? И в какое трагическое положение поставлены были бы русские добровольцы в день заключения мира!..

Ведь им грозила бы выдача Советам головой.

После разгрома Польши, Москва и Берлин выступили с торжественным заявлением:

«Правительства Германии и СССР объявляют, что действия германских и советских войск в Польше не имеют никаких целей, противных правам Германии и Советского Союза или же договору о ненападении, заключёнными между этими странами. Они направлены к установлению в Польше порядка и покоя, нарушенных крушением польского государства» (19 сент. 1939 г.).

В дальнейшем кинематографическая лента событий развёртывается с методической последовательностью. Советы занимают находившиеся в польском владении области до Нарева, Буга и Сана, включая, следовательно, Вильно, Гродно, Белосток, Брест-Литовск, Владимир-Волынский, Львов, Станиславов. В части своей от литовской границы и до прежней австро-венгерской эта «граница 1940 года» почти совпадает с установленной в 1919 г. Верховным советом Согласия так называемой линией Керзона[156]. Линия эта шла дальше по старой русско-австрийской границе, не включая Восточную Галицию потому, что судьбы последней считались союзниками спорными только между поляками и украинцами. И разрешались тогда кровавыми боями между ними.

Интересно отметить, что в 1920 году Пилсудский, скрывая истинные польские вожделения, передавал мне через английское посольство, что земли западнее линии Керзона он считает непререкаемым достоянием Польши, а судьба земель, лежащих к востоку, должна быть решена путём плебисцита.

Как известно, в результате поражения большевиков в 1921 году соглашение о спорных землях действительно состоялось (Рижский договор), но, увы, не с российским правительством, а с советским, причём «линия Керзона» была отодвинута далеко-далеко на восток…

И в разгар нынешней войны, когда судьбы рубежей разрешались и исправлялись мечом, в течение ряда лет изо дня в день разносился по эфиру голос прошлого:

– Здесь говорит радио польское: Варшава, Лодзь, Познань, Торн, Катовице, Вильно, Львов, Барановичи – на волнах Лондона…

В дальнейшем – осенью 1939 года – Советы заключили «договоры» с Эстонией и Латвией и по «приглашению» их правительств – явно вынужденному – ввели в эти республики «для их защиты» красноармейские дивизии. К весне 1940 года в Прибалтике Советы держали уже 22 дивизии… Затем, по методам, выработанным давно советской практикой, в прибалтийских республиках, после «расчистки», произведённой НКВД, инсценирован был «народный энтузиазм» и «непреодолимое желание» слиться с Советской Россией, после чего Эстонская, Латвийская, а позже и Литовская Республики вошли в состав Советского Союза.

Наконец, Советы предъявили ультиматум Румынии очистить Бессарабию и Буковину, что и было исполнено.

Таким образом, без сражений, потерь и затрат Советы восстановили прежние государственные границы Российской империи, кроме, конечно, этнографической Польши и кроме Финляндии, и присоединили исторические русские земли Восточной Галиции и Буковины. Население вновь присоединенных областей составляло свыше 22 миллионов[157]. За пределами СССР остались еще русские земли: Холмщина – наиболее стойкая и наиболее пострадавшая за 20 лет польского владычества и теперь включенная немцами в состав генерал-губернаторства. И до 1945 года Карпатская или Червоная Русь, входившая до войны в состав Чехословакии. В свое время Чехословацкий комитет дал торжественное обещание предоставить области этой автономию, но обещание исполнено не было. По словам Бенеша[158] – из-за недостаточного еще интеллектуального развития карпато-руссов… Вместе с тем чехословацкое правительство почему-то усиленно проводило в крае… украинизацию, в особенности в отношении школы, хотя по вопросу о школьном преподавании народный плебисцит дал 90 % голосов в пользу сохранения русского языка. Когда разрешалась участь Чехословакии по «венскому соглашению», продиктованному Германией, большая часть Карпатской Руси была захвачена венграми, меньшая присоединена к Словакии.

Жадная и самоубийственная политика!.. Вспомним, что к ликвидации Чехословакии приложила руку и Польша, которая в те трагические дни вооружённый рукой отняла у чехов часть Силезии, а затем содействовала всячески захвату Карпатской Руси венграми, питая иллюзорную надежду – иметь Венгрию своей доброжелательной соседкой…

После заключения германо-советского альянса расширение Советами западных границ России было вторым эпизодом, вызвавшим волнение и целую гамму самых противоречивых чувств – в душах русской эмиграции. Грани неизбежности, национального самосознания и просто человечности сдвигались и перекрещивались в диапазоне от глубочайшего возмущения «варварским нашествием большевиков» до признания их в какой-то степени «собирателями России»…

Я думаю, что вопрос этот станет значительно более ясным, если расчленить его на две совершенно разнородные и независимые части.

1). Нет сомнения, что большевистская оккупация причинила подвергнувшимся ей территориям огромное бедствие. Что население их понесло моральные и материальные жертвы, что сотни тысяч неповинных людей замучены были в застенках НКВД или сосланы в Сибирь на поселение и в гиблые концентрационные лагеря. Мы знали, что так именно будет, и потому никогда не желали поглощения этих областей Советским Союзом.

2). Но… мы желали всегда воссоединения отторгнутых и отторгнувшихся от России областей[159], воссоединения ополячиваемых, обрумыниваемых, омадьяриваемых русских людей – называют ли их белорусами, украинцами, русинами, безразлично – с Национальной Россией. И не только для пользы и величия Российской империи, но и для блага ее народов. Ибо последние черные годы показали наглядно, что маленькие республики, выкроенные из российских губерний, с их призрачной самостоятельностью, были только игрушками в руках могущественных соседей.

Вопрос о пределах политической, культурно-национальной и хозяйственной автономии составных частей империи находится в зависимости от численности народа и его интеллектуального уровня, и может быть легко и мирно разрешен.

В 1926 году в «Очерках русской смуты» я писал:

«Можно спорить о формах сожительства, о той или другой степени самостоятельности наших окраин, но считать возможным окончательное отторжение их от России – это значит не отдавать себе отчёта в закономерном ходе исторических событий. Государственная связь России с ее окраинами предрешена историей, экономикой, рынками, направлением железнодорожных магистралей, обороноспособностью рубежей, психологией русского общества, всей совокупностью культурно-хозяйственного развития обеих сторон и обоюдными интересами. Связь будет восстановлена: скоро или нескоро, добровольно или насильственно – таможенной, экономической войной или наступлением армии».

Захват поляками в 1921 году западных и юго-западных русских областей не имел решительно никаких обоснований, кроме тогдашней слабости Советов. В отошедших по Рижскому договору[160] к Польше трёх западных губерниях [161]польская статистика насчитывала 4 миллиона населения, которое распределялось так: белорусов – 77 %, великороссов – 2 %, евреев – 12 % и поляков только – 6 %… В позднейшие годы процент «великороссов» или просто русских, в официальных исчислениях, падает или исчезает совершенно, так как польская власть стала причислять русское население к определённым категориям – по районам жительства. Согласно учету 1931 года число украинцев, белорусов и «русинов» определялось во всей Польше в 5,5 миллиона – цифра явно преуменьшенная, что видно хотя бы из того, что число православных было – 7 миллионов. Но и при таком расчёте российский элемент составлял 17 % всего населения Польши.

В общем первоначально на присоединённых к Польше землях – так называемых «кресах всходних»[162] – проживало поляков от 5 до 10 %. В последующие годы началась там усиленная колонизация польским элементом, «осадниками» – путём наделения землёй, главным образом запасных и отставных солдат.

С тех пор пресс полонизации стал давить всё сильнее и нетерпимее, стараясь вытравить всё, что было связано с представлением о православии, русской культуре и гражданственности. Одновременно разжигалась внутрироссийская рознь в тех видах, что «если нельзя сделать новых подданных сразу поляками, то пусть хоть перестанут быть русскими» …

В этих видах особенное гонение воздвигнуто было на православие. Помимо принудительной полонизации церковного богослужения – ещё и прямым закрытием и разрушением храмов. Так, в 1938 году за один только месяц в Холмщине[163], Полесье[164] и Подляшье[165] было разрушено 114 церквей – с кощунственным поруганием святынь, с насилиями и арестами священников и верных прихожан. В этом возмутительном деле рука об руку с властью шла и католическая церковь. Примас[166] Польши в архипастырском послании в день Св. Пасхи поучал свою паству: «Фатальной ошибкой было бы создание польского православия на пепелище унии, орошенном кровью католических мучеников»… И призывал – в борьбе с православием «идти следами фанатических безумцев апостольских» …

Эти картины средневековья не вызвали в своё время ни малейшего возмущения у западных демократий; не кладутся ими и теперь на чашку весов в современном польско-русском споре.

Но пришёл 1939 год, и «крессы всходне» оказались под пятой большевистской, «крессы заходне» поглощены немцами, а в самом ядре польской державы, названном «генерал-губернаторством», введен небывало жестокий режим. В Восточной Пруссии, в области Варты и Верхней Силезии производилась не только полная германизация, но и конфискация земель и имуществ и выселение польского элемента. Для обеспечения хозяйств, перешедших в руки немцев, оставлялось там лишь потребное число польских крестьян в качестве батраков. Немецкое население должно помнить, говорил наместник области Варты Грейзер[167], что оно – господствующий элемент, а поляки – только служебный…

Исторический бумеранг ударил по головам народа, неповинного в грехах своих слепых вождей. Но не злорадство, а глубокое сочувствие вызывают в нас страдания польского народа. Можно было ожидать, что после всего случившегося польская политика изменит своё отношение к России вообще и, в частности, к вопросу о «крессах всходних». Ибо это – единственное препятствие, стоящее поперек пути между Польшей и Национальной Россией.

Я говорю здесь только о  отношениях. Отношения же принимают характер иной. О них речь впереди.

Кинематографическая лента германской агрессии развёртывалась с такой же методической последовательностью и быстротой, как и советская.

В то время, как главные силы французской армии в состоянии симбиоза стояли на линии Мажино, Германия занимает Данию (9 апреля 1940 г.) и Норвегию (между 9 и 29 апреля 1940 г.). 10 мая германские армии на широком фронте вторгаются в Бельгию, Голландию и Люксембург. Прорвав затем французский фронт у Седана и отрезав северную группу англо-французов, немцы заставляют её отходить к Дюнкирхену, который пал 4 июня… На следующий день германские армии переходят в наступление на Париж. 14‐го занимают столицу, а 22 июня Франция капитулирует. В Компьене, в том самом историческом вагоне, в котором маршал Фош[168] продиктовал немцам условия сдачи, представителями маршала Петена[169] подписаны трагические условия сдачи Франции: свыше 2 миллионов пленных, оккупация половины страны, роспуск остатков армии, разоружение флота, выдача всей военной техники, 400 млн франков в день предварительной контрибуции и т. д.

«Битва Франции» длилась всего 42 дня!

Небывалый погром потряс всю Францию. Конечно, годы работы «Картеля левых», «Народного фронта»[170], «les bras croisés»[171] и слогана «Les soviets partout»[172] не могли пройти безнаказанно для обороноспособности страны… Конечно, страусовая стратегия ген. Гамелена[173], после вызова, брошенного Германии объявлением ей войны, спрятавшего армию в окопы, в которых она сидела в течение 8 месяцев, изнывая в бездействии, теряя импульс движения, теряя дух, – была гибельна для Франции… Конечно, благодаря соотношению людских контингентов Франции и Германии – один против двух, а довоенного военно-экономического напряжения – один против 10, Франция была значительно слабее Германии… И все же такое полное поражение, такой быстрый отход главного ядра армии к Средиземному морю – армии, столь доблестно дравшейся в прошлую войну, казался ничем не объяснимым, трагически-загадочным. Точно так же, необъяснимым и загадочным, было оставление на базах, без введения в бой, большого количества аэропланов, бронемашин и всякой другой военной техники.

И в народе пошел слух:

– Измена!

Это слово в 1940 году переходила из уст в уста. Оно не сказанное – висело в напряжённой атмосфере Рионского суда[174], прорывалось в намёках подсудимых и защиты, словно приберегаемое и готовое вырваться наружу в «последнем слове» оглушительным громом.

Но суд, по требованию немцев, был приостановлен, а подсудимые увезены в Германию. Ответа не дал и впоследствии процесс Петена-Лаваля[175]. Его нет и до сей поры.

10 апреля, когда уже стала ясной безнадежность положения Франции, выступает против неё Италия. Терпит, как всегда, неудачи, но, следуя за колесницей победителя, захватывает Ниццу и Савой. В сентябре 1940 года итальянцы громогласно объявили о походе в Африку. Войска маршала Грациани[176] дошли до Сиди-Баррани[177], но вскоре, под ударами британцев, покатились назад к Тобруку[178]. Италия начала терять одно за другим все свои владения в восточной Африке. Британцы дошли до Агадабии[179]. На помощь итальянцам немцы перебрасывают в Африку свои моторизованные части, под начальством генерала Роммеля[180]. Роммель начинает большое наступление в начале апреля и к концу месяца подходит к Солуму[181] на границе Египта, угрожая безмерно важным британским путям, ведущим в Индию, к нефтяным богатствам Ирака и Ирана…

Но здесь задерживается надолго.

Уже с конца октября 1940 года завуалированная дипломатическими конвенансами[182] борьба между новоявленными союзниками – СССР и Германией – приняла весьма резкие формы, главным образом из-за привлечения в свою орбиту балканских стран.

Сосредоточив на новой границе с Германией и в Бессарабии до 120 пехотных дивизий, и 40 бронированных бригад и 20 див. кавалерии, Советы производили деятельную работу во всех балканских государствах путём разведки, противонемецкой пропаганды, организации саботажа и местных волнений, используя национальные трения и чаяния, и славянофильские тенденции.

Кажется, впервые Коминтерн припрятал временно лозунги коммунизма, отложил «войну дворцам» и «смерть буржуям» и перенёс центр тяжести своей пропаганды в область политических и национальных вопросов.

Было совершенно ясно, что все эти приготовления Советов делаются для обеспечения со стороны союзника – Германии и для нападения на неё, когда представится возможность. Но покуда тянулась это подготовительная работа Советов, Гитлер рядом искусных политических ходов и прямых вооруженных ударов приступает к выполнению давно задуманного плана.

В сентябре 1940 года он привлекает на свою сторону Венгрию и Болгарию, «поставив на колени» Румынию, от которой, кроме занятых уже Советами Бессарабии и Буковины, отошли: к Венгрии часть Трансильвании (2 млн жителей), к Болгарии – Южная Добруджа. В поверженной Румынии, при деятельном участии немцев, происходит переворот, король Кароль[183] отказывается от престола в пользу сына своего Михаила I[184]; руководитель переворота ген. Антонеску[185] становится фактическим главой государства и покорным слугой Гитлера.

В октябре Италия предъявляет ультимативные требования Греции – частичной оккупации ее территории и, получив отказ, вторгается в Грецию… Начинается бесславная для Италии война, во время которой маленькая греческая армия в течение более пяти месяцев отстаивает свою родину, одерживает ряд успехов, занимает часть Албании… Покуда не получает смертельный удар от немцев со стороны Болгарии…

Между тем политическая игра продолжается с неизменным успехом. В октябре к Тройственному пакту присоединяются Венгрия, Румыния и Словакия; в марте 1941‐го – Болгария, которой обещана немцами югославская Македония, и Югославия, который обещана нерушимость территории и греческие Салоники…

По причудливой игре судьбы Болгария заключает пакт с немцами 1 марта, в годовщину своего освобождения, когда повсеместно в стране служатся панихиды по Царю-Освободителю и русским воинам, павшим за освобождение Болгарии…

На другой день после заключения Югославии договора с Германией (27—3—41) ген. Симович[186], в согласии с английской и советской дипломатией, совершает бескровный переворот, свергает регентство и объявляет о воцарении Петра II[187]. А 5 апреля заключает с СССР договор о ненападении и дружбе.

Но немецкое командование еще 2 апреля ввело свои войска в Болгарию, массируя их на западной ее границе. Болгарский министр Филов[188] лицемерно заявил в парламенте, что задача этих войск – «охрана мира на Балканах» и что от Болгарии ничего не требуется, «несовместимого с её политикой мира и верности договорам с соседями»…

На другой же день после заключения договора Югославией с немцев СССР немцы вторгаются в Югославию с разных сторон и одновременно идут на Скопье и Салоники. Конечно, Советы не оказывают дипломатических, хотя бы, заступничеств. Неподготовленная югославская армия, в большей своей части, капитулирует 18 апреля. Белград подвергается страшной воздушной бомбардировке и полуразрушен. Страна подпадает под гнёт итало-германской оккупации и раздирается по живому телу на части: «хранительница мира», «верная договорам» Болгария забирает Македонию; венгры занимают Баранью; организатор убийства югославского короля Александра[189], Павелич[190] объявляет Хорватию независимым королевством, себя – «поглавником», какого-то усташа Кватерника[191] маршалом, эмигрантского епископа – патриархом[192] и принца из Савойского дома – королём Томиславом II[193]. Последний и восходит на престол 8 мая, предусмотрительно, однако, не выезжая из Италии, и вскоре отрекается от престола…

Трагические шуты истории!

Павелич, в благодарность за «поглавничество», «уступает» Италии всю Далмацию; итальянцы, кроме того, занимают Словению – без определения её статуса; какие-то черногорские «коллабораторы» объявляют о суверенности Черногории, постановляют «объединить судьбы ее» с Италией и бьют челом итальянскому королю, прося назначить им регента.

Сопротивление греческой армии вместе с подкрепившим ее английским корпусом было сломлено в течение трех недель; только Крит продержался до 1 июня… Ещё продолжалось некоторое время более или менее организованное сопротивление отдельных отрядов югославской и греческой армий, но к 20 мая германское командование считало уже, что кампания на Балканах закончена.

Этот краткий обзор событий лишний раз подчёркивает отсутствие в деятелях и деяниях каких бы то ни было идеологических предпосылок. Расчет, не считающийся с допустимостью средств, и насилие – с одной стороны, и естественное чувство самосохранения – с другой. Это – всё.

После завоевания немцами проявление общественного мнения в оккупированных странах стало фактически невозможным. Печать там попала под строжайший надзор, находилась всецело в руках попутчиков «нового порядка» и имела одно лишь неограниченное право – его славословить. А русская эмигрантская печать закрылась или была закрыта. Свобода слова оставалась лишь в Англии и в странах нейтральных Европы. Причем в последних – условная, сдерживаемая осторожностью и страхом перед могущественными завоевателями.

С тех пор в оккупированных немцами странах «читатель» оказался в странном и тягостном положении. В печати началось форменное глумление над ним, над правдой, над здравым смыслом, какая-то свистопляска людей, одержимых или продавших своё перо и совесть. Единственной отдушиной были некоторые радиопередачи свободных стран, из сопоставления которых можно было уловить реальные контуры событий.

С большим напором и страстностью проводила задачи немецкого Министерства пропаганды газета «Новое слово», после разгрома Франции почти орган на русском языке, обслуживавший Центральную и Западную Европу – впредь до появления летом 1941 года его собрата и конкурента «Парижского вестника», а в Сербии «Русского дела», затем и печатавшихся в Берлине многочисленных листков так называемого «Власовского движения».

Два раза в неделю перед читателями «Нового слова» развертывались события, факты, оценки – неожиданные и изумлявшие.

О самом себе «Н.С». скромно говорило: «Н.С». для русской иммиграции является кафедрой, с которой умно и сердечно, авторитетно и убеждённо раздаётся верное и честное русское новое слово. Вокруг этой кафедры на Западе сгруппировываются лучшие силы русского, волевого и пытливого ума»…

Восхваление сверх всякой меры национал-социализма, ругательства сверх всякой меры в отношении противников – лейтмотив этой «кафедры». Мы читали: «В Мюнхене царила «гитлеровская погода», т. е. на безоблачном небе сияло солнце»… Удивительно похоже на манеру обращения знатной доярки Октябрины к отцу народов…

К мировым событиям подход был чисто епиходовский[194]. Так, происходит переворот в Югославии, и Игорь Курганов[195] разъясняет читателю:

«Действительный расчет ген. Симовича был таков: обмануть сербский народ надеждой на заведомо несуществующую поддержку Англии и Америки и вести войну на территории Югославии с единственной целью возможно больше разорить ее территорию и хозяйственную жизнь, не дав возможности сербскому крестьянину вовремя засеять поля, дабы страна осталась без урожая и без хлеба»…

Поглавник Павелич устраивает переворот в Загребе, и Николай Фёдоров глубокомысленно поучает:

«На развалинах неожиданно рухнувшей Югославии родилась независимая (!) держава Хорватская. Это событие исторической важности, но ещё больше его принципиальное значение, ибо оно ярко открывает всю глубину падения западной так называемой демократии и показывает всю поразительную силу нового порядка, сменяющего демократию и несомого победоносной Германией» …

Некий богослов Вл. Ильин вводил читателя невразумительно в круг мистического восприятия мировой войны: «В наше время величайшей за всю историю христианства, борьбы, мы православные, принявшие так или иначе участие в брани против нового «ирода», против «златобога», «мамоны» … теперь мы с надеждой и любовью взираем на «побеждающую в битвах Военаначальницу… Деву Богородительницу»… Так кощунственно покровом Богоматери осенял Ильин разгром Германией, Польши, Франции, Бельгии, Голландии… Не преминул и донести новому начальству о явном германофобстве русской церкви во Франции: после объявления войны церковная власть, по его словам, ввела моление – «разрушити хитроумные составы и блеснуть молнией Сиона на лукавых и злобных человек» … Ильин пояснял, что имелась в виду не иначе, как германская армия…

Примеру Ильина последовал и капитан Орехов[196], который в своём журнале «Часовой»[197] писал: «Слишком большой скорбью еще отдаёт в сердцах многих… более чем странная и несвоевременная докладная записка одного высокого лица о «борьбе с пангерманизмом»… Люди эти осуждены самой жизнью… Надо только пожелать, чтобы они сами поняли это и не срамили больше ни русского, ни своих имён» … Впрочем, очень скоро немцы закрыли «Часовой», а редактор его писал указанному выше лицу о своем «скорбном раздумье» и «пересмотре прожитого»…

Передавая «дружеские» разговоры между двумя союзными потентатами, немецкая пресса на русском языке не приводила никаких комментариев к ним. Но позже, когда альянс порвался, забыв только что ушедшие прошлое, «Новое слово» в статье Струйского дало такую оценку союзу с Москвой:

«Страшен факт, что союз Лондона с Москвой мог состояться лишь на продажном ложе, на ложе лицемерия, страха, презрения друг к другу и цинизма. Оба партнера этого противоестественного и постыдного флирта… охотно вцепились бы друг другу в горло. Пусть поможет сегодня, но пусть сломает себе шею завтра… Сплелись две змеи!»

Да, крепко сказано, но очень неосторожно: не в бровь, а прямо в глаз… Гитлеру.

В период германо-советского альянса отношение к русским иммигрантам в Англии и в Германии существенно не изменилось. В Польше немцы, верные своей системе разжигания местных антагонизмом, угнетая безжалостно поляков, оказывали за их счёт некоторое покровительство русским эмигрантам – обстоятельство, чреватое печальными последствиями ко дню окончательного расчета… Во Франции до немецкого вторжения начались аресты русских людей, неблагополучных по германофильству или советофильству – иногда обоснованные, большею же частью беспочвенные. Арестованных держали в концентрационном лагере в обстановке тяжёлой морально и физически – на основании материала, собранного Сюртэ[198]. С работой этого учреждения, с типами русских сотрудников его и с фантастическими доносами последних я имел случай знакомиться ещё по делу о похищении генерала Миллера. Впоследствии, ко времени немецкой оккупации, списки, схемы и графики русских деятелей и организаций перешли по наследству из Сюртэ в гестапо и, наряду с доносами новых сексотов, послужили поводом для новых арестов – теперь уже по признакам германофобства.

Поражение и оккупация в корне нарушили экономическую жизнь Франции и Бельгии. Закрытие множества предприятий и целых отраслей труда усилили безработицу, а охватившая французов ксенофобия обездолила вконец и без того нелёгкую жизнь русской трудовой эмиграции. В поисках выхода часть безработных потекла в Германию, другие устроились на службу в хозяйственные учреждения оккупационных войск. Одни шли туда без необходимости из-за корысти, с лёгким сердцем, благодаря своей беспринципности; другие – спасаясь от французских концентрационных лагерей; третьи, наконец, – от безвыходной нужды, тяжело переживая своё новое положение. Надо сказать, что положение русских эмигрантов в «неоккупированной» Франции было тяжелее и беспросветнее, чем в оккупированной.

Но все эти злоключения меркнут перед событиями, имевшими место в Югославии – братской нам стране, оказавшей русской эмиграции такой сердечный прием и такую материальную помощь, как ни одна страна в мире.

Николай Февр[199] писал в «Новом слове»: «Всем и давно известно, что русская эмиграция в массе своей сочувствовала национал-социалистическому движению… Так было и в Югославии» …

Здесь я должен заметить, что поскольку ссылка на настроение иммигрантской массы крайне преувеличена, постольку в Югославии действительно собралось немало реакционеров и «пораженцев», которые, занимая там влиятельное и руководящее положение, подавляли в эмигрантской массе всякое проявление живой мысли и подлинно-национального чувства…

Цитирую дальше Февра:

«…У нас было достаточно несдержанных и некорректных людей, которые это своё настроение выражали не так, как нужно, и не там, где нужно, совершенно забывая, что здесь мы только гости – гости, очень хорошо принятые и обласканные своими хозяевами. На этой почве начала образовываться пропасть между русской эмиграцией и местным населением… Эта пропасть всё увеличивалась, и незадолго до войны дошло до серьезных разговоров об интернирование известного числа русских иммигрантов в особые лагеря»…

Как же после сказанного, у этих самых рептилий поворачивался язык, чтобы славословить «некорректных гостей», сформировавших «шюцкор»[200] Штейфона[201] для подавления сербского национального движения?!

Если в таких тонах говорила о сербских настроениях газета немецкой пропаганды, то на самом деле обстановка была ещё серьёзнее; а после оккупации Югославии немцами горечь к русским у сербов сменилась ненавистью, которая в дальнейшем приведёт к последствиям весьма печальным. Но об этом – в другом месте.

Так, немецкий паук, распустивший свою паутину почти по всей Европе, уловлял корыстных, легкомысленных и просто заблудившихся русских людей. А потом, когда – побитый – ходил в свою тёмную щель, оставлял их, с клеймом «немецкого сотрудника», на расправу приходящим на смену режимам.

Много горя пришлось претерпеть русской эмиграции, и немало ещё ей предстоит из-за шумной и преступной деятельности некоторых недостойных или неразумных ее вожаков.

Обеспечив себя с запада разгромом Франции, «замирив» (!) Польшу и Балканы, упершись флангами в Балтийское и Черное моря, создав себе огромную экономическую, сырьевую и продовольственную базу из всех почти стран Западной Европы, перебросив с запада на восток громадные силы, Гитлер почел своевременным ударить на Россию.

Цель предстоящей исторической борьбы Гитлер определял так: «Отвести от Европы чингисханскую угрозу и включить Восток, с его плодородными, тучными нивами, с его неисчерпаемым богатством недр, в процесс продуктивного планомерного труда на пользу Европы» (9.11.41). Геббельс, в свою очередь, пояснял: «Раньше мы вели войны в интересах Пруссии или Габсбургов, за социализм или национал-социализм, за пролетариат или буржуазию. Теперь мы ведем борьбу за цели более значительные: за уголь, железо, нефть».

Эти идеи повторялись на сотни ладов всей германской прессой, всеми высокими под-фюрерами – в качестве приманки для человеческой зависти и жадности. «Идеология» стушевалась окончательно.

Вероятно, яснее и лапидарнее[202] всех говорил небезызвестный профессор Гримм[203] во время пропагандного объезда оккупированных стран:

– Англия должна быть отброшена за океан, а Россия – в Азию!

Однако эта двойная цель имела одну невыгодную сторону, чреватую грозными последствиями в будущем… «Таким путем, – говорил Гитлер в воззвании об объявлении войны (22.06.1941), – произошло то, к чему стремилась совместная британско-советская работа. А именно – на Востоке большая часть наших сил завязла настолько, что германское командование не могло добиться решительных результатов на западе, особенно в воздушном пространстве».

И Англия, совершенно бессильная в то время, начала лихорадочно строить свою военную мощь. Медленно раскачивались и Сев. – Амер. штаты.

22 июня германские армии вторгнулись в пределы России. К ним постепенно присоединились финны, итальянцы, венгры, румыны, словаки, хорваты. Если к этому перечню прибавить символические «легионы» добровольцев датских, голландских, бельгийских, французских и испанских, то получится поистине картина нашествия на Россию тевтонов и с ними двунадесяти языков. Это обстоятельство дало мне повод в день юбилея митрополита Евлогия[204] в 1943 году в приветственном обращении, оглашенном на торжественном собрании в Париже, высказать ему пожелание: «На родной земле, во едину от рождественских служб слиться с ликующим морем народным – в перевоплощённом в деяниях современности, величественном песнопении:

– С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог![205]

Трудно было тогда предположить, что слияние произойдет, но не на почве , а !.».

Началась германо-советская война. С первых же дней русский фронт дрогнул. История первого периода войны отметит отдельные очаги геройского сопротивления – тяжкие кровопролитные битвы под Гродно, Львовом и Белостоком, под Смоленском и Уманью, семимесячную осаду Севастополя и т. д. Но немецкие войска, совершая глубокие обходы и окружения, разбивая и беря в плен чуть ли не целые армии, как например под Киевом, фон Рундштедт[206] разгромил армию Буденного, неизменно двигались вперед. К концу сентября 1941 года Красная армия откатилась уже на линию Петроград – Смоленск и южнее – за Днепр – на линию Рославль – Полтава – Екатеринослав – Мелитополь – к берегам Азовского моря. В течение трех месяцев немцы прошли с победными боями от Гродно до Петрограда – 900 км, от Брест-Литовска до верхней Десны – 700, от Ясс до Екатеринослава – 700. В последующие два месяца темп наступления снизился, но, тем не менее, оно продолжалось с неукротимой энергией. 3 октября был взят Орел, и фельдмаршал фон Бок[207], усиленный войсками, переброшенными с других фронтов, перешел в решительное наступление на Москву. Ф. Боку удалось окружить и разбить армии Тимошенко, прикрывавшие столицу на фронте Вязьма – Брянск, и в дальнейшем овладеть Тверью и Калугой. Одновременно более к югу взяты были Юзово, Курск и Харьков, а Южный немецкий фронт повел наступление на Крым и Донецкий бассейн.

К декабрю положение фронта было следующим: на севере в руках немцев оказался Выборг и Петрозаводск, благодаря чему был прерван прямой путь подвоза с Мурмана, а взятием Тихвина (на Вологодской ж. д.) завершено окружение Петрограда; Николаевская ж. д. до Твери занята немцами, и враг грозил самой столице – Москве, подойдя к ней у Клина и Солнечногорска на 80–50 км. Далее фронт шел по вогнутой линии Калуга – Курск – Ростов; почти весь Крым был занят германо-румынскими войсками, и только Керчь переходила из рук в руки, будучи сдана лишь в мае 1942 года; крепко стоял Севастополь, выдержавший с той поры семимесячную осаду; да в боях 26–29 ноября маршал Тимошенко разбил одну из армий фон Рундштедта под Ростовом, остатки которой в беспорядке бежали в Таганрог.

В декабре наступило затишье.

Еще до перехода немецких армий через Днепр в Германии царило высоко-оптимистическое настроение. Военные обозреватели, с ген. Дитмаром[208] во главе, в один голос твердили, что никакого фронта, никакой Красной армии в действительном смысле этого слова перед ними уже нет. Есть только отдельные группы войск, потерявшие организацию, связь и управление и бегущие от первого удара немцев.

Гитлер утверждал (9.11.41): «Ни одна армия в мире не в состоянии оправиться от такого удара… 3 600 000 пленных! Кроме того, советская армия уже потеряла более чем 15 тыс. самолетов, свыше 22 тыс. танков и 27 тыс. орудий… Вся мировая промышленность, включая и германскую, могла бы лишь постепенно заполнить такую брешь. Промышленность так называемых демократий не сможет этого сделать в течение ряда ближайших лет».

А состоящий на службе у немцев ген. Краснов, отражая взгляды своих хлебодателей, писал из Берлина казачьим организациям:

«Теперь рисуются там три вида «возрождения России»: 1). В России подымается восстание против большевиков. Сталин и К° частью удерут, частью будут уничтожены. Образуется правительство, подобное Петен-Лавалю, которое вступит с немцами в переговоры. 2). Немцы оттеснят большевиков примерно до Волги. Будет оккупированная немцами часть России и большевистская Россия. Война затягивается. 3). Немцы оккупируют Россию примерно до Волги, а в остальной части создастся какое-то иное правительство, которое заключит мир с немцами, приняв все их условия»…

Хотя общественное мнение мира относилось критически к военной мощи СССР, в особенности после бесславной финляндской кампании, но такой грандиозный разгром Красной армии привел в изумление всех. Несомненно, причин поражения было много: прежде всего в подавлении большевиками в народе в течение четверти века чувства патриотизма, потом в недочетах самой армии, и в бесталанности некоторых полководцев, вроде Ворошилова и Буденного, и в халатности, может быть преступности, командования Западного фронта, допустившего, что удар застал войска врасплох, машины – без горючего и самолеты – в авиапарках. Подобно тому, как это случилось с американцами в Пёрл-Харборе… Хотя и в том и в другом случае о готовящемся вот-вот нападении врагов знали все. И во многом, многом другом. Но в сознании бойцов Красной армии разгром ее воспринят был элементарнее. Во время бесед моих с сотнями бывших красноармейцев – офицеров и солдат – я слышал одно и то же утверждение:

– Была измена!

Некоторые называли имя ген. Павлова[209], бывшего к началу войны командующим войсками Западного фронта. Вероятно потому, что он и начальник его штаба были впоследствии отданы под суд и казнены… Вообще, где, когда, кто – никто мне вразумительно объяснить не мог, но все в один голос твердили:

– Была наверху измена!

19 декабря 1941 года Гитлер уволил фельдмаршала Браухича[210] и отдал приказ о принятии им на себя, кроме общего возглавленная, еще и главного командования сухопутными силами. Там же говорилось, что «ввиду наступления зимы, армии должны быть переведены из наступательной войны на позиционную».

Зима в этом году выдалась на редкость суровая. При всей организационной способности немцев армия их оказалась неподготовленной к ведению войны в такой суровой обстановке. «В зиму 41–42 г., – говорил впоследствии Гитлер, – судьбы германского народа, а еще более его армии, были брошены на весы Провидения. Не было у нас и не могло быть ничего более тяжёлого. Это было для нас испытанием чрезвычайным». Действительно, в немецкой солдатской массе произошёл какой-то надрыв. По крайней мере многие солдаты, возвращаясь с Восточного фронта на юг Франции, начиная с 1942 года, делились не раз с местными жителями своими впечатлениями:

– На русском фронте – ужас! Лучше пулю в лоб, чем опять идти туда!..

Несомненно, не одна только суровость зимы и не только необходимость подтянуть тылы и наладить сообщения, как говорили сводки, или «переварить поглощённую добычу», как лапидарно выражался Геббельс, остановили на время напор немцев. Этими вполне основательными мотивами приходилось успокаивать общественное мнение Германии, недоумевавшей – почему такая задержка, когда Красной армии «уже нет», когда она обратилась в «беспорядочно бегущие толпы»… Но немецкие сводки умалчивали еще об одном обстоятельстве, чреватом непредвиденными последствиями:

В Красной армии моральный перелом.

К тому же в высшем командовании произведены перемены: Ворошилова на Северном фронте сменил ген. Мерецков, анекдотического Буденного на Южном фронте – маршал Тимошенко, а командование Центральным фронтом поручено было ген. Жукову. И если весною и летом 1942 года красные армии терпели еще временами крупные неудачи, то это были настоящие армии, упорно обороняющиеся, энергично контр-атакующие и ведущие планомерные и искусные операции.

На «зимних квартирах» немцам отдохнуть не пришлось. Всю зиму и весну 1942 года красные армии атаковали противника на всем 1500-километровом фронте.

На севере войска ген. Мерецкова нанесли сильный удар армиям ген. Фон Леебе[211] и отбросили немцев от Тихвина к линии Шлиссельбург – оз. Ильмень. Но многократные попытки форсирования реки Волхова успеха не имели.

На Центральном участке фронта, непосредственно прикрывавшем Москву, ген. Жуков разбил и отбросил немцев от Твери, Клина и Волоколамска к Ржеву, отстоявшему на 220 километров от столицы. Слово «Ржев» в течение долгих месяцев повторялось мировой печатью и в «радио», благодаря кровопролитным боям в январе, феврале, июле, августе…

. Войска их отошли на линию Ржев – Вязьма – Орел, и на Северном и Центральном фронтах перешли к обороне.

Отказавшись от дальнейших попыток захвата Москвы, к лету 1942 года немецкое командование сосредоточило главные силы на Южном фронте, для достижения, по словам Гитлера, четырех целей: «1) отнять у противника последние большие районы производства сырья; 2) отнять угольные районы Донецкого бассейна; 3) приблизиться к советским источникам нефти, захватив их, или, по крайней мере, воспрепятствовать их эксплуатации; 4) прервать последний и самый мощный путь снабжения противника – по р. Волге».

И потому намечались два направления: на Царицын и на Ростов, затем Кавказ.

Для обеспечения этой грандиозной операции с юга немцы начали с Крыма. Еще 2 января красные войска произвели одновременно высадки в Керчи, Феодосии и Евпатории. Последние два пункта вскоре были отобраны немцами, но Керчь держалась; держался и Севастополь. Но в мае началось решительное наступление немцев на Керченский полуостров; Керчь пала. Только Севастополь продержался еще до июля.

Намеченное большое наступление немцев задержалось, однако 12 мая маршал Тимошенко крупными силами, на широком фронте переходит в наступление на Харьков. Сражение длилось с переменным успехом полтора месяца и окончилось победой немцев. 28 июня они переходят, наконец, всем Южным фронтом в общее наступление: в июле окружают Донецкий бассейн, берут Воронеж и стремительно двигаются к нижнему Дону, стараясь отрезать армии Тимошенко и отбросить их за Дон. Тимошенко, однако, предоставив оборону Дона и Кавказа местным силам, впоследствии подкрепленным, уклоняется от удара, отведя армии к северо-востоку, не оставив немцам ни трофеев, ни пленных.

В августе одна группа германских армий снова берет Ростов и, форсировав нижний Дон, идет на Кубань и в Ставрополье. Одно за другим мелькают имена павших городов, столь много говорящие сердцам Добровольцев Белой борьбы, но… в каком разительном противоречии прошлого с настоящим… Ростов, Екатеринодар, Кавказская, Ставрополь, Новороссийск… К концу августа немцы подходят к Кавказскому хребту и останавливаются перед Грозным, Владикавказом и Туапсе.

В то же время другая группа германских армий идет от Миллерово к излучине Дона, в половине августа подходит к Калачу, к концу августа переправляется через Дон и одновременно направляет удар левым берегом Дона, в обход Царицыно с юга. Эта операция обеспечивалась с севера румынскими, итальянскими и венгерскими дивизиями, отсутствующими на среднем Дону.

К середине сентября немецкие сводки оповестили, что «кольцо вокруг Сталинграда замкнулось»… Начинается величественная и жуткая эпопея Царицына, приковавшая внимание всего мира.

На Кавказе немцы одерживают еще некоторые локальные успехи, но в общем, с конца сентября весь Южный фронт как-то стабилизируется. «Есть среди наших противников люди, – говорил Гитлер 30 сентября, – которые спрашивают себя: почему же они остановились так вдруг»? И, посмеявшись над «глупостью» Дав-Купера и Идена, считавших ошибкой глубокое проникновение немцев на Украину и Кавказ, в объяснение остановки Гитлер опять приводит ряд основательных причин, как-то: необходимость организации транспорта и сельского хозяйства, эксплуатации копей и т. д. На сей раз он впервые указывает ещё на одно обстоятельство – многоговорящее: «необходимость побороть страшную подавленность и отчаяние российского населения, не могущего еще отойти от ужасов большевистского режима». Побороть – чтобы население «работало с нами или с сражалось в наших рядах и на нашей стороне»…

В этих словах сквозит явно признание, что народ русский не приял немецкого владычества, несомого под личиной «освобождения», и что Красная армия воспрянула духом.

Красная армия, между тем, перешла в решительное наступление на Дону и Кавказе. А в конце декабря прорвала Царицынский фронт. Потом… потом – окружение 6‐й германской армии в Царицыне и начало великого исхода немцев на запад.

Вот вкратце перечень событий на других фронтах войны и политики за тот же период.

После начатия германо-советской войны Черчилль сделал официальное заявление, переданное по радио: откровенно подчеркнув свое несогласие с коммунистической идеологией, он приветствовал СССР, борющегося против германского милитаризма, и обещал оказать «всю помощь, которая в наших силах, России и русскому народу».

Вслед за сим был заключен прелиминарный договор между Англией и СССР о военном сотрудничестве, а в декабре английский мин. ин. дел Иден, прилетев в Москву, договорился с Молотовым о расширении чисто военного договора политическими обязательствами в отношении англо-советского сотрудничества как при заключении мира, так и после войны – для обеспечения безопасности их стран и Европы… Такого рода договор и был заключен 26 мая 1942 года сроком на 20 лет.

Хотя Америка и не состояла еще тогда в войне с Германией, президент Рузвельт на другой же день после объявления германо-советской войны объявил о своей готовности оказать России самую широкую помощь и немедленно восстановить «замороженные» советские кредиты. В августе, после свидания его с Черчиллем, опубликована была ими общая декларация о помощи России. А 30 октября телеграммой Сталину Рузвельт предложил Советам доставку оружия, снабжения и сырья на один биллион (миллиард А.С.) долларов в порядке закона Prêt-Bail[212] – на самых льготных условиях.

Любопытно, как, забыв своё недавнее грехопадение, отнесся к этому факту Гитлер: «Эти шакалы, – сказал он – готовы обниматься и «пить брудершафт» с представителями открыто-злодейской власти – с Кремлем!»…

Годом раньше, 13 апреля, заключен был договор между СССР и Японией «о нейтралитете» в случае, если одна из сторон подвергнется нападению третьих держав. Инициативу этого соглашения приписывает себе… Гитлер: «я дал совет японскому мин. ин. дел. Мацуоки[213] заключить соглашение с Советским Союзом, надеясь служить таким образом делу мира».

Подлинный «миротворец»!

Действительно, чрезвычайный посланник Гитлера в Токио Штамер[214] сыграл большую роль как в заключении итало-германо-японского союза, так и японо-советского пакта. По свидетельству быв. японского премьера, принца Коноэ[215], Гитлер с чрезвычайной настойчивостью убеждал японское правительство, что в ближайшем будущем неизбежно присоединении СССР к Оси и что «эта четверная комбинация призвана восстановить в мире равновесие».

Равновесие, или… раздел мира?

Коноэ утверждает, что Гитлер обманывал Японию, имея в первый период войны единственной целью удержание Америки от выступления на стороне Англии…

8 дек. 1941 года, предварительно разгромив значительную часть американского флота у Пёрл-Харбора, Япония объявляет войну Англии и Сев. – Амер. Штатам. Ее примеру следует Германия и Италия. Болгария объявляет «символически» войну, что дает возможность последним впоследствии совсем не символически бомбардировать Софию; но не вступать в войну с СССР, боясь русофильских настроений народа. И советское посольство оставалось в Софии до конца, прервав свою деятельность только на одни сутки – длительность войны, которую СССР объявил Болгарии 5 сент. 1944 года…

К воюющим против держав Оси присоединились и другие государства – или фактически, или же путем разрыва дипломатических отношений, и война стала в полном смысле слова мировой, охватывая все пять частей света, оставляя в стороне до поры до времени лишь несколько мирных оазисов, на которых, однако, рикошетом отражались тревоги и бедствия войны.

Японское наступление произведено было с необыкновенной стремительностью и головокружительным успехом, выяснив лишний раз изумительную неподготовленность и военную слабость Англии и Америки и порочность их военной системы мирного времени. Каждый день радовал одних, подавлял других и поражал всех. Каждый день радовала одних, подавляла других и поражала всех цепь японских побед: Гонконг, Филиппины, Борнео, сдача Сингапура, Суматра, Ява, Новая Гвинея, наконец Рангун – столица Бирмы, прилегающей к наиболее ценной и наиболее чувствительной сфере британского владычества – Индии. За год войны японцами захвачены были колоссальные территории, размером до 16 млн кв. км и населением свыше 600 млн.

Еще до начала войны Япония, в предвидении своих побед, уже не в порядке «народного движения», а открыто, путём правительственных деклараций, приняла на себя миссию «водительства при создании нового порядка в восточной части Великоазии» (Тройств. пакт 27.9.41 и др.). И хотя оговорка – «в восточной части» несколько смягчала остроту вопроса в отношении СССР и… России, но нельзя забывать, что пан-азиатские съезды и мусульманские конгрессы, устраиваемые в Токио, неизменно требовали освобождения «угнетаемых Россией» народов Сибири, Поволжья и Среднеазиатских областей… Тем не менее, так как «великоазиатский вопрос» далее учреждения соответствующего министерства и оккупации Индокитая, Сиама и Бирмы пока не шел, на это обстоятельство Советам можно было до времени закрывать глаза. Только в начале 1944 года, после блистательных побед Ватутина, Жукова, Конева и Малиновского, в японо-советских отношениях произошла заминка: Советы, почувствовав более твердую почву под ногами, заставили японцев «добровольно» отказаться от спорного и невыгодного для России арендного договора на покупку нефти из источников Сев. Сахалина и на ловлю рыбы в русских водах.

Я думаю, что решительно все, а тем более сами правительства – советское и японское – считали создавшиеся отношения вынужденными и непрочными, могущими в любой момент в корне измениться. Поэтому японцы не ослабляли армий, расположенных в Корее и Маньчжурии, а СССР, в свою очередь, не трогал мобилизованную Дальневосточную Особую армию… Так или иначе, по ряду причин, «пакт», вернее «вооруженный нейтралитет» не был порван после германо-советского разрыва – Япония, делая огромные приготовления для своей экспансии на Юг, не хотела ни разбрасывать силы, ни тем более, менять направление занесенного удара…

Вообще же, мне представляется, что взаимоотношения Советов и Японии за 1941–1945 года, с точек зрения стратегической, политической и моральной, представляют полную аналогию с теми, которые существовали между Советами и Германией между 23 августа 1939 и 21 июня 1941 года – даты германо-советского альянса.

В ноябре 1941 года 8‐я британская армия из Египта вновь перешла в наступление и к январю 1942 года освободила находившийся более полугода в осаде Тобрук, отбросила войска Роммеля вновь в район Агадабии. Но 21 января Роммель контратакует, отбрасывает британцев километров на 400 на восток и с маху берет Тобрук… Британцы закрепляются на линии Эль-Аламейн и здесь отражают новые атаки Роммеля, начавшиеся в конце мая. Осенью наступает затишье, а в октябре значительно усилившаяся армия Монтгомери[216] переходит в решительное наступление, многократно разбивает войска Роммеля, и к февралю 1943 года остатки их, оставив Триполи, переходят в Тунис.

Между тем, 9 и 10 ноября 1942 года англо-американские войска под командой ген. Эйзенхауэра[217] производят почти беспрепятственную высадку в североафриканских владениях Франции, занимают Марокко и Алжир. Гитлер отвечает на следующий же день занятием южного неоккупированного доселе побережья Франции – немцами, Корсики и Ницского района – итальянцами и начинает переброску войск в Тунис. При этом в Тулонской гавани гибнет французский военный флот, пущенный ко дну по распоряжению адмирала, ослушавшегося приказа правительства Виши – сдать флот немцам. Трагический эпизод, напоминающий гибель русского Черноморского флота в бухте Новороссийска…

Начинается длительная операция союзников по овладению Тунисом, несмотря на необыкновенно трудные условия, в которые были поставлены занявшие его германо-итальянские войска.

К началу 1943 года общее положение СССР значительно улучшилось по сравнению с началом войны. Фронт окреп. Занятие английскими войсками Ирака и Сирии, и затем совместная англо-советская оккупация Ирана (сент. 1941), наряду с дружественным нейтралитетом Турции, положили предел германскому проникновению в Среднюю Азию и возможным сюрпризам в кавказском тылу. После заключения англо-советского союза и распространения Америкой на СССР закона о помощи из Англии и Америки потекло в Советский Союз огромное количество снабжения, правда, с большими трудностями и потерями. Возможны были три пути подвоза: 1. Морской путь через Владивосток, сопряженный с большой затратой времени и неблагополучный со стороны японцев, которые не пропускали английских и американских судов. Им почти не пользовались. 2. Через Персидский залив (Басру) до Каспийского моря и далее по Волге и русским жел. дорогам. 3. Наконец, наиболее короткий путь через Мурман и Архангельск. Советы, из опасения перерыва движения по Мурманской дороге, предусмотрительно провели ветвь вдоль Белого моря на соединение Мурманска с Архангельском и Вологодской ж. д. По этому северному пути преимущественно совершался англо-американский подвоз. Не говоря уже о противодействии германского морского и воздушного флотов, одно протяжение пути – 15 тыс. км от главных центров американской промышленности – свидетельствует о капитальных трудностях, которые приходилось преодолевать.

Наконец, три очага сосредоточения британско-американских сил, окружавших «европейскую крепость» Гитлера, должны были отвлекать внимание, силы и средства последнего: 1). армии из Египта, Сирии, Палестины и Ирака угрожали Балканскому театру; 2). армия Эйзенхауэра – Средиземноморскому; 3). а в самой Англии нарастали огромные численно силы – свои, доминионов и заморского союзника, с небывало могущественной техникой. Правда, за исключением совершенно незначительных «в мировом масштабе» войск Эйзенхауэра в Африке, все прочие силы пребывали «в потенции»… И это обстоятельство уже с 1942 года ставило остро вопрос о втором фронте. Этот вопрос подымался на международных конференциях, затрагивался в советской печати, радио и в речах Сталина, ставился, как отражение общественного нетерпения и смущения в союзных палатах и переливался всеми цветами радуги в мировой печати. Где – с тревогой и осуждением, где – со злорадством. Гитлер относился ко «второму фронту» с особенным сарказмом: «если бы я имел дело с противником, обладающим военными талантами, – говорил он, – я бы мог почти наверно рассчитать, где они атакуют. Но когда имеешь перед собой военных идиотов, конечно, нельзя знать, где они высадятся… Во всяком случае, будет счастьем для противника, если он сможет продержаться (после высадки) в течение девяти часов» (сент. 42 г.).

Самомнение и заносчивость ефрейтора Гитлера принимали иногда характер анекдотический. Прогнозы и пророчества его неизменно проваливались. Зафиксированные на (далее неразборчиво) пленка лондонского радио и воспроизводимые… после некоторого промежутка времени, они производили…

Пессимисты и недоброжелателя твердили, что никакой высадки вовсе не будет, так как Англия, мол, решила бороться, до «последнего… русского солдата»… Но и в кругах дружественных английская «потенция» вызывала сомнение и беспокойство: достаточно ли организованны, обучены и воспитаны в военным духе новонабранные англо-американские контингенты?.. Стоит ли на должной высоте командный состав, в большинстве не имевший до сего никакой практики?.. Эпизоды с десантом у Дьеппа[218] и впоследствии – сведшаяся надолго к позиционной обороне высадка у Нетуно[219], неудачи американских войск в Тунисе – все это были признаки мало обнадеживающие.

Дальнейшие события показали, однако, что англосаксонский характер, спортивный дух и мощная техника искупили во многом недостаток военной традиции.

Так или иначе, но вопрос о втором фронте начинал портить англо-советские отношения; он вызвал поездки Молотова в Лондон и Вашингтон, и посещение Москвы Черчиллем. Англо-американские штабы не без основания доказывали, что для такой деликатной десантной операции они недостаточно еще подготовлены технически, что необходимо предварительно утвердиться на Средиземном море, а главное, побороть опасность, представляемую германским подводным флотом. Судя по английским источникам, Сталин, в конце концов, согласился с доводами Черчилля.

К концу 1942 года в обладании немцев оказались огромные пространства запада и юга России: российские житницы, криворожское железо, никопольский марганец, донецкий уголь, майкопская нефть…

«…Мы завоевали на Востоке территории, равные Германии, Англии и Франции вместе взятым, – говорил Геббельс 18 окт. 1942 года. – Мы завоевали их для того, чтобы организовать для нашего использования…»

«Мы не перешли к обороне. Нам просто приходится посвятить некоторую часть нашей активности на переваривание захваченного, но этот пищеварительный процесс уже заканчивается»…

«Перед этим мы были народом без земельного пространства, теперь этого уже не скажешь. Нам остается только дать статут землям, завоеванным нашими солдатами, и организовать их так, чтобы сделать возможно более доходными».

Понятие СССР или Россия в отношении завоеванных территорий перестало существовать вовсе. В официальной терминологии их заменили – «области Востока», «народы Востока», даже «рабочие с Востока», заклеймённые тавром «Ost»… Но дать окончательный статут захваченным землям признано было преждевременным. «Имперский министр Востока», Розенберг[220], вскормленный Россией и лютый ее враг, говорил, что вопрос этот слишком сложен, что при решении его должны быть приняты во внимание в отношении каждой области ее история и традиции, и что «решающим моментом для создания будущего правопорядка явятся образ поведения краев и народов и готовность их к работе на пользу Германии»…

На этом основании только одна Восточная Галиция[221] в декабре 1941 года включена была «окончательно» в состав «генерал-губернаторства», т. е. Польши; в прочих же областях введено было временное управление.

Одновременно с немцами вторгнувшиеся в пределы России румыны, по взаимному соглашению с Гитлером, оккупировали территорию между Днестром и Бугом, с площадью в 50 тыс. кв. км и населением в 2 млн, с важным черноморским портом Одессой. «Кондуктор» Антонеску – так забавно звучит в румынской транскрипции слово «вождь» – поторопился особым декретом объявить о присоединении навсегда к Румынии захваченной области, наименованной им Трансднистрией[222]. Но такое обнаружение тайных германских обещаний сочтено было Берлином преждевременным и поставлено на вид Антонеску. Вскоре появилось правительственное разъяснение происшедшего «недоразумения»: в области этой – сказано было – вводится румынское управление в обычном порядке войны и оккупации…

Край Потемкина – румынская вотчина!.. Жалкие шуты.

Верховное управление всеми «Восточными областями» сосредоточено было в руках имперского министра Розенберга; Литвой, Латвией, Эстонией и Белоруссией, под общим именем «Остланд», правил непосредственно имперский комиссар Лозе[223], имея в каждой из этих областей «гауляйтеров»; Украину возглавлял имперский комиссар Кох[224]. В Остланде введено было самоуправление в составе местных жителей, назначаемых германской властью. В Белоруссии, однако, оно не вводилось, за отсутствием – как говорил официальный отчет – «необходимых для создания самоуправления организаций и персональных условий». Впрочем, впоследствии и там образован был некий суррогат – «Белорусский центральный совет», главное назначение которого было переносить на себя одиум[225] за столь непопулярные мероприятия, как, например, мобилизация белорусов.

На Украине из числа местных жителей ставились старосты в селах и бургомистры в местечках. В городах же бургомистры назначались исключительно из немцев, равно как и все высшие «комиссары». При бургомистрах – управы по назначению. Но фактически неограниченная власть принадлежала комендантам – от высоких чинов в крупных центрах и районах до унтер-офицерского звания – в деревнях. Коменданты вольны были в жизни, смерти и достоянии подвластного им населения.

«Временное» управление устраивалось, тем не менее, с большой оглядкой на будущее, намечая основные вехи его. Так, тщательно разграничены были территории между Остландом, Украиной и Генерал-губернаторством, причём границы имели не только административное значение, но и хозяйственно-бытовое, в смысле правопорядка, ограничения в передвижении и монетного обращения. И когда, например, Восточная Галиция была включена в «генерал-губернаторство», немцы ввели там банкноты эмиссионного банка в Польше, а границу перенесли к востоку. Этой мерой, с одной стороны, покончено было с мифом «Великой Украины», а с другой – усиливался в Польше враждебный полякам и всячески покровительствуемый там немцами украинский элемент. В «генерал-губернаторстве» отношение польского населения к украинскому стало как 3 к 1‐му… С другой стороны, с такой же целью немцы способствовали и поощряли наплыв в Белоруссию поляков, наводнивших там администрацию и полицию…

Та же политика расчленения велась и в области церковной. Объявив свободу совести, немцы оставили, однако, за собой руководство церковным управлением, образовав ряд автокефальных или автономных церквей: в Польше, в Прибалтике, в Белоруссии, две на Украине. В общем, считая местности, подведомственные берлинскому митрополиту – 6 независимых друг от друга иерархий.

Епископы ставились по указанию или по соглашению с местными немецкими властями, причем ново-хиротонизированный епископ[226] приносил «присягу»: «Мы (такой-то)обещаем господину генерал-губернатору (или генер. комиссару) покорность и верность. Мы будем точно исполнять изданные вами законы и распоряжения и постоянно будем следить за тем, чтобы духовенство нашей епархии в равной мере с верностью и покорностью исполняло эти законы и распоряжения».

Приняв на себя эти… полицейские обязанности, епископ получал из рук генерал-губернатора панагию и крест, «как знак государственного признания»…

Предусмотрительность немцев и оглядка их на будущее выражалась в одинаковой степени как в переименовании городов и улиц Остланда на новый лад – даже старинный русский Псков был разжалован в «Плескау» – так и в проектах грандиозного железнодорожного строительства. Так, весной 1942 года компетентными учреждениями было рассмотрен проект прямолинейного четырехколейного пути протяжением 3 тыс. км – от Рура до Донецкого бассейна…

А в то же время имперский министр хозяйства рисовал пленительные картины предстоящей колонизации России. «Земли там, – говорил он, – имеется достаточно для создания в ближайшем будущем и сотен тысяч новых жизнеспособных крестьянских дворов». Колонистам обещано было от 20 до 40 гектаров в пожизненное владение, государственный кредит и бесплатное снабжение сельскохозяйственными машинами… По этому поводу министр обращался с горячим призывом к германской молодёжи, «воспитанной для овладения огромными пространствами и водительства столькими народами»…

Колонизация началась с Восточной Галиции.

«Освоение» российских земель, недр, промышленных предприятий и всего народного добра облегчалось тем обстоятельством, что в ноябре 1941 года Германия объявила себя «юридической наследницей советской власти» и отказалась признавать частновладельческие права, кроме тех, которые она сама установила …

Такие перспективы сулил нам «Крестовый поход». Еще более наглядно рисовались они на примере Польши, где уже не «временный», а окончательный статут устанавливал разгром национальной культуры, экспроприацию земли, физическое истребление польского интеллектуального слоя и обращение польского народа в служебной элемент в отношении «господствующей нации» … Более того, поляки, как нация, обречены были на постепенное вымирание мерами административного воздействия. Так, воспрещено было вступать в брак ранее 28 лет, а внебрачные дети отбирались в «государственные питомники»; детский продовольственный паёк для поляков установлен был в одну треть по сравнению с немецким, благодаря чему до годового возраста доживало лишь 50 %. И т. д.

Вот в какие формы выливалось «водительство народами».

Декретами германской власти в захваченных российских областях объявлена была свобода совести, признание частной собственности, свобода ремесленного труда и торговли. Сохраненные вначале колхозы переведены были на положение «общинных хозяйств» (17.3.42) – в виде переходной меры, после чего должен был последовать раздел и передача земли в собственность крестьянам. За 42‐й год немцы успели разбить на индивидуальные участки до 10 % общинной земли.

Такое раскрепощение советской жизни вызвало поначалу радужные надежды среди многих людей, придавленных 23‐летним большевистским режимом и не разбиравшихся вовсе в намерениях немцев. Не понявших, что все это были лишь декорации, за которыми скрывался такой же, как и при Советах, крепостной режим, только из-под немецкой палки.

Прежде всего – система денежного обращения. Первоначально были допущены во внутреннем обороте немецкие марки специального образца и советские рубли по паритету – 10 руб. за марку. Впоследствии в Ровно – правящем центре оккупированной Украины – создан был «Эмиссионный банк», выпускавший «карбованцы», которые имели обеспечением «предоставленные банку земельные участки». Это напоминает мне анекдотический случай, имевший место в 1919 году: новорожденная самостоятельная Армянская республика выпустила тогда на несколько сот миллионов «чеки» от имени Эриванского отделения Российского государственного банка, обеспеченные… «всем достоянием Российской империи».

Денежный печатный станок стал гигантским насосом, выкачивающим из нищей, голодной России последние ее жизненные соки. Ибо для немцев все реквизиции, казенные частные «покупки» становились совершенно бесплатными, или, если хотите, обходились в заготовительную цену бумаги и краски для кредитных билетов. По той простой причине, что Германия, посылая на Восток земледельческие орудия и ничтожное количество предметов широкого потребления, и в десятитысячной доле не компенсировала громадного вывоза народного русского добра.

Мы видели воочию, как выкачивали немцы предметы первой необходимости из богатой Франции. Организованно, методично. Официальные данные свидетельствуют, что только в порядке прямых интендантских заготовок немцы вывезли из Франции 2 338 000 тонн хлеба, 2 350 000 тонн овса, 774 000 тонн мяса, 43 000 000 литров молока, 51 957 000 кг масла и т. д. Все это – не считая войсковых реквизиций и коммерческих закупок на местах… Ещё в 1939 году предусмотрительное немецкое финансовое ведомство учредило специальный «Солдатский банк», который имел целью «снабжать немецких солдат средствами для закупок в оккупированных странах»… И пошло народное добро европейских стран на потребу оккупантам или в бесконечных посылках потекло в Германию. В солдатских кантинах[227] можно было приобретать в изобилии такие невоинские предметы, как дамские чулки и детские ботинки, постепенно исчезавшие с местного рынка.

Если во Франции, официально по крайней мере, это выкачивание определялось суммою в 400 млн франков ежедневно – размер суточной контрибуции – то в России оно было ограничено только разве наличием материала для печатания денег.

Все реквизиции были, таким образом, по существу, бесплатными. И когда приходилось читать в интервью Розенберга – «все население Восточных областей с большой охотой участвовало в сборе металлов, шерсти и шерстяных вещей для германской армии», то невольно за этим грубым лицемерием, за этой «большой охотой» чудилась жуткая картина суровой зимы и раздетых русских людей.

Колхозы должны были сдавать столько же урожая, сколько и при большевиках, и также бесплатно. Индивидуальные хозяйства при реквизициях их или так называемой «добровольной продаже» получали расчёт по тем же ценам, что и раньше, и такими же малоценными знаками, за которые нельзя было купить ни сапог, ни керосину, ни иголки. В сельскохозяйственный труд внеслась теперь своего рода «стахановщина», ибо земля – в собственность обещана была в меру усердия при сдаче урожая германской армии. А труд был каторжный: за отсутствием достаточного количества тракторов и лошадей, угнанных Красной армией, в некоторых местах, как утверждали немецкие газеты, приходилось пахать… на людях.

В оккупированных областях повсюду введена была тяжелая трудовая повинность по нормам, зависевшем от местных сатрапов. Так, гауляйтер Белоруссии Кубе[228] распространил трудовую повинность на мальчиков от 14 до 20 лет и на девушек от 17 до 24 лет. Срывали сотни тысяч людей насильственно с мест и гнали в районы, где оказывался недостаток рабочих рук, например, с Волыни и Подолии – в Екатеринославщину. И миллионы – в Германию. Нельзя сказать, чтобы рабочие, угнанные туда, все были взяты по принуждению. Шли и добровольно – по нужде и безвыходности положения. Но главная масса – мужчины и женщины – были взяты насильственно, часто путем облав. В Германии их держали на полурабском положении. Поселили в примитивных бараках, ограничив право передвижения и общения с соотечественниками, кормили много хуже, чем других иностранцев, прикрепили к заводам, положили меньшую плату, обложили специальным налогом, словом, подвели под особый полутюремный статут, установленный для «рабочих с Востока» (как называли российских людей), поляков, евреев и цыган… И, кроме всего прочего, наложили тавро «Ost», носимое на видном месте. Весною 1944 года немцы спохватились, что и Россия, и СССР ими «упразднены», и заменили общее тавро особыми по национальностям – для русских, украинцев, белорусов и т. д. При этом «национальным» тавром для русских рабочих – по-видимому, для издевательства – признан был венок из подсолнечников на красном фоне…

Это нововведение эмигрантская печать приветствовала, как высокую милость Гитлера…

Насколько жизнь злосчастных «остов» стала неприглядной, видно хотя бы из того, что русские газетные рептилии избегали касаться этого слишком рискованного вопроса; а власти принимали меры для изоляции «остов» от внешнего мира. «Управление делами российской эмиграции в Германии, – читаем в предписании, адресованном возглавителю военной организации фон Лампе, – объявляет, что русские эмигранты, которые зарегистрированы в управлении или имеют удостоверение о своём русском происхождении, не имеют права входить в связь с рабочими, которые прибывают из освобожденных областей России на работы» (22.5.42). Интересно, что предписание из русского учреждения в русское было написано на немецком языке, а подписано – «заместителем» Бискупского фон Таборицким[229], небезызвестным русской эмиграции по делу об убийстве Набокова…

В приказе фон Лампе по этому поводу прибавлено, что в случае письменных обращений «остов» таковые …

Не только установление «русского гетто», но и требование доносительства!..

Точно так же строжайше было воспрещено вступать в сношения с военнопленными.

Любопытно, что после всего этого немецкая пропагандная газета над статьей по поводу мобилизации Советами трудоспособного городского населения для нужд войны, поместила крупный заголовок: «Указ о поголовном рабстве».

По мере продвижения германских армий на Восток на оккупированной ими территории стали выходить в свет русские газеты. До нас доходили лишь редкие случайные номера, но «Новое слово» приводило пространные выдержки из них под общим заголовком – «Возрождение русского слова». Вскоре и на страницах «Нового слова» стали появляться статьи бывших подсоветских авторов, иногда нарочито подобострастные, иногда правдивые и талантливые. Многие из нас, вероятно, с волнением и болью в сердце читали повествование о моральных и физических страданиях, переносимых беззащитным народом нашим в тисках советского режима. В таком широком масштабе, с таким обильным материалом до сей поры не было еще возможности осветить подсоветскую жизнь. И в этом отношении печать, выходившая в России, и бывшие постсоветские авторы сыграли положительную роль. Становилось, однако, жутко за участь тысяч и тысяч людей, имена которых легкомысленно называли газеты в связи с сотрудничеством, чаще всего подневольным, с оккупантами – в случае перемены боевого счастья и перехода местностей из рук в руки.

Но далее, кроме разоблачения большевизма, во всем прочем, будь то местная жизнь, перспективы будущего, заветы прошлого, политическая конъюнктура – во всем чувствовался однообразный штамп и неумеренное славословие. По-прежнему. Изменились только объекты. Газеты из Волыни и Орла, из Минска и Крыма, из «столиц» и местечек, перейдя от одного «отца народов» к другому, взывали в один голос:

«Привет тебе, заря нашей новой счастливой, трудовой, свободной жизни». «Освобожденное крестьянство Орловской области шлет Адольфу Гитлеру, освободителю народов, свою благодарность и желает успеха в деле построения нового порядка среди народов»…

«Магометанское население Бахчисарая благодарит Адольфа Гитлера и заверяет, что тысячи горожан и крестьян всегда готовы встать с оружием в руках на защиту вновь завоеванной свободы и результатами своего труда отблагодарить Вас и ваш народ за все лишения и утраты, которыми завоеваны для нас свобода, право на жизнь и радостный, полезный труд»…

«Слава вождю всех народов и благородной германской нации, бескорыстно поднявший меч за наше освобождение» …

И т. д., и т. д.

Бывший советский профессор Иванов заглядывал в будущее несколько глубже, но и он верноподданно подводил «исторические» обоснования этим настроениям:

«Нужно запомнить раз навсегда, – писал он, – ту совершенно бесспорную истину, что обширность территории государства Российского была источником его слабости. Нужно отказаться раз навсегда от всяких великодержавных устремлений. Поэтому нашей важнейшей задачей должно быть наведение порядка на той территории, которая будет в распоряжении русского народа после окончания этой войны».

Словом … «не тратьте, куме, сил и опущайтеся на дно»…

Таким же оптимизмом дышали печатавшиеся в газетах письма из России офицеров-переводчиков, отправляемых туда призывом и распоряжением Головина. Они славословили заботы оккупантов о местном населении и свидетельствовали о всеобщей радости приходу немцев. Изредка все же проскальзывала скорбная нотка по поводу «нравственных испытаний», переносимых во время реквизиций, допросов, репрессий и экзекуций…

Были ли действительно такие настроения всеобщими в русском народе?

Один из переводчиков писал: «Я замечаю, как это ни печально, почти полное отсутствие патриотического национального чувства. Все, как пленные, так и гражданские лица считают совершенно нормальным, что немцы теперь в России хозяева и никто не говорит и не спрашивает о будущем русском правительстве. То чувство враждебности и оскорбленности национального сознания, которое нам так знакомо у французов, здесь совершенно отсутствует».

Впрочем, дальше автор письма дает объяснение этому «печальному явлению»:

«Однако всё-таки оговорюсь. Лучше обождать и воздержаться от преждевременных заключений. Советский гражданин привык молчать. Меня принимают за немца и потому говорят со мной осторожно, не высказывая всего того, что думают»…

Да, действительно, молчали, не высказывались, научились за 24 года Чеки, ГПУ, НКВД, но потом, когда прошла первая растерянность, больше не молчали, а говорили … огнем ружей и пулеметов партизанского движения, в одной Белоруссии насчитывавшего в своих рядах более 300 тысяч участников. Что же касается печати, то нужно знать источник ее вдохновения, и тогда все будет ясно… В июне 1942 года «имперский руководитель» Дреслер писал по поводу успеха пропаганды на оккупированных российских землях: «Там уже издается 5 газет на немецком языке и до 120 газет на родном языке освобожденных народов[230]. Важные задачи пропаганды выполняются людьми, активно работавшими в национал-социалистической партии и вынесшими из нее большие знания и опыт. Только благодаря этому стало возможным в короткий срок создать прессу на местных языках, которая сумела вызвать доверие к Германии со стороны руководимых ею народов»…

С нашествием немцев новое страшное бедствие постигло русский народ. Я лично не слышал передачи, но немецкая пресса приводила речь Сталина по радио к населению России в таком изложении: «Мы начнем партизанскую войну. Мы будем сжигать леса, уничтожать горючее и хлеб. Ни один локомотив не должен попасть в руки врага, ни фунта зерна, ни капли нефти, ни куска хлеба…»

Инициатива больших и малых сатрапов нередко переходила грани суровой военной необходимости. И уже без всякой необходимости и всякого оправдания по садизму «энкаведистов» страна была вздыблена от западных рубежей до Кавказа и Волги.

Прежде всего вылавливались так называемые «враги народа», подвергавшиеся затем лютой смерти. Так называемый «социально враждебный элемент», в том числе женщины и дети, угонялись на восток, гибли во множестве от невероятных лишений в пути, потом от тяжкой обстановки и непосильных работ в местах поселения и концентрационных лагерях. Особенно велик был синодик[231] жертв из новоприобретенных областей Прибалтики и Польши.

Все оставшиеся на местах военнообязанные, от 16 до 50 лет, увозились на восток. Мера – общепринятая. Но и помимо того, население многих городов и деревень, гонимое – где страхом неприятельского нашествия, где – наганами энкаведистов, уходило куда глаза глядят, уничтожая мелкую живность, стараясь захватить с собой кое-какие пожитки и скот. И потекла волна людская, оставляя на путях своих обломки повозок и добра, трупы животных, отставших и больных людей и полузарытые могилы…

А города и села пылали по военной необходимости и без надобности. Где от руки специальных поджигателей, где от горящих складов и запасов, от общего хаоса и беспризорности.

Газета «Новое слово» отметила это страшное бедствие горячей статьей, под заглавием – «Сталин сжигает Россию!» Но пройдет два года, начнется великий исход германских армий, Россию станет жечь Гитлер, и та же самая рептилия с жестоким злорадством скажет: «Врагу – пустыня»!

Пришли немецкие армии. Впоследствии, по мере отступления немцев, советское радио изо дня в день приводило протоколы, составленные в покидаемых ими населенных пунктах по поводу зверств и злодеяний, совершенных над мирным населением и превосходящих всякое воображение. И призывали к мести. Мы привыкли относиться скептически к советским анкетам вообще, но на сей раз они близки к действительности. Во всяком случае то, что известно доподлинно, в достаточной мере характеризует варварские методы немецкого нашествия.

Институт заложников, массовые репрессии и казни безвинных практиковались в России значительно более широко, чем в других оккупированных немцами странах, кроме разве Польши и Югославии. И притом без какого-либо контроля свыше, властью больших и малых комендантов. В огромных районах Западной России, где особенно развита была партизанщина, тысячи деревень стерты с лица земли карательными отрядами, которые, помимо казни и экзекуций, забирали продовольствие и живность, выгоняли жителей и сжигали дотла все строения. «Чтобы не было пристанища и питания для партизан»!.. Тысячи и тысячи ни в чем не повинных бездомных голодных людей разбредались по свету, унося с собой безысходное человеческое горе и нужду.

А Голгофа русских военнопленных! После каждого сражения длинные вереницы их забивали российские дороги. Их гнали, не считаясь с расстоянием, без пищи и питья. Когда кто-либо от крайней слабости или желая утолить жажду из придорожной грязной канавы отставал, его приканчивала стража прикладом или пулей. В попутных деревнях стража опрокидывала ведра с водой, выставлявшиеся сердобольными бабами для умиравших от жажды пленных – «чтобы не было задержки»…

Один вернопреданный немцам русский переводчик писал из России: «Самое тяжелое впечатление производит вид русских пленных, в особенности тех, которые живут в лагерях. Германское правительство не имеет возможности кормить их надлежащим образом. Выдают им в день один хлеб на пять человек (по 240 гр. на человека) и два раза горячую бурду. При этом их заставляют работать грузчиками на станциях, при расчистке дорог от снега, и т. д. Вид у них изможденный и несчастный». Господин переводчик не вник в то обстоятельство, что, если поначалу транспорт не позволял организовать надлежаще продовольствие и размещение неожиданно большого числа пленных, то хоть от каторжных работ их можно было временно избавить. При том же такое положение длилось годы.

На самом деле и указанные выше голодные пищевые нормы не соблюдались. «Бурда» бывала грязной и непереносимой. Голод свирепствовал необычайный. Всякий протест вызывал палочные удары, иногда – расстрел. Пользуясь методами разжигания племенной розни, немцы ставили в лагерях для внутреннего порядка надсмотрщиков другой национальности. Так, в одном из лагерей подвизались какие-то темные кавказцы, которые, чтобы оправдать свой двойной паёк, нещадно били палками своих товарищей по несчастью – русских. Больным никакой помощи не оказывалось. Им предоставлялось медленно умирать, после чего трупы выбрасывались, как падаль, в общую… я не могу назвать её могилой – в общую яму. Возле некоторых лагерей в таких «братских ямах» нашло упокоение по 40–50 тысяч российских воинов…

Француз-военнопленный, лагерь которого находился рядом с русским лагерем, рассказывал:

– Содержание и обращение с русскими пленными ужасно. Мы, французы, ничего подобного не испытывали… Однажды к нашему расположению подъехал поезд, состоявший из открытых платформ. На них были погружены стоя, в спрессованной массе русские пленные. Их везли двое суток без пищи и питья, без возможности отправления естественных надобностей. Среди живых стояли торчком и мёртвые… Когда приступили к выгрузке, то оказалось, что тело у людей закоченело настолько, что двигаться они сами не могут. Вызвали нас. Мы переносили русских на руках и носилках. Живых клали на пол в бараках, мертвых сбрасывали в общую яму.

– Русских пленных, – говорил француз, – легко узнать по глазам: глаза у всех горят. Должно быть, от страдания и ненависти.

Тяжкое положение русских пленных усугублялось тем еще обстоятельством, что советская власть бросила их на произвол судьбы, отказавшись от их защиты путем международного Красного Креста.

Сотни тысяч погибли; другие стоически перенесли испытание; третьи, не выдержав… одели немецкие мундиры.

И вот, на юго-западе Франции, за тысячи верст от родных краев, в заброшенном курорте, на берегу Атлантического океана произошла символическая встреча: бывшие пленные в немецких мундирах, присланные сюда «спасать Россию», проходя по улицам городка, натолкнулись на ряд зданий, окруженных колючей проволокой, за которой находились другие русские пленные, пригнанные в эти места для «укрепления Атлантического вала»…

Встреча была бурная и нерадостная.

Но наиболее страшное впечатление произвел эпизод, напоминающий своей жутью ужасы советских «изоляторов» – эпизод, имевший место в Шербуре[232].

На тяжелые работы по рытью подземных убежищ была пригнана туда русская рабочая сила – мужчины и женщины, молодежь и старики, захваченные облавой где-то в западной России. Партия рабочих сооружала подземные казематы на центральном форту, где в обстановке исключительной роскоши жил комендант Шербура со штабом ген. фон. Шлибен[233].

Считая русских рабочих элементом ненадежным, немцы после подхода американцев к Шербуру бросили всех их в тесное подземелье, без окон и дверей, с одним лишь выходным люком.

26 июня Шербур пал, форт был занят американцами, гарнизон и сам фон Шлибен сдались. При опросе один сердобольный немецкий солдат показал:

– Там еще остались наши пленные…

Солдат повел американцев к подземелью. Когда был поднят люк, снизу пахнуло невероятным зловонием, и оттуда послышались дикие звероподобные крики… Из подземелья стали вытаскивать людей – полускелетов, в сгнивших лохмотьях, по большей части босых, с безумным выражением глаз, со странными телодвижениями, с бессвязной непонятной речью. Долго американцы не могли добиться – что это за люди, пока неожиданно не послышалась французская фраза:

– Это – русские…

Среди несчастных находился француз, бежавший из плена, прятавшийся в русском городе и случайно попавший в злополучную облаву.

Оказалось, что немцы много дней без пищи и питья держали взаперти под землей несчастных русских людей, задыхавшихся от недостатка воздуха, отравленного зловонием собственных испражнений. Несчастные люди, выйдя из «Дантова ада» на дневную поверхность, оказались в полной прострации. Они не реагировали ни на что: ни на весть о свободе, ни на вид своего палача, стоявшего между часовыми элегантного генерала фон Шлибена, мимо которого американцы умышленно провели страшную колонну…[234]

Объяснить все эти явления неустройством тыла, распущенностью армии, злоупотреблением властью отдельных садистов – конечно, нельзя. Тем более, что отношение к полонённым – воинам и гражданам других стран – было все же несколько иное. Это отнюдь не эпизоды, а система. Германский народ многими годами воспитывался в определенных взглядах на Россию, русское достояние, русский народ, русского солдата. В словах двух столпов национал-социализма – докт. Фридриха[235] и министра Геббельса[236] эти взгляды нашли живое отражение. Я приведу их в пространных выдержках. Докт. Фридрих говорил:

«Нынешняя война освободила для европейского использования территории бывшего географического пространства Советов. Громаднейшие пространства эти, природные богатства которых и плодородие необыкновенны, ждут надлежащего их применения. Народы, которые живут там, предоставленные самим себе, не способны осуществить эту задачу».

«Никто не думает лишить их жизненного пространства, наоборот. Но сверх того имеется еще столько свободной земли, что это не нанесет урона туземным народностям и племенам, если вылить человеческий поток с запада на эти края».

«Подобно тому, как современная Америка является продуктом европейской колонизации, так же и территории, освобожденные от советского ига, призваны стать объектом европейской колонизации, стремление к которой должно одушевить всю Европу».

«Никогда еще со времен открытия Америки подобный шанс не был предоставлен Европе. Ее черед доказать, что она сохранила достаточно молодости, энергии и порыва, чтобы этим шансом воспользоваться».

В то время как докт. Фридрих возбуждал чувства жадности и корысти по отношению к «российскому наследству», министр Геббельс, ничего не обещая «Европе», рисовал облик российских племен, подлежащих немецкой колонизации…

Выразив удивление, что нейтральная пресса, при виде отчаянный защиты Севастополя русскими солдатами, снова подняла на своих страницах вопрос о «так называемой русской душе», Геббельс писал:

«…Спору нет, что то месиво из народов, которое, вместе взятое, мы знали сначала под именем России, а потом – под именем Советского Союза, задало нашему Западу некую загадку. Но сущность ее не имеет никакого отношения ни к прежнему царизму, ни к нынешнему большевизму, а обуславливается просто тем, что в уродливом государстве, в котором зажато столько народностей, об едином народе, в нашем смысле этого слова, говорить вообще не приходится. Та многогранность так называемой русской народной души, которая нам иногда кажется столь изменчивой и противоречивой, является на самом деле отображением лика совершенно различных народностей. То, что мы зовем Россией, было всегда только некоей сборной массой»…

«Должно казаться удивительным, что советская армия оказывала нашим войскам такое сопротивление, к какому они до сих пор не привыкли. Она сражается иногда с тупым звериным упорством и проявляет такое презрение к смерти, что на это следует обратить внимание, чтобы у широкой публики не получилось ложного впечатления. Необходимо предпослать, что русские за всю свою историю отличались упорством своей обороны и никогда многого не стоили в наступлении. Весь их народный характер подходит к ведению оборонительной войны. Ибо они тупы и по-скотски дики. Привычные к суровой полной лишений жизни, они, поэтому, не чересчур за нее и держатся. Человеческая жизнь в общественном мнении не ценится дороже велосипеда. Убыль людей легко восполняется колоссальной рождаемостью. У них есть род примитивного упорства, которому окажем слишком много чести, назвав его храбростью. Храбрость – это проявление вдохновенного мужества. А цепкость, с которой большевики Севастополя отстаивали свои бункеры, была скорее всего побуждением животным. И было бы совершенно ошибочно допустить, что это является следствием большевистского мировоззрения или воспитания. Русские по существу всегда такими были, такими и останутся».

«…Только в России был возможен такой ужасный опыт. Только благодаря примитивности и скотской тупости, а также социальной и хозяйственной беспритязательности ее народностей мог он иметь место»…

«…Звериная дикость, с которой противник ведет эту войну, является лишним доказательством той опасности, которая нам грозила. Наш народ был бы предоставлен тупому скотству примитивной расы…»

«…Понятно теперь, что мы – немцы не благоволим уделять внимание рассуждениям о так называемой русской народной душе, которую исследуют в самых скрытых извилинах, чтобы осветить ее мнимые тайны»…

«…Теперь, как и прежде, мы убеждены, что высшая раса восторжествует над низшей»…

«Как бывало нередко в нашей истории, так будет и на этот раз: мы отбросим нахлынувшие орды кочевников Востока обратно в их степи. В этом цель нашей войны против Советского Союза».

Все это читали и слышали русские сотрудники немцев. Но и это не возмутило их темную совесть, не умерило их подобострастия, не разогнуло их гнутых спин.

Когда началась германо-советская война, на событие это прежде всего откликнулись эмигрантские военные организации, или, вернее, их возглавители. В Париже – эмигрантском центре – четыре генерала – Гулевич[237] от имени Гвардейского объединения, граф Граббе[238], в качестве «Донского и всех других казачьих войск атамана», князь Эристов[239] – от РОВСа, адмирал Кедров[240] от Морского союза – подали мемории главнокомандующему оккупационными войсками во Франции, ген. фон Штюльпнагелю[241] (10.7.1941). В своем обращении эти лица, выражая «горячую радость» по поводу начатой «Великогерманией» войны для «уничтожения большевизма», просили принять во внимание их полную готовность, в мере сил и возможности, «содействовать скорейшей победе и восстановлению порядка и социальной справедливости на нашей Родине».

В свою очередь РОВС, потерявший, благодаря событиям и распоряжениям оккупационных властей, административную связь, выступил с рядом сепаратных, но тождественных по сути заявлений. Начальник РОВСа, ген. Архангельский[242] «представил германскому командованию памятную записку о готовности РОВСа принять участие в борьбе с коммунизмом и в работе по восстановлению родины»… Аналогичные заявления сделаны были начальником отдела, генералом Абрамовым[243] (Болгария). Ген. Витковский[244] (Франция), кроме того, от себя лично подал заявление, что «готов вести борьбу в любой ее отрасли и на любом посту, указанном ему представителями национал-социалистической Германии»… И побуждал к таким же заявлениям чинов отдела. Ген. фон Лампе, давно изъятый немцами из подчинения центру и опекавший военную эмиграцию Германии, Чехословакии, Венгрии и Польши, трижды обращался к главнокомандующему, ген. – фельдмарш. фон Браухичу (первый раз еще за месяц до войны) и к самому Гитлеру, «ставя себя и возглавляемое им объединение русских воинских союзов в распоряжение германского командования».

Мотивы всех этих челобитий РОВСа изложены в записке ген. Архангельского, поданной им германскому командованию. «Я писал, – говорит он, – что мы не можем бездействовать во время борьбы с советским правительством. Все наше прошлое, заветы наших вождей, бесчисленные могилы белых воинов, павших в борьбе за освобождение нашей родины от красного ига, нас к этому призывают»…

Но помимо этих общих начал ставились и другие цели борьбы, не отвечающие «заветам вождей»… «РОВС борется еще за восстановление России национальной, а в ней правовой государственной власти, отвечающей религиозному и национальному самосознанию народа и историческим путям, нарушенным русской смутой»…

Иными словами – за реставрацию.

Глава российского императорского дома, вел. кн. Владимир Кириллович также почел нужным издать обращение к русской эмиграции (26.6.41): «В этот грозный час, когда Германией и почти всеми народами Европы объявлен крестовый поход против коммунизма-большевизма… я обращаюсь ко всем верным и преданным сынам нашей Родины с призывом: способствовать, по мере сил и возможностей, свержению богоборческой большевистской власти и освобождению нашего отечества от страшного ига коммунизма».

Наконец, можно отметить еще и эпизод анекдотического характера – воззвание полк. Богуславского: «От имени всероссийских фашистов и Юных Добровольцев, проживающих во Франции, мы немедленно явились к надлежащим властям Великой Германии и заявили о готовности всех нас… принять участие в борьбе… Призываем всех, кому дорога наша Родина… собираться под наше трехцветное знамя… Более 35 тыс. российских фашистов со всех концов мира выходят завтра туда»!..

У Хлестакова было 30 тыс. курьеров, у Богуславского – 35 тысяч… Воззвание заканчивается возгласами: «Хайль Гитлер!» «Вива Дуче!» «Банзай Микадо!» И… «Да здравствует Родзаевский!»

Что же ответили «крестоносцы» на все эти пламенные обращения?

Ген. Архангельскому через 4 месяца немецкое командование ответило, что готовность его будет принята во внимание… Генералу фон Лампе фельдмаршал фон Браухич через 3 месяца сообщил, что «в данное время и в предложенной форме применение русских воинских чинов неосуществимо»… Лампе утешал все же подопечных ему чинов, что они «не должны терять надежды, что в конечном счете, когда-либо им удастся осуществить свои стремления».

Ввиду повторявшихся обращений подобного рода, в январе 1943 года появилось оповещение начальника русского эмигрантского управления в Берлине, ген. Бискупского, следующего содержания:

«Вопрос о предоставлении права русской национальной эмиграции в целом принять участие в событиях, происходящих на нашей Родине, в настоящий момент не считается актуальным, и решение его откладывается до конца войны. Отдельные же эмигранты, желающие принять участие в событиях на Востоке, могут приниматься лишь в том случае, если отдадут свои силы и работу пока исключительно интересам германской государственности и будут при этом удовлетворять предъявленным властями требованиям. Отсюда вывод: необходимо национально-мыслящей эмиграции спокойно, избегая всякой критики, сохраняя единство и дружеские взаимоотношения, терпеливо ожидать решения вопроса».

В результате, кроме сербского эпизода, о котором речь впереди, информация РОВСа приводила сведения о двух только попытках вооруженного участия русских эмигрантов в рядах германской армии: «1). Во Французский Легион[245] для борьбы с большевизмом записалось около 300 человек русских эмигрантов. Часть их была отправлена для формирования в Германию, другая же часть ожидала отправки». Но «по распоряжению германских властей прием русских в Легион был прекращен, еще не уехавшие отпущены, а те, кто уехал (даже побывавшие в боях. – Авт.) возвращены во Францию» (Сводка 15.10.41) И другой случай: «В Крыму нашими (эмигрантскими) офицерами был сделан опыт образования маленького ядра из местных татар и военнопленных, очень скоро распущенных немцами. Кроме того, отдельные заблудившиеся люди шли даже в «Валлонский легион» Дегреля[246] – авантюриста, возглавлявшего сепаратное движение в Бельгии, и в испанскую дивизию»[247]. По этому поводу глава РОВСа в апреле 1944 года, когда не только трещали экзотические легионы, но и сама германская армия шла к разгрому, писал: «даже к участию в «голубой» испанской дивизии не были допущены белые русские… Для нас это было и горько, и обидно»…

И невольно приходят на память мои слова – предупреждения, сказанные перед войной в Париже в 1939 году на собрании[248]: «Использовав вас в качестве агитаторов, переводчиков, тюремщиков, быть может даже в качестве боевой силы, заключенной в клещи своих пулеметов, ваш партнер в свое время обезвредит вас, обезоружит, если не сгноит в концентрационных лагерях. И прольете вы не «чекистскую», не большевистскую, а просто русскую кровь – свою и своих – напрасно, не для освобождения России, а для вящего ее закабаления»…

Мне не приводилось слышать о «верноподданных» обращениях к оккупационной власти других общественных и профессиональных организаций прежнего времени – во Франции и прочих странах, кроме «Протектората». В Париже известен только эпизод с демонстративным благодарственным молебствием в православном соборе по поводу «освобождения Крыма». Демонстративным – потому, что главными инициаторами этого благочестия были иноверцы – именитые представители караимского и мусульманского мира…

В Чехии манифестации по поводу германо-советской войны носили характер организованный и широкий. Начались они торжественным молебном, во время которого был произведен сбор в пользу немецкого Красного Креста. А 6 июля в Праге состоялась многолюдное собрание, «определяющее отношение русской эмиграции к событиям». В нем приняли участие руководители военных, культурных, профессиональных и благотворительных организаций. Лейтмотивы всех выступлений были следующие: 1). «Задача освобождения России возлагается Всеблагим Промыслом на Вождя Великой Германии, Адольфа Гитлера». 2). «На русских полях льется кровь немецких солдат за освобождение русского народа». 3). «От нас требуется напряжение всех наших сил и сознание абсолютного подчинения руководящему Началу и органам». 4). «Волею Божьей и распоряжением Вождя нам пока не дано счастья принять прямое участие в борьбе». 5). «Остается – посильная материальная помощь пострадавшим на войне немцам».

Как отнеслась к этим заявлениям своих руководителей эмигрантская масса в Чехии – в общем культурная и до войны свободомыслящая – сказать трудно. Но, как увидим дальше, даже в сугубо опекаемом отделе РОВСа происходило брожение на почве общего направления немецкой политики в отношении России.

Можно еще отметить реакцию на события – противоположного характера. Не ручаюсь за достоверность ниже приводимого сообщения, так как оно исходит от «Нового слова». Газета поместила воззвание представителя русской эмиграции в Англии, Саблина[249], такого, якобы, содержания: «Теперь, когда русский солдат защищает на своей Родине земли, которые с незапамятных времен обрабатывали его предки, было бы преступлением оставаться при старых взглядах, которые вынуждали нас жить за границей. (?!). Мы любим нашу Родину так же, как наши братья в России. Все русские патриоты солидарны с их братьями на родине».

В Америке, где сохранилась свобода слова, настроения эмиграции определились следующим образом: Так называемый «Русский национальный союз» (Карташов, Рыбаков и проч.)[250] высказывался за безоговорочное сотрудничество с Германией; отдел РОВСа хранил «нейтралитет»; кадеты, «не отказываясь от оппозиции коммунизму», решили «воздержаться от его осуждения»; более левые партии от лозунга «не мешать Советам» перешли к «лояльному сотрудничеству с советской властью».

Словом, в области взаимоотношений эмиграции и Советов получилась полная гамма – от верхнего до нижнего регистра.

Итак, как мы видели, челобитья не увенчались успехом. Оккупационные власти «реорганизовали» РОВС. Центральный орган, с ген. Архангельским, был отстранен; в каждой стране отдел РОВСа и не входящие в его состав военные организации подчинены были учрежденным немцами эмигрантским управлениям, кроме считавшегося достаточно «надежным» отдела фон Лампе в Германии. В Сербии отдел был просто упразднен и заменен «резервом воинских чинов» при эмигрантском управлении. Во Франции роль возглавителя принял на себя ген. Головин, который вошел в состав эмигрантского управления в качестве помощника Жеребкова[251], назначенного «лейтером»[252] русской эмиграции. и стал вербовать переводчиков для германской армии и воспитывать воинство в духе преклонения перед «исторической миссией» Гитлера. Лояльнейший в отношении немцев начальник I отдела (Франция) ген. Витковский был смещен. Точно так же немцы сместили военных возглавителей в Праге – ген. Хоржевского и капитана 1‐го ранга Подгорного. Последние, сами по себе, были достаточно лояльными, но, как говорила пражская информация, среди членов союза возникло смущение умов, критика и разговоры, которые обеспокоили немцев. Интересно, что заместитель Подгорного в своей вступительной речи к членам Союза нашел, однако, некоторое оправдание «смущению умов». «Мы, конечно, не можем оставаться равнодушными, – говорил он, – к некоторым политическим моментам, касающимся временного порядка в оккупированных областях нашей родины. Эти моменты часто больно воспринимаются сознанием русского националиста»[253]…

Некоторые военные организации, воспользовавшись общим распоряжением оккупационных властей о приостановке деятельности организаций (26.8.40), официально самораспустились[254].

10 ноября 1943 года начальник РОВСа, оценивая создавшееся положение, в противоречии с тактикой Союза и старших своих сотрудников, писал им:

«В своем стремлении к борьбе и ее возобновлению мы, переживая остро особо тяжелые моменты, не обошлись и без некоторых ошибок. Вследствие того, что многое было нами и переоценено и недооценено, мы сами создали себе известные иллюзии. Причем нас никто не вводил в заблуждение и ничего не обещал. Стоит только вспомнить указания ген. Бискупского об участии русской эмиграции в борьбе на Востоке»…

«Жизнь и обстановка, – писал далее ген. Архангельский, – разбила многие наши мечты и показала, что «наше время» – время Белой борьбы еще не настало».

Почему же всё-таки немцы не использовали русскую эмиграцию в сколько-нибудь серьезных размерах? От них самих мы ответа не имеем. Но работавшие на них и для них русские «сотрудники» разъясняли нам этот вопрос неоднократно. Так, ген. Краснов, поступивший на службу к немцам, одевший немецкий мундир, формировавший полки из советских казаков и рассылавший пламенные призывы о поступлении в германскую армию, в одном из циркуляров казакам писал:

«В данное время немецкому командованию нежелательна никакая болтовня. Войну с Советами ведут немцы и, в целях пропаганды среди советских войск и населения, они тщательно избегают какого бы то ни было участия эмиграции. Все, кто угодно: финны, словаки, датчане, венгры, румыны, но не русские эмигранты. Это, ведь, даст возможность Советам повести пропаганду о том, что с немцами идут «помещики» – отнимать землю, «офицерье» – загонять под офицерскую палку и проч. Я имею указание, что решено: 1). До окончания войны на Востоке русскую эмиграцию не трогать (переводчики, полицейско-карательные отряды не в счет). 2). При воссоздании России, туда будет привлечена лишь небольшая часть эмиграции, вполне проверенная, вне английских и большевистских влияний. 3). Привлечение всей эмиграции, с ее раздорами, склонностью к безудержной болтовне, комиссиями и философствованием, подсиживанием друг друга почитается величайшим несчастьем для России»[255].

Подобные же разъяснения давал многократно в Париже Жеребков, из Болгарии ген. Абрамов[256]; последний добавлял, что «надо добиться уничтожения все еще существующего к нам недоверия. Нас все еще считают реставраторами и ретроградами, чающими возвращения утраченных имений и мечтающих о губернаторских назначениях»…

Эти пошлые анекдоты о «помещичьих шарабанах» и «губернаторских постах» в свою очередь распространяла усиленно рептильная печать на русском языке, клевеща на скромную трудовую массу русской эмиграции. Конечно, не эти немецкие осведомители и не их лживые обвинения послужили основной причиной непривлечения эмиграции на службу Рейху, весьма неразборчивому в наборе «пушечного мяса», а нечто совершенно другое:

Русская эмиграция в массе своей не потеряла подлинного национального самосознания. И если не всегда рассудочно, то нутром своим умела отличать помощь от порабощения, освобождение от завоевания. И с немцами сама не пошла.

Недаром «лейтер» русской эмиграции во Франции, Жеребков в одном из своих обращений говорил[257]: «Зная мнения и настроения различных русских кругов и групп, я отдаю себе отчет, что многие со мной не согласны, и я, будучи официальным представителем всей русской эмиграции во Франции, являюсь выразителем чаяний и дум лишь части русских изгнанников».

Подобное признание, в связи с явным недоверием к нам немецкой власти, является весьма ценной в положительном смысле характеристикой нашей эмиграции, оправданием ее перед лицом русского народа и наиболее надежной для нее в будущем «путевкой» в Новую небольшевистскую Россию.

Гораздо хуже обстояло дело в Югославии.

Я уже говорил о той пропасти, которая вырастала еще накануне войны между югославским народом и пригретой им русской эмиграцией, – на почве грубого вмешательства последней в международные отношения Югославии и безудержного германофильства. Конечно, только верхов эмиграции, которые, занимая там влиятельное и руководящее положение, подавляли в эмигрантской массе всякое проявление живой мысли и подлинно национального чувства.

После разгрома югославской армии, беспощадной бомбардировки беззащитного Белграда и оккупации всей страны, германское командование, по челобитью русских генералов Скородумова[258], Штейфона[259] и других, приступила к формированию «Шюцкора» (Охранного корпуса)[260] из русских эмигрантов. В ряды Шюцкора принимались по доброй воле лица в возрасте от 18 до 55 лет, первоначально все – в качестве рядовых, впредь до назначения на должности. Такую процедуру проходили и полковники, и генералы. Набор разрешался только в балканских странах. Эмигранты из Франции, Германии и Чехословакии немцами не допускались. С весны 1943 года началось вливание в ряды Шюцкора и бывших красноармейцев. А перед самым падением «Трансднистрии» и Одессы эмиссары Шюцкора там и в Бессарабии усиленно вербовали в свои ряды тамошнюю русскую молодежь.

Чины Шюцкора получали германскую форму, германский оклад и паек. Во главе корпуса был поставлен бывший генерал-майор русской службы, Штейфон, произведенный немцами «за заслуги» в генерал-лейтенанты, и ему предоставлено было заместить остальные должности. Но, помимо того, был назначен «шеф корпуса» – немецкий полковник, который ведал всецело вопросами оперативными и организационными; немецкие же чины ведали снабжением.

Чины Шюцкора приносили присягу следующего, довольно безграмотного содержания:

«Клянусь свято перед Богом, что я, в борьбе против большевиков – врагов моего отечества и сражающихся на стороне большевиков неприятелей германской армии, буду оказывать Верховному Вождю германской армии Адольфу Гитлеру всюду, где бы то ни было, безусловное послушание и буду готов, как храбрый воин, во всякое время пожертвовать мою жизнь за эту присягу».

После торжественного принесения Шюцкором присяги (29.1.43) главнокомандующий немецкими войсками, ген. Бадер[261] заявил:

– Я уверен, что Вождь Германского рейха ваши заслуги и жертвы вознаградит по окончании войны. А потому с еще большей энергией примитесь за исполнение возлагаемых на вас задач и докажите, что вы достойны принадлежать к германской армии…

О посылке Шюцкора на русский фронт немецкое командование никогда вопроса не возбуждало. Официальное назначение его было – борьба с местным «большевизмом» и охрана рудников и промышленных заведений.

Численность корпуса в разное время определялась от 5 до 10 тысяч.

Приходило ли в голову чинам Шюцкора, что официальная версия о восстании в Югославии «жидов и коммунистов» слишком искусственна, и что они имеют дело с восстанием национальным против иноземного нашествия, восстанием, возглавлявшимся ген. Михайловичем[262], внешне только затуманенным впоследствии большевизантством Тито? Вероятно приходила, ибо наиболее горячий вербовщик, бывший генерал русской службы Зенкевич[263], счел нужным успокаивать сомневающихся: «если – мол – в какой-то гораздо меньшей, чем можно было предположить, степени коммунизм переплетается с сербским национализмом, то тому не приходится придавать значения».

Все возглавители РОВСа приветствовали создание Шюцкора, распространяли хвалебные информации и «ростопчинские афиши»[264] Зенкевича и Абрамова.

«Все эмигрантские группировки, – взывал последний, – должны посмотреть на дело не с точки зрения провинциального патриотизма, а проявить широту взгляда и государственный масштаб политического мышления… Корпус, обладающий высокими моральными качествами, явится не только боевой частью, но и сильным политическим фактором и точкой приложения сил всех русских патриотов».

Ген. Архангельский слал «горячее пожелание всем сил и здоровья для нового подвига и, во всяком случае, для поддержания зажженного ген. Алексеевым[265] «света в пустыне» – в настоящей обстановке, столь же неясной и тяжелой»…

Должно быть, праведные кости ген. Алексеева, покоящиеся в сербской земле, перевернулись в гробу от такого уподобления!..

Однако возжигателей нового «светильника» все же смущал «театр военных действий» Шюцкора.

Ген. Архангельский писал: «дай бог, чтобы сбылись наши упования на применение наших сил на надлежащем месте, отвечающем задаче освобождения и возрождения нашей родины»…

Абрамов просил даже ходатайства ген. Власова в этом смысле перед немецкими властями… Зенкевич утешал, что немцы непременно переведут корпус на Восток, «когда будем проверены и окажемся заслуживающими доверия»… А фон Лампе, лучше других знавший настроение своих хлебодателей, поведал, что не знает – «есть ли надежда на перемену фронта», но что вернулся он из Белграда «с полным сознанием, что там делается русское дело».

Шюцкор в Россию, конечно, не послали, да и сам «корпус» вскоре стал фикцией – скорее кадром формирований, которые по полкам или побатальонно вливались в германские части, действовавшие против сербских партизан.

И чины Шюцкора, в мере сил и возможности, творили «русское дело» – удушения сербского национального движения. Дело постыдное и безнадежное.

Однако в 1944 году изменилось отношение главы РОВСа к Шюцкору. Ген. Архангельский писал подчиненным: «Никаких предложений о поступлении в РОК (Шюцкор) ожидать нельзя. Не думаю, чтобы у вас нашлись охотники идти туда. В настоящее время из поступивших в корпус из Болгарии – уходят из него, и притом уходят очень хорошие и здоровые элементы. Причина, помимо общего характера, лежит еще в порядках, заведенных ген. Штейфоном»…

Так разбилась еще одна «иллюзия»… А скольким русским людям стоила и будет ещё стоить жизни эта преступная авантюра, мы узнаем только тогда, когда откроются железные ворота, скрывающие от нас балканскую трагедию.

В 1943 году на югославском театре с такими же задачами появилась и казачья дивизия, со смешанным командным составом, сформированная из пленных красноармейцев и казаков – выходцев из сов. России. Об этих формированиях и, вообще, о так называемой «Русской Освободительной Армии» речь впереди. Роль казачества во время мировой войны – тема особая. Сегодня же, говоря о русско-югославских отношениях, я упомяну об одном только характерном эпизоде.

В немецких пропагандных журналах появилась картинка: знаменосец одного из полков этой дивизии со знаменем, на котором в качестве символа изображены были скрещенные – шашка и… . Очевидно, пошлость эта вызвала запросы, ибо белградская пропагандная газетка «Русское дело»[266] – такого же типа, как и «Парижский вестник» – поместила на столбцах своих разъяснение:

«Почему нагайка? Усмирение! Мы имеем дело не с неприятельской армией, а с бунтовщиками. И усмиряем бунт приверженцев самозваной «власти», кучки преступных авантюристов против власти ген. Недича[267], поставленной в соответствии с военными законами… Мы усмиряем бунт отдельных офицеров, не подчинившихся капитуляции… Мы усмиряем бунт низкой черни, не умеющей ценить благородства победителя – германской армии, так рыцарски поступившей с побежденным сербским народом»…

Не знаешь, чему больше удивляться – низкому моральному и умственному уровню или лицемерию и бесстыдству руководителей сбитых с толку подсоветских казаков этих… Поэтому наивно звучат с Балкан слова одной из информаций РОВСа: «Положение русских со времени Балканской войны было отчаянное. Помимо того, что многие остались без службы и без работы, они подверглись травле со стороны сербов – сторонников англо-советчиков. «Кто не убьет белого русского, тот не серб» – гласила одна из прокламаций. Русских обвиняли в том, что они, будто, составляли «пятую колонну» во время войны с немцами,  (!)».

Так эти люди понимали «лояльность»…

Принимая во внимание все эти обстоятельства, мы должны констатировать, что РОВС, руководители которого запятнали себя предательством русских интересов, как русская национальная организация более не существует.

После оккупации Франции немцами эмигрантское представительство в лице В.А. Маклакова[268] («L’office Central») сохраняло еще свои функции в области отношений с французскими правительственными органами, но немецкие власти его бойкотировали. Да и само учреждение не пыталось входить в прямые сношения с немцами, считая себя подведомственным исключительно французской власти, которая неоднократно подчеркивала такого рода требование. 28 (далее неразборчиво) 1940 г. приказом главнокомандующего оккупационными войсками деятельность всех иностранных учреждений и организаций была приостановлена, и русская эмиграция стала фактически беспризорной. Ввиду этого начали самозарождаться «инициативные группы», числом не менее четырех, пытавшиеся войти в сношение с германскими властями и получить от них право представительства. Более других преуспела группа, назвавшаяся «Комитетом по организации представительства русской эмиграции во Франции», возглавлявшаяся кн. Горчаковым[269]; но и ее деятельность была ограничена вербовкой и отправлением в Германию русской рабочей силы. Тем не менее Комитет не оставлял надежды стать «полномочным представительством» и для этой цели прибегал к грубому сервилизму. В своей «программе» он обязывался бороться против «иудо-коммунизма и массонства» и приветствовал германское нашествие, как «освобождение Франции», дающее, наконец, возможность «национальной русской эмиграции» проявить свое подлинное лицо…

В апреле 1941 года немецкие власти признали, наконец, исключительные права представительства за другой организацией, именовавшейся «Комитетом взаимопомощи русских эмигрантов», во главе которой стоял Модрах, а неофициально агент гестапо Ю. Жеребков. При наличии германо-советского союза приходилось соблюдать конвенансы.

Но с началом войны против России распоряжением германских властей Жеребков возглавил, в качестве «лейтера», комитет, Модраха убрали, самый же «Комитет взаимопомощи», переименованный впоследствии в «Управление делами русской эмиграции во Франции», стал немецким органом надзора и регистрации. За ним же немцы признали право распоряжения нансеновскими сборами[270].

Жеребковское «Управление», стремясь к «полноте власти» над эмиграцией, вело подкоп под все еще существовавший «Офис» Маклакова. В результате министерство ин. дел «Виши» в декабре 1941 года отменило прерогативы «Офиса», в том числе консульские функции, передав их французскому учреждению. «Офис» в своей второй ипостаси – «Русского эмигрантского комитета», с совершенно неопределенными функциями, просуществовал еще четыре месяца. Наконец, 28 апр. 1942 года Комитет был закрыт немцами, обстановка его и архивы были похищены, причем часть их передана Жеребкову. Маклаков и его сотрудники были посажены в тюрьму. В июле, впрочем, они были освобождены, очевидно, за отсутствием «состава преступления». При этом с Маклакова немцы взяли подписку, что он обязуется «не давать советов русским эмигрантам».

Лейтер Жеребков – германский подданный, по происхождению донской казак, а по духовной преемственности сродни Хлестакову и Солоневичу, только без таланта последнего… Собрав представителей эмиграции, он разъяснил им свое предназначение. Прежде всего он, Жеребков, «занимает особое положение», ввиду того, что молод, «развился духовно» и «образовал свое миросозерцание и политические убеждения» в национал-социалистической Германии и «имеет постоянный контакт с ответственными германскими кругами». Цели поставлены ему начальством следующие: руководить русскими эмигрантами и «вести их в том направлении, что того требуют истинные события»; представлять эмиграцию перед германскими и французскими властями и способствовать улучшению экономического и социального положения ее. Что же касается России, то он, Жеребков, «требует, чтобы прекратились все предрешения ее судеб». Ибо «Россию будет строить не эмиграция и ее вожди, а те, кто своею кровью смывают яд и отраву большевизма – немцы. Что будет с Россией, какие формы правления ей понадобятся, знает один человек – Фюрер».…………

Так как в предисловии Жеребков потребовал от аудитории, чтобы она не высказывала громогласно ни своего одобрения, ни неодобрения, то слушатели разошлись молча – думаю – с чувством смущения и, вероятно, обиды. Словом, произошло все, как на представлении «Вампуки»[271]:

– Я вас завоевал!

– Он нас завоевал!

Только последствия оказались далеко не такие веселые, как в этой комической пародии…

Началось с принудительного регистрирования, за невыполнение которого грозили суровыми карами. И в этом вопросе, как и во всех своих мероприятиях, германские власти проводили идею расчленения России. «Представительств» создано было несколько: русское, украинское и кавказское. В Берлине, кроме того, образованы «Северо-Кавказский национальный комитет», «Туркестанское» и «Крымско-татарское» Leitstelle[272] и ряд других, среди которых красовалось и управление неведомой этнографам народности «Kosakenleitstelle»[273]… Подобные управления для «перековки» мировоззрения российской эмиграции созданы были по всей оккупированной Европе: в Польше, в Протекторате[274], в Бельгии, в Сербии, небольшие комитеты в Прибалтике… Курьезно, что в Бельгии, вероятно, в видах экономии, управлении сосредоточивались дела кавказских и украинских эмигрантов, под начальством армянина Мардичьяна; в этом же управлении должны были регистрироваться «казаки, не признающие себя русскими по национальности»…

В Сербии, после разгрома существовавших там эмигрантских организаций, возник Русский Комитет, во главе которого была поставлена немцами личность вполне анекдотическая – ген. Скородумов. Белградская общественность, по словам корреспондента «Нового слова», была оглушена рядом приказов Комитета: «Каждый эмигрант должен находить утешение в духовенстве!». «Богатого мошенника нельзя отпевать в церкви дольше, чем честного бедняка!». «Дайте денег, дайте мучеников!» «Призываются все чины гвардии, армии и флота от 16 лет явиться на сборный пункт»… И т. д., и т. д. Скородумов скоро был заменен ген. Крейтером[275], который в качестве «Управляющего делами русской эмиграции» стал более «грамотно», но не с меньшим усердием подводить ее под высокую руку немецкого главнокомандующего.

Жеребков регистрировал эмигрантов, считающих себя русскими. При этом под словом «русский» разумелась, очевидно, не народность, а какое-то ущербленное территориально подданство, ибо к названной категории относились и лица, «имеющие в паспорте отметку «еврей». Украинское управление требовало регистрации эмигрантов «украинской национальности», а также и российских казаков. Кавказское управление опекало эмигрантов на основе уже исключительно территориальной, ибо «кавказцев», как народности, как политического или бытового объединения, как известно, никогда в природе не существовало…

Положение оказалось настолько запутанным, что лейтер Жеребков счел необходимым издать разъяснение: «Каждый регистрируется в том или другом «Офисе», принимая во внимание не место своего рождения, а свою внутреннюю принадлежность к той или другой группировке». Это «разъяснение» лишило регистрацию всякого объективного обоснования. Что касается меня лично, то, оставаясь непримиримым в отношении большевизма и не признавая советскую власть, я считал себя всегда, считаю и ныне гражданином Российской империи, которая, как известно, включает в свои пределы и великорусские, и белорусские, и малорусские или украинские области, и Кавказ и проч., и проч. Поэтому я и моя семья от регистрации отказались. Тем не менее, своим друзьям и соратникам я дал категорический совет – против рожна не переть и исполнить эту формальность.

Управление Жеребкова стремилось взять под немецкую руку все проявления русской общественной жизни, всю деятельность культурных и профессиональных организаций, которые имели право на существование только как «отделы» Управления. Так, образованы были отделы военный, морской, объединение «русских писателей и артистов», «Объединение Академических учреждений и организаций», «Объединение инженеров и техников», врачей и т. д.

Еще в конце 1940 года германское министерство исповеданий уведомило митрополита Евлогия, что в Германии и в оккупированных ею странах признается лишь православная церковь, связанная с Карловацким синодом[276]. Это было в порядке вещей, так как за год еще до войны глава Карловацкого синода, митрополит Анастасий[277] возносил Гитлера, как «всеобщего вождя в борьбе за мир и правду» и испрашивал Божье благословение Гитлеру «на дело его государственного строительства и на создание его народной империи». Неудивительно также, что «экзарх берлинский» митрополит Серафим[278] в день объявления войны России обратился к «верным сынам ее» с воззванием: «Именем Божьим, крестом Христовым благословляю всех борцов на освобождение России, за ее грядущую славу и величие».

Таким образом, так называемая «евлогианская церковь» стала нелегальной, не признаваемая немецкой властью и лейтером. В Бельгии архиепископ Александр[279] был арестован и сослан. Во Франции высшее духовенство гонениям не подвергалось; среди рядового духовенства были случаи арестов, высылки и гибели в концентрационных лагерях. Митрополит Евлогий в сотрудничестве с епископом Иоанном, совершенно в стороне от властей предержащих и их политики, продолжал по-прежнему спокойно, мудро и с достоинством вести епархию в русло истинного православия и подлинно-русского национального самосознания.

Так было до конца 1944 года, когда митрополит неожиданно для вождя пошёл сам и повёл свою паству от немцев в большевистскую канаву…

Церковь устояла. Но с общественными деятелями, как я говорил уже, вышло менее благополучно. Достойно удивления, как могла, хотя и небольшая, часть русской свободолюбивой интеллигенции пойти добровольно под начало и «руководство» малокультурного немецкого чиновника! Как могли два русских писателя и известный журналист, для которых некогда сотрудничество в российском «Правительственном вестнике»[280] почиталось бы зазорным, спустить свои произведения в подвалы немецких пропагандных газет на русском языке! Как могло новое «Академическое объединение» разыскивать и собирать русские архивы для немецкого учреждения, когда было известно, что немцы занимаются ограблением русских и, вообще, иностранных хранилищ (!). Так, они расхитили Пражский архив[281] и, между прочим, увезли из него в Берлин мои архивы гражданской войны на Юге России; похитили Тургеневскую библиотеку[282] и, вероятно, много еще других российских хранилищ.

Управление Жеребкова начало издавать свою газету – «Парижский вестник», в которой Жеребков за два года переменил трех редакторов: пресловутого «воспитателя» молодежи Богдановича, Пузино и Пятницкого. Все они с величайшим усердием служили ведомству Геббельса.

В первом же номере газета не постеснялась поиздеваться над «своим читателем» – русской эмиграцией во Франции: «Читатель наш – это блудный сын», в голове которого, после чтения «Возрождения» и «Последних новостей», «застряли обрывки демократически-масонских идеек» и которому теперь должна стать дорогой «настоящая русская мысль» – мысль «Парижского вестника»…

Так началось в русском Париже введение «Нового порядка».

Главная масса эмиграции просто отошла в сторону, и жизнь ее потекла мимо официальной шумихи новых «управлений», «комитетов», «объединений». Это обстоятельство прекрасно учитывали и Жеребковы, и их немецкое начальство. Жеребков нервничал и не скупился на площадную брань по адресу не приемлющих немецкого водительства, называя их «толпой негодяев и идиотов, находящихся во власти английского золота и советского дурмана»…

«К счастью, – писал он, – кроме обезличенных, безвольных загнанных полурабов, находящихся во власти зверя… – так он отзывался о подсоветском русском народе… – И кроме кучки негодяев и идиотов, находящихся за границей во власти английского золота и советского дурмана… – так он определял всех не идущих с немцами… – Нашлись люди, ясно отдавшие себе отчёт в том, что спасение нашей родины – в окончательной победе германского оружия». Такими ясновидящими были, конечно, «жеребячьи молодцы»…

Но инакомыслящие, очевидно, не унимались, и лейтер опять и опять констатировал «необдуманные, неосторожные, а иногда преступные взгляды, высказываемые по недомыслию или с определенным злым умыслом». Печаловался, что факт этот ставит препятствие к активному использованию эмиграции немцами… Опять и опять грозил карами, доносом немецким властям и «изоляцией виновных». В октябре 1943 года решительно заявил, что «это обращение его является последним предупреждением» – «ошибочно, мол, терпение принимать за слабость».

Положение, очевидно, было безнадежным, ибо сам Жеребков в цитированном мною ранее обращении заявил, что, к сожалению, он «является выразителем чаяний и дум лишь части русских изгнанников».

Русская эмиграция немецкого водительства не приняла.

На этом, собственно, можно бы и покончить с эмигрантской «Вампукой», если бы не одно весьма серьезное обстоятельство… Ведь, как-никак, пропаганда пораженчества длилась изо дня в день, безвозбранно и без малейшего противодействия в течение более чем четырех лет… Голоса всех этих Красновых, Головиных, Абрамовых, Деспотулиев, Жеребковых и проч., и проч., звучали громко на всю эмигрантскую Европу… В их руках была вся русская печать в Европе, и только они обладали свободой слова и собраний. Правда, свободой относительной – славословить фюрера и «новый порядок»… «Фундаментальному басу» из Берлина вторили «звонкие дисканты» из Парижа, Праги и Белграда, внося капля по капле отраву в души слабых, мятущихся, неуравновешенных. В особенности – в души молодежи, все организации которой были взяты всецело под крыло эмигрантских «управлений». Под такими влияниями «Дружина белградской молодежи», например, в августе 1941 года покупала в складчину вино и готовилась к веселому балу – в день взятия немцами Москвы…

Впоследствии назревал вопрос более трагичный. Газеты на русском языке, словно по уговору, начали кампанию в пользу «разрешения проблемы национальных кадров». Так называемый «Доброволец»[283], а за ним «Парижский вестник» и «Новое слово» в выражениях почти одинаковых обращались с призывом к русской молодежи – «стать под славные знамёна S.S.». На территории Германии и «освобожденных» районов насчитываются, мол, десятки тысяч юношей от 16 до 20 лет, и германское правительство обещало широкую материальную помощь для формирования такой «гвардии молодежи»…

К счастью – спохватились немцы слишком поздно.

Все эти обстоятельства заставляют отметить хоть важнейшие плевелы, засорявшие эмигрантское самосознание.

Общий рефрен всех речей, статей, воззваний пораженцев – чудовищный софизм – России нет! Есть только СССР. А потому «никакого покушения на Россию нет и не может быть по той причине, что её не существует» (Стеблин-Каменский)… «Мы должны иметь мужество произнести то слово, которое многие боятся произнести – «завоевание». Но завоевание не России, а Советского Союза» (Жеребков)… «России нет уже более 20 лет и, стало быть, русский народ отстаивает СССР (он же)… «Где Россия? Нет России», – твердил многократно ген. Краснов.

Похоронив заживо Россию, могильщики ее принялись за русский народ и за армию.

«Миллионы русских людей обольшевичены, потеряли образ Божий, облик человеческий; стали звероподобны и внешностью, и действиями» (М.К. в «Н.С».)…

«Той России, которую русские хранили в душе все эти 23 года – просто нет. Вместо России из-за кровавых облаков пожарищ подымается облик чего-то столь чуждого, страшного, отталкивающего, что мы в ужасе закрываем глаза»…

За что сей приговор? А вот за что: «Русский народ в целом не восстал против большевиков, а с озверением фанатиков обрушился на тех, кто пришел освободить его от большевиков». (Перов – в «Н.С.»)… «У русских были подвиги, – скандирует Краснов, – у «советских» – тупое упорство рабов».

В «Парижском вестнике» писал Пузино: «Впереди – жид агитатор, позади – чекист с пулеметом. Все остальное доделает людская обезьянья манера. Сосед направо дерется, я дерусь, все мы деремся. А советская пропаганда объяснила, что за какое-то (!) великое и нужное дело. Коллективное помешательство, отвага и озверение»…

Какое, однако, странное и полное созвучие с высказываниями доктора Геббельса! Скольких покорных слуг нашел он себе!

И, расправившись так с Россией, народом и армией, «спасатели» переходят к «русской земле». Еще задолго до войны именующий себя русским г. Деспотули[284] подготовлял своих читателей к немецкому нашествию: «Можем ли мы признать за отчизну пространства суглинка, чернозема, песка, на которых пришлые, в массе инородческие пастухи пасут стадо обесчеловеченных существ? Могут ли нас не физически, а духовно тянуть к себе просторы, оскверненные властью большевиков? Русские люди существовали раньше русских рубежей и будут существовать после их исчезновения (!)»…

«Быть русским – это не значит обязательно жить в России» (Пузино – в «П.В».)… А, вообще, «неудивительно, что ненависть к большевикам у многих сильнее привязанности к родной земле – поклоняться одной голой территории есть бессмысленное идолопоклонство» (А.К. – в «П.В.»).

Раз «России нет», народ русский «звероподобен», земля русская – только чернозем, да суглинок, отсюда вывод: можно освобождать Россию от большевиков какой угодно ценой.

Эта мысль повторяется пораженцами всех станов на все лады. Вероятно, с предельной четкостью она выражена на страницах «Нового слова»:

– Для меня все цены освобождения радостно-приятны.

Вдумайтесь в смысл этих ужасных слов. Даже не тяжело, не больно, а… «радостно-приятно»… «Если бы мы предположили невозможное, – писал в той же газете Стеблин-Каменский, – а именно, что владения бывшей нашей империи, находящейся во власти III Интернационала, будут после свержения большевиков полностью разделены между ее соседями, то и такое решение вопроса нужно считать большим благом с точки зрения национальной».

Договориться до таких вещей мог человек или психически ненормальный, или запродавший свою совесть.

Это всё – «цена» была, так сказать, материальная, моральная и политическая. А вот и «цена крови»…

На юге Франции политиканствующий иерей объезжал свой большой приход, убеждая пасомых[285] переезжать «всем миром» в Германию. И, не преуспев в этом, говорил проповеди и рассылал письма прихожанам, раскрывая «небесные знамения». «Война против коммунистической безбожной власти, – писал он, – объявлена 22 июня – в день, когда св. православная церковь чтит память всех святых, в земле Российской просиявших. Это не случай, не совпадение, что Гитлер в этот именно день объявил войну, а «знамение». Всемилостивейшему Богу угодно было допустить кровопролитие… но наши русские святители Серафим Саровский, Сергий Радонежский, св. бл. князь Александр Невский и т. д. вымолили у Всевышнего начать войну… Кровопролитие необходимо для нравственного очищения русского народа, повинного во зле».

Это словоблудие явилось отголоском немецкой пропаганды, которая пером другого пустосвята – архимандрита из Берлина проводила в «Новом слове» подобную же идею.

«Порою кажется, – говорит другой иудушка (Пав. Перов – в «Н.С.»), – что для нас должен быть привкус щемящей скорби: все же льется кровь загнанных в безысходный тупик русских людей. Но это кровь – искупительная… Жертвы сегодняшнего дня осмысленны»…

«Да, – говорит Жеребков, – течет русская кровь, гибнут русские жизни… Но разве не лилась русская кровь во время Белого движения?»…

Лицемеры! Лилась, но во имя освобождения, а не завоевания иноземцами державной России…

Какая-то Анна Димулина садически радовалась: «Свыше месяца прошло с жуткого и радостного дня 22 июня. Месяц твердого германского шага, моря крови, опустошенных полей и городов»…

Вложил свою лепту в проповедь об «искупительной крови» и покойный Головин («П.В.»). Он напомнил новгородское сказание, вычитанное у Петрушевского[286]:

«В глубине скалы спит сам дедушка (Суворов), склоня седую голову на уступ камня. Давно он спит и спать будет долго. Только тогда, когда покроется русская земля кровью боевому коню по щиколотку, проснется великий русский воин, выйдет из своей усыпальницы и избавит отечество от лютой невзгоды»…

Головин умозаключает:

«Каждый раз, когда я перечитываю строки этого сказания, меня охватывает волнение. Ведь мы стоим лицом к лицу с народным предсказанием. Обратите внимание… на то, что Суворов выйдет из своей усыпальницы для того, чтобы избавить отечество от лютой невзгоды, а не от врага внешнего… Что он выйдет лишь после того, как русская земля будет залита кровью, т. е. после искупительной жертвы за что-то ранее совершенное»…

… Я видел фотографию ген. Краснова в немецкой форме. Мог бы представить себе легко и Головина в таком же виде. Но рядить в германскую форму российских войск победоносца, генералиссимуса Суворова – это величайшая пошлость и кощунство.

«Искупительная жертва!» В «Парижском вестнике» было перепечатано стихотворение Максимилиана Волошина[287]:

Этот вопль отчаяния, эту поэтическую метафору газета приводила в оправдание своего пораженчества, сопровождая ее бездушным и высокомерным пояснением Бориса Ивинского: «Огромен был иудин грех народа и не менее тяжким должно было стать искупление»…

Какая прожженная совесть должна быть у всех этих судей неправых и жестоких, у всех этих прелюбодеев, слова и пера, для которых вся бездна несчастий и страданий, свалившихся на русский народ, все еще недостаточна, и они накликают на него новые бичи и скорпионы!

Переживая остро все эти проявления упадочных настроений, и в особенности поношение русского народа, в очередном своем послании Добровольцам Белой борьбы я писал:

«В эти дни невольно приходят на память слова русского писателя[288]: «Бывают минуты, когда наша пошехонская страна приводит меня в изумление. Но такой минуты, чтобы сердце мое перестало болеть по ней, я положительно не запомню».

«Слова эти теперь полны для нас еще более глубокого, еще более острого содержания, чем даже тогда, когда мы – неуслышанные, одинокие – уходили в Первые походы. Ибо страдания российские умножились безмерно, у нас же – связанные руки, и на устах наших печать».

«Но мысль, но чувство, но вера наша не знают запрета».

«И теперь, в эти страшные дни в международном водовороте мы, как и прежде, одиноки. Одна сторона достаточно ясно определила свое отношение к Русскому народу и свои намерения в отношении к России… Другая, не ограничиваясь военным сотрудничеством, лицемерно восхваляет советский режим, советские достижения, советскую доблесть и, вообще, советский народ»…

«Это – не наши цели, не наши пути».

«Но мы уже не одиноки среди народной массы в области русского национального самосознания. Ибо существует советский режим и советская власть – да! Но нет «советской доблести», а есть русская доблесть – извечная, неугасимая. Нет «советского народа», а есть русский народ – великий в вековых путях своих, и в прежней своей славе, и в нынешнем своем несчастье».

«В невероятно трудных условиях, под двойным ударом судьбы, народ живет, работает и борется, храня под личиной советской, под наносным слоем пошлой и лживой фразеологии – живую русскую душу. Придет время, разорвет он ВСЕ оковы, расправится со своими лиходеями и тогда призовет к ответу многих сынов своих».

«Истинному Добровольцу суд народный, суд истории не страшен. Ответ его будет прост и ясен:

– И в дни вооруженной борьбы, и в дни скитаний стоял за бытие и свободу русского народа и за целость Российского государства».

Осенью 1942 года кривая немецких побед достигла наивысшей своей точки. Восточный фронт проходил от Петрограда на Новгород – Великие Луки – Орел – Воронеж – Царицын – Моздок – Новороссийск, отрезая – в границах 1939 года – 2 млн 300 тыс. кв. км российской территории, с 73 млн населения.

В середине сентября 6‐я германская армия с приданными ей румынскими дивизиями дошла до Волги, ведя бои в самом Царицыне, в то время как 4‐я армия Кавказского фронта угрожала Туапсе, Владикавказу и Грозному…

В течение октября и ноября красные армии производят ряд контратак на фронтах Дона и Терека, и темп германского наступления замер. А 20 октября началось общее наступление больших сил красных на Южном фронте северо-западнее и южнее Царицына, в охват его. У самого Царицына происходит битва, небывалая еще в летописях (далее неразборчиво) войны по количеству, качеству и силе орудий разрушения, в обстановке кромешного ада, невероятных физических и моральных испытаний. Внимание всего мира сосредотачивается на Царицыне, и волны эфира разносят вести о подвигах той и другой стороны. Не отказывая в доблести врагу, мы, однако, имеем полное основание считать подвиг осажденных, подвиг русского солдата, отстоявшего Царицын, беспримерным в истории мировой войны.

Наступление красных армий развивалось вполне успешно между средним Доном и Донцом, имея широкую задачу – отбросить противника за Днепр и ближайшее: маневром охвата очистить Донецкий бассейн, отрезать от главных сил Кавказскую группу немецких войск и завершить окружение Царицынской группы Паулюса. К концу декабря окружение было закончено, и армии маршала Тимошенко перешли в решительное наступление.

Войска левого его крыла разбили части 4‐й герм. армии, шедшие на выручку Паулюса от Тихорецкой к Царицыну, и вышли на р. Маныч, угрожая Ростову и отрезая Кавказскую группу противника. В центре войска Тимошенко разгромили румынские, венгерские и немецкие дивизии, шедшие на выручку Паулюса от ст. Лихой, и в дальнейшем взяли Ростов. Наконец войска правого крыла, разбив итальянскую и германские армии в районе Воронеж – Лиски, овладели Курском, Белгородом и Харьковом…

А 3 февраля освобожден был Царицын. 250‐тысячная немецкая армия погибла или пленена.

Помимо огромного стратегического значения этой победы, она имела не меньшее психологическое значение. «Сталинград» был первой русской победой столь крупных размеров; он стал поворотным пунктом в ходе военных операций на Востоке; он развеял легенду о непобедимости немцев; от него вся союзная и даже нейтральная пресса стала вести символически летосчисление упадка германской мощи.

Увы, Сталинград, а не Царицын!..

В результате поражения армий маршала Ф. Бока последний был смещен, и во главе Южного фронта стал ген. Манштейн[289], произведенный в маршалы.

К середине февраля красные армии, опрокидывая противника, дошли до линии Орел – Курск – Харьков – Луганск – Таганрог. В то же время Кавказская группа немцев с боями отходит к устью Кубани и на Новороссийск.

На северном фронте еще с осени 1942 года красные армии производят наступление с целью деблокады Петрограда, с одновременным ударом на Старую Руссу и Великие Луки. Бои, то замирая, то оживая, идут в феврале и марте и имеют результатом взятие Шлиссельбурга, открывавшее частично связь с Петроградом; а выход к Волхову и Ловати и взятие Великих Лук предрешало участь наиболее сильного и наиболее выдвинутого к Москве Ржевского бастиона, который пал в марте.

Главным театром военных действий на востоке продолжает оставаться Южный фронт и, в частности, Харьковское направление. В начале марта немцы перешли в контрнаступление на Харьков и в течение месяца взяли обратно Харьков и Белгород и вышли опять к Донцу. Но дальнейшего развития контр-удар их не получил.

На Восточном фронте наступило трехмесячное затишье. И только против Кубанского и Новороссийского тет-де-понов[290] немцев продолжались кровопролитные, но малорезультатные атаки.

В начале июля немцы ударили в направлении на Курск, причем немецкое радио оповестило мир о прорыве русского фронта… Но 5 июля началось новое большое наступление красных армий, сначала на линии Белгород – Курск, потом распространившееся на весь Центральный и Южный фронты – от Вязьмы до Азовского моря. Весь июль, август и сентябрь идут кровавые бои. Немцы, очевидно, не теряют еще надежды удержаться в левобережной Украине и, в частности, в Донецком бассейне, которому все более и более угрожает охват с севера. Но «эластичная оборона» их становится все более пассивной; один за другим падают Орел, Белгород, Харьков, Таганрог, Смоленск; к концу сентября фронт идет от Смоленска западнее Брянска на Полтаву – Лозовую, приближается к Днепру у Запорожья. Немцы оказывают отчаянное сопротивление наступающим вдоль берега Азовского моря красным армиям, стремящимся отрезать Крым; на Кубани падает Новороссийск и Анапа, и в руках немцев остается лишь Тамань, продержавшаяся до начала октября.

В сентябре совершенно ясно обнаружилось намерение германского командования отвести войска Южного фронта за Днепр, и бои в левобережье принимают характер арьергардный. Немецким войскам и прессе внушается убеждение в силе и прочности оборонительной линии Днепра, в большой выгоде ее в смысле «сокращения фронта» и «отвода резервов»; внушается надежда на отдых «на зимних квартирах» и возобновление наступления весной…

Отступая за Днепр, немцы оставили за собой ряд тет-де-понов на восточном берегу: у Киева, Черкасс, Кременчуга, Днепропетровска, Запорожья и широкий район в Сев. Таврии.

Нет надобности доказывать огромное значение потери немцами и отвоевания Красной армией огромной территории между Днепром – Волгой и Тереком – со всеми их политическими, стратегическими и экономическими последствиями. Потери, значение которой немецкая пропаганда, в расчете на круглых невежд, старалась преуменьшить. Успех этот окрылил российских воинов, подорвал наступательный порыв германской армии, понесшей огромные потери в людях и материальной части, наконец, подорвал веру в Германию и надежды ее союзников.

Непреодолимость линии Днепра и мечты о «зимних квартирах» оказались обманчивыми. Уже в начале октября совершена была первая переправа Красной армии у устья Припяти, потом к сев. – западу от Днепропетровска, у Кременчуга, Переяславля, Киева… По всему среднему Днепру идет решительное сражение. Во второй половине октября красные войска берут Запорожье, ударом из Кременчугского тет-де-пона прорывают неприятельский фронт, продвигаются на 100 км к Кривому Рогу, и маневром охвата овладевают Днепропетровском. В то же время на севере ген. Рокоссовский наступает на Гомель, а на юге войска ген. Толбухина берут Мелитополь и двигаются стремительно к Крыму, к Херсону и Каховке… К началу ноября Крым был отрезан, а вскоре очищена вся Таврия.

А в то же время шло спешное сосредоточение сил для главного удара… Уже несколько недель Киев находился в полуокружении. В половине ноября армии ген. Ватутина штурмом овладели Киевом и необыкновенно быстрым маршем прошли к Житомиру и Коростеню…

В конце ноября фельдмаршал Манштейн, собрав большие силы в Житомирском направлении, переходит в контрнаступление. Немцы овладевают вновь Житомиром и Коростенем, продвигаются вдоль Тетерева, выходят к Радомыслю, угрожая самому Киеву. Но ненадолго. В конце декабря армии ген. Ватутина с исключительной энергией продолжают намеченную широкую операцию – охвата германских армий, находящихся в излучине нижнего Днепра, и выходом к верховьям Буга и Днестра – пересечению питавшей их магистрали Одесса – Львов. Обеспечив себя с запада новым выдвижением на Сарны – Ровно – Шепетовку, ген. Ватутин главными силами ударяет на юг.

В январе 1944 года по всему Восточному фронту, от Петрограда до Херсона, идет грандиозное сражение.

На севере большие силы Красной армии наступают на фронт Петроград – Новгород. Концентрическим движением войска ген. Говорова от Ораниенбаума и Петрограда к ю. з. – ду и ген. Мерецкова от Волхова через Новгород к Луге заставляют немцев очистить все подступы к Петрограду и гонят их к Нарве и Пскову.

Окончилась блокада многострадального Петрограда.

Далее к югу красные армии подходят к Невелю и Витебску; ген. Рокоссовский, взяв Гомель, устремляется к Мозырю и Жлобину…

С начала марта на всем фронте от Нарвы до Киева идут бои лишь местного значения. Генеральное сражение разыгрывается на Южном фронте, на котором сосредоточено было более 1 ½ миллиона российских войск.

Армии ген. Ватутина, опрокидывая противника, в феврале продвигаются на запад до Луцка, на юг – до Старо-Константинова и Винницы; восточнее его армии ген. Конева в районе Канева окружают несколько немецких дивизий, из которых только небольшой части удалось вырваться; контратака немцев у Погребища успеха не имеет…

Ген. Ватутина, заболевшего и вскоре умершего под ножом хирурга, сменяет маршал Жуков. В марте – новое большое наступление на всем Южном фронте. Маршал Жуков, отбросив немцев на запад до Ковеля и Брод, наступает к верхнему течению Буга, громит немецкие армии и, преследуя их по пятам, с необыкновенной быстротой форсирует Буг; у Каменец-Подольска окружает несколько германских дивизий[291] и не останавливаясь идет дальше, форсирует Днестр, потом верховья Прута. Берет Черновцы и подходит к Карпатским перевалам у границ Червоной Руси…

А в то же время ген. Конев, по взятии Кировограда, разгромил немцев под Звенигородкой, Уманью и Смелой и, неотступно преследуя их, захватывает ж. д. станцию Вапнярка – на линии Одесса – Львов, форсирует Прут и Сереть, вторгается в Бессарабию и Румынию, подойдя к Кишинёву и Яссам…

Восточнее Конева ген. Малиновский, прорвав сильные позиции у Кривого Рога, последовательно опрокидывает немцев на оборонительных рубежах Ингульца, Ингула и Буга, угрожая окружением 6‐й герм. армии, находившейся в районе Никополя – в то время, как ген. Толбухин, с левого берега Днепра, внезапной атакой захватывает последние оплоты немцев на Днепре – Бориславль и Херсон. Немцы поспешно оставляют излучину Днепра, неся тяжелые потери, бросая орудия, танки, обозы… Ген. Малиновский преследуют их по пятам, к началу апреля дойдя до Днестра, и 10‐го берет Одессу…

Между тем, 8 апреля началось наступление на Крым, в котором сосредоточено было до 100 тысяч германо-румынских войск. Одновременным ударом от Перекопа и от Керчи войск генералов Толбухина и Еременко в течение 6 дней был занят весь полуостров, и остатки разбитой вражеской армии отошли к Севастополю, который продержался до 13 мая…

За время кампании с осени 1942 по весну 1944 года германская армия понесла огромные потери в личном составе и в материальной части; очевидно, не менее тяжкие потери пришлись и на долю Красной армии. Обе стороны публиковали отчеты о своих и вражеских потерях, и обе, несомненно, преуменьшали свои и преувеличивали чужие. Советское радио к 21 июня 1944 года, т. е. к третьей годовщине войны, объявило потери Германии – 7,8 млн людей и свои – 5,3 млн. Правду мы узнаем далеко не скоро. Но то влияние, которое оказали эти потери на потенциальную мощь обеих армий, и самоочевидно, и несравнимо.

Мы знаем, что Германия уже к 1944 году дошла до крайних пределов напряжения в использовании своих человеческих ресурсов; что, заменив свою рабочую силу 12‐ю млн иностранцев, она призвала в ряды всех способных и полуспособных носить оружие, в том числе детей и калек; что германское командование рискнуло влить в ряды армии малонадежный чужеродный элемент аннексированных и оккупированных стран, и даже… военнопленных. Мы знаем также, что с начала 1943 года германская армия вести широкое наступление уже не могла, а четыре частных контрнаступления на юге (выручка Царицына, Харьков, Житомир, Погребище) или окончились полной неудачей, или задержали лишь несколько ход событий. Эта армия не могла уже удержаться на таком сильном рубеже, как линия Днепра, и, тем более, на Буге и Днестре. А, между тем, понесшая огромные относительно потери Красная армия сохранила наступательный порыв и, что особенно знаменательно, немецкие сводки, по поводу крупных операций Восточном фронте, неизменно утверждали: «противник наступает в превосходящих силах и с преобладающей техникой»…

Тот размах, котором ознаменованы были события, победы и поражения на Востоке, не мог идти ни в какое сравнение с чрезвычайно замедленным темпом военных действий на Западе.

8 ноября 1942 года произошла англо-американская высадка в Алжире, а через 8 дней германские войска ген. Арнима[292] начинают высаживаться в Тунисе. Проходит 6 месяцев до очищения союзниками от немцев Туниса. Еще 3 месяца – до окончательной оккупации Сицилии. В ночь со 2 на 3 сентября 1943 года – итальянский король и маршал Бадоглио[293] свергают Муссолини, подписывают договор о капитуляции Италии, и в тот же день англо-американцы высаживаются в Калабрии. Через месяц после высадки союзники берут Неаполь, а через 9 месяцев Рим (5 июня 1944).

С лета 1943 года союзники, таким образом, стали прочной ногой на средиземноморских путях.

Нет сомнения, что, хотя резкий поворот в военных событиях на Востоке обозначился уже в начале 1943 года, но на темп их в дальнейшем серьезно повлияло падение Италии. Перед немецким командованием стала роковая необходимость замены своими стратегическими резервами вышедших из игры итальянских армий – в самой Италии, в Югославии, в Греции, в Албании – в странах, где не прекращались вооруженные восстания.

Нет также сомнений, что, несмотря на невероятное и для всех неожиданное развитие своей военной промышленности, переброшенной за Волгу, командованию Красной армии трудно было бы удовлетворить потребность войск. И в этом отношении очень большая помощь оказана была англо-американцами. По официальным советским сведениям, в Россию было доставлено снабжения и продовольствия за три года (с лета 1941 по лето 1944): из Англии – 1 115 000 тонн и из Америки – 8 500 000 тонн[294]. Несомненно также, что действия союзной авиации по разрушению промышленных центров и коммуникаций Германии отражались на положении всех фронтов… Но всего этого было, конечно, совершенно недостаточно в масштабе тотальной мировой войны, требовавшей не только взаимопомощи, но и предельного напряжения всех союзных сил.

И потому вопрос о «Втором фронте» не терял своей остроты. Впрочем, московское радио после Тегеранского свидания (ноябрь 1943 г.) смягчило свой резко-требовательный тон в отношении «Второго фронта», из чего нейтральная пресса вывела заключение, что вопрос этот разрешен окончательно. Действительно, на конференции Черчилль – Рузвельт – Сталин было постановлено, что англо-американцы начнут переправу через Ламанш в конце мая или в июне 1944 года, к какому времени должно быть подготовлено и общее наступление российских армий.

Когда-нибудь история в числе причин, поведших к поражению Германии, укажет и на роль немецкой пропаганды. Роль поистине изумительную. Никогда еще, вероятно, это оружие борьбы не наносило такого вреда собственной стране. Необыкновенное высокомерие «высшей расы» по отношению ко всем иным, признание своего «первородства» и права «водительства» над европейскими, по меньшей мере, народами, презрение к врагу и ложь – систематическая, рассчитанная то ли на самовнушение читателей и слушателей по методу Куэ[295], то ли на… круглых дураков. Все это усиливало опасения в странах нейтральных и возбуждало глухую вражду – в оккупированных; отталкивало многих из тех даже, которые готовы были поверить в идиллические перспективы «Нового порядка»; наконец, подорвало совершенно доверие к немецким сообщениям вообще.

Не иначе и не лучше обстояло дело с военными сводками. Однако, то безудержное самовосхваление и безграничное презрение к Красной армии, ее командованию, и к русскому солдату, которые составляли лейтмотив сводок и официальных комментариев в 1941–1942 годах, впоследствии изменились. Вместе с тем, с зимы 1942–1943 года немецкий военный лексикон обогатился новыми определениями, как-то: «подвижная оборона», «эластичная стратегия», «отрыв от неприятеля», и «пространство – как оружие» – определения, маскировавшие одно старое и вполне определённое понятие – ОТСТУПЛЕНИЕ.

Великий исход немецких армий из России – событие столь огромной важности – естественно, потребовало разъяснений со стороны немецкого командования, для успокоения умов в своей стране, для «вразумления» общественного мнения мира… Вероятно, многие немцы понимали уже тогда, в 1943 году, что гитлеровская стратегия, преследующая преимущественно политические и экономические цели – сохранить престиж в подъярёмных странах и использовать их средства – обречена. Что при создавшейся обстановке упорное цепляние за промежуточные рубежи, «отрыв» под постоянными ударами противника, изматывающий и обескровливающий – гибельны. Что только широкое решение – отойти на линию, например, Неман – Буг и Карпаты – давало ещё некоторую надежду на стабилизацию фронта… Но в немецкой печати такие вопросы, конечно, не подымались. Когда германские армии были отброшены за Днепр, официальные комментаторы утешали: «советское командование оказалось не в состоянии осуществить свой широко задуманный план – окружить и разбить германские армии между Донцом и Днепром… Германское командование сохраняет полную инициативу… совершает отрыв от неприятеля на заранее намеченные позиции, бережет свои силы и ослабляет противника» (ген. Дитмар). Но после Прута и Сорота пропаганда не скрывала уже серьёзности положения и призывала народ «напрячь все силы в борьбе за своё существование и не терять веру в окончательную победу».

Особенно ревностно выполняла данные ей задачи пропаганда на русском языке. Извращая факты, составляя благоприятные во что бы то ни стало оценки и бодрящие прогнозы, разбивавшиеся в прах на другой же день. Я приведу лишь две цитаты для характеристики словоблудия, кругозора и усердия рептильных стратегов.

В конце января 1944 года, когда красные армии были далеко западнее Днепра и начиналось то решительное наступление, которое отбросило немцев к Нарве и к Яссам, парижская рептилия (Пятницкий) писала: «Ничего! Возможно наступление больших сюрпризов, виду несомненного истощения людских ресурсов СССР, благодаря искусной тактике изматывания (немцами) красных армий и ловкому использованию восточных пространств, поставленных на службу германской стратегии… в связи с бесталанной советской стратегией, ведущей к неминуемому краху»… В общем же «Восточный фронт в глазах германского командования превратился во фронт второстепенный… Положение там, несмотря на территориальные успехи красных, содействует общим планам германского командования» …

А берлинская рептилия (Деспотули), запутавшись в стратегических измышлениях, прямо-таки заявила: «На Востоке не приходится говорить о «победах» и «поражениях». Там все операции отличаются эластичностью (!) и состоят в чередовании местных наступлений отходных маневров и контр-ударов».

Все рекорды словоблудия, однако, побил пресловутый лейтенант Дорио[296]. Который на огромном парижском митинге заявил:

– Отступают? Ну да! Но для чего отступают? Только для того, чтобы приобресть разбег для будущего наступления.

Между прочим, господин Дорио выражал свои чувства к России особенно красочно[297]: «Мы имеем дело, – говорил он, – с племенем, естественная жестокость которого усугубляется ещё зверской, животной доктриной… Когда видишь на деле эти азиатские орды, то может возникнуть одно лишь решение: полное их уничтожение».

Но и это обстоятельство не изменило почтительного отношения к Дорио жеребковской клики…

Как бы то ни было, никакие ухищрения не могли умалить значение того факта, что Красная армия дерётся с некоторых пор искусно, а русский солдат самоотверженно. Одним численным превосходством объяснить успехи Красной армии было нельзя. В наших глазах это явление имело объяснение простое и естественное:

Испокон века русский человек был смышлён, талантлив и нутром любил свою родину. Испокон века русский солдат был безмерно вынослив и самоотверженно храбр. Эти свойства – человеческие и воинские – не смогли заглушить в нём 25 советских лет – подавления мысли и совести, колхозного рабства, стахановского изнурения и подмены национального самосознания интернациональный догмой. И когда стало очевидным для всех, что идет нашествие и завоевание, а не освобождение, что предвидится только замена одного ярма другим, народ, отложив расчёты с коммунизмом до более подходящего времени, поднялся за Русскую Землю так, как подымались его предки во времена нашествий шведского, польского и наполеоновского.

В 1939 году Сталин говорил: «особенность Красной армии состоит в духе интернационализма, в чувствах интернационализма, пронизывающих нашу Красную армию. И именно потому, что наша Красная армия воспитывается в духе интернационализма, она является армией мировой революции»…

А с 1942 года Сталин заговорил о «священном долге защиты своей Родины»…

Личина правящих менялось не раз и будет меняться. Лицемерие их не знает никаких моральных сдержек. Но «разум истории» свидетельствует непреложно: под знаком прошли бесславная финляндская компания и разгром немцами Красной армии на путях к Москве; под лозунгом произошел разгром германских армий!

Этот несомненный подъем народный встречен был со злобой и надругательством эмигрантским пораженческим сектором, приявшим немецкое «водительство». Мне не хотелось бы перебирать вновь эту пораженческую труху. Но, ведь, такого рода пресса, облыжно говорившая от имени русской иммиграции вообще, монопольно в течение ряда лет отравлявшая русское разъяснение, попадала и в оккупированные русские области, и в руки русских солдат-красноармейцев, вызывая надругательством над их подвигом чувство глубокой обиды и возмущения. Они не знали и не знают, что в массе своей русская эмиграция горячо и радостного воспринимала победы их над немецким завоевателем.

Вот в каком тоне писали рептилии.

В «Новом слове» Е. Тарусский[298]:

«Общие причины сопротивления Красной армии установлены единодушно и никаких споров не вызывают. Главные – обман и террор. Красный боец в бою превращается в автомата… Бойцы роботы… У Красной армии и её политического каркаса психологического перелома быть не может (под «психологическим переломом» Тарусский разумел «капитуляцию или разложение»), потому что такой перелом может наступить только у одухотворённого организма, а она таким не является… У этой армии нет психологии». И потому «немцами намечается ряд районов, в которых должны разыграться новые грандиозные истребительные битвы».

Таким образом, уничижительные взгляды Геббельса на русский народ и русского солдата усвоили вполне и проводили в своих писаниях неукоснительно люди, присвоившие себе титул «русского патриота и националиста».

Но вот в июне 1943 года в немецкой газете «Национал Цайтунг» появилась статья неожиданного содержания:

«Все на родине были ослеплены опубликованными сведениями (после побед летом и осенью 1941. Авт.). Даже мы, солдаты, видели себя уже в ближайшем будущем в Петербурге, Москве и Тифлисе… Только много позже мы поняли, что победа на Востоке не явится результатом пройденных километров или уничтоженного военного снаряжения, но что мы можем одолеть это пространство только совместно с русскими людьми, но ни в коем случае не сможем его покорить».

«Ранним летом 1942 года снова зазвучали победные трубы с Востока. Севастополь, Ростов, Кавказ, Сталинград… Родина ликовала, но мы, солдаты фронта, уже тогда понимали, что дело больше не в городах, но в русском человеке. Летом первого года они приходили к нам миллионами, теперь же количество пленных держалось в рамках, никак не соответствующих захваченному пространству. Всюду, где мы сходились с врагом, мы встречали ожесточенное сопротивление, а у командования – фанатическую волю к борьбе. Сталин сумел разбудить глубоко заложенное в душе населения национальное чувство и мобилизовать его на «отечественную войну». Затем советская пропаганда использовала некоторые трудности, пережитые нами, когда пришлось иметь дело с наплывом миллионов пленных при недостатке оборудованных лагерей в 1941 году… Таким образом, в результате боев второго летнего похода советская армия не понесла решительного поражения».

Неожиданно немцы нашли и «душу» у русского человека.

«Как чужда и непонятна была для нас эта страна два года тому назад. Как мало мы знали тогда русского человека. Только когда население стало нам доверять, мы увидели под застывшей маской под-советского человека тонко чувствующего впечатлительного русского, который, вопреки всем прежним формам принуждения, остался неизменной составной частью данных ему природой восточных просторов»…

Был ли этот пассаж, находившийся в полном противоречии со всем направлением немецкой пропаганды, результатом ведомственного недосмотра или запоздалым покаянием? Ни то, ни другое! Ни политика Восточного министерства, ни жестокая практика оккупационных властей и гестапо на захваченных территориях, ни общий тон прессы, предназначенный для «внутреннего употребления» – враждебный и поносительный в отношении русского народа – не изменились нисколько. Как видно из дальнейшего содержания приведенной статьи, ее высказывания были лишь «новым оружием», новым средством для сокрытия целей борьбы, для вербовки «пушечного мяса». Ибо с этих пор начался массовый набор среди русских военнопленных для пополнения германской армии. И немецкая пресса, и приказная литература принялись расточать похвалы российским формированиям, их храбрости, «вере и верности».

Нужно заметить, что средство это не ново, как это принято думать. Еще в 1919 году организатор Красной армии, Троцкий, указывая на необходимость привлечения в армию старых кадровых офицеров, говорил:

«Мы отлично знаем, что огромное большинство кадровых офицеров не изжило и не изживёт никогда старой психологии. Но мы плюём на психологию. В нашем строительстве армии они – только материал. Когда у нас будет достаточно своих красных командиров, мы выбросим кадровых офицеров, как паровоз выбрасывает отработавший пар. Выбросим или раздавим! Пока же мы заставляем их служить – террором, страхом, безвыходностью положения, выгодой, доверием. Да, да – даже доверием. Многие этого не понимают – какая мягкая соломка для готовых упасть – доверие».

Ученики – достойные учителя. И не в одном только этом: ведь Троцкий на 20 лет раньше немцев додумался до восстановления кровавого средневекового института – заложников.

Какое же на самом деле взаимоотношение между советской властью и народным подъемом?

Когда появились все эти советские декреты – о закрытии Коминтерна, об учреждении патриаршества, о введении чинов, орденов – имени исторических и народных героев, о «Славянском конгрессе», собранном в Москве, и т. д., у многих людей за границей, а может быть, и в подсоветской России, создалось впечатление, что коммунизм эволюционирует, перерождаясь в русский национализм. Впечатление – ошибочное. Ни в одной из основных догм своего учения – будь то предоставление народу элементарных свобод, раскрепощение сельского и фабричного труда, допущение наряду с управляемой государственной экономикой частной инициативы в народном хозяйстве, наконец, безсудная, бездушная и кровавая практика НКВД – большевизм не сделал ни малейшей уступки народным чаяниям. Изменились лишь вывески над старыми постройками. Символически – Литвинов[299] и Богомолов[300] одели фрак, вместо косоворотки. Пробольшевики могут сказать, что не время вводить коренные изменения в годы тяжкой войны и расстройства народной жизни… Но, во-первых, многое, при добром желании, можно бы сделать теперь же, а во-вторых, советская власть не постеснялась же в разгар войны выдать бронзовые векселя, объявив смехотворный декрет о предоставлении всем своим «союзным» Туркменстанским, Таджикстанским и прочим республикам права на собственную армию и международное представительство… Декрет этот, рассчитанный главным образом на заполнение нового «Версаля» десятками лишних советских голосов, вызвал за границей где – стыдливое недоумение, где – злую иронию.

Но приведенные выше акты, ничем не связывающие советскую власть, без сомнения сослужили ей большую службу. Внутри страны они создали некоторую отдушину для затуманенного, но никогда не угасавшего патриотизма народа, который вовсе не склонен был жертвовать жизнью за власть, за советский строй и за всемирную революцию. И вернули войне в глазах народа истинный ее смысл – войны отечественной. Вовне они внесли некоторое успокоение в те круги, которые с тревогой наблюдали за возрастающей силой и влиянием в международных сношениях советской власти, предвидя неизбежность третьей мировой войны… Успокоение – напрасное. Ибо, по мере развития военных успехов России, закамуфлированная временно коммунистическая пропаганда – за ее пределами – в странах союзных и оккупированных начинает подымать голову и мутить народы. Пропаганда, ведомая непосредственно советской властью или ею поддерживаемая. Все яснее и яснее становится стремление ее, пользуясь мировым хаосом, на развалинах пан-германизма создать почву, благоприятную для пан-коммунизма…

Об этом – речь впереди. Возвращаясь к внутрироссийской действительности, напомню эпизод, имевший место в 1920 году, во время неудачной войны с Польшей, когда по предложению Троцкого, разошедшегося в этом вопросе с партией, раздался призыв ген. Брусилова к патриотическому чувству русского офицерства. Но лишь только опасность миновала, над этим чувством поиздевались. «Сменовеховский российский момент, – говорил об этом эпизоде на партийной конференции идеолог коммунизма Бухарин, – в свое время служил мостиком для «примирения» с советской властью части саботировавшей ее буржуазной интеллигенции. Сменовеховцы считали положительным фактором, – смеялся Бухарин, – то, что большевики «собирали Россию» на манер Ивана Калиты. Теперь эта стадия миновала и с «национализмом» надо покончить».

Так же ли будет теперь? Вряд ли. Тогда – это был лишь эпизод – кратковременный и охватывающий только один класс, обреченный на истребление. Теперь размах национального «допинга» несравненно глубже и шире; проникновение его длительное и всенародное. И с результатами его придется весьма и весьма считаться советской власти… когда наступят сроки.

Но, независимо от побуждений, которыми руководствовалась эта власть, вынужденные ее уступки народу сами по себе объективно имеют положительную ценность. В самом деле, что лучше: внушать красноармейцу словами воинского устава, что «Красная армия есть армия мирового пролетариата» и что цель ее – «борьба за мировую революцию» или заставлять его видеть свой долг в защите родины? Что лучше: ордена Ленина, Красного Знамени и проч. и клички из телеграфного кода для командного состава, сводящие родословную армии к роковому «октябрю», или нормальные чины и отличия и ордена Суворова, Кутузова, устанавливающие преемственность с русской историей и со старой армией? Что лучше: когда закрывают церкви и заточают епископат, или когда восстанавливают патриаршество? Что лучше: чтобы по волнам эфира разносился ежечасно, как было раньше, угрожающий и опошленный призыв «пролетарии всех стран соединяйтесь», или слышать нынешний неизменный рефрен всех победных реляций: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей родины».

Советская власть посеяла семена для своих потребностей. А кто будет собирать урожай – далеко еще не ясно.

Но, помимо советских «декретов», много, много других явлений принесла нам суровая русская действительность, заставляющих двоиться чувство и сжиматься сердце…

Поражение принесло неисчислимые бедствия русскому народу. Пришла победа. Немецкая волна хлынула обратно. Начались суровые расправы гестапо в оставляемых населенных пунктах со всеми заподозренными в нерасположении к немецкой власти.

Бесконечно рос синодик безвинно убиенных.

Вместе с исходом немцев потекла волна русского населения с востока на запад, гонимая, с одной стороны, страхом перед большевистской расправой, с другой – приказами немецкого начальства. Из этой людской массы судьба тысяч людей, как я уже отмечал, лежит на совести русской прессы, печатавшей фамилии и высказывания людей, недовольных советским режимом, и фотографировавшей «умилительные» сценки, нередко случайные и трюкованные, братания с немцами… А сколько было среди «названных» – ни в чем не повинных! И куда их гнали немцы – разорённых, нищих, бросивших свой скарб? На голод, на каторжный труд, в концентрационные лагеря, в братские могилы!..

Немецкая пресса злорадствовала. В газете «Паризер Цайтунг» можно было прочесть такие строки: «То, что большевики по немецкому плану должны выиграть, является пустыней. Кровавого цвета догорающие факелы многочисленных пожаров в темноте ночи служат живыми свидетелями этого среди умирающей земли. Врагу – пустыня!»

Этого ни забыть, ни простить нельзя.

Только там, где под ударами Красной армии немецкое отступление было особенно стремительным, могли уцелеть русские города и сёла.

Но вот пришла Красная армия. А вслед за армией шли отряды «энкаведистов»… Начинались кровавые расправы со всеми, уличенными в сотрудничестве или заподозренными в расположении к немцам. По оговору соседей, по газетной заметке, без суда и разбирательства бытовых отношений, вынуждавших то или иное соприкосновение с немцами, не раз, вероятно, без всякой вины, людей убивали, увозили на тяжелые работы или зачисляли в штрафные батальоны – части полуобреченные.

Бесконечно рос синодик безвинно замученных.

Под впечатлением этой новой Голгофы русского народа, в очередном послании Добровольцам я писал:

Вздыблена, взвихрена наша бедная Россия. Рушатся каторжным трудом воздвигнутые заводы-гиганты. Горят полымем наши города и сёла. Гибнет русское добро от чужой и своей руки. И на бездушном снимке чужеземного журнала можно увидеть бесконечное поле, усеянное сплошь горящими скирдами хлеба – прообраз великого российского погрома и небывалого еще разорения…

Гибнут без конца и русские люди. Гибнут в кровавых боях, в братоубийственных стычках и в темных застенках. Гибнут от холода, голода и труда непосильного, мрут без ухода от ран и болезней в своих и чужих лагерях. Гибнут тысячами и тысячами в дьявольском переплете меняющихся режимов – в переходящих из рук в руки городах, на запруженных мятущимся, обезумевшим людом путях великого исхода…

Нет конца русским страданиям, нет меры русской скорби!

И при таких невероятных условиях народ русский находит силы – жить, работать и.… побеждать.

Ибо дух народный жив! Его не угасить никому и ничем!

В течение войны на Востоке наблюдалось явление, до сих пор в истории международных войн небывалое[301]. Германское командование для пополнения своих рядов обратилось к формированию частей из захваченных пленных, а также из населения оккупированных областей России. Возможность столь рискованного опыта явилась, конечно, результатом отрыва народа от власти, извратившего у многих самые ясные основы национального самосознания.

Сведения о первых формированиях этого рода встречались в печати редко. Известно, что первые отряды таких «добровольцев» появились на петроградском фронте, другие дрались против партизан в Белоруссии, на Украине, в Крыму, а батальон, составленный из «туркестанцев» (?), разделил участь 6‐й герм. армии в Царицыне.

Верные своей политике расчленения во всех решительно областях управления и командования, немцы создавали части, совершенно обособленные, вне всякой организационной связи, из русских племён и российских народностей: русские, белорусы, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы, казаки (!!), туркестанцы (?), татары, «бессарабцы». Замечательно, что так именно в перечне «народностей» классифицировала казаков парижская рептилия: «Мы – русские националисты, – писал лейтер Жеребков, – приветствуем националистов Азербайджана, Грузии… татар, казаков, украинцев и т. д.». Увы! Все эти украинские, белорусские, кавказские и проч. Leitstelle[302] отказались пожать протянутую им Жеребковым руку. Даже Казаxenleitstelle ответила недвусмысленно:

– Дружба вместе, а табачок врозь!

…Подобно тому, как впоследствии остался без отклика и призыв ген. Власова к единению и всемилостивейше дарованное им российским народам «самоопределение, вплоть до отделения» … после свержения большевизма.

«Добровольцы» одеты были в немецкую форму, с нарукавными знаками, сообразно «национальности». Для моральной обработки их созданы были периодические издания на разных языках, разных направлений, но одинаково штампованной немецкой мысли. Побывавший в Берлине русский «доброволец» рассказывал, что там в одном большом здании помещается чуть ли не десяток редакций. Причём из одного этажа этого «ноева ковчега» раздаются призывы к братскому единению, а из других этажей – вопли о «вековом притеснении» их обитателей Россией. Именно – Россией.

В конце 1942 года появились сведения о формировании РОА – «Русской Освободительной Армии» и о возникновении «Русского Комитета», представляющего собою «Русское Освободительное Движение» (РОД). Во главе комитета стал попавший в плен командующий одной из советских армий, ген. Власов. Ему же газетные заметки приписывали возглавление РОА.

Вскоре получило распространение обращение ген. Власова и «Русского Комитета» – «к бойцам и командиром Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза». А в конце июля 1943 года в Париже, на большом собрании состоялось выступление начальника штаба ген. Власова и секретаря Комитета – ген. Малышкина[303].

Обстановка во многом, но далеко не во всем разъяснилась. Прежде всего стало ясным, что . Сам ген. Малышкин заявил, что «армии, как таковой, то есть – с русским командованием, русским военным центром и т. д. – нет». Что, «к сожалению, этот вопрос задерживается – не на пользу ни для нашей национальной цели, ни для германских целей»… Действительно, как нам известно было и раньше, российские формирования сводились в отряды не свыше батальона, иногда полка, и включались в состав немецких полков. В административном отношении ими ведал в каждой армии особый немецкий генерал, а общим «командиром Добровольческих войск» состоял ген. Кёстринг[304]. Эти лица ведали формированием и распределением т. н. «добровольческих» войск, а в служебном и боевом отношении они входили всецело в состав немецких частей. В начале 1944 года, в частях мне известных, штабы полков в сокращённом составе оставлены были не у дел, батальоны включены в состав немецких полков, должности командиров батальона и рот замещены немецкими офицерами.

Таким образом, штаб ген. Власова не имел никакой власти над русскими частями. В его ведении находились только курсы пропагандистов, офицерские и унтер-офицерские школы под немецким контролем, и противо-большевистская и про-немецкая пропаганда путём выпуска нескольких весьма посредственных газеток и листовок. Такое положение русских отрядов, по словам ген. Малышкина, привело чинов их «в скептическое настроение», «у них появилось сомнение»… Действительно, среди русских частей пошли даже слухи, что ген. Власов арестован немцами и убит, а пропагандный листок его «движения» опровергал эти слухи в форме довольно наивной: ген. Власов, мол, жив и здоров, но – где находится и что делает – сказать нельзя, во избежание покушений со стороны советской власти…

Так или иначе, но ген. Власов, «Русский Комитет» и «Русское Освободительное Движение», независимо от их воли и намерений, стали орудием немецкой пропаганды и идеологическим прикрытием для вербовки немцами русского «пушечного мяса».

Мы не наблюдали никакого развития «Русского Освободительного Движения». Но участники его и возглавители утверждали, что их идеи «получили всеобщее распространение», что на этих идеях «объединяются миллионы людей как по ту, так и по эту сторону фронта» и что «РОД и РОА становятся грозной силой, перед которой трепещут Советы».

«До сих пор, – писал официоз «Движения», – объединению народа вокруг большевиков способствовал тот факт, что ни один из их противников не выдвинул прогрессивных народных идей. Белое движение было безыдейным и несло с собой реставрацию ненавистных народу форм правления, восстановление власти помещика и капиталиста». Сила же данного движения «заключается в народности его идей».

Какое же новое слово вещает РОД?

В упомянутом выше воззвании РОДа «в основу создания Новой России ставится»:

1). Ликвидация принудительного труда.

2). Ликвидация колхозов.

3). Передача земли трудовому крестьянину в собственность.

4). Восстановление торговли, ремесленных и других предприятий на основе частной инициативы.

5). Интеллигенции – свободный труд творений.

6). Обеспечение социальной справедливости.

7). Право трудящихся на образование.

8). Обеспечение старости.

9). Уничтожение террора.

10). Свобода печати, совести, слова, собраний.

11). Освобождение узников – врагов большевизма.

12). Восстановление городов, сел, заводов и фабрик.

13). Отказ от платежа по займам и договорам правительства Сталина.

Нам понятно, что люди, в течение более чем двух десятков лет находившиеся под гипнозом большевистского трактования истории гражданской войны и эмигрантских течений, не могли иметь правильного о них понятия. Но, выйдя на свободу, они могли, казалось, расширить свой кругозор. Тогда не получилось бы искажённой оценки Белого движения, тогда стало бы ясным, что «установки» РОДа вовсе не новы, так как повторялись в десятках деклараций эмигрантских организаций – только более широко и радикально. Не ново было и ещё одно заявление – неприкрытое разбазаривание России – предоставление всем народностям права самоопределения, вплоть до отделения… Ибо формула эта в отношении «союзных республик» имеется в советской конституции 1936 года, в качестве декоративного ее украшения. РОД применил её, судя по заявлению ген. Малышкина, «в целях собирания всех антибольшевистских сил под знаменем Русского Освободительного Движения».

Никакого, однако, «собирания» не вышло. Прежде всего потому, что не позволила немецкая власть, ограничившая словесную деятельность «Движения» одним только кругом умозрительных понятий – связанных с Великороссией.

Так прошел год. И в октябре 1943 года мы услышали совершенно неожиданно новое заявление РОДа («Доброволец» № 46, передовая):

«Никто не вправе предрешать судьбу народа, кроме него самого. Никто из нас не возьмет на себя смелость выступать от имени народа с какой-то будущей программой, пока сам народ находится еще в тисках большевизма. Такое выступление было бы беспочвенным и безответственным… Требования конкретной политической программы имеют в основном два источника: они идут либо от прямых провокаторов… чтобы посеять рознь между немцами и русскими, либо от безнадежных болтунов, собирающихся делить шкуру неубитого медведя и не видящих, что прежде, чем говорить о том, что будет через 10 лет, надо подумать, что надо делать сегодня».

Объяснение такому полному «непредрешенству» находим в том же заявлении:

«Россия – в опасности! Важнее всяких политических программ для нас сейчас – реальная направляющая сила. Сила – освобождающая порабощенных и ведущая в бой уже свободных».

Этой немецкой силе и был посвящён весь пафос «Русского Освободительного Движения». Во всех речах и декларациях на сотнях страниц пропагандных листков изо дня в день повторялись известные перепевы:

«Идея равноправного, обоюдо-выгодного сотрудничества двух великих народов растет и крепнет… Я зову русский народ на путь сотрудничества и вечной дружбы с великим германским народом» (Власов)… «Германия ведёт войну не против Русского народа и его Родины, а лишь против большевизма. Она не посягает на жизненное пространство русского народа и его национально-политическую свободу» (Комитет)… «Мы связали себя с Германией неразрывными узами боевой дружбы. Немецкий народ возглавляет нашу общую борьбу» («Доброволец»)… «Мы не можем преуменьшать первенство и большую жертвенность, которую несет германский народ в борьбе с большевизмом и то величайшее значение, которое имеет в этой борьбе роль и фигура вождя народа, Адольфа Гитлера… Победа Германии – наша победа» (ген. Малышкин)… А вот и совсем уже странное заявление официоза «Движения», именующего себя национальным: «Превыше национального смысла этой войны (!!) – узы, связывающие немецких и русских бойцов» («Доброволец»).

Но, исповедуя такое безоглядное сотрудничество с Германией, руководители РОДа и вдохновители РОА все же выгодно отличались от пораженческого сектора русской эмиграции в одном отношении: у них не было презрения к своему народу и своей армии; после 25 лет советской тюрьмы, выйдя на волю, они оказались, однако, чужды той рабьей психологии, которую взрастило в себе пораженчество на воле; они решили – на словах, по крайней мере, «идти хоть с чертом», но не «какой угодно ценой»…

Мы слышали не раз их заявления: «Никогда Россия рабской страной не была, она никогда не была колонией и не будет… Россию завоевать невозможно… Россия может быть побеждена только Россией (Малышкин)… «После совместной победы задачи построения Новой России мы будем разрешать уже только своими силами так, как захочет этого великий народ, русский» (Давиденко) … «Мы ни одного клочка своей земли не продали» (Власов). И т. д.

Представляется, однако, совершенно необъяснимым – откуда черпали эти люди веру в крестоносность и незаинтересованность немецкого нашествия, вопреки самым вопиющим фактам из области отношений немцев к стране нашей и народу, вопреки собственного опыта как в период концентрационных лагерей, так и своего «добровольчества», направляемого ведомством Геббельса, опекаемого недреманным оком гестапо.

Эта двойственность эмоций представителей РОДа у некоторых вызывала даже сомнение: является ли такое слепое сотрудничество с германской силой результатом их искреннего убеждения или заблуждения, или же оно служит лишь прикрытием в целях создания русской вооруженной силы… для других надобностей? Как оказалось впоследствии, руководители «Русского Освободительного Движения» до конца служили немцам.

Одновременно и наряду с «обще-русскими» или, вернее, «велико-российскими» формированиями, находившимися под влиянием «Русского Освободительного Движения», начались формирования среди «народа» доселе неизвестной страны – «Казакии». В «казачьей» литературе образовалось несколько течений – с большей или меньшей тенденцией отрыва от России. Крайним было так называемое КНД или «Казачье Национальное Движение», обосновавшее свой центр в Праге и возглавляемое в годы оккупации неким В. Глазковым. За 20 лет своего существования оно переменило трех хозяев: разведочное бюро польского штаба, потом ГПУ и, наконец, с началом германо-советской войны «предоставило себя в руки вождя Великогермании». В состав этой организации вошел «Всеказачий союз в Сербии» и примкнуло к нему «Национально Запорозьке Товарищество» на Украине. Задачей своей эти «товарищества» поставили организацию казачьих кадров для борьбы в рядах немцев против России.

В Праге, с милостивого разрешения оккупационных властей, КНД издавала газету «Казачий вестник», в которой лица, подписывающиеся званиями «доктор», «инженер», «профессор», и другие нечиновные авторы давали читателю сведения о стране «Казакии», о «Казачьем народе» и его чаяниях. Оказывается, казаки – не русского и не славянского происхождения, а по одним «научным исследованиям» – «готского», а по другим, не менее научным – «готско-черкасского» (?!), «почему и стоят ближе к германскому миру»… Нельзя отрицать вхождение в первоначальные казачьи государства элементов соседних народов, но отожествление казаков с народностями украинской или великороссийской противоречит историческим данным… «Казаки не желают быть ни в лоне России или СССР, ни в лоне Украины»… «Казачество не только в исторически-бытовом и идеологическом отношении совершенно разнится от русского народа, но и в этническом. Оно образовалось путём смешения с народностями, жившими на территории древней Казакии (?!). А в культурном отношении оно выше русского народа, так как подверглось влиянию Византийской, Арабской, Греко-римской культуры, благодаря своему географическому положению на естественном торговом пути Европы с Индией и далёким Востоком» … «Казаки сражаются за освобождение своей казачьей родины, за создание Казакии. Вопрос же России их не касается» …

Но довольно! Не стоит углубляться в эту литературу – не то «Сатирикон»[305], не то «Записки сумасшедшего» – оплачиваются, тем не менее, ведомством Геббельса.

Анонимные представители «донских, кубанских, терских и уральских казаков-националистов», под водительством неофициального лейтора, ген. Абрамова рассылали призыв из Болгарии, приглашая всех казаков «встать как один человек в ряды борющихся»…

Большая численная группа казаков во Франции находилась под административным воздействием лейтора Жеребкова и под духовным влиянием ген. Краснова. Символически это выразилось в двух многолетиях, провозглашенных на торжественных молебнах в день общеказачьего праздника, по требованию жеребковского управления. Осенью 1942 года: «Освободителю казачьих земель от безбожной и богоборческой власти, верховному вождю германской победоносной армии, фюреру Адольфу Гитлеру»… И в 1943 году, когда «освободитель» был уже за Днепром, многолетие провозглашалось «атаману, воину Петру», т. е. ген. Краснову.

Меньшее численно «Обще-казачье объединение в Германии» имело больший вес, благодаря тому, что им руководил непосредственно ген. Краснов. И потому «бюллетени» и «информации» этого объединения считались официозными. Кроме осведомительной и пропагандой деятельности, объединение вело борьбу с конкурирующими казачьими организациями. Между ними происходил иногда обмен любезностей такого рода… Берлинские казаки в своей «Информации» писали про пражских: «Их стремления – результат их продажности»… Пражские – в своем «Казачьем вестнике» – изысканным стилем, с явными признаками «греко-римской культуры», жаловались на берлинских, осмелившихся «такими словами характеризовать казачье-национальную работу в своей , под названием «Информация»…

Сам ген. Краснов не производил себя и присных ни от вестготов, ни от остготов и не говорил о «национальной» самобытности казачества. Но проводил неукоснительно идею бытовой и государственной обособленности казачьих «государств». Чаще всего в беллетристической форме:

– Два раза казак не присягает, – говорит красновский герой. – Как присягнули мы в июле 1942 года на соборной площади в Новочеркасске Вождю Новой Европы, Адольфу Гитлеру, так с ним и пойдём. До победы, до конца!..

– И будет опять Всевеликое войско Донское, будет Вольная Кубань и Терек, а при немецком правительстве будет наш казачий «кош» для связи с немцами. Безобидно будет!

– А Россия?

– Где она – Россия? Когда будет Россия – тогда и укажут нам – что и как. А мы своим войскам и своему слову не изменники.

В Берлине организован был «казачий театр», сооружена была даже «казачья церковь» – вероятно, для соответственных многолетий… Оттуда шли пламенные призывы Краснова, зовущие казаков вступать в ряды германской армии. «Нам не стыдно, а гордо, – писал Краснов, – идти в победоносную германскую, гитлеровскую, национал-социалистическую армию. Русское имя в ней нам нужно заслужить доблестью, дисциплиной и победами»…

Пользуясь своим служебным положением при немцах, ген. Краснов настойчиво добивался и добился некоторых особых преимуществ. Так, он составил «грамоту казакам», подписанную затем, 10 ноября 1943 года, начальником штаба германского верховного командования, ген. Кейтелем[306] и рейх-министром Восточных областей Розенбергом. В ней, после введения, в котором говорилось о том, что «старшие войска – Донское, Кубанское, Терское и Уральское жили в давние времена своей государственной жизнью и не были подвластны московскому государству», утверждались за казаками:

1). «Все права и преимущества служебные, которые имели (их) предки в прежние времена.

2). (Их) самобытность.

3). Неприкосновенность земельных угодий.

4). Если бы военные обстоятельства временно не допустили бы (казаков) на земли предков, то (германское правительство) устроит казачью жизнь на Востоке Европы под защитой фюрера, снабдив землёй и всем необходимым для (их) самобытности».

Я думаю, что даже полуграмотный казак понимал, что могут быть только два положения: победа Германии – и тогда в казачью мошну «за веру и верность», может быть, что-либо и перепадёт из… тридцати сребреников. Или же поражение Германии – и тогда «защита фюрера» звучала бы иронией.

После опубликования «грамоты» в особом обращении к казакам ген. Краснов дал оценку своему произведению:

«С каким волнением прочитает казак объявление германского правительства… Рука его подымется ко лбу и сотворит крестное знамение… Услышал Господь молитвы наши!.. Пришло удостоверение германской власти признанья казачьих заслуг перед миром»!..

Ген. Краснов добился и другого, чего не удалось добиться ген. Власову: немцы сформировали казачью дивизию, хотя и во главе с немецким генералом, сдобренную немецкими офицерами и кавалеристами, и с немцами – командирами полков, за исключением одного – 5‐го. Наконец, в апреле 1944 года «Командир Добровольческих войск» ген. Кёстринг отдал приказ об учреждении «Главного управления казачьих войск» – «для защиты казачьих прав». Председателем его был назначен ген. Краснов, а в числе трёх членов – кубанский атаман ген. Науменко[307]. Приказ гласил, что о времени начала работы Управления будет объявлено дополнительно. Ничего, однако, объявлено не было. Один только раз в казачьей газетке промелькнула заметка, в патетических тонах, о посещении ген. Науменко и другими членами Управления одного из казачьих батальонов. Причём автор заметки обмолвился, назвав приехавших представителями не казачества, а … Восточного министерства. Обмолвка, не лишённая основания, но запоздалая: «Восточное министерство» Розенберга было уже к тому времени расформировано… за потерей земель, подлежащих управлению…

Ген. Краснов вдохновлял, напутствовал казачьи полки и даже самолично приводил их к присяге. Скрестив руки на обнаженном клинке – рассказывает казачий листок – представители полков, вместе с полками, торжественно повторяли слова, произносимые ген. Красновым:

– Обещаю и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием в том, что буду Вождю Новой Европы и Германского народа, Адольфу Гитлеру верно служить и буду бороться с большевизмом, не щадя своей жизни до последней капли крови. В чём да поможет мне Господь Бог Всемогущий. Клянусь!

Ни России, ни даже «Казакии». Одна Великогермания…

Ген. Абрамов – сам донской казак – со слов ген. Татаркина, именующего себя донским атаманом и посетившего дивизию, говорит: «5‐й полк во всех отношениях, и в особенности в боевом, резко выделяется в лучшую сторону… Но, к сожалению, не уступает это место и в нарушении права собственности мирного населения, вызывая этим заслуженные кары начальника дивизии. Видимо, здесь сказывается кровь отцов, так как довольствие и снабжение дивизии поставлены прекрасно».

Этим казачьи «достижения» и окончились. Даже и Краснову не удалось добиться подлинного объединения казачества в немецких рядах. Ген. Абрамов, переставший вербовать народ в Щюцкор, и поставивший теперь ставку на красновские формирования, писал (10.3.1944): «Всякого рода «атаманы» – «походные», «самостийные», «казакийцы», «националисты» типа Пашки Полякова и комп. до настоящего времени пользовались исключительным вниманием в высоких берлинских сферах»…

Кроме того, в составе германских войск находилось много частей со смешанным общерусским составом, и казаки этих частей не могли разобраться – на чьем духовном попечении они состоят: Власова или Краснова. Недоумение их росло тем более, что получали они «литературу» из обоих источников. При этом один говорил о казачьей самостийности, другой – об общерусском единении и высмеивал самостийность.

А «третий» слушал и радовался.

Вся эта казачья «Вампука», может быть, и не заслуживала бы особого внимания, если бы при этой «панской драке» не трещали чубы у казаков… Не знаю, отдаёт ли себе отчёт казачья масса в том, что крикливая проповедь её вожаков – в самые трагические дни её бытия, может поставить в будущем во всякой России, каков бы ни был ее режим, вопрос о целесообразности сохранения в ней казачьего уклада?

Некоторые российские отряды, входящие в состав германской армии, начинали свою службу на германо-советском фронте, но большинство располагалось в тылу для борьбы против партизан. Партизанщина, охватившая огромные пространства немецкого тыла, в особенности в Белоруссии и на Украине, представляла явление многоликое, не укладывающееся в рамки двух противоположных оценок: огульно уничижительной, данной зарубежной пропагандной литературой, и славословием советского радио.

В состав партизанских отрядов входили: 1) партийные работники и служащие НКВД – как местные, скрывавшиеся, так и специально посылаемые красным штабом; 2) регулярные армейские части, перебрасываемые им в немецкий тыл; 3) партизаны из местного населения, побуждаемые к тому самыми разнообразными мотивами: бездомностью, бесшабашностью, враждою к немцам, страхом перед высылкой на каторжный труд в Германию и, без сомнения – патриотизмом; 4) прятавшиеся от немецкого учета красноармейцы и бежавшие из лагерей пленные; 5) наконец, перебежчики из российских отрядов немецкой службы.

В этом пестром калейдоскопе перемешаны были чекисты, уголовники, искатели приключений, люди, попавшие туда благодаря случаю, и люди, убежденные в правоте и пользе своего дела.

Возникали партизанские отряды самотеком, но Москва употребляла все усилия, чтобы использовать партизанщину как «организованный метод войны». Специально учрежденный штаб руководил действиями отрядов путем воздушным и по радио, давая задания, посылая руководителей и инспекторов, оружие и боевое снабжение.

Таким путем советское командование создало за фронтом значительную силу[308], иногда отряды в несколько тысяч человек, с пулеметами, артиллерией и новейшей техникой. Эти отряды разрушали пути сообщения, жгли или забирали немецкие склады, крушили поезда, нападали на мелкие гарнизоны. Словом, в той или другой степени дезорганизовали немецкие тылы, отвлекая для борьбы против себя значительные силы.

Партизанщина питалась, конечно, местными средствами. Но реквизиции, вынужденные железной необходимостью, обращались слишком часто в грабеж по прихоти. Отсутствие контроля, безнаказанность, ощущение смерти, висевшей постоянно над головой партизан – создали в них легкое отношение и к своей, и к чужой жизни. В лагере у партизан царил закон. Но закон джунглей. Отбирая иногда последнюю живность у крестьян, другой раз они щедро наделяли их своими излишками, отбитыми у немцев. Вообще, вопрос спорный – что ложилось более тяжелым бременем на население: реквизиции партизан или следовавшие за ними репрессии немцев.

Так или иначе, партизанщина стала грозой для немцев и бедствием для населения.

Отношение русских отрядов, состоявших на немецкой службе, к партизанам было весьма своеобразным. Не раз в промежутках между боями, когда они добросовестно уничтожали друг друга, в деревнях «нейтральной зоны» происходили мирные встречи. За ведром самогону, под сильным «градусом» противники обменивались «информацией», производили товарообмен немецкого табака на русский самогон и спорили до хрипоты на тему – какая сторона – предатели и какая – герои?

Результатом этих дискуссий были переходы из одного лагеря в другой; реже – партизан и довольно часто – их противников… Бывало, переходили к партизанам по несколько десятков человек; в одном случае, мне известном, подготовлялся переход целого батальона… Но один из «добровольцев» выдал, и дело сорвалось. Между прочим, я видел впоследствии выдавшего, которого немецкое начальство изъяло из роты и прикомандировало к штабу… Вид у него был подавленный… Около ста человек успело все-таки тогда перебежать, вместе с главарем, до прихода немецких частей. Немцы казнили двух-трех зачинщиков и, очевидно, во избежание скандала, не слишком углубляли расследование в отношении соумышленников…

Эти именно обстоятельства заставили немецкое командование перебросить почти все российские формирования с Восточного фронта на другие. Батальоны были приданы немецким дивизиям Западного и Итальянского фронтов, часть направлена в Грецию, а казачья дивизия переброшена в Югославию. На новых местах им предстояли как военные действия против англо-американцев, так и подавление национальных восстаний в оккупированных немцами странах.

Этот отрыв от родной почвы, затемнявший еще более основную цель – освобождение родины от большевиков, чужая и чуждая среда, в которую попали русские люди, произвели на них тягостное впечатление. Чтобы рассеять его, и ген. Власов, и ген. Краснов сочли необходимым обратиться к российским частям с воззваниями весьма трафаретного характера. Ген. Власов предостерегал, что «англичане постараются теперь соблазнить нас разными посулами и продать советам», и что на чужой территории «мы должны сохранить свои идеалы и честь». Ген. Краснов говорил: «Нам знать не дано, где будет окончательная победа Германии над коммунизмом: на берегах Атлантического океана, на Апеннинских горах, на Балканах, на далеком севере или в родных степях Придонья… Но где бы то ни было, мы, казаки, должны везде, где нам укажут, не щадя жизни своей, споспешествовать этой победе».

Немецкое командование зорко следило за настроением российских отрядов, обрамляя их своими войсками, усиливая прослойку немецких кадров, а в то же время приказная литература и общая печать превозносили «веру и верность» российских соратников, а начальство осчастливило их правом награждения немецкими орденами, вместо прежних побрякушек, установленных для «восточных отрядов»…

Невольно приходят на память цитированные мною раньше слова первоучителя немцев, Троцкого:

– Многие этого не понимают – какая мягкая соломка для готовых упасть – доверие!

Весной и летом 1944 года немецкое командование предприняло ряд новых широких формирований. Так, был объявлен призыв в Белоруссии всех мужчин рождения 1908–1917 и 1921–1924 годов «для создания народной самообороны»; в Прибалтике началась «добровольная» запись русской молодежи во вспомогательные немецкие части. Вряд ли немцы придавали этим формированиям серьезное военное значение, а не преследовали лишь цели учета и организованного увода всех способных носить оружие. Ибо волна Красной армии все надвигалась и надвигалась.

Что же представляли из себя «бойцы» так называемого «Русского Освободительного Движения»?

В тот французский городок, где я жил, осенью 1943 года поставлен был немцами русский батальон. В течение нескольких месяцев каждый день навещали меня соотечественники; иногда по 20–30 человек толпились у крыльца, вызывая подозрительное внимание у немецких офицеров, живших в соседнем доме и наблюдавших это паломничество. Говорили обо всем: о советском житье, о красноармейских порядках, о войне, об укладе жизни в чужих странах и, прежде всего, о судьбе самих посетителей. Была в ней одна общая черта, взращенная советской жизнью условиями плена – камуфляж. Еще перед сдачей все коммунисты и комсомольцы зарывали в окопе свои партийные и комсомольские билеты и регистрировались в качестве «беспартийных». Многие офицеры, боясь особых репрессий, срывали с себя знаки офицерского достоинства и отличия и заявляли себя «бойцами». Стало известным, что семьи «без вести пропавших» продолжают получать паек, а семьи пленных преследуются, и многие, попав в плен, зарегистрировались под чужой фамилией и вымышленным местом жительства. Когда вызывали «добровольцев»-казаков, записывались «казаками» и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши…

В толпе всегда мог оказаться доносчик, и потому вопросы, которые мне задавали, хотя и были часто весьма «деликатными», облекались в самые безобидные формы. В этом искусстве подсоветские люди весьма преуспели… Между нами происходили разговоры, вроде следующего:

– А далеко ли отсюда до испанской границы?

– Сто километров.

– И все лесом?

– Последняя треть пути безлесная.

– На границе французы?

– Нет, границу охраняют, и весьма бдительно, немцы.

Один только раз кто-то, не то по простоте, не то по умыслу, нарушил нейтральный тон наших бесед, задав мне вопрос:

– Скажите, господин генерал, почему вы не идете на службу к немцам? Ведь вот, ген. Краснов…

– Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин служил и служит только России. Иностранному государству не служил и служить не будет.

Я видел, как одернули спрашивавшего. Кто-то пробасил – «Ясно!». И никаких разъяснений не потребовалось.

Не было ни одной группы посетителей, не проходило ни одного дня, чтобы мне не задавали с нескрываемой скорбью сакраментальный вопрос:

– Как вы думаете, вернемся мы когда-нибудь в Россию?

Раз кто-то весело перебил:

– Вернемся! И вас, господин генерал, повезем с собою!

– Ну нет, этому не бывать. Вот я, быть может, повезу вас с собою, это более вероятно…

Кто-то крикнул: «Правильно!». И опять разъяснений не потребовалось.

Видно было, что никто уже не верит в победу немцев. И у меня перед большой картой, на которой линия фронта неизменно и быстро продвигалась на запад, толпились люди, испытывавшие, видимо, двойное чувство: подсознательной гордости своей родиной и своей армией и… страха за свою судьбу.

Приходили ко мне и малыми группами сжившихся между собой друзей, и тогда разговор терял свой условный характер и становился совершенно откровенным и доверительным. Приходили старики – участники Белого движения, которые ни в чем не изменились за 25 лет большевистского режима… Приходило много молодежи – мало по-настоящему образованной, с превратными понятиями, но развитой больше, чем было в наше время, любознательной и ищущей. Они не скрывали от меня, что состояли в комсомоле; но, видимо, при столкновении с внешним миром глаза их открылись, и коммунистическая труха легко спадала с них. Большинство уверяло, что поступили в комсомол только потому, что иначе «не было никакого хода в жизни».

Приходили разновременно и два коммуниста. Один – офицер – пытался даже доказывать коммунистические «истины», явно зазубренные из краткого конспекта истории партии, и похвалялся советской «счастливой жизнью». И, уличенный в неправде, соглашался, что «пока ее нет, но будет»… Другой коммунист, более скромный, нерешительно оправдывался в своей принадлежности к партии.

Я спросил:

– Скажите, чем объяснить такое обстоятельство: вам известно, что если бы немцы узнали, что вы коммунист, вас бы немедленно расстреляли. А вы не боитесь сознаться в этом.

Молчит.

– Ну тогда я за вас отвечу. Перед своими советскими вы не откроетесь, потому что 25 лет вас воспитывали в атмосфере доносов, провокаций, предательства. А я, вы знаете, хоть и враг большевизма, но немцам вас не выдам. В этом глубокая разница психологий вашей – красной и нашей – белой.

Из длительного общения с соотечественниками в немецких мундирах я вынес совершенно определенное впечатление, что никакого пафоса борьбы и русско-германского сотрудничества среди них – в огромном большинстве, по крайней мере, нет и в помине. Просто люди попали в тупик и искали выхода. В тупик – между ужасными условиями концентрационных лагерей и огульной оценкой советской властью пленных – как «дезертиров» или «предателей», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так, по крайней мере, все они думали.

– В концентрационном лагере – верная смерть. Там – Сталин угробит. А здесь, может, как-нибудь и выдыхаешься, – говорили многие.

Только один человек из 200–300 трафаретными фразами, явно вычитанными из пропагандных газет, доказывал мне «идейность» своей службы немцам и свою веру в Гитлера, как «спасителя России».

Но все, положительно все испытывали страшную тоску по родине, семье и родному дому. Невзирая на все тяготы советской жизни, невзирая на ожидающие их кары, многие готовы были вернуться в Россию при первой возможности. Отрицательное отношение к немцам не только высказывалось у меня в четырех стенах, но и выносилось на улицу, в кабаки, где русские люди, братаясь с французами, запивали свое горе и громко, открыто поносили «бошей». Где полупьяный казак, заучивший несколько французских слов, показывая на свой мундир, говорил:

– Иси – аллеман!

И потом, рванув за борт, показывая грудь:

– Иси – рюсь!

Надо сказать, что большинство чинов этого батальона были пленные 1941–1942 годов – времен поражения Красной армии и исключительно тяжелого режима концентрационных лагерей. И потому – с несколько пониженной психикой. В одной из своих информаций о жизни Шюцкора, который последнее время укомплектовывался пленными красноармейцами, ген. Абрамов с видимым неодобрением пишет:

«Замечается разница в настроении офицеров, попавших в плен в настоящем году, и с теми, с которыми приходилось говорить в прошлом. Новые разговаривают уж по-иному; у них нет страха перед расстрелом; знаков отличия не скрывают, своего офицерского звания не скрывают; гуляют в погонах и при орденах. Не уклоняются от разговоров о будущих границах, считают себя «собирателями земли русской». При посещении их одним из офицеров РОА, обер-лейтенантом К., пленные задавали целый ряд вопросов, как-то: «Что делает ген. Власов, командует ли он своей армией? Существует ли армия, как таковая? Где она? Где русское правительство? За что сражается РОА? И т. д. Когда обер-лейтенант сказал, что «правительство», «идеология» и все прочее будут впоследствии, пленные офицеры ответили: «Когда будут, тогда и будем разговаривать».

В своих собеседниках я видел несчастных русских людей, зашедших в тупик, и мне было искренно жаль их. Они приходили ко мне, ища утешения. Великодушия со стороны «отца народов» я им, конечно, сулить не мог. Но с полным убеждением заверял, что вся другая русская или иностранная власть осудит, но простит. Если только… во благовремении они вырвутся из немецкого мундира…

Действительно, многие «добровольческие» части, переубив немецких офицеров, переходили (далее неразборчиво) к союзникам или в «резистанс». Но вековая традиция западных демократий – «право убежища» была поколеблена не только в отношении этой категории людей, но и по отношению к женщинам и детям, спасавшимся из СССР…

Между русской эмиграцией и русскими людьми, находящимися в германской армии, создались не вполне определенные отношения, по крайней мере во Франции. Возглавление РОВСа, разочаровавшись в Шюцкоре, перенесло все свои симпатии и надежды на РОА, стремясь всячески влить в его ряды злополучных своих сочленов. Ген. Власов снисходительно допускал в теории вхождение в его организацию эмигрантов, при условии, что они «разделяют всецело его установки» и «отнюдь не повинны в германофобии»… Но немцы, к счастью, не позволили. «Нас не только не допускают в РОА, – писал ген. Архангельский, – но во многих случаях даже ограничивают наши возможности общения с ними»…

Эмиграция, по крайней мере, большинство ее, отнеслась к новому явлению выжидательно, сдержанно. В «верхах» она искала признаков мимикрии и пыталась читать между строк их декларации, стараясь найти в них «скрытый смысл». В «низах» эмиграция видела просто русских людей, попавших в беду, отнеслась к ним сердечно, но к «внешней оболочке» их отрицательно.

В пораженческом секторе эмиграции, видимо, произошел раскол. Берлинская рептилия, совершенно игнорировавшая парижскую, никогда не упоминавшая о существовании последней, точно так же долгое время не говорила о РОД и РОА. Только с июля 1944 года, вероятно по приказанию своего начальства, стала помещать статьи с восхвалением подвигов «Добровольцев», не уделяя внимания Власовской организации. Парижская рептилия платила тем же своему берлинскому собрату, но воспевала РОД и РОА в восторженных тонах, с напускным пафосом и холопским усердием. Вместе с тем, лейтер Жеребков, совершенно непричастный к Белому движению, извращал и порочил его всячески. До 1943 года он связывал его с Гитлером: «Две годовщины, – писал он, – зарождения Белого движения и Мюнхенский путч… Для нас, русских, Гитлер является продолжателем «белой борьбы» на нашей родине». Гитлер поднял «выпавшее из наших ослабевших рук знамя борьбы за честь, за культуру, за справедливость… Чтобы донести до России светоч, зажженный Корниловым… Мы должны всеми доступными нам средствами облегчить германскому оружию победу и этим стать достойными наших славных «белых бойцов», положивших свои жизни в борьбе с большевиками»…

Никого не пощадил – ни Корнилова, ни память павших.

Но с 1943 года Жеребков облыжно от имени Первопоходников (!) приветствовал уже РОА, как «продолжателя дела, начатого Первопоходниками Белой армии»… И получил учтивый ответ за неизвестными подписями – «по поручению офицеров», с заверением, что РОА «уничтожит большевизм и англо-американскую плутократию», но… «в союзе и только в союзе с германским народом».

Под впечатлением всех этих выходок, в очередном послании Добровольцам я писал:

Мы переживаем эпоху звериной морали, беззастенчивой лжи, расточаемой в декларациях, в военных сводках, в печати, в эфире – эпоху беспримерного маскарада.

На мировой арене, освещенной заревом пожаров, среди обломков вековой культуры, под стоны и ропот людской волны, поднятой голодом, страхом, ненавистью и страданиями, подвизаются лицедеи:

Язычники – в образе защитников христианства… Богоборцы, нарядившиеся покровителями церкви… Завоеватели, играющие роль освободителей… Грабители – роль крестоносцев… Душители человеческой личности и чужой свободы – творцов Нового порядка и счастливой жизни… Обращенные в рабство рядятся «Добровольцами».

А на задворках мировой трагедии скорбноголовые и своекорыстные статисты русского безвременья блудливым словом стараются выдать свой оппортунизм за патриотическое горение, свою беспринципность – за самоотвержение. И, обманув тем легковерных, заводят их в безысходный тупик. Они перекрасили и перекроили под свою моральную мерку и светлые одежды Белого движения, и подвиг Первых походов.

Вотще!

Наше Добровольческое движение в свое время послужило тем оплотом, который предохранил Европу и мир от затопления красной волной… Наше Добровольческое движение было самым ярким, самым чистым воплощением борьбы освободительной. Ибо тернистый путь его отмечен смелым дерзанием, высоким подвигом и несчетными могилами павших за Родину. Ибо оно – и только оно одно – не преследовало никаких эгоистических целей: ни политических «самоопределений», ни бытовых привилегий, ни социальных домогательств, ни экономических выгод.

Только – избавление России от коммунистического ига.

Таковы были и задачи Добровольческой армии.

Поистине – Добровольческой. Ибо не месть, не страх, не безвыходность положения, а лишь горячее стремление спасти Россию от большевизма привлекало бойцов в ее ряды.

Поистине – армии освободительной, ибо избавляя страну от большевиков, она восстанавливала державную Россию.

Поистине – армии национальной, ибо российские государственные интересы – и только они одни – легли в основу ее создания и ее борьбы. С первого дня над Добровольческой армией и на освобожденных ею землях реял трехцветный наш флаг – символ российской государственности.

Нельзя сделать бывшее не бывшим, не удастся подменить историческую правду. Ибо наша «белая быль», наши Первые походы овеяны немеркнущей идеей:

– Защита России и свержение большевизма.

С нею мы шли в Первые походы, ею дышали на чужбине, она же приведет нас обратно в Россию.

Ни для кого не было тайной, что готовится англо-американская высадка на континент Европы и что произойдет она весною или в начале лета 1944 года… Как представляло себе германское командование направление удара и ход предстоящих событий, по дислокации германских армий судить трудно. Разбросанные на огромном протяжении от Ледовитого океана до Пиренеев и от Пиренеев до Адриатического моря, армии Западного и Южного фронтов насчитывали около 110 дивизий; из них на фронте Атлантического океана и на юге Франции немцы держали всего 64 дивизии – силы явно недостаточные[309]. Некоторое усиление фронта наблюдалось в Нормандии и Бретани (35 див.), но и там войска располагались линейно, занимая крупными силами прибрежные пункты и не располагая сколько-нибудь серьёзными и глубокими резервами. Между тем, при обороне побережья это условие имеет первостепенное значение, давая возможность сосредоточить к пункту высадки максимум войск и не обрекая на бездействие слишком большие силы отдалённых районов фронта.

И в этом случае, как и во многих других, имевших место на Восточном фронте (Царицын, Днепр, «Латвийский тет-де-пон»…), германская стратегия уступала первенство другим факторам: престижу, политике, экономике. Гитлер не решался усилить Западный фронт войсками фронтов второстепенных, т. е. рисковать частью для спасения целого. Кроме того, немецкая самоуверенность, переходившая всякие пределы, побуждала командование переоценивать свои силы и недооценивать силы противников. Гитлер не раз издевался над «идиотской» – по его словам – стратегией англо-американцев и уверял, что высадившись на континенте, более девяти часов они не удержатся. Военные обозреватели не то сами верили, не то стремились внушить армии и народу веру в необыкновенную мощность и непреодолимость «Атлантического вала». Немецкая пресса в статьях и карикатурах высмеивала предстоящую высадку.

Между тем, защита «Европейской крепости» и, в частности, «Атлантического вала» для тех войск, которые были для этого предназначены, оказалась непосильной.

И вот 6 июня высадка состоялась.

Англо-американская десантная операция не имеет прецедентов в истории войн как по грандиозности размаха, так и по удивительной технической подготовке. , под защитой высадили в один прием с полным вооружением и снаряжением! Плоскодонные баржи выбрасывали прямо на берег эшелоны пехоты, повозки, орудия, легкие танки. В то же время воздушные дивизии сбрасывали парашютистов за линией немецкой обороны.

Немедленно вслед за высадкой передовых частей приступлено было к устройству двух искусственных портов (позже и третьего), причем по приемной силе каждый из них соответствовал Дувру. Через 20 дней на континенте было уже более миллиона англо-американцев… [310] К середине июля в Нормандии насчитывалось 38 союзных дивизий против 25 немецких.

Через несколько дней после начала операции плацдарм был расширен настолько, что дальнейшая высадка могла происходить вне обстрела неприятельской артиллерии. Контр-атаки немцев успеха не имели. Самый трудный этап десантной операции союзников увенчался блестящим успехом.

Кроме разбросанного и линейного расположения войск фельдмаршала фон Клюге[311], причинами его неудачи были еще два обстоятельства: 1) разрушение сообщений в тылу германских армий, произведенное многодневной бомбардировкой союзников и широкими действиями французских партизан; 2) ошибочное представление создавшееся первоначального у германского командования, полагавшего, что высадка в Нормандии – это лишь один из эпизодов десантной операции или даже – только серьёзная диверсия, прикрывающая главный удар, намеченный в другом месте; 3) крупные расхождения во мнениях фон Клюге и Роммеля относительно плана обороны.

После полной растерянности первых дней германской печати дано было военным штабом разъяснение, рассчитанное на невежество читателей, такого примерно содержания: «Решено допустить высадку. Следует понять, что мы не заинтересованы в том, чтобы воспрепятствовать вторжению. В наших интересах разбить вторжение, а не высадку. А для этого оно должно получить свое дальнейшее развитие».

К середине июля фон Клюге сосредоточил свои главные силы в районе Кан, где и происходили тяжелые для обоих сторон бои. Покуда армии ген. Монтгомери[312] сковывали эти войска, 3‐я американская армия, бывшая в резерве, воспользовавшись прорывом у Авранша[313], с необыкновенной стремительностью ударила на запад и на юг – к Луаре, захватив Ренн, Нант и вскоре всю Бретань. Осадив укрепленные порты и не дожидаясь их падения, американцы двинулись на Шартр и Орлеан. Это смелое движение не встретило уже организованного сопротивления немцев.

Между тем, фон Клюге, невзирая на явную безнадежность положения, делает последнюю попытку: собрав лучшие части 7‐й армии, он ударяет в направлении на Мортен[314] с целью отрезать американцев, прорвавшихся в Бретань. Контр-атака эта имела в начале некоторый успех – глубокая брешь пробита была ею в расположении союзников у Фалез[315]. Но вскоре взятая во фланг с севера канадцами, с юга американцами, 7‐я герм. армия терпит жестокое и окончательное поражение.

15 августа произошла высадка союзных войск и на Средиземноморском побережье (7 амер. армия. и французский корпус) – с таким же успехом, и, после падения Марселя и Тулона, союзники погнали 19 герм. армию вдоль Роны на север.

I герм. армия (Бордо – Байона) так и не приняла участие в генеральном сражении и, получив, по обыкновению, слишком поздно приказ об отступлении, когда пути его были уже отрезаны американцами и французскими партизанами, частью застряла на побережье между Луарой и Жирондой, частью погибла.

Итак, в конце августа германские армии, занимавшие Францию, находились в полном беспорядочном отступлении, теряя массу пленных и боевого снаряжения. Союзные войска под общим командованием ген. Эйзенхауэра[316], преследуя немцев по пятам, к середине сентября дошли до линии Антверпен – Льеж – Нанси – Бельфор. Маршал Монтгомери, шедший на левом крыле, стремясь с налету перейти нижний Рейн, перебросил на правый берег реки, в район между Арном и Нимом, воздушную армию, но потерпел неудачу. По всему фронту союзники встретили уже более организованное сопротивление немцев, собравших на Западном фронте до 75 дивизий. Наступление замедлилось.

Одной из главных причин этой задержки была необыкновенная трудность подвоза. Северные порты Франции были разрушены или находились все еще в руках отдельных осажденных немецких отрядов; Антверпен, уцелевший чудом и попавший в руки союзников в полной неприкосновенности[317], находился еще под обстрелом германской артиллерии; французские железные дороги были основательно разрушены союзной авиацией и французскими партизанами… Весь подвоз союзных армий совершался из-за моря с передовых баз – Нормандии и Марселя[318].

Тем не менее, военные действия крупного масштаба в ноябре – декабре продолжались. Британцы деблокировали окончательно Антверпен; американские армии продвинулись до восточных границ Бельгии и Люксембурга и северо-восточных – Франции; часть войск вступила в пределы Германии; I французская армия освободила почти весь Эльзас. Готовилось внушительное наступление на последние серьезные преграды на путях к сердцу Германии – Рейн и линию Зигфрида…

Но в середине декабря фельдмаршал Рундштедт[319], сменивший фон Клюге, переходит крупными силами – более 20 дивизий – в контрнаступление. Операции этой предшествовала психологическая обработка войск приказами командования, внушавшими, что от успеха ее зависят судьбы рейха…

Немцы прорвали фронт I‐й американской армии между Мончжуа и Эстернахом на протяжении 80 км и бросили в образовавшуюся брешь свои танковые дивизии; к 25 декабря они прошли 80 с лишним километров, дойдя почти до Мааса, угрожая Намюру и Льежу… Но на этом успехи немцев окончились. Сжатые с трех сторон подоспевшими резервами Монтгомери, поражаемые огромными силами союзной авиации[320], немецкие дивизии понесли большие потери, и остатки их вернулись в исходное положение.

Контрнаступление это, предпринятое по решению военного совета – вопреки почти… (далее неразборчиво) противодействию Рундштедта, в военном отношении было бесполезным. Как и все предыдущие крупные операции подобного рода, начиная с 1943 года[321], оно повело лишь к большим и напрасным потерям. Единственным результатом его была некоторая задержка общего решительного наступления союзников, т. е. выигрыш времени – в ожидании каких-либо благоприятных политических пертурбаций и, прежде всего – надежда на ссору союзников…

Поскольку «выигрыш времени» уже поверженной Германией, неизбежно сопряжённый с длящимся разорением страны и гибелью лишних миллионов людей, был невыгоден для рейха – показали ближайшие дни.

После взятия Рима (июнь 1944 г.) 5‐я американская и 8‐я английская армии ген. Александера[322] – армии весьма пестрого состава[323], силами до 35 дивизий, постепенно оттесняли немецкие войска фельдмаршала Кессельринга[324] и к концу года вышли к долине pеки Пo, примерно на линию Равенна – Каррара. Театр этот, имевший весьма важное значение для утверждения господства союзников на Средиземном море, по выполнении этой задачи, стал второстепенным, отвлекая лишь от главных направлений 27 немецких дивизий.

К началу 1945 года положение Германии было уже вполне катастрофическим. Союзники освободили почти всю Францию, всю Бельгию и Люксембург, часть Голландии… Западный немецкий фронт понес огромные потери в людях – одними пленными 750 тыс. – и в материальной части… Люфтваффе почти исчезло с небесных высей. Немецкие города станции, заводы пылали, а миллионы бездомного разоренного люда метались по рейху, ища спасения, то с запада на восток, то обратно с востока на запад. Рок карал немцев за зло, ими содеянное в России, Югославии, Польше, Греции, Норвегии, всюду, куда только ступал тяжёлый немецкий сапог. А в то же время с Востока огромные силы Красной армии, нанося немцам одно поражение за другим, отрывая огромные территории, лишая немецкую индустрию сырья, авиацию – горючего, народ – хлеба, – надвинулись уже к Балтийскому морю, к границам Восточной Пруссии…

Между тем, внутри страны и в штабах самой германской армии созревал заговор. 21 июля совершено было покушение на жизнь Гитлера. Стало очевидным, что невзирая на опровержение официальных кругов, здоровье его было сильно надломлено и душевное равновесие окончательно нарушено. Во всяком случае, с тех пор личность Гитлера отходит как-то на задний план. Создалась даже легенда, что Гитлера нет более в живых, а правит фактически страной жесткий изувер – Гимлер.

18 октября по инициативе Гиммлера поднято было на защиту страны поголовное ополчение – все мужчины от 16 до 60 лет. Характер тотальной мобилизации Германии немецкие газеты определяли так: калеки и больные стерегут дома; здоровые мужчины и женщины сражаются или роют окопы; дети подносят снаряды и инструменты… Последствия этой меры оказались весьма печальными: необученные, плохо одетые и недостаточно вооруженные старики и дети «фольксштурма»[325], не принеся никакой пользы армии, увеличивали только контингент военнопленных или гибли зря.

Немецкая пропаганда старалась всеми силами поднять упавший дух народа, обещая, между прочим, скорое появление чудодейственного оружия, которое должно радикально изменить положение. Но время шло, V‐1 и V‐2[326] не оказывали влияния на ход кампании, V‐3 не появлялось. В иностранной прессе все чаще стали появляться сведения о том, что руководящие круги нации, не ожидающие милосердия со стороны противников, намерены, в случае крайности, употребить последнее средство – смертоносные газы и бактерии. Из Швейцарии сообщали, что в Эвербахе, возле Дармштадта, и на некоторых заводах Баварии и Австрии днем и ночью выделываются снаряды, начиненные новым смертоносным газом на базе хлорэтила (V‐32)… Что готовятся «лучи смерти», «атомная бомба»… и что в Далмации, Герцеговине и Голландии после ухода немцев наблюдались странные случаи молниеносного тифа.

Слухи, как оказалось, не были безосновательны. Английское и американское правительства сочли нужным обратиться к Германии с предупреждением, смысл которого не оставлял сомнений, что союзники к такому случаю , и что немедленно в ответ – десятки тысяч орудий и тучи аэропланов понесут смерть германской армии и народу.

Общественное мнение считало, что это именно предостережение останавливает одержимых в их азартной игре судьбами своего народа. Но стоило ли немцам рисковать, прибегая к  и  услугам химии и бактериологии, когда немецкая наука была накануне изобретения чудовищного, все-уничтожающего, все-покоряющего оружия – «атомной бомбы»…

За кулисами войны и политики в глубокой тайне шло единоборство научной мысли и технического гения в обеих странах. Судьбе угодно было, чтобы Германия не успела создать и использовать до своего падения это страшное оружие истребления, которым Гитлер так часто, не вскрывая карт, угрожал миру.

1944 год принес полную перемену военного положения на Дальнем Востоке. Огромные усилия, проявленные промышленностью Америки, поставили на небывалую высоту ее морской и воздушный флоты и позволили приступить к широким активным действиям.

В конце января громадный военный американский флот, несущий на авиаматках[327] более тысячи аэропланов, с посаженными на транспорты войсками, появился у Маршальских островов[328]. Овладев там главной базой японцев и, предоставив части сил захват остальных, эскадра повернула круто на запад и овладела островами Каролинскими[329]. Потом с таким же успехом заняты были Марианские[330] острова и, наконец, 20 октября, соединившись с морскими силами, оперировавшими в юго-западной части океана, и имея на транспортах армию ген. Мак-Артура[331], эскадра пошла к Филиппинам… Мак-Артур высадился на острове Лейт[332] и приступил к постепенному овладению Филиппинским архипелагом.

Таким образом, к концу года американцы владели уже сплошным поясом морских баз, преграждавших мередиальные пути в центральной и восточной части Тихого океана, пододвинулись к Токио на расстояние, соответствующее 5 часам воздушного лёта, и создали угрозу японским сообщениям с Югом – на тесном пространстве между Филиппинами и китайским материком.

За все это время японский флот дважды только принял бой с американским и потерпел большой урон. По прибытии в Тихий океан сильного английского флота превосходство союзников в морских и воздушных силах стало еще разительнее. И потому японцы принуждены были перейти окончательно к обороне на океанских путях, поставив себе главной целью прочное утверждение на материке.

С весны 1944 года японцы повели наступление на Китай большими силами. Целые области восточного Китая переходят в руки японцев, установлено ими и обеспечено свободное сообщение от Маньчжурии до Индо-Китая, а армия, наступающая со стороны Кантона[333], серьезно угрожает самой столице Чан-Кай-Шека[334]… В то же время японцы вторгаются в Индию и в северную Бирму, отрезая пути подвоза и снабжения Чан-Кай-Шека американцами. И хотя в июле английская армия отбросила японцев из Индии, а к концу года соединенные англо-китайские силы одержали значительные успехи в северной Бирме, положение Национального Китая оставалось все еще весьма тяжким.

Это положение осложнялось и внутренними трениями. Как известно, целые области внутреннего Китая находятся во власти коммунистов, имеющих свою особую Красную армию. Под давлением Америки, которая так же, как и Англия, проводила принцип сложения сил хотя бы и несродных (греческий «Эляс»[335], Тито[336]…), Чан-Кай-Шек заключил соглашение с вождём коммунистов Мао-Тзе-Тунгом[337] о совместной борьбе против японцев, в силу которого коммунистическая партия была признана официально, Центральное правительство[338] взяло на себя финансирование и снабжение китайской Красной армии и допустило в свой состав представителей коммунистической партии. В 1945 году, однако, вождь коммунистов порвал соглашение, требуя полной реорганизации правительства на началах «крайней демократии»… Понятие «демократии» вообще неприменимо ко всем трем китайским режимам. Весьма характерно, однако, единообразие методов коммунистической экспансии в Финляндии, Югославии, Румынии, Венгрии, Иране, Китае – на всех широтах и всех долготах.

Ибо источник его вдохновения – один.

Япония и СССР продолжали соблюдать строгий нейтралитет в отношении друг друга на основании договора 1941 года. Вместе с тем, как Дальневосточная Красная армия, так и японские войска в Маньчжурии и Корее находились в полной боевой готовности. Советская печать, вообще весьма несдержанная, проявляла вполне корректные отношения к Японии. Только в конце 1944 года Советы чуть-чуть «показали зубы»: печать заговорила о «незалеченной ране», нанесенной Цусимой и Порт-Артуром, а Сталин в своей речи по поводу годовщины «октября», сопоставляя неудачи СССР с молниеносными успехами японцев в начальном фазисе войны, заявил: «Япония, как нация агрессивная, оказалась более подготовленной, чем миролюбивый Советский Союз»…

Почему же, однако, Япония не выступила против СССР, в особенности в дни головокружительных успехов Гитлера?

Интересно объяснение, данное советской политике Японии немецкой разведкой – организацией «Antibolchevistiche Special – Dienst». Обнаруженные после окончания войны доклады этой организации рисуют положение в такой последовательности:

1). В мае 1941 года, т. е. перед немецким нашествием на Россию Special – Dienst докладывала, что «Япония останется нейтральной, во всяком случае первое время, опасаясь преждевременного конфликта с Америкой и Англией».

2). В ноябре 1942 года в одном из докладов читаем: «Япония, которая с самого начала (1941) опасалась легкой победы Германии над СССР, что угрожало бы японской гегемонии в Азии, теперь делает все возможное, чтобы продлить германо-советскую войну, даже оказывая Советам секретно помощь… Когда Германия и Россия будут истощены, Япония окажется достаточно сильной, чтобы, замирив Китай, вместе с ним навести Новый Порядок не только в Азии, но и в Европе»…

3). Наконец, с осени 1943 года Япония не верит больше в возможность разгрома ни СССР, ни англосаксов, заботится уже только о самосохранении и потому не желает вступать в конфликт с СССР, твердо надеясь заключить с Лондоном и Вашингтоном «почетный мир»…

Эти записи, равно как и откровения принца Коноэ, если и не являются достоверным свидетельством о планах Японии, то, во всяком случае, дают яркое изображение порочности и внутренней лжи германо-японского конкубината.

Время от времени в иностранной печати подымался другой вопрос – с оттенком не то наивности, не то подозрительности:

– Когда же СССР выступит против Японии?

СССР вел игру беспроигрышную. Сохранение потенциальной силы на Дальнем Востоке, при неоконченной там войне, создавало для Советов исключительно выгодное положение в международных отношениях вообще и в будущем на европейской мирной конференции; поражение Японии приводило к удовлетворению интересов СССР на Дальнем Востоке бескровно или с малой кровью («под занавес»); а тем временем в случае межсоюзных столкновений и Япония могла еще пригодиться…

К лету 1944 года Восточный фронт, протяжением около 2 тыс. километров (не считая финляндского участка), шел от Нарвы до устьев Днестра, образуя глубокий выступ в направлении Львова, в который вклинились войска маршала Конева. На этом фронте располагались свыше 200 немецких дивизий, сильно потрепанных предшествующими боями, перешедших к обороне. Наиболее сильной была Центральная группа немцев между Полоцком и Припятью, прикрывавшая кратчайшие пути к Варшаве и Восточной Пруссии. Пользуясь (далее неразборчиво), немцы создавали грандиозные укрепления по всему фронту и, в особенности, на центральном участке, где вокруг Полоцка, Витебска, Орла, Могилева, Бобруйска выросли укрепленные районы, в связи с системой белорусских рек, составившие трудноодолимые препятствия.

Как видно из позднейших откровений немецких военных обозревателей, германское командование не ожидало российского наступления на центральный фронт, предполагая, что оно произойдет между Припятью и Карпатами, в Львовском направлении. Между тем, Советы заносили именно на центральную группу главный удар, и ему предшествовало наступление на финляндском фронте, с целью угрозы левому флангу германских армий и прорыва к Балтийскому морю.

17 июня войска маршала Говорова переходят в молниеносное наступление на Карельском полуострове и в течение 10 дней преодолевают сильнейшую систему подготовлявшихся в течение 3 лет по последнему слову германской техники укреплений, и берет Выборг; в свою очередь войска, действующие между Ладожским и Онежским озерами успешно двигаются вперед и берут Петрозаводск. Вскоре российские войска продвигаются до границ 1940 года, и Советы вновь предлагают Финляндии мир «на почетных условиях»… Финляндия медлит, но после разгрома германских армий на других фронтах, 18 сент. подписывает перемирие: границы 1940 г., отказ от Петсамо, 300 мил. дол. контрибуций, передача аэродромов и флота на юге Финляндии в распоряжение Красного командования, изгнание из страны немецких войск и т. д.

В союзных и нейтральных странах эти условия сочтены были «умеренными и великодушными». По существу это определение было бы верно, если бы только не нависшая над Финляндией угроза… насильственной коммунизации.

Немецкие дивизии, занимавшие север Финляндии, под напором красных войск и финнов (Финляндия объявила войну Германии), в условиях очень тяжелых, отступили в Норвегию.

22 июня, в третью годовщину войны, войска Белорусских фронтов перешли в наступление. Широко и искусно применяя маневр охвата и окружения, армии 1 Балт. и 2 и 3 Белор. фронтов прорвали неприятельский фронт на всем протяжении от Витебска до Бобруйска; разбив 10 немецких дивизий и, продолжая стремительное наступление на запад, на 10‐й день были уже далеко за Минском, охватывая и отрезая пути отступления расположенной в его районе 4‐й нем. армии. 3 июля пал Минск, а два армейских и один танковый немецких корпуса в большей части уничтожены или взяты в плен.

После этой блистательной победы войска Белорусских фронтов продолжали наступление: 3‐й (Черняховский) в направлении на Ковель и к сов. границам Восточной Пруссии, 2‐го – на Гродно, Белосток и Ломжа, 1‐го (Рокоссовский) – на Брест-Литовск и Люблин. К середине сентября… (рукописный текст обрывается).

По мере того, как развивались блистательные успехи Красной армии, росло и политическое значение СССР, усиливалось влияние его дипломатии на мировую политику, а параллельно с этим подымалась и ширилась волна коммунизма во многих странах, не встречая должного отпора. Ибо зависимость судеб мировой войны от успехов российского оружия накладывала печать молчания на уста правителей и сдерживала голоса свободолюбивой и независимой прессы. Даже мрачная драма Катыни, до сих пор не разъясненная, ненадолго и неглубоко всколыхнула мировую печать и мировую совесть, вызвав, главным образом, разгул фальшивого пафоса немецкой пропаганды. Да, фальшивого, ибо не могло быть искренним возмущение катынским злодеянием у организаторов массовых убийств, творимых с холодной жестокостью и «новейшими техническими способами» – в немецких лагерях смерти – в Собиборе, Освенциме, Майданеке и проч., и проч.

И в то время, как, пользуясь свободой печати, коммунисты в ряде демократических стран, по директивам Москвы, переходили «в наступление», печать охранительная лишь слабо «оборонялась». Эта диспропорция заметна была особенно в де-Голевской Франции.

Официально все обстояло благополучно. Целый ряд заявлений Сталина, Молотова, советского «радио», «Правд» и «Известий» свидетельствовал о миролюбии Страны Советов. В «бюллетенях», выпускаемых советскими посольствами в Париже и Вашингтоне, союзники могли прочесть, что «большевистская опасность» – это только «блеф» пропаганды Геббельса; что «Советский Союз не имеет никакого намерения вмешиваться во внутренние дела других народов»; что «сосуществование двух систем – капитализма и коммунизма – есть основа советской политики»; что Советы стремятся «к мирному сожительству со всеми народами, каков бы ни был их политический режим, и к экономическому сотрудничеству со всеми державами на основе равенства, суверенности и абсолютной независимости»…

Вслед за этой лирической увертюрой раздается тяжелая поступь большевистского шага. Упрямо, твердо, к одной цели – мировой революции. Но с известной выдержкой, свидетельствующей об искусстве советской политики. СССР не вводит немедленно советский режим в оккупированных им или подчиненных его влиянию странах. Пока вводятся только радикальные социальные реформы и идет «изъятие» как про-гитлеровских, так и противо-коммунистических элементов. Необходима осторожность, чтобы, с одной стороны, не запугать чрезмерно демократических союзников, с другой – чтобы в результате крутого переворота не внести разрухи в свой тыл и коммуникации (Польша, Балканы).

Мы наблюдаем сейчас подготовительную стадию большевизации Европы путем непосредственного давления на правительства и при помощи послушного орудия Советов – местных коммунистических партий и новых организаций – содружеств типа «Финляндия – СССР», «Франция – СССР» и т. д.

Так, в неоккупированной Финляндии эти филиалы закрытого Коминтерна первое время вели только борьбу за создание «более левого правительства»…

В оккупированной Румынии, после инсценировки «народного гнева», когда тысячные толпы манифестировали у дворца в Бухаресте, требуя также «полевения правительства», министерство пало, и в новый кабинет ген. Радеску[339], в числе нескольких коммунистов, вошел и глава партии Гроза[340] – в качестве заместителя председателя. Организация «Румыния – СССР» вводит преподавание русского языка во всех румынских школах. Мера, по существу, полезная. Но кто учителя и чему они научат румынскую молодежь – это не требует пояснения.

Наконец, в начале марта 1945 года Советы организовали в Бухаресте и в других городах вооруженный коммунистический мятеж, причем советская контрольная комиссия воспретила участие войск в его подавлении… Кабинет пал, глава правительства генерал Радеско принужден был укрыться в английском посольстве. В состав нового правительства вошло 15 членов так называемого «национально-демократического фронта» (т. е. большевистского) во главе с Грозой. Всю «реорганизацию» провел единолично сов. делегат Вышинский[341]. Советское сообщение объясняло, что Советы не могли мириться с деятельностью прежнего «немецко-фашистского» правительства; теперь же, относясь с полным доверием к кабинету Грозы, предоставляют ему и управление возвращённой от Венгрии Трансильвании… Английское посольство протестовало против такого «одностороннего» вмешательства Советов в события, но безрезультатно.

Гроза, в утешение западным демократиям, объявил, что будет вести «политику умеренную».

В Болгарии с наибольшей энергией началось истребление про-гитлеровских, а, наряду с этим, и противо-советских элементов. Болгарское правительство попало всецело под влияние Советов и под непосредственное наблюдение члена советской делегации, генерального секретаря Коминтерна, болгарина Димитрова[342].

В Белграде правительство и весь административный аппарат оказались в руках Тито. Достаточно прочесть его биографию, чтобы понять, какое это имеет значение для судеб Югославии. «Тито» – фактически Иосиф Броз – хорват, поначалу рабочий металлургии; коммунист, революционер; в 1914 году был мобилизован австрийцами; попал в плен к русским; в 1917 году поступил в Красную гвардию и с нею принимал участие в гражданской войне в России; в 1923 году командирован в Югославию, очевидно, для коммунистической работы; там – четыре года тюрьмы; побег в Испанию и участие в рядах красной «интернациональной бригады» в гражданской войне; в 1941 году возвращается в Югославию и начинает борьбу против немцев и… против четников ген. Михайловича… С самого начала этой деятельности получает признание Советов – в качестве возглавителя югославского освободительного движения, а с мая 1943 года – признание и широкую военную помощь Англии.

Вообще, обстановка на Балканах была весьма неясной. Советы предусмотрительно не допускали в оккупированные там ими страны корреспондентов нейтральных и союзных государств – обстоятельство, вызвавшее особенное возмущение в американской прессе.

В последние дни борьбы за освобождение Греции на территории ее произошло первое серьезное столкновение коммунистической экспансии с англичанами. Тито вошел в соглашение с пробольшевистским правительством Болгарии, вернее с Димитровым, об оставлении болгарских гарнизонов в греческой Македонии… Только много позже стало понятным это странное соглашение: Тито с Димитровым решили не возвращать Греции македонских земель, приступив к объединению их всех в «Македонскую республику» – первый этап более широкого плана – создания «Союза советских республик»: федеративной Югославии, Болгарии и Македонии…

Решение о невыводе болгарских войск было своевременно опротестовано английским командованием, потребовавшим эвакуации болгар в течение 15 дней, что и было исполнено.

Первые две недели после освобождения англичанами Афин и Пирея[343] прошли в атмосфере полного доверия и дружественных отношений между населением и освободителями. Демократическое временное правительство Папандреу[344] приступило к разоружению партизанских отрядов и формированию регулярной армии. Англичане начали подвоз снабжения голодной, обнищавшей до предела стране. Но, по наущению Москвы, крайний коммунистический сектор партизанского движения – «Элас», хорошо организованный и прекрасно снабженный английским оружием, поднял восстание, с целью захвата власти в стране. Восстание, сопровождаемое убийствами, захватом заложников и бесчеловечным обращением с ними. Готовилось массовое избиение инакомыслящих… Началась гражданская война, в которой поневоле пришлось принять участие англичанам для поддержания порядка в стране, которая все еще находилась в районе военных действий.

Руководящая роль в этом деле Советов и, во всяком случае, подстрекательство их не подлежит сомнению. Московское радио тех дней разражалось гневными призывами – на всех языках – к свержению «фашистской, про-гитлеровской, не-народной» и т. д. власти Папандреу, осмелившейся наложить руку на «доблестных патриотов «Эласа». Сталин и Димитров, советский делегат в Болгарии, слали «Эласу» приветствия и ободрение… Пламенели гневом против английского командования и греческого правительства подголоски Москвы – «Юманите»[345] и «Дэйли Уоркер»[346]… И когда Черчилль по поводу греческих событий говорил в парламенте, что «власть одних коммунистов не есть демократия, а маскарад демократии», то все, вероятно, поняли, что это определение относится не только к бандам «Эласа», но и к их «высоким покровителям»…

Подобную же нетерпимость проявляло советское радио, направляя ложные обвинения и грубые ругательства по адресу правительства Пьерло[347], стремившегося к подавлению кровавых коммунистических беспорядков в Бельгии… И в подогревании и углублении перманентного кризиса в Италии… Там в правительстве Беноми[348] в 1944 году уже четыре портфеля получили коммунисты. Но итальянский руководящий коммунистический орган заявил, что кризис далеко еще не изжит, и «единственный выход из отчаянного положения страны – это введение в ней советского режима»…

О событиях в Польше – речь впереди.

Наконец – Иран. Там «подготовка» зашла далеко. Советы наводнили край своими пропагандистами, издают несколько большевистских газет на персидском языке, в том числе «Большевик»[349], «Агир»[350] и др., представляющих «Фронт Свободы»; организуют повсюду общества «ирано-советского содружества» и прибирают к рукам внутреннее управление. Правительство Саида, поддержанное англо-американской дипломатией, пыталось противодействовать большевистскому напору. Но 9 ноября 1944 года, после грандиозных «народных» демонстраций в Тегеране и Тавризе, оно было свергнуто «в порядке народного гнева», а сам Саид был предан суду за «про-гитлеровскую политику». Политика нового иранского правительства, «свобода и независимость Ирана» получили исчерпывающую характеристику в статье «Красной Звезды»: «Поведение правительства Саида, – пишет газета, – было скверным. Так как оно вело политику, враждебную СССР в вопросе о предоставлении ему нефтяных концессий, то иранские массы (!!) поднялись против него. Этот пример свидетельствует, что не может там стоять у власти никакое правительство, если политика его не соответствует интересам СССР»[351]…

Неудивительно будет, если столь чувствительные даже к нефтяным вопросам «иранские массы» в один прекрасный день потребуют введения советского режима.

Таким образом, во второй половине 1943 и в 1944 году мы были свидетелями первой стадии в наступлении пан-коммунизма на «старый мир». Не раскрывая всех своих карт, пан-коммунизм стремится поначалу приобресть полную свободу своей пропаганде, восстанавливает и организует повсеместно свои боевые ячейки и заполняет своими адептами, подчиненными единой воле и руководству Москвы, командные посты на поприще государственной и общественной жизни.

Влияние большевизма сказывается не только в подвластных и оккупированных Советами странах. Слушая по радио обзоры английской и американской прессы, можно было наблюдать, какие сдвиги происходили в общественном мнении этих стран, если не в смысле восприятия большевистских доктрин, то в слепом и лицемерном попустительстве и непротивлении ему, в преувеличенных непомерно оценках его достижений и в замалчивании большевистской разрушительной работы. Можно было наблюдать, какие препоны чинили представительные учреждения и пресса, даже консервативная, Англии своему правительству, в тех редких случаях, когда последнее давало отпор большевистской экспансии. Достаточно вспомнить ту кампанию, которую долгое время вел влиятельный английский орган «Таймс», поддерживая морально и поощряя всячески бунт «Эласа».

А тем временем, с конца 1944 года по всему коммунистическому фронту началось натравливание Америки на Англию. Коммунистические газеты занялись «разоблачением» «макиавеллистических» планов Англии, высказывая лицемерные опасения, будто «реакционная и империалистическая английская политика» оттолкнет «свободолюбивую Америку» (а не большевистская экспансия?) и вернет её к системе изоляционизма, что нанесет удар союзному единению… И одновременно коммунистическая печать рисовала соблазнительные картины будущего: «СССР решил перенести свои послевоенные заказы в Америку – моторы, машины и т. д. – на круглую сумму в 30 миллиардов долларов»…

Работа – по всем направлениям: «Не дубьем, так рублем!»

Что касается Франции, там дело заходит далеко… В первое время, приблизительно до середины января 1945 года, картина была такая… Во французской прессе свободно и громко раздавались голоса только коммунистов, сохранивших почти в полной неприкосновенности свою подпольную организацию и занявших влиятельное положение в коммунистическом движении. Все другие легальные политические партии находились в состоянии полной дезорганизации. Коммунисты присвоили себе столь презираемые ими в прошлом титулы «спасителей отечества», «патриотов» и «националистов». Они подрывали исподволь правительственную власть и проводили чрезвычайно упрощенную формулу: «кто против коммунизма, тот – за Гитлера». Правительство и пресса других направлений от нападок коммунистов лишь робко защищались. Преступления неразоружившихся банд партизан-коммунистов, временами терроризировавших население, оставались безнаказанными.

А тем временем правительственное радио, вторя голосу «советского авангарда», выражало «глубокое сожаление» по поводу подавления англичанами «патриотического движения в Греции»… Канонизировало коммуниста Габриеля Пери[352], казненного немцами, как ни одного из сонма других героев, не менее достойных, но… более правых… Разрешало съезд в Тулузе испанских коммунистов – этих готовых кадров для гражданской войны как по ту, так и по сю сторону Пиренеев. Съезд – для свержения Франко и организации в Испании советского режима. Почему так необходимо для Франции иметь своей соседкой коммунистическую Испанию – непостижимо.

Все эти явления создавали определенный «климат» в стране. И, в связи с франко-советским альянсом, представляли дорогую цену за «великодержавие», а вместе с тем, торную дорожку для пришествия ко власти… Тореза[353]. В лейб-органе французских коммунистов «Юманитэ» в манжетке жирным шрифтом было пропечатано: «Со всех углов Франции приходят энтузиастические приветствия по поводу возвращения из России Тореза… Мы все одушевлены желанием удвоить усилия в деле преобразования и полного освобождения страны – под водительством секретаря партии, олицетворяющего единство французской нации»…

После заключения франко-советского союза правительство еще интенсивнее демонстрировало сближение с Советами.

По-видимому, все эти обстоятельства встревожили англо-американцев. По крайней мере во французских общественных кругах было распространено убеждение, что англо-американцы не ликвидируют немецкие отряды, запертые между Луарой и Жирондой, не оказывают экономической помощи населению Франции и не торопятся вести военное снабжение для восстановления ее армии – из-за опасения большевизанства французов…

Так или иначе, но, очевидно по приказу Москвы, в один день, буквально в один день тактика французской коммунистической партии резко изменилась. Торез неожиданно заявил (21 янв.), что, «ввиду изменившейся обстановки, общественная безопасность должна быть обеспечиваема не партизанскими вооруженными отрядами, а силами регулярной полиции»[354]… Марти поведал, что Франции нужна «единая армия, под руководством единого республиканского правительства» и что «к старой армии нужно относиться без всякой предвзятости»[355]… Наконец, Дюкло[356] успокаивал «напуганную «национализацией» публику», что «в порядке дня коммунистической партии стоит только конфискация имуществ предателей»[357]…

Этот резкий поворот вызвал большое смущение в провинциальных отделах партии и даже обвинение в предательстве «верхов». Потребовались поездки видных членов центра на места для успокоения и «разъяснений».

Тем временем не-коммунистическая общественность и печать, видимо, организовались и окрепли. И если коммунистическая пресса по-прежнему пылала ненавистью и злобой к инакомыслящим, то, во всяком случае, разрушительные лозунги временно ею припрятаны, и партия вступает даже в «тактическое соглашение» с другими. Начинается снова маскарад «Национального фронта», принесший уже Франции столько бед перед войной, и персональное вхождение «волков» коммунистического толка в «овечьи стойла» чужеродных им организаций. Маскарад, давший, между прочим, коммунистам большой процент мест на коммунальных выборах.

Кремль как будто давал Франции передышку.

Кроме связанности военным сотрудничеством и боязни очередной «перемены фронта» Сталиным, правящие круги западных союзников объясняли свой оппортунизм в отношении большевистских домогательств еще одним обстоятельством, приведенным быв. мин. ин. дел Соединённых Штатов Стеттиниусом[358] в его книге «Prêt-Bail – оружие победы»[359]:

«Боимся ли мы русского коммунизма? Чего же нам его бояться? Разве у нас так мало веры в нашу собственную систему управления и в то, что свободная инициатива, обусловленная интересами демократии, сделала и продолжает делать в Соединенных Штатах? Мы поставили наш опыт на собственный лад и проверили его в течение 160 лет. Будем продолжать также и предоставим Советам производить по-своему их собственный опыт»…

Так. А коммунизация всей Восточной Европы ограждена таким же иммунитетом и так же безопасна для старых демократий?

Правители, связанные зависимостью от московского потентата, создавшейся в ходе мировой войны (Рузвельт, Черчилль…), или блюдущие свой нейтралитет (Папа, Швейцария…), лишь изредка возвышали свой голос – в формах, тщательно завуалированных дипломатическими конвенансами, говоря о «лже-демократии», «лже-свободе» и недопустимости насилием меньшинства довлеть над волей народной…

А дальше?

Дальше все было неясно, неопределенно, гадательно. Вулкан не действует, и только редкие случайные толчки свидетельствовали о каких-то подземных сдвигах, предвещающих возможность новых извержений.

Итак…

Вице-президент Соединенных Штатов Воллэс[360] заявил однажды (1943): «Третья мировая война будет вероятна, если союзники станут препятствовать Советскому союзу, и неизбежна, если Советы видят идеал в поднятии мировой революции»…

В конце 1944 года Англия, при полном сочувствии Бельгии подняла вопрос об образовании тесного «Западного Союза», типа конфедерации, в составе Англии, Франции, Бельгии, Голландии и Норвегии. Коммунистическая пресса отнеслась к этому проекту, как к «заговору против СССР»… Ген. де-Голль заявил, что Франция не может принять участия в «Западном блоке», так как задачи ее шире. И полетел в Москву заключать франко-советский союз…

Геббельс в газете «Дас Райх» обращался к Америке и Англии с призывом – «заключить справедливый мир» и объединиться против СССР. Ибо, – говорил он, – если Германия погибнет, то потянет за собой в хаос и Англию, и Америку…

Мрачный Гиммлер грозил, что, в случае крайности, Гитлер будет свергнут и с Советами заключен мир, ценою, хотя бы, коммунизации Германии…

А «отец народов», «творец самой демократической конституции в мире», «гениальный полководец» и проч., и проч., и проч., внимая слабым и пока разрозненным подземным гулам с холмов Кремля, злорадно ухмылялся.

Ввиду того, что уже к концу 1943 года, под влиянием российских побед, в настроениях русской эмиграции появилось беспокойство за свою судьбу, а в некоторых кругах делались уже попытки войти в сношение по этому поводу с советскими представителями, в очередном послании к Добровольцам (2.12.1943) я высказал свою точку зрения:

«Никакой эволюции большевизма не произошло. Изменились лишь вывески. По-прежнему жизнь русского народа находится под гнетом рабства и террора. Если бы, под давлением внутренним или внешним, произошли действительно серьезные сдвиги, то и отношение к ним будет надлежащим.

Никаких изменений в русской политике немцев не произошло. Цели их и намерения в отношении России ясны.

Поэтому остается в полной силе двуединый стимул наш – «Свержение большевизма и защита России». Однако, трагические моменты в судьбах нашей родины заставляют нас перемещать звенья этого стимула – в рамках времени.

В случае победы союзников положение может быть двояким:

а). под влиянием разорения страны, Советам может понадобиться передышка, и тогда временно наступит некоторое затишье на нашем континенте;

б). «головокружение от успехов» может побудить большевиков приступить немедленно к поднятию мировой революции.

В первом случае, если не произойдет внутреннего переворота или коренного изменения всей сути большевистского мировоззрения, мы вернемся к положению до мировой войны: по-прежнему нашим стимулом будет – свержение большевизма и защита России. Но в этот период особенно остро встанет вопрос о защите русской эмиграции. Защите перед властями союзных с СССР и вошедших в его орбиту стран. Ибо влияние и давление на них Москвы к тому времени сильно возросло бы, да и некоторые соплеменники наши в странах рассеяния постарались возбудить местное население против русской эмиграции вообще.

Непосредственное обращение за защитой к советской власти – акт самопожертвования, но бесцельный. Во всяком случае, речь может идти только о защите, а не о приятии в какой бы то ни было форме большевизма и не о примирении с ним.

Трагическая обстановка русской действительности значительно раздвинула понятие «эмиграции», присоединивши к ней в каком-то новом аспекте миллионы военнопленных и невольных выходцев из России, так называемых «рабочих с Востока»… Наш долг – защита и этих наших соплеменников.

Наконец, во втором случае, т. е. если бы Советы пошли войной с целью вызвать мировую революцию, надо думать, что их прежние союзники оказали бы им вооруженный отпор, подняв противобольшевистское движение в Европе. Отношение наше к такому движению было бы различным:

а). если цели его в отношении России были бы неясными или сомнительными – отношение выжидательное;

б). если обнаружится посягательство на целость и независимость Российской империи – отношение резко отрицательное. Никакое соучастие невозможно и в случае чьих-либо попыток отторжения от империи – Бессарабии, Прибалтийских и захваченных Польшей в 1920 году русских областей[361];

в). если будут даны верные гарантии, что это новое противобольшевистское движение имеет целью не захват российских земель и не расчленение России, а единственно свержение коммунистической власти – отношение наше к нему будет положительным.

В основу своих отношений к событиям, станам, победам и поражениям мы должны принять положение:

Судьбы России важнее судеб эмиграции.

Наиболее острым, трудноразрешимым и чреватым большими опасностями для единения союзников являются польско-советские отношения. Вопрос этот имеет две совершенно разнородных ипостаси, как по своему политическому значению, так и по моральному обоснованию: Российскую и Советскую. Первая сводится к восстановлению справедливых границ, вторая – к большевизации Польши.

В главе 5‐й я говорил подробно о захвате поляками по Рижскому договору русских земель и об их насильственный полонизации. После всех мероприятий, клонившихся к заселению захваченной территории польским элементом, за целую четверть века, польская статистика определяет наличие его в областях, отошедших ныне к Советам, только в 30 %.

Польское эмигрантское правительство с фанатическим упорством отстаивало «интегральность крессув всходних», невзирая на чужеродность населения их и неприятие навязанной им «ойчизны». Невзирая на то, что, волею судеб, эти «кроссы» отвоеваны от немцев ценою русской крови и находятся фактически в обладании московской власти… Что с могущественным соседом своим, каков бы ни был его режим, Польше придется, ведь, считаться и жить века… В этом упорстве сказывается неискоренимый шовинизм – не народа, нет – но правящих слоев его, лелеющих все еще, рассудку вопреки, наперекор стихиям, мечту о Польше «от можа до можа»[362]. Тот шовинизм, который так недвусмысленно прозвучал в словах Пилсудского в 1922 году на приеме в Варшаве румынского короля Фердинанда: «От моря Балтийского до моря Черного живет одна и та же нация (?!), хотя и под разными национальными флагами»… та безрассудная самоуверенность, с которой Бок за три года до мировой войны, по поводу польско-румынского соглашения, поведал: «Польша и Румыния решили устраивать свою судьбу сообразно их собственной воле и их собственным силам»… Недаром при самом нарождении новой Польши, когда на Версальском судилище шел «земельный торг», тогдашний мин. ин. дел Англии, Керзон[363] предостерегал польское правительство – «удержать свои притязания в разумных пределах, не стремясь поглотить чужие народности, могущие быть только источником слабости и распада».

После возникновения германо-советской войны восстановились дипломатические отношения между советским правительством и польским, обосновавшимся в Лондоне. Глава польского правительства и верховный главнокомандующий польскими войсками, ген. Сикорский[364] побывал в Москве, имел несколько бесед со Сталиным; он добился облегчения участи польских граждан, интернированных в России, сформирования польского корпуса из военнопленных поляков и увода его в Иран. Но вопрос о границах, поднятый Сикорским, был отклонен с обещанием, что «в свое время он будет разрешен к обоюдному удовлетворению»…

Между тем, в начале 1943 года немцы опубликовали сообщение о катынском злодеянии… Почему такое «открытие» они сделали лишь спустя более полутора года после занятия Смоленской области – это было непонятно. В свою очередь советское правительство в январе 1944 года производило гласное расследование злодеяний особой комиссией, в состав которой входил один из православных митрополитов. Комиссия удостоверяет, что убийства поляков совершены немцами… Где правда – сказать трудно, принимая во внимание тожество морального уровня и методов гестапо и НКВД.

Правительство Сикорского обратилось в Международный Красный Крест с просьбой послать в Катынь следственную комиссию. Считая себя оскорбленным подобным обращением, советское правительство 26 апреля порвало дипломатические отношения с польским правительством. Это обстоятельство поставило в большое затруднение Лондон и Вашингтон, которые признавали de jure это правительство и заключили с ним ряд договоров, а польские дивизии, морские и воздушные силы, признававшие авторитет «верховного главнокомандующего», ген. Сикорского, дрались доблестно на союзных фронтах. Затруднения английского правительства увеличивались тем еще, что поляки вели широкую пропаганду путем дипломатическим, в прессе и по радио. Много месяцев мы были свидетелями войны… в эфире… «Польское национальное радио» из Лондона осуждало Советы – от себя в сдержанном тоне, но приводило совсем уже не сдержанные выдержки из иностранных газет. Каждое сообщение его начиналось сакраментальной фразой: «Здесь говорит радио-польское: Варшава, Катовице………  – на волнах Лондона»… и кончалась «хоралом» – «За дымом пожарув» – песней, вспоминающей старые кровавые русско-польские счеты. Москва нервничала, и советское радио уже без всяких дипломатических тонкостей отвечало грубой бранью по адресу «марионеточного эмигрантского правительства», обвиняя его в узурпации власти, в его не-народности, русофобии и шовинизме.

Вопрос советско-польских отношений – и в особенности границ – обсуждался на многих собраниях, не сходил со страниц мировой печати, толкуемый вкривь и вкось, часто без подлинного знакомства с историческими и этнографическими данными. Главным образом – по внушению эмоциональному.

«Для них безмолвны Кремль и Прага!»[365]…

Голоса иностранной печати разделились: одни восставали против «нового раздела Польши», «попрания прав малых держав», «забвения Атлантической хартии»; другие возмущались неумеренными вожделениями польского правительства, «злоупотребляющего английским гостеприимством и стремящегося вызвать разрыв между Англией-Америкой и СССР». Вопрос подымался неоднократно и в палатах, и Иден заявил однажды, что «польский вопрос представляет трудности непреодолимые и требует наибольших усилий со стороны английского правительства».

Под давлением Лондона преемник Сикорского, погибшего при авиационной катастрофе, глава польского правительства Миколайчик[366] слетал в Москву, но переговоры его с советами оказались безрезультатными. В октябре 1944 года Черчилль и Иден полетели в Москву главным образом для улажения польского вопроса; туда же был приглашен опять Миколайчик. После ряда весьма сложных переговоров выход, как будто, был найден: России предоставлялись границы 1940 года, т. е. бывшая «линия Керзона», с присоединением Восточной Галиции, а Польше, в виде компенсации, обещаны Восточная Пруссия и Померания, а также большая часть Силезии.

По словам Черчилля, Миколайчик согласился на эти условия и, вернувшись в Лондон, предъявил их правительству[367]. Но «уступчивость» Миколайчика вызвала такую бурю протестов в правительственных и польско-эмигрантских кругах, что Миколайчик счел себя вынужденным выйти в отставку. Его заменил Арцишевский[368], которого Советы считали особенно враждебным себе. Черчилль после этого заявил, что теперь у него нет надежды на благополучное разрешение советско-польского спора.

В заседании парламента 15 декабря Черчилль и Иден подробно изложили правительственную точку зрения: Англия никогда не гарантировала границ Польши, всегда противилась ее захватам и, в частности, в свое время считала незаконным занятие поляками Вильны; территориальные требования России вполне справедливы. К этой точке зрения присоединилась и Франция, в лице ген. де-Голля, после посещения им Москвы в декабре 1944 года. Северо-американские штаты долгое время держались несколько иных взглядов, уклонившись совершенно от спора о границах. По словам мин. ин. дел Стеттиниуса, Америка полагала, что все пограничные споры должны быть отложены до мирной конференции…

Так обстояли польско-советские отношения, в их российском аспекте – к началу 1945 года.

Параллельно с этими столкновениями шла не менее острая борьба в аспекте чисто советском.

С началом германо-русской войны в Москве образовался «Польский национальный комитет» из недр польской секции Коминтерна и советских поляков. Деятельность его первоначально ограничивалась противо-немецкой и про-большевистской пропагандой. Позднее, после разрыва между Советами и польским правительством, прибавилась травля и дискредитирование последнего. Когда Красная армия заняла часть этнографической Польши, московский комитет переехал в Люблин и, пополненный местными большевиками, под названием «Комитета Национального Освобождения» принял на себя функции государственного управления освобожденными областями[369] Для подкрепления этой власти «всенародным признанием», на оккупированной территории была учреждена Советами «Краевая народная Рада»[370]. В состав ее вошли члены польской коммунистической партии, распущенной Коминтерном в 1937 году за ослушание директив Москвы и возрожденной тем же Коминтерном в 1941 году под именем «рабочей партии»; кроме того – участники созданных на местах пробольшевистских профессиональных и кооперативных союзов. Препарированный так «голос народа» признал единственной легальной властью Польши – Комитет Национального Освобождения.

Таким образом, власть в Польше, по мере занятия ее Советами, переходила фактически к коммунистам. Но Советы, как это имело место и в других оккупированных ими странах, во избежание осложнений с союзниками, не торопились и здесь вводить большевистский режим в полном его объеме. Так же, как и новоявленное венгерское правительство, сформированное в Дебречине, и правительства прибалтийских республик, Люблинский комитет не отменил частной собственности и только приступил к конфискации помещичьих земель (свыше 50 га) и наделению ею крестьян – в собственность. Мера – вполне рациональная, если только не принять во внимание, что в России большевизм, для привлечения крестьянства, начал именно с «черного передела» с тем, чтобы потом отнять землю от крестьян и обратить их в колхозное рабство. Аграрная реформа проведена была чрезвычайно поспешно и хаотически, а наделенная земля – без хозяйственных машин и тяглового скота, увезенных и немцами, и советчиками, являлась зачастую в тягость для новых владельцев.

Исходя из установленных Советами границ, Люблинский комитет приступил, по соглашению с «республиками» Украинской и Белорусской, к «обмену подданных» и их переселению – с домашним скарбом (до 2‐х тонн) и скотом. Под руководством советского командования Комитет стал формировать польскую «Народную армию»[371], части которой в составе войск маршала Рокоссовского дрались уже на подступах к Варшаве.

Люблинские власти отнеслись к Польше не как к освобожденной родине, а как к завоеванной стране. Прежде всего началось удушение слова и мысли. Власти реквизировали у населения все спасенные от захвата немцами радиоаппараты, все телефоны, все типографии. По примеру СССР, граждане лишены были права свободного передвижения. Только что избавившиеся от немецкого ига лица, быв. подпольные организации и воины «Краевой армии»[372], самоотверженно боровшиеся против немцев под началом ген. Бора[373], все так или иначе связанные с лондонским польским правительством, подверглись новому гонению, арестам, высылкам, даже казням – распоряжением люблинской власти и всемогущих органов НКВД.

При таких условиях приступлено было к подготовке «свободных выборов» для осуществления «воли народной»…

Ни Англия, ни Соединенные Штаты поначалу не признали Люблинский комитет и не вошли с ним в сношения. Советы долгое время воздерживались от официального наименования его общепольской властью. Это не мешало Комитету вступать в «международные сношения», для начала – только с российскими республиками, Чехословакией Бенеша и Францией. Ген. де-Голль признал комитет de facto, и французское правительство обменялось с ним делегациями, объясняя этот свой шаг необходимостью договориться по вопросам репатриации французских военнопленных и рабочих, находящихся на территории Польши…

Во время полетов в Москву Миколайчика, параллельно с торгом о границах, между ним, Молотовым и Люблинским комитетом шли длительные переговоры об объединении польской власти. По словам Миколайчика, Сталин говорил ему, что вовсе не стремится большевизировать Польшу, так как для восстановления вконец разоренной страны понадобится широкая частная инициатива и, кроме того, потребуется огромная экономическая помощь извне… Так или иначе, но последнее компромиссное решение, сводившееся к «чистке» лондонского правительства и сильной прослойке его люблинскими элементами, было отвергнуто в Лондоне и послужило лишним поводом к падению кабинета Миколайчика. Советское радио после этого заявило, что «между Люблинским комитетом и лондонским эмигрантским правительством – непроходимая пропасть, которая никогда засыпана не будет».

А 31 декабря Люблинский комитет был объявлен «Временным правительством Польской республики»…

Одним из первых актов нового правительства было лишение польского гражданства не только президента республики Рачкевича[374] и премьера Арцишевского, но и .

Закончив дело, Советы через три дня разыграли очередную комедию: Люблинский комитет «сообщил» Москве о своем преображении в «правительство», Москва «с глубоким удовлетворением» приняла это известие, признала официально «правительство» и обменялась с ним послами… После этого Лондон и Вашингтон заявили, что по-прежнему признают легальной властью Польши правительство, пребывающее в Лондоне…

Взаимоотношения окончательно запутывались: советские официальные бюллетени, издаваемые в Лондоне на английском языке, поносили польское правительство, а Иден приносил последнему извинения.

На почве таких взаимоотношений разыгралась трагедия Варшавы.

К концу июля 1944 года российские армии в своем стремительном победном наступлении подошли к Висле, и войска маршала Рокоссовского, в состав которых входили и дивизии польской «Народной армии» были уже на подступах к Варшаве. Считая освобождение столицы вопросом дней, главнокомандующий вооруженными силами Польши ген. Соснковский[375] и командующий партизанскими отрядами ген. Бор решили поднять восстание в Варшаве 1 августа.

63 дня длилась на стогнах[376] многострадальной столицы борьба полувооруженных польских отрядов против во много раз превосходивших их силою германских войск, снабженных первоклассной техникой. Борьба, отмеченная невероятной жестокостью немцев, доходившей до того, что впереди идущих в бой танков они гнали захваченных облавой мирных граждан – мужчин и женщин… Борьба, отмеченная подвигами самоотвержения и мужества не только воинов, но многих женщин и детей, принимавших посильное участие в боях в обстановке кромешного ада разрывов и жестоких физических лишений. Борьба, всколыхнувшая мировую печать, подогревшая симпатии к полякам и вызвавшая во многих иностранных кругах жестокие обвинения против Советов. В том даже, будто советское командование умышленно приостановило наступление, чтобы погубить правительственные войска Бора, оставив за собою честь освобождения Варшавы и возможность распоряжаться в ней без чьей-либо помехи…

Так или иначе, но (предместье на правом берегу Вислы), не взял Варшавы . И потому варшавское восстание оказалось преждевременным и, следовательно, обреченным.

Нет сомнения, что кроме слишком оптимистической оценки военного положения генералы Соснковский и Бор имели целью поставить Москву перед свершившимся фактом – освобождения столицы польскими руками и нахождения в ней правительственных войск и власти. Или, как говорило советское радио, – «устроить «санитарный кордон» против польских дивизий, сражающихся на Висле в рядах Красной армии»…

Советы утверждают, что ген. Бор не счел нужным войти в сношение и получить указания относительно совместных действий от советского командования; что Москве сообщено было о восстании из Лондона и только в день открытия военных действий; что ген. Бор не обращался к ним за помощью и не сообщал о расположении своих войск, о возможных местах для приземления советских аэропланов и т. д. Польское правительство возражает, что оно просило о помощи и давало необходимые сведения 3, 9, 12, 16 августа…

Ген. Бор свидетельствует, что он принимал все меры, чтобы войти в связь с советским командованием, но ответа не получал. А три офицера, посланные им в штаб Красной армии, »… Во всяком случае, советское командование не проявило великодушия к своим политическим противникам и человеколюбия к варшавскому населению. И не пожелало помочь. Не дало даже англо-американским аэропланам, летавшим на помощь в Варшаве с огромного расстояния – из Италии, – разрешения пользоваться советскими аэродромами. В один только рейс, 12 сентября авионы[377] эти потеряли 250 летчиков…

По советским данным, ген. Бор, якобы только 12 сентября, т. е. на 42‐й день героической борьбы за Варшаву вошел в непосредственные сношения с маршалом Рокоссовским, после чего Советы начали снабжать Варшаву воздушным путем продовольствием и снабжением. Вместе с тем, советские аэропланы и орудия приняли деятельное участие в борьбе за Варшаву.

Конечно, эта помощь могла только продлить агонию несчастного города, с самого начала восстания обреченного.

А политическая распря продолжалась… на костях и крови варшавян. Под косвенным давлением Москвы и прямым Лондона, одиозный в глазах Советов главнокомандующий Соснковский, делавший не раз резкие заявления по их адресу, был удален, но заместителем назначен… еще более одиозный ген. Бор. Символически, конечно, потому что Бор продолжал оставаться в Варшаве. Советское радио передавало о «крайнем возмущении» этим назначением Люблинского комитета, обвинявшего Бора в «преступном преждевременном выступлении» и грозившего предать Бора и его сотрудников «народному суду»…

Между тем, к концу сентября положение Варшавы ухудшилось окончательно. Советское командование предложило ген. Бору прорываться к Висле, с целью переправиться на правый берег реки, обещая полную поддержку этой операции со стороны Красной армии. Ген. Бор поначалу согласился, но затем, остановившись перед большими трудностями такого предприятия, а может быть, и по другим причинам, от него отказался. Вступив в сношение с немцами и получив от них обещание – рассматривать партизан, как военнопленных и не подвергать репрессиям гражданское население за соучастие с партизанами, Бор капитулировал. Лишь очень небольшая часть его войск отказалась сдаться и с потерями пробилась на правый берег Вислы.

1 октября, на 63‐й день борьбы, Варшава, обращенная в развалины, пала. Немцы выполнили условия капитуляции только формально: тяжкая доля ждала эвакуированное население и польских воинов в немецких концентрационных лагерях – лагерях смерти.

В обстановке страшной внешней войны и двух оккупаций, в результате сложной польско-польской, польско-российской и польско-советской распри, Польша, создавая крупные осложнения международного характера, брошена сама в хаос междоусобия и, может быть, войны гражданской.

По мере того, как назревала катастрофа немцев на Западном фронте, русские «коллаборанты» Парижа теряли почву под ногами и впадали в истерику. «Парижский вестник» докладывал начальству, что «здоровые силы русской эмиграции ждут призыва немецких властей, чтобы вместе с Германией либо победить, либо умереть с честью». Одновременно газета устрашала эмиграцию, что Советы требуют от всех стран выдачи русских эмигрантов и что в Алжире и в южной Италии это требование уже исполнено, и эмигранты частью убиты, частью увезены в CCCР… Устрашала и «добровольцев» РОА, изображая сценки, как пленных «добровольцев» англичане содержали в «свинюшнике» и обещали «не расстреливать, а вешать»… Вместе с тем, газета успокаивала своих читателей, так рисуя настроение Франции: «После высадки англо-американцев произошел у французов какой-то перелом. Парижане неожиданно ответили, что их единственное желание, чтобы победила германская армия и сбросила как можно скорее англичан, «краснокожих» и прочих янки в море» (Вл. Львов)…

Но «Атлантический вал» трещал по всем швам, и Пятницкий истерически взывал: «Да благословит Бог оружие Германии, да пошлет он нашим немецким защитникам и их союзникам победу во имя счастья всех народов!..» Изо дня в день газета описывала, как «героически сражаются батальоны «добровольцев» – носители русской чести – рядом с овеянными боевой славой немецкими товарищами».

Идя ко дну, «коллаборанты» тянули за собой как можно больше спутников.

И, потеряв всякое чувство меры в оценке событий, Пятницкий восклицал: «Решающий час!.. Мы с верою смотрим на наше будущее, потому что мы верим в высокую доблесть русского народа, в мировую славу русского солдата, во всесветное признание качеств русского бойца». Читатель, вероятно, пришел в изумление от такого неожиданного оборота мыслей… Но дальше дело разъясняется: всеми этими качествами обладают не просто русские солдаты, а именно военнопленные, одевшие немецкие мундиры… Продолжаю выдержку: «Еще более уверенности вливает в нас обращение «Информационного Листка» РОА: пусть попробуют вековые враги нашей Родины, англо-американские плутократы, как остер наш добровольческий штык!»

Словоблудие всех этих «коллаборантов» не только было досадным и смешным, оно создавало среди французов отрицательное отношение к русской эмиграции вообще. Тем более, что некоторые экспансивные сотрудники немцев не стеснялись вызывающе и демонстративно высказывать свои взгляды во французской среде.

Однако и штыки РОА не помогли. Разбитые наголову немецкие армии вскоре очистили Париж и всю Францию. За несколько дней до освобождения Парижа немецкие автомобили увозили лейтера Жеребкова и избранных его сотрудников в Германию. Удалось бежать и сотрудникам гестапо, участникам «французского легиона»; некоторые, заметая следы, в последний момент примкнули к французским партизанам, другие окопались потом в американских учреждениях. Прочие остались на расправу новым хозяевам Франции.

Результаты работы немногочисленных «коллаборантов» сказались незамедлительно. Вскоре после освобождения Парижа один из моих соратников писал мне:

«Радость освобождения сменилась для многих произволом, насилием, заточением в тюрьмы и лагеря. Чистку, конечно, надо было произвести – немало, ведь, было предателей – но число невинных жертв значительно. Пострадали и многие наши соотечественники, особенно первые дни. Задержание русских в массе носило случайный характер, большей частью без всяких оснований, нередко потому только, что это были «белые русские». Так, в одном ресторане «фи-фи»[378] (партизаны) устроили засаду и задержали всех туда заходивших – мужчин и женщин… В нескольких гостиницах арестовали поголовно всех русских. Задерживали просто на улицах или в метро говоривших по-русски… Только в районе Парижа была арестовано свыше 600 человек. Арестованных отправляли в тюрьмы и лагеря, причем нередки были случаи избиения»…

Чтобы выручить из беды невинных людей, создан был во главе с В.А. Маклаковым небольшой деловой комитет, в котором приняли участие А.А. Титов, П.В. Колтышев, г-жа Зернова[379] и др. Комитет вошел в сношение с французскими властями и добился освобождения нескольких сот человек, которым не предъявлено было никаких конкретных обвинений; дела прочих арестованных поступили на рассмотрение французских следственных властей и суда.

Новое гонение, почти полная безработица, крайние затруднения при обмене документов на право жительства и труда – все это привело в подавленное состояние русскую эмиграцию во Франции. В страхе за будущее, в поисках выхода, особенно принимая во внимание новые франко-советские отношения, часть эмиграции пошла по пути сменовеховства. Образовалось два течения в этом направлении: одно – безоговорочно приявшее большевизм и советскую власть, другое – компромиссное.

Первое течение вышло из подполья, где представители его – люди в эмиграции неизвестные – связаны были во время немецкой оккупации с французскими партизанами (Resistence), и потому организация их, принявшая название «Союза Русских Патриотов»[380], после освобождения Франции была тотчас же легализирована. Учредители Союза (Качва[381], Сизов, Борисов, и др.), по их словам, были «товарищи, ставшие на советскую платформу еще в довоенное время». После легализации и «учредительного собрания», Союз присоединил возникшие самотеком в провинции тожественные организации и стал выпускать еженедельную газету – «Русский патриот». По иронии судьбы, из парижского особняка (ул. Гальера, 24), откуда только что раздавалось неистовое славословие «спасителя Европы», Гитлера, понеслось столь же неистовое восхваление советского режима. Так же, как и при немцах, свободное русское слово – в стране демократической – осталось в запрете. Так же, как и при немцах, большая часть русской эмиграции замкнулась в себя, выжидая событий.

Кроме правоверных большевиков, к новому «Союзу Русских Патриотов» примкнули самые разнообразные элементы: «кающиеся интеллигенты», перекрасившиеся мракобесы, в том числе – сотрудники «Возрождения», в течение 15 лет внушавшие эмиграции идеи реставрации, реституции и пораженчества; «ландскнехты»[382] безвременья, нанимающиеся к любому режиму, как нанимаются на фабрику, в контору; наконец, в малом числе, запуганный обыватель, ищущий защиты от своего бесправья. В орбите «Патриотов» мелькали имена философа Бердяева, проф. Одинца[383] и А. Маркова, журналистов Любимова[384], Рощина (он же Днепров)[385], Ладинского[386], генералов Махрова[387], Говорова и др.

Проф. Одинец в сообщении на тему «В чем сила русской государственности» обосновывал идеологически свою эволюцию: «Советская власть сделала приблизительно то, что сделал Петр Великий в начале XVIII века… Одновременно советская власть закончила «собирание Руси». Она организовала на востоке Европы сотрудничество свободных (!) народов… Совершившая все это, явно признанная населением СССР власть и в глазах эмигрантов должна почитаться общерусской народной властью»…

«Не подводя итога…», в таком же приблизительно духе высказался и Милюков в одной из своих предсмертных статей. Он признал октябрьскую революцию «органической частью национальной истории» и, оценивая высоко советские достижения, считал, что «народ не только принял советский режим, как факт, но примирился с его недостатками и оценил его преимущества». Что же касается «средств достижений», то, по словам Милюкова, «когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней… Знаю, что признание – это близко к учению Лойолы. Но что поделаешь…»

Итак, «цель оправдывает средства»…

Философ Бердяев в статье, помещенной в «Русском патриоте», сделал открытие: «Русская революция нужна была для международного престижа России, ибо Россия старого режима не могла себя защитить от опасности, прежде всего – от опасности со стороны Германии… Хитрость разума истории (диалектика?), о которой говорит Гегель, воспользовалась революцией для спасения и укрепления России»… Бердяев видит «перерождение большевистского интернационализма в патриотизм», даже в «универсализм», который может принять формы мессианизма, т. е. служения всем народам и всему человечеству… Что несет Россия? В новом облачении – традиционное утверждение русской веры: мир и братство народов. Преодоление угнетения человеком человека. Общество по образу духа, царство свободы она противопоставляет царству силы»…

Но в другом месте – вариант: «в советской России осуществляется социальная правда, хотя и дорогой ценой – умаления свободы»…

К «социальной правде» по Бердяеву, «осуществленной большевизмом», мы еще вернемся. Но прочее!.. Неужели может быть малейшее сомнение в том, что если бы СССР не помогал вермахту, предоставляя в течение ряда лет свои военные заводы для тайного вооружения Германии, если бы СССР не грозил открыто миру своим намерением зажечь мировую революцию, а вступил в свое время в честное сотрудничество с западными демократиями, то никакая германская, в частности гитлеровская, опасность была бы не страшна.

В приведенных высказываниях русских историков и философа поражает извращение исторической перспективы. Не Советы «собирали» Русь в огромную империю, а получили ее в наследство от императорского режима. Это наследство с первых шагов своей деятельности они только растрачивали. Начиная с «похабного» Брест-Литовского мира, потом рядом договоров с Прибалтийскими республиками, с Польшей и Японией. А теперь подвигом народа и доблестью армии Советы возвращают ими растраченное в общероссийский фонд. Все же ни тогда, когда происходила растрата Советами российской земли, не теперь, когда идет восстановление, национальное начало – русское или российское – не играло в сознании Советов никакой роли. Оно чуждо марксизму и диалектическому материализму, оно использовано было для войны как моральное оружие точно так же, как используется танк «старого образца» с тем, чтобы, по миновании надобности, бросить его в лом.

И когда Милюков, вслед за Лойолой, повторяет, что «цель оправдывает средства», то нужно быть последовательным до конца и не уклоняться от «подведения итога». Какая же именно цель? Отнюдь не величие России, а мировая революция и мировой коммунизм.

Поэтому так удивительно было слышать суждения Бердяева о «мессианизме» большевизма или восхваление Одинцом Советов, «организовавших на Востоке Европы сотрудничество свободных народов»… Народы России свободны? Или «свободное сотрудничество» установлено с Польшей, Румынией, Югославией, Болгарией, попавшими в тиски советской оккупации и принудительной большевизации. Увы, они столь же свободны в устройстве своих судеб, как и были под пятою Гитлера.

Неофиты[388] с темным политическим прошлым проявляли особое усердие. В первом номере «Р.П». «возрожденец» и бывший «белый» офицер Николай Рощин писал: «за пределами родины находится многочисленная группа людей, решительно ничем идейно не объединенных – ибо разве можно себе представить живою хотя бы одну из идей, некогда вдохновлявших «белое воинство»… Силою исторического толчка Россия была брошена на триста лет вперед… Россия захлебывалась в радостях творческой светлой работы… А в эмиграции редкие усилия молодежи оторваться от идеологии «отцов» приводили к общественному остракизму и правительственным тюрьмам (?)… Это именно там, наверху был рожден и брошен в толпу подлый и предательский лозунг: «Хоть с чертом, но против большевиков»!.. Рощин видимо, «запамятовал», что это они – сотрудники «Возрождения» – родили этот «подлый лозунг»… И в заключение говорит: «Перед теми, кто были честны (!), распахнутся широко двери на родину. Только выдержали бы легкие этот гудящий напор живого воздуха, только бы не ослепнуть от света»…

«Новую правду несет Россия человечеству – писал другой «возрожденец». – Осуществляются лозунги Великой Октябрьской Революции: «вся власть трудящимся»… «братство народов»…

Не обошлось, однако, без курьеза. Среди заумных философских рассуждений Бердяева прозвучали и трезвые ноты. Насквозь «безоговорочный» и низкопоклонный «Русский патриот», дорожа таким видным сотрудником, как Бердяев, решился поместить его статью полностью, уподобившись гоголевской унтер-офицерской вдове, которая «сама себя высекла». А были в статье и следующие строки: «Не должно, однако, идолопоклонничать перед Октябрьской революцией… Недопустимо разговаривать о «безоговорочном» признании. Безоговорочность есть отказ от критики и желания улучшения, есть остаток рабьих привычек, есть преклонение извне, а не участие изнутри в жизни русского народа»… «Идолопоклонство» Союза и «Русского патриота» произвело настолько отталкивающее впечатление на эмиграцию, что вмешались покровители их из советского посольства. В одном из номеров газеты появилась статья, в которой сказано было:

«От вступления в Союз… многих удерживает, будто бы, вытекающее из первых номеров «Русского патриота» требование Союза покаяться в своих прежних поступках и мыслях. Покаянные статьи – дело совести их авторов… Не нужно покаянных слёз и уверений, что мы стали правоверными коммунистами. Не оплёвывая наше прошлое, мы можем честно и с достоинством занять наше место в Новой России».

«Кающиеся» сотрудники были рассчитаны.

Другая организация, принявшая окончательно наименование «Объединение русской эмиграции для сближения с Советской Россией», по словам ее учредителей, «ставит власти некоторые условия». Заявление столь же «гордое», сколь беспомощное.

Учредителями организации явилась некая «пятерка», во главе с В.А. Маклаковым; в состав ее входил и наиболее активный посредник в сношениях с советскими властями, французский подданный г. Стужницкий, выученик Милюкова. После нескольких собраний, на которых обсуждалась программа Объединения, круг участников его расширился. Под их воздействием и при посредстве другого «посредника», перешедшего на службу к большевикам, упомянутого выше Рощина, митрополит Евлогий, разделявший точку зрения Объединения, отправился в советское посольство с визитом к послу Богомолову. Вопрос шел о признании Западно-европейской епархией москов (текст обрывается: почти три строки из листа вырезано ножницами) не было решительно никаких обстоятельств, вынуждающих челобитье по отношению к советской власти и этим – косвенное ее признание. Символический жест митрополита подкрепил позицию «Объединения», внес смущение в ряды верующих, а большевиками использован был, как пропагандный фильм. Так началась церковная разруха.

В двух воззваниях будущего «Объединения», из которых первое издано было от имени «Активной группы русских эмигрантов», изложены мотивы «необходимости изменения отношения к советской власти». Типичный интеллигентский оппортунизм.

Прежде всего оправдание путей революции:

«Революция оказалась началом мирового сдвига к социальной справедливости… При подобных сдвигах часто происходит резкое столкновение старого с новым. Это и было в России»…

Оценка советской власти:

«Есть идейная пропасть между революционной программой 1918 года с ее призывами к истреблению классов и конституцией 1936 года, несмотря на ее недостатки… Эмиграция должна признать, что власть проявила себя иной, чем была раньше, когда приносила Россию в жертву мировой революции. Она не предала, ради своего самосохранения, Россию в руки врагов… В отстаивании России советская власть показала себя достойной народа, и потому эмиграция не может не признавать ее русской властью»…

Софизм – поразительный! Каким это образом «передача России в руки врагов» (Гитлера) могла бы послужить «самосохранению» советской власти – непостижимо.

Далее – о возвращении на родину:

«Те, кто во время войны оказались на одной стороне с этой властью, могут и в дальнейшем найти с ней общий язык и общее дело… Потому возвращение на родину может стать для них отрадной и желанной возможностью… За границей подросло поколение, которое «апатридами» стало лишь по наследству. Оно России не видало и не знало. Этому поколению место только в России»…

Если «дети» настолько несознательны, то что сказать о кающихся с таким запозданием «отцах»?!.

Наконец, вопрос о прошлом эмиграции:

«Эмиграция, которая раньше боролась за свержение власти, прекращением борьбы от своих идеалов не отрекается. Но задания жизни стали иными: период разрушения сменился теперь восстановлением»…

Словом, настал в России мир и в человецех благоволение.

А потому «Объединение» ставит себе целью общение с советскими властями «для взаимного ознакомления, преодоления прежних предубеждений, совместной практической работы и облегчения для тех, кто желает возврата на родину».

В построении идеологии «Активной группы» ясно сказываются милюковское влияние, масонские директивы и… чувство самосохранения. Несомненно, среди участников «Объединения» есть люди увлекающиеся и заблуждающиеся, уверовавшие искренно в возможность счастливой жизни под крылом НКВД. Но большинство этих глашатаев «новой правды», несомненно, не верит ни в благостность «отца народов», ни в перерождение большевистского интернационализма в российский национализм, ни в действительность «свобод», начертанных в советской конституции, ни в свою личную безопасность под ее сенью. И под сень эту они не пойдут. Но афишированием своей лояльности в отношении советской власти они рассчитывают обеспечить себе лично безопасность и «неприкосновенность» на случай возможных осложнений, вытекающих из новых франко-советских и, вообще, международных отношений. Недаром молва переименовала «Объединение» в «Страховое общество».

Чтобы понять, какие колоссальные сдвиги произошли в мировоззрении двух столпов нео-сменовеховства, приведу две выдержки.

Маклаков так характеризовал некогда под-советский народ[389]:

«Люди, которые все видят и знают и принуждены молчать и терпеть, одни – сломленные страхом за себя и за близких, другие – измученные голодом и лишениями, люди, которые принуждены, затаив злобу и скорбь, присутствовать при том, что насильники делают с их же народом – эти люди одним этим молчанием деморализуются нравственно, теряют к себе уважение, становятся соучастниками. И когда подумаешь, что они не только молчали, но доходили до того, что говорили с убийцами, пожимали им руку, а в тех случаях, когда у убийц пробуждалось некоторое человеческое отношение, их благодарили и чествовали… Что было нужно перенести, чтобы дойти до подобного унижения»…

Философ Бердяев еще 20 декабря 1939 года писал[390]:

«Мораль христианскую и мораль гуманитарную отрицает советская коммунистическая Россия. Отсюда допущение каких угодно средств для осуществления целей – лжи, обмана, предательства, убийства. Врагами же считаются все не-сталинцы, даже коммунисты, отпавшие от генеральной линии. Очень печально, что среди эмиграции находятся люди, которые сочувствуют тому, что советская власть восстанавливает имперскую Россию… Самый дурной империализм – русский. И вот почему: мне наиболее тяжело, когда близкий и родной мне человек оказывается разбойником, грабителем, убийцей»…

12 февраля 1945 года делегация «Объединения» в составе г.г. Маклакова, Альперина[391], Титова[392], Ступницкого, Тер-Погасьяна[393], Роговского[394], Татаринова, адмиралов Вердеревского[395] и Кедрова – удостоилась приема у советского посла Богомолова. Основной мотив обращения в речи Маклакова:

– Мы были поражены, узнав, что сделала советская власть! Мы поняли, что в ее руках судьба России, вернее судьбы мира… Мы увидели геройство, доблесть народа, искусство военачальников. И это меняло отношение к советской власти. Мы сделали вывод, что советская власть есть власть национальная.

Отчет о визите в советское посольство десяток раз пересоставлялся, но так и не был опубликован.

Но если картина общения Маклакова и Богомолова со присными, сидящих за «круглым столом», пьющих водку и мирно беседующих о взаимных «прежних недоразумениях», похожа больше на театральную инсценировку, то проповедь преждевременного возвращения грозит реальными бедствиями для соблазненных ею эмигрантов.

Как, где и в чем в действительности проходит водораздел между эмиграцией и советской властью или, что одно и то же, между советской властью и народом?

Прежде всего, пора уже покончить с искажением стимулов противобольшевистской борьбы, представляемых большевистской печатью в образе реставрации, реституции и «иностранного золота». Не говоря уже о слишком очевидной вздорности последнего обвинения, первые два стимула, за очень малыми исключениями, не играли роли в поддержании противо-советских настроений среди эмигрантской общественности. И теперь очень немного найдется в ней поборников воинствующего монархизма, в особенности после сотрудничества с немцами главы династии… Очень немного найдется людей, которые не прияли бы таких, например, радикальных реформ, как ликвидация помещичьего землевладения, национализация недр, лесов и ключевой промышленности, государственного регулирования торговли и т. д., и т. д. К введению такого рода реформ эмигрантские политические течения относятся в порядке обсуждения, но не борьбы. А рядовые эмигранты – вполне безразлично. Мы не можем также отрицать бесспорных достижений России в области создания новых путей, гигантской промышленности, высокой военной техники, обследования и использования бывших под спудом природных богатств страны, широкого развития образования (отнюдь не общего), замечательных трудов, открытий, изобретений российских ученых. Все это правда. За четверть века страна талантливого народа, при самых неблагоприятных условиях, должна была шагнуть вперед. Ведь и между Россией 1889‐го и 1914 года была огромная разница. И если бы народная жизнь шла вперед таким же темпом, как в те года, то можно себе представить, каких высот достигла бы она в наши дни – при любом режиме, который, , не убивал бы миллионы людей, не морил бы голодом миллионы семей и не стремился бы обратить в духовное рабство все российские народы.

И мы не можем, не смеем закрывать глаза на оборотную сторону большевистской медали, на цену достижений – цену крови и человеческих страданий, на подавление человеческой личности, на весь звериный лик большевизма.

.

Годы военного коммунизма… Истребление «буржуазии»… При этом в разряд буржуазии, кроме интеллигентского пролетариата, большевистская идеология причисляла служилый элемент, мещанство и многочисленные слои других классов: более крепкую часть рабочего класса, крупное и среднее крестьянство и, по мотивам вовсе уже не социальным, социалистическую демократию. Задачу истребления «чрезвычайка» решила просто: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, – писал глава ее Лацис[396], – мы истребляем буржуазию как класс… Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предъявить, какого он образования, воспитания или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого»…

Скорбь и ужас разлились на земле, одев в траур каждую русскую семью, не пощадив ни таланта, ни силы, ни молодости, внеся в общественную жизнь, как систему, как норму – институт заложников, родовую месть, надругательство над душой и телом человека, страдания и потоки крови. Кто определит – сколько миллионов жизней было загублено?!

Прошлое? Нет, и настоящее.

Хотя Сталин заявлял неоднократно, что «в СССР нет больше классов», но система «истребления» людей не оставлена доныне. Менялись названия органов истребления – «Чека», «ГПУ», «НКВД»… Изменились названия истребляемых: вместо «буржуев», появились «диверсанты», «саботажники», «вредители», «враги народа»… А кровь лилась и льется без жалости, без меры.

Вся страна покрыта застенками, в которых задыхаются, гниют брошенные в них люди. Лишенные всяких юридических средств защиты, после допроса «с пристрастием» они подвергаются безсудным ссылкам и казням. Эти казни временами проносятся, как смерть, по стране: в 1934 году – месть за убийство Кирова, в 1937–1938 годах – кровавые ужасы «ежовщины»… Инсценировка суда, так называемые «доказательные процессы», устраивались только над большевистскими сановниками «правого или левого уклона», причем последние даже не защищаются, а, под воздействием застенка, сами взваливают на себя небывалые вины. Судьбу же миллионов заключенных решают заочно «тройки» ГПУ, теперь «Особые совещания НКВД». Да и чем лучше суд, который не основан на законе и праве, в котором происхождение подсудимого, «революционная совесть» судьи и «соответствие генеральной линии правительства» решает вопрос о виновности!

Вся страна покрыта концентрационными лагерями: Карело-мурманские, Соловецкие, Даль-строй (на Дальнем Востоке), Байкало-амурская магистраль, Ухта-печерские, на острове Вайгач – за полярным кругом и т. д., и т. д. В этих лагерях и на разного рода стройках перед войной жило и работало не менее 15 миллионов заключенных.

Кто они? Кроме уголовных преступников, которым власть предоставляет известные льготы, назначая даже на тюремно-административные посты, все остальные – «враги народа». В их числе – выжившие жертвы беспощадной и бесчеловечной коллективизации, выбросившей из деревни 5 250 000 крестьянских дворов и погнавшей в ссылку домовитых и работящих «кулаков» и «середняков»; выжившее духовенство, противившееся закрытию, ограблению и осквернению церквей; инженеры и рабочие, попавшие в разряд «вредителей», первые – за невыполнение невыполнимого плана, вторые – за случайный брак; ученые и писатели – за исследования и писания, противоречащие диалектическому материализму; безликий советский гражданин всех категорий, которого за неосторожное слово или по злостному оговору ссылают по обвинению в «контр-революционной агитации», «по подозрению в наклонности к шпионажу» или просто, как «социально опасный элемент»; наконец, в последнее время – сотни тысяч поляков, эстонцев, литовцев, латышей, вывезенных во время советской оккупации Польши и Прибалтики в 1940 году…

С 1926 года концентрационные лагеря, по «гениальной мысли» уголовного преступника Френкеля[397], сделавшего большую карьеру, превращены в полном смысле слова в рабовладельческие фактории, во образе промышленных и строительных предприятий, приисков, рудников, лесозаготовок и проч. С тех пор расположение и число лагерей и количество даровой рабочей силы определяется только потребностью в них. Предприятия предъявляют требования, а ГУЛАГ (Главное управление лагерей) делает наряд. Если же какой-либо категории специалистов не хватает, то в соответственной среде можно устроить «заговор», следствие «с пристрастием» добьется кругового оговора, и новая партия специалистов может быть отправлена в самые гиблые места, куда-нибудь в Заполярье.

По описанию людей, вырвавшихся из лагерей, жизнь там ужасна. «Шестнадцать часов на жестоком морозе, – пишет один из побывавших на Колыме, – плохо одетые, голодные работают, ворочая груды земли. Ни воскресенья, ни выходных дней. Смерть и только смерть освобождает несчастных от невообразимых страданий». Еще страшнее – в «штрафных изоляторах», куда отправляют провинившихся лагерников. И стража, и порядки, и жизнь в них звероподобны. «Саморубы» там – явление обычное, почти каждодневное». Арестованные отрубают себе руку или ногу или вскрывают брюшину, в надежде попасть в лазарет, потом в «лаг-пункт инвалидов»… «А там уже есть шанс выжить»… Впрочем, начальство изоляторов «в назидание прочим» оставляет иногда «саморубов» истекать кровью.

Смерть витает над лагерями. Советская власть, заключая в статистические таблицы малейшие проявления жизни страны, не дает, конечно, сведений о смертности в лагерях. Вот свидетельство одного из кандидатов «в лучший мир», вырвавшегося из «Дальстроя»:

«Прииск «Экспедиционный»[398], 1939 год… Из прибывших 1 июля 1500 человек на 1 ноября осталось в живых – 320 человек. Остальные умерли. Прииск «Верийский»[399], 1939 год… В июне месяце 2500 человек. Первого ноября осталось 900 человек, из которых 500 – на стационарном лечении, без рук. Только 400 бодрствуют. Остальные умерли. Прииск «Журба»[400]… За четыре года существования умерло 6000 человек. Созданы были бригады, которые не успевали хоронить умерших. Бухта «Дреева»[401]… Здесь строят дорогу к золотым богатствам. 1940 год. Август. 4000 человек. Зима. Вьюга. Снег в четыре метра. Ураган уже два месяца. Привезенные «братья славяне из освобождённых областей» отсиживаются в палатках. Мороз 50 градусов, ветер беспощадный. Никто не в состоянии выйти наружу. Мертвых хоронят, вернее складывают под полом палаток, в которых живут. Из 4000 человек к весне осталось в живых 800. Остальные умерли»…

Так живут и работают люди в рабовладельческих факториях НКВД, раскинувшихся на пространстве большем, чем вся Франция, с населением, мало уступающим Югославии. При такой «организации производства» можно покрыть всю страну не только «Днепростроями», но и… Хеопсовыми пирамидами, затмив фараонов.

«Красный террор есть средство защиты против контр-революции» – таково объяснение слуг большевизма. Нет, террор есть средство насилия, а не защиты. Разве «защита» требует пыток и моральных истязаний? Тем более, что «красный террор» длится уже 30 лет без перерыва. И откуда же берется такое, немыслимое ни в одной стране мира, количество врагов режима, если советская власть, по словам ее апологетов, «родная и близкая народу», если конституция страны – «самая демократическая в мире», выборы все – «единогласные», жизнь – «самая счастливая и свободная», а правит страной «гениальный и обожаемый вождь»… Противоречие – разительное, заставляющее искать правду в другом направлении…

Советский писатель Афиногенов[402] в пьесе «Страх»[403] вывел ученого, который, исследуя психологию масс, пришел к заключению: управлять человеческим обществом можно только принуждением и страхом; если власть сумеет как следует напугать людей и держать их в постоянном страхе, то получит послушных и исполнительных подданных. Пьеса шла некоторое время в театре, но вскоре была снята с репертуара: Россия увидела в ней отображение советского режима.

Страх разлит по всему лицу земли российской. Страх заползает под крыши «дворцов» советских сановников и «хижин» трудового народа. Страх заставляет молчать или славословить. Если пытки и наган убивают тело человека, то страх и принуждение калечат души.

И народ молчит. Молчит, когда советская экономическая политика, предоставляя коммунистической знати «закрытые распределители», а народу бесконечные и безнадежные хвосты, низводит удовлетворение жизненных потребностей народа до пределов голода и нищеты. Молчит, когда правительство, обрекшее народ на голодный паек по «нормам», устраивает, вместе с тем, «коммерческие магазины», продавая продовольственные продукты без ограничения по многократной себестоимости и тем создает в государственном порядке «черный рынок» – этот бич нашего безвременья, обостряющий социальное неравенство, равносильный ограблению[404]. Молчит, когда искусственные ножницы – диспропорция между ценами на «хлеб» и предметы широкого потребления и недоступность последних – делают полударовым крестьянский крепостной, барщинный труд. Молчит, когда изнурительной стахановщиной истощают силы людей, обрекая их на болезни и преждевременную старость; когда рабочих закрепляют за предприятиями и за случайный промах или опоздание душат небывалыми в капиталистических странах взысканиями – до увольнения включительно, выбрасывая на улицу их семьи. Молчит, когда – чего нет ни в одной стране мира – лишают всех граждан права на свободное передвижение… Молчит!..

Изредка только, когда становилось невмоготу (коллективизация), подымалось местное восстание, тотчас же и кроваво подавленное отрядами «особого назначения», вооруженные новейшей техникой…

А тем временем от имени народа назначенные властью или партией «представители» ее исходят страстными призывами и гомерическим восхвалением достижений, власти и вождя. В этом отношении всем предоставлена неограниченная свобода. Даже служитель Бога Вышнего, местоблюститель престола патриаршего почел возможным возвеличить атеиста и богоборца – «любимым, великим вождем, Богом данным»!.. Каждый день, в каждой статье, в каждой радиопередаче, в резолюциях каждого митинга, в сообщении о самом обыденном и маловажном эпизоде повседневной жизни – столько искусственного пафоса и буйного славословия, что явление это принимает характер патологический. Можно было бы приводить примеры без конца, но я ограничусь одним. Вероятно, все стахановские рекорды словоблудия побил писатель Авдеенко[405], речь которого на VII съезде Советов несомненно перейдет в историю как наиболее яркое отображение нравов эпохи:

«Пройдут столетия, – говорил Авдеенко, – и будущие коммунистические поколения будут нас считать счастливейшими из всех смертных, из всех, живущих во все века, потому что мы видели Сталина. Когда я встречал Сталина, я ощущал на расстоянии его силу, обаяние, величие. Мне хотелось кричать, петь, реветь от восторга и счастья. И вот я стою на трибуне, на которой стоял год тому назад великий Сталин! В какой стране, в какой части земного шара это возможно? Я пишу книги, я – писатель. Я мечтаю создать незабываемое произведение. Я по-новому люблю девушку, я продолжаю свой род, он будет счастливым. Все – благодаря Тебе, великий воспитатель Сталин! Люди во все времена, всех народов будут Твоим именем называть все прекрасное, сильное, мудрое, красивое. Твое имя есть и будет в каждом клочке земли, в каждом сердце человека!.».

И Авдеенко преуспел действительно. В течение четырех лет пользовался богатством и славою и даже допускался на прием к Сталину. Но в 1939 году он написал фильм из быта советской молодежи – в отрицательных тонах… Не попал в русло «генеральной линии». Был за это изгнан из Союза советских писателей, лишен богатств, выброшен из квартиры на улицу и исчез с литературного горизонта; имя его нигде более не упоминается.

Что это? Бред сумасшедшего? О, нет: трезвый учет шансов в борьбе за существование. Ведь эта лирика вызвала на съезде «бурю рукоплесканий» всего собрания и была напечатана в «Правде» – в назидание читателям.

Хартия свобод, до 1936 года называвшихся большевиками презрительно «буржуазными предрассудками» и возвещенных новой конституцией – едва ли не самое беззастенчивое произведение большевистского репертуара. За этими декорациями скрывается отсутствие даже права свободно мыслить. Ведь Академия наук – кладезь премудрости и высший арбитр знания – постановила: «Только в свете единственно-научного метода Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина мы найдём разрешение проблем, стоящих перед нами»… Гуманитарные науки или изъяты, или изуродованы и опошлены марксизмом. И, выполняя «социальный заказ», некоторые члены Академии не брезгуют даже заниматься отысканием и разоблачением «вредительства» в ученых трудах своих товарищей…

Свобода личности? Где она – когда «черный ворон»[406] приезжает, как тать в нощи[407], и увозит человека в неизвестном направлении, так что семья и близкие не могут зачастую добиться справки о его судьбе…

Свобода совести? Когда после небывалого гонения на церковь и клир и издевательства над христианством, после опустошения душ целого поколения, воспитанного в неверии и отрицании христианской морали, конституция 1936 года признает , равно как свободу за всеми гражданами», то можно усомниться в благополучии грядущих судеб церкви. Тем более, что фактическая власть – коммунистическая партия не изменила своей программы, в которой § 13 и другие постановления говорят о необходимости широкой антирелигиозной пропаганды и о том, что борьба против религии не есть «дело частное», а «долг партии в интересах пролетариата»…

Церкви предстоит и при «новом порядке» тяжелая борьба – не равными силами. Церковь не имеет возможности обличать безбожие и безбожников, тогда как антирелигиозная пропаганда ведется по-прежнему, хотя и в менее шумливых формах, но с такой же настойчивостью и в государственном масштабе. На школу – высшую и низшую – возложена задача «вытравить религиозные заблуждения надлежащим воспитанием». И «вытравливание» продолжается полным ходом. В программы всех наук, даже таких, как математика, статистика, физика, химия, введены специальные отделы богоборчества и богохуления. Так, в курсе рабочего университета имеются отделы: по физике: «месте физики в антирелигиозной пропаганде», «научное мышление – как основа безбожия»; по химии: «роль химии в борьбе с религиозными предрассудками»; по астрономии: «антирелигиозные выводы»; в программе статистики большое внимание отводится изучению «безбожного движения в СССР» и т. д.[408]

В течение четверти века духовенство подвергалось кровавой чистке – убиению и заточению. Еще в 1937–1938 годах, в предвидении предстоящей перемены курса, пронеслась волна террора над рядовым духовенством… В течение четверти века высшая иерархия ставилась под бдительным надзором советского «обер-прокурора» и… ГПУ. Я не хочу выразить этим, что в СССР не стало достойных иерархов. Но система их отбора, без сомнения, вела не к исповедничеству, а к оппортунизму. Результаты отбора не замедлили сказаться. В 1941 году архиепископ Саратовский Андрей в интервью американскому корреспонденту «Associated Press» поведал:

«Советская власть никогда не ограничивала религиозную свободу. Власть производила репрессии в отношении части клира и прихожан не за их религиозные убеждения, а за их противогосударственную деятельность. Надо помнить, что церковь до революции была на службе царского правительства и пользовалась значительными привилегиями и доходами, в особенности высшая иерархия. Естественно, что духовенство не без труда отказывалось от этих привилегий… Советское правительство не могло оставить безнаказанными этих лиц. Для правильного понимания этого вопроса нужно строго различать отношение к религии советской власти, с одной стороны, и с другой – разных организаций и сообществ, которые вели антирелигиозную пропаганду, как например, «Союз безбожников»[409]…

Высшие иерархи усердствовали еще более. В 1942 году митрополит Сергий[410] (местоблюститель), митрополит Киевский (ныне Крутицкий) Николай[411], митрополит ленинградский (ныне патриарх) Алексий[412], и архиепископ горкинский (нижегородский) Сергий[413] подписали записку следующего содержания:

«В годы, следовавшие за октябрьской революцией, имели место беспрестанно процессы над духовными лицами. Но почему они попадали под суд? Исключительно потому, что под покровом сана и церковной проповеди они вели фактически противо-советскую работу. Это были политические процессы, которые не имели ничего общего с духовной жизнью церковных обществ и с чисто церковной деятельностью отдельных священников. Христианская церковь сама громогласно осудила своих паршивых овец, которые изменяли установленную ею линию сердечно-лояльного отношения к советской власти»[414].

Эти самые первоиерархи заявляли не раз торжественно, что в советской России никаких гонений на церковь не было. Нужно ли доказывать лживость этих заявлений, когда ВСЕ священно- и церковнослужители и семьи их обрекались на бесправное и голодное существование, попав в разряд «лишенцев»… Когда дети их изгонялись из школ и со службы только за свое происхождение… Когда обнаруженный случайно нательный крестик подвергал носившего его остракизму… Когда правительственное учреждение – «Союз безбожников» на государственные средства и в казенных типографиях печатало и распространяло зловонную хулу на Бога и церковь… Когда тысячи и тысячи церквей разрушались или обращались в конюшни, склады и кинематографы… Когда осквернялись святыни и отдавались на поругание мощи святых…

Этого не было?

Нельзя не отнестись с глубочайшим негодованием к тому кощунству, с которым четыре перво-иерарха помянули память местоблюстителя патриаршего, чтимого нами покойного митрополита Петра, несчастных иерархов Соловецкой каторги и сонма других мучеников и страстотерпцев, рассеянных и доныне по российским тюрьмам или преданных лютой смерти. За то только, что ревновали о вере.

Там – в могилах и в узилищах – исповедники. Действительно же «паршивые овцы» духовного стада с течением времени преобразились в пастухов. И, сияя внешним благолепием и внутренней пустотой, «окормляют» советскими плевелами свое поредевшее, забитое стадо.

Обеспечив таким путем «благонадежность» клира, упразднив, на всякий случай, начинания Всероссийского собора 1918 года в деле «омирщвления» или демократизации церковной жизни деятельностью приходов, советская власть допустила исповедание народом веры и свободу церковных обрядов, поставив, вместе с тем, церковь на службу своим политическим целям.

Известная советофилка, г-жа Ева Кюри[415], побывав в России и «подводя итоги всем своим религиозным впечатлениям», пишет: «Война с религией выиграна, и победитель может позволить себе роскошь перемирия»[416]…

О характере этого «перемирия» высказался с циничной откровенностью полпред в Париже Богомолов, столь много потрудившийся и над привлечением в советскую орбиту «евлогианской церкви». Он говорил Стивенсу:

–  определяет политику и прочее. Возьмите православную церковь в России. В прежнее время ее экономической базой была царская система. Революция подорвала эту основу, и потому церковь была против советского строя. Но недавно советское правительство заключило соглашение с церковью и создало для нее другую базу – правда, более скромную. Поэтому церковь православная теперь включилась в советскую систему и стремится работать для нее. В этом – весь секрет[417].

Неужели это обвинение церкви в продажности не возмущает сознание советских иерархов? И почему же церковь эмигрантская, лишенная какой бы то ни было «экономической базы», буквально нищая, но пользующаяся духовной свободой, проявляла жизнеспособность и творческую силу?

Восстановлено патриаршество… Мало того, советская власть благосклонно относится к проекту возведения московского патриарха в сан «вселенского» («Третий Рим») для придания голосу большего значения вовне. Но, без сомнения, так же, как был «восстановлен» патриотизм – в качестве нового оружия войны, так и престол патриарший будет использован властью, как оружие политики. Уже первые декларации патриарха Алексия, направленные против папы, яркого противника коммунизма, осуждают его не за действительные вины, например поход на православие в Польше и Югославии, а за якобы «прогитлеровское направление» папы. В трактовании Советов и всей коммунистической печати анти-большевизм равнозначен про-гитлеризму…

О действительных мотивах такой веротерпимости, вносящей некоторое успокоение в умы западных союзников СССР, нет надобности делать догадки. Они совершенно ясны из слов самого Сталина («Вопросы ленинизма»): «Дело не в реформах, не в компромиссах, а в том употреблении, которое делают люди из реформ и соглашений. Реформа при революционной тактике превращается в орудие революции».

И потому чрезмерный оппортунизм («ложь – во спасение») высшей православной иерархии, проявляемый в последнее время, противен достоинству церкви и не послужит на ее пользу.

Выше я привел как рекордный образец безудержного сервилизма речь Авдеенки… Но ей, как оказывается, не уступают другие… Митрополит Крутицкий Николай, наиболее влиятельный член Святейшего синода, пользующийся полным доверием НКВД[418], в Журнале Московской Патриархии (янв. 1944 г.) пишет:

«Русский народ еще на заре своей истории создал свой идеал богатыря. Илья Муромец – это синтез беззаветной любви к Родине, мужества, волевого пафоса, беспощадного отношения к врагам и сердечной мягкости к своим… Эти качества воплощали в себе овеянные вечною славой Александр Невский, Дмитрий Донской, кн. Пожарский, генералиссимус Суворов, фельдмаршал Кутузов… И наш народ не ослабевает в своей крепчайшей уверенности в конечной победе, потому что армию ведет в бой на врага Иосиф Виссарионович Сталин – любимейший вождь нашего народа, гениальный Верховный Главнокомандующий нашего воинства, на свой подвиг служения нашей Родине в годину испытаний… В нашем вожде верующие вместе со всей страной знают величайшего из людей, каких рождала наша страна, соединившего в своем лице все качества упомянутых выше наших русских богатырей и великих полководцев прошлого, видят воплощение всего лучшего и светлого, что составляет священное духовное наследство русского народа, завещанное предками. В нем неразрывно сочетались в единый образ пламенная любовь к Родине и народу, глубочайшая мудрость, сила мужественного непоколебимого духа и отеческое сердце»…

После этого Сталину остается только, вспомнив семинарское обучение, пропеть:

«Ис полла эти деспота!»[419]

Из баллады Алексея Толстого[420] (не-советского) – «Поток богатырь»:

Свобода слова? Но ведь вся без исключения печать в СССР – правительственная. Все редакции девяти с лишним тысяч газет, издаваемых на 70 языках, и 193‐х толстых журналов – на 50 языках – состоят из советских чиновников, получающих точные инструкции, задания, темы. Включительно до характера того «энтузиазма», возмущения или восторгов народных, которые должны быть проявлены в резолюциях собраний и митингов и напечатаны в газетах. Касается ли дело «показательных процессов» и кар «диверсантам», окончания постройки московского метро, усиления темпов добычи угля или обнародования новой конституции… Всякое «слово», не соответствующее в данный момент «генеральной линии» правительства (завтра она может круто измениться) или большевистскому канону, исходить ведь может только от «врага народа». Но этот враг – говорит «Правда» (26–11—36) – «не получит ни клочка бумаги, не перешагнет порога типографии, чтобы осуществить свой подлый замысел. Он не получит ни зала, ни комнаты, ни угла для того, чтобы внести устными словами отраву»…

Оттого так безнадежно однообразна и в словах, и в мыслях советская печать, оттого-то нельзя в ней найти ни тени истинного отображения жизни, быта, настроений и чувств народных. Кривое зеркало, преломляющее все лучи сквозь призму диамата, подхалимства и правительственных циркуляров.

Литература находится в таком же положении, удушаемая цензурой, низводимая с высот художественного творчества на уровень трафаретной пропаганды производственных достижений, пятилеток, индустриализации, коллективизации и обожествления «отца народов». Поистине печальна судьба писателей в СССР. Одни убиты (Блок, Гумилев, Пильняк и др.); другие покончили с собой (Маяковский, возвращенцы – Святополк-Мирский, Марина Цветаева и др.); третьи доживают свои дни или умерли в концентрационных лагерях (философ Флоренский, поэт Клюев и много, много других…); четвертые замолкли (Ахматова, Булгаков, большой сов. поэт Казин и др.); пятые, одаренные искрой Божьей – ибо и в мертвящих тисках большевизма рождаются таланты, – стараются пронести живое слово в закамуфлированном виде сквозь проволочные заграждения советской нетерпимости и подозрительности; наконец, шестые пошли стремглав по течению. Исчерпывающую характеристику этих последних дает один из бывших подсоветских журналистов: «В январе 1933 года на объединенном пленуме ЦК и ЦКК Сталин говорил о том, что классовый враг (кулак) «изменил свою тактику и перешел от прямой атаки на колхозы к работе тихой сапой»… И вот, уже в апреле-мае того же года в некий «облит» было представлено 38 пьес, трафаретно рисующих эту новую тактику «классового врага», причем 13 этих пьес носило название – «Тихая сапа»…

Литературная критика? Известный писатель и знаток русской литературы Иванов-Разумник[421] рассказывает о таком характерном эпизоде… На генеральной репетиции пьесы Алексея Толстого «Петр Первый» присутствовал весь большевистский синклит[422] со Сталиным во главе. Сталин сидел спокойно и не аплодировал. Не реагировал и зал. Но дождавшись конца пьесы, Сталин вдруг встал и вышел из ложи. Сенсация! Гробовое молчание в зале. Публика не расходилась, ибо после представления должна была состояться «дискуссия», решающая судьбу спектакля. Выступило десять ораторов – профессора, «литературоведы», театральные критики, которые в самых резких выражениях обрушились на пьесу, требуя ее немедленного запрещения, как явно контрреволюционной, изображающей Петра «героически» – в целях пропаганды монархизма…

Ораторов прервал выступивший с внеочередным заявлением директор театра Берсенев:

«Из столкновения мнений рождается истина. Я рад, что десять первых ораторов высказались столь единогласно и резко в своем отрицательном суждении о пьесе. Рад, потому что уверен, что многие из последующих ораторов выскажутся в смысле совершенно противоположном. Мне известно уже одно из таких суждений: час тому назад в беседе со мной товарищ Сталин высказал такое суждение о спектакле: «Прекрасная пьеса! Жаль только, что Петр выведен недостаточно героически».

Нужно ли говорить, что в зале поднялась буря оваций и крики – «Да здравствует Сталин!» Что последующие ораторы «с глубочайшим возмущением» осудили предшествующих и расхвалили до небес пьесу. А автор ее – несомненно талантливый писатель и столь же искусный придворный – трижды переделывал ее, то усиливая, то ослабляя «героический элемент» в образе Петра – сообразно настроению своих хлебодателей, и стремясь всемерно изобразить великого преобразователя – предтечей… Сталина.

Свобода собраний и уличных манифестаций? Но где, когда возможны были собрания, устраиваемые частными лицами и по частной инициативе, а не партийными руководителями или советскими чиновниками? Где, когда, в каком городе происходила уличная демонстрация, несущая на своих знаменах лозунги, не одобренные парткомом? Какой митинг не кончался «единогласным» одобрением предначертаний начальства и приветствием «любимому вождю»?

«Демократическая» конституция и свобода выборов? Свобода – когда правом рекомендовать кандидатов обладает только партия коммунистов и ее филиалы, когда на открытых собраниях «блока коммунистов и беспартийных» ни один беспартийный не осмеливается отвести правительственного кандидата, страшась призрака «черного ворона»… Когда в избирательном участке выборщикам выдаются бюллетени только с обязательными именами кандидатов, которых заменить не разрешается… Не удивительно, что при такой комедии выборов 1937 года в Верховный Совет прошли все правительственные кандидаты. Не удивительно, что «народными избранниками» оказались всесоюзный палач Ежов и с ним 51 чекист… Но вот что удивительно: несмотря на распространенное мнение, что глаз НКВД видит и через запечатанный конверт, нашлось все же 2 126 390 смелых людей, которые зачеркнули имя кандидата или другим путем аннулировали бюллетень.

Докладывая VIII съезду Советов проект конституции, Сталин говорил: «Я должен признать, что проект новой конституции действительно оставляет в силе режим диктатуры рабочего класса (!), как оставляет без изменения нынешнее руководящее положение коммунистической партии»… А так как «рабочий класс» безмолвствует или только славословит, то действительно все осталось «без изменения». Великой страной управляет коммунистическая партия, насчитывавшая в 1939 году 2 477 666 членов, вместе с кандидатами, т. е. 1,4 % населения страны; партия, занявшая все командные посты на поприще военной, политической, экономической и интеллектуальной жизни страны, партия, организовавшая стройную лестницу иерархической подчиненности, связанную суровой беспощадной дисциплиной и восходящую к единой воле самодержавного властителя.

В стране «диктатуры пролетариата» пролетариат безвластен. В стране «советов» советы безгласны. Ибо им предоставлена лишь мелкая хозяйственно-административная исполнительная работа, а руководство находится в руках районных, городских и областных партийных комитетов. Так же безгласен и Верховный Совет – по конституции высшая власть в стране. Как видно из стенографических отчетов, убийственно однообразных, там не бывает ни обсуждения законов и кандидатур, ни прений, ни запросов. «Единогласное» утверждение мероприятий правительства, прославление «вождя» и бурные рукоплескания – вот весь церемониал заседаний Верховного Совета. Ибо над инакомыслием членов его, как memento mori, висит статья о возможности отозвания их в любой момент «избирателями»… Теми самыми «избирателями», в распоряжении которых находится «черный ворон»…

СССР – Союз советских социалистических республик… Под этой маской нет ни подлинного союза, ни социализма, ни правомочных советов, ни республики. Из-под нее глядит звероподобный лик непревзойденной ДЕСПОТИИ.

15 ноября 1944 года я писал Добровольцам:

Двадцать седьмую годовщину основания Добровольческой армии мы вспоминаем в обстановке, весьма отличной от той, которая существовала в последние четыре года. Но не менее сложной, вызывающей целую гамму противоречивых чувств и застающей русскую эмиграцию опять на распутье. А подонки ее – вчерашние мракобесы, пораженцы, гитлеровские поклонники – уже меняют личины и славословят без меры, без зазрения совести новых господ положения…

Обстановка в международном масштабе в корне изменилась. Враг изгнан из пределов отечества. Мы – и в этой неизбежности трагизм нашего положения – не участники, а лишь свидетели событий, потрясавших нашу родину за последние годы. Мы могли лишь следить с глубокой скорбью за страданиями нашего народа и с гордостью – за величием его подвига. Мы испытывали боль в дни поражения армии, хотя она зовется «Красной», а не Российской, и радость – в дни ее побед. И теперь, когда мировая война еще не окончена, мы всей душой желаем ей победного завершения, которое обеспечит страну нашу от наглых посягательств извне.

Но не изменилась обстановка внутри-российская. В дни, когда весь мир перестраивает свою жизнь на новых началах международного сотрудничества, социальной справедливости, освобождения народного труда и самодеятельности – от эксплуатации капиталом и государством, не могут народы российские пребывать в крепостном состоянии. Не могут жить и работать без самых, хотя бы, необходимых условий существования:

1). Основных свобод.

2). Раскрепощения труда.

3). Упразднения кровавого произвола НКВД.

4). Суда – независимого, равного для всех, основанного на праве и законе, чуждого партийного лицеприятия и административного воздействия.

Пока этого нет, мы будем идти своим прежним путем, завещанным нам основоположниками Добровольчества, какие бы тернии ни устилали наш путь.

Ибо судьбы России важнее судеб эмиграции.