Нельзя отвернуться или уйти вот от какого непреложного факта: Октябрьская революция 1917 г., возглавленная, лучше сказать «сделанная» Лениным, создавая «СССР», толкнула мир к величайшим преобразованиям, величайшим переворотам, привела весь мир на новую историческую дорогу. На фоне происшедшего Ленин выступает как гигантская фигура, как зачинатель новой эпохи. О нем напечатаны миллионы страниц, но далеко не все сказано и показано. Появляется кое-что и новое, и это новое, представляя, например, семейную генеалогию Ленина, мало известную, дает книга Мариэтты Шагинян – «Семейство Ульяновых». Это не сухая биография предков, а весьма горячий «роман-хроника», с окраской фактов, надстройкой из домыслов, с некоторой фантазией, иногда слишком слащавой, иногда с нажимом слишком уж тенденциозно-революционным. Издательство «Молодая гвардия» указывает, что выпущенный им в свет роман Шагинян начат двадцать с лишним лет назад и «первый его вариант» был одобрен бывшими в то время в живых Н.К. Крупской и братом Ленина Дмитрием Ульяновым. Однако этот вариант, по дошедшим за границу слухам, не получил одобрения какой-то высшей инстанции. В изображении молодого Ленина нашли черты, не соответствующие партийной агиографии. Нужно думать, что по этой причине из произведения Шагинян ныне выброшено все, что прямо относится к Ленину, и оно, во втором дозволенном варианте, повествует только о семье и предках Ульяновых, оканчиваясь появлением на свет Ленина – «старообразного, как все новорожденные, с огромным глыбастым лбом в рыжем пуху».

Что о семье Ульяновых нового сообщает Шагинян? У Александра Дмитриевича Бланка, деда Ленина, было пять дочерей. Старшая Анна вышла замуж за Веретенникова, вторая дочь – Любовь – за Ардашева, «родила девять детей, овдовела и, чтобы поднять детей, вышла вторично за Пономарева, получавшего хорошую пенсию». Не есть ли Пономарев тот «чудак», который жил у Бланка в Кокушкине? «Они спорили до хрипоты, а когда ссорились, посылали друг другу письма из комнаты в комнату». Третья дочь Бланка – София – вышла замуж за Лаврова и «как-то оторвалась от семьи». По моим сведениям, Лавров был очень богатым помещиком, имел большое имение где-то недалеко от Ставрополя на Волге. Четвертая дочь, самая младшая, Мария, мать Ленина, вышла замуж за И.Н. Ульянова. О Катерине, пятой дочери Бланка, Шагинян почему-то не говорит ни слова. А нам известно, что она вышла замуж за педагога Залежского, и Николай Всеволодович, сын ее дочери (вышедшей замуж за Первушина), здравствует и поныне, уже много лет живя за границей.

У Ленина была уйма двоюродных братьев и сестер, наверное, не менее 20, и вот что интересно: никто из них, в отличие от всех детей Ульяновых, не стал коммунистом. Не потому ли биографы Ленина и всякие документы о Ленине об этой родне, за исключением Веретенниковых, не упоминают? Двоюродный брат Ленина Н. Веретенников, написавший брошюрку «Володя Ульянов», напечатанную в 1946 г. (100 000 экземпляров!), строго следует тому же правилу: ничего об этой родне Ленина не говорить. Рассказывая о жизни Ленина летом в Кокушкине, он пишет: «С нами был двоюродный брат». Или: «Володя стал бороться с одним из двоюродных братьев». Или: брат Ленина Митя «все время вертелся возле старших двоюродных братьев». И ни разу Веретенников не пояснил о каких таких «двоюродных братьях» идет речь. У этого молчания, конечно, есть какая-то причина…

Мариэтта Шагинян дает в некоторых своих частях совершенно неизвестную биографию А.Д. Бланка (1802–1873)[1]. Он окончил в 1824 г. петербургскую «медико-хирургическую академию» и, послужив год в Смоленской губернии, вернулся в Петербург, где семь лет занимал «должность полицейского врача». Когда это ему надоело, он оставляет службу и больше года «отдыхает». Очевидно, была материальная возможность не служить и «отдыхать». Не тогда ли он женился на Анне Ивановне Грошопф – из состоятельной немецкой семьи? Когда ему надоело отдыхать, он поступил «ординатором в Мариинскую больницу, состоявшую под покровительством герцога Максимилиана Лейхтенбергского». Будучи непоседой, Бланк уходит и с этой должности и едет на службу сначала в Пермь, а потом в Златоуст, где делается инспектором госпиталя Оружейной государственной фабрики. Весьма любопытно, что во время службы Бланк в летние месяцы в большом рыдване совершает «далекие путешествия за границу на Карлсбадские минеральные воды». В 1847 г. Бланк бросает всякую службу, выходит в отставку, покупает именье Кокушкино под Казанью, «приписывается, – по словам Шагинян, – к дворянству Казанской губернии» и навсегда перебирается в деревню. Жена Бланка умерла (когда, неизвестно), он живет в Кокушкине с пятью дочерями и свояченицей, сестрой его жены, Екатериной Ивановной Эссен, заменяющей дочерям Бланка умершую мать.

Мариэтта Шагинян

Что представляло собою Кокушкино? Мне приходилось уже о том писать (см.: «Ленин в Кокушкине», «Новый журнал»[2], 1954 г., кн. 36), и поступившие позднее сведения полностью подтвердили мое утверждение. Биографы Ленина сделали все, чтобы не дать на поставленный вопрос настоящего ответа. Например, вышеупомянутый Веретенников пишет: «Наш дед – А.Д. Бланк – был врачом, жил в деревне Кокушкино и лечил крестьян». Крупская в «Большевике» (1938 г., кн. 12) немного к этому добавляет: «…он купил домик в деревне Кокушкине и лечил крестьян». Проф. Б. Волин в «Историческом журнале» (1945 г., № 4) вносит некоторую поправку в слова Крупской. Бланк купил не «домик», а «заброшенный без земли хуторок» и «стал там жить и заниматься врачебной практикой». А на самом деле Бланк жил в Кокушкине не потому, что был деревенским врачом, а землевладельцем. И Кокушкино было не «домиком», не «хуторком» без земли, а имением с приписанными к нему крепостными душами. Иначе говоря, дед Ленина, подобно другим землевладельцам, был обладателем рабов. Играя разными неясными словечками, биографы Ленина это хотят скрыть. Но оттого, что дед был хозяином крепостных душ, у Ленина ничего не прибудет и ничего не убудет, и если около этого все-таки идет игра в прятки, то потому, что существует дурацкое намерение по партийной директиве изображать Ленина в какой-то святой обстановке, без единого, ее портящего, пятнышка социального зла. Ведь писал же М. Горький, что у Ленина «почти женская нежность к человеку» и «его личная жизнь такова, что в эпоху преобладания религиозных настроений Ленина сочли бы святым» (см.: «Коммунистический Интернационал», 1920 г., № 12).

Все биографы Ленина усиленно подчеркивают, что его дед был врачом, человеком «передовым». Они выдвигают вперед интеллигентскую ипостась предка, заслоняя его как помещика-землевладельца, хотя Ленин признал, что «в некотором роде я тоже помещичье дитя». По словам Шагинян, Бланк написал даже целую книгу по медицине, в которой, увлекаясь немецким методом лечить водою, утверждал, что «вода внутрь и вода снаружи» есть главнейший фактор поддержания здоровья. Чтобы укрепить нервы своих дочерей, он обвертывал их на ночь мокрыми простынями. «Дочери часто плакали в подушку от папенькиных экспериментов и тянулись на волю», стремились поскорее выйти замуж. За исключением младшей дочери – Марии, о которой мы знаем, при каких условиях она вышла замуж, совершенно неизвестно, как при таком папеньке другим сестрам удалось выбраться из Кокушкина и найти женихов в лице Веретенникова, Лаврова, Залежского. Бланк держал крепко в руках своих дочерей, ослушаться его никто из них не смел. По всей видимости, это был человек взбалмошный, властный и довольно грубый[3]. Поспорив однажды с жившим у него Пономаревым, говорившим, что можно питаться и собакой, ибо в ней есть «животный белок», Бланк приказал поймать на деревне собаку, изжарить ее с картофелем и подать к столу – пусть Пономарев покажет, что ее можно есть[4].

Усадьба в деревне Кокушкино в конце XX в.

Какова национальность Бланка? Фамилия его не русская. Он был «мещанин по происхождению» – пишет сестра Ленина. Это национальности его не определяет. В черносотенных кругах пытались доказать, что он еврей, что отсюда в Ленине течет еврейская кровь и все беды России, попавшей в руки Ленина, идут именно из этого вражеского источника. Но вне черносотенцев кое-кто тоже считал и считает Бланка евреем, но, конечно, крещеным[5]. Так, приходилось слышать, что якобы в архиве Синода обнаружены после Октябрьской революции весьма мерзкие доносы Бланка на своих соплеменников[6]. Ни один биограф Ленина о национальности Бланка не говорит. Где он родился, откуда он – не знаю, но уверен, и о том уже писал, – Бланк не еврей. Трудно допустить, что в начале 19‐го столетия при Николае I еврей мог быть в Петербурге семь лет полицейским врачом. Уже совсем нужно отвергнуть мысль, что еврей, даже крещеный, мог в то время стать владельцем крепостных душ. Мало согласуется с его еврейством женитьба на немке Анне Ивановне Грошопф, а, кстати сказать, это имя впервые сообщается М. Шагинян, очевидно, затратившей немало труда в поисках различных архивных данных. От Шагинян мы узнали, что брат жены Бланка – Карл – занимал должность «вице-директора департамента внешней торговли», а другой брат – Густав – заведовал таможней в Риге. Это была явно состоятельная и по тому времени очень культурная семья. Ничего нет удивительного, что вышедшая из этой семьи сестра жены Бланка – Катерина Ивановна, жившая в Кокушкине, могла обучить свою племянницу Марию Александровну (будущую жену И.Н. Ульянова) музыке, пению, знанию трех языков. Очень культурным человеком, превосходным музыкантом, страстно влюбленным в скрипку, был и Карл Грошопф. Есть основание предполагать, что жена Бланка, происходя из состоятельной семьи, принесла ему приданое, позволившее Бланку не быть в зависимости от службы. Этим следует объяснить, что он мог так свободно бросать работу, «отдыхать», сменять одну должность на другую, а в 1847 г., вероятно на женино приданое или остатки его, купить Кокушкино. Указанное семейство Грошопф имело отцом, как его аттестует Шагинян, «легендарного Грошопфа». Чем он «легендарен» – она не поясняет. О нем Шагинян сообщает всего два факта. Один пустяк – принятие первого числа каждого месяца касторки для профилактики. Другой более интересен – прадед Ленина был женат на шведке – Анне Карловне Остедт. По материнской линии у Ленина капли и немецкой, и шведской крови.

Какое антропологическое наследство получил Ленин с отцовской стороны? Особо нового в этой области М. Шагинян не сообщает, но кое-что уточняет. Мы знали, что бабушка Ленина со стороны отца была А.Н. Смирнова. Шагинян теперь к этому прибавляет: «…она происходила из уважаемого в астраханском мещанстве крещеного калмыцкого рода». Значит, это от нее, вышедшей замуж за астраханского мещанина – портного Николая В. Ульянова, идет калмыцкий облик ее сына – Ильи Николаевича Ульянова, переданный в несколько смягченном виде внуку ее, Ленину. В нем, следовательно, помесь крови славянской (от Н.В. Ульянова), крови немецкой, шведской и калмыцкой. Но что из этого можно вывести? В данном случае почти ничего. Или лишнее свидетельство, что чистой расы нигде нет, кажется, даже и на Таити и других островах Тихого океана. Впрочем, можно к этому добавить, что в России помесь славянской крови со всякой иной дала многих талантливых людей. Нельзя забыть, что в Пушкине течет эфиопская кровь.

От антропологии перейдем к другой стороне наследства Ленина по отцовской линии. После смерти отца Василий Ульянов остался единственным работником в семье, попечителем матери, брата Ильи и сестры. Другая сестра, Мария, очень рано вышла замуж за довольно состоятельного купца Горшкова. Только благодаря попечению брата, который был старше его на 9 лет, отец Ленина мог окончить астраханскую гимназию. И только потому, что он неустанно поддерживался братом, отец Ленина смог окончить Казанский университет, стать потом педагогом, высоко подняться на этом поприще, быть директором всех начальных училищ Симбирской губернии, после награждения орденом Св. Владимира получить звание потомственного дворянина, а потом чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала. Письма к своей матери Ленин мог законно адресовать: Ее Превосходительству М.А. Ульяновой (письмо от 15 апреля 1914 г. – том 37 сочинений Ленина, с. 523). Детство и юность Ленина протекали в исключительно благоприятной для него обстановке. В марте 1904 года, во время прогулки в ближайшие к Женеве горы, Ленин мне говорил: «У меня от детства сохраняются самые приятные воспоминания – жили мы в тепле, голода не знали, были окружены всякими культурными заботами, у нас были книги, музыка, развлечения, прогулки». Без самопожертвования, без помощи астраханского дяди Василия – всего этого могло бы и не быть и даже наверное не было бы. Сборник «Молодые годы Ленина» сообщает, что дядя Василий жил в унаследованном от отца неказистом домишке «в полтора этажа» (низ каменный – верх деревянный), который находился на Косе, «месте поселения астраханской бедноты». Указанием такого рода не следует особенно прибеднивать Василия Ульянова. В должности приказчика в фирме «Братья Сапожниковы» и как превосходный работник, пользующийся полным доверием своих хозяев, В. Ульянов, нужно думать, получал приличное жалованье. Если его жалованье было бы очень ничтожным, он не посылал бы брату деньги, когда тот уже служил и имел заработок. Об одной такой посылке передает Шагинян. Она указывает, что в 1863 году (это семь лет после окончания казанского университета) Илья Н. Ульянов переезжал из Пензы в Нижний Новгород, где должна была состояться его свадьба, и, нуждаясь в деньгах, обратился за помощью к брату. И «Василий наскреб денег и послал брату, чтобы выручить Ильюшу перед самой свадьбой». Если брат Василий мог «наскрести» денег в этот раз, то можно допустить, что он наскребал их и в другие разы, особенно когда уже не было на свете ни его матери, ни сестры Феодосии и он, неженатый, жил совершенно одиноким. Какую-то большую сумму незадолго до своей смерти (он умер в 1878 г.) Василий Ульянов послал своему брату, и воспоминание о ней хранилось в семействе Ульяновых, но в печати об этом нигде не упоминается.

* * *

Старшая сестра Ленина Анна писала, что после смерти их отца «наша семья жила лишь на пенсию матери», и небрежно прибавляла: – и на то, что «проживали понемногу из оставшегося после отца». Эту нарочито неясную фразу можно исправить. Илья Ник. Ульянов оставил наследникам не какой-то большой капитал, а некоторый достаток, и этим фамильным фондом очень умело многие годы управляла мать Ленина. В фамильный фонд входили деньги, оставшиеся от отца и дяди Василия, большой с садом дом в Симбирске, очень выгодно потом проданный (из сумм за проданный дом был в 1889 г. куплен за 7500 рублей хутор Алакаевка в Самарской губернии, а в 1897 за ту же сумму продан) и часть имения Кокушкино, приходящаяся по наследству матери. К этому нужно прибавить пенсию в 1200 рублей в год, получаемую М.А. Ульяновой за службу ее мужа. В то время это была значительная сумма. Фамильный фонд позволил всем членам семьи долгое время не искать заработка. Первый заработок у Дмитрия Ульянова в 28 лет, а у Ленина – в 27 лет, что, на наш взгляд, нужно считать ненормально поздним. Тот же фонд дал возможность всей семье многократно совершать поездки за границу. Двадцатипятилетний Ленин прожил так четыре месяца в 1895 г. и тратил денег немало. Из Швейцарии он писал матери: «Жизнь здесь обойдется, по всем видимостям, очень дорого; лечение еще дороже… Если можно, пошли мне еще рублей сто…» (письмо от 18 июля) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 10. – Подчеркнуто Н.В.). Из Берлина (письмо от 29 августа) снова просьба о присылке денег: «…вижу, что с финансами опять у меня “затруднения”: соблазн на покупку книг и т. п. так велик, что деньги уходят черт их знает куда. Приходится опять обратиться за вспомоществованием: если можно, пришли мне рублей 50—100» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 12). Когда Ленин пишет «если можно», то это только facon de parler[7]. Он наверняка знает, что мать может снабдить его деньгами.

В.И. Ульянов в 1895 г.

Младшая сестра Ленина – Мария – ездила за границу пять раз: с матерью была в 1897 г. в Швейцарии, с нею же в 1902 г. в Бретани, потом жила в 1897 г. в Брюсселе, слушала лекции в университете, в 1904—5 гг. жила в Женеве, а в 1908—9 гг. – в Париже, посещала Сорбонну. Все связанные с этим расходы покрывал, конечно, фамильный фонд. С интересом узнаешь, что Ленин настойчиво толкал свою любимую сестру Маняшу на поездки за границу, когда той не было 16 лет и она еще училась в гимназии. «С твоим взглядом, – писал он ей в Москву из Петербурга, – на гимназию и занятия я согласиться не могу… вовсе не резон усиленно работать… Иначе расхвораешься к лету не на шутку… лучше бросить и ехать за границу… Поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома» (письмо от 24 дек. 1894 г.) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 5–6).

Чтобы давать 16‐летней девице возможность совершать «освежающие» ее прогулки по Европе – нужны деньги, и, несомненно, у Ульяновых они тогда были. Но об этом все они, начиная с Ленина, считали абсолютно лишним говорить. По его словам, это Privatsache[8], и пусть никто со стороны сюда не залезает. Анна Ульянова даже считала нужным изображать очень бедненьким материальное положение Ульяновых. В предисловии к собранию «Писем Ленина к родным» она писала, что Ленин, будучи в ссылке в Сибири, жил «на одно казенное пособие в 8 рублей в месяц». Просто неловко это читать. Ведь за предисловием Анны Ульяновой следуют страницы сборника, из которых совершенно ясно, что Ленин в ссылке не жил только на казенное пособие, а все время получал деньги от матери. В декабре 1897 г. Ленин писал: «…финансы получил, дорогая мамочка, и первые и вторые (т. е. от 16/XI и 8/ХII)…думаю, что долго (сравнительно) не понадобятся никакие экстрадобавления» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 64). Однако, перерыв в посылках денег не очень долог, и в начале марта 1908 г.[9] Ленин шлет матери следующее послание: «…пришли мне, пожалуйста, побольше финансов. Расходы могут предстоять изрядные, я намерен прибегнуть к изрядному округлению своего долга…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 84).

Никогда Ленин свой долг не будет возвращать, и любящая его мать никогда траты Ленина не будет считать долгом, подлежащим возврату. Деньги от нее он получал многие годы и после отъезда в 1900 г. за границу. Одна из таких получек имела место, например, в Женеве весною 1904 г., перед тем как окончив писать книгу «Шаг вперед, два шага назад», Ленин с Крупской отправился в полуторамесячную прогулку по швейцарским горам. О получении этих денег, будучи в то время в Женеве, я слышал от Елизаветы Васильевны – матери Крупской. Но, мне думается, раз поставлен вопрос о деньгах – его нужно трактовать в требуемом им экономическом аспекте.

Энгельс в 1883 г. в речи на могиле Маркса поведал, что Маркс «открыл закон развития человеческой истории, тот до последнего времени скрытый (?) под идеологическими наслоениями простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.»[10]. Ленин не был бестелесным существом, не подчиненным «открытому» Марксом закону. Занимаясь проповедью революции, ему нужно было в то же время «есть, пить, иметь жилище и одеваться». Откуда, как получал Ленин средства на это? Или в другой формулировке – в каких условиях материального существования протекала жизнь Ленина, скажем, со времени его возмужалости до осени 1917 г., когда с переселением в Кремль этот вопрос для него перестал существовать?

Над СССР развивается знамя Маркса, там все марксисты – об «экономическом факторе», «пить, есть, иметь жилище, одеваться» с утра до вечера идут нескончаемые разговоры. Казалось бы, именно в этой стране биографы Ленина и должны бы выдвинуть и «в первую очередь» осветить вопрос о «материальной жизни» Ленина. Представьте себе – как раз этого-то и нет! Все биографы Ленина о том молчат. Это область, в которую, в согласии с правилом всех Ульяновых, вступать запрещается. А когда вступают – то чтобы лгать так бесстыдно как это сделал Владимиров в брошюре «Ленин в Париже», заявляя, что Ленин жил «впроголодь», «всегда бедствовал в первый период своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер».

* * *

Книга Шагинян, давая некоторые новые сведения, интересные для характеристики семьи Ульяновых, все-таки не сообщает ничего, могущего вызвать удивление. Наоборот, сенсационную новинку совершенно особого рода приносит изданный в 1960 г. сборник «Молодые годы В.И. Ленина», составленный А.И. Иванским. Шагинян кончила свой роман-хронику рождением Ленина, сборник как бы продолжает ее и, опираясь на разные документы и воспоминания современников, представляет на 485 страницах жизнь Ленина от рождения до сентября 1893 г., до его отъезда из Самары в Петербург. Здесь нет места останавливаться, например, на воспоминаниях товарища Ленина по гимназии Д.М. Андреева[11], читая которые, все время приговариваешь: ну и сочинитель, ну и бесстыдник! Но это пустяк и не привлекает большого внимания, внимание направляется главным образом на сенсационное сообщение сборника, удивляющее всех, кто знает, или думает, что знает, биографию Ленина. Следя за Лениным с 1901—2 гг. – и особенно после появления его, временно меня покорившего, «Что делать?», я имел непростительную смелость полагать, что биографию Ленина, историю его идейной борьбы, этапы его идейного развития, – знаю хорошо. И оказывается, что я даже не знал, что в конце мая 1892 г.… Впрочем, зачем сразу туда скакать, нужно подойти к тому, что тогда произошло, с некоторым введением, оно позволит лучше измерить величину брошенной в обращение эпатпирующей новости. Поэтому начнем сначала. В январе 1889 г. Ленин принялся за чтение первого тома «Капитала» и «Наших разногласий» Плеханова. Со слов М. Горького я уже сообщал, что ввод Ленина в марксизм был сделан в Казани с помощью составленного Н.Е. Федосеевым каталога-указателя книг и журнальных статей, приводящих к познанию учения Маркса и Энгельса. Будучи в 1908 г. у М. Горького на Капри, Ленин сказал, что «лучшего пособия в то время никто бы не составил. Мне, как, вероятно, многим другим, он (каталог Федосеева) оказал громадную услугу, открыв прямой путь к марксизму» («Встреча Ленина с марксизмом», «Новый журнал», 1958, кн. 53). Переехав в мае 1889 г. в Самару, Ленин там, а летом – на купленном матерью хуторе Алакаевка, продолжал и укреплял изучение марксизма. И менее чем через два года он считал, что полностью им овладел. Его знания доктрины были обширны. В этом отношении, как и во всех остальных, он был на несколько голов выше Скляренко, Лалаянца, Ионова и всех остальных самарских марксистов. Очень уместно привести суждение о нем В.В. Водовозова. Он был в Петербурге товарищем по университету Александра Ульянова – брата Ленина. Сосланный в 1887 г. в Архангельскую губернию, в Шенкурск, Водовозов получил разрешение на короткое время побыть в Петербурге и здесь осенью 1890 г. познакомился с Владимиром Ульяновым – Лениным, которого к нему привела его сестра Ольга Ульянова. А Ленин приехал в Петербург для переговоров о сдаче экстерном государственных экзаменов при университете и у Водовозова хотел узнать всякие подробности об этих экзаменах. В 1891 г. Водовозову разрешили из Шенкурска переехать в Самару, где он счел нужным ближе познакомиться с Владимиром Ульяновым и со всей его семьей. Его желание тем более понятно, что у него осталось сильное, близкое к восхищению, впечатление от двух, как он говорил, «одухотворенных» и исключительно талантливых членов этой семьи: казненного Александра и Ольги, умершей в Петербурге от тифа. Какое впечатление вынес Водовозов из посещения семьи Ульяновых и частых бесед с Владимиром Ульяновым? Об этом он писал в пражском эмигрантском сборнике в статье «Мое знакомство с Лениным».

Фридрих Энгельс

Дом-музей В.И. Ленина в Самаре. Современный вид

«Владимир Ульянов производил впечатление человека если не разностороннего, то во всяком случае хорошо образованного. Больших знаний вне круга его непосредственных интересов у него не было. Естественными науками, философией он совершенно не интересовался. Но в вопросах политической экономии и истории его знания поражали солидностью, особенно для человека его возраста (21–22 г.). Он уже тогда знал обширную марксистскую литературу (немецкую) и производил впечатление человека политически вполне законченного и сложившегося. Он заявлял себя убежденным марксистом, но будет правильнее, если скажу, что марксизм был у него не убеждением, а религией. Он интересовался возражениями против марксизма, но у него как бы была презумпция, что никаких серьезных аргументов против марксизма нет и быть не может, и изучал он их не с целью поисков истины, а в целях отыскания в их основе ошибки, в существовании которой он был заранее убежден» (Сборник «На чужой стороне», 1925 г., том XII).

Несколько строк из этой статьи, не критических, а восхваляющих Ленина, приводятся в книге Ю.З. Полевого «Зарождение марксизма в России». Однако ссылка на Водовозова, как и некоторые цитаты Полевого из моей книги о Ленине, вызвали окрик на страницах «Правды». Коллектив из «кандидатов исторических, общественных и философских наук» в лице В. Самедова, Л. Ширикова, С. Щепрова с негодованием отмечает, что Полевой «отдает дань белоэмигрантской литературе, изрядно цитирует явных врагов ленинизма. Поразительно, что Полевой обращается к подобным писаниям не столько ради полемики, сколько ради источника, черпает из них фактический материал. Даже характеризуя первые шаги революционной деятельности В.И. Ленина, автор не обходится без выдержек и ссылок на воспоминания и «труды» либерала В. Водовозова и меньшевика Н. Валентинова, против которых, как известно, В.И. Ленин вел длительную идейно-политическую борьбу» («Правда», № 17, июля 1960 г.).

Ясно, что черпать фактический материал из эмигрантской литературы запрещается.

Скоро после первых посещений Водовозовым семьи Ульяновых обнаружилось, что близко сойтись с Владимиром Ильичем он ни в коем случае не может. Водовозова возмущала невыносимая полемическая грубость Ульянова, его безграничная самоуверенность, его самомнение, разжигаемое тем, что (уже тогда!) в семье его считали «гением», а окружающие его единомышленники-марксисты видели в нем «непререкаемый авторитет». Отталкивала Водовозова и допустимость Вл. Ульяновым всяких средств, лишь бы они вели к цели. Их споры и столкновения достигли крайней остроты вот по какому поводу. В 1891—92 г. неурожай, повлекший голод, охватил восточную часть России. Голодные крестьяне бежали из деревень, в Самаре ходили из дома в дом, прося хлеба и работы. Нужда была огромная. Помощь требовалась немедленная. Правительство организовывало (очень плохо) разные общественные работы для голодающих, и на помощь им считали своим долгом прийти все, в ком билась хотя бы маленькая частица сердца, способного откликнуться на великое бедствие. Был организован т. н. общественный комитет помощи, на собранные средства устраивающий столовые для голодающих. Подавляющая часть самарской интеллигенции приняла участие в этом комитете. Но Владимир Ульянов в отношении к нему занял самую враждебную позицию. Он был против какого-либо участия интеллигенции и своих знакомых в кормлении голодающих. Он подвергал общественный комитет помощи яростной критике. Он желал, чтобы комитет поскорее развалился, чтоб из него вышли все люди радикального направления. Что за сорт идей руководил Лениным в этой, с моральной точки зрения, совершенно непонятной кампании? Они ясно изложены в цитированной статье В.В. Водовозова. В качестве члена общественного комитета ему приходилось много раз против них выступать.

«Голод, говорил Ульянов, есть прямой результат определенного социального строя и, пока существует этот строй, голодовки неизбежны. Уничтожить их можно, лишь уничтожив этот строй. Будучи в этом смысле неизбежным, голод в настоящее время играет роль прогрессивного фактора[12]. Разрушая крестьянское хозяйство, выбрасывая мужика из деревни в город, голод создает пролетариат и содействует индустриализации края, а это явление прогрессивного порядка. Но голод может явиться прогрессивным фактором не только в области экономической. Он заставляет мужика задуматься над основами капиталистического строя, разбивает веру в царя и царизм и, следовательно, облегчает победу революции».

С иронией говоря о желании «так называемого общества» «подкормить» голодающих, Вл. Ульянов твердил, что «это общество есть плоть от плоти, кровь от крови буржуазного общества. В какие бы социалистические мантии оно ни рядилось, в какие бы цвета оно ни окрашивалось, оно не в силах отвлечься от интересов буржуазного общества в целом. Голод грозит потрясениями, может быть, гибелью этому строю. Поэтому стремление смягчить последствия голода вполне естественны. По существу это стремление ослабить неизбежные грядущие потрясения, спасти основы буржуазного строя, а следовательно, и самого себя. Психологически же все разговоры о кормлении голодающих суть выражение обычного слащавого сентиментализма, свойственного нашей интеллигенции».

Самарский марксизм Ленина, усваиваемый, к ужасу Водовозова, его юным братом и 13‐летней сестрой Марией, давал о себе знать как система убеждений поистине страшных. С точки зрения этого марксизма, кормление голодающих есть акт экономически реакционный, ибо препятствует ускоренной индустриализации, необходимой предпосылкой которой является превращение в пролетариев разоряемых голодом крестьян. Кормление голодных в то же время акт политически реакционный, так как оно не разжигает, а может умерять бунтовские антиправительственные чувства. Кормление всякими радетелями голодающих вместе с тем акт, в сущности, безнравственный, – те, кто стоят за такое кормление, руководятся скрытой мыслью спасти гнусное буржуазное общество, а вместе с ним и собственную шкуру. Справедливость требует сказать, что идеи самарского марксизма Ленина разделяли далеко не все тогдашние марксисты. Например, тот самый Н.Е. Федосеев, кто ввел Ленина в марксизм[13], с которым потом Ленин находился в оживленной переписке, высоко его ценил и уважал, – как небо от земли был далек от самарских идей Ленина. В большом, крайне интересном письме Федосеева, хорошо характеризующем этого талантливого человека, посланном Н.К. Михайловскому с протестом против его статьи в «Русском Богатстве»[14] (1893 г. кн. 10), находятся следующие строки: «Как я слышал, оренбургские марксисты разражались гневом против молодежи, отправлявшейся в (голодную) деревню кормить крестьян. “Оренбургские марксисты” убеждали, что кормить крестьян значит “препятствовать процессу создания капитализма”. Я склонен думать, что подобный абсурд дал вам повод отождествлять русских марксистов с “рыцарями накопления”. Но я не могу допустить, что такой развитой и умный человек, как вы, глупости оренбургских студентов и каких бы то ни было других лиц, именующих себя “марксистами”, – стал бы распространять вообще на русский марксизм, будто бы неизбежно приводящий своих адептов к подобным преступным мыслям» (письмо Федосеева, извлеченное из архива Михайловского, впервые напечатанное в журнале «Пролетарская революция», 1933 г., № 1)[15].

Священник раздает хлеб голодающим детям во время голода в Поволжье. 1890-е гг.

Федосеев бьет не только по оренбургскому марксизму, но и по самарскому марксизму Ленина, называя преступным заложенный в нем строй мыслей. Невыносимыми считал их и В.В. Водовозов и после многих столкновений на этой почве с Лениным перестал с ним встречаться. Осенью 1892 г. срок принудительного пребывания Водовозова в Самаре кончился, и перед отъездом из нее он, приличия ради, пошел проститься с семьей Ульяновых. Вот и все.

* * *

В том-то и дело, что это не все. И если есть желание узнать о Ленине нечто новое, до сих пор никому не известное, свидетельствующее, что, еле перешагнув 21‐летний возраст, он уже одерживал такие идейные победы, обладал столь поразительной силой, что мог идейно распять любого «властителя дум» того времени, – то нужно обратиться для этого к А.А. Белякову. Будучи, по его словам, постоянным членом кружка, руководимого Лениным (до сих пор об этом мы не знали), постоянно, как он уверяет, с ним встречаясь в Самаре, зная все подробности его жизни, он написал книгу «Юность вождя»[16]. Книги этой у меня нет, но ее, переизданную в 1960 г., обильно на десятках страниц цитирует находящийся у меня в руках сборник «Молодые годы Ленина». И там, на с. 440–449, находится самое главное, самое интересное, что сообщает Беляков. Он передает, что в мае 1892 г. В.В. Водовозов переехал на дачу за город, и скоро все от него узнали, что в Самару приезжает Николай Константинович Михайловский и остановится у Водовозова. Это прибытие считалось событием огромной важности. Еще бы! Михайловский находился в зените славы, был самой яркой и большой звездой на общественном горизонте начала 90‐х годов. На дачу Водовозова «совершались непрерывные паломничества почитателей Михайловского, которые, пишет Беляков, по-моему, буквально отравляли его существование. Люди приходили исключительно и буквально только за тем, чтобы засвидетельствовать уважение и почтительно посмотреть Михайловскому в рот в ожидании, что оттуда обязательно вылетит главная истина…». Водовозову пришла мысль, воспользовавшись приездом Михайловского, устроить собеседование, на котором должна быть представлена доктрина народничества устами самого Михайловского и доктрина марксистская в изложении Вл. И. Ульянова – ее главного выразителя в Самаре. На такое собеседование согласился Михайловский. Пошел и Ульянов. Он «согласился (Sic!) на знакомство с Михайловским и обещал Водовозову, что будет вполне приличным в выражениях, даже в случае самого горячего спора…». «Встреча должна была состояться на четвертый день приезда Михайловского в Самару на даче у Водовозова в четыре часа дня». Беляков перечисляет всех присутствующих на этой встрече, тщательно указывая не только их фамилии, но инициалы их имен и отчеств. Присутствовали: Н.К. Михайловский, В.В. Водовозов, его брат Н.В. Водовозов, его жена – В.П. Водовозова, Л.П. Шайдакова, Россов, племянник Михайловского Мягков, И.М. Красноперов, В.О. и В.В. Потругаловы, Н.С. Долгов, В.В. Савицкий, П.П. Крылов, Влад. Ильич Ульянов, А.П. Скляренко, М.И. Лебедева, И.А. Кузнецов, С.П. Локкерман, Е.М. Карпер, С.М. Моршанская, Макарова и, разумеется, сам А.А. Беляков. Итого 22 человека. «Было очень тесно, стульев не хватало, и пришлось сидеть на перилах веранды, на ступеньках, так как собрание состоялось на веранде дачи». «Владимир Ильич пришел без опоздания, но все уже были в сборе, и когда Водовозов его представил, то он попросту поздоровался с Михайловским так же, как со всеми присутствующими, не открывая рот от изумления и не захлебываясь от счастья, что видит… “нашего известного” Н.К. Михайловского. На минуту водворилось молчание, а затем Водовозов обратился к Михайловскому: “Может быть” мы приступим к собеседованию и вы, как обещали, сделаете сообщение “Пути народничества к социализму”?»

Беляков передает, о чем «в красиво построенной и еще красивее произнесенной речи» говорил Михайловский. Экономя место, этого не буду касаться. По той же причине не буду касаться речи Вл. Ульянова, детально передаваемой Беляковым. Скажу только, что из сопоставления речей совершенно ясно, что Ульянов самым научным образом опрокинул Михайловского на обе лопатки. «Было около девяти часов, когда приступили к чаепитию и разбились по группам. Михайловский все-таки, не унимаясь, затеял спор об истинном философском понимании Маркса, главным образом с Владимиром Ильичем… К моей большой обиде, я не схватил сущность этого спора и не могу его передать. Спор, однако, был очень горячий и довольно затяжной. Только около часа ночи (начавшись с 4‐х часов! – Н.В.) закончилось это собеседование». Юный Вл. Ульянов произвел на Михайловского громадное впечатление и о том на другой день (Беляков dixit) он говорил не В.В. Водовозову, а его брату: «Ульянов, бесспорно, очень способный человек, сильный оппонент. Ясность мысли, сила логики и вооруженность цифрами выдвигают его как очень опасного для народничества марксиста. А эта простота изложения, чеканная отчетливость всякой мысли может в будущем выработать из него очень крупного пропагандиста и писателя. В общем, личность незаурядная, и народничеству с ним не раз придется встретиться»[17].

«Дня через два Михайловский уехал, забыв у Водовозова легкую шелковую кепку, которая почитателями, начиная от Шайдаковой и Россова, была разрезана на мелкие куски и разобрана чуть не в драку как память о личном свидании со светилом народничества»[18].

Н.К. Михайловский

Было бы пикантно прибавить еще несколько цитат из произведения Белякова, но главное приведено, и теперь уже можно сделать суждение: произведение Белякова есть образец глупейшего литературного мошенничества. То, что он описывает, никогда не происходило. Михайловский в Самару к Водозозову не приезжал. Никакой встречи с Лениным и споров на даче не было[19]. Понятно, что об этом нет ни слова в воспоминаниях Водовозова. И ни единого слова о том ни в одной из биографий Ленина, в том числе и в только что вышедшей в 1960 г. новой биографии. В книге «Зарождение марксизма в России» Полевой мимоходом ссылается на трафаретные заявления Белякова («микроб революционного марксизма занес в Самару Ленин»), но обходит полным молчанием беляковские сказания о диспуте на даче. Он превосходно знает, что Беляков лжет. Ленин действительно начал свою литературно-политическую карьеру ругательским натиском на Михайловского, уверяя, что тот «не умен», «лает на Маркса из-за подворотни», «нахально врет», «сидит в луже, охорашивается и брызжет вокруг грязью». Но он вел такую полемику с Михайловским не в 1892 г., а в 1894 г. в напечатанной на гектографе работе «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?»[20] Личной встречи с Михайловским у него никогда не было. Мы видели, что Беляков дал длинный список лиц, якобы присутствовавших на диспуте. Вероятно, их всех уже нет в живых, и, стряпая свое сказание, Беляков считал, что может свободно для подкрепления лжи пользоваться мертвыми душами. Ну а если некоторые из указанных им лиц еще живы и по разным мотивам позволяют Белякову на них ссылаться – тогда их нужно признать молчаливыми участниками литературного мошенничества. Таким, но уже активным сообщником является и Иванский, составитель сборника «Молодые годы Ленина» с его обильными заимствованиями лживых сообщений Белякова. Таковые – Серебрянников и Захарченко, редактировавшие составленный Иванским сборник. Таковые – весь ЦК Комсомола, издавший этот сборник. Словом, мы имеем здесь дело не с индивидуальным мошенничеством, а с коллективно учиняемым. Вышеупомянутые B. Самедов, Л. Шириков, С. Щепров, «кандидаты философских, общественных и исторических наук», накинувшиеся на страницах «Правды» с чисто полицейскими ухватками на книгу Полевого, выискивали в ней «уклоны» и «неправильности». Они искали блох, а на гиппопотамского размера фальшивку Белякова не смотрели, так как не должны были смотреть.

Это понятно. Директиву партии тройка кандидатов выражает следующими словами:

«Историю нельзя излагать в объективистском духе». Это «отступление от ленинских принципов партийности в науке». «Историко-партийная литература – одно из важнейших средств идеологической работы. Она призвана воспитывать нашу молодежь на героических примерах прошлого».

В применении к самому Ленину канон требует подкидывать, приписывать ему все, что, по мнению партии, его еще более возвышает, еще более укрепляет, еще более усиливает впечатление от его «героической» личности. Диспута на даче, где (Беляков dixit) – «молодое, только что загорающееся светило марксизма» торжествовало над «потухающим светилом народничества» – не было. Но история не должна излагаться в «объективистском духе», поэтому то, что не было, объявляется бывшим, существовавшим, вставляясь в качестве еще одного цветка в гигантский букет доблестей Владимира Ильича. При своей замурованности (сколько усилий тратится на заглушение чужой прессы и чужих радио!) СССР есть вообще страна, где очень легко бывшее сделать не бывшим, а небывшее объявить фактом.

Если бы не было войны, Февральской революции, слабости всех людей Февраля – Ленин, вероятно, умер бы в эмиграции, и о нем вспоминали бы не больше, чем о Бабефе, Бланки или Ткачеве. Но победоносная Октябрьская революция из этого мыслимого состояния его вытащила и сделала высоко взлетевшей исторической личностью. Созданное им государство имеет в настоящее время мироопределяющую силу. Весь мир на него смотрит. Прислушивается. В громадных своих частях уже следует за ним. Нужно быть до жалости слепым, чтобы не узреть, что одновременно в своеобразной форме осуществляются вековые, очень опасные, мессианистические, националистические предчувствия, ожидания, мысли многих русских людей о мировом призвании, мироруководительстве России. На фоне случившегося Ленин как личность, сыгравшая поразительную по силе и влиянию роль в истории (в сравнении с ним Наполеон – мелочь), не может не привлекать к себе огромного внимания, и, разумеется, прежде всего историков. Но, например, советским людям не дано знать настоящего Ленина таким, каким он был, знать его всего, а не только в виде святой мумии, не только с показной стороны, подмалеванной разными Беляковыми, Андреевыми и прочими. Партийные биографы дают «приблизительный» образ Ленина, лишь в пределах, в каких он соответствует в данный момент коммунистической агиографии. Живой Ленин остается вне ее…

Отец Ленина – Илья Николаевич Ульянов, окончив физико-математический факультет в Казани, был в 1855—63 гг. учителем в Дворянском институте в Пензе, а затем в течение шести лет старшим учителем математики и физики в Нижегородской мужской гимназии. В Пензе он познакомился со свояченицей инспектора института И.Д. Веретенникова – Марией Александровной Бланк, на которой и женился в 1863 г. В 1869 г. чета Ульяновых переехала в Симбирск, имея двух детей – Анну и Александра. Здесь, на Стрелецкой улице, в доме Прибыловского, в 1870 г. 10 апреля (по старому стилю) родился их второй сын – Владимир, будущий Ленин, в первые годы его жизни немало беспокоивший родителей. Он начал ходить крайне поздно, постоянно падал на голову и, разбивая ее, подымал отчаянный вопль.

Отец Ленина приехал в Симбирск, чтобы занять предложенный ему пост инспектора народных училищ. Хорошо его знавший мировой судья В. Назарьев, посвятивший ему в «Вестнике Европы» несколько очерков (в 1876 г. и 1898 г.), писал, что при первой встрече Ульянов производил впечатление ординарного чиновника министерства народного просвещения, появившегося на свет божий в синем форменном сюртуке с серебряными пуговицами. При ближайшем с ним знакомстве такое впечатление быстро рассеивалось. Ульянов был не «чиновником» и не ординарным человеком, а страстным, убежденным, деятельным «просветителем». Все помыслы его были направлены на то, чтобы скорее внести грамотность в население, построить больше школ, снабдить их хорошими учебниками, пособиями, подготовить опытных, любящих свое дело учителей. В этом он видел свой «долг» перед народом. Ульянов был убежден, что просвещение – главная сила, двигающая историю. Социальные беды и «несовершенства» жизни он объяснял «темнотой разумения», отсутствием грамотности и образования. Отдавая все свои силы организации школ, он метался по Симбирской губернии, «летом и зимою, весною и осенью, в мороз и вьюгу, в дождь и жару, в санях и в тарантасе, по глухим и далеким дорогам (железных дорог тогда не было!), за десятки, а иногда сотни верст от города». За время пребывания Ульянова во главе народного просвещения Симбирской губернии расходы на школы увеличились в пять раз, число школ удвоилось при огромном улучшении методов преподавания в результате подбора Ульяновым опытных учителей. Тот же Назарьев спустя шесть лет после смерти Ульянова (умершего в 1886 г.) писал в журнале «Городской и сельский учитель» (в 1895 г.), что «одним из украшений того времени несомненно были учителя нового типа, выпущенные из педагогических курсов И.Н. Ульянова». Учитель Анненков в «Волжском Вестнике» (в 1898 г.) к этому добавлял: «Ульянов желал видеть в своих питомцах не простых ремесленников в важном деле воспитания и обучения, а художников-творцов, вооруженных знаниями».

И.Н. Ульянов в молодости

Под руководством Ульянова стал превосходным наставником простой учитель чувашской школы В. Камышников, это он, кстати сказать, подготовил к поступлению в гимназию Александра, старшего сына Ульянова, а через несколько лет – и Владимира[21]. Восторженные отзывы и похвалы в советской прессе по адресу Ильи Николаевича Ульянова, начавшиеся еще в 1925 г. изданием сборника статей, посвященных его памяти и продолжающиеся и поныне, в частности в объемистой книге Кондакова, вышедшей в 1948 г.[22], – могли остаться для нас неубедительными и считаться неискренними, так как господствует низкопоклонство пред всем, что было близко связано с Лениным, а значит, и перед его отцом. Но если взять отчеты о народном образовании в Симбирской губернии, ежегодно с 1869 по 1885 г. составлявшиеся самим Ульяновым и дающие представление о его деятельности, некрологи о нем Аммосова и Покровского в «Симбирских губернских ведомостях», ряд статей и воспоминаний об Ульянове, напечатанных в разных журналах в досоветское время, придется согласиться с высокой оценкой отца Ленина как выдающегося педагога, с энтузиазмом проводившего в школе передовые педагогические идеи Пирогова, Ушинского, Корфа и в значительной доле Льва Толстого, учебник которого Ульянов очень ценил[23].

Будучи первоклассным педагогом, любящим детей, умеющим на них влиять, Ульянов был и замечательным организатором, администратором, человеком простым, отзывчивым, но требовательным к себе и своим подчиненным, у которых, по выражению учителя Анненкова, было «благоговение и преклонение пред обаятельной личностью» их начальника. Все эти качества, очевидно, ценились его высшим начальством и открывали ему дорогу к высокому положению. В 1874 г., пробыв пять лет на посту инспектора народных училищ, Ульянов становится директором этих училищ. Он награждается орденами, в том числе орденом Станислава первой степени, получает чины, звание дворянина и, в конце концов, по Высочайшему указу, чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала высшего ранга. Сын астраханского мещанина делается «его превосходительством», и на царской службе приобретенное звание дворянина передает своему потомству. Вот почему в документах и паспорте Ленина стоит указание, что он «потомственный дворянин». Ленин, адресуя письма матери, не забывал на конверте поставить «ее превосходительству», но от своего «дворянства» Ленину, разумеется, не было ни холодно ни жарко. Только одному человеку пришла в голову мысль выдумать, что Ленин так гордился своим дворянским происхождением, что по окончании юридического факультета, став помощником присяжного поверенного, обзавелся визитными карточками, украшенными короной – «символом столбового дворянства»[24].

Гордость и самолюбие Ленина были огромны, но не имели ничего общего с гордостью принадлежать к категории дворян. Ленин все же никогда не скрывал, как это делали другие, своего привилегированного происхождения. В 1922 г., когда он был уже правителем России, была произведена анкета о всех членах созданной им коммунистической партии. Ради некоторого кокетства Ленин тоже пожелал на нее ответить. В графе о «звании», куда его партийные товарищи, желающие показать, что они истые представители народа, спешили вписать: рабочий, сын крестьянина, сын мещанина, он четким почерком написал: «дворянин». Ему и в голову не приходило, что своим дворянством он создаст большие заботы будущим государственным биографам. Для стильности создаваемой агиографии им очень хотелось показать, что Ленин родился в бедной хижине и «низкого» происхождения. Но что поделать против факта, что в русской революции, наряду с семинаристами и лицами из духовного звания (Добролюбов, Чернышевский, священник Гапон и мн. др.), выдающуюся роль, начиная с декабристов в 1825 г., играли именно «потомственные дворяне»?

Семье Ульяновых, увеличившейся в Симбирске рождением еще трех детей – Ольги, Дмитрия и Марии – стало неудобно и тесно жить в снимаемых ими квартирах. А так как ее материальное положение к тому времени весьма окрепло, Ульяновы решили приобрести в собственность какой-нибудь подходящий дом. Выбор пал на деревянный дом на Московской улице (ныне улица Ленина, дом № 46). В 1878 году он был куплен. В нем Ленин и провел большую часть своего детства и юности.

Два его биографа – В. Алексеев и А. Швер – пишут, что дом сей находился в бедной, «полупролетарской» части города. Во времена Ульяновых никаких фабрик, заводов в Симбирске не было. Не было даже железной дороги. Матери Ленина, узнавшей об аресте в Петербурге в 1887 г. сына-студента Саши и поспешившей туда выехать, пришлось свыше 150 верст сделать в санях на лошадях, чтобы добраться до первой железнодорожной станции. При отсутствии железной дороги и всякой индустрии в Симбирске не было и настоящих в «марксистском» смысле рабочих-«пролетариев». Поэтому говорить, как то делают цитированные биографы, о пролетарской или «полупролетарской» части города, в сущности, не приходится. Связанный лишь с сельских хозяйством, Симбирск был в то время городом мелких мещан, чиновников «присутственных мест», и главный тон в нем задавали многочисленные семьи дворян, жившие в городских усадьбах, в каменных и деревянных домах с колоннами, мезонинами, бельведерами, дворами со службами и тенистыми большими садами. «Наша губерния, – писал Гончаров, – славилась отборным обществом родовитых и богатых дворян». Вплоть до революции Симбирск по господствующему в нем духу был одним из консервативнейших русских городов, хотя из уроженцев его выдвинулся ряд лиц, оставивших след в истории развития общественной и научной мысли России. Из дворянских гнезд Симбирска вышли: историк Карамзин, баснописец Дмитриев, поэт Н. Языков, поэт и переводчик Минаев, публицист-критик Анненков, либерал Н.И. Тургенев.

Симбирск. Общий вид. Конец XIX в.

Биографы Ленина, уже упомянутые В. Алексеев и А. Швер, утверждают, что «не было ни до приезда Ульяновых в Симбирск, ни после их отъезда из города более яркой и популярной фамилии, чем Ульяновы». Илья Николаевич Ульянов был очень известен в Симбирске, и когда умер, «чуть ли не весь город пришел отдать ему последний долг, на гроб его было возложено множество венков». Все-таки нельзя впадать в преувеличение и говорить, что фамилии более популярной, чем Ульянов, никогда в Симбирске не было. А Карамзин, Гончаров или хотя бы Языков? В те годы гимназиста Владимира Ульянова мог знать только узенький круг людей, однако Алексеев и Швер в своих преувеличениях доходят до такого абсурда, что, теряя всякую меру, пишут: «Каждый уголок Симбирска еще дышит воспоминаниями о маленьком Володе. Прислушайтесь к тихому рокоту симбирской жизни, и вы услышите многое о великом Ленине и еще больше (!!) – о Володе Ульянове. Здесь и только здесь, в этом городе Ленина, будут сложены первые сказки, первые легенды о далеком прошлом великого человека. Отсюда пойдут по Волге и дальше за горы Урала, за киргизские степи легенды о великом земляке – Ленине».

Не знаем, какие легенды о Володе Ульянове гуляют и гуляют ли в киргизских степях. Легенд о Ленине или, иначе говоря, вымыслов, идеологических прикрас, приспособленных особенно к политическим заданиям последующего времени, невероятно много, но творились они не в киргизских степях, а главным образом в Москве. Потому-то составлять правдивую биографию Ленина, рисовать действительную обстановку его детства и юности, пытаться установить живой образ его как человека, вырывая его из рамок созданного катехизиса с images d’Epinal[25], совсем не простая задача.

Что внешне представлял собою город, в котором родился, до восемнадцатилетнего возраста жил будущий Ленин? Для ответа нужно обратиться к его описанию у того же Гончарова. Райский в романе «Обрыв», смотря на город с горы, видел: «разнохарактерные дома, домики, лачужки, сбившиеся в кучу, разбросанные по высотам и окраинам оврагов, дома с балконами, маркизами, бельведерами, с пристройками, надстройками, с венецианскими окнами, голубятнями, скворешниками, с заросшими травой дворами. Искривленные, идущие между плетнями, переулки, пустые без домов улицы с надписью: “Московская улица”, “Астраханская”, “Саратовская”, с базарами, где навалены груды лык, соленой и сушеной рыбы, кадки дегтя и калачи, зияющие ворота постоялых дворов с далеко разносящимся запахом навоза. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше[26], какой бывает на море, штиль широкой сельской и городской русской жизни. Все пестро, зелено и все молчит. Пыль узором от проехавших колес лежит по улицам; в тени забора отдыхают козел и куры. Собаки, свернувшись по три, по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе. Кое-где высунется из окна голова, поглядит, зевая на обе стороны, плюнет и спрячется».

«Наружность родного города, – добавлял Гончаров много лет спустя (в 1888 году), – не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя. Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и на жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающихся на улице. Нам нечего делать, – зевая думает всякое из этих лиц, глядя лениво на вас».

У Гончарова, наблюдавшего в родном городе некоторые фигуры, стал отлагаться образ Обломова, героя его будущего романа.

Таким был Симбирск в 50‐х годах, почти таким же, хотя он был сильно разрушен пожаром в 1864 г., оставался он и в бытность в нем Ульяновых. Но такое ли, как у Гончарова, было впечатление о родном городе у юноши Ульянова? Он не жил в обстановке сонной жизни и безделья, в доме «с опущенными шторами». Он видел всегда занятого, вечно спешащего, куда-то уезжающего, лихорадочно, почти без отдыха, работающего отца. Он сам должен был в гимназии много работать. Уважение к труду было заповедью семьи. Владимир Ульянов не мог сказать: нам нечего делать. Брат его Саша, уехав в Петербург, познакомившись с другой жизнью, почти с отвращением говорил о Симбирске: «Там отупеть можно, ни книг, ни людей». Такого чувства не было у Владимира Ульянова. Симбирск не представлялся ему под тяжелым аспектом[27] мертвого сна и застоя. Даже вступив в бурную политическую жизнь, исколесив всю Европу, побывав во всех столицах, он не изменил к нему своего отношения. Когда в эмиграции Ленин говорил – «вспоминаю Симбирск» – у него никогда не было неприязненного отталкивания от места своего рождения. Совсем не так он относился, например, к Самаре, где ему пришлось жить в 1889–1893 гг. «…Я не могу и сейчас забыть, – писал он матери из Мюнхена, – какая она пакостная в жару» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 218). Так он не говорил о Симбирске. Наоборот, по многим его фразам и письмам к родным можно догадаться о ностальгических эмоциях, вызывавшихся у него воспоминаниями о Симбирске и Волге. А с представлением о Волге у него всегда ассоциировались не Казань и Самара, хотя они тоже на Волге и в них он живал, а только Симбирск.

Об этой связи Ленина-Ульянова с Симбирском, о том, что Симбирск родной город Ульянова, ставшего с 1917 г. диктатором России, вся страна впервые узнала осенью 1918 г. То было время тяжкой, ожесточенной, кровавой Гражданской войны: Учредительное собрание, избранное всеобщим голосованием и имевшее только 25 % представителей от большевиков, тогда как большинство депутатов состояло главным образом из членов партии социалистов-революционеров, было Лениным разогнано[28]. Царил террор. Оппозиционная большевикам печать уничтожалась, свобода слова и собраний исчезла, шли бесконечные аресты и расстрелы, легальная политическая борьба с большевиками становилась невозможной. Считая Ленина главным виновником уничтожения свобод, социалистка-революционерка Каплан 30 августа 1918 года два раза выстрелила из револьвера в Ленина по выходе его с митинга на одном московском заводе.

В то время когда Ленин, раненый, лежал в кровати, пришло известие, что красные войска, разбив белых, взяли Симбирск. Ленин немедленно послал бойцам этой армии поздравительную телеграмму, напечатанную во всех газетах: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил» ((см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 95).

Так узнала Россия, что основатель Советского государства родился в Симбирске. Чем была эта телеграмма? Принадлежала ли она к сорту лишь официальных посланий, фабрикуемых в надлежащих случаях всеми царями, королями, президентами республик, шефами государств? Или, кроме этого, она была и чем-то другим? Видение Симбирска, родного дома на Московской улице, тот особый, окрашенный приятностью и тоскливостью комплекс чувств, с коим наша память обычно устремляется в исчезнувшие дни детства – было ли это у Ленина, когда он составлял телеграмму?

Дом Ульяновых на Московской улице, вопреки тому, что утверждают В. Алексеев и Швер, был в то время не где-то у черта на куличиках, в какой-то бедной, «полупролетарской» стороне, а примыкал к главнейшей «дворянской» части Симбирска. Он находился сравнительно недалеко от собора, от старинных зданий, где помещались «присутственные места», недалеко от гимназии, где восемь лет учился Ленин, и от садика с чугунной музой Клио[29] – памятником историку Карамзину. Именно эта часть города на горе была менее других поражена страшным пожаром в 1864 г. Сравнительно неплохо сохранившийся дом Ульяновых с 1929. г. превращен в музей Ленина, совершенно так же, как в музеи-часовни превращены здания, в которых Ленин жил хотя бы самое короткое время (Кокушкино, Казань, Самара – ныне Куйбышев, Алакаевка, Петербург, Шушенское, Псков, Подольск, Уфа, шалаш у станции Разлив, Большево[30], Горки). В согласии с указаниями сестер и брата Ленина обстановка дома восстановлена в том виде, в каком она была раньше. По ней можно судить, что дом Ульяновых совсем не был «пролетарским». Три большие комнаты окнами выходили на улицу, кабинет Ильи Николаевича, зал, столовая, три другие находились в другой стороне, примыкавшей ко двору. В верхнем этаже – четыре комнаты для детей, из которых старшие – Анна, Александр, Владимир – имели каждый по отдельной комнате. Кроме того – комнаты для прислуги, кухня, разные чуланы. При 10 комнатах их «жилплощадь», скажем советским языком, пролетарской назвать никак нельзя. Это, конечно, не богатый симбирский дом с колоннами и фронтонами, но жилище удобное, поместительное, хорошо обставленное.

Памятник Н.М. Карамзину в Симбирске

За домом с его террасой, летом обвитой цветами, тянулся длинный, зараставший зеленью двор. Зимою маленький Володя Ульянов любил в нем кататься на санях с снежных гор, а летом в его распоряжении были гигантские шаги. На правой стороне двора находилось небольшое здание, бывшая кухонька, превращенная в «лабораторию» брата Ленина – Саши Ульянова. Там он производил всякие химические опыты и хранил коллекции насекомых. В нескольких саженях от дома, на том же дворе, помещался флигель, сдававшийся Ульяновыми внаймы. Некий Нефедьев, в детстве живший со своей матерью в этом флигеле, сохранил воспоминание о находившемся за двором «парке», где вместе с Володей Ульяновым они западнею ловили певчих птиц. Сестру Ленина, Анну Ильиничну Ульянову-Елизарову, видимо, коробило слово «парк». Это звучит слишком по-барски. Не парк, поправляет она Нефедьева, а большой «садик». Если не нравится, можно участок под садом Ульяновых не называть парком, но наименование «садик» к нему не подходит. За двором он тянулся так далеко, что выходил на другую улицу – Покровскую, ныне улица Толстого. А.И. Ульянова сама признает, что «узкое и длинное место» под садом «тянулось на целый квартал». В его ограде на Покровской улице была калитка, через нее дети Ульяновы ходили зимою на каток, а летом – к купальне на Свияге. На Свияге Владимир Ульянов занимался чтением, сидел на берегу, подготовляя урок, а брат его Саша, с ранних лет ушедший с головой в естественные науки, иногда проводил на реке целые дни, изучая разных обитателей реки.

Ульяновский сад, не будучи «парком», был неплох: тополя, вязы, много фруктовых деревьев, кусты смородины, крыжовника, малины, грядки клубники… В нем были клумбы с цветами, а под сенью трех больших вишневых деревьев – беседка. В ней семья Ульяновых любила пить вечерний чай. Ягод и фруктов сад приносил столько, что ими лакомились не только летом. Как во всех симбирских семьях, имевших сады, из своих фруктов и ягод варились варенья, делались соленья, всякие заготовки на зиму. Та же А.И. Ульянова, явно движимая мыслью устранить впечатление о небедном уровне их жизни, спешит сказать, что для поддержания сада в порядке ее родители не прибегали к найму рабочей силы: «Рабочих рук, кроме нанимаемых иногда для окопки яблонь и тому подобных трудных (?) весенних и осенних работ, не было».

В подтверждение она указывает, что поливка, например, цветов сада производилась не наемной силой, а под руководством матери самой семьей. Будущий создатель советского государства мчался от колодца к цветам с лейкой, полной воды, находя в этом занятии большое удовольствие. Советский читатель, для которого составляется биография Ленина, должен усвоить мысль, что всякий наем рабочей силы вне государства, тотально сосредотачивающего в своих руках все средства производства страны, есть акт эксплуатации человека человеком. Понятно поэтому, что Ульянова-Елизарова спешит уверить, что семья Ленина такие социальные скверности не делала. Однако отсутствие «наемной силы» в семье Ульяновых вряд ли доказуемо. А кто же рубил дрова или очищал снег со двора и тротуара, а снега в Симбирске было всегда более чем достаточно? Не занимался же этим сам действительный статский советник, к тому же часто и надолго по школьным делам уезжавший из дома? И.Н. Ульянову, несомненно, услуживал старик-рассыльный. О нем мы узнаем совершенно случайно, когда сестра Ленина, желая показать «внимательное отношение своего брата Саши» к прислуге, пишет, что в 1883 г., приехав студентом из Петербурга, он «дружески и просто пожал руку» этому рассыльному, что «в то время обратило внимание как нечто малопринятое».

В доме Ульяновых, очевидно, была и кухарка, если бы ее не было, то кто же тогда готовил пищу на восемь человек, раз матушка Ленина этого не делала, а, говорят биографы, «занималась детьми, садом и музыкой» и лишь «наблюдала за хозяйством»? А если бы не было кухарки, то не было бы и «Елены, дочери нашей кухарки», которая, как вспоминает та же Анна Ильинична, водила детей Ульяновых гулять в скверы Симбирска. Что же касается наемной силы в образе няни – отрицать ее присутствие более чем трудно. Эта няня, Варвара Григорьевна, прослужившая у Ульяновых почти 20 лет, вынянчившая трех их детей, в том числе Ленина, о котором она говорила: «Это другие дети хорошие – золото, а мой Володенька – бриллиант». Итак, в семье Ульяновых были и рассыльный, и кухарка, и дочь кухарки, и няня, все как в других дворянских семьях. Отсутствием «наемной силы» это назвать нельзя…

Это вопросы как будто небольшой важности, но если мы останавливаемся на них, то потому, чтобы указать, что быт семьи Ульяновых, материальные условия жизни, окружавшие детство и юность Ленина, совсем не таковы, какими их хотят изобразить его официальные биографы. Их желание «прибеднить» Ульяновых, дать вымышленную агиографию вместо биографии, иконографию вместо настоящего лица – оставляет непереносимо лживый осадок.

Malaparte в его книге «La bonhomme Lénine»[31] пишет: «Чтобы рассказать о его юности, биографы принуждены ее выдумывать». Не этому автору позволительно говорить о выдумках. Его книга ими буквально начинена. Не он ли, если уж нужна иллюстрация, глупейшим образом выдумывает, что когда в апреле 1918 г. Ленин предстал перед народом в Москве на Красной площади, «толпа завопила: ты наш Наполеон!» И все же Malaparte прав, говоря о выдумках. Со дня смерти Ленина не прошло и 30 лет, а детство, его юность, пребывание в Кремле, последние годы жизни так затуманены разными выдумками, закрыты такой густой фатой искажений фактов, что кажется – правды о нем, о всей его жизни мы знаем меньше, чем о Наполеоне. Восстанавливая жизнь Ленина, приходится заниматься кропотливыми, своего рода «археологическими» изысканиями, все непрестанно сверять, сопоставлять, как о разбитой, исчезнувшей под пылью веков, статуе, строить догадки, судить по мельчайшим, тут и там находимым осколкам. Для тех, кто лично не знал Ленина (а знавших его – все меньше), составление его биографии, описание его детства, юности бесконечно затрудняется не только заслоном выдумок, но упорным умолчанием о самых простых вещах, однако важных, чтобы иметь представление о настоящем Ленине, настоящей жизни этого человека.

Дом-музей В.И. Ленина в Ульяновске. Современный вид

* * *

В иностранной литературе, стремящейся эксцессы русской революции объяснить, между прочим, и «азиатским» происхождением ее руководителей, часто говорится о «восточном облике» Ленина: «скулы калмыка», «раскосые глаза монгола», «чудовище с монгольскими глазами», «человек из Симбирска с азиатской внешностью и азиатской душой, полной коварства» и т. д.

Раз внешняя особенность Ленина привлекла большое внимание, остановимся на ней. Известный немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт, посетивший в 1911 году Москву, смотря на ее население, полагал, что большинство его состоит из «татар». «Где вы нашли татар? – говорили Зомбарту удивленные москвичи, – ведь на 1 400 000 душ московского населения татар даже двух тысяч не найдется». Это расхождение вполне понятно. Огромное большинство великороссов само в той или иной мере обладает «восточными» чертами. Иностранец их замечает. Для русского они незаметны. Они в нем, они «свое». В лице Максима Горького сливались черты мордвина, чувашина, татарина, монгола. На это не обращали внимания. Г.В. Плеханов, несомненно, имел восточный облик. У него где-то в роду хан, прозывавшийся «плешивым». Кому в голову пришла бы глупость назвать этого европейца азиатом? Раскосые глаза и скулы Ленина на его поведение и психику имели такое же влияние (т. е. никакого), как монголовидные черты лица – на поведение Аристида Бриана или Лаваля во Франции. Все-таки не лишено интереса узнать – откуда же у Ленина «восточные черты»?

Бабушка Ленина по линии его матери была несомненная немка. Без всякого спора на этом сходятся все свидетели, хотя нигде не указана ее девичья фамилия[32]. Более противоречивы сведения, где эта бабушка-немка родилась: одни указывают Петербург, среду зажиточных коммерсантов, другие, что нам кажется ошибочным, немецкие поселения в Саратовской губернии на Волге. Но кто был отцом матери Ленина, его дедом? На это отвечают – Александр Дмитриевич Бланк, родившийся в 1802 году, умерший в 1873[33]. Какова национальность Бланка? На этот счет существует странное, упорное и непонятное молчание. Ни в одном из мемуаров Ульяновых, ни в одной биографии Ленина нет на то ответа. Крупская в статье, помещенной в 1938 г. в «Большевике» о детстве и ранней юности Ленина (кстати сказать, ничего не дающей), бросила следующую фразу: «Мать Марии Александровны[34] была немка, а отец был родом с Украины». Слова Крупской, вероятно, и дали возможность G. Walter в книге «Lénine» утверждать, что Бланк был «по происхождению украинец» («d’origine ukrainienne»). Такая интерпретация слов Крупской, конечно, неверна. «Родом с Украины» не значит еще «украинец». Бланк не украинская фамилия. Есть сведения (они будто бы хранятся в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина в Москве), что он родился на Волыни, т. е. в пределах Украины, но был евреем. Фамилия Бланк у евреев довольно часто встречается. Но если А.Д. Бланк был евреем, то, несомненно, крещеным (православным, протестантом), иначе он не мог бы в эпоху крепостного права купить в Казанской губернии имение Кокушкино и стать «помещиком». Говорить с уверенностью об еврейском происхождении Бланка все-таки нельзя[35]. Нам известно, что, например, в семье внучки Бланка А.А. Первушиной (ее мать одна из старших дочерей Бланка, вышедшая замуж за педагога Залежского) всегда считали, что Бланк – немец или швед из Прибалтики. Это более согласуется с его женитьбой на несомненной немке, если бы он был евреем, его женитьба (в первой четверти 19‐го столетия) на немке в какой-то мере противоречила бы нравам и порядкам того времени.

Каково бы ни было происхождение Бланка, восточные черты облика Ленина идут не со стороны матери. Достаточно взглянуть на фотографию Ильи Николаевича Ульянова – отца Ленина, чтобы убедиться, что это он передал сыну «раскосые глаза и скулы монгола». Отец Ленина родился в 1831 г. в семье портного в Астрахани, где издавна происходило смешение русского населения с татарами, монголами, киргизами, калмыками, персами. Люди от этого смешения немедленно бросались в глаза каждому попадавшему в Астрахань. Однако для объяснения происхождения этого антропологического типа не следует замыкаться только в этом районе бывшей ханской ставки и Золотой Орды. Русских людей с обликом Ильи Николаевича Ульянова и сына его Владимира Ильича можно во множестве найти по всей восточной, приволжской и заволжской части России.

Наиболее выражающей Ленина фотографией мы считаем снятую с него в 1917 г. до приезда в Петербург. Ее можно найти в книге Крупской «Воспоминания о Ленине» (изд. 1932 г.). Более, чем на каком-либо другом снимке, на нем явно проступают татарские или монгольские черты, мало заметные на его ранних фотографиях. Нельзя не заметить, что если ближайшие товарищи Ленина мало или совсем не видели восточных черт его лица (о его «монгольском типе», однако, писал Горький), для него самого они были очевидны. Как свидетельствует следующее происшествие, он прекрасно знал, что глаза у него «монголят», «немного косые». Осенью 1917 г., боясь быть арестованным Временным правительством Керенского, Ленин под видом кочегара на паровозе перебирался через финляндскую границу, направляясь в Гельсингфорс. Он сбрил усы, бороду и свою лысую голову покрыл париком цвета спелой ржи. Для переезда нужна была фотография, таковую и сделали с загримированного Ленина (она приложена в указанной книге Крупской). Рабочий Емельянов, принимавший большое участие в организации переезда Ленина через границу, был этой фотографией очень доволен. Он находил, что Ленин стал походить «на финна» и в таком виде неузнаваем. Но Ленин-то знал, что парик не прячет его косящих глаз. «Смотри на меня», – сказал он Емельянову. «Я стал, – передает Емельянов, – смотреть, но не мог понять, в чем дело? Ильич спрашивает: ну, а как глаза? Я говорю: глаза как глаза! Ильич захохотал и говорит: да глаза-то у меня немного косые».

* * *

Детство и юность Ленина нужно, конечно, назвать очень счастливыми. «Мы жили в довольстве, – говорил он пишущему эти строки, – голода, холода не знали, были окружены всяческими культурными заботами, книгами, музыкой, развлечениями». Отец, мать Ленина были культурные образованные люди. Кто-то сказал, что на Руси можно быть прогрессистом и в то же время огромным деспотом. Ульяновы ни с какой стороны к таким «прогрессистам» не принадлежали. Над детьми, в отличие от многих других культурных семей (хотя бы того же Тургенева), не было ни малейшего родительского гнета. Мать писателя Гончарова, когда он был ребенком, свирепо драла за уши этого земляка Ленина и заставляла его часами стоять на коленях в углу. Ничего даже отдаленно подобного не было в семье Ульяновых. Маленького Ленина за проступки сажали иногда «на черное кресло» в кабинете отца, и в ожидании прощения он в нем засыпал. Это было самое большое наказание. М.А. Ульянова, а на нее падала главная забота по воспитанию детей, держала их в большой дисциплине, но она покоилась главным образом на увещевании, разъяснениях, убеждении. Отсюда не только любовь, но и громадное уважение к ней, которое на всю жизнь осталось у всех детей Ульяновых, и в том числе у Ленина. Он говорил о своей матери: «У нее огромная воля». А воля в его глазах была высшим душевным качеством.

Пушкин писал о семье Лариных:

Они хранили в жизни мирнойПривычки милой старины.

Несмотря на усвоение прогрессивных новшеств, быт семьи Ульяновых тоже был проникнут привычками и обычаями «милой старины». Не было, как в некоторых других семьях, их нигилистического отрицания. В противоположность своей жене отец Ленина был очень религиозен, ходил в церковь и брал туда с собою детей. Только один Саша был освобожден от этой обязанности, когда стал студентом. Критика религии в доме Ульяновых не допускалась. Все большие церковные праздники очень признавались, и к ним готовились. У детей был обычай к таким праздникам или именинам родителей радовать их какими-нибудь «сюрпризами». На Рождество обязательно устраивалась елка, и много лет спустя старшая сестра Ленина не без волнения вспоминала об этих елках и «особенном чувстве тесной дружной семейной спайки, уюте и безоблачном детском счастье», царившем в доме ее родителей во время рождественских праздников. К Пасхе у Ульяновых, как у всех, красили яйца, пекли куличи, делали пасху.

Знаменитое фото Ленина в парике, без усов и бороды. 1917 г.

У Лариных Пушкина:

…на Масленице жирнойВодились русские блины.

Любили и Ульяновы блины с волжскими продуктами – икрой и балыком. Ленин хорошо помнил о блинах на Московской улице в Симбирске. В 1912 г. мать прислала Ленину в Париж икру и балык. Крупская немедленно написала М.А. Ульяновой, что намерена по этому случаю «печь блины», а Ленин, благодаря за посылку («merci!»), добавлял: «Едим теперь эти деликатесы… и вспоминаем Волгу». Симбирск и Волга у него неразрывно связаны.

Чествовались у Ульяновых и установленные православной церковью дни Ангела, 20 июля, в день святого Ильи, праздновались именины отца Ленина, а 1 апреля – особенно торжественно день Ангела его матери. В этот день было две именинницы. Второй была младшая дочь – Мария Ильинична, как ее называли, Маняша.

Где бы потом в эмиграции ни находился Ленин, он никогда не забывал этот день. В 1910 г. он писал М.А. Ульяновой из Парижа: «Дорогая мамочка, поздравляю тебя с днем ангела и с именинницей – и Маняшу тоже. Крепко, крепко обеих обнимаю». Такое же поздравление в марте 1911 г. – «Дорогая мамочка, поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела». Не забыт этот день и в 1912 г. – «Дорогая мамочка! Поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела, крепко целую и желаю всего лучшего».

Кажется, последнее поздравительное письмо, дошедшее до его матери, отправлено Лениным уже в год начала войны из Кракова (28/III—1914 г.): «Дорогая мамочка! Крепко обнимаю тебя и поздравляю и тебя и Маняшу с днем ангела».

Установленная еще с детского возраста привычка поздравлять родителей и родных с праздником Рождества в Ленине внедрилась тоже столь крепко, что не оставляла его и тридцать пять лет спустя. Так, накануне Рождества 1912 г. он писал из Кракова матери и сестре в Саратов: «Поздравляю всех вас с праздником! Желаю веселее встретить их и быть здоровыми и бодрыми!» О себе и Крупской он прибавлял: «Собираемся больше праздновать русские праздники, чем здешние» (Приведенные цитаты из писем к матери см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 311, 312, 319, 323, 353 и 334).

И другие обычаи «милой старины» знали дети Ульяновых. Упомянем о старом русском обычае выпускать певчих птиц из клеток на волю 25 марта – в день Благовещения, при начале весны. Кто в то время в младшем классе гимназии не учил стихотворения Пушкина:

В чужбине свято наблюдаюРодной обычай старины.На волю птичку выпускаюПри светлом празднике весны.

С деньгами, специально для этого подаренными матерью, Володя Ульянов бежал на базар, накупал у торговцев птичек и оттуда несся с ними в так называемый Обрезков сад или, ближе к их дому, на берег Свияги, где птички получали свободу. Он любил щеглов, чижей, синиц, всякие другие певчие породы. В течение многих лет с присущей ему страстью он ими занимался, ловил западней в саду, держал в клетках, а 25 марта выпускал на волю. В одну из зим какая-то из его любимых птичек сдохла. Он упрекал себя, что забыл дать ей корм. Это произвело на него (ему было более 13 лет!) такое сильное впечатление, что с этого дня он птиц перестал иметь.

Почти как все мальчики, Владимир Ильич любил играть в солдатики. Он играл в них с братом Дмитрием и с двоюродными братьями. Тщательно вырезал их из бумаги и раскрашивал цветными карандашами. «Солдатики стояли благодаря отогнутой у ног полоске бумаги. Размер полоски был строго установлен: одинаковый во враждующих армиях, но различный для солдат и генералов. У последних полоски были шире, и поэтому они были более устойчивы».

Враждующие армии располагались на краях большого стола, и бой велся с помощью горошин, изображавших ядра. Бойцам, не падавшим от ударов этих ядер, выдавались ордена, разрисованные Володей. Его двоюродный брат Веретенников передает, что во время сражений Володя стремился победить противников, прибегая к плутовству. Маленькими гвоздиками он незаметно прикалывал к столу своих солдат и генералов. От ударов горошин эти бумажные бойцы сгибались, но не падали, тогда как во вражеской армии все валились. Не понимая причин своего поражения, брат Митя «невероятно горячился, настойчиво стараясь сбить несокрушимых воинов Владимира». Следует добавить маленькую, пожалуй, не лишенную интереса деталь. Когда в 1895 г. Ленин приехал за границу знакомиться с Плехановым, тот отнесся к нему с большим вниманием, много с ним говорил, рассказывал о себе и своем прошлом. Указал, между прочим, что в молодости у него была большая тяга к военной карьере, и когда был подростком, во всех военных играх изображал великого русского полководца, какого-то всех побеждающего «русского Наполеона». Ленин рассмеялся и сказал: «Я тоже сравнительно до позднего возраста играл в солдатики. Мои партнеры в игре всегда хотели быть непременно русскими и представлять только русское войско, а у меня никогда подобного желания не было. Во всех играх я находил более приятным изображать из себя командира английского войска и с ожесточением, без жалости бил “русских” – своих противников». На это Плеханов, шутя, заметил: «У вас, видимо, уже с детства в кишке больше космополитизма, чем у меня»[36]. Веретенников подтверждает, что Владимир Ульянов в играх в солдатики «увлекался англичанами» и всегда командовал «английской армией».

Река Свияга около Симбирска. Старинная открытка

Лет до двенадцати Володю очень притягивал рояль. По словам сестры Ленина, «Володя любил петь. Слух и способности к музыке у него были большие. Мама показала ему (на рояле) начальные упражнения, дала ему разыгрывать несколько простых детских песенок и пьес, и он стал играть бойко и с выражением. Мать жалела потом, что он забросил музыку». Г-жа Т. Алексинская (имею в виду ее статью в Grande Revue, 1923 г., август) писала, что летом 1907 г. «в Финляндии ей довелось слышать поющего Ленина». «Он пел сентиментальный романс, совершенно не подходивший к его большому безволосому черепу, маленьким хитрым глазам и в особенности к его голосу, негодному для лирического пения».

Никогда не слыхал поющего Ленина. Не знаю, был ли у него тенор или баритон. Но во время прогулок с ним в Женеве и игры в шахматы много раз слышал, как Ленин свистит разные мелодии. Всегда удивляло мастерство, с каким он передавал их. Умение Ленина еще в ребяческие годы хорошо насвистывать отмечает и Веретенников. Впрочем, он считает, что Ленин с юных лет был для детей внушителем всех качеств и высоких достоинств. Не чувствуя комизма или глупости своих слов, он пишет следующую фразу: «Только благодаря свисту Володи у меня стал развиваться музыкальный слух».

Брат Ленина Дмитрий, не довольствуясь статьей о «Любви к музыке в семье Ульяновых» («Правда», 21/I 1941 г.), написал нечто вроде трактата «Владимир Ильич в музыке»[37], хранящегося в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина. Он не напечатан, но, насколько нам известно, в центре его – описание, как Ленин в 1890 г. на хуторе Алакаевка, напевая, помог своей сестре Оле (она была хорошая музыкантша) подобрать на рояле никому тогда в России не известный мотив «Интернационала». Есть основание думать, что это «музыкальное событие» – только фантазия брата Ленина, но что у Ленина был музыкальный слух— это несомненно. В письме к матери из Мюнхена (17/I 1901 г.) [38], сообщая, что был в опере и слушал «с наслаждением “Жидовку”», он прибавлял, что он эту оперу слышал в Казани, 13 лет назад, когда «пел Закржевский», и некоторые мотивы запомнил. Позднее, вместе с мозговым переутомлением и начинающейся болезнью, у Ленина произошло полное исчезновение музыкальной памяти. Художнику Н. Альтману, лепившему в Москве в 1920 г. скульптурный портрет Ленина, он сказал: «Я могу двадцать раз слышать одну и ту же мелодию и ее не запомнить». Такой фразы раньше от него нельзя было услышать.

Конечно, не одними только «солдатиками», птицами и игрой на рояле увлекался подросток и юный Ленин. Он пройдет через ряд увлечений: катание на санках с снежных гор, игра в крокет, хождение на ходулях, гимнастика и, в частности, упражнения на трапеции, гребля, плавание, коньки. Различные физические упражнения сделали юного Владимира Ульянова крепко сложенным. Очень большой вкус ко всем видам спорта он сохранил на всю жизнь. Ежедневной гимнастике он придавал огромное значение. В 1898 г. его брат Дмитрий накануне окончания в Москве медицинского факультета был арестован и сидел в тюрьме. Ленин, узнав об этом, пишет из Сибири матери: «…занимается ли (Дмитрий. – Н.В.) гимнастикой?» Ленин считает, что в тюрьме, при сидячем образе жизни, чтобы не расслаблять организм, особенно важны физические упражнения. «Брат – медик, – презрительно заключает он, – а врачи большею частью рассуждать только умеют о гигиене». Он просит мать рекомендовать брату превосходное, по его мнению, упражнение. Это – «земные поклоны»: наклонять корпус, не сгибая ног, и доставать рукою каждый раз до полу. Пусть брат делает «не менее 50 подряд земных поклонов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. C. 72).

Н. Альтман работает над скульптурным портретом В.И. Ленина. 1920 г.

Арестованной сестре Маняше он из Мюнхена в 1901 г. отправляет подобный же наказ: «…главное[39] – не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 209). Ту же сестру Маняшу он запрашивал в 1912 г. из Кракова, катается ли она на коньках? «Право, этим не пренебрегай… Я как только попал в “холодное” местечко, сразу разыскал каток и попробовал, не разучился ли на коньках» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 332).

В Симбирске он был очень ловким конькобежцем, проделывавшим на льду смелые прыжки, всяческие сложные фигуры, спуск на корточках с горы. Вспоминая это время, он из Кракова писал матери в 1913 г.: «У нас чудесная зимняя погода без снега. Я купил коньки и катаюсь с большим увлечением. Симбирск вспоминаю и Сибирь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 335).

В Симбирскую гимназию Ленин поступил осенью 1879 г. в возрасте десяти с половиной лет. Учился он превосходно. Во всех классах был первым учеником и, как и его брат Саша, кончил гимназию с золотой медалью. Благодаря хорошей памяти и совершенно исключительному для ребенка напряженному вниманию, с каким он слушал объяснения учителей, он усваивал уроки еще в школе, и это, в отличие от других детей, в значительной мере избавляло его от долгой подготовки уроков дома. Выполнив школьные задания, он становился свободен и шумом, криками очень мешал занятиям брата и сестер. Можно сказать, что по этой причине Ленин и научился очень рано играть в шахматы. Его отец, охраняя занятия других детей от шумливого брата, звал его к себе в кабинет. Чтобы здесь его удержать и развлечь, он стал его знакомить с шахматными фигурами и их баталиями. Драться этими фигурами Володе очень понравилось. Много лет спустя мать Ленина, непрестанно думавшая доставить сыну какое-нибудь удовольствие, послала ему за границу шахматы, выпиленные его отцом еще в Нижнем Новгороде в начале 60‐х годов. В 1914 году при аресте Ленина австрийскими властями и высылке его из Галиции шахматы затерялись. Ленин был крайне огорчен. Это была большая память об отце. На этих фигурах И.Н. Ульянов обучил шахматному искусству своих детей и постоянно играл с сыновьями. Подкрепляя уроки отца разными руководствами, оба сына сделались сильными игроками, а Ленин вдобавок, как ему и полагалось, страстным игроком. В ссылке и эмиграции он всегда искал, с кем бы сразиться. М.Т. Елизарову, мужу его старшей сестры, удалось в 90‐х годах участвовать в шахматном сеансе одновременной игры с 30 и 40 участниками, которую вели в Москве знаменитые мировые игроки того времени – Ласкер и Чигорин. Елизаров выиграл партию у того и у другого. Ленин, а ему с некоей гордостью о том писал Елизаров, совсем не увидел в этом большого подвига. Он считал себя и, вероятно, действительно был гораздо более сильным игроком, чем Елизаров.

Уже цитированная г-жа Алексинская, присутствовавшая в 1907 г. в Финляндии при шахматной игре Ленина с ее мужем, с той же неприязнью, с какой она критикует голос, слух, лысину, лицо Ленина, судит и об его манере игры: «У Ленина особый взгляд на игру. Хорошие игроки, корректно играющие, исправляют оплошности своих противников. Ленин не в их числе. Ему нравится не играть, а побеждать. Он эксплуатирует все моменты забывчивости противника. Если он может взять у него фигуру, он, не давая опомниться, с поспешностью хватает ее. В его игре, несомненно, нет никакой элегантности».

Пишущий эти строки много раз играл в шахматы с Лениным, но того, что в игре Ленина видит г-жа Алексинская, не заметил. Впрочем, победить меня он мог, и не прибегая к «неэлегантным» манерам. Возможно, что, сталкиваясь с более сильными игроками, Ленин применял другие приемы, но нужно думать, что своей фразой г-жа Алексинская хотела больше всего сказать, что в политической борьбе, как и в шахматной, у Ленина не было «корректности» и «элегантности», а лишь страсть любым способом победить, повалить, раздавить, уничтожить противника. Опровергать ее в том не приходится. По-видимому, с теми же мыслями рассматривает Алексинская и ленинскую игру в крокет. Видя, как далеко он отсылает шар ее мужа, она восклицает: «Он бьет по шару с такой свирепостью, что я содрогаюсь. Что-то злое и жестокое проступает в его лице».

У Володи Ульянова в ребяческие годы была особая страсть к разрушению и поломкам. Все дети ломают игрушки. У Ленина порча и ломание вещей далеко превышали «нормы». Он обнаружил при этом какую-то упорную, упрямую, настойчивую методичность. Чтобы без помехи со стороны старших произвести очередную поломку, он прятался где-нибудь в угол или за дверь. Однажды, передает его сестра, в день своего рождения он получил от няни Варвары Григорьевны в подарок запряженную в сани тройку лошадей из папье-маше и немедленно с нею куда-то скрылся. «Мы стали его искать и обнаружили за одной дверью. Он стоял и сосредоточенно крутил ноги лошадей, пока они не отвалились одна за другой». С годами под влиянием назиданий матери эта мания разрушения исчезла, но зато резко выступили другие черты характера: бурность, вспыльчивость, заносчивость, дерзость, нетерпеливость, шумливая подвижность.

Крайне любопытно, что бурность и шумливость удивительным образом сочетались у Владимира Ульянова со спокойным, выдержанным поведением в школе. За все время его пребывания в более чем консервативной гимназии у будущего вождя величайшей в мире революции нет ни малейшего проступка, ни малейшего нарушения требуемых правил поведения, а они были строги. Он был примернейшим учеником, образцом отменного поведения, похвального внимания и аккуратности. В так называемых кондуитных записях классных наставников, например Федорченко, можно найти следующие характеристики Владимира Ульянова: «Ученик весьма даровитый и аккуратный. Успевает во всех предметах очень хорошо. Ведет себя примерно». Или следующий год (в VII классе): «В классе очень внимателен и прилежен. Ведет себя отлично».

Заносчивый, вспыльчивый дома, он умел себя обуздывать в школе. Он обнаруживал большой конформизм. Все, что требовали от него учителя, выполнялось им с полным послушанием. «Неужели, – спросил его однажды двоюродный брат, – с тобой никогда не бывало, что ты урока не приготовил?» – «Никогда не бывало и не будет!»

В первых классах гимназии он любил гордиться, хвастаться своими успехами. Возвращаясь из школы домой, он спешил сообщить родителям о полученных им прекрасных отметках, рассказать, за что, за какие ответы они получены. Но такие отметки получались из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. У Владимира Ульянова к высшим отметкам образовалась привычка. Постепенно сложилась твердая уверенность, что иначе и быть не может. Он непременно должен преуспевать. Всегда быть первым учеником. Для этого нужно только хотеть. Это вопрос только воли. Он уже не докладывал родителям, как и при каких обстоятельствах получил высшие отметки, а, пробегая мимо кабинета отца или встречая мать, бросал на ходу, как нечто само собою разумеющееся: «Сегодня пять по греческому, пять по истории», или: «пять по алгебре и физике».

Отец Ленина, со своей стороны, делал вид, что не замечает успехов сына. Он избегал его «захваливать», зная и без того, насколько велика самоуверенность и заносчивость Владимира. Уверенность в самом себе, в даре и способности схватывать и получать знания, в своем праве по знанию и пониманию считаться «первым из лучших» – резко проявится в дальнейшей жизни Ленина. Из его философского дневника, изданного Институтом Маркса – Энгельса – Ленина, например, следует, что, кроме него, «никто из марксистов не понял Маркса». Лишь за год до смерти, расставаясь с верою в абсолютность усвоенного им знания, как бы перефразируя слова Экклезиаста – «мудрость далека от меня», он горько заявит: «Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 390).

До это его девизом было мчаться, «скорее» лететь, «на всех парах вперед». Вкусив горький плод от древа познания добра и зла, умудренный грандиозным опытом, от которого разорвется его уставший мозг, с крыльями, сильно опаленными огнем революции, Ленин в марте 1923 г., за несколько дней до сразившего его второго удара, сделает следующее наставление: «Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительному быстрому движению вперед». «Семь раз примерь, один раз отрежь». «Лучше меньше, да лучше». «Нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 389, 390).

Аккуратность, огромное рвение, прилежание, внимание, с которым, как мы только что указали, он относился к своим школьным обязанностям, урокам в симбирской гимназии, останутся его чертами и в период, когда он будет диктатором России. Он совсем не ограничится одними общими приказами и директивами, а с величайшим рвением будет выполнять «свой урок», следить за работой новоскладывающегося грандиозного государственного аппарата. Ленин, можно сказать, обнаружит себя идеальным чиновником. К восьми часам утра, оставляя квартиру в Кремле, иногда лишь в дороге заканчивая утренний завтрак, он спешил в свой кабинет в Совете Народных Комиссаров. Здесь без остановки он работал до 5 часов вечера. Некий Шкундик, бывший одно время в Кремле комендантом, потом вспоминал, что Ленин, уходя из служебного кабинета к себе домой, а работа продолжалась и там, бывал так изнурен непрерывной девятичасовой работой, что иногда шатался от усталости.

Ни одно большое дело на шестой части земного шара, ныне именуемой СССР, не решалось без его указания. Все поступающие к нему во множестве рапорты, предложения, отчеты он, как добросовестный чиновник, читал с величайшим вниманием, аккуратно делая на них отметки, ставя свою резолюцию. В течение дня он писал множество записок разным начальствующим лицам и такое же множество раз по телефону вел с ними переговоры, требуя разных данных и сведений. Горбунов, сначала секретарь, а потом управляющий делами Совета Народных Комиссаров, указывает, что в работе Ленин был «требователен до чрезвычайности, с поразительной настойчивостью добивался доведения до конца даже самых мелких дел, десятки раз проверял исполнение, лично звонил по телефону, чтобы проверить получение посланного им пакета, беспощадно преследовал всякую неаккуратность, небрежность, не уставал тысячи раз указывать на нашу специфическую русскую расхлябанность, неумение работать, беспорядочность, некультурность. Доведению до конца какого-нибудь мелкого дела практического характера Владимир Ильич придавал иногда большее значение, чем десятку постановлений Совета Народных Комиссаров».

Горбунов стесняется сказать, что к постановлениям Совета Народных Комиссаров, к творчеству декретов, к созданным этими декретами ведомствам, комиссариатам – Ленин в последние годы своей жизни относился с невероятным презрением, раздражением и не стеснялся называть декреты «экскрементами». В этом отношении очень характерно его письмо своему заместителю Цурюпе, посланное 21 февраля 1922 г., которое стоит привести, несмотря на неприличие его выражений: «Главное, по-моему, перенести центр тяжести с писания декретов и приказов (глупим мы тут до идиотства) [40]на выбор людей и проверку исполнения… Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте “ведомств”… Ведомства – говно, декреты – говно!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 368–269).

Брата Ленина, Александра, притягивали естественные науки. Владимир Ульянов этим совсем не интересовался. У него было отталкивание от этих наук. Любовь к ним брата он не понимал и высмеивал. А вот языками, и особенно латинским языком, очень интересовался. Интерес к нему пробудил двоюродный брат А.И. Веретенников, преподававший древние языки в симбирской гимназии. В конце концов Ленин так хорошо изучил латынь, что, будучи в шестом классе гимназии, помогал усвоить этот язык одному чувашину-учителю, желавшему поступить экстерном в университет. После смерти Ленина, когда восхищение всем, что делал Ленин, стало обязательным правилом, законом, один советский журнал, анализируя «стиль и строение речей» Ленина, нашел в них полное сходство[41] с приемами и конструкцией речи античных римских ораторов. Поверив в эту чепуху, Крупская в ее «Воспоминаниях» заявила, что после этого она вполне «поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей».

Кроме языкознания, говорят его биографы, юного Ленина привлекали история, география и литература. Он с величайшей охотой писал сочинения. По словам А.И. Елизаровой, они были «обстоятельные, тема хорошо разработана и изложена хорошим литературным языком». Директор симбирской гимназии Ф.М. Керенский (отец А.Ф. Керенского), преподававший в старшем классе словесность, «очень любил Володю, хвалил постоянно его работы и ставил ему лучшую отметку».

Похвалы, в том нет сомнения, разжигали усердие его очень самолюбивого ученика. В числе своих способностей он увидел еще одну: легко писать сочинения, умение письменным «глаголом жечь сердца людей». Именно на эту тему – строфу из «Пророка» Пушкина – Ф.М. Керенский, внушивший своим ученикам любовь к Пушкину, однажды заставил их написать сочинение. Позднее писательство, приобретая характер революционной разрушительной проповеди, превратилось у В. Ульянова в страсть, соединенную, как у всех проповедников, с верою в себя, познавшего абсолютную непреложную истину. Все события, почитавшиеся им важными, вызывали у него автоматический рефлекс – немедленно взяться за перо, писать, поучать, проповедовать. Он мог писать во всяком положении и при всех обстоятельствах. В июле 1917 года, скрываясь от ареста, он прятался несколько дней на чердаке дома рабочего Емельянова недалеко от Сестрорецка. Он писал и там в самой неудобной для этого обстановке. Он мог писать очень много, очень быстро, очень легко, и то, что он написал, стало действительно «жечь сердца людей». Но был ли у него литературный талант? Живо написана его книжка «Что делать?». Неплохо написан очерк «От какого наследства мы отказываемся?». Даже начиненному цифрами и таблицами исследованию «Развитие капитализма в России» он сумел придать какой-то читаемый вид. Однако вот что характерно: для тем, для всего, что вне политики и экономики, у него совершенно не было слов. Тут он немой. Он попробовал нам однажды рассказать о впечатлении от первой встречи с горами и с океаном, почувствовал, что этого сделать никак не может, и рассмеялся: «Это не по моему департаменту». Первым своим произведениям (1894–1902 гг.) он старался придать возможно лучшую литературную форму. Для этого он два раза переписал, отделывая, весь текст «Развития капитализма в России», два раза переделывал «Что делать?» и, оставшись им недовольным, в предисловии к книжке извинился «за громадные недостатки в литературной отделке». Позднее таких извинений он уже никогда не делал и о стиле, о литературной обработке перестал заботиться. Некоторые его вещи, особенно газетные статьи, написаны так неряшливо, таким грубым, трафаретным, бедным языком, что коробили даже больших его почитателей. «Нельзя не пожалеть, – писал Ольминский, – что наш идейный вождь так пренебрежительно относится к литературной форме и литературной обработке своих мыслей» («Вестник жизни», 1918 г., № 2).

Вид на Губернскую гимназию в Симбирске. Вторая половина XIX в.

Для биографов Ленина крайне важно точно установить, когда, в какой обстановке, под чьим влиянием юный Ульянов начал усваивать революционные идеи, стал на дорогу, на которой началось его превращение в Ленина. Конечно, незачем останавливаться на кем-то пущенных словах, что уже в семь лет он страстно декламировал стихи о богачах и бедняках. Поищем указаний более серьезных. Некоторые биографы Ленина сообщают, что семью Ульяновых в Симбирске посещали политические ссыльные, в частности доктор Кадиан, и юный Ульянов, присутствуя при разговорах взрослых на общественные темы, стал очень рано заражаться оппозиционным духом. Такой дух в семье будто бы поддерживался и развивался его отцом. В Кокушкине, гуляя с детьми в поле, Илья Николаевич пел с ними революционные песни. Последние годы своей жизни И.Н. Ульянов в глазах начальства стал политически подозрительным человеком. В начале 80‐х годов исполнилось 25‐летие его службы; согласно установленным в Министерстве народного просвещения правилам, он мог остаться на своем посту еще пять лет. Однако его оставили только на год. Больше того: готовилось увольнение его со службы, грозившее ему «перспективой остаться с большой семьей без заработка». Оппозиционеркой, намекают биографы, была и мать Ленина: она отказалась принять звезду, которой правительство после его смерти наградило ее мужа.

При ближайшем рассмотрении вся эта серия намеков и сообщений оказывается ложной. Пропагандистское, сознательно извращающее факты Diehting[42] здесь совершенно заслоняет Wahrheit[43]. Начать с того, что политические поднадзорные семью Ульяновых не посещали. Что же касается Кадиана, привлекавшегося по обвинению в политическом преступлении в 70‐х годах к суду и оправданного, он в Симбирске, городе «штиля на суше», превратился в такую божью коровку, что говорить о революционном влиянии его на кого-либо не приходится.

Отсутствие малейших связей И.Н. Ульянова с политическими поднадзорными категорически подтверждает и А.И. Ульянова-Елизарова: «Илья Николаевич, – пишет она, – как ведавший крупным отделом народного образования не мог, конечно[44], вести знакомства с поднадзорными, если хотел удержать за собою работу, а в ней сосредоточивался главный смысл его жизни».

Нужно до непростительности исказить факты, чтобы изображать отца Ленина человеком, развивавшим в своих детях оппозиционность к предержащим властям. По словам его хорошо знавшего Делярова (члена 2‐й Госуд. думы), И.Н. Ульянов, не будучи «ретроградом и консерватором старого типа», был все же «человеком консервативного миропонимания». Он хотел не колебать самодержавный строй, а в рамках его служить народному благу. Не самодержавие, а «темнота и безграмотность деревни были, по его убеждению, главной причиной несчастья и бедности русского народа». Никогда, ни в годы студенчества, ни позднее, И.Н. Ульянов не разделял революционных идей. Из среды Пензенского дворянского института, где Ульянов начал свою педагогическую деятельность, вышли известные революционеры – Каракозов, повешенный в 1866 г. за пркушение на жизнь царя Александра II, Ишутин, Странден. Одной из задач каракозовско-ишутинской организации (что установлено на судебном процессе) было «освобождение из каторжных работ государственного преступника Чернышевского для руководства предполагавшейся революцией и для издания журнала».

Каракозов и Ишутин, будучи учениками, жили в Пензе на квартире Захарова, учителя Дворянского института. В квартире этого своего сослуживца жил потом и И.Н. Ульянов. Когда началось следствие по делу Каракозова, об этом, конечно, стало известно. Поэтому имя Ульянова, хотя он был в это время не в Пензе, а в Новгороде, упоминается в каракозовском деле, но отнюдь не в качестве лица, подозреваемого в симпатии к революции, как Захаров, еще до этого уволенный из института за «вредное политическое влияние» на учеников. Следствие твердо установило, что ни в чем подобном Ульянова обвинять нельзя. Восторженный поклонник царя Александра II, в котором он чтил освободителя крестьян и проводника реформ, И.Н. Ульянов отрицательно относился ко всяким революционным актам и теориям и с умеренной симпатией даже к оппозиционному движению, боясь, что таковое явится помехой для проведения и укрепления уже ведущихся царем реформ.

Кондаков в его книге об отце Ленина заявляет, что «на формирование педагогического мировоззрения И.Н. Ульянова несомненное влияние оказали смелые борцы за народное дело Чернышевский и Добролюбов, которые, разрешая общественно-политические вопросы, дали стройную систему педагогических идей». Крупская, узнавшая об отце Ленина как педагоге только после появления в 1925 г. сборника статей, посвященных И.Н. Ульянову, подхватывая мысль о влиянии на него Чернышевского и Добролюбова, сочла нужным это влияние представить грубейшим образом. Четырнадцать лет спустя после смерти Ленина она вздумала повторить басню о его революционности чуть ли не с детских лет, а чтобы эта басня показалась убедительной, начала уверять, что революционность Ленина была естественным результатом воспитания, которое отец давал своим детям.

«Как педагог Илья Николаевич особенно усердно читал Добролюбова». «Добролюбов покорил и честное сердце Ильи Николаевича, и это определило (sic!) работу Ильи Николаевича как директора народных училищ… и как воспитателя своего сына – Ленина и других детей, которые все стали революционерами». («Большевик», 1938 г., № 12). Без возмущения нельзя читать эту ложь, нагроможденную Крупской за год до ее смерти. Она не могла не знать хотя бы из статьи Анны Ульяновой, напечатанной еще в 1927 г., что революционного воспитания своим детям Ульянов не давал. Они стали революционерами только после его смерти и вопреки его воспитанию. Ульянов как подавляющее большинство интеллигентов его времени выписывал «Современник»[45] и статьи Чернышевского и Добролюбова, в нем помещавшиеся, конечно, читал, но влияние на него этих статей в смысле политическом равно нулю. Нулем или почти такой же величиной нужно считать и влияние на него педагогических идей Добролюбова. Зачем ему было учиться педагогике у Добролюбова, когда известно, что последний пересказывал своими словами знаменитые очерки на педагогические темы большого ученого Н.И. Пирогова, появившиеся в 1856 г. под названием «Вопросы жизни» и произведшие огромное впечатление на многих педагогов, в том числе и на Ульянова.

Биографы Ленина все с той же целью показать, что И.Н. Ульянов был политически неблагонадежным человеком, пишут, что в Симбирске «документов о слежке за семьей Ульяновых в уцелевших делах архива жандармского управления не удалось обнаружить». Пишется это намеренно двусмысленно. Слежка, мол, была, ибо Ульянов был для жандармерии человек подозрительный, на этот счет были какие-то документы, но так как уцелел не весь архив, обнаружить их не удалось. Правильнее другой вывод: Ульянов был вне каких-либо подозрений, повода к тому никогда не давал, никакой слежки за ним не было, потому о нем и не было полицейских рапортов. Если бы отец Ленина стал в глазах высшего начальства неблагонадежной личностью, ему после его смерти не была бы царским указом пожалована звезда. И пожалование в 1886 г. этого столь высокого отличия тем более знаменательно, что с 1881 г., – убийства Александра II, – правительство удушало даже самые невинные проявления оппозиционного духа во всех областях государственного управления, в том числе и в школьном деле.

Говоря, что Ульянов после 25‐летней выслуги был оставлен директором народных училищ вместо пяти лет только на год, биографы стремятся обойти молчанием вот какой факт: это распоряжение было сделано министром народного просвещения Сабуровым, слывшим в какой-то степени либеральным человеком и потому продержавшимся на своем посту только один год, но оно было немедленно отменено его заместителем, ультрареакционным министром Николаи, подтвердившим право Ульянова продолжать служить директором еще пять лет. Внимания заслуживает и другой факт. Ульянов в качестве директора народных училищ подобрал штат районных инспекторов, управлявших под его руководством школами губернии. «Как и И.Н. Ульянов, они были представителями разночинной интеллигенции, окончившими высшие учебные заведения, энергичными и идейными работниками. Они сплотились вокруг директора Ульянова в дружный коллектив, четко работавший в интересах народного просвещения». Если бы реакционеры в Министерстве народного просвещения действительно видели в Ульянове человека нежелательного в политическом отношении, то инспекторскую коллегию, воодушевлявшуюся опасными педагогическими взглядами Ульянова, правительство немедленно бы раскассировало. Этого не произошло, и именно один из «ульяновских» инспекторов – Ишерский – после смерти Ульянова был назначен на пост директора народных училищ Симбирской губернии и оставался на нем до 1908 г.

И.Н. Ульянов

Так же как И.Н. Ульянова, или еще меньше, можно заподозрить мать Ленина в какой-либо склонности к «оппозиции». Отклонение ею звезды, пожалованной покойному мужу, не является, вопреки намекам биографов, ни в малейшей степени политической демонстрацией. За жалуемые ордена нужно было платить, а после смерти мужа всегда расчетливая Мария Александровна считала подобный расход излишним, тем более что в это время она хлопотала о заслуженной ее мужем пенсии, каковая и стала ей выдаваться в размере 1200 рублей в год, сумма, на которую вплоть до середины девяностых годов могла безбедно жить целая семья.

Полностью разбивая легенду, что на детей Ульянова влияли антиправительственные взгляды их отца, его старшая дочь разъясняет, что И.Н. Ульянов, «не бывший никогда революционером», наоборот, хотел от этого духа «уберечь нас, молодежь». Он был непримиримым врагом террора. «…Помню его, – пишет А. Ульянова, – в высшей степени взволнованным по возвращении из собора, где было объявлено об убийстве Александра II и служилась панихида. Для него… царствование Александра II, особенно его начало, было светлой полосой…»[46] У той же Ульяновой можно найти объяснение и истории с пением революционных песен, которой сочинители всяких Dichtung’oв силятся придать значение неопровержимого свидетельства о революционном духе отца Ленина. И.Н. Ульянову случалось, гуляя с детьми в полях Кокушкина, затягивать «Песню Еремушки». «Песня Еремушки» Некрасова впервые появилась в сентябрьской книжке журнала «Современник» за 1859 г. Когда И.Н. Ульянов с детьми пел эту песню, могущую вызвать подъем неугодных правительству чувств? Его дочь отвечает: мне было тогда 14 лет, брату Саше – 12. Значит, то было приблизительно в 1877 или 1878 г. Ленину тогда было только 7 или 8 лет. Зная, что Володя Ульянов любил петь или, как говорила его старая няня Варвара Григорьевна, «очень уж любил кричать», можно (хотя из того, что сообщает А.И. Ульянова, этого не видно) предположить, что и он участвовал в пении с отцом. Однако даже при самой пылкой фантазии трудно допустить, что это пение имело какое-то влияние на формирование революционных взглядов у этого ребенка. И вот что важно: с 1878 г. революционное движение явно стало на путь террора. В этот год Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Трепова. И.Н. Ульянов был очень устрашен таким поворотом общественного движения. Чтобы не возбуждать у детей мысли, что он, хотя бы отдаленно, может сочувствовать революционным идеям, И.Н. Ульянов перестал петь со старшими детьми, в сущности, и такую невинную вещь, как «Песня Еремушки». Это сообщает Анна – его дочь. Партийным биографам угодно ее свидетельство извратить. С конца 70‐х годов и после убийства Александра II (1881 г.) в доме Ульяновых никаких разговоров на политические темы при детях уже не велось. Особенно избегали этого при младших детях, и при Владимире в том числе. Выражаясь, по своему обыкновению, самым топорным образом, А.И. Ульянова писала, что этим детям их отец «никакого подчеркивания в смысле общественных идеалов не делал» [47](«Пролетарская революция», 1927 год, кн. I). Это означает, что никаких оппозиционных идей Ульянов своим детям не прививал. Он считал, что честный гуманный деятельный образованный чуткий человек может быть крайне полезен для народа даже и в рамках самодержавного строя. Подобное убеждение Ульянов не изменил и тогда, когда усилилась реакция.

Убийство Александра II. Литография 1881 г.

Несмотря на его лживость, тезис о раннем пробуждении революционного духа у Владимира Ульянова сочла нужным поддержать и г-жа Арнольд, подруга его младшей сестры Оли. Она это сделала с явным намерением обратить на себя внимание как на какую-то важную свидетельницу. В 1886 г., заявила она, «Владимир Ильич и Оля всею душою ушли в общественно-политическое движение». Старшая сестра Ленина (а в ее воспоминаниях несообразностей и идеологических прикрас несравненно меньше, чем у других) по этому поводу напоминает, что Оле тогда было только 15 лет. Опровергая Арнольд, она с явной иронией называет ее слова «преувеличением». Это не преувеличение, а просто выдумка. В 80‐х годах, да и позднее, в Симбирске не было ни малейших признаков «общественно-политического движения». В несуществующее движение дети Ульяновых, да еще «всею душой», уйти никак не могли.

Рекорд уже не фантастических свидетельств о Ленине, а явной и наглой лжи побил некий Бушуев, учившийся с Лениным в гимназии. Во славу Ленина и самого себя, якобы «спутника и друга» его детских лет (что совершенно неверно!), он заявил, что Ленин в гимназии очень рано стал проявлять «живейший интерес к вопросам крестьянского и рабочего движения». Он будто бы «переносил сейчас же все волнующие его вопросы в среду сверстников, своих ближайших друзей. Повсюду, где только являлась возможность собираться на гуляниях, прогулках, в садах, а в зимнее время на катках, мы собирались своим тесным кружком, где Володя Ульянов ставил вопросы о демократии (?!), о крепостном праве, тяжелом положении рабочего класса. Все эти вопросы нами обсуждались и подвергались оживленной дискуссии».

Сие свидетельство можно прочитать в сборнике воспоминаний о Ленине, выпущенном издательством «Московский рабочий» под заглавием «Первая годовщина», появившемся в 1925 г., т. е. через год после смерти Ленина. Выдумка этого завравшегося «друга детства» Ленина была настолько очевидна, и притом так скоро разоблачена, что позднее абсолютно никто на нее не ссылался. Нет ссылки на нее и в официальной биографии Ленина, изданной Институтом Маркса – Энгельса – Ленина[48]. Раннее «освоение Лениным революционных идей» она силится доказать уже с помощью другого сорта аргументов. «Ленин, – читаем мы в ней, – рано стал задумываться над окружающей жизнью, внимательно вслушиваться в разговоры взрослых. Он много читал и уже в ранней юности прочел все (?!) лучшее, что дала революционно-демократическая публицистика России. В возрасте 14–15 лет Ленин познакомился с романом Чернышевского «Что делать?», который произвел на него сильное впечатление. Читал он также сочинения Добролюбова, Писарева и другие книги, считавшиеся в то время запрещенными. Он хорошо знал поэтов-демократов некрасовской поры. Большое влияние оказал на юного Ленина старший брат Александр, с которым он был очень дружен. Приезжая в 1885 и 1886 гг. на каникулы домой из Петербурга, где он учился на физико-математическом факультете, Александр привозил с собою «Капитал» Маркса. Ленин тогда же начал знакомиться с этим произведением»[49].

Доказательств как будто много, а когда до них дотрагиваешься, они рассыпаются. Неверно, что роман Чернышевского своим социальным содержанием произвел на 14–15‐летнего Ленина сильное впечатление. Лишь несколько лет спустя, живя в Кокушкине, он взялся по-настоящему за это произведение и под влиянием некоторых событий, о которых расскажем в свое время, стал почитать его для себя священным. В библиотеке его отца был полный комплект журнала «Современник». Будучи подростком, он иногда заглядывал в «Свисток» (приложение к «Современнику»), в котором «свистел» Добролюбов под псевдонимом Якова Хама и Конрада Лилиеншвагера. Серьезно же читать Добролюбова и Писарева (последним увлекался не он, а брат Саша и сестра Анна) Ленин стал много позднее, после окончания гимназии. А если исключить Добролюбова, Писарева, роман Чернышевского, какие же это «другие» книги, считавшиеся запрещенными, какую это «другую», да еще «всю» лучшую революционно-демократическую литературу читал юноша-Ленин? Авторы биографии ничего определенного не указывают. Вместо конкретного перечисления книг они ограничиваются общей фразой. Совершенно ясно, что они ничего не знают. Им нечего сказать. Остается ссылка на «Капитал» Маркса. Henri Guilbeaux передает в следующем виде приобщение Ленина к Марксу: «Александр познакомился с “Капиталом” Маркса и, в свою очередь, рекомендовал его Владимиру, и оба брата часто дискутировали со страстью теории Маркса»[50].

Так создаются вымыслы и рождаются легенды о 15‐летнем подростке, погруженном в изучение марксистской теории. Не Гильбо их творец. Он лишь передает слышанное им в Москве от партийных информаторов, считавших, что для возвеличения Ильича нужно признание его знакомства с Марксом в 15 лет. Дискутировать на эти темы нам нет ни малейшей надобности. Совершенно отчетливо, твердо и ясно помню, что на вопрос, когда он познакомился впервые с «Капиталом», Ленин в апреле 1904 года мне ответил: «В начале 1889 года, в январе».

Ленину в 1889 году было не 15 лет, а почти 19, разница большая. И вот, отбросив как необоснованное то, что в доказательство очень раннего формирования у Ленина революционного сознания пытаются выдвинуть его биографы, придется сказать, что в Симбирске «интереса к общественным вопросам Владимир Ильич ничем еще не проявил»[51].

Такую фразу, после всяческих зигзагов, произносят В. Алексеев и А. Швер в брошюре «Семья Ульяновых в Симбирске», изданной в 1925 году Институтом Ленина при Центральном комитете Коммунистической партии. (Этот институт позднее превратился в Институт Маркса – Энгельса – Ленина.) Заметим, они пишут: «Внешне не проявлял». Слово «внешне» мы выкинули. Оно лишнее. Оно вставлено для оправдания зигзагов авторов брошюры, хотевших хотя бы как-нибудь намекнуть, что, ничем не проявляя «внешне» интереса к общественным вопросам, юный Ленин мог «внутренне» ими интересоваться. Конечно, слова Алексеева и Швера находятся в резком противоречии с выше приведенной цитатой из биографии Ленина, изданной тем же Институтом в 1944 году, т. е. на 19 лет позднее. Ни в какой мере это не должно нас удивлять. Чем больше протекает времени со дня смерти Ленина, смерти его родных, чем меньше остается старой большевистской гвардии и людей, с ним сталкивавшихся, в какой-то мере его знавших, тем больше вносится в его биографию «поправок», добавлений, искажающих былое и безмерно затрудняющих попытку составления правдивой биографии Ленина. Это неустанно приходится повторять. Впрочем, те добавления в этой биографии, на которые мы только что указали, сущие пустяки в сравнении с другими, уже чудовищными. Например, теми, цель которых представить некоторых сотрудников Ленина в виде «негодяев, контрреволюционеров и шпионов иностранных держав».

Чтобы показать, сколь непомерно фальшива составленная партийным институтом биография Ленина, сошлемся на одного последнего свидетеля. Мы намеренно оставили его показания под самый конец. После них дискуссию по данному вопросу нужно считать действительно законченной. Это все та же старшая сестра Ленина. Брата своего, надо полагать, она знала лучше людей, получивших в 1944 году заказ изобразить, как в 1885 году пятнадцатилетний Ленин вместе с своим братом погружается в изучение «Капитала» Маркса. Вот что мы узнаем от нее.

В последних классах гимназии Ленин «был не прочь зло подтрунить над учителями» и бросить (но уже после смерти отца, при жизни его это было недопустимо) насмешливое и резкое слово о религии. В этом отношении он ровно ничем не отличался от многих других гимназистов. Восьмидесятые годы по всей России, а тем более в таком городе, как Симбирск, были эпохой мертвого затишья, политического индифферентизма, отсутствия признаков общественного движения. В то время, весьма основательно замечает Ульянова, особенно в глухой провинции, молодежь в политическом отношении «не определялась рано». Владимир был резок, задирчив, самоуверен, «он был, так сказать, в периоде сбрасывания авторитетов». Однако вне «отрицательного отношения, главным образом к гимназии» – это сбрасывание авторитетов далеко не шло. Никаких определенных убеждений его сестра у него не видела. Вопреки тому, что выдумал Бушуев, у него, как и у его товарищей по гимназии, совершенно отсутствовал интерес к общественным и политическим вопросам. Присутствие этого интереса, замечает А. Ульянова, обнаружилось бы в «наших разговорах», он стал бы «меня расспрашивать о питерской жизни с этой стороны», но Владимир этого не делал. Приезжая из Петербурга на побывку домой, Александр привозил с собою много книг по общественно-политическим вопросам. Владимир Ульянов в них не заглядывал. Даже в руки не брал. Это его совсем не интересовало.

«Я помню, – пишет его сестра, – мы отмечали оба с Сашей, удивляясь этому, что Володя может по нескольку раз перечитывать Тургенева. Лежит, бывало, на своей койке и читает и перечитывает снова[52], и это в те месяцы, когда он жил в одной комнате с Сашей, усердно сидевшим за Марксом и другой политическо-экономической литературой, которой была тесно заставлена книжная полка под его столом».

Где это напечатано? В статье А.И. Ульяновой в журнале коммунистической партии «Пролетарская революция», № 2–3 за 1927 год, с. 287. Что остается от сказки о 15‐летнем подростке Ленине, погруженном вместе с братом в изучение «Капитала»? Ничего. Все же на каноны это никакого влияния не имеет. Невзирая ни на что, казенные биографы в 1944 году будут по-прежнему настаивать на том, чего не было, и Кондаков в 1948 году в книге об отце Ленина будет заявлять, что И.Н. Ульянов видел «влияние Александра на Владимира, который не расставался с ним в каникулярное время и читал с ним “Капитал” Маркса» (стр. 199). В большом и малом ложь в Советской России при нынешних правителях непоборима; ложь о Ленине есть лишь маленькая частица той ужасной лжи, которой, как раком, отравлен весь общественный организм СССР.

В истории с изучением юным Лениным Маркса очень любопытна поправка, внесенная в нее А.И. Ульяновой. Заявив, что Александр привозил из Петербурга «Капитал», она идет потом на попятную и говорит, что брат привозил в 1885 году много книг по политической экономии, а был ли среди них «Капитал» – на этом она настаивать не будет, этого «не могу сказать точно относительно “Капитала”». Но если «Капитал» Александр не привозил, на чем же тогда покоится заявление биографов, что Владимир начал его изучать? Для лжи нет преград. Она немедленно находит выход. «Капитала» на русском языке в руках Владимира не было, но будто бы откуда-то в его руки попал «Капитал» в подлиннике на немецком языке, и «если верить воспоминаниям одного (кого?) из товарищей Володи, они начали вдвоем его переводить». А.И. Ульянова, конечно, в это не верит и замечает: «Где же было зеленым гимназистам выполнить такое предприятие». Явно расходясь с партийными биографами, она заявляет, что «читать Маркса Володя начал уже в 1888–1889 гг. в Казани». Да, в Казани, но не в 1888 году. «Капитал» впервые попал в руки Ленина в январе 1889 года. Конечно, для последующих событий эта дата особо важного значения не имеет, и все-таки, если хотят устанавливать биографию Ленина, базируясь на фактах, а не на вымыслах, указанная дата столь же важна, как, например, и указание, что Ленин родился в 1870 году, а не в 1866 году.

В тесной связи с вопросом, что читал Владимир Ульянов и что его в то время не интересовало, – придется снова вернуться к Тургеневу и остановиться на отношении к нему Вл. Ульянова. Персианинов, товарищ Ленина по гимназии, одно время живший пансионером в семье Ульяновых, вспоминал, что он с Володей читал «Анну Каренину» осенью 1883 года, Ленину было тогда 13 с половиной лет. Года через два им была прочитана «Война и мир». Конечно, он читал, кроме того, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова и других авторов, все-таки каких-либо больших знаний литературы у него не было. Летом, посвящая все время удовольствиям и отдыху, он не брал в руки ни одной книги, а зимою тщательное выполнение уроков с бесповоротным намерением быть в гимназии непременно первым учеником не оставляло ему много свободного времени для чтения. Его знание литературы, по всей видимости, не выходило за узкие пределы гимназического курса. Исключение составлял Тургенев. Его он действительно знал неизмеримо более, чем это требовалось в гимназии. Никто не говорил, что он читал и перечитывал, например, Гоголя или Льва Толстого, тогда как Тургенева, начав читать с 12–13 лет («Записки охотника», возможно, даже раньше), он не переставал читать и перечитывать все последующие годы. Это совершенно необычное, настойчивое чтение Тургенева имело ли какое-нибудь влияние на духовную формацию Владимира Ульянова? Да или нет? Ни один его биограф этого вопроса не поставил. Все, ни минуты не останавливаясь, прошли мимо него. Вопрос же крайне интересен. Попытка проанализировать его может дать понимание очень многого – подтвердить отсутствие интереса у Владимира к общественным вопросам, расхождение с ним на этой почве брата Александра и особо тяжелые переживания, испытанные Владимиром после смерти Александра.

Максим Горький на предложенный ему однажды нами вопрос: как мог бы он объяснить, что Ленин питал такой большой интерес к Тургеневу, дал следующий ответ. Ленин был типичным русским интеллигентом, и такими же типичными русскими интеллигентами были и главные, наиболее видные персонажи Тургенева. Отсюда у него к ним сочувственное любопытство, как к «экземплярам одной и той же культурной природы». С другой стороны, Ленин обладал совершенно «нерусской чертой» – изумительной силою воли, и этим натура его глубоко отличалась от безвольной психической организации большинства типов Тургенева и резко от них отталкивалась. Подобного притяжения и одновременно отталкивания, симпатии и антипатии Ленин не ощущал совсем или не с такою силою, читая других писателей, и это объясняет, по мнению Горького, особый интерес Ленина к Тургеневу. Объяснение интересное, но обоснованно ли оно? Во-первых, не все видные фигуры Тургенева без воли. Базаров и Инсаров – люди с волей. Во-вторых, если допустить, что Горький прав, его рассуждение можно отнести к Ленину, а не к юноше Владимиру Ульянову. Иначе нужно предположить, что особый интерес, который Владимир Ульянов проявлял к персонажам Тургенева, вызывался каким-то смутным, но острейшим предчувствием, что с некоторыми «экземплярами этой культурной породы» потом, когда он станет Лениным, ему придется вести беспощадную политическую борьбу.

Оставив объяснение Горького, подойдем к вопросу с другой стороны. Тургенев, подводя итог своей литературной деятельности за 21 год, т. е. с 1855 года (когда был написан роман «Рудин», затем «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым») по 1876 год (создание «Нови»), писал, что он стремился – «насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в подлежащие типы и то, что Шекспир называет the body and pressure of time (самый образ и давление времени), и ту быстро изменявшуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений».

Свою галерею типов этот замечательный писатель представил с редкой проницательностью, добросовестностью и объективностью. Он не виноват, что некоторые «образцы» людей, считавших себя призванными играть большую общественную роль и переустроить Россию, им показаны – одни фигурами симпатичными, но жалкими, другие – трагически беспомощными, третьи – не заслуживающими ни симпатии, ни малейшего уважения. Тургенев их не выдумал. Он нашел их в русской жизни и на них указал. Никакого «пасквиля» на общественное движение, на революцию он, конечно, не писал, но столь же несомненно, что он не мог вызвать к ней и энтузиазма. Тургеневу по складу его убеждений, характеру художественного таланта было чуждо служение «нас возвышающему обману», тем более – роль «буревестника» или трубача революции. В этом смысле он не был engagé[53]. Отношение радикальной, революционной интеллигенции к Тургеневу было сложным и двойственным: он притягивал к себе, но и отшатывал. Она чувствовала у Тургенева симпатию к ней и ее идеям, однако видела, что люди, которых он описывает, эту симпатию способны заглушить и уничтожить. После смерти Тургенева в издании «Народной воли»[54] (25 сен. 1883 г.) была помещена статья, превосходно резюмирующая отношение Тургенева к революционной интеллигенции и ее отношение к нему. Статья осталась неизвестной не только широкой публике, но даже иным историкам русской литературы, авторам монографий о Тургеневе. Ее полезно здесь воспроизвести, она поможет выяснить, в каком направлении Тургенев влиял на Владимира Ульянова.

Владимир Ульянов – гимназист старших классов

«Мы можем громко сказать, кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин по рождению, аристократ по воспитанию и характеру, “постепеновец” по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознательно для самого себя своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже служил русской революции. Не за красоту слога, не за поэтические и живые описания картин природы, наконец, не за правдивые и неподражаемо талантливые изображения характеров вообще – так страстно любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что Тургенев был честным провозвестником идеалов целого ряда молодых поколений, певцом их беспримерного, чисто русского, идеализма, изобразителем их внутренних мук и душевной борьбы, – то страшных сомнений, то беззаветной готовности на жертву. Образы Рудина, Инсарова, Елены, Базарова, Нежданова и Маркелова – не только живые и выхваченные из жизни образы, но, как ни странным покажется это с первого взгляда, – это типы, которым подражала молодежь и которые сами создавали жизнь. Борцов за освобождение родного народа еще не было на Руси, когда Тургенев нарисовал своего Инсарова. По базаровскому типу воспиталось целое поколение так называемых нигилистов, бывших в свое время необходимой стадией в развитии русской революции. Без преувеличения можно сказать, что многие герои Тургенева имеют историческое значение[55]. Глубокое чувство сердечной боли, проникающее “Новь” и замаскированное местами тонкой иронией, не уменьшает нашей любви к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония не ирония нововременского или катковского лагеря[56], а сердца, любившего и болевшего за молодежь. Да к тому же не с подобной же ли иронией относимся теперь сами мы к движению семидесятых годов, в котором, несмотря на его несомненную искренность, страстность и героическую самоотверженность, действительно было много наивного. Господами Стасюлевичами, Я. Полонскими и Кº, якобы друзьями покойного, опубликованы как письменные, так и устные мнения И.С. Тургенева о русской революции, в которую он будто бы не верил и которой не служил. Но мы и не утверждаем, что он верил. Нет, он сомневался в ее близости и осуществимости путем геройских схваток с правительством: быть может, он даже не желал ее и был искренним постепеновцем – это для нас безразлично. Для нас важно, что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, что он любил революционную молодежь, признавал ее “святой” и самоотверженной…» Катков с нами согласен. Согласно и правительство, разославшее 17 сентября всем петербургским редакциям циркуляры следующего содержания: «Не сообщать решительно ничего о полицейских распоряжениях, предпринимаемых по случаю погребения И.С. Тургенева, ограничиваясь сообщением лишь тех сведений по этому предмету, которые будут опубликованы в официальных изданиях».

Итак, авторы из «Народной воли» с величайшей симпатией говорят о Тургеневе как изобразителе революционной интеллигенции, ее внутренних мук, душевной борьбы, беззаветной готовности жертвовать собою. Но для них столь же ясно, что он относился с «иронией» к революции и ее участникам, не веря в возможность революции и ее не желая. Даже признавая, что в революции есть ее воодушевляющий «беспримерный чисто русский идеализм», Тургенев все-таки самым решительным образом был против революции. Мы утверждаем, что, когда Владимир Ульянов «читал и перечитывал» Тургенева, именно вот эта «против революции» сторона произведений Тургенева и имела на него большое влияние. Проверяя предположение, бросим взгляд на романы Тургенева, постоянно «перечитывавшиеся» Ульяновым.

Оставим «Дворянское гнездо», о нем уже говорилось. Относительно «Накануне», восторженно принимавшегося революционной интеллигенцией, нужно сказать, что до 1888 года (исключения Владимира Ульянова из Казанского университета и высылки в Кокушкино) эта вещь в Симбирске совершенно не привлекала его внимания. Об этом сам Ленин говорил Воровскому. Она «ударила его как молния» только в 1888 году, когда он стал читать «Накануне» «серьезно» с комментариями Добролюбова[57]. До этого времени, пояснил Ленин, я относился к «Накануне» чисто ребячески. То обстоятельство, что главное лицо романа Инсаров – болгарин, уроженец какой-то маленькой неинтересной захолустной страны, а не русский, не француз, не немец или англичанин, словом, не уроженец «великой страны», люди которой могут быть взяты как пример – делало для меня «Накануне» и менее интересным, и менее поучительным, чем другие романы Тургенева – «Рудин», «Новь», «Дым». Малое внимание к «Накануне» возможно объяснить и таким фактом. Во время войны России с Турцией за освобождение балканских славян – тогда мне было семь лет – моя нянька, у которой родственники были взяты на войну и некоторые из них там убиты, постоянно с плачем говорила: «Русская кровь зря льется из-за каких-то нам чужих проклятых болгар. На что они нам, у нас самих забот по горло». Не исключено, что такое внушение няньки, с которым, насколько помню, совпадало отношение к этой войне и моих родителей, как-то влезло в меня и, держась бессознательно, надолго убило интерес «к болгарину» из «Накануне».

И.С. Тургенев. Художник А.А. Харламов

Объяснение Ленина мне кажется искусственным. Здесь Ленин, видимо, скрытничал. Не проще ли признать, что «Накануне» потому и было от него далеко, что до лета 1887 года он не испытывал ни малейшего интереса к общественной, а тем более революционной деятельности?

Нет никаких и ни с какой стороны указаний, чтобы судить, как Владимир Ульянов относился к третьему роману Тургенева – «Отцы и дети». Его брату Александру, поглощенному естественными науками, возившемуся с козявками, червями, лягушками, был, конечно, очень по душе тургеневский Базаров, ловивший для своих опытов лягушек, разных насекомых и даже нашедший «редкий экземпляр водяного жука – dijtiscus marginatus». Но то, что в естественнике Базарове должно было нравиться Александру Ульянову, хотя он не мог согласиться с Базаровым (Писарев его в том же не убедил), что произведения Пушкина «ерунда» и «Рафаэль гроша медного не стоит», возможно, Владимира Ульянова как раз и отталкивало. Он не любил естественных наук. Эксперименты же, практикуемые его братом, и главная область, которой тот интересовался, – препарирование лягушек, коллекция разных видов червей, возня и наблюдение над ними, у Владимира вызывали отвращение. На этот счет у нас есть прямое свидетельство самого Ленина. Когда дети Ульяновы были маленькими, родители им запрещали кататься в Симбирске по Свияге на лодке без старших, обычно без Александра, на четыре года старше Владимира. Младший Ульянов, Дмитрий, с большим удовольствием усаживался в лодку с Александром. Владимир же, несмотря на желание покататься, от этого часто отказывался. Он знал, что в каждой такой прогулке Александр начнет непереносимые для Владимира розыски разных гадких обитателей воды. Ленин говорил, что он никогда не пробовал ловить рыбу удочкой, так как для этого нужно было насаживать червя на крючок, а к червям у него было отвращение, почти идиосинкразия[58].

Исключив три перечисленные романа Тургенева, останутся «Дым», «Новь», «Рудин». Конечно, нельзя сказать, что только их «читал и перечитывал» Владимир Ульянов, но несомненно, что он их читал много раз, очень внимательно и усердно. Об этом неоспоримо говорит тот факт, что и через два десятка лет (его товарищи этого не замечали) он часто пользовался словами и образами именно из этих романов. Характеристику, например, Ворошилова из «Дыма» знал почти дословно.

На какие мысли могли его толкнуть эти романы? В «Дыме», разумеется, привлекали внимание не только любовные отношения Ирины и Литвинова. Из романа нельзя вычеркнуть фигуры Губарева, Суханчиковой, Ворошилова и других. Все они воображают себя людьми передовыми, говорят о революции, будущности России, Лассале, ассоциациях, артелях, общине, положении крестьян, о пролетариате, национальностям и т. д. Однако эта «авангардная» публика такова, что, кроме презрения и насмешки, ничего другого вызвать не может. «Глава и наставник» этих общественных деятелей – Губарев. Он «славянофил, и демократ, и социалист». Он «всему матка», «первенствующее лицо», от «него ждут указаний». Ему излагают свои сомнения, повергают их на его суд, на что Губарев отвечает «мычанием, подергиванием бороды, вращением глаз или отрывочными незначительными словами, которые тотчас же подхватывались на лету, как изречения самой высокой мудрости». Убеждения Губарева самые «благороднейшие», а когда на почтовой станции ему нескоро подают лошадей – от губаревского «демократизма и социализма» ничего не остается и Губарев кричит: «Мужичье поганое! Бить их надо, по мордам бить, вот какую им свободу – в зубы».

«Дым» Тургенева с включенными в него едкими речами Потугина дает злую карикатуру на не выдуманный, а несомненно существовавший в России особый слой людей, прикасавшийся к революции и даже каким-то боком в нее входивший. Для Тургенева эти люди – «дым, дым и больше ничего». Какие мысли у 15–16‐летнего Владимира Ульянова могло пробудить чтение этого романа? Конечно, не вкус к общественной деятельности. «Дым» мог его только притупить. Фигуры «Дыма», в частности Суханчикова и особенно Ворошилов, навсегда вошли в его память как типы, заслуживающие крайнего презрения. Кличка «Ворошилов» в его глазах сделалась сильнейшим оскорблением, и мы знаем, сколь часто в своих сочинениях Ленин наклеивал ее на своих противников.

Возьмем другой роман, «Новь». Нежданов, Марианна, Маркелов, дети дворянских гнезд, идут в народ. Они убеждены, что их долг – быть в рядах угнетенного, несчастного, страждущего крестьянства. Марианна хочет «опроститься», носить крестьянские платья, ходить босиком, «пожертвовать собою», служить народу, слиться с ним. Тургенев ничего не выдумывает. В 70‐х годах сотни таких идеалисток Марианн пошли «в народ». Нежданов и Маркелов думают, что в русской жизни налицо все условия для социальной революции. Несколькими речами, зажигательными возгласами – «за свободу, вперед!» – они надеются поднять крестьянство на восстание. Здесь нет никакой выдумки. Вроде этого рассуждал не один только Бакунин. Встреча пропагандистов с народом оказалась плачевной. Кое-кого, например Маркелова, крестьяне, предварительно выпив с ним водки, связывают и передают полиции. Разочарованный в результатах пропаганды Нежданов кончает самоубийством:

«Вот уже две недели, – пишет он другу, – как “я хожу” в народ, и, ей-ей, ничего глупее и представить себе нельзя». «Да, наш народ спит, но, сдается, если что его разбудит, это будет не то, что мы думаем».

Замечание умное.

Разочарован и арестованный крестьянами Маркелов, но после неудачи его пропаганды у него рождаются особые мысли: «Не так я принялся. Надо было просто командовать, а если бы кто воспрепятствовал, стал упираться, пулю ему в лоб. Тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет»[59].

Какие выводы из «Нови» мог делать в Симбирске «юноша с калмыцкими скулами и глазками», как в своем памфлете Чириков называет Владимира Ульянова? Какие у Ульянова мысли будут позднее – мы знаем. В 1919 году он скажет лишь немного измененными словами тургеневского Маркелова: «Ты за кого? За революцию или против? Ежели против – к стенке». В Симбирске он, конечно, так еще не рассуждал. Подобная мысль юному Ленину была абсолютно чужда. Печальная картина попытки делать революцию, нарисованная «Новью», могла лишь укреплять во Владимире Ульянове его равнодушие к общественным вопросам. Почти с уверенностью можно сказать, что из «Нови» он вместе с Неждановым делал вывод, что «ей-ей, ничего глупее этого хождения в народ и представить себе нельзя». В этом он сильно расходился с своим братом Александром. Тот, по свидетельству А.И. Ульяновой, относился очень отрицательно к выводу Нежданова.

Обратимся к третьему роману – «Рудин», заметив мимоходом, что герои его – типы не только 40‐х и 50‐х годов. Черты Рудина можно было и позднее, в течение многих десятилетий, наблюдать у русской интеллигенции всех политических оттенков. Рудиных было много и в 1917–1918 гг. Плеханов, весьма не любивший Ламартина, называл их «ламартинками». Главные помыслы тургеневского Рудина обращены к будущему. Он умеет и любит со страстью говорить о будущности человечества, высоких идеалах, правде и пр. Его слушают с восторгом, у слушателей пылают щеки, бьется сердце. Но это «слова, слова, а дела не было». У Рудина много блеска и большой внешней убежденности и нет глубокого, настоящего знания. Приобретение большого знания требует от человека больших усилий, а Рудин ленив. У него лишь легко приобретенные красиво звенящие абстрактные формулы, при столкновении с жизнью оказывающиеся пустыми. Тургенев особенно упрекает Рудина за то, что тот своей страны не знает. «Строить он никогда не умел». Строить значит преодолевать препятствия, а на это у Рудина нет воли. Пред препятствием он теряется: «В нем натуры, крови нет». Его, «как китайского болванчика, постоянно перевешивала голова». В минуту самоанализа он признает: «Природа мне много дала, но я умру, не сделав ничего достойного сил моих, не оставив за собою никакого благотворного следа». Тот же тип Рудина одновременно с Тургеневым Некрасов очертил в лице Агарина в поэме «Саша»:

Любит он сильно, сильней ненавидит,А доведись – комара не обидит…Ныне не знает, что завтра сожнет,Только наверное сеять пойдет.Это в простом переводе выходит,Что в разговорах он время проводит.

Ничего не сделав прочного и полезного в России, Рудин каким-то образом и неизвестно почему оказывается за границей и в июльские дни 1848 года погибает от пули на баррикадах в Париже. Никто даже не знает, кто он, откуда. Да и сам Рудин, вероятно, не смог бы убедительно объяснить, почему он здесь? Фигура Рудина, разумеется, не могла внушить к себе уважения самоуверенному, заносчивому, дерзкому и волевому юноше Владимиру Ульянову. А отсутствие уважения к тем, кто, как Рудин, представлял «общественное дело», даже сражался за него на баррикаде, должно было укреплять у Владимира Ульянова мысль, что вообще все это дело, т. е. в том числе и хождение в народ Марианны и Нежданова, – глупость, дым или «гиль»[60], как тогда любил говорить юный Ульянов.

Казенные биографы, как мы уже видели, лгали, выдумывали сказки, силясь для прославления Ленина доказать революционность его с ранних лет. Никакого интереса к общественным вопросам он не проявлял, никаких следов политических убеждений не имел и книгами социально-политического содержания, имевшимися у брата, не интересовался. Пробудить у него интерес к общественным вопросам тургеневские Рудины, Неждановы, Губаревы, Ворошиловы ни в коей мере не могли. Отсутствие у Тургенева, которого он так усердно читал, веры в революцию, его ироническое и подчас жалостливое, скептическое отношение к ее участникам, совпадая с общественным индифферентизмом Владимира Ульянова, лишь укрепляло в последнем убеждение, что это дело действительно «дым» и «гиль». И если бы не случилось одно событие – Владимир Ульянов, вероятно, никогда бы не стал Лениным. Какое это событие? Покушение на царя Александра III[61], участие в нем брата Александра, казнь брата. На все, что с этим связано, нужно обратить максимальное внимание. Тут мы у истоков формирования той исторической личности, которая, проклинаемая одними и воодушевляя других, наложила на весь мир свою печать.

Брат Ленина – Александр, Саша, как его звали в семье, окончив гимназию с золотой медалью, осенью 1883 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Еще в гимназии он погрузился в самое серьезное изучение естественных наук, в частности зоологии. При его огромных способностях, влюбленности в науку, трудолюбии, знании трех языков, позволявших ему следить за иностранной литературой, все говорило за то, что этот выдающийся молодой человек мог стать крупным ученым. В возрасте 19 лет во время летних каникул в Кокушкине он написал солидную работу об «органах сегмантерных и половых пресноводных annulala (кольчатых червей)». Его отец, скоропостижно умерший в январе 1886 г., не дожил двадцати пяти дней, чтобы узнать, что Саша, на которого именно как на будущего ученого он возлагал большие надежды, будет за эту работу награжден золотой медалью Советом Петербургского университета.

Ни в 1883, ни в 1884 г., ни в 1885 г. Александр не принимал участия в студенческих политических кружках. Он относился к ним даже отрицательно. «Болтают много, а учатся мало. В революционные организации не вступаю потому, что не решил многих вопросов, касающихся лично меня, и, что еще важнее, вопросов социальных. Больно уж сложны социальные явления. Ведь если естественные науки только теперь вступают в ту фазу своего развития, когда становятся науками, то что же представляют собою социальные науки? Я предполагаю, конечно, научное решение. Иное не имеет никакого значения. Смешно, более того, безнравственно профану в медицине лечить больных, еще более смешно и безнравственно лечить социальные беды, не понимая их причин».

Ясного, а тем более научного решения социальных проблем не имел в это время не один только Александр Ульянов. Все, что было так ясно еще совсем недавно, теперь раздиралось противоречиями, сомнениями. Прежний лозунг гласил: «Иди в народ!» И в семидесятые годы сотни молодежи, среди которой преобладали дети дворян, двинулись в народ. «Движение это, – как писал Кравчинский, – едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения. Тип пропагандиста 70‐х годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением. Социализм был его верою; народ – его божеством». На хождение интеллигенции в народ правительство ответило арестами, тюрьмами, ссылками в Сибирь. И тогда встал вопрос – как отвечать на репрессии правительства и возможна ли какая-либо деятельность среди народа, пока существует деспотическое правительство?

Но велико было смятение в народнических, революционных кругах, когда беспощадную критику их идеологического святая святых они услышали от своих же, от тех, которые еще вчера разделяли их воззрения. Эту критику повела в начале 80‐х годов группа эмигрантов, возглавленная Плехановым, сменившая народничество на марксизм. Написанные в 1883 и 1884 гг. произведения Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»[62] колебали основные взгляды народнической идеологии.

Товарищ Александра Ульянова, Говорухин, вспоминая это время, говорил, что «Наши разногласия» Плеханова произвели громадное впечатление на радикальную молодежь. «Их читали и перечитывали, читали в кружках и в одиночку. Явились ярые сторонники социал-демократизма и ярые противники его». Однако большинство в растерянности не могло дать себе твердого ответа – верны ли воззрения Плеханова? Для Александра Ульянова все эти вопросы были совершенно новы. Впервые он с ними столкнулся, приехав в Петербург. В гимназии, увлекаясь Писаревым и в этом отношении крепко поддерживаемый отцом, он твердо усвоил его девиз: «В человечестве главное зло – невежество, и против этого зла только одно лекарство – наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками». Саша своим товарищам все время говорил, что не будет участвовать в революционном движении, пока для себя научно не решит выдвигаемые этим движением проблемы. До сих пор одной из любимейших им книг была «Что делать?» Чернышевского. Она дала ему представление о справедливом общественном социалистическом строе, способствовать появлению которого, по глубоко вкоренившемуся в него убеждению, – «долг» каждого морально развитого человека. Из вставшей перед ним сложности социально-экономических проблем вытекало ясно, что одной этой книгой они не решаются. Лекарство – науку – нужно принимать не гомеопатическими дозами, нужно обширное знание. Проштудировав «Наши разногласия» Плеханова, он принимается за «Капитал» Маркса, читает всякие курсы политической экономии, достает книги по социальным вопросам на немецком и французском языках.

Январь 1886 г. принес Саше Ульянову огромное горе: 12‐го числа скоропостижно умер отец. Вследствие медлительности транспорта того времени Саше не удалось быть на похоронах отца. Эту смерть он переживал столь мучительно, впадал в такую безутешную тоску и грусть, что его сестра Анна, бывшая в это время студенткой женских курсов в Петербурге, опасалась, как бы он не кончил самоубийством. Горе свое Саша хотел подавить усиленным умственным трудом. Работая в университете, подготовляя магистерскую диссертацию, он, кроме того, с головою уходит в изучение социальных и политических вопросов. К этому времени – т. е. к началу 1886 г. – относится его сближение с тремя студентами – Лукашевичем, Говорухиным, Шевыревым. Первый считал себя марксистом. На допросах после ареста он показал, что «труды Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова указали ему путь к исканию истины». Но, в отличие от Плеханова, Лукашевич придавал громадное значение террористической борьбе «Народной воли»[63] и убежденно отстаивал «существование террора как роковую необходимость, как стихийное явление, до тех пор, пока будут в полном разладе политика правительства и убеждение передовой части русской интеллигенции». Приблизительно тех же воззрений, соединения, вероятно, примитивного марксизма с терроризмом, придерживался и Говорухин. Что касается третьего студента, с которым сближается Ульянов, – Шевырева, для него вопросы теории и доктрины не имели значения. С ранних лет, еще с гимназической скамьи, он проникся чувством ненависти к самодержавному строю. Этого ему достаточно. Терроризм у него в крови. Неутомимый и ловкий организатор, он стремится в университете создать тайные кружки. В кружках он хочет вербовать подходящий элемент для настоящего дела, а это, по его мнению, только террор.

Тройка, встречаясь с Ульяновым, часто указывала ему, что его отказ от вступления в революционное движение, пока «научно» не решен весь цикл социально-экономических проблем, не может почитаться обоснованным. Они говорили, что фактически это является примирением с действительностью. Лукашевич, Говорухин, Шевырев хотели переубедить Сашу, понимая, что его помощь революционному движению была бы очень ценной, что их двадцатилетний товарищ – большая сила и личность недюжинная. У него дар быстро, литературно писать и излагать свои мысли, знание иностранных языков, блестящие научные способности, признанные самим Советом университета. У него знание химии, и оно, как увидим, будет утилизировано. Кроме того, он превосходный товарищ, на которого всегда, без колебаний, можно положиться. «В отношении к товарищам, – характеризовал его Говорухин, – он был редкий человек. Он равно уважал и собственное достоинство, и достоинство других. Это была натура нравственно-деликатная. Он избегал всяких резкостей, да был к ним и неспособен. Никогда я не видел его беззаботно веселым, вечно он был задумчив и грустен. Он любил театр, понимал поэзию, особенно любил музыку, и когда слушал ее, становился еще грустнее и задумчивее».

Убеждаясь, что его уклонение от революционной деятельности до момента, когда все вопросы получат окончательное «научное» решение, может быть истолковано как трусость и осуждено с моральной точки зрения, Ульянов от своего отказа отошел. Однако он хотел быть осторожным, чтобы не подвергнуться за какие-нибудь пустяки высылке в Симбирск, город «оцепенелого покоя и застоя».

«Это ужасная перспектива, – говорил он, – жить, например, в Симбирске, там можно совсем отупеть, ни книг, ни людей».

Осенью, в ноябре 1886 г., он вступил в кружок радикальной части студенчества высших учебных заведений Петербурга. У кружка были большие планы: организовать студентов по всей России, выработать программу и каталоги для систематического чтения, распространить повсюду кружки самообразования, обмениваться рефератами, обосновать программу революционных требований, издавать подпольную газету и, конечно, при каждом подходящем случае оказывать демонстрациями давление на правительство. 19 февраля 1886 г. кружок (до вхождения в него Ульянова) организовал манифестацию по случаю 25‐летия освобождения крестьян от крепостного права. «Полиция прозевала демонстрацию, и все обошлось благополучно». 17 ноября того же года, в 25‐летнюю годовщину смерти Добролюбова, тот же студенческий кружок хотел повторить демонстрацию. На этот раз она не удалась; в городе произошли обыски и аресты, несколько десятков студентов высланы из Петербурга. Резко критикуя правительство, кружок выпустил на гектографе прокламацию. В ее составлении и распространении вместе с Шевыревым, Говорухиным и Лукашевичем самое большое участие принял А. Ульянов.

С этого времени он все более и более прислушивается к террористическим призывам Шевырева. Когда правительство, говорил Шевырев, берет за горло уже наших близких товарищей, уклонение от борьбы с деспотизмом особенно безнравственно, а при нынешних условиях действительной борьбой с царизмом может быть только террор. Болезненно чуткий к указаниям на безнравственность, А. Ульянов после мучительных колебаний начинает разделять эти взгляды и, раз на то пошло, делается уже сторонником не случайного, а, как он заявляет, систематического террора, устрашающего, способного сотрясти самодержавие. Инспирируемая главным образом Шевыревым террористическая организация, ставящая ближайшей целью убийство Александра III, складывается с конца 1886 г. и быстро вырастает. А. Ульянов, конечно, не может сказать, что к этому времени все вопросы у него «научно» решены, но уже не знание руководит им, а загоревшееся, охватившее его чувство «долга» пред страной, ради освобождения которой он готов немедленно принести себя в жертву.

В качестве метальщиков бомб в организацию вступили студенты Андреюшкин, Осипанов, Генералов, в качестве разведчиков, наблюдавших за передвижением и выездами царя, были привлечены студенты Канчер и Горкун. Другие лица косвенно разными способами оказывали помощь опасному предприятию, предоставляя заговорщикам квартиру и выполняя их поручения. В январе 1887 г. Лукашевич принялся за фабрикацию бомб, Александр Ульянов – за выделку для них нитроглицерина. Он вступил в полосу жизни, полной опасности. Он не живет, а горит. Он участвует в обсуждении всех деталей организации покушения, в подборе и подготовке необходимых для него лиц и средств. Но не отходит и от науки, с присущим ему рвением продолжая много работать над диссертацией об органах зрения червей. Вместе с тем по ночам он сидит за изучением социальных вопросов. Ему удалось у студента Водовозова достать «Deutsch-Französische Jahrbücher»[64], изданные в 1844 г. под редакцией К. Маркса и Руге с участием Гейне и поэта Гервега. Из этого сборника, писала А.И. Ульянова, Александр за месяц до своего ареста вместе с Говорухиным перевел статью Маркса «о религии». Речь идет о «Введении к критике философии права Гегеля». Перевод этой статьи Говорухин увез за границу, и там в том же 1887 г. она без указания имени переводчиков была напечатана в Женеве с большим предисловием к ней П.Л. Лаврова[65].

Александр Ульянов. 1887 г.

По причинам и мотивам, остающимся лично для нас по сей день непонятными, Говорухин, лицо, стоящее в центре заговора, в феврале, недели за две до покушения, уехал за границу. Там через два года, т. е. в 1889 г., с его слов записали все, что он знал о заговоре. Документация эта очень ценна, однако не для записи же ее он предпочел сменить Петербург на безопасное место? Много лет спустя, уже при коммунистической власти, Говорухин в сборнике «Октябрь» (1927 г., книга III и IV) дал дополнительные «Воспоминания о террористической группе А.И. Ульянова». Сопоставленные с воспоминаниями других лиц и твердо известными фактами, они полны таким искажением событий, что никакой уже ценности не имеют. Отвратительно в них и то, что, явно приспособляясь к требованиям воцарившейся в то время государственной религии – ленинизма, Говорухин уверяет, что с того момента, как усвоил марксизм, он «стал ленинцем и остался ленинцем и до настоящего времени». Отсюда можно заключить, что он стал марксистом-ленинцем, когда еще Ленин и не окунулся в марксизм. У Говорухина, весьма спешившего выехать из Петербурга, не было денег для поездки за границу. Из переписки его с А.И. Ульяновой лишь в 1928 г. стало известно, что нужные средства Говорухину дал все тот же Ульянов, для этой цели заложивший в ломбарде за 100 рублей золотую медаль, присужденную ему Советом университета.

С первого взгляда еще большее удивление, чем отъезд Говорухина, вызывает то обстоятельство, что, не считаясь с возражениями Ульянова, Шевырев почти накануне дня покушения тоже уехал из Петербурга, направляясь в Крым. Его отъезд, как потом писал один из товарищей Ульянова – Никонов, «можно назвать бегством с поля сражения, дезертирством». Такое суровое суждение, приняв во внимание, что Шевыреву принадлежала руководящая роль в заговоре, кажется обоснованным, и все же это не совсем так. Шевырев, как увидим, умер мужественно, но он был болен чахоткой в последней стадии. Нервы этого страстного организатора всяких тайных кружков были расшатаны до крайности. Ему повсюду мерещились шпионы. Не трусость, а, видимо, боязнь стать невольным виновником провала заговора побудила его покинуть Петербург. Так или иначе, но после отъезда Говорухина и Шевырева главное руководство покушением падает на Лукашевича и Александра Ульянова. Последний на эту роль никак не претендовал. К террору он склонился после долгих колебаний, но, приняв это решение, став на этот путь, он пошел убежденно, до конца, зная, что его ждет виселица. У этого внешне хрупкого юноши слово и убеждение не расходились с поступком…

Покушение на царя предполагалось произвести, когда царь поедет из дворца в Исакиевский или Казанский собор. С 26 февраля метальщики бомб и разведчики дежурили на улицах. Первого марта – в годовщину убийства Александра II – организация рассчитывала, что ей удастся бросить бомбу. Но вследствие неосторожного письма одного из метальщиков (Андреюшкина), попавшегося жандармам, за ним и некоторыми другими его товарищами началась слежка. В день 1 марта их арестовали на Невском проспекте, хотя охрана совсем не подозревала, что в этот день подготовлялось покушение на царя. Найденные у арестованных бомбы открыли глаза охранке, и очень скоро она схватила всю организацию. Арестованы были 31 человек, в том числе Анна Ильинична, сестра Александра, не имевшая никакого отношения к заговору и ничего о нем не ведавшая. Александр, оберегая сестру, держал ее вдали от опасности. Привезен был в Петербург и отысканный в Крыму Шевырев.

Узнав от своей племянницы Веретенниковой об аресте детей, перепуганная Мария Александровна Ульянова спешно приехала из Симбирска. Здесь, узнав о деле, она пришла в ужас: сыну ее явно грозит смертная казнь. В отчаянии, надеясь умолить царя, 28 марта она подала ему прошение. Дадим его с некоторыми сокращениями.

«Горе и отчаяние матери дают мне смелость прибегнуть к Вашему Величеству как единственной защите и помощи. Милости, Государь, прошу! Пощады и милости для детей моих. Старший сын, Александр, окончивший гимназию с золотой медалью, получил золотую медаль и в университете. Дочь моя Анна успешно училась на Петербургских Высших женских курсах. И вот, когда оставалось всего лишь месяца два до окончания ими полного курса учения, у меня вдруг не стало старшего сына и дочери. Оба они заключены по обвинению в прикосновенности к злодейскому делу первого марта. Слов нет, чтобы описать весь ужас моего положения. Я видела дочь, говорила с нею. Я слишком хорошо знаю детей своих и из личных свиданий с дочерью убедилась в полной ее невинности. Да, наконец, и директор Департамента полиции еще 16 марта объявил мне, что дочь моя не скомпрометирована, так что тогда предполагалось полное освобождение ее. Но затем мне объявили, что для более полного следствия дочь моя не может быть освобождена и отдана мне на поруки.

Анна Ульянова в юности

О сыне я ничего не знаю. Мне объявили, что он содержится в крепости, отказали в свидании с ним и сказали, что я должна считать его совершенно погибшим для себя. О, Государь! Если бы я хоть на один миг могла представить своего сына злодеем, у меня хватило бы мужества отречься от него, и благоговейное уважение к Вашему Величеству не позволило бы мне просить за него. Но все, что я знаю о сыне, не дает мне возможности представить его таким. Сын мой был всегда убежденным, искренним ненавистником терроризма в какой бы то ни было форме. Он был всегда религиозен, глубоко предан интересам семьи и часто писал мне. Он был увлечен наукой до такой степени, что ради кабинетных занятий пренебрегал всякими развлечениями. В университете он был на лучшем счету. Золотая медаль открывала ему дорогу на профессорскую кафедру, и нынешний учебный год он усиленно работал в зоологическом кабинете университета, подготовляя магистерскую диссертацию. Зная это, могу ли я представить сына моего злодеем? Я не знаю ни сущности обвинения, ни данных, на которых оно основано. Но, сопоставляя самый факт обвинения в тягчайшем государственном преступлении с фактами относительно воззрений моего сына в самом недавнем прошлом, преданности его науке и интересам семьи, я вижу непримиримую несообразность, представляющуюся чем-то совершенно необъяснимым. Он был всегда слишком религиозен, гуманен и честен, чтобы, будучи в здравом уме, идти на злодейское дело. Он слишком любил сестру, чтобы ее губить. Он слишком был предан семье, чтобы пятнать ее позором, слишком уважал свой дворянский род, чтобы клеймить его.

О, Государь! Умоляю, пощадите детей моих. Возвратите мне детей моих. Если у сына моего случайно отуманился рассудок и чувство, если в его душу закрались преступные замыслы, Государь, я исправлю его: я вновь воскрешу в душе его те лучшие человеческие чувства и побуждения, которыми он так недавно еще жил. Милости, Государь, прошу милости».

М.А. Ульянова никогда не была оппозиционеркой, тем более революционеркой. Она могла искренно и убежденно писать царю, что ее сын не стоял за террор. Это была правда. До ноября 1886 года он не разделял террористических воззрений. О перемене его воззрений она не могла знать, с момента его отъезда, после летних каникул в Петербург, она его уже не видела. На зимние каникулы – праздники Рождества и Нового года – он в Симбирск не приезжал. Но вот чего не знала М.А. Ульянова, подавая 28 марта свое прошение. Арестованный 1 марта Саша подвергался допросу 4, 5, 11, 19, 20, 21 марта. И при первом же допросе он ни минуты не скрывал своей принадлежности к фракции террористов и своего замысла убить царя. Впрочем, кроме Шевырева, убежденного сторонника «тактики отрицания», главные участники заговора все встали на тот же путь открытых признаний и для «истории» подробно объясняли, по каким политическим причинам они стали террористами[66].

Александр III, чрезвычайно внимательно следивший за делом, читавший все зарегистрированные допросы арестованных, покушавшихся на его жизнь, прочтя прошение матери Ульяновой, написал следующую резолюцию: «Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что это за личность ее милейший сынок, и показать ей показания ее сына, чтобы она видела, каких он убеждений». Так, вопреки всем российским правилам и только по царскому приказу, М.А. Ульянова еще до суда, до окончания следствия, получила в Петропавловской крепости свидание с сыном. Она рассказывала об этом много раз своим детям, и мы знаем о нем со слов ее старшей дочери А.И. Ульяновой.

М.А. Ульянова

«Когда мать пришла к нему на первое свидание, он (Саша) плакал и обнимал ее колени, прося простить его за причиненное ей горе. Он говорил ей, что у него есть долг не только перед семьей. Рисуя ей бесправное, задавленное положение родины, он указывал, что долг каждого честного человека бороться за освобождение ее.

– Да, но эти средства так ужасны.

– Что же делать, мама, если других нет.

Он всячески старался примирить мать с ожидавшей его участью. Он напомнил ей о меньших детях, о том, что следующие за ним брат (Владимир) и сестра (Ольга) кончают в этом году учение с золотыми медалями и будут утешением ее».

Заговорщиков судило особое присутствие Правительствующего сената с участием сословных представителей. К делу было привлечено 15 человек, суд начался 15 апреля, а приговор был вынесен 19 апреля. Все подсудимые имели защитников, кроме Ульянова. Он отказался от защитника и на суде произнес искреннюю речь, в которой, между прочим, отметил, что, по его мнению, «единственный правильный путь воздействия на общественную жизнь есть путь пропаганды пером и словом, но при существующих условиях идти таким путем невозможно: не только социалистическая, но и общекультурная пропаганда невозможна, да и научная разработка вопросов крайне затруднена».

В отличие от порядков, введенных в СССР, суд над террористами, покушавшимися на Александра III, был гласным. Ближайшие родственники обвиняемых могли на нем присутствовать. Была на нем и мать Александра. «Как хорошо говорил Саша, – вспоминала она, – но мне было так безумно тяжело его слушать, что я не могла досидеть до конца его речи и должна была выйти из зала». На дознании и на суде А. Ульянов заботился не о самозащите, а больше о том, чтобы спасти жизнь или смягчить участь своих товарищей. Лукашевич, избежавший виселицы, писал позднее: «Когда я увиделся в первое заседание с Ульяновым на суде, он, пожимая мне руку, сказал: если вам что-нибудь будет нужно, говорите на меня, я прочел в его глазах бесповоротную решимость умереть».

Желание Ульянова взвалить на себя главную вину и спасти всех других заметил и обер-прокурор Неклюдов: «Вероятно, Ульянов признает себя виновным и в том, чего не делал». Этот прокурор в 60‐х годах был одним из лучших учеников отца Саши – Ильи Николаевича Ульянова – в бытность последнего учителем Дворянского института в Пензе. Царю тоже бросилось в глаза явное желание Ульянова заслонить собою своих товарищей, и на отчете о заседании суда он написал: «От него (Ульянова) больше ничего не добьешься».

Шевырев был признан главным руководителем заговора, остальные – сообщниками и пособниками. Все присуждены к смертной казни через повешение. Но восьми осужденным Александр III заменил казнь каторгой от 10 до 20 лет, а двум осужденным, Лукашевичу и Новорусскому, на квартире которого Ульянов приготовлял нитроглицерин, подавшим прошение царю о помиловании, смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. Остальные пять – Ульянов, Шевырев, Осипанов, Генералов, Андреюшкин – просить о помиловании отказались. Отцу Лукашевича удалось убедить в этом сына, но просьбы М.А. Ульяновой, имевшей с сыном свидание после суда, оказались тщетны: «Не могу сделать этого после всего, что признал на суде. Ведь это будет неискренно».

Молодой прокурор Князев, по должности присутствовавший при свидании Ульяновой с сыном, несколько раз отходивший в сторону, чтобы дать им возможность свободнее говорить, услышав его бесповоротный отказ, со слезами на глазах сказал: «он прав, он прав».

«Слышишь, мама, что люди говорят?»

«У меня просто руки опустились», – рассказывала потом убитая горем мать.

Через сорок лет, уже при советской власти, Князев, конечно, уже не бывший прокурором, дополнил несколькими штрихами это свидание Александра Ульянова с матерью. «Прошло 40 лет, но не померкла в глазах моих тяжелая картина этого свидания подавленной несчастьем любящей матери и приговоренного к смерти сына, своим мужеством и трогательной нежностью старавшегося успокоить мать. Она умоляла его подать прошение о помиловании, выражая надежду и почти уверенность, что такая просьба будет уважена. Видимо, с большой душевной болью отказывая матери, А. Ульянов привел, между прочим, хорошо помнится, такой довод, несомненно свидетельствующий о благородстве его натуры: «Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить».

Нет сомнения, если бы А. Ульянов подал просьбу царю, она была бы уважена.

На молодого прокурора Князева Ульянов произвел огромное впечатление. По своей натуре, нравственной силе, особой честности и в большом и малом Ульянов действительно не был как все. Он далеко выходил из общих рядов. Об этом говорит его поведение до 1 марта, его поведение на дознании, на суде и после осуждения на смерть. И вот что для него характерно, о чем все другие в его положении, конечно, забыли бы: в тюрьме из его памяти не уходила мысль, что незадолго до ареста он взял в долг 30 рублей у некоего Тулинова. Он считает бесчестным это забыть. При последнем свидании с матерью он просит ее выкупить из ломбарда заложенную университетскую медаль и из вырученной суммы непременно заплатить долг. Еще и о другом он просит мать. Он переводил, как уже мы отметили, статью Маркса из «Deutsch-Französische Jahrbücher»[67]. Эту редкую книгу ему одолжил В.В. Водовозов с условием хранить «как зеницу ока» и в назначенный срок возвратить. При обыске и аресте книга была забрана жандармами и, следовательно, должна была почитаться окончательно потерянной. Александр этим мучился и просил мать известить Водовозова, что все будет сделано, чтобы найти где-нибудь другой экземпляр книги.

При последнем свидании с сыном М.А. Ульянова все время спрашивала, какие его желания она могла бы исполнить. Он на все отвечал, что ему ничего не нужно, но в конце концов робко сказал, что ему хотелось бы почитать что-нибудь Гейне. Мать заволновалась, не зная, удастся ли ей осуществить желание сына. Найти в Петербурге сочинения Гейне было трудно, они могли быть только на немецком языке, да были и цензурные препятствия против этого издания. Уже упомянутый молодой прокурор Князев поспешил прийти ей на помощь. Ему удалось где-то найти сочинения Гейне, какие, мы не знаем, и в тот же вечер передать их в камеру Ульянову. С Гейне в руках Александр и провел последние дни своей жизни.

После приговора пять осужденных на смерть были переведены из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую тюрьму. 8 мая 1887 г. в 3¹/₂ часа ночи осужденным сообщили о предстоящем исполнении смертного приговора. Пред рассветом к воздвигнутым на дворе тюрьмы виселицам вывели Генералова, Андреюшкина и Осипанова. Они простились друг с другом и приложились к кресту: священник присутствовал при казни. Взойдя на эшафот, Генералов и Андреюшкин крикнули: «Да здравствует “Народная воля”!» Осипанов не успел этого сделать. На голову его был накинут мешок. По снятии с виселиц их трупов из камер были приведены Ульянов и Шевырев. Священник подошел к смертникам с крестом. Ульянов приложился к кресту. Шевырев оттолкнул руку священника. Оба взошли на эшафот. Через мгновение все было кончено.

Смерть Ульянова и его товарищей обеспечила самодержавию 15 лет без террористических покушений. Но люди, готовые жертвовать своей жизнью за освобождение страны, вновь появились среди студенческой молодежи. В 1902 г. социалист-революционер студент Балмашев убил министра внутренних дел Сипягина. В 1905 г. социалист-революционер Каляев убил великого князя Сергея Александровича. За год до этого в июле 1904 г. студент Егор Сазонов[68] убил министра внутренних дел Плеве, но погиб он не в Шлиссельбурге, а на каторге в Сибири, в Зерентуе. Нужно прочесть письма Сазонова к родным, чтобы до конца понять особую психологию жертвенности русской молодежи народнического толка.

«Вспомните, – писал из тюрьмы Сазонов, – мои молодые мечты о мировой деятельности на благо несчастного люда. И вдруг при таком-то робком миролюбивом характере передо мною встала страшная задача… И я не мог сбросить ее с своих плеч». «…Моя совесть, моя религия, мое Евангелие, мой Бог требовали этого от меня. Мог ли я ослушаться? Да, родные мои, мои революционные и социалистические верования слились воедино с моей религией. Я считаю, что мы, социалисты, продолжаем дело Христа, который проповедовал братскую любовь между людьми… и умер, как политический преступник, за людей». «Не слава прельщала нас. После страшной борьбы и мучений, только под гнетом печальной необходимости мы брались за меч»[69].

На каторге начальник тюрьмы, где был заключен Сазонов, чтобы вытравить всякие протесты среди политических заключенных, некоторых из них выпорол розгами. Политические каторжане решили ответить на это массовым самоубийством. Услыхав, что двое заключенных, не дожидаясь общего решения, уже сделали попытки лишить себя жизни, и ошибочно считая их умершими, Сазонов принял припасенную им дозу яда, полагая, что смерть его дойдет до высшего начальства Петербурга, остановит самоуправство тюремного начальства и тем спасет его товарищей. Он оставил после себя маленькое письмо. Вот несколько строк из него[70]. «Товарищи! Сегодня ночью я попробую покончить с собою. Если чья смерть и может приостановить дальнейшие жертвы, то прежде всего м о я. А потому я должен умереть. Чувствую это всем сердцем; так больно, что я не успел предупредить двух умерших сегодня»[71].

Тот, кто проник в религиозную душу Сазонова, лучше поймет и Александра Ульянова, его предшественника. При всех вариациях это все же одна и та же линия души, тот же тип святых из русской молодежи, кажется, совершенно исчезнувший, убитый в тоталитарном строе СССР. При всем своем увлечении химией, естественными науками и «Капиталом» Маркса Александр был, конечно, религиозный натурой, жаждущей жертвенного подвига, готовой отдать свою жизнь за идеи, проникнутые любовью к человеку. Но религиозность его совсем не та, о которой писала его мать, обращаясь к царю. Г.П. Федотов хорошо заметил, что в человеколюбии, «в науке любви безбожные праведники русской интеллигенции мало чему могли научиться от современных христиан». Да можно ли их, в особенности революционеров 70‐х годов, назвать безбожниками? «Бог – это правда, любовь, справедливость, – говорил видный народник А.Д. Михайлов, – и в этом смысле с чистой душой я говорю о Боге, в которого верую». Сазонов, верящий, что «продолжает дело Христа», не одинок. Программа 1878 г. «Северного Союза русских рабочих»[72] призывала «воскресить учение Христа о братстве и равенстве, быть апостолами нового, но, в сущности, только непонятого и позабытого учения Христа». Героиня процесса 50‐ти Бардина[73] считала, что всегда оставалась верной принципам христианской религии, «в том чистом виде, в каком они проповедовались самим основателем христианства». Подобное же заявление сделал на суде и Желябов, казненный за участие в убийстве Александра II. «Крещен в православии, но православие отвергаю, однако признаю сущность учения Иисуса Христа. Верю в истинность и справедливость этого учения, исповедую, что вера без дела мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за права угнетенных и слабых и, если нужно, за них и пострадать». Такие заявления виднейших русских революционеров полезно напомнить, чтобы не было ложного представления, будто русское революционное движение было представлено только одним типом людей, крайних материалистов-атеистов, порвавших всякую связь с христианской религией и образом Христа. Пред казнью Александр Ульянов, Генералов, Андреюшкин, Осипов к кресту приложились…

Е.С. Созонов

Идя на убийство царя, Ульянов и его товарищи считали своим долгом объяснить русскому обществу, почему они стали на этот путь. Ответить для других, как и для себя, чего же они хотят, должна была принципиально обоснованная программа. Больше всех других о такой программе, о таком «научном символе веры» думал А. Ульянов. Группа называла себя «фракцией партии “Народной воли”», но понимала, что после произведений Плеханова и усвоения некоторыми ее членами марксизма не может быть речи о полном повторении прежней программы и воззрений «Народной воли». Споры о новой программе велись несколько месяцев, и лишь в феврале, незадолго до 1 марта, удалось ее сформулировать. «С этой целью, – передает Лукашевич, – я, Говорухин, Ульянов и Сосновский (тоже студент университета) собрались на квартире Ульянова, и здесь после продолжительных дебатов Ульянов взялся сформулировать наши положения и составить текст программы нашей фракции. Он вышел в другую комнату и довольно быстро и хорошо справился со своей задачей. Он прочитал нам написанное, мы одобрили и решили напечатать эту программу».

Оригинал этого документа, названного «Программой террористической фракции “Народной воли”», не попал в руки жандармов. По требованию следственных властей, находясь уже в Петропавловской крепости, Ульянов по памяти восстановил текст составленной им программы, дав ей другое название: «Проект новой программы, объединяющей партии “Народной воли” и социал-демократов». Влияние на этот проект марксизма очевидно. Идея детерминизма в нем господствует. Появление социалистического строя представляется как «неизбежный», «естественный» результат хода экономического развития на базе капиталистического производства. Из марксизма же заимствуется тезис, что «главной революционной силой являются рабочие, естественные носители социалистических идей и проповедники этих идей в крестьянстве». Роль рабочих имеет «решающее влияние при экономической и политической борьбе», и каждый шаг к социализму возможен «только как результат изменения в соотношении общественных сил в стране как результат количественного и качественного увеличения силы в рабочем классе». Старонародническое утверждение главенствующей роли крестьянства здесь устранено. Программа указывает, что при своей отсталости и неорганизованности крестьянство может оказать революции только «бессознательную поддержку своим общим недовольством». За этими частями программы, можно сказать, заимствованными из «Наших разногласий» Плеханова, выступают части, связанные уже с другим, немарксистским мировоззрением. Это теория систематического террора, рассматриваемого как результат неизбежного «столкновения правительства с интеллигенцией, у которой отнимается возможность мирного культурного воздействия на общественную жизнь». Роли интеллигенции придается в программе преобладающее, огромное значение. Интеллигенция мыслится как «передовой отряд» всего движения, и главные силы ее должны идти на воспитание и организацию рабочего класса и улучшение народного хозяйства. Программу набрасывал А. Ульянов, и, зная его отношение к «Что делать?» Чернышевского, можно быть твердо уверенным, что революционная интеллигенция выдвигается им вперед под особым аспектом, в духе воззрений Чернышевского, согласно формуле последнего – «цвет лучших людей, двигатель двигателей, соль соли земли». Наконец, полной уступкой народническим воззрениям является утверждение, что, так как существует поземельная община, так как крестьянство проникнуто идеей о праве народа на всю землю и имеет «несомненные привычки к коллективному труду», при политическом перевороте нужно надеяться «на непосредственный переход крестьянского хозяйства в форму, близкую к социалистической». Исходя из всех этих посылок, программа при победе над самодержавием намечала проведение следующих мер: 1) народное представительство, выбранное всеобщей подачей голосов и имеющее полную власть во всех вопросах общественной жизни, 2) широкое местное самоуправление, обеспеченное выборностью всех должностей, 3) самостоятельность «мира» (общины) как экономической и административной единицы, 4) полная свобода совести, слова, печати, ассоциаций и т. д., 5) национализация земли, 6) национализация фабрик, заводов и всех вообще орудий производства.

Александр III, читая программу, нашел, что «эта записка даже не сумасшедшего, а идиота», а когда дошел до перечисления конкретных параграфов программы, написал: «чистейшая коммуна». Царь был не очень грамотен: вместо «идиота» он писал «идеота», вместо «коммуны» – «комунна». Но не во всем он ошибся. Программа Ульянова действительно настаивала на осуществлении того, что называлось интегральным социализмом. Это национализация всей земли, национализация всех фабрик, заводов, «всех вообще орудий производства». При полном уничтожении частной собственности – это тотальная социализация хозяйства. В написанной А. Ульяновым программе политический переворот мыслился нераздельно слитным с социально-экономическим переворотом, устанавливающим по всей стране социалистические формы хозяйства. Таким образом, отбрасывается категорическое утверждение Плеханова, что до социализма еще очень далеко, что ближайшая революция, даже создавая самые демократические политические формы, будет все же принадлежать к типу буржуазных революций и откроет дорогу для усиленного и желательного, особенно в отсталой стране, капиталистического развития. Марксизм и его детерминизм, как будто твердо введенные в программу, оказываются в конце концов из нее выброшенными. Александру Ульянову в дни суда над ним был только 21 год, но юность не мешала ему, о чем свидетельствуют его работы по зоологии и химии, проявлять большую способность к последовательному научному мышлению. Поэтому salto mortale в программе нельзя объяснить только его личной непоследовательностью.

Программа Ульянова возвращается (часто прямо заимствуя из нее) к той, что от имени Исполнительного комитета опубликована в 1879 г. в № 2 «Народной воли». Возвращение не только к «Народной воле», а, что гораздо важнее, – к самой субстанции, к главенствующей сути народнического мировоззрения.

М.А. Ульянова после казни сына возвратилась в Симбирск. Исчезновение Саши, добавляясь к неостывшему горю от смерти Ильи Николаевича, мучительно переживалось семьей Ульяновых. Ни у кого из них и мысли не было, что Саша может принять участие в террористическом заговоре. Слова некоего Ковнатора, что в семье знали о его взглядах и будто уже его отец «не мог не знать или не мог не догадываться о взглядах Александра», ни на чем не основаны. Даже сестра Саши – Анна, жившая в Петербурге, постоянно видевшая брата, ровно ничего не знала о его политических настроениях. Крайне тяжелое впечатление произвела смерть брата на Владимира Ульянова. «Он стал суров и молчалив». Верить тому, что о нем говорит его официальная биография, никак нельзя. Она дает понять, что 17‐летний Ульянов, якобы уже просвещенный марксизмом, придерживался взгляда, что не террористическая борьба одиночек-революционеров, а только массовое движение пролетариата сокрушит царскую власть. На этом основании она приписывает ему следующие слова при вести об аресте брата и его участии в покушении на царя: «Нет, мы пойдем не таким путем. Не таким путем надо идти». Вымысел, обидный для Ленина. Невозможно допустить, что в дни такого горя Владимир Ульянов не нашел сказать ничего другого, а только, забравшись на марксистские ходули (ему, вдобавок, неизвестные!), осудил за терроризм любимого брата. И о каких таких «мы» мог тогда говорить гимназист Ульянов? Сей обидный для Владимира вымысел, очевидно, с целью его прославления, первая, по-видимому, пустила в ход его любимая сестра Маняша. В ее воспоминаниях есть такое место: «Особенно запечатлелось у меня выражение лица Владимира Ильича, когда он сказал: “Нет, мы пойдем не тем путем. Не таким путем надо идти”». Мария Ильинична родилась в 1878 г. В год казни Саши ей не было и девяти лет. Можно ли поверить, что этот ребенок запомнил не только слова, а даже «выражение лица», с каким ее брат изрекал свою политическую сентенцию. Наоборот, весьма отвечают мыслимому душевному состоянию в тот момент Владимира Ульянова дошедшие до нас слова, сказанные им учительнице Кашкадамовой, первой сообщившей Владимиру об участии его брата в заговоре и его аресте: «Значит, Саша не мог поступить иначе, значит, он должен был поступить так».

Владимир еще не знает, как и почему Саша стал на этот путь. Интереса к общественным вопросам он до сих пор не проявлял. Но он как-то сразу пришел к убеждению, что раз брат стал заговорщиком, хотел убить царя, значит, то было необходимо, значит, от такого решения он уклониться не мог. Таковы первые рефлексы. В сознание вступает доселе далекая от него мысль. Даже не мысль. Больше всего бурлит чувство, появившаяся ненависть к царю, ко всем, кто удушил Сашу. В этой резкой душевной встряске смутное начало большого перелома. Однако в мае и июне 1887 г. углубиться мыслью в то, что произошло, он едва ли может. Мысли его троятся: думы о Саше, мысль о потрясенной горем матери, которой теперь нужно помогать вести разные житейские дела, дума о выпускных экзаменах. В гимназии он всегда был первым. Первым ее он и должен кончить. Это вопрос самолюбия. У него оно огромно. Сдаваться нельзя. У него есть воля. Беря себя в руки, Владимир Ульянов усидчиво готовится к экзаменам, превосходно выдерживает их и 10 июня кончает гимназию первым, получая за отличие золотую медаль.

Казнь Александра Ульянова, сына действительного статского советника, директора народных училищ, была сенсацией в Симбирске. Разговоры о ней взбудоражили город «оцепенелого покоя». Уже тогда, когда Саша был только арестован и М.А. Ульянова, спеша для защиты сына в Петербург, искала попутчиков, чтобы вместе сделать 150 верст до первой станции железной дороги, никто из страха не пожелал ехать с матерью опасного человека. После казни Саши страх возрос. От Ульяновых отшатываются. Быть в сношениях или подозреваться в сношениях с семьей, где оказался террорист, никто не хочет. У Ульяновых и раньше мало кто бывал. Теперь вокруг них – пустота.

У некоторых из биографов Ленина есть указание, что начальство гимназии колебалось – можно ли наградить золотой медалью брата политического преступника. Не думаем, чтобы такой вопрос был действительно поставлен. А будь это так, тогда для того сурового времени (кажущегося сентиментальным в сравнении с нынешним!) нужно признать большое мужество у консервативного директора гимназии Ф.М. Керенского (отца А.Ф. Керенского), который, невзирая ни на что, дал Владимиру Ульянову блестящую аттестацию для поступления в университет. При Сталине он был бы за это расстрелян или кончил бы жизнь в концентрационном лагере.

Считаясь с созданной около ее семьи атмосферой отчуждения, страха, у многих – явной неприязни, мать Ленина чувствовала, что продолжать жить в Симбирске, учить в его школах Ольгу, Дмитрия, Марию будет очень тяжело. Так как Владимир должен был поступить в Казанский университет, М.А. Ульянова решает перебраться в Казань со всей семьей, навсегда покинув Симбирск. Она отправляет младших детей в деревню, а сама остается в Симбирске с Владимиром. Он помогает ей продать дом, часть вещей, а оставшееся уложить и отослать в Казань и в имение Кокушкино. В начал июля Ульянова с сыном уезжают. Прощай, Симбирск! Ленин увидит его снова в мае 1889 г., плывя по Волге из Казани в Самару. Во время стоянки парохода он побежит в город бросить взгляд на родные места. Еще раз, и тоже на пароходе, он проедет мимо него весною 1900 г., отправляясь со своей матерью и сестрою из Сызрани по Волге, Каме, Белой до г. Уфы. Там, оканчивая срок высылки, жила его жена – Крупская. Об этом путешествии он через два года будет вспоминать в письме к матери из Лондона: «Как мы великолепно прокатились с тобой и Анютой по Волге весною 1900 года» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 223).

Симбирск Ленин не забудет, но в него уже более не заглянет. В 1905 г. брат Ленина – Дмитрий Ильич – приехал сюда из Киева занять место санитарного врача в губернском земстве. Что побуждало его искать место в Симбирске – не знаем. Навестить Дмитрия Ильича и посетить могилу мужа в тот же год приедет М.А. Ульянова и ее старшая дочь. Пребывание их всех в Симбирске будет кратковременным, и потом, кроме М.И. Ульяновой и Крупской, приезжавших в 1926 г., никто из их семьи в нем не покажется. После смерти Ленина Симбирск в его честь переименован: его имя теперь Ульяновск, а улица Московская, на которой находится дом, принадлежавший Ульяновым, называется Ленинской… Чем объяснить, что вопреки укоренившемуся в СССР обычаю давать старым улицам и городским местам имя какого-нибудь, иногда совсем небольшого, революционера, ни одно место Симбирска не получило названия в честь Александра Ульянова – казненного брата Ленина? Не тем ли, что эпигоны Ленина считали его брата «морально» им чуждым человеком?

Лето 1887 г., проведенное Ульяновым в казанском имении, было печально. Мысль о казненном Саше всех давила. В Кокушкине все гораздо острее, чем в Симбирске, напоминало о нем. С 1883 г. он приезжал из Петербурга в Симбирск лишь на Рождество, тогда как в Кокушкине он жил летом со всеми несколько месяцев. Кроме того, все знали, что Саша «особенно любил» Кокушкино и его окрестности, находя «там столько простора для рано пробудившейся в нем склонности к естественным наукам». «В Кокушкине, – вспоминает Веретенников, – он читал по ночам, ложился спать позднее всех, раньше всех вставал и часто пропадал на целый день, бродя по лесам, полям или на лодке-душегубке пускаясь в далекие странствования». На балконе старого дома, несмотря на доску, он играл в шахматы одновременно с тремя партнерами, одним из них часто бывал Владимир. Во флигеле, в биллиардной, будучи прекрасным химиком, он приготовлял составы для эффектных фейерверков. Вспоминали, как на берегу реки на высочайшем дереве Саша добрался однажды до гнезда какой-то редкой птицы. Он собирал яйца разных пород птиц, и составленная им из них коллекция могла бы оказать честь даже взыскательному зоологическому кабинету. По Кокушкину и его окрестностям он собирал для анализа различные сорта почвы. Привезенную Сашей в Петербург для исследования землю (в ящике) жандармы во время обыска нашли в комнате А.И. Ульяновой. Ей долго пришлось им пояснять, что ничего подозрительного в этой земле нет.

До весны 1887 г. Владимир Ульянов никогда не предавался размышлению о своем брате, он просто его не понимал. Теперь, сбрасывая прежнее равнодушие к общественным и политическим вопросам, он хочет дать себе отчет: почему Саша стал террористом, почему он «не мог поступить иначе и должен был так поступить»? Еще до отъезда в Кокушкино он начал об этом думать. Важное указание на этот счет мы имеем от симбирца Чеботарева, как и Саша, студента Петербургского университета, только много старше его. Он жил вместе с Александром в одной квартире, но месяца за два до покушения Александр убедил Чеботарева переехать от него на другую квартиру. Он не хотел – новое доказательство его моральной деликатности, – чтоб сожительство с ним Чеботарева, совершенно непричастного к террористической организации, привело к опасным для последнего последствиям. Выполнение настоятельного совета Саши оказалось Чеботареву очень полезным: хотя 1 марта он был арестован и подвергся допросам, все же за отсутствием улик был выпущен. В июне Чеботарев из Петербурга приехал в Симбирск, и семейство Ульяновых, разумеется, захотело его видеть.

«Наравне с другими членами семьи, а может быть, больше других, – сообщал позднее Чеботарев, – Владимир Ульянов расспрашивал меня о последних днях моей совместной жизни с Александром, о допросах меня на предварительном следствии, о верховном суде и в особенности о впечатлении, какое произвел на меня Александр на скамье подсудимых. Обо всем этом он расспрашивал спокойно, даже слишком методично, но, видимо, не из простого любопытства. Его особенно интересовало революционное настроение брата».

Фраза Чеботарева, что Владимир расспрашивал о своем казненном брате «видимо, не из любопытства», – нелепа. Но другое его замечание, что Владимир вел расспрос «спокойно, даже слишком методично», удивлять не должно. Замкнутость и холодная выдержка Владимира Ульянова были замечены многими, когда умер его отец, а Ленину не было тогда и 16 лет.

Свои расспросы о брате, о том, что с ним произошло, Владимир продолжал в Кокушкине у сестры Анны. Она была старше его на шесть лет, жила с 1882 г. в Петербурге, вращалась среди университетской молодежи. Нужно заметить, что летом 1887 г. разговоры на политические темы делаются в Кокушкине общими. В них принимают участие и старшие дети, и младшие. От матери они слыхали о ее свиданиях в тюрьме с Сашей и о самом тяжком – последнем. Она говорила им о его речи на суде, отказе просить о помиловании. Ненависть к Александру III, ко всей царской власти становится общим чувством семьи. Можно сказать, что в Кокушкине все дети Ульяновых делаются «республиканцами». Уже на многое Владимир Ульянов стал смотреть под новым углом зрения. Совершающийся перелом сопровождается у него некоторыми переживаниями, которые можно было бы характеризовать как «сожаление» и «раскаяние». В чем раскаяние, о чем сожаление? Для ответа нужно осветить отношения между Александром и Владимиром Ульяновыми. Они совсем не просты. В официальной биографии Ленина сказано, что он «очень был дружен» [74]с братом Александром. По обыкновению, он уклоняется от правды. Дружбы между братьями совсем не было.

«Различие натур обоих братьев, – пишет их сестра, – выделялось уже с детства, и близкими друг другу они никогда не были, несмотря на безграничное уважение и подражание Саше со стороны Володи с ранних лет». Приводя эту цитату из статьи А.И. Ульяновой, напомним, что она напечатана в «Пролетарской революции» в 1927 г., т. е. три года спустя после смерти Ленина. Бальзамированные останки его, подобно мощам святого, находились уже в мавзолее на Красной площади у стен Кремля. Он был окружен созданным государством религиозным культом, не перестающим быть религиозным от того, что выражался в словах марксистской церкви, в процессиях, церемониях и поклонении пролетариата. Ленин был канонизирован как создатель Советского государства, как великий вождь и пророк мировой революции, ее «святой». Каноны были утверждены партией, вернее Политбюро, директорией, правившей в СССР до времени, пока, уничтожив соперников, не явился новый диктатор – Сталин. Ульянова была дисциплинированным членом партии. Она не смела колебать установленный образ Ленина. У нее, несомненно, было великое желание поведать для истории то, что после смерти матери только она знала о Ленине. Но при его жизни это было неловко, а после его смерти стало невозможно. Свое желание она могла осуществить прикрыто, в очень несвободной форме, часто полунамеками, обрывками характеристики, сознательно пряча многие ей известные факты. При всех недомолвках ее записки все же бросают свет на отношения между ее братьями. Однажды (это происходило в Петербурге, вероятно, в начале 1887 года) она спросила Сашу: «Как тебе нравится Володя?» Саша ответил: «Он, несомненно, человек очень способный, но мы с ним не сходимся, даже совсем не сходимся». – «Почему?» – спросила я. Саша не пожелал объяснить».

Мнение Саши она все-таки знала, долго объяснять его было не нужно, и так как для Владимира оно совсем не было лестно, Ульянова хотела бы его сохранить про себя, умолчать о нем. «После смерти Саши я, понятно, не стала говорить Володе об этом мнении. Я понимала, что нанесу ему только лишнюю боль. Потеря Саши, такого любимого и уважаемого всеми нами, ощущалась и без того слишком остро, чтобы я могла причинить лишнее огорчение тем мнением Саши, которое Володя все равно не мог уже изменить. Все мы держались после нашего несчастья тем, что щадили друг друга».

Ребенком и даже подростком лет до 11–12 Владимир преклонялся пред братом. «Он любил играть во все, во что играл Саша, делать все, что делал Саша, он подражал ему во всем до мелочей». Подражание стало исчезать по мере того, как Владимир рос и постепенно формировал свое индивидуальное лицо. Оно не было похоже на брата. Натуры братьев были действительно глубоко различны. Саша был вдумчив, терпелив, тих, ровен в своих отношениях к членам своей семьи и другим лицам, мягок и при огромных способностях и трудоспособности очень скромен. Владимир, тоже с очень большими способностями и настойчивостью в работе, – бурно-энергичен, вспыльчив, резок, заносчив, нетерпелив, властен, крайне самолюбив и самоуверен. Дерзость и самоуверенность стали особенно проявляться после смерти отца, присутствие которого действовало на него умеряющим образом. Матери он стал отвечать «порой так резко, как не позволял себе при отце». А.И. Ульянова выражается очень мягко: есть много данных думать, что в то время Владимир был с матерью до крайности груб. Впрочем, нужно немедленно добавить, что эта грубость у него исчезла после смерти Саши. В горе, постигшем семью и ее крепко объединившем, Ленин в этом отношении как бы переделал себя и стал нежным сыном. При жизни Саши этого еще не было. Никогда не выходя из себя, не расставаясь со своей обычной сдержанностью, Саша с неодобрением относился к дерзким выходкам брата. Однажды Владимир грубо отказался выполнить какую-то просьбу матери. Саша, игравший в это время с ним в шахматы, заявил, что, если Владимир не выполнит просьбы матери, он никогда больше с ним играть не будет. Самолюбивому и заносчивому Владимиру такие замечания брата должны были казаться непереносимыми, во всяком случае, не принимались им легко.

Но не тут, однако, главная причина их отчуждения. Саша в семье почитался существом особенным. Какой-то истерической любовью, что видно из ее воспоминаний, его любила старшая сестра. Его обожала сестра Оля, имевшая с ним много общего: «глубина и твердость характера с преобладанием в нем чувства долга, большая ровность, мягкость и из ряда вон выходящая трудоспособность». К Александру в семье и вне ее все прислушивались не только потому, что он был вдумчив и серьезен. В нем чувствовалась большая моральная сила. В.В. Водовозов, тот студент, у которого Саша в 1886 г. взял и не смог отдать «Deutsch-Französische Jahrbücher», вспоминая в 1902 г. Александра Ульянова, так характеризовал его: «Никому он не читал уроков нравственности, никого не наставлял на путь истинный, но даже при самом поверхностном с ним знакомстве чувствовалось, что у всего его поведения, всех его суждений есть крепчайшая моральная основа, сразу определяющая, что позволено, что нет, что хорошо, что плохо».

Вот что всем внушало особое уважение к этому хрупкому на вид и не по годам серьезному молодому человеку. И тридцать девять лет после своего знакомства с А. Ульяновым Водовозов, в правление Ленина превратившийся в эмигранта, не мог забыть встречи с братом Ленина, поразившего его своей «юношеской свежестью и одухотворенностью». «Несмотря на наше короткое знакомство, он произвел на меня глубокое, неизгладимое впечатление»[75].

Никакого «излучения» моральности не было у властного и бурного Владимира. Моральный «ошейник» должен был им ощущаться с крайней неприязнью, вызывая бессознательное желание сбросить эту обузу. Он плохо терпел какие-либо ограничения. Вероятно, только огромное самолюбие, желание быть «первым учеником» заставляло его неукоснительно подчиняться всем строгим правилам симбирской гимназии. Не забудем еще, что Владимир был баловень в семье. В отличие от скромного Саши, шумливый и кипучий, он был всегда на авансцене жизни семьи. Он видел, что им восхищаются, и привык с детских лет, когда слышал от няньки, что Володя не «золотой», а «бриллиантовый», чтобы им восхищались. Привыкнув к этому, уже не терпел замечаний и резко реагировал на все указания матери. Волевой и самоуверенный, Владимир Ульянов хотел быть свободным в своих влечениях. Внутренних сдерживающих сил и правил, «велений совести», «чувства долга», столь сильных у Саши, у него не было. И Саша, это чувствуя, имел полное основание решительно сказать: «Мы с ним совсем не сходимся».

А.И. Ульянова совершенно права, говоря, что несходство характеров было осознано и формулировано одним Сашей. Владимиру подобный анализ был не под силу. Он был для этого слишком молод. Некоторые чувства, правила, понятия не могли вообще попасть в его анализ, они были чужды ему, а в зрелом возрасте вызывали у него лишь усмешку. Позднее он, например, всегда с иронией спрашивал – «а что такое хороший человек?», – и уже с явным презрением слушал «интеллигентскую белиберду о моральном сознании». Брата Сашу он, конечно, ценил и по-своему любил, но в последние годы тот стал для него во многих отношениях таинственным незнакомцем. Невольно выплывает вопрос: что было бы, если бы, уступая мольбе матери, Саша подал царю прошение о помиловании? Его товарищам по процессу – Лукашевичу и Новорусскому – Александр III заменил смертную казнь тюремным заключением, а Николай II в 1905 г. их полностью амнистировал. Они не только дожили до Октябрьской революции 1917 г., но пережили Ленина. Попав в число амнистированных, Александр Ульянов тоже мог бы дожить до этой революции. Ему исполнился бы 51 год. В 1887 г. Александр Ульянов верил, что момент падения самодержавия совпадает и должен совпасть с началом социалистической революции, а именно эту идею с неистовством проводил в 1917 г. Ленин. Допустив, что Саша вплоть до этой революции сохранил бы свою веру, можно ли все-таки думать, что он был бы на том же берегу, что Ленин? То, что мы знаем о «натуре» обоих братьев, позволяет с уверенностью ответить: тогда, более чем когда-либо, Александр сказал бы о своем брате: «Мы с ним совсем не сходимся». Правила Ленина «кто против нас – того к стенке» – Александр Ульянов по самому складу своего духовного облика никогда принять бы не мог.

Касаясь отношений братьев, их сестра замечала: «Саше не нравились те черты характера Володи, которые резали, но, очевидно, слабее, и меня: его большая насмешливость, дерзость, заносчивость». Оставим в стороне дерзость и заносчивость, слишком ясно, что Александру они не были симпатичны. Остановимся внимательнее на том, что А.И. Ульянова называет «большой насмешливостью». Саша был слишком терпимым, ровным, сдержанным, чтобы насмешливость, пусть даже большая, могла его задевать. Очевидно, по отношению к нему была насмешливость особого характера. Если она могла его «резать», то не потому ли, что направлялась против чего-то для Саши очень важного, скажем, «святого», осмеянию не подлежащего? Против чего же? Мы знаем, что Саша был поглощен изучением естественных наук. Смелый, пытливый исследователь, он стремился постигнуть тайны жизни органического мира. Он избирает области наименее исследованные, начиная с жизни пресмыкающихся, в частности червей. Даже в недели пред покушением на царя Саша не перестает в университете работать над магистерской диссертацией об органах зрения червей. Она следовала за его работой о половых органах annulala – кольчатых червей. Еще в Симбирске и Кокушкине, исследуя с микроскопом органы червей, Саша с необычайным рвением отдавался этой работе. Много лет спустя Ленин, рассказывая об этом Крупской, говорил, что Саша, «чтобы использовать (для микроскопа) максимум света, вставал на заре и тотчас же брался за работу». Но это рвение молодого Божьей милостью ученого было непонятно Владимиру, не говоря о том, что к изучавшемуся братом зоологическому виду он относился с крайней брезгливостью. Владимир не понимал – как брат может целые дни сидеть с микроскопом над такими пустяками! В работе брата он не видел смысла, ни научного, ни практического. Она вызывала у него лишь колкие насмешки. Для них здесь была удобная, а при желании и скабрезная почва. Ведь так легко посмеяться, что Саша весь день с раннего утра наблюдает под микроскопом сексуальную жизнь – чью? Червей! Сестра Ленина о том дипломатично молчит, но, несомненно, все происходило именно так, как мы представили. «Я думал тогда, – позднее признавался Ленин Крупской, – что человек, серьезно отдающийся общественным вопросам[76], не может уделять столько времени исследованию кольчатых червей». Такая фраза с достаточной ясностью указывает, что служило предметом насмешек Владимира, в то же время объясняет, почему его «большая насмешливость» должна была резать Сашу и отчуждать от брата. Стоит указать, что Крупская недостойным образом исковеркала слова, сказанные ей Лениным. Ленин не был лживым. Он не мог уверять Крупскую, что уже в гимназии «решал для себя вопрос о необходимости революционной борьбы». А между тем она изображает его чуть ли не от рождения революционером, который свысока смотрел на своего старшего брата[77], не дошедшего до этого сознания, и с сожалением говорил: «Нет, не выйдет из брата революционер».

Гимназист Александр Ульянов

А.И. Ульянова настаивает, что в основе расхождения братьев не нужно искать каких-либо политических разногласий. Это несомненно. У Александра были сложившиеся убеждения, и никаких у Владимира – об этом мы уже достаточно говорили. Совершенно несведущий в общественных вопросах и к ним равнодушный Владимир, разумеется, не мог противопоставить что-либо солидное убеждениям брата, сидевшего не только за микроскопом, но и за обширной политико-экономической литературой, изучавшейся им не поверхностно, а вдумчиво. Никаких серьезных разговоров на общественные темы, как свидетельствует А.И. Ульянова, Саша с Владимиром никогда не вел. Не вел и не желал вести, а не желал потому, что в этой области, как в случае с кольчатыми червями, его отталкивала насмешливость Владимира. Постоянное чтение и перечитывание «Дыма», «Рудина», «Нови», где с особенной силою проглядывает критическое и ироническое отношение Тургенева к революции, вооружило Владимира целым арсеналом «стандартных» насмешек. Это не подлежит никакому сомнению. Словечки из этого арсенала можно было слышать у Ленина и двадцать лет спустя. О его привычке с усмешкой бить «словами» упоминает и его сестра Анна. И эти «словца» по адресу Саши и его общественных стремлений именно в то лето, когда Саша с мучением приходил к выводу, что безнравственно уклоняться от участия в революции, – не могли создавать между ним и Владимиром добрых отношений. При всей терпимости Саши насмешки Владимира его больно задевали. И осенью 1886 г. он уехал в Петербург с убеждением, что с Владимиром он «совсем не сходится».

Смерть Саши толкала Владимира пересмотреть свои отношения к погибшему брату. Я увидел, передавал Ленин Крупской, как я ошибался. Он теперь знал, что Саша за свои убеждения геройски и мужественно отдал свою жизнь. Это уже не «пустяки», не «дым», не «гиль». Кроме сидения с микроскопом над червями, у брата Саши, очевидно, была какая-то другая, опасная, неизвестная жизнь, какие-то стремления, столь для него важные, что его не испугала и виселица. Значит, всякого рода насмешки по адресу брата были непростительны, гадки, пошлы. Владимир должен был испытать раскаяние, мучиться, что так плохо понимал брата. Вполне понятно, что его сестра, чтобы «не нанести ему лишнюю боль», ни одного слова не сказала о мнении, которое на основании поведения Владимира имел право себе составить Александр. Не довольствуясь уже тем, что о последних месяцах и днях жизни брата ему сообщили мать, старшая сестра, Чеботарев, Владимира Ульянова охватывает желание глубже понять брата. Зная, что роман Чернышевского «Что делать?» – одно из любимейших и почитаемых Сашей произведений, он берется за чтение его. Он хочет таким путем войти в общение с духовным миром Саши, найти ключ к более глубокому его пониманию, по фактам и мыслям книги догадаться о мыслях, чувствах брата, его толкнувших, в частности, на террор. Владимир и раньше, ему было тогда 14 лет, читал «Что делать?». Вернее сказать – просто перелистывал. То было более чем поверхностное чтение. Он сам на это указал в 1904 г. автору этих строк. Тогда его интересовала лишь романтическая сторона произведения. Не таково вторичное чтение романа. Владимир его не выпускает из рук. Уходя от всех, вероятно, сидит с ним под старыми липами Кокушкина. Каждая страница «Что делать?» наводит его на размышления. Он не просто читает, а изучает. Его знание этой вещи позднее вызывало удивление у Крупской. «Я была удивлена, как внимательно читал он этот роман и какие тончайшие штрихи, которые есть в романе, он отметил»[78].

Глубокую борозду провело «Что делать?» в душе Александра Ульянова и еще более глубокую – у его брата. Впечатление, произведенное на 17‐летнего Ленина этой книгой при чтении ее в июле 1887 г. в Кокушкине, можно назвать потрясающим. По его образному выражению, она его «перепахала», уничтожив в нем прежнее, то равнодушное, то презрительное и насмешливое отношение к общественным вопросам. Ленин испытывал судороги отвращения, слыша о мистике и религии – «одной из самых гнусных вещей, какие только есть на земле». Тревожа его прах, скажем, что с помощью «Что делать?» он вошел в своего рода мистическое общение с душой, мыслями и чувствами своего брата, удавленного на виселице в Шлиссельбургской крепости. В 1891 г. в Самаре Ленин, вспоминая казнь брата, говорил Лалаянцу, что для него, как и для всей их семьи, участие брата в деле 1 марта было полнейшей неожиданностью. Эта тайна брата, им непонимаемого, часто встречаемого насмешкой, была теперь открыта и понята. От происшедшей через книгу связи живого с мертвым впечатление, созданное «Что делать?», должно было быть у Ленина каким-то особенным, сильнее и острее, чем у других читателей. С тех пор роман Чернышевского, а он читал его в тех самых номерах «Современника», которые держал в своих руках Саша, сделался для Ленина священной книгой. И никакой хулы на Чернышевского, как потом и на Маркса и Энгельса, он не мог выносить спокойно.

Рисуя организацию коммунистического строя, Чернышевский поясняет, что этот строй появится только благодаря деятельности революционеров, людей «отважных, неколеблющихся, неотступающих, умеющих взяться за дело так, что оно не выскользнет из рук». Они, по его словам, представляют «цвет лучших людей», «соль соли земной», «ими расцветает жизнь и без них она заглохла бы, прокисла». Говоря об этих новых людях, видя в них «соль соли земной», Чернышевский прежде всего и больше всего имел в виду самого себя. Прочитав «Что делать?», Вл. Ульянов решил, что он тоже будет среди «цвета этих лучших людей», того передового слоя, слово которого будет «исполняться всеми». Такое решение – продолжение укоренившейся привычки быть в семье и в гимназии на первом месте, сознавать себя в числе лучших. Самоуверенность и самолюбие у Владимира громадны, и недаром его отец, боясь, что эти черты примут уже нестерпимый характер, избегал его «захваливать». Тут еще раз обнаруживается коренное различие между братьями. Оба приняли формулу Чернышевского о «цвете лучших людей» и их миссии, но для Александра это этическая проблема. Быть в отряде «лучших людей» его побуждало совсем не самолюбие, не желание быть на виду, быть во главе, а совесть, долг пред страною, пред народом. Совершенно с иными предпосылками формула о «цвете лучших людей» принимается Вл. Ульяновым. У него – гора самолюбия и ни малейшего желания вступать в область этических вопросов. «Что делать?» его учит, что «человеком управляет только расчет-выгода» и «то, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе». В. Ульянова гипнотизирует картина «вольного труда и довольства», выгоды и пользы, которую видит Чернышевский в будущем обществе. Его душевное состояние, вероятно, можно уподобить тому, какое было у французов, поплывших в Америку отыскивать «Икарию»[79]. В борьбе за эту Икарию, не в Америке, а в своей стране, В. Ульянов хочет быть не маленьким двигателем, а очень большим. У него претензия на роль командира, начальника. Желание командовать у Вл. Ульянова почти с детских лет. В Кокушкине, играя со своими двоюродными братьями в казацкую вольницу, он всегда хотел быть «Тарасом Бульбой», атаманом. «Он встряхивал и увлекал нас, – вспоминает Веретенников, – атаманство, его первенство проступало, так сказать, непроизвольно». Право на командование сначала покоится на смутном и неясном чувстве. Через несколько лет (в 1891— 92 гг.) оно дойдет до сознания, превратиться в уверенность, подкрепленную семейной обстановкой, наполненной преклонением пред ним как «гением». И эта уверенность вместе с другими свойствами этого человека сыграет огромнейшую роль в судьбах России и всего мира.

Н.Г. Чернышевский в молодости

* * *

Летом 1887 г. Вл. Ульянов подал прошение о зачислении его в студенты юридического факультета Казанского университета. Его двоюродный брат, не зная о происшедшей с ним большой перемене, был удивлен таким выбором. До сих пор Владимира больше всего интересовали языки, история, география, судя по этому, он должен бы избрать историко-филологический факультет. «Теперь такое время, – ответил В. Ульянов, – что нужно изучать науки права и политическую экономию. В другое время я избрал бы другие науки».

Осенью вся семья Ульяновых, за исключением Анны, принужденной оставаться под гласным надзором в Кокушкине, переезжает в Казань, и Вл. Ульянов начинает посещать университет. Он заряжен энергией, ему нужно скорее проявить себя в каком-нибудь общественном политическом деле. После всего пережитого у него – брата казненного Ульянова – больше, чем у других студентов, желания как-нибудь демонстрировать против ставшего ему ненавистным царского правительства. Оказия себя показать скоро представляется: недовольство введением нового сурового университетского устава вызывает в декабре беспорядки, протесты, сходки студентов, и в них Вл. Ульянов участвует с большой страстью. Ничего важного и опасного для правительства в этих беспорядках не было. В протестах и волнениях в высших учебных заведениях с шестидесятых годов вплоть до 1908 г. участвовали тысячи и тысячи юношей. Беспорядки в Казани имели обычный конец: арест и исключение из университета некоторых наиболее виновных студентов. В ночь на 5 декабря Ульянова и других его коллег полиция сажает в каземат Казанской крепости, а 7 декабря утром ему предписывается выехать из Казани в Кокушкино, куда он и добирается в тот же день по занесенной сугробами снега дороге. Биографы сообщают, что в каземате студенты обсуждали, что им делать после исключения из университета, и Вл. Ульянов, отвечая на этот вопрос, гордо сказал: «Передо мною одна дорога – дорога революционной борьбы». Ленину в это время без четырех месяцев восемнадцать лет, все же он только желторотый юнец, по-мальчишески безмерно гордящийся тем, что во время беспорядков ему удалось обругать инспектора университета. Ему это кажется героическим актом, и его сестра писала, что, приехав в Кокушкино, он «глубоко переживал» это событие: «Мне бросилось в глаза, что Володя, обычно почти не писавший писем, строчит что-то большое и вообще находится в возбужденном состоянии». Он писал товарищу по гимназии, поступившему в один из южных университетов. «Описал в нем, конечно, с большим задором студенческие беспорядки в Казани…» В повышенном настроении прохаживался по комнате и с видимым удовольствием передавал мне те резкие эпитеты, которыми он награждал инспектора и других предержащих…»[80]

Императорский университет в Казани. Открытка начала XX в.

Приехав в Кокушкино в октябре 1887 г., Ленин жил там почти год, до поздней осени 1888 г., когда, отказывая в приеме в университет, ему разрешили переехать в Казань. Прибыв после высылки в Кокушкино несведущим зеленым юнцом, хотя и перепаханным «Что делать?», Вл. Ульянов через год превратился в серьезного, в общественном отношении вполне сложившегося человека, обладающего обширными знаниями. Та самая Анна, которая отмечала в 1886 г. отсутствие у Владимира какого-либо интереса к общественным вопросам, летом 1888 г. уже видела огромное различие между ним и приехавшими в Кокушкино двоюродными братьями (как всегда, нет пояснения, о каких из этих братьев идет речь). «Они могли быть товарищами Володи для прогулок, игры в шахматы», но эти «люди без общественной жилки» уже не были для него «интересными собеседниками» и, хотя были старше его, «сильно пасовали пред ним». Указанный год, проведенный в Кокушкине, представляет собою важнейший период в биографии Ленина в смысле его духовной и политической формации. Именно в этот год произошло начальное превращение Влад. Ульянова в Ленина, т. е. появление у него комплекса специфических и характерных для Ленина чувств и революционных идей. Дать отчет об этом периоде, показать происходившую на ее глазах метаморфозу ее брата Владимира, казалось бы, должна была Анна Ильинична. Она этого не сделала и после смерти Ленина коснулась этого периода немногими пустыми словами:

«Никаких соседей у нас не было. Провели мы зиму в полном одиночестве. Редкие приезды двоюродного брата да посещение исправника, обязанного проверять, на месте ли я и не пропагандирую ли крестьян, – вот и все, кого мы видели. Владимир Ильич много читал – во флигеле был шкаф с книгами покойного дяди, очень начитанного человека[81], были старые журналы с ценными статьями, кроме того, мы подписывались (были абонентами. – Н.В.) в казанской библиотеке, выписывали газеты»[82].

Какие журналы с ценными статьями были в книжном шкафу и что читал Ленин – а в этом вся суть интересующего нас вопроса – об этом Анна ничего не сказала. Трудно объяснить почему, будучи главным и даже единственным свидетелем, Анна Ульянова промолчала о столь важном для биографии Ленина кокушкинском периоде его жизни.

Еще меньше, чем Анна Ульянова, о кокушкинском бытии Вл. Ульянова сообщил его двоюродный брат Николай Веретенников: «Володя жил очень уединенно, проводя большую часть времени за книгами, которые доставлялись из Казани. Его редко кто навещал. Путешествие зимою из Казани требовало пяти-шести часов в один конец, и то при благоприятных условиях. Дорога была узкая, шла между сугробами снега, и пара лошадей запрягалась «гусем», т. е. одна впереди другой. Во время буранов дорогу заметало, и, потеряв ее, легко можно было проплутать несколько часов по малонаселенной местности». Ничего, кроме этого, Веретенников и не мог сообщить. При отсутствии у него интереса к общественным и теоретическим вопросам ему была недоступна лихорадочно совершающаяся перемена, которую испытывал тогда Вл. Ульянов. Странно, что он ничего не говорит даже о находившемся в Кокушкине шкафе с книгами его покойного отца и создает впечатление, что кроме книг, привозимых из Казани, у Владимира не было других.

Типичной коммунистической болтовней является сообщение об этом периоде жизни Ленина в казенной биографии, изданной в 1944 г. Она больше всего хочет убедить, что уже в 18 лет Вл. Ульянов был таким опасным революционером, что за каждым его шагом ежедневно следило в Петербурге высшее начальство департамента полиции! «Около года провел Ленин в маленькой глухой деревушке. За ним было учреждено повседневное секретное наблюдение полицейских шпиков. За Лениным и всей семьей Ульяновых неотступно следило жандармское око. О каждом шаге (sic!!) Ленина летели полицейские донесения в департамент полиции. Ленин много читал и усердно занимался самообразованием. Уже в то время Ленин обнаружил умение систематически работать по строго продуманному плану».

Первым, применившим правильный метод с целью узнать, что приобрел Ленин, сидя почти год в Кокушкине, – был проф. Б. Волин («Исторический журнал», 1945 г., № 4). Ленин читал то, что находилось в книжном шкафу, нужно узнать: что же там было? «Книг и журналов было в изобилии в библиотечном шкафу, хранившемся во флигеле. Их накопилось немало за многолетнее пребывание в Кокушкине передовых семей Бланков и Ульяновых… В старом флигеле, без сомнения, молодой Ленин нашел среди журналов «Современник» Чернышевского и Добролюбова, «Русское слово»[83] Благосветлова и Писарева, «Знание»[84] и «Слово»[85], в котором печатался проф. Н.И. Зибер – один из первых пропагандистов в России экономического учения Маркса, «Отечественные записки»[86] – Краевского, Некрасова, а затем Салтыкова, «Русское богатство» и «Русскую мысль». Предполагая, что Вл. Ульянов имел в своих руках эти журналы и их внимательно читал, Б. Волин делает отсюда следующее заключение: «Зима и лето, проведенные юношей Лениным в кокушкинской ссылке, закалили его, сделали его теоретически и политически более зрелым, подготовили его к серьезной работе над Марксом, к участию в федосеевских марксистских кружках Казани 1888 г., где он оформился как последовательный революционный марксист».

Б. Волин лучше других сказал о происходившей перемене в Ленине, тем не менее ясно, что ничего уверенного он сообщить не может и выводы его основываются на догадке. Например, далеко не все им перечисляемые журналы были в Кокушкине, можно с уверенностью говорить лишь о полном комплекте «Современника» и неполном собрании «Отечественных записок» и «Вестника Европы»[87]. Об этом в 1919 г., отвечая на расспросы В.В. Воровского, говорила Анна И. Ульянова. Произнося же имя Воровского, нужно немедленно обратиться к его записи, в которой уже не на основании догадок, а со слов самого Ленина (в 1904 г.) имеется подробный рассказ о кокушкинском периоде его жизни, о том, что он тогда читал и что произвело на него сильное впечатление. По причинам, о которых можно лишь гадать, этот документ в советской прессе отсутствует. В ней мы его не нашли. С необходимыми пояснениями о его происхождении он впервые был напечатан в 1951 г. в книге 26‐й «Нового журнала» в моей статье «Чернышевский и Ленин» и с некоторыми новыми объяснительными добавлениями – в моей книге «Встречи с Лениным». К сожалению, я не мог привести полностью запись Воровского, но даже в укороченном виде она является единственным документом, освещающим процесс превращения Владимира Ульянова в Ленина. Нет не только ему равноценного, но вообще никакого другого материала, освещающего этот вопрос.

Рассказывая о своем, с утра до позднего часа, чтении зимою в Кокушкине, Ленин сообщил, что больше всего «от доски до доски» и «не один раз» он читал сочинения Чернышевского в «Современнике», и Чернышевский «покорил» его. До знакомства с Марксом, Энгельсом и Плехановым не было никого, по словам Ленина, кто имел бы на него такое «подавляющее влияние». Чернышевский был для него авторитетнейшим учителем. От Чернышевского пришло к Ленину первое знакомство с философским материализмом и диалектическим методом Гегеля, а его перевод с примечаниями сочинения Милля был тем курсом политической экономии, который подготовил его, чтобы позднее перейти к Марксу. От Чернышевского Ленин воспринял (на всю жизнь) ненависть к либерализму, и Крупская правильно говорила, что Чернышевский своей непримиримостью к либералам «заразил Ленина».

Долгое и внимательное чтение статей Чернышевского, а Ленин не просто их читал, а штудировал, делая из прочитанного (особенно из его иностранных обзоров) «большие выписки и конспекты» – цепко и властно влезало в его мозг, формировало его интеллектуальный строй и соответствующие ему эмоции. Ленин сказал: «Что делать?» меня «перепахало». Перефразируя это словцо и уточняя всю фразу, следовало бы сказать, что в Кокушкине летом 1887 г. «Что делать?» впервые вспахало Ленина, а в 1888 г. вся остальная масса сочинений Чернышевского уже окончательно его «перепахала и допахала»[88]. Для настоящей, а не лживой биографии, для отчета о действительной истории духовной формации Ленина этот вопрос имеет, на наш взгляд, исключительно важное значение. Из воспоминаний Крупской мы знаем, что в Кремле в кабинете Ленина «в числе авторов, которых он хотел иметь постоянно под руками, наряду с Марксом, Энгельсом и Плехановым, стояло и полное собрание сочинений Чернышевского, которое Владимир Ильич в свободные промежутки времени читал вновь и вновь». Как видим, воспоминание о Чернышевском или, как Ленин говорил, «заряд от него» сохранился у Ленина «на всю жизнь».

Он никогда Чернышевского не забывал. Например, всегда держал в своем альбоме фотографические карточки Чернышевского. В ссылке в селе Шушенском в Сибири (1897–1900 гг.) у Ленина их было две. И рядом с ними – фотография Мышкина, пытавшегося под видом жандармского офицера увезти Чернышевского из Вилюйска. «Энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант меня покорили», – говорил Ленин Воровскому. Плененный и восхищенный этим талантом, Вл. Ульянов из Кокушкина послал Чернышевскому письмо. Значит, с помощью кого-то и через кого-то из живущих в Казани он узнал его адрес, зная, что Чернышевский уже давно не в Сибири. Все, что из его произведений печаталось в «Современнике», Вл. Ульянов читал, по его словам, «с карандашиком в руках», т. е. подчеркивая фразы и выражения, привлекавшие его особое внимание, делая из прочитанного выписки, которые «у меня потом долго хранились». Благодаря такому чтению, в тех страницах Чернышевского, которые ныне, 90 лет после их появления, почти всем кажутся серыми, скучнейшими, совершенно потухшими, он сумел найти скрытый от цензуры революционный огонь. А динамита в сочинениях Чернышевского было действительно много, и этот динамит «человека с топором» он с замечательным искусством под носом цензора совал всюду, где только мог.

Неоспоримым доказательством тому, что основное, оставшееся у Ленина на всю жизнь представление, каким должен быть революционер, Вл. Ульянов почерпнул из наставлений Чернышевского, служат его слова, сказанные Воровскому: «Величайшая заслуга (заметьте – величайшая! – Н.В.) Чернышевского в том, что он не только показал, что всякий правильно думающий и действительно порядочный человек должен быть революционером, но и другое, еще более важное – каким должен быть революционер, каковы должны быть его правила, как к своей цели он должен идти, каким способом и средствами добиваться ее осуществления».

В.В. Воровский

Н.Е. Федосеев

Вселяясь в Вл. Ульянова, Чернышевский ему внушал самомнение на службе у революции, взгляд на себя как на персону, выше других стоящую, имеющую право и обязанность учить, как надлежит людям «думать и жить». Из сочинений Чернышевского Вл. Ульянов себе усвоил, что настоящий революционер, идя к цели, добиваясь победы, должен быть беспощадным, не бояться пролития крови, не жалеть людей, не жалеть жертв. Он же ему поведал, что так называемые «чистоплотные люди», с пугливым нравственным чувством, с моральными тормозами, озирающиеся на принципы морали, боящиеся покрыться «грязью и пылью», участниками настоящей революции быть не могут. «Это занятие благотворное, но не совсем опрятное». Все это усваивал Вл. Ульянов и тем самым превращался уже в Ленина, ибо именно эти последовательно проводимые принципы и составляют основу Ленина, вернее сказать, составляли его основу до 1920—21 гг., когда и характер, и взгляды Ленина начали сильно ломаться. Из слов Ленина Воровскому видно, что Маркса и марксизм он в Кокушкине еще не знал. Марксизм был посевом на почве, уже вспаханной и перепаханной Чернышевским.

Проф. Б. Волин пишет, что из Кокушкина Ленин переехал в Казань и принял участие в 1888 г. в «федосеевских марксистских кружках», где «оформился как последовательный революционный марксист». Совершенно верно, что этому «страшному» революционеру, за «каждым шагом» которого якобы следил из Петербурга департамент полиции, позволили осенью 1888 г. вернуться в Казань. Но что касается его участия в «федосеевских кружках», то это уже измышление, канонизированное казенной биографией Ленина[89]. Оно повторяется во всех его жизнеописаниях, являясь доказательством бездарности советских исследователей. Ведь до сих пор – тридцать лет после смерти Ленина! – они все еще не дали настоящей его биографии и, в частности, не допытались узнать и точно представить, при каких условиях, в какой обстановке произошла не в 1888 г., а в 1889 г. первая встреча Ленина с марксизмом. Талантливый юноша Н.Е. Федосеев, уволенный за вредные политические мысли из гимназии, на год моложе Ленина, но раньше его усвоивший марксизм и явившийся его активнейшим пропагандистом, действительно сыграл роль в приобщении Ленина к марксизму. Но, во-первых, «федосеевских марксистских кружков» в Казани не было. Был – это установил Л.Б. Каменев – всего-навсего один такой кружок. Все остальные кружки, хотя в них и забегал с пропагандой Федосеев, не были «марксистскими». Во-вторых, если бы Ленин посещал федосеевский марксистский кружок, он не мог бы не встретить в нем Федосеева, а он его не встречал. «Я слышал, – писал Ленин, – о Федосееве в бытность мою в Казани, но лично не встречался с ним» (см. сочинения Ленина, том XXVII, с. 376). Несколько лет позднее, уже будучи в Петербурге, он вступил с ним в переписку, очень хотел с ним увидеться, когда тот сидел в тюрьме во Владимире, и впервые увидел его только в 1897 г. в Красноярской тюрьме. После этого он никогда больше его не видел – Федосеев покончил с собою в ссылке в Сибири в 1898 г. в Верхоянске. Этого «необыкновенно талантливого и необыкновенно преданного своему делу революционера» Ленин высоко ценил. Федосеев первый в 1889 г. толкнул его на приобщение к марксизму, но как произошло это столь важное по своим (даже мировым!) последствиям событие, о том бездарные казенные биографы-попугаи ровно ничего не знают. О сей загадочной истории мы расскажем в дальнейшем.

В биографии В.И. Ленина, составленной в 1944 г. Московским институтом Маркса – Энгельса – Ленина и одобренной правительством, сообщается, что в декабре 1887 г. он был «выслан в деревню Кокушкино Казанской губернии под негласный надзор полиции». Читатель, которому ничего не говорит слово Кокушкино, должен страдать за 17‐летнего юношу, бросаемого злющей царской полицией в неизвестную трущобу татарского края. Юный Ульянов был «deporté au village Kokouchkino»[90], сообщает о том же факте R. Kovnator в брошюре La mère de Lènine[91], изданной в Москве в 1945 г. и предназначенной для распространения за границей[92]. На французском языке сообщение приобретает, пожалуй, еще более зловещий оттенок. Deporté – звучит грозно, страшно, вызывая в представлении производившиеся немцами «депортации». В действительности же, что превосходно знает и Ковнатор, и ему подобные, высылка Ленина в Кокушкино ничего страшного собою не представляла. В самом деле: что такое Кокушкино? По достаточно очевидным мотивам биографы Ленина, точно речь идет о дурной болезни, которую нужно скрывать, отыскивают темные формулы, чтобы не ответить ясно и прямо на вопрос. Выяснить же его весьма полезно. Это даст хорошее представление об обстановке, в какой протекали детство и юность Ленина.

Двоюродный брат Ленина Н. Веретенников в маленькой памятке, посвященной «Володе Ульянову», говорит: «Наш дед – Александр Дмитриевич Бланк – был врачом. Он жил в деревне Кокушкино и лечил крестьян». Подобной фразой советскому читателю внушается, что дед Ленина был только простым деревенским врачом и, очевидно, должен был вести более чем скромную, почти бедную жизнь, так как какие могли быть заработки у врача, да еще в эпоху крепостного права, от лечения крестьян? Другие внуки и внучки Бланка к сказанному Веретенниковым ничего не добавляют, приходится искать дополнительных сведений о Бланке и Кокушкине не у них. Обратимся, например, к Крупской, жене Ленина, она что-то слышала об интересующем нас вопросе. В статье в «Большевике» (1938 г., № 12) она пишет: «Бланк был крупным врачом-хирургом и, проработав 20 лет на медицинском поприще, купил домик [93]в деревне, в 40 верстах от Казани, в Кокушкине, лечил крестьян».

Итак, что такое Кокушкино? Деревня, в которой Бланк купил «домик». Больше ничего. Видя, что Крупская, как и Веретенников, о чем-то умалчивают, что-то искажают – продолжим поиски. Вот статья в советской прессе, слывущая «исследованием», – «В.И. Ленин в Поволжье». Помещена она в «Историческом журнале» (1945 г., № 4), и автор ее – историк профессор Б. Волин, один из редакторов этого журнала. Его положение давало ему возможность по разным архивным материалам в Казанской губернии и с помощью разных анкет собрать достаточно данных о Бланке и Кокушкине. Подобно всем другим, и он избегает углубляться в вопрос. Как бы внося поправку в слова Крупской, он пишет, что Кокушкино не «домик», а «небольшое именьице – хуторок».

«А.Д. Бланк окончил в 1824 г. Петербургскую медико-хирургическую академию, работал в разных местах в Смоленской губернии, на Пермском и Златоустовском заводах (вероятно, военных?) и, наконец, в Лаишевском уезде Казанской губернии, где еще до освобождения крестьян купил этот заброшенный, без земли, хуторок и стал там постоянно жить и заниматься врачебной практикой».

Почему Бланк решил вести «врачебную практику» не в Казани, большом городе, а забираясь в «заброшенный хуторок» в 40 верстах от Казани, куда в грязь осенью и в снег зимою добраться было очень трудно, проф. Волин не объясняет. Это и не важно, так как все дело о Бланке и Кокушкине в действительности представляется не под тем аспектом, который ему навязывают Веретенников, Крупская и проф. истории Б. Волин. На этот счет мы располагаем другими сведениями. После смерти жены, т. е. приблизительно в 1845—46 г., Бланк решил где-нибудь «осесть на землю», сделаться помещиком и вместо медицины заняться сельским хозяйством. Необходимые средства для этого, видимо, достались ему от покойной жены. За какую сумму и от кого к нему перешло имение Кокушкино, как велико оно было – мы ничего не знаем, но, конечно, абсурдно говорить, что Кокушкино – «домик» или «без земли заброшенный хуторок». Судя по названию, оно принадлежало раньше каким-то господам Кокушкиным. Эту фамилию среди помещиков мы находим и в Казанской, и в Симбирской губерниях. Об одной Кокушкиной упоминает поэт Д.Д. Минаев в смертельно оскорбившем симбирское дворянство памфлете «Губернская фотография»: «Беседовский с гривой черной живет с Кокушкиной в ладу». Так как имение было куплено Бланком в половине сороковых годов, еще до освобождения крестьян, нужно полагать, что крестьяне купленного Кокушкина, возможно, и деревни Черемышево-Апокаево, почти соприкасающейся с ним, населенной в одной половине русскими, в другой – татарами, были в той или иной форме людьми подчиненными или крепостными Бланка. Он жил не в деревне, а у себя в имении, к составу которого до 1861 г. была приписана деревня Кокушкино, и жил там совсем не в качестве врача, а владельца земли, что, конечно, не мешало ему, когда он того хотел, заниматься, между прочим, и врачеванием[94]. Идеологический штамп, цензура и крайняя осторожность, обязующая, например, Веретенникова окончить воспоминания о мальчике Володе Ульянове здравицей в честь «великого и любимого вождя И.В. Сталина», не позволяют изобразить деда Ленина – создателя Советского государства – таким, каким он был, т. е. владельцем крепостных или оброк платящих крестьян.

Бланк имел пять дочерей. Самая младшая – Мария Александровна – вышла замуж (в 1863 г.) за отца Ленина, а несколькими годами старше ее Анна Александровна – за Веретенникова. Дочери, еще более старшие, вышли замуж – одна за Залежского, другая за Ардашева (старая дворянская фамилия), третья за Лаврова, имевшего поместье недалеко от Ставрополя на Волге. В письмах Ленина кое-кто из этих родных упоминается, но редакторы, собиравшие эти письма, и другие биографы Ленина явно избегают давать указание – кто они, какова была их профессия, социальное положение, их судьба. Ни о ком из этих родственников мы не слышим в годы, когда Ленин правил Россией. В этом умалчивании, – не по политическим ли причинам, ведь не все родственники разделяли коммунистическую веру Ленина? – уже цитированный Веретенников доходит до смешного. В своих воспоминаниях он четыре раза указывает на каких-то двоюродных братьев и не поясняет, о ком идет речь. Впрочем, даже и тогда, когда он дает пояснения о своих родных, они весьма смутны. Так, говоря о своей семье, жившей в Казани, он сообщает, что его мать «работала стенографисткой». В 70‐х и 80‐х годах о стенографии в России совсем не было слышно, тем более в таком провинциальном городе, как Казань. Кому и на что она была там нужна? Да и служба этой «стенографистки» была странная: она бросала ее, как только у детей кончались школьные занятия, и переселялась с ними на целое лето в Кокушкино.

Село Кокушкино Казанской губернии

Любимейшей дочерью Бланка была мать Ленина. Будучи в гостях у Веретенниковой – замужней сестры, в те времена жившей в Пензе, она однажды тяжело заболела. И Бланк был так встревожен этой вестью, что «прискакал к ней из Кокушкина, всю дорогу (430 километров) стоя в санях и погоняя лошадей». Несмотря на любовь к этой дочери, он, по словам А.И. Ульяновой, будто бы не мог дать ей желательного образования, «не мог приглашать к младшим дочерям учителей, как к старшим». Нужно ли объяснить это тем, что ко времени, когда его старшие дочери вышли замуж и с ним в Кокушкине остались только две младшие, материальное положение их отца резко пошатнулось? Однако из всего, что мы знаем о матери Ленина, совсем не видно, чтобы от этого пострадало ее образование. В Кокушкине она очень много читала и самым основательным образом овладела немецким, французским и английским языками (читала Шекспира), научилась превосходно играть на рояле и петь. Плохо верится, что она достигла этого без учителей или учительниц в деревенской глуши 40‐х и 50‐х годов. По словам ее дочери, этому она обязана жившей в Кокушкине тете-немке, сестре жены Бланка. Будь это так, следовало бы заключить, что тетя, как и жена Бланка, принадлежала к состоятельной и культурной семье. В то отдаленное время главным образом в таких семьях могло быть знание музыки и иностранных языков. Любопытно, что биографы Ленина, вроде Ковнатор, ухватываясь за указание, что у Бланка якобы не было средств, чтобы окружить учителями мать Ленина, отсюда, спеша, выводят, что Бланк и его младшие дочери жили в столь стесненных условиях, что бедная Мария Александровна принуждена была носить простые «ситцевые платья» и выполнять такую грязную работу, как «мытье посуды». Относиться серьезно к этому нельзя. В крепостное время для мытья грязной посуды было, наверное, достаточно дворовых девушек.

При жизни Бланка было принято, чтобы все дочери его приезжали в Кокушкино. Для самой любимой его дочери Марии Александровны предназначалась особая комната в мезонине старого дома, которая так и называлась «ульяновской». Для остальных же его четырех дочерей, с семьями приезжавших на лето, Бланком недалеко от этого дома был выстроен другой, обширный дом, так называемый флигель. Вряд ли были возможны постройка этого флигеля, слет и кормление в Кокушкине такого многолюдного населения, как пять семей, если бы материальное положение Бланка было очень плохим. После смерти Бланка (в 1873 г.)[95] имение превратилось в летнюю резиденцию, по преимуществу семей Ульяновой и Веретенниковой, ставших, очевидно, по завещанию Бланка его совладельцами. Ульяновы из Симбирска, Веретенниковы из Казани приезжали туда на все лето. Обе семьи следовали примеру дворянских семей, на весну и лето из города переселявшихся в свои поместья. Выезды из Симбирска в деревню были для детей Ульяновых, в том числе и Владимира Ленина, предметом громадной радости и нетерпеливого ожидания.

Пароходная пристань «Кавказ и Меркурий» в Симбирске. Открытка начала XX в.

Герцен в «Былом и думах» вспоминает, каким большим событием в годы его детства и отрочества было путешествие на лошадях из Москвы на лето в имения отца Васильевское и Покровское. Таким же событием было путешествие из Симбирска в Кокушкино для мальчика Ленина. Нужно было почти день плыть на пароходе общества «Кавказ и Меркурий» по Волге до Казани, а оттуда, после остановки в квартире тети Веретенниковой, на лошадях, прибывших из Кокушкина, ехать дальше. Володе на все было интересно смотреть: на причал и отчал[96] парохода, на встречные плоты, мели, волны, бегущие за пароходом, на чаек, бородатых крестьян на пристанях, на татар в тюбетейках, мордвин и чувашей в расшитых рубашках. Маленький Володя Ульянов был восторженным, экспансивным, самым шумливым, самым крикливым пассажиром на палубе.

– На пароходе нельзя так кричать! – останавливала его мать.

– Пароход сам кричит, – отвечал Володя.

Ездя в Кокушкино и возвращаясь оттуда в Симбирск, юный Ленин много раз совершал это путешествие по волжской речной дороге. На ней все ему было знакомо. Вот – тридцать верст от Симбирска – живописное село Ундоры. Горы здесь отходят от берега. Волга тихо течет в плоских берегах. У Майны горы опять приближаются к реке. На хребте их высоко взбирается, еле видный с парохода, городок Тетюши. Еще дальше, 130 верст от Симбирска, на другом, низком берегу реки – пристань Спасский Затон. За ним, позади в десяти верстах, развалины «Великого Булгара»[97], в X–XIV веке всему Востоку, вплоть до Ирана и Византии, известной столицы булгарского царства, разрушенного Тамерланом. Еще дальше на высоком берегу – гора Сокол, на ней тоже следы древних булгарских укреплений. Около 100 верст от Казани – водная ширь: в Волгу вливается, как сталь блестящая, могучая, полноводная Кама. Ближе к Казани село Антоновка с ее садами яблонь. А кому на Руси не известно душистое зимнее антоновское яблоко? А там Казань, бывшая столица татарского царства. Уже видны стены ее Кремля с собором XVI века, с минаретом, старинной семиэтажной башней царевны Сумбеки.

Волгу и путешествия по ней Ленин никогда не забудет. В 1902 г. в Лондоне, получив от сестры Марии Ильиничны описание, как она каталась в лодке по Волге, он пишет матери:

«…Рассказ меня раздразнил… Хорошо бы летом на Волгу! Как мы великолепно по ней прокатились с тобой и Анютой весной 1900 г.!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 223).

В 1910 г., направляясь к М. Горькому на Капри, он пишет М.А. Ульяновой: «Дорогая мамочка! Шлю большой привет из Неаполя. Доехал сюда пароходом из Марселя: дешево и приятно. Ехал, как по Волге». На Капри, после посещения Лазурного грота, Ленин говорил Максиму Горькому: «Грот, конечно, красив, только очень уж это театрально, точно декорация. Едучи к вам, все Волгу вспоминал. Тамошняя красота другая, простая, мне милее».

В 1911 г. в письме к М.Т. Елизарову, мужу его старшей сестры, он признается: «Соскучился я по Волге». А в 1912 г. в марте запрашивает мать: «Как-то у вас весна на Волге?»

Каким было Кокушкино во времена Ульянова?

На высоком берегу речки Ушни, близко от нее, стоял дом с мезонином, верхним и нижним балконами, с излюбленными в прежних русских поместьях колонками и с прилепившимися к балконам пристройками. Обитатели Кокушкина называли этот дом «большим», «старым». Там, в угловой комнате внизу, обычно поселялась на лето мать Ленина Мария Александровна и ее сестра Анна Александровна. В другой комнате, прежде бывшей кабинетом Бланка, устраивался отец Ленина, а в соседней комнате – Володя Ульянов с двоюродным братом Колей Веретенниковым. В мезонине размещались другие дети Ульяновых. Комната, где поселялся Володя Ульянов, особенно прельщала его тем, что в нее можно было входить через окно. Такой путь был узаконен. Мать Ленина и его тетя очень любили цветы, и потому всюду около дома были клумбы с резедой, левкоем, душистым горошком, никоцианой, настурциями, флоксами и георгинами, мальвами в средине клумб. Недалеко от «большого» дома через дорогу находился тот дом, который, как мы сказали, назывался «флигелем», тоже с мезонином и с большим балконом. Он был достаточно обширен, чтобы вмещать съезжавшийся на лето многочисленный люд из двоюродных братьев и сестер. Как и старый дом, его окружали клумбы цветов. За ним тянулся большой сад с прудом. Ручей, питавший пруд, позволял на нем устроить мельницу, недалеко от которой начиналась деревушка Кокушкино, как и барский дом, смотревшая с высокого берега реки. Весь этот уголок у реки и ручьев (один из них с болотными растениями, напоминавшими розы, дети прозвали «Притоком зеленых роз») – среди холмов и оврагов, густых лиственных и сосновых лесов, среди лугов и полей, кажется, был, может быть, и остался, действительно живописным.

В середине флигеля находилась большая комната с биллиардом. «Летним днем в этой комнате, – пишет Веретенников, – была сосредоточена жизнь всего дома. Вскочив с постели, мы с Володей бежали сюда. Нас привлекал не только биллиард, на котором всегда кто-нибудь играл, здесь обсуждались будущие прогулки, отсюда собирались идти купаться или кататься на лодке, составлялись партии в крокет, изготовлялись фейерверки, у старших братьев шли приготовления к охоте».

Здесь еще ребенком Ленин научился играть на биллиарде и потом (мы могли в том лично убедиться) играл ловко, уверенно, со всеми приемами опытного игрока. В Кокушкине на реке Ушне он научился плавать, сделавшись превосходным пловцом.

«Володя, я и другие двоюродные братья с самого раннего детства любили полоскаться в воде, но сначала должны были барахтаться на мелком месте у берега и мостков или в ящике купальни. Старшие называли нас лягушатами, мутящими воду. Это обидное и пренебрежительное название нас очень задевало. Помню, как и Володя, и я, и еще один из сверстников в одно лето научились плавать. В семь-восемь лет каждый из ребятишек мог переплывать неширокую реку, а если мог и вернуться без отдыха на другом берегу, то считался умеющим плавать. Курс плавания на этом не кончался, мы совершенствовались беспредельно: надо было научиться лежать на спине неподвижно, прыгать с разбега вниз головой, нырнув, доставать со дна комочек глины, спрыгивать в реку с крыши купальни, переплывать реку, держа в одной руке носки или сапоги и не замочив их… Сроднившись с водой, мы выдумывали всякие затеи. Например, спустили на воду старую большую лодку человек на пятнадцать. Она уже прогнила, протекала, приходилось непрерывно вычерпывать воду ковшом. Мы приделали к ней вместо весел колеса. Сами смастерили вал с лопатками по концам и ручками посредине, приладили его поперек лодки и поехали по реке: один правил, другой вертел вал, а третий вычерпывал воду».

Сей «корабль» Володя Ульянов назвал «рукоходом». Это в Кокушкине Ленин начал превращаться и в выносливого гребца. Позднее, живя в Самаре, он совершал в лодке по Волге прогулки за 100 и больше километров.

Крайне трудно определить, чем в хозяйственном отношении было Кокушкино. Указания родных Ленина на этот счет нарочито пусты и темны. В состав имения, по всему видно, входила мельница, но Веретенников говорит о ней столь уклончивым языком, что можно подумать – мельница принадлежала крестьянам. В восьмидесятые годы Кокушкино, конечно, уже не было таким, каким его купил Бланк. Часть земли, вероятно, от него отошла при освобождении крестьян, часть была продана, все же кое-что в виде лугов, еще какой-то земли или в виде леса, куда Ульяновы и Веретенниковы любили ходить «за грибами и ягодами», осталось, и о том, что в этом «остатке» были угодья, приносившие некоторый доход, можно заключить из следующего. В декабре 1888 г. Ульяновы купили в 50 верстах от Самары хутор Алакаевка с 84 десятинами земли. После неудачной пробы эксплуатировать эту землю под управлением Ленина собственными средствами ее стали сдавать в аренду (в девяностых годах некоему Крушвицу), т. е. прибегать к методу получения дохода от земли, который позднее Ленин в своих сочинениях называл «паразитическим». В октябре 1895 г., обращаясь из Петербурга к матери, жившей в то время в Москве, с просьбой «прислать деньжонок» (до 27 лет Ленин не имел никакого заработка, жил на средства «фамильного фонда»), Ленин запрашивал: «Получила ли (она, мать) сентябрьскую аренду от Крушвица? Много ли осталось от задатка (500 руб.)?» И тут же другой вопрос: «Получила ли ты сколько-нибудь от тети?»

Сопоставление этих двух запросов ясно показывает, что от тети Анны Александровны Веретенниковой, ведавшей хозяйственными делами Кокушкина, нужно было ждать какой-то получки, чего-то подобного аренде, платимой Крушвицем. А что в Кокушкине сдавалось в аренду, что приносило доход – лес, мельница, луг или иные угодья – об этом ниоткуда и никаких указаний не имеем. Можно допустить (мы увидим ниже, что это неправильно), что собственного хозяйства, например каких-нибудь посевов, владельцы Кокушкина не вели, но что там был какой-то служебный персонал – это несомненно. Анна Ульянова приехала из Петербурга в мае 1887 г. в Кокушкино, когда семья Ульяновых еще находилась в Симбирске. И та же Анна начиная с августа до первых чисел декабря 1887 г. продолжала находиться в Кокушкине, когда вся ее семья переехала в Казань. Неужели эта девица жила в имении (или на хуторе) одна-одинешенька, не имея никого или никаких ей прислуживающих лиц? А кто охранял дома зимою, когда никто из «господ» не жил? Кто выращивал к приезду Ульяновых и Веретенниковых цветы и устраивал клумбы? Веретенников вскользь, как анекдот, упоминает, что девять уток на пруду, приняв их за диких, подстрелил однажды один из его двоюродных братьев. Значит, в имении были домашние птицы и кто-то за ними ухаживал. Наверное, были коровы или корова, иначе не была бы понятна фраза Ленина в 1904 г. в споре с Ольминским: «В имении деда не я доил коров»[98]. Наверное, были лошади. Не на чужих же лошадях «дядя Ефим» или «молодой парень Роман» отправлялись в Казань, чтобы доставить в имение Ульяновых и Веретенниковых. Предположение, что лошади были наемными, ямщицкими, – маловероятно. Его трудно согласовать с тем, что пишет все тот же Веретенников. Он говорит, что Саша Ульянов, любивший бродить по окрестностям, нашел в десяти километрах от Кокушкина очень красивые места на реке Мёша – притоке Камы. Его рассказ о них «так всех заинтересовал, что решили съездить туда и не раскаялись. Впоследствии мы много раз ездили на Мёшу, даже отвезли туда лодку»[99]. Нельзя думать, что для этой барской прихоти, многократных поездок и перевозки на Мёшу лодки (такая перевозка не так уж проста!) владельцы Кокушкина прибегали летом, т. е. в пору сельскохозяйственных работ, к наему в деревне лошадей. Лошади, очевидно, были в имении.

Лишь ухватываясь за вскользь брошенные слова, лишь подбирая буквально зернышко к зернышку, можно составить себе хотя бы приблизительное представление о том, что было, что находилось в имении. Например, очень многоговорящее слово бросила однажды Анна Ильинична. Так как она была выслана из Петербурга и ей было полицией приказано не отлучаться из Кокушкина, полицейский пристав, приехавший проверить, выполняет ли она предписание, о том ей напомнил. Насмехаясь над ним, Анна Ильинична спросила: «Значит, и в рощу за гумно мне пройти нельзя?» Из этих слов мы узнаем, что в имении Кокушкино было гумно. Но что такое гумно? Чтобы нас не упрекали в неверной интерпретации этого термина, обратимся к словарям русского языка. Словаря Даля у нас нет, но вот два словаря, изданные уже в советское время, – один под редакцией проф. Ушакова (1935 г.), другой – Ожегова (1952). Оба – ибо здесь не о чем и спорить – одинаково указывают, что гумно – это площадка для молотьбы хлеба, ток. В некоторых губерниях в понятие гумна входят амбары для хранения обмолоченного зерна. Если в Кокушкине было гумно, значит, что-то (пшеница или рожь, овес или просо) на нем молотилось и там же хранилось. Пусть гумно было маленьким и захудалым – оно все-таки было, являлось частью, присущей всем имениям, ведущим какое-то сельское хозяйство. Зачем тогда лгать, что Кокушкино только «домик» в деревне или без земли и без всякого хозяйства хуторок?

Это, производящее отвратительное впечатление скрытничание делается для того, чтобы советский читатель не знал и не смел думать, что Ленин – Владимир Ульянов – при очень больших удобствах жил в имении, где он и съезжавшиеся туда его двоюродные братья и сестры (Веретенниковы, Залежские, Ардашевы) обслуживались как все помещичьи дети – дядями Ефимами и парнями Романами. Веретенников, брошюрка которого о «Володе Ульянове»[100] издана в количестве нескольких сот тысяч экземпляров, и вслед за ним Ковнатор буквально изощряются в уверениях, что летнее Эльдорадо Ленина было только негодным, жалким уголком.

«В Кокушкине все было ветхо: в большом доме печи испорчены, не топились, крыша протекала, биллиард был с войлочными бортами (что это значит?), лодка дырявая, купальня тонула, мостки к ней провалились. Не было средств поддерживать все в порядке».

Все в мире стареет и ветшает. «Большой» дом, купленный Бланком в 1845—6 годах[101], за сорок лет, разумеется, должен был обветшать. И все-таки нельзя же до смешного преувеличивать ветхость и негодность всего находившегося в Кокушкине. Начать с того, что лодок в то время, о котором говорит Веретенников, было три – одна большая, на пятнадцать человек, та действительно протекала. По-видимому, катанья на ней, совершавшиеся когда-то при Бланке многолюдным обществом, уже не практиковались, и ее не поправляли. Это дети превратили ее в «рукоход». Кроме нее, было еще две лодки – одна «душегубка», легкая лодочка, постоянно находившаяся в распоряжении Саши Ульянова, и другая, конечно, не дырявая. Если бы она была дырявой, ее не отвозили бы на Мёшу, чтобы там на ней кататься.

Отвести нужно и указание на протекающую крышу дома и прогнивший мосток к купальне. Не всегда же крыша протекала, а замена негодного мостка несколькими новыми досками вызвала бы крохотный расход, неизмеримо меньший, чем описанное Веретенниковым восстановление большой, в четыре метра вышиной, плотины на пруду, однажды прорванной потоком непрерывного дождя. Странно и замечание об испорченных печах. При ничтожной оплате труда в 80‐х годах их починка не разорила бы владельцев Кокушкина. Сделать же ее было тем более легко, что печник Карней из деревни Черемышево, а о нем в ее воспоминаниях с большой симпатией упоминает А.И. Ульянова, часто приходил в Кокушкино. Да, наконец, не всюду были испорчены печи. Они все-таки были в порядке во флигеле, где с начала декабря 1887 г. по осень 1888 г. жил сначала с одной сестрой, а потом со всей семьей высланный из Казани Владимир Ульянов. Словом, в описании официальных биографов мы имеем сознательное, так сказать, «идеологическое» сгущение дефектов Кокушкина. Партийная идеология к тому обязывает. Факты ей противоречат. Она отвечает по Гегелю: «Тем хуже для фактов».

За исключением, кажется, одного только Саши Ульянова, вечно погруженного в естественные науки, составлявшего в Кокушкине замечательные коллекции, препарировавшего лягушек, изучавшего, сидя в лодке на Ушне, жизнь червей и всяких букашек, другие летние жители Кокушкина ничем серьезным не занимались. По глубокому убеждению Володи Ульянова (это было потом и убеждением Ленина), лето должно быть временем только удовольствий и полнейшего отдыха. «Володя всецело отдавался отдыху и играм». Ни в одну книгу летом он не заглядывал. Но он очень любил со своими сверстниками и двоюродными братьями говорить о ранее прочитанных книгах. Среди прочитанных авторов у него всегда на первом месте был Тургенев, которого, по словам А.И. Ульяновой, он мог в Симбирске «читать и перечитывать несколько раз». Когда дети попали первый раз в «живописное место» у реки Мёши и кто-то из них воскликнул: «Совсем как Бежин луг у Тургенева», Володя Ульянов немедленно внес поправку: знаток Тургенева, он точно знал, что картина «Бежина луга» другая. Одному из своих двоюродных братьев он настойчиво советовал обратить внимание на Давыда в рассказе Тургенева «Часы». А позднее, когда дети превратились в подростков и начали уже интересоваться вопросами любви, Владимир Ульянов им авторитетно разъяснял, что «святость любви» нужно понимать как тургеневский Колосов[102]. В Кокушкине, ему было тогда лет тринадцать, он любил экзаменовать знание Тургенева своими двоюродными братьями. Николая Веретенникова он строго спрашивал:

Река Мёша ранней весной. Современный вид

– «Дым» Тургенева читал?

– Да.

Но Володя ясно слышит неправду и потому задает коварный вопрос:

– А повесть «Литвинов» читал?

Я скромно уклонился от вторичной лжи: нет, не читал.

– Ну, вот и соврал, что «Дым» читал. Если бы читал, то знал бы, что Литвинов – герой романа «Дым». Никакой повести «Литвинов» Тургенев не писал.

В годы гимназии Владимир Ульянов из сочинений Тургенева больше всего любил «Дворянское гнездо». (Так он ответил в 1904 г. на вопрос пишущего эти строки.) Но что могло ему нравиться в этом романе? Вспомним его содержание. Лаврецкий любит Лизу Калитину, и она любит его, но роман кончается ее уходом в монастырь. Жена Лаврецкого, его бросившая и обманывавшая, о которой было оповещено, что она умерла, оказывается живой, а Лиза воспитывалась в таких понятиях, при которых любовь к женатому человеку есть тяжкое преступление. Чтобы замолить свой грех, она и поступает[103] в монастырь. Лаврецкий мог бы развестись с женой и жениться на Лизе. Понятия Лизы это запрещают. «Ах, Лиза, как бы мы могли быть счастливы». «Счастье, – отвечает она, – зависит не от нас, а от Бога». Лаврецкий бессилен побороть это отмеченное роком мировоззрение. Жизнь обоих разбита.

Здесь как будто ничто не должно бы нравиться юному Ленину. И, конечно уж, не религиозность Лизы. В 16 лет он перестал или переставал верить в Бога, а несколькими годами позднее превратился в воинственного атеиста. В Симбирске и Кокушкине ему нравились Давыд и Колосов в рассказах Тургенева, а фигура Лаврецкого никак не могла ему импонировать. Почему же, повторяем, он считал «Дворянское гнездо» одним из самых любимых им произведений? Загадка! (В 1904 г. мы могли спросить об этом Ленина и не сделали. Впрочем, о своем отношении к «Дворянскому гнезду» Ленин бросил тогда мимоходом лишь несколько слов, и по всему было видно, что входить в какое-либо объяснение по этому вопросу он не хотел.) Попробуем загадку разгадать.

Тургенев принадлежит к числу художников, сумевших передать в глазах уроженцев России особую прелесть великорусской природы, весьма скромной и яркими красками не блещущей. А среди этой природы жил, дышал и ее по-своему очень любил Владимир Ульянов. Огромная ошибка, а ее делают многие, почти все, считать Ленина чугунным обрубком, производителем только политических резолюций, совершенно равнодушным, нечувствительным к красотам природы. Он любил и поля, и луга, и реки, и горы, и море, и океан. Меньше всего о том можно догадаться по его деревянным, невероятно грубым строкам, которые он изредка посвящал искусству и литературе. Еще меньше о том можно судить по тому, что он говорил о своем ощущении природы, во-первых, потому, что язык этого человека был неуклюж и очень беден, а во-вторых, чувствования свои он не только не любил, а даже конфузился обнаруживать. Тем не менее любовь к природе, восхищение ею, помимо его воли, сказываются даже в коряво написанных письмах к матери. В 1895 г., впервые попав в Швейцарию, он писал ей: «Природа здесь роскошная… начались Альпы, пошли озера… нельзя оторваться от окон вагона» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 8). В 1903 г. он пишет ей из Лондона о наслаждении вырваться «из большого города и целый день провести «ins Grüne»[104]. «…Воздух нас всех опьянял, точно детей, и я потом отлеживался, как от сибирской охоты» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 231). С улицы Marie Rose, где он жил в Париже, Ленин весною часто выезжал на велосипеде за город привезти из леса зелень и цветы, досыта налюбоваться цветущими абрикосами, персиками, яблонями, вишнями…

Недавно ездил в лес Верьер, писал он матери в марте 1912 г., «привез оттуда распустившиеся вербы. Сегодня опять был там с Надей, – есть уже вишни в цвету» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 322 (подчеркнуто Н.В.)). В лесах Верьер и Медон («гуляли по Медонскому лесу, – писал он сестре, – чудесно!»), где весною земля часто покрывается сиреневым ковром лесных гиацинтов, Ленин из них делал букеты. Один из них подносил Елизавете Васильевне, с ними жившей матери Крупской, другой водружался на его письменном столе. В апреле того же года он снова пишет матери о весне: «На днях ездил опять на велосипеде в лес – все плодовые деревья в садах стоят в белом цвету, как “молоком облитые”, аромат чудный, прелесть, что за весна!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 322 (подчеркнуто Н.В.))

Выражение «молоком облитые» в письме Ленина стоит в кавычках. Оно взято им из стихотворения Некрасова «Зеленый шум», выученного наизусть еще на школьной скамье. Тургенев при описании природы часто пользовался помещичьими усадьбами. Пред глазами его читателей появлялись дома с фронтонами и колоннами, сады, аллеи, клумбы, беседки, оранжереи, луга, леса, поля. Но Ленин сам был «в некотором роде помещичье дитя». То, что описывал Тургенев, он видел с детских лет. В Симбирске, в доме родителей с его зеленым двором, колодцем, садом с вязами и тополями, клумбами цветов, беседкой под вишнями, рядами малины, смородины, крыжовника, он сам находился в обстановке небольшой усадьбы.

В «Дворянском гнезде» Лаврецкий, едучи по проселочной дороге в имение Васильевское, глядел на пробегавшие веером загоны полей[105], мелькавшие березы и ракиты, межи, заросшие полынью и полевой рябиной, длинные холмы, оврага с приземистыми дубовыми кустами. Свежая степная глушь и зелень, эта давно им не виданная русская картина, навевала на его душу «сладкие чувства», сжимала его грудь «каким-то приятным давлением». Не такую ли картину видел и не схожие ли «сладкие чувства» испытывал и Владимир Ульянов, ребенком, а позднее подростком едучи из Казани по проселочной дороге в Кокушкино на летние каникулы? Не потому ли ему и нравилось «Дворянское гнездо»? Его двоюродный брат рассказывает, как нетерпеливо ожидали они прибытия в Казань экипажей из Кокушкина.

«Еще накануне отъезда, бывало, бежишь во двор посмотреть, тут ли ямщик, а потом вертишься возле лошадей, сгорая от нетерпения. Даже то, что из Казани надо было ехать сорок километров по плохой грунтовой дороге, нравилось нам. Поездка в деревню переносила в другой мир, далекий от обыденной жизни и надоевшего за зиму города».

Когда ехали в Кокушкино, Володе Ульянову всегда хотелось усесться на козлах с кучером – «дядей» Ефимом или Романом. За всякие рассказы и прибаутки они считали его большим «забавником». «С ним, – говорил кучер Роман, – не заметишь, как доедешь и на ленивых лошадях».

Лаврецкий Тургенева, приехав в Васильевское, осмотрел старый дом и вышел в сад. «Он оканчивался небольшим светлым прудом с каймой из высокого красноватого тростника». «Он весь зарос бурьяном, лопухами, крыжовником и малиной, в нем много было тени». Лаврецкий «остался им доволен».

Всем оставался доволен и Владимир Ульянов, приезжая в Кокушкино. Детям Ульяновых и Веретенниковых «казалось, что ничего красивее Кокушкина нет. Если кто-либо видел новые места, мы спрашивали: ведь хуже Кокушкина?» Цветы на клумбах, наполняя воздух ароматом, окружали старый дом. Пруд за домом, «как зеркало в зеленой раме берегов, блестел под солнцем». «Задавали концерты лягушки», а «в саду и на деревьях по берегу реки заливались соловьи». Недалеко от дома (Веретенников почему-то пишет «в овраге») росли кусты малины, крыжовника и смородины вперемежку с бурьяном и крапивой. Дети летом приходили сюда, по выражению Володи Ульянова, «пастись» – есть ягоды, заедая их хлебом. Очень, очень многое, что Ленин читал у Тургенева, ему прямо напоминало Кокушкино. Не за это ли созвучие впечатлений, образов, картин и связанных с ними эмоций он и любил «Дворянское гнездо»?

В Васильевском Лаврецкого было «много старых лип, которые поражали своею громадностью». Но в редком описании Тургенева не присутствует липа. Под сенью лип, замечает он в романе «Накануне», – «прохладно и спокойно, мухи и пчелы, залетая в их тень, жужжат тише». В имении Ласунской (роман «Рудин») – «сад доходил до самой реки, в нем было много старых липовых аллей, золотисто-темных и душистых, с изумрудными просветами по концам». В том же романе в имении Волынцева дом «приветливо выглядывал из густой зелени старинных лип и клена». В имении Сипягина (роман «Новь») «прямо напротив дома возвышались большим четырехугольником липовые аллеи». «Прекрасное дерево старая липа», – говорит в «Записках охотника» Тургенев. С давних пор липа, как и береза, в русской поэзии. «Прохладу лип и кленов шумный кров» воспевал еще Пушкин. Ленина не нужно было убеждать, что липа – прекрасное дерево. «Это – сказал он, – мое самое, самое любимое дерево». По поводу лип Ленин однажды вступил (в 1904 г.) в горячий спор с М.С. Ольминским, укоризненно доказывавшим, что так как в старину в липовых аллеях помещики драли розгами крепостных крестьян, эти аллеи для истинного революционера прекрасными почитаться не должны. Они прекрасны лишь в глазах тех, кто сохранил «реакционную душу помещичьего дитяти».

«В таком случае извольте обратить внимание на меня, – с явным раздражением воскликнул Ленин. – Я тоже живал в усадьбе, принадлежавшей моему деду. В некотором роде я тоже помещичье дитя. С тех пор прошло много лет, а я все еще не забыл приятных сторон жизни в этом имении, не забыл ни лип его, ни клумб. Должен ли я поэтому понять, что недостоин носить звание революционера?»

Кокушкино и его липы Ленин действительно должен был хорошо помнить. Как в тургеневских усадьбах, там «у крутой тропинки, сбегавшей к пруду, росли старые липы, посаженные в кружок и образовывавшие беседку». Вечером под их сень часто прибегал маленький Ленин. В это время любили играть в загадки, игру, в которой принимал участие и стар и мал. На кого выпадала очередь отгадывать шараду, вещь, стихи по отдельным словам или намекам, должен был удалиться под липы, пока для него не будет придумана посложнее загадка. На детском жаргоне уход под липы назывался «отправкой в уезд». Веретенников уверяет, что Володя Ульянов «в этих играх затмевал всех, даже взрослых, отгадывая шараду или стихи с первых же слов». Se non è vero è bene trovato[106].

Конечно, нельзя претендовать на полную разгадку, почему Владимир Ульянов любил «Дворянское гнездо». Но все-таки особенно непонятного, необъяснимого, на наш взгляд, здесь нет. Ведь речь идет не о Ленине с лысым черепом, а о невысоком коренастом мальчике и подростке со светлыми, вьющимися, необыкновенно мягкими волосами, который, не переставая грызть подсолнухи, любил читать и перечитывать Тургенева. С «Дворянским гнездом» у него, несомненно, связывался целый ряд приятных образов, ассоциаций, напоминаний. За «Дворянским гнездом» в Васильевском пред ним вставало «дворянское гнездо» Кокушкино, его старый дом, клумбы с резедой и левкоем, речка Ушня и речка Мёша, «отправка в уезд» под старые липы. Не «Месяц в деревне»[107], а несколько месяцев летних наслаждений, беззаботной, веселой, счастливой жизни. Роман Тургенева напоминал ему минувшее удовольствие и в то же время, так как в Кокушкино уезжали каждое лето, давал, создавал предчувствие будущих удовольствий. Думаем, что именно за это и только за это он и любил «Дворянское гнездо».

Покинув Кокушкино, Ленин не переставал им интересоваться. Девять лет после последнего в нем пребывания он запрашивал о нем из ссылки в Сибири, из села Шушенского. Незадолго до этого умерла Веретенникова, сестра его матери, распоряжавшаяся имением. По-видимому, очень плохо ею управляемое Кокушкино совсем развалилось. На имении оказались какие-то долги, грозившие ему быть проданным с молотка. Ленин, узнав об этом, писал (15 июня 1897 г.) своей сестре Анне: «Для меня было новостью, что Кокушкино назначено уже в продажу и что Митя (Дмитрий Ильич – брат Ленина. – Н.В.) уехал в Казань по этому делу. Что же, дана ему доверенность на то, чтобы оставить имение за собой? Напишите, как вырешится это дело».

Портрет И.С. Тургенева в костюме охотника. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

Ленин прибавлял: «С одной стороны, хорошо как будто, что оно окончится, наконец, раз навсегда, с другой стороны, “конец” все-таки самый неприятный, хлопотливый и, по всей вероятности, убыточный» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 45).

Цитируемое письмо, помещенное в «Письмах к родным» Ленина, сопровождается темным невразумительным примечанием, что «доли» в Кокушкине матери Ленина и ее сестры оценивались по «3 тысячи рублей (sic!) по довоенным ценам», и «самый неприятный конец, о котором пишет Ленин, был бы тот, если обе доли с долгами остались за матерью». Темь и обязательные неясности, как всегда, появляются, когда заходит вопрос о денежных и имущественных делах Ульяновых. Указание на «доли» в имении упомянутых двух сестер непонятно. Можно думать, что, кроме их «долей», были или появились «доли» других сестер матери Ленина или еще каких-то лиц, но что это за лица? О Кокушкине идет большая переписка, однако то, что пишут Ленину его родные, – скрыто, это, очевидно, секрет. Знаем лишь следующее письмо Ленина к матери, от 19 июля 1897 г.: «Письмо твое с изложением кокушкинского дела я получил и уже ответил на него. Вчера получил также первое письмо от Мити, где он тоже описывает свою поездку в Казань» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 47).

Имение не было тогда продано. Ульяновы не перестали быть его владельцами или совладельцами, так как через год в письме Ленина из того же Шушенского, от 7 февраля 1898 г., находим следующие строки: «…вы, вероятно, с Митей направитесь на лето в Кокушкино?» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 72).

Брат Ленина в это время был арестован. Ленин не знал, когда его освободят и будет ли брат иметь право после выпуска из тюрьмы свободно передвигаться. Поэтому, обращаясь к матери (письмо 8 марта 1898 г.), он спрашивал: «Что думаете о лете? Пустят ли Митю в Кокушкино? Думаете ли там пробыть или нет?» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 85).

После этого письма в напечатанной переписке Ленина в сообщениях и воспоминаниях его родных – ни малейшего указания на судьбу казанского имения. Никто из Ульяновых в нем больше не живет. Что с ним сталось, кто стал его новым владельцем – ничего о том не знаем. Ныне в деревне Кокушкино, как всюду, есть колхоз; она переименована в Ленино, что умнее и уместнее грубо некультурного переименования города Петра Великого в Ленинград. Забегая вперед, скажу, что с Кокушкином, этим уголком татарского края, у Ленина связываются не только приятные воспоминания о летних удовольствиях. Здесь летом 1887 г. Ленин, по его словам, был «глубоко перепахан» романом «Что делать?» Чернышевского, а в 1888 г., можно сказать, «дополнительно перепахан и запахан» другими сочинениями этого революционера.

С тем, что в Кокушкине получил от Чернышевского юноша Владимир Ульянов, он и вступил на путь революции. Революционное крещение Ленина произошло в Кокушкине.

Осенью 1888 г. так называемая ссылка Ленина окончилась, и вся семья Ульяновых из Кокушкина переехала в Казань. Они поселились в двухэтажном доме во владении Орлова на Первой Горе за Арским полем. Здесь ныне музей, посвященный Ленину, а Первая Гора называется улицей Ленина. В нижнем этаже дома В. Ульянов, чтобы ему никто не мешал читать и работать, выбрал себе изолированную комнату. После того как Министерство народного просвещения ответило отказом на прошение об обратном приеме в университет, ему нужно было окончательно расстаться с форменной студенческой одеждой, заказанной год назад и носимой в Кокушкине. На нем теперь штатский костюм, рубашка с мягким воротником, повязанным по тогдашней моде «шнурком с кисточкой». Об этой мелочи упоминает его двоюродный брат. Кроме него, кажется, никто и никогда не говорил об одежде Ленина, а хотя бы мимоходом об этом стоит сказать несколько слов. В отличие от подавляющего большинства революционной интеллигенции (особенно народнического толка), относившейся с небрежностью к своему костюму, одежда Ленина – этого бурного человека – всегда была в полном порядке. Он не носил никогда ничего дорогого, но все у него было чисто и на месте. Никогда пятен на пиджаке, признаков бахромы на брюках. Будучи в эмиграции, небольшие поправки в костюме он производил собственноручно, искусно действуя иголкой. Плохо держащуюся пуговицу на пиджаке немедленно укреплял. Его двоюродный брат говорит, что «поразительная аккуратность», отличавшая Ленина в раннем возрасте («никогда разбросанных или растрепанных книг»), с «возрастом выступала еще более подчеркнуто». Сестра Маняша, школьным занятиям которой помогал Ленин, однажды подала ему тетрадь, плохо сшитую черными нитками. Это ему не понравилось, и, взяв белую нитку, он немедленно перешил тетрадь.

После Кокушкина, где все время отдавалось чтению, В. Ульянов в Казани ищет развлечений. Он посещает шахматный клуб, заводит путем переписки игру с иногородними шахматистами. Десятью годами позднее таким же способом он будет играть в шахматы с некоторыми своими товарищами по ссылке в Сибири. Игра тогда настолько увлечет и заполнит его мозг, что шахматные комбинации будут приходить к нему во сне. Крупская передает, что он вскрикивал во сне – «если он конем пойдет сюда, то я турою туда». Посещал В. Ульянов и цирк. Его очень интересуют атлетические номера. Возможно, что он находится еще под впечатлением от образа Рахметова – главного героя «Что делать?» Чернышевского, человека «особой породы», считавшего, что настоящий революционер, помимо духовной силы, должен обладать огромной физической силой и выносливостью. Интерес к цирку у В. Ульянова скоро падает: гири атлетов дутые, фальшивые, их номера не имеют настоящей спортивной ценности. Бывает Ульянов и в театре. В те времена антрепренер (Борадай) держал в первой половине сезона оперу в Казани, а драму в Саратове. Во второй половине сезона опера переезжала в Саратов, а драма – на ее место в Казань. Антреприза славилась голосами оперных певцов и хорошими драматическими артистами. О некоторых певцах, например, о превосходном теноре Закржевском, Ленин вспоминал в эмиграции. Он писал матери (17/I 1901 г.)[108] из Мюнхена: «Был на днях в опере, слушал с великим наслаждением «Жидовку». Я слышал ее раз в Казани, когда пел Закржевский, лет, должно быть, 13 тому назад, но некоторые мотивы остались в памяти». Тому надо охотно верить: музыкальный слух и память у Ленина были превосходными. Но нужно тут же добавить, что позднее, когда он жил уже в Кремле, у Ленина произошла сильная потеря памяти вообще и полное исчезновение памяти музыкальной.

Художнику Н. Альтману, лепившему в мае 1920 г. скульптурный портрет Ленина, он сказал: «Я могу двадцать раз слышать одну и ту же мелодию и не запомнить»[109]. Раньше такой фразы нельзя было от него услышать.

«Рассеянная» жизнь Ленина в Казани продолжалась недолго. Его тянуло к «новым людям». Кажется, ранее других происходит знакомство его с «народоволкой» Четверговой. Он разделяет ее восхищение героической борьбой «Народной воли», ее взгляд на необходимость террора, он сходится с нею в преклонении пред Чернышевским[110]. «Я не знаю другого человека, с которым было бы столь приятно и поучительно, как с Четверговой, беседовать о Чернышевском». «Приятные беседы» не забыты им и двенадцать лет спустя: узнав, что Четвергова живет в Уфе, Ленин в 1900 г., возвращаясь из ссылки, проездом через город, почел своим долгом ее навестить, хотя был в Уфе всего два дня.

«Владимир Ильич, – писала в своих воспоминаниях Крупская, – в первый же день пошел к ней, и какая-то особенная мягкость была у него в голосе и лице, когда он разговаривал с ней. Когда потом я читала то, что он писал в заключении в “Что делать?”, я вспоминаю это посещение». Многие молодые руководители рабочего движения, писал Владимир Ильич, «начинали революционно мыслить, как народовольцы. Почти все в ранней юности восторженно преклонялись пред героями террора. Отказ от обаятельного впечатления этой геройской традиции стоил борьбы, сопровождался разрывом с людьми, которые во что бы то ни стало хотели остаться верными “Народной воле” и которых молодые социал-демократы высоко уважали». Этот абзац – кусок биографии Владимира Ильича[111].

Возможно, что при посредстве Четверговой произошло знакомство Ленина с другими лицами из революционно настроенной среды. В январе 1889 г. в руки Ленина попадает некая тетрадь (о ней в своем месте нам предстоит много говорить), а вслед за нею – первый том «Капитала», изданный в русском переводе в 1872 г., и, немного позднее, «Наши разногласия» Плеханова. Так, в комнате со старорусской лежанкой, на Первой Горе, вблизи татарской Казани, где «по вечерам с высоких минаретов звали в мечети странные голоса муэдзинов»[112],[113], и произошла, со всеми ее неисчислимыми историческими последствиями, встреча Ульянова-Ленина с марксизмом. Оставляя развлечения, все забывая, он снова погружается в чтение. «Перепаханный» Чернышевским, уже ставший революционером, Ульянов начинает свое превращение в ортодоксального марксиста.

Почти одновременно с Ульяновым в той же Казани жил другой молодой человек, его воспоминания много лет спустя (в 1915 г.) позволят расшифровать одну загадку, относящуюся к обстановке знакомства Ульянова с марксизмом. У этого молодого человека такая же, как у Ульянова, если только не больше, страстная тяга к книге и чтению. Ему «нужны были только книги, все остальное не имело значения в его глазах». Вл. Ульянову не нужно было думать о куске хлеба. Он не знал нужды. Он мог с полным удобством предаваться чтению в своей изолированной комнате. Желая иметь не для прочтения, а в собственность первый том «Капитала», книгу, в 1889 г. уже ставшую редкостью, В. Ульянов не остановился пред затратой 15 рублей, а это – сумма в то время громадная[114]. Другой молодой человек мог читать только урывками. С десяти лет он принужден был работать. В Казани он работал в хлебопекарне Семенова, потом Деренкова. Его рабочий день длинен и очень тяжел. Пятипудовые мешки с мукой таскать совсем нелегко, а замесить руками пятнадцать – двадцать пудов «не игрушка». «Работал от шести часов вечера почти до полудня, днем я спал и мог читать только между работой».

Наш пекарь тоже, даже раньше Ульянова, познакомился с разными людьми, обсуждающими социальные вопросы и мечтающими о революции. В обществе четырех юношей, тайно собиравшихся в сыром подвале грязного дома, где по стенам ползали мокрицы, он слушал чтение политической экономии Милля в переводе и с примечаниями Чернышевского[115]. Он признавался, что слушал «с великим напряжением и скукой», однако ознакомиться с примечаниями Чернышевского было обязанностью всякой «критически мыслящей личности», желающей возвыситься над социальной средой и ее пороками[116]. Он тоже уже прочитал, опять-таки без большого восторга, «Что делать?» Чернышевского, «Исторические письма» Миртова-Лаврова[117], статьи Писарева и многое другое. Этого ему мало. Проклятый вопрос о смысле жизни преследует пекаря. В том, что он читал, он не нашел на него ответа. Измятый жизнью, тяжелым трудом, «изувеченный непоборимой на смерть уничтожающей тоскою в сердце», он покушается на самоубийство. Вот мысль, которая, кажется, никогда, ни при каких условиях не могла бы прийти в голову В. Ульянова. Тут он решительно расходится с правилами Рахметова Чернышевского. Тот допускал самоубийство в качестве предупреждения какой-нибудь мучительной смерти, например, при пытках («колесовании») или в случае «мучительной и неизлечимой физической болезни». А именно в таком безнадежном положении находился разбитый параличом Ленин в 1923 г. Имя пекаря, о котором мы говорили, – Алексей Максимович Пешков. Через четыре года (в 1892 г.) в тифлисской газете «Кавказ»[118] под псевдонимом Максим Горький он поместил свой первый рассказ «Макар Чудра» – отправной пункт к дальнейшей карьере писателя с мировым именем. Встречи Ленина с Горьким, их переписка, сближения и расхождения составляют очень интересные куски в биографии Ленина.

А.М. Пешков (Горький) в молодости

В июне 1889 г. полиция обнаружила недалеко от Казани нелегальную типографию, организуемую Н.Е. Федосеевым. В связи с этим в городе произошли обыски и аресты. Возможно, что обыск произошел бы и у В. Ульянова, но его уже не было в Казани. За месяц до этого (3 мая) семья Ульяновых вместо переезда, как это было до сих пор, на лето в Кокушкино, уезжает в Самарскую губернию, в имение, купленное матерью Ленина около деревни Алакаевка (ныне Ленинка). Алакаевка – кусок доброго чернозема в степи в 50 верстах от Самары. Землю, мельницу и хозяйственные постройки имения М.А. Ульянова сдавала в аренду, а дом и сад оставались в распоряжении владелицы. Мать Ленина не предполагала сдавать Алакаевку в аренду. Ей представлялось, что будет гораздо выгоднее вести на земле собственное хозяйство, и этим делом должен был заняться Владимир Ильич. За функции хозяйствующего помещика и взялся будущий вождь пролетарской революции, но скоро от этого отказался. «Мать хотела, – рассказывал Ленин Крупской, – чтобы я хозяйством в деревне занимался. Я начал было, да вижу – нельзя, отношения с мужиками ненормальные становятся»[119]. В Алакаевке он предпочел жить как на даче, в хозяйство не вмешиваться, а заниматься делом для него несравнимо более приятным. В густой липовой аллее Алакаевки он устроил себе «беседку со столом и скамейкой» и в тени под липами проводил целый день за чтением. Из прочитанного, передает Мария Ильинишна, он составлял конспекты и аккуратно заносил в тетради множество выписок; в семье Ульяновых, по ее словам, хранилось с давних пор много таких тетрадей[120]. Было бы исключительно интересно и важно для установления всех элементов духовной родословной Ленина, генезиса его ранних идей отыскание и опубликование этих тетрадей. Среди них могли быть и те выписки из Чернышевского, о которых в 1904 г. Ленин говорил мне и Воровскому. Этого не произошло, и, конечно, теперь уж нет надежды, что произойдет…

В течение пяти сезонов, с мая 1889 по 1893 г., Ульяновы часть года жили в имении Алакаевка, а на осень и зиму перебирались в Самару, где снимали дом купца Рытикова на углу Почтовой и Сокольничьей улиц (они называются ныне улицами Крестьянской и Рабочей; в доме помещается библиотека имени Ленина и сохранена комната, в которой он жил). В Алакаевку обычно уезжали в начале июня и жили там до начала сентября. Исключение составляет 1889 г.: приехав в имение 3 мая, Ульяновы прожили в нем до глубокой осени – половины октября. Это было лето, когда Владимир Ульянов делал пробу управлять имением… Алакаевку позднее Ленин вспоминал не без удовольствия. Там мы «много хороших вечеров провели». Писал так сестре из-за границы в 1902 г.[121], прося ее передать поклон некоему А.А. Преображенскому, жившему в земледельческой колонии на хуторе Шариэль, недалеко от Алакаевки.

Мать Ленина, когда ему вторично было отказано в разрешении на выезд за границу для продолжения образования, не могла примириться с мыслью, что такому талантливому человеку, как ее сын, закрыт доступ в высшее учебное заведение. В мае 1890 г. она отправилась в Петербург и со свойственной ей энергией, не покидавшей ее даже в преклонные годы, добилась, что Владимиру Ульянову позволили в следующем году держать экстерном выпускные экзамены на юридическом факультете Петербургского университета. За подготовку к ним Ленин взялся немедленно, а для ориентировки, как они происходят и чего требуют профессора, осенью того же года приехал в Петербург. Осведомителем и гидом его в этом деле был В.В. Водовозов. Он держал в этом году выпускные университетские экзамены и для этого из Шенкурска, где находился в ссылке с 1887 г., получил разрешение приехать в Петербург. Водовозов был тот самый студент, у которого три года назад, перед своим арестом, Александр Ульянов взял и, мы знаем, не смог отдать «Немецко-французские ежегодники». С ним познакомила своего брата Ольга Ульянова, поступившая на Высшие женские курсы и уже год жившая в Петербурге.

Многие удивлялись, писала потом Анна Ильинична, что, будучи исключенным из университета, он (Ленин) в какой-нибудь год без всякой посторонней помощи, не сдавая никаких курсовых и полукурсовых испытаний, подготовился так хорошо, что сдал их вместе со своим курсом.

Ему помогла, добавляет она, большая трудоспособность. У Вл. Ульянова, как и у Александра и Ольги, трудоспособность была на самом деле громадная. Кроме нее, была еще превосходная память, особое умение еще с раннего возраста, с гимназической скамьи, без больших усилий схватывать «всякую учебу», запоминать то, что «требовалось», что «полагалось» знать, в том числе и то, чему он не придавал никакого значения, что не представляло для него ни малейшего интереса (так было и в гимназии с Законом Божим, математикой, физикой). Выдержать экзамен не кое-как, а блестяще толкало и самолюбие. Привыкши с детства быть окруженным восхищением родных, зная, как велика их вера в его способности, он не мог допустить, чтобы его престиж был поколеблен плохонькими или посредственными результатами экзаменов. Этого быть не может! Подготовляясь к экзаменам, он уходил утром в свой уголок в липовой аллее Алакаевки, нагруженный книгами, «с такой точностью, как будто его ожидал строгий учитель, и там, в полном уединении, проводил время до обеда, до трех часов. Никто из нас не ходил в ту аллею, чтобы не мешать ему. Кончая с учебой в утренние часы, он после обеда уходил в тот же уголок с книгой по общественным вопросам… А потом погуляет, выкупается, и после вечернего чая опять Володина голова склонена над книгой»[122].

В конце марта 1891 г. Ульянов приехал в Петербург держать экзамены. Он подал, как требовалось, сочинение по уголовному праву, и между 4 и 24 апреля успешно сдал[123] по истории русского права и государственного права, истории философии права и истории римского права. С таким же успехом прошли и осенние экзамены по уголовному, римскому, гражданскому праву, судопроизводству, праву финансовому, торговому, полицейскому, церковному и международному. Испытательная комиссия юридического факультета, чего Ульянов и добивался, присудила ему диплом первой степени. Подышав воздухом столицы, заведя знакомства с интересными для него людьми, Ульянов не испытывал ни малейшего желания возвращаться в Самару. Он хотел бы остаться в Петербурге и в то же время чувствовал, что это невозможно. Вот по какой причине. Вскоре после его весенних экзаменов заболела сестра Ольга. Владимир Ильич телеграммой вызвал мать, но, несмотря на все заботы, ей не удалось спасти дочь: 8 мая Ольга умерла от брюшного тифа. Семья горячо любила Ольгу, тем более что многими своими чертами она напоминала Александра Ульянова. По словам встречавшегося с нею Водовозова, у нее были такие же «глубоко сидящие, вдумчивые, проницательные глаза», та же «юная свежесть и одухотворенность». Смерть Оли – и горе всех, больше всего матери, жизнь и помыслы которой без остатка были отданы заботам о семье, о детях. С 1886 г. в течение только пяти лет она теряет мужа, старшего сына, дочь. Лишь очень большая воля, сознание, что она нужна семье, вывели ее из полубезумного состояния после казни Саши. Каждая смерть точно вырывала у нее кусок сердца, и ее израненная душа еще с большей силою обращалась к оставшимся детям.

Владимир Ульянов не мог этого не знать. Знал, что боль матери от смерти Оли в какой-то мере будет смягчена, если он будет с нею, а не останется в Петербурге. Поэтому, подавив (кажется, в первый раз в своей жизни!) желание, он после смерти Ольги едет с матерью в Алакаевку, а после осенних экзаменов возвращается в Самару.

В начале 1892 г., несколько месяцев спустя после получения диплома, Ленин зачислился в помощники присяжного поверенного Хардина и подал в самарский окружной суд прошение о праве ведения судебных дел. Следует ли отсюда заключить, что Ленин помышлял избрать карьеру адвоката и этим способом начать иметь заработок? О заработке, хотя в 1892 г. ему исполнилось 22 года, он не думал, зная что средства, которыми располагает его мать, дают ему возможность жить без поиска работы. Он записался в помощники к адвокату Хардину, а позднее в Петербурге к Волькенштейну, по-видимому, только для того, чтобы внешне оформить свое положение, не числиться молодым человеком без профессии, живущим на какую-то ренту. Встречавшийся с ним в Петербурге в 1893 г. «товарищ по партии» М. Сильвин заметил, что «об адвокатской работе он (Ленин) вовсе перестал думать». Ленин уже тогда отзывался о ней с усмешкой, становившейся все более и более злой. Говоря, что адвокаты «профессиональные болтуны», «прирожденные носители идей буржуазного общества», он при этом неизменно вызывал образ «Балалайкина»[124] Щедрина или, по каким-то причинам, еще более ненавистный для него образ Ворошилова из «Дыма» Тургенева[125]. Самый знаменитый адвокат – только «болтун Ворошилов с кишкой, набитой римским правом». А к этому праву и праву вообще он относился с чисто анархическим презрением. Право – лишь узда для поддержания буржуазного порядка. В 1905 г., опасаясь, как бы адвокаты, защищающие его товарищей-революционеров, не прибегли с целью повлиять на судей к аргументам, умаляющим революционную деятельность, Ленин писал Стасовой: «Лучше адвокатов бояться и не верить им, особенно, если они скажут, что они социал-демократы и члены партии…» «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 171).

Ольга Ульянова. 1887 г.

С такими взглядами на адвокатов, сказавшимися почти немедленно после окончания юридического факультета, мог ли Ульянов избрать эту профессию? Но, отбрасывая ее, о чем другом думал он тогда? Каким он представлял свой дальнейший жизненный путь? Ведь было бы странным, если бы не имел никаких планов здоровый динамичный человек в 22–23 года? Его сестра (Мария Ильинишна) на это отвечает: «Владимир Ильич целые дни проводит за книгами, отрываясь только для прогулок и для разговоров и споров с тем небольшим кружком товарищей, которые, так же как и он, подготовляли себя к революционной деятельности».

«Подготовляя себя» к революционной деятельности, его товарищи в то же время думали и были принуждены думать о какой-то профессии, какой-то работе, могущей им обеспечить заработок. Вл. Ульянов об этом совсем не думал, однако различие его положения не только в этом, а больше всего в той очень своеобразной обстановке, окружавшей Ленина в Самаре в период укрепления его революционных взглядов. Посмотрим на эту обстановку.

Веретенников рассказывает, что после смерти Ленина Анне Ильинишне и ему удалось вспомнить слова песни у колыбели младенца Володи, которыми убаюкивала его мать. Эти слова, говорит он, всем очень нравились, и в свое время в Кокушкине их декламировали и напевали. Он приводит их, и нетрудно видеть, что колыбельная песнь, в сущности, есть не что иное, как вещее предчувствие, предсказание чудесного удела, ожидающего сына Марии Александровны. Ее сын будет «вождем любимым и знаменитым», прогремит в целом мире «блеском подвигов и дел», ему «по воле рока будет дан высокий ум», «он поведает много плодоносных новых дум».

Бескорыстен, неподкупенИ с сознаньем правоты,Непоборной силой истинНад неправдой грянешь ты…

Сообщение Веретенникова нужно признать рассчитанным на очень дешевый и безвкусный эффект. Тем не менее приходится считаться с фактом, что смутное предчувствие какой-то особой судьбы, предназначенности Владимира Ульянова к чему-то очень большому, к свершению каких-то больших общественных подвигов, несомненно, жило в сознании членов его семьи. Только создаваться оно начало, конечно, не у колыбели, а гораздо позже. Возможно, что один из толчков к такому убеждению было восторженное удивление пред легкостью, с какой Владимир Ульянов одолел менее чем в год четырехгодовой курс университета.

Водовозов, приехавший в Самару в конце 1891 г. и до осени 1892 г. часто посещавший семью Ульяновых, нашел молодого Ленина, окруженным атмосферой поклонения, и фимиам домашних уже кружил его голову. Уже в эти годы семья считает его не только талантливым человеком, а «гением»[126]. Мать, не будучи революционеркой, с восхищением слушает страстные речи Владимира Ильича, хотя его «грубые выходки и резкие замечания» ее шокировали и у нее часто срывалось: «Ах, Володя, Володя, разве так можно». На него почти молятся брат Дмитрий и 13‐летняя Маняша, во всем вторя ему, повторяя вслед за ним самые отталкивающие вещи, вроде того, что не нужно оказывать помощи голодающим крестьянам, так как это лишь негодная «слащавая сентиментальность». Подобные речи, замечает Водовозов, в устах младших представителей семьи Ульяновых коробили невероятно, они совсем не увязывались с их мягким обликом.

К Владимиру, как к оракулу, прислушивается старшая сестра Анна и ее муж Елизаров, под его влиянием становящийся социал-демократом. Впрочем, все члены семьи под его влиянием обращаются в марксистскую веру и делаются социал-демократами. Иначе и быть не могло. Он как бы солнце в планетной системе Ульяновых. Все вращается вокруг него. Он идейный законодатель. То, что его интересует, делается предметом особого внимания родных, то, что он говорит, – за ним повторяют. С этого времени при взгляде на Владимира Ильича как на гениальную личность и в «предчувствии», что его ожидает большая судьба, большая общественная роль, – первейшей заботой и задачей семьи Ульяновых делается, так сказать, всяческое его «обслуживание», особенно ревностное в дальнейшие годы, во время пребывания его в Петербурге, его болезни, заключения в тюрьме, в ссылке, в эмиграции. Взоры семьи столь неуклонно обращены к Владимиру Ильичу, что позднейшая жизнь Ульяновых – если посмотреть на нее со стороны – производит странное впечатление. Все они точно не имеют собственной жизни и самостоятельного существования, а живут лишь отраженным светом от Ульянова-Ленина, мыслями о нем, неукоснительно выполняя бесчисленные заказы и поручения, которыми полны, например, письма Ленина к родным. Сидя в петербургской тюрьме, он давал сестре Анне такое количество всяких наказов, что, по ее словам, у нее «дела было больше, чем по горло». Она доставала в разных библиотеках множество нужных ему книг, ездила на свидание с указанными им лицами, тратила часы на посещение его в тюрьме, расшифровывала его письма, посылала ему тоже шифрованные рапорты о политических делах, и все же Ленин при свидании с нею в тюрьме однажды сказал: «Что же ты, собственно, делаешь здесь, в Петербурге?» «Мне оставалось лишь руками развести»[127].

Ленин с лицами, с ним несогласными, очень скоро порывал всякие личные отношения. «С “филистимлянами” я за один стол не сажусь»[128]. Эту нетерпимость Водовозов познал уже в 1892 г. После споров с ним Ульянов еле подал ему руку, а позднее, встретившись с ним в Петербурге, демонстративно показал, что не желает продолжать с ним знакомства. Полной противоположностью было отношение Ленина к родным. Оно было, по словам Анны Ильинишны, всегда «ровным» и «сердечным» с отпечатком «дружеского товарищеского внимания». В среде близких родных Ульянову не нужно было отталкиваться от инакомыслия. Уверовав уже с начала 90‐х годов в его призвание, в его судьбу, они шли за ним, послушные, как завороженные. Изредка маленькое несогласие со своим братом осмеливалась обнаруживать лишь Анна Ильинишна.

Преклонение пред 21–22‐летним Лениным проявляли в Самаре не только его близкие родные. С детских лет у шумливого и бурного Володи были способности привлекать к себе окружающих, делаться центром внимания. В Кокушкине, в играх со своими сверстниками, он «встряхивал их» (выражение его двоюродного брата), был инициатором всяких затей, умел придать играм особый интерес. В гимназии, где у него не было близких товарищей, и в старших классах он был очень замкнут, малообщителен, эта черта не проявлялась, но, очевидно, она выплывала в Самаре. Без способности быть «магнитом» необъяснимо появление около Ульянова того кружка наивных обожателей, о котором говорит Водовозов. Они словно заражались фимиамом, которым в семье дышал В. Ульянов. «Он становился и в их среде непререкаемым авторитетом, на него там молились почти так же, как в семье, хотя среди членов кружка были люди старше его по возрасту». «Огромная вера Ульянова в свою правоту сквозила из всех его речей», и она покоряла и гипнотизировала его обожателей. Все принималось без возражений. К Водовозову, державшемуся независимо, вступавшему в споры с Ульяновым, члены его кружка «относились почти враждебно». Помимо лиц вроде Шухта, Лебедевой, Коробко, Преображенского, беспрекословно и слепо следовавших за Ульяновым, не было ли около него других единомышленников, более серьезных?

Историки коммунистической партии указывают, что в 1893 г. образовался «первый самарский кружок», состоящий из тройки уже настоящих, выдержанных марксистов – Ульянова-Ленина, Скляренко и Лалаянца. Кружок будто был создан Лениным, и он им руководил, и под его влиянием Скляренко стал марксистом. Этого нельзя было сказать о Лалаянце, он уже в 1889 г. участвовал в марксистском кружке Федосеева в Казани, подвергался высылкам и лишь в начале 1893 г. прибыл в Самару, где познакомился с Лениным. Лалаянц был человек самолюбивый, и его несколько раздражало то, что партийные историографы стали писать и говорить о «первом самарском кружке», сводя его к некоторой школе, в которой учителем, «вождем» был Ленин, а Скляренко и он, Лалаянц, – только учениками. И пять лет после смерти Ленина, в статье «О моих встречах с В.И. Лениным», помещенной в 1929 г. в «Пролетарской революции», он решил внести ясность в этот вопрос. «…Должен сказать, – писал он, – что Владимир Ильич… будучи почти всецело поглощен своими занятиями», зимою и весною 1893 г. «ни в каких кружках не участвовал, никаких занятий в них не вел». «Теперь после смерти Владимира Ильича нередко говорят о «самарском кружке», имея в виду «нашу тройку», но она в обычном организационном смысле никакого кружка не представляла». Регулярных собраний не было, и «никаких систематических занятий в нем ни Владимиром Ильичем, ни кем-либо другим из нас в нем не велось. Это просто была маленькая группа очень близко сошедшихся между собою товарищей-единомышленников».

Лалаянц, конечно, прав, уничтожая искусственный и ложный образ «первого в Самаре марксистского кружка», созданного историками и биографами Ленина, но он далеко не прав, давая понять, что их «тройка» была лишь группой равных и равноправных единомышленников. Равенства-то среди них не было. Ульянов очень заметно выделялся и своим знанием марксистских сочинений, и убежденностью, и многим другим. Лалаянц признает, что в их тройке происходили «жесточайшие споры», и «почти всегда в таких случаях» победителем выходил Ленин. Он, несомненно, был магнитом и для Скляренко, и для Лалаянца. Иначе они не совершали бы в течение лета 1893 г. многократного паломничества за пятьдесят километров от Самары в Алакаевку, где в липовой аллее Ульянов читал им разбор книги В.В. «Судьбы капитализма в России», статью о книге Постникова «Южнорусское хозяйство»[129] и первые наброски, переработанные в 1894 г. в очерки «Что такое друзья народа и как они борются с социал-демократами»[130].

Такова была обстановка, окружавшая молодого Ленина в Самаре. Зная ее, нам будет гораздо понятнее эволюция его психики и путь развития его амбиций. «Перепаханный» в Кокушкине Чернышевским, юный Ульянов был охвачен страстным желанием вступить в число «новых людей», быть «цветом этих лучших людей» – творцов истории, «слово которых будет исполняться всеми». Но одно дело желание, другое – возможность его осуществить. Есть ли у него данные для роли, о которой он мечтает? В Казани он этого еще не знает. На фундаменте знаний, заложенном в Кокушкине, он только что начинает строить свой марксизм. Ни о каких выступлениях Ленина в это время не известно, и их не было. Он еще осматривается. Он еще робок. В Самаре ему дано уже убедиться, что его претензии быть «особенным» могут в значительной мере считаться обоснованными. Восхищение и преклонение пред ним близких родных («он гений») в огромной мере поднимает и укрепляет его самоуверенность. Семейная тепличная атмосфера любования, прислушивания к нему – важнейший фактор растущей у Ульянова веры в себя. Вера получает дополнительный толчок, когда, выходя из пределов семьи, он находит наивное преклонение пред ним и чужих людей. Он видит, что его речи и суждения о социальных и политических вопросах производят впечатление, их повторяют не только члены семьи, и в его подсознании крепнет убеждение, что он может и должен играть какую-то крупную роль, а не роль «адвокатишки» в Самаре. Такое убеждение передается другим.

Крайне важно отметить, что Водовозов, совсем не склонявшийся пред Ульяновым, критически к нему относившийся, смотря и слушая его, уже тогда, в 1892 г., тоже начинал думать, что «роль Ульянова будет крупной». Это он повторял и одиннадцать лет позднее (в Киеве 1903 г.), каждый раз, когда заходила речь о Ленине. Водовозова, в частности, поражала страсть, с которой Ульянов (вслед за Чернышевским) доказывал, что революционер должен для торжества своих идей безбоязненно прибегать ко всем средствам. Он постоянно настаивал на этом. «Он не допускал никаких сомнений в допустимости применения того или иного средства, если только оно вело к цели».

Уже упоминалось, что, выдержав университетские экзамены, Ленин хотел остаться в Петербурге. Пересиливая себя в угоду матери, для поддержки ее, он все же возвратился в Самару. В 1892 г. эта жертва начинает им ощущаться все более тяжело, делаться невыносимой. Он знает, что его желание в семье закон и если он захочет переехать в Петербург, мать не будет его задерживать. В то же время он превосходно отдает себе отчет, что его отсутствие будет для матери мучительным. Но ведь столь же мучительно для него и оставаться в Самаре. Она тяготит его, он не представляет себя прозябающим в этом, по его выражению, «пакостном» городе. Упадок настроения он пробовал побороть физическими упражнениями, большими путешествиями по Волге. Садясь без всяких компаньонов в лодку у Самары, он спускался вниз по Волге, огибал Жигули, следуя до конца по излучине реки, т. е. Самарской луке. У села Переволоки лодка перетаскивалась в речку Усу, текущую параллельно Волге, но в обратную сторону и впадающую в Волгу выше Самарской луки. Отсюда он возвращался в Самару. Такое путешествие, более 100 километров по воде, предпринимавшееся любителями лодочного спорта в Самаре и называемое ими «кругосветкой», не было бы особенно трудным, так как по Волге и Усе оно совершается во всех местах вниз по течению. Только у села Переволоки на берегу Волги лодку нужно было переносить или волоком тянуть свыше двух километров до реки Усы, и нам неизвестно, как эту операцию производил Ульянов. Со слов Ленина мы знаем, что он несколько раз предпринимал эту «кругосветку», без компаньонов, в одиночестве проводя на воде в лодке три-четыре дня. Подобные экзерсисы[131] все же не улучшали его настроения.

И.Х. Лалаянц

Не давая тому настоящего объяснения, Лалаянц указывает, что зимою и весною 1893 года Ленин перестал совсем показываться среди самарских интеллигентов. Он сидит и томится в своей комнате. Прочитав в начале зимы 1893 г. рассказ Чехова «Палата № 6», Ленин говорил своей сестре Анне: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6»[132]. Слова Ленина не просто передача впечатления от прочитанного рассказа. Ссылкой на рассказ Чехова он хотел пояснить свое душевное состояние в течение многих месяцев. В беспросветной Самаре он чувствует себя, как если б был заперт в палате № 6. У него такое же необоримое желание «выйти», «уйти» из Самары, как то, что охватило его при чтении рассказа. Он мучится от диспропорции между тем, что, по его мнению, он может сделать и тем, что делает или, вернее, не делает. Он живет в ощущении кануна каких-то больших революционных событий, в которых, если вырвется из Самары, ему предстоит большая роль. Большому кораблю – большое плавание. В водах Самары ему тесно и мелко. Его помыслы тянутся к Петербургу. Там он может расправить крылья. Там, как у Наполеона, его Тулон и Аркольский мост[133]. Тогдашнее тяготение Владимира Ульянова к Петербургу несколько напоминает чувства русской молодежи в конце 60‐х годов с ее жаждой жить в столице. «Издали из провинции, – писала в своих воспоминаниях В.И. Засулич, – Петербург представлялся лабораторией идей, центром жизни, движения, деятельности», и молодежь, желавшая посвятить себя революции, по выражению Чернышевского, посвятить себя «делу», но не зная, что для этого нужно «делать», рвалась в Петербург: «Там все узнаем, там все выяснится».

Весною 1893 г. брат Владимира Ильича Дмитрий должен был окончить курс Самарской гимназии, и на семейном совете было решено, что он поступит не в Казанский университет, а в Московский. Вместе с ним, покидая Самару, переедет в Москву и вся семья. Воспользовавшись этим всеобщим отъездом из Самары, Вл. Ульянов решает, что наступило время и удобный случай отказаться от «жертвы». Он заявляет, что, в связи с разными литературными и политическими планами он намерен жить в Петербурге, и так как оттуда до Москвы близко, он будет очень часто видеться с матерью. Мария Александровна понимает, что сын, любимец, уходит из-под ее крылышка, хочет на стороне начать самостоятельную жизнь, что понятно, ведь ему 24‐й год. Как бы ни была для нее тягостна эта разлука, она, конечно, соглашается: желания Володи для нее и всей семьи священны. Таким образом, двери из «самарской палаты № 6» пред Лениным были открыты, удрученное состояние исчезает, и в приподнятом настроении он проводит со всей семьей свое последнее лето на хуторе Алакаевка. Лалаянц и Скляренко, приезжая к нему, находят его бодрым, жизнерадостным, без устали работающим над своей революционной подготовкой. Одно событие несколько огорчало его. Написанную им большую статью о книге Постникова (в сущности, конспект этой книги), названную им «Новые хозяйственные веяния среди крестьянства», он сделал попытку поместить в журнале «Русская мысль». Это его первый литературный опыт, и по многим причинам он придавал ему огромное значение. Статья не была принята журналом. Это удар по больному самолюбию. Ленин и его ближние так хорошо скрыли неудачу, что о его попытке печататься в либеральном органе при его ненависти и презрении к либералам стало известно лишь недавно, много лет спустя после смерти Ленина. Этим замечанием о книге Постникова, имевшей огромное влияние на формирование существенной части взглядов Ленина, в частности на его политику, ограничиться никак нельзя. Придется остановиться на вопросе подробно, мимо него прошли все без исключения биографы Ленина[134].

Сборник рассказов А.П. Чехова «Палата № 6»

Ленин, беседуя со своими товарищами о книге Плеханова «Наши разногласия», часто подчеркивал, что наиболее ценную часть книги составляет совсем не введение к ней, а основная часть, доказывающая, что Россия вступила на путь капиталистического развития, что товарное производство появилось в деревне, что община разлагается на бедных и зажиточных, и это ведет отнюдь не к укреплению аграрного коммунизма, а к созданию внутреннего рынка для растущего капитализма. Данные, которыми оперировал Плеханов и другие, о том же писавшие, не шли дальше начала 1880 года. Более глубокое выяснение процессов, происходящих в столь важной области, как община, продолжавшей быть иконой в народническом мировоззрении, требовало более обширного знания фактов и более поздних цифр. Вл. Ульянов искал их и не находил, пока в конце 1892 г., а может быть, начала 1893 г. не набрел на объемистую (391 стр.) книгу В.Е. Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство», вышедшую в Москве в 1891 г. «Я вспрыгнул от радости», – писал Герцен, начав читать Фейербаха. Вероятно, нечто подобное было и у Ульянова при чтении книги Постникова. Эврика! Он нашел то, что искал, что ему было нужно, что замечательно дополняло и Маркса, и Плеханова, хотя Постников никакого отношения к марксизму не имел. В казенной биографии Ленина читаем: «Свои выводы, вытекавшие из глубокого и тщательного изучения русской экономики, Ленин изложил в замечательной статье «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни» (написанной весною 1893 г.), первой из его литературных работ, дошедшей до нас. В этой статье он подверг критическому разбору книгу Постникова, написанную на основе земско-статистических сведений и личных наблюдений автора».

Достаточно ознакомиться с книгой Постникова, чтобы немедленно увидеть, что «замечательная» статья юного Ленина – это только пересказ, подробный конспект указанной книги. Из нее извлечены десятки цифровых таблиц, все данные и все главные мысли в статье Ленина. В четырех местах он пытается сопроводить их критическими замечаниями в несколько строк, например упреками, что автор не пользуется марксистскими терминами, но эти замечания носят несерьезный, мальчишеский характер. Труд Постникова, бесспорно, произвел на него сильнейшее впечатление. Изложив содержание книги, тщательно переписав его в три тетрадки, он послал одну в журнал «Русская мысль», пустив другую в обращение для поучения самарской революционной интеллигенции. В своей статье-конспекте он писал: «Книга г. Постникова, представляющая из себя одно из наиболее выдающихся явлений в нашей экономической литературе… осталась почти незамеченной» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 5 (подчеркнуто Н.В.)). Неправда, что книга не была замечена. Например, Струве, разумеется, без подсказа Ульянова, называл ее «образцовой монографией». Вероятно, именно потому, что она уже была хорошо известна, редакция «Русской мысли» и отказалась поместить статью Ульянова, являвшуюся простым пересказом книги. Ульянов в 1893 г. был недостаточно сведущ, чтобы судить и награждать эпитетом «выдающийся» тот или иной труд по экономике. Гораздо показательнее и ценнее его отзывы о ней в «Развитии капитализма в России» (вышедшем в 1899 г.), написанном Лениным уже при обширном знании экономики России и статистических работ, касающихся общины. Постников, писал Ленин, «искусно собрал и тщательно обработал чрезвычайно ценные земско-статистические данные»[135]. Он далек от «стремления рассматривать крестьянский мир как нечто целое и однородное, каким он до сих пор представляется нашей городской интеллигенции». «В литературе о крестьянском разложении это сочинение должно быть поставлено на первое место, и мы считаем необходимым свести принятой нами системе собранные г. Постниковым данные, дополняя их иногда данными земских сборников» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 61 (подчеркнуто Н.В.)).

Итак, в своем главнейшем, в сущности, единственном научном экономическом труде Ленин считал необходимым свести данные, собранные Постниковым. И хотя это было совсем не в его вкусе и привычках, он открыто признал, что следует за Постниковым. Впрочем, даже без такого признания видно, что страницы работы Ленина о разложении общины и параллельном образовании в стране внутреннего рынка прямо базируются на схемах, цифрах, объяснениях труда Постникова. В чем основное содержание этого труда с великим множеством превосходно обработанных цифр? Для своего исследования Постников взял данные по трем уездам Таврической губернии, – Бердянскому, Мелитопольскому, Днепровскому, – где существовала община со всем ее бытом, общей землей и уравнительным ее распределением. Он показал, что принцип поравнения в пользовании землею, столь восхищавший славянофилов и народников, никакого фактического равенства в жизнь общины не приносит. Этот факт, как все сопутствующие ему процессы, Постников представил лучше всех исследователей русской общины. Равенство в общине нарушается прежде всего разницей в численном составе крестьянских семей. Многолюдные семьи – при разделе общинной земли – должны получать и получают больше, чем семьи с меньшим составом. Многодушие может быть и источником бедности, и источником зажиточности. У многодушных семей, например, может быть более взрослых работников. Большая посевная площадь и большее число рабочих рук позволяют им иметь больше всякого скота, и в том числе рабочего. Два эти условия, как и хозяйственное стремление использовать целиком всю производительную силу семей, позволяют им, не довольствуясь наделом, арендовать землю на стороне. С увеличением хозяйства и посевной площади в бюджете семьи относительно уменьшается расход на содержание семьи, рабочей силы и скота. Вместе с тем появляются излишки, идущие на приобретение улучшенного сельскохозяйственного инвентаря, разных машин, скота. Производительность труда благодаря этому сильно повышается. Крестьянская семья делается зажиточной. Кроме надела из общинной земли и земли арендованной, у нее появляется земля купленная. Желание этих семей расширить площадь своей земли, говорит Постников, ничего греховного в себе не заключает, так как никаких кулацких элементов в нем еще не выражается. О «кулачестве» можно говорить лишь тогда, когда, не довольствуясь силами семьи, зажиточные семьи прибегают к найму и эксплуатации рабочей силы. Ульянов, будучи недоволен словами Постникова, сопровождает их замечанием, характерным для всех его критических замечаний по адресу Постникова: «Кулацких элементов здесь действительно нет, но элементы эксплуатации, без сомнения, есть: арендуя землю в размере, далеко превышающем потребность (а где предел потребности? – Н.В.), зажиточные крестьяне отбивают у бедных землю, нужную тем на продовольствие».

Постников, разделив общинное население на группы по числу не наделенной земли, а всей имеющейся у них посевной площади (и арендованной и купленной), с замечательной ясностью показал положение многосеющих зажиточных крестьянских семей и путь, которым они к своей зажиточности пришли. С такой же ясностью он обрисовал эволюцию группы малосеющих нищающих пролетаризующихся крестьян. «Есть, – писал он, – известный минимум хозяйственной площади, ниже которого крестьянское хозяйство не может опускаться потому, что оно становится тогда невыгодным или даже невозможным. Для прокормления семьи и скота в хозяйстве нужна известная площадь; в хозяйстве, у которого нет сторонних промыслов или они очень малы, нужна еще некоторая площадь для сбыта продуктов, чтобы дать крестьянской семье денежные средства на уплату податей, обзаведение одеждой и обувью, на необходимые в хозяйстве расходы в орудиях, постройках и пр. Если размер крестьянского хозяйства опускается ниже этого минимума, оно становится невозможным. В таком случае крестьянин найдет больше выгод бросить хозяйство и стать в положение батрака».

Для своего времени и места исследования Постников считал, что крестьянская семья (6–6¹/₂ душ), сводя свой баланс, должна иметь 16–18 десятин посева, и, очевидно, группы, сеющие на двор меньше 5 десятин, существовать от сельского хозяйства не могут. Они не могут прокормить ни себя, ни скот, а лишившись его, перестают сеять. Им нужно идти в наем, уходя из деревни в город, или поступать батраком к многосеющему соседу. В падающем хозяйстве надел делается обузой, и несмотря на то что это было запрещено государственными и общинными законами, надел охотно сдавался в аренду зажиточным семьям деревни. В обследованных им уездах падающее, пролетаризирующееся, малосеющее крестьянство (мы сказали бы теперь: лишенное всякой государственной общественно-земской, кооперативной поддержки), по данным Постникова, составляло 40 % населения деревни, тогда как крепкое, стойкое, многосеющее и зажиточное крестьянство – не более 20 %.

В книге этого автора есть чрезвычайно ценный расчет, показывающий роль различных крестьянских групп на рынке и в образовании этого рынка. Он удачно разделил землю в крестьянском хозяйстве на четыре части. Первая производит пищу для крестьянской семьи и ее рабочей силы – это пищевая территория. Вторая часть – кормовая – должна давать корм скоту. Третья хозяйственная – включает землю для посева семян, усадебные земли, дороги, пруды. Четвертая часть производит зерно или растения для продажи на рынок. Постников называет ее рыночной или торговой. Только ею определяется денежный доход от крестьянского хозяйства. Предположив, что в Таврической губернии в то время это отвечало действительности, что крестьянское хозяйство занято было главным образом производством пшеницы, Постников, считаясь с ценами, путем сложных расчетов (мы, конечно, их опускаем) пришел к следующему исчислению денежных доходов разных групп. У сеющих до 5 десятин никакого денежного дохода от продажи пшеницы нет. Все, что земля приносит, проедается семьей и этой пищи ей не хватает. Денежный доход этой группы может появиться лишь от продажи ее рабочей силы, и заработок такого рода их делает покупателями товаров. У сеющих 5—10 десятин денежный доход на всю семью на весь год – только 30 рублей. Пищевых продуктов эта группа производит больше, чем предыдущая, но они в подавляющей части идут для потребления семьи. Покрыть потребность в деньгах, как бы ни была мала эта потребность, этой группе очень трудно. Иначе обстоит в группах с большими посевными площадями. Группа, сеющая от 10 до 25 десятин, имеет на двор годовой денежный доход в 191 рубль, сеющие от 25 до 50 десятин (на надельной, арендованной, купленной земле) – уже 574 рубля, а доход тех, кто сеет больше 50 десятин, достигает 1500 руб. на двор. Будучи солидными продавцами на рынке, эти группы являются и солидными покупателями всяких фабричных товаров для личного потребления и для производительного потребления (машин, искусственных удобрений, строительного материала и т. д.). Наименьшее значение в процессе создания рынка имеет среднее крестьянство, стремящееся во всем обойтись продукцией собственного хозяйства, не имеющее больших излишков для продажи, потому мало покупающее товары.

Книга В.А. Постникова «Южно-русское крестьянское хозяйство»

Вот эта схема Постникова, выраженная совсем не марксистскими терминами и чуждая марксистских формул, но убедительно подкрепленная фактами, крепчайшим образом вошла в сознание Ульянова. Упоминая Постникова, он уже пользуется его схемой в реферате «По поводу так называемого вопроса о рынках», прочитанном им осенью 1893 г. вскоре после приезда из Алакаевки в Петербург. Та же схема проглядывает в его очерке «Кто такие друзья народа»[136] (1894 г.). В «Развитии капитализма в России» – Ленин из данных Постникова делает главный аргумент против народнических экономистов В.В. (Воронцов) и Николая-она[137], доказывавших, что у русского капитализма нет опоры, нет внутреннего рынка вследствие обнищания крестьянского населения. Внутренний рынок, отвечал им Ленин, растет вследствие превращения в товар, с одной стороны, продукта торгового, предпринимательского земледелия, с другой – вследствие превращения в товар рабочей силы, продаваемой несостоятельным крестьянством (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 81–82). На аграрные отношения и процессы, происходящие в деревне, Ленин смотрел не только глазами Маркса и Энгельса, но и Постникова. То, что от последнего было получено впервые в Самаре, с течением времени так крепко врезалось в сознание Ленина и смешалось с марксистскими формулами, что совершенно стерлось представление и воспоминание, откуда оно пришло.

Тем не менее постниковская зарубка в мозгу Ленина осталась на всю жизнь и постоянно сказывалась в различных его суждениях. Когда Ленин хотел указать на разорение и нищету, создаваемую российским капитализмом, он ссылался, что минимум 40 % населения общины (по Постникову) состоят из хозяйственно-падших, несеющих, малосеющих, безлошадных, бескоровных, лишенных инвентаря крестьян. Когда в 1897 г. в эпоху своей апологетики ускоренного развития капитализма Ленин поддерживал Струве и Туган-Барановского и стоял за высокие хлебные цены, здесь тоже было влияние схемы Постникова: Ленин ведь понимал, что высокие хлебные цены укрепляют положение «кулацких», многосеющих крестьян, которые как важные продавцы и покупатели на рынке способствуют его оживлению и тем самым – ускоренному развитию капитализма. Когда в 1902 г. и в позднейшие годы Ленин сражался против социалистов-революционеров, выставивших в своей программе уравнительное распределение земли общинами, он в полном согласии с когда-то усвоенными убедительными данными Постникова называл вздором попытки эсеров уравнять в общине экономическое положение крестьян. И, наконец, когда, став правителем России, Ленин в 1918–1919 гг. повел борьбу с кулаками, в ней многое было «от Постникова», хотя сей скромный экономист-статистик перевернулся бы в гробу от ужаса, если бы мог узнать, какое практическое применение делается из его цифр и данных, осевших в сознании Ленина.

Какую политику проводил тогда Ленин? Его декретом от 11 июля 1918 г. в деревне были созданы «комитеты бедноты» из «братьев» городского пролетариата, несеющих, малосеющих, безлошадных, безинвентарных, идущих в батраки крестьян. Им предназначалось быть органом, проводящим в деревнях политику социалистического строительства. Городские капиталисты и помещики были уже разбиты, подавлены, изгнаны. Оставались лишь кулаки – последний класс капиталистического общества, и «комбеды» должны были «раскулачить» кулаков. Но кто такие кулаки? «По Постникову» – это многосеющие хозяйственные семьи, имеющие излишки хлеба, обеспеченные рабочим скотом и сельскохозяйственным инвентарем, арендующие и покупающие землю, нанимающие себе на подмогу (это еще не общее правило) батраков, играющие на рынке крупную роль. А этот рынок, на базе которого, как он доказывал, развивается капитализм, Ленин считал экономической категорией, не согласуемой с его представлением о социализме, и он его стремился уничтожить. Предполагалось, что, раскулачивая класс кулаков, превращая их из зажиточных в неимущих, комитеты бедноты тем самым уничтожат и «агентов капитализма».

Необходимо, взывал Ленин, чтобы комитеты бедноты покрыли всю Россию. Это настоящий бой за социализм! «Теснейший союз и полное слияние с деревенской беднотой; уступки и соглашения с средним крестьянином; беспощадное подавление кулаков, этих кровопийц, вампиров, грабителей народа…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 42). Объявить всех имеющих излишки хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты – врагами народа, предавать их революционному суду, приговаривать к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгнать навсегда из общины, их имущество подвергать конфискации (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 318). Мы не хотели навязывать крестьянству чуждой ему мысли о никчемности уравнительного распределения земли. Но дележка хороша только для начала. Она должна была показать, что земля отходит от помещиков и переходит к крестьянам. Этого недостаточно. Выход только в общественной обработке земли. Коммуны, артельная обработка, товарищества крестьян – вот где спасение от невыгод мелкого хозяйства. Кулаки будут всячески сопротивляться этому. Призвать всех неимущих крестьян к немедленному объединению для беспощадной борьбы с кулаками (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 179–180). «Кулаки – бешеный враг советской власти». Идем в последний решительный бой! «Слово «последний бой» означает, что (кулаки. – Н.В.) последний и самый многочисленный из эксплуататорских классов восстал против нас… Кулаки – самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры… Беспощадная война против этих кулаков! Смерть им! Ненависть и презрение к защищающим их партиям: правым эсерам, меньшевикам и теперешним левым эсерам!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 40–41. Слово «смерть» подчеркнуто Н.В.).

Так взывал, говорил, писал Ленин, направляя в 1918 г. атаку на те слои, с экономическим значением которых он так хорошо познакомился в Самаре в 1893 г. по «выдающейся» книге Постникова. От 1893 г. идет совершенно прямая идеологическая линия к 1918 г. Однако Ленин не был Сталиным. Его кулакоистребительная ражь[138] к 1920 году уже погасла. Он перестал говорить о «последнем и решительном бое» и издевался над теми, кто мечтал «национализировать» кулацкое хозяйство. Он возвратился к своему старому представлению, что мелкие буржуа, крестьяне «социалистами не являются. И строить наши социалистические планы так, как если бы они были социалистами, значит строить на песке…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 146). Ленин уже знал, что с колхозами «много наглупили» и «вопрос о колхозах не стоит как очередной». Он склонялся к тому, что «старательный крестьянин» есть центральная фигура хозяйственного подъема, и крестьянину-середняку нужно всемерно помогать поднять хозяйство «понятными ему мерами». «Ничего не ломайте, не спешите, не мудруйте, поступайте так, чтобы максимально удовлетворить среднее крестьянство». Резко изменил Ленин и отношение к тем, кого называл кулаками. Комитеты бедноты были ликвидированы. В тезисах, приготовленных для второго съезда Коминтерна 1920 г., Ленин писал:

«…Экспроприация даже крупных крестьян никоим образом не может быть непосредственной задачей победившего пролетариата, ибо для обобществления таких хозяйств нет еще налицо материальных, в частности технических, а затем социальных условий. В отдельных, вероятно, исключительных, случаях будут конфискованы те части их земельных участков, которые сдаются в мелкую аренду или являются особо необходимыми для окружающего мелкокрестьянского населения… По общему же правилу пролетарская государственная власть должна сохранять за крупными крестьянами их земли, конфискуя их лишь в случае сопротивления власти трудящихся и эксплуатируемых. Опыт российской революции, в которой борьба против крупного крестьянства усложнилась и затянулась в силу ряда особых условий, показал все же, что, получив хороший урок за малейшие попытки сопротивления, этот слой способен лояльно выполнять задания пролетарского государства…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 175–176. Подчеркнуто Н.В.).

Демонстрация колхозников в поддержку политики ликвидации кулачества как класса

Ленин, наступая бешено, с ражью, вместе с тем умел и отступать очень далеко.

Знакомство Ленина с марксизмом началось в январе 1889 г. Это я мог установить с его слов. Sub specie aeternitatis[139] не представляет интереса, как и в какой обстановке оно произошло. Важен факт, остальное не имеет значение. Наоборот, с точки зрения биографа Ленина интересны и важны даже мелкие детали этого происшествия. Бросить на него свет тем более необходимо, что по этому вопросу казенные биографы удосужились нагородить разные выдумки. Поддерживая намеченную партийную линию, в этом им помогла и старшая сестра Ленина.

Официальная теза такова. Ленин, якобы начавший читать Маркса в возрасте 15 лет, «в Казани познакомился с участниками различных нелегальных революционных кружков. Сочинения Маркса в подлиннике и в переводах, а также книги Плеханова, в особенности «Наши разногласия», читались и горячо обсуждались в этих кружках. Осенью 1888 г. Ленин начал серьезно изучать «Капитал» Маркса. Эта книга произвела на него неизгладимое впечатление». «…Он с большим жаром и воодушевлением, – писала А.И. Ульянова-Елизарова, – рассказывал мне об основах теории Маркса и тех новых горизонтах, которые она открывала… От него так и веяло бодрой верой, которая передавалась и собеседникам. Он и тогда уже умел убеждать и увлекать своим словом. И тогда не умел он, изучая что-нибудь… не делиться этим с другими, не завербовать себе сторонников. Таких сторонников, молодых людей, изучавших также марксизм и революционно настроенных, он скоро нашел себе в Казани»[140]. Тогда же Ленин вступил в один из казанских марксистских кружков, организованных Н.Е. Федосеевым. Месяцы пребывания в федосеевском кружке были заполнены упорной работой над собой, овладением теорией марксизма.

Сообщение пустое, и цветы красноречия Елизаровой, вроде ссылок на «жар», «бодрую веру», умение «увлекать своим словом», – не приносят ему содержания. О начале знакомства Ленина с марксизмом его сестра знает очень мало. Нам сообщают, что Ленин вступил в один из марксистских кружков Федосеева, и вот что странно: никогда ни Ленин, ни кто-либо другой не называли ни одной фамилии тех, кто вместе с ним участвовал в этом кружке. Да участвовал ли он в нем? Л.Б. Каменев в бытность его директором Института Ленина, видя, что в биографии Ленина в этом пункте существует пробел, какая-то неясность, задался целью в ней разобраться. После всяких справок и опросов он пришел к следующему выводу, очень осторожно высказанному в предисловии к I тому сочинений Ленина.

«В Казани Ленин сходится с революционной интеллигенцией, среди которой находились представители самых разнообразных идейно-политических группировок и течений. Рядом с осколками старого народничества и народовольчества вокруг Н.Е. Федосеева группировался тогда один из первых марксистских кружков. С членами этого марксистского кружка находился в сношении и Владимир Ильич. Литература группы «Освобождения труда»[141], в первую очередь «Наши разногласия» Плеханова, обращалась уже тогда в казанских радикальных кружках и, несомненно, стала известна Владимиру Ильичу. Неизвестно о тогдашних выступлениях Владимира Ильича. Возможно также, что Владимир Ильич и воздерживался от каких-либо выступлений до тех пор, пока не почувствовал себя теоретически достаточно вооруженным».

Каменев, и он прав, ничего не говорит о «марксистских кружках» Федосеева, а только об одном. А если существовал лишь один марксистский кружок Федосеева[142], то Ленин в нем не участвовал, так как, по словам самого Ленина, он «слышал о Федосееве в бытность мою в Казани, но лично не встречался»[143]. Он не мог бы «лично» не встречаться с Федосеевым, если бы участвовал в его кружке. Нет у Каменева и речи о том, о чем фантазирует Елизарова, будто, прочитав «Капитал», Ленин немедленно бросился «вербовать себе сторонников». Гораздо умнее предположение Каменева, что, не чувствуя себя теоретически подготовленным, Ленин от всяких выступлений воздерживался. Участвовал ли Ленин в Казани в каком-нибудь кружке? Почему бы нет? Он сам на это указывает («кружок, где я принимал участие», – писал он), но нет никаких оснований заключать, что это был именно «марксистский кружок» Федосеева. Он мог быть народническим или народовольческим, что весьма гармонировало бы с преклонением пред Чернышевским, с которым Ульянов возвратился из Кокушкина в. Казань. Версия казенных биографов о встрече Ленина с марксизмом при первой же попытке ее проверить оказывается шатающейся. Обстановка встречи остается неясной и даже загадочной. В самом деле, почему, только слыша о Федосееве и лично с ним не встречаясь, Ленин испытывал к нему такое уважение, каким он вообще редко дарил людей? Что имел в виду Ленин, заявляя, что волжская интеллигенция «в своем повороте к марксизму несомненно испытала на себе в очень… больших размерах влияние этого необыкновенно талантливого и необыкновенно преданного своему делу революционера» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 325)? Почему, приехав в 1893 г. из Алакаевки в Петербург, Ленин спешит во Владимир, где в тюрьме находился Федосеев? Он жаждал с ним встретиться, но встреча не состоялась, так как Федосеева не освободили из тюрьмы. Почему Ленин продолжает тянуться к Федосееву (сосланному в Сольвычегодск) и начинает с ним переписку, обсуждая теоретические «вопросы марксистского мировоззрения»? Все говорит за то, что Ленин крайне интересовался Федосеевым, и последний несомненно сыграл какую-то роль в приобщении Ленина к марксизму. Какую? Выясняя эту роль, придется воспользоваться указаниями лица, к свидетельству которого в этом деле никогда не прибегали. Но сначала – кто такой Федосеев?

Когда Ленин вернулся в Казань из так называемой «ссылки» в Кокушкино, Федосееву было всего 17 лет. Он родился в 1871 г., следовательно, был на год моложе Ленина. Он был сын дворянина – помещика Вятской губернии, учился в казанской гимназии, но был из нее исключен за «вредное направление мыслей», что повлекло разрыв с семьей и большие материальные лишения. Вместо того чтобы сидеть на школьной скамье, Федосеев часами сидит в библиотеках, читает, читает и наконец, с подсказом со стороны, находит, что ему нужно. «В 1888 году все настойчивее и настойчивее среди молодежи начал проявляться интерес к имени Маркса, причем в связи с разговорами о марксистском направлении начали произносить не вполне конспиративно имя Н.Е. Федосеева и очень конспиративно – имя литератора и статистика П.Н. Скворцова»[144].

Л.Б. Каменев

Скворцов – земский статистик в Казани, потом в Нижнем, Новгороде, был намного старше Федосеева, и это он толкнул его к марксизму. Сам Скворцов, став в начале 80‐х годов марксистом, в отличие от других, пришел к этому учению не под влиянием Плеханова, а киевского профессора Зибера (1844–1888 гг.), оставлявшего в тени революционные выводы Маркса, но принимавшего без всяких поправок его экономическую теорию. М. Горький, знавший Скворцова по Нижнему Новгороду, изображает его человеком не от мира сего и большим чудаком. «Аскет, он зиму и лето гулял в легком пальто, в худых башмаках, жил впроголодь и при этом еще заботился о “сокращении” потребностей, питаясь в течение нескольких недель одним сахаром, съедая его две осьмых фунта в день, не больше и не меньше». М.Г. Григорьев, тоже знавший Скворцова, указал, что его портрет нарисован Горьким совершенно ложно: «Худые башмаки и сокращение потребностей» были у Скворцова следствием не аскетизма и чудачества, а плохого заработка. Скворцов был знатоком I и II тома «Капитала» Маркса. Он знал в них чуть ли не наизусть целые страницы и мог часами составлять разные схемы, следуя за формулами, набросанными Марксом во II томе «Капитала».

У Федосеева другая натура. Он не мог довольствоваться смакованием головоломных манипуляций в идейном монастыре. Он остро сознавал, что прежнее, народническое мировоззрение треснуло и ломается, а так как без «цельного мировоззрения», по его убеждению, «жить никак нельзя», нужно скорее старое учение заменить другим, инспирируемым марксизмом. Он хочет быть его глашатаем. Знания Федосеева, а об этом все говорят, были удивительны для его возраста. И так как он умел их защищать, к нему прислушивались, с ним считались. Не будучи студентом, он оказывается в числе членов Верхне-Волжского студенческого землячества; младший по возрасту, он занимает в нем руководящее положение. Неутомимый пропагандист, он посещает кружки и собрания всех направлений. В целях обмена мнений между лицами разных убеждений он часто способствовал созыву таких собраний, откуда, вероятно, и пошла молва о каких-то, будто бы многочисленных, федосеевских кружках марксистского характера. У М. Горького в автобиографическом очерке «Мои университеты» есть страничка, живо описывающая его встречу в конце 1887 г. с Федосеевым в кружке, тайно собравшемся в полночь, чтобы слушать чтение появившейся в Казани книги Плеханова «Наши разногласия», возбуждавшей острые споры. «Вслед за ветеринаром Лавровым, писал Горький, я шагал в полночь Арским полем к месту собрания». «Молча перелезаем через забор, идем густо заросшим садом… Остановись у стены дома, тихо стучи в ставень наглухо закрытого окна, – окно открывает кто-то бородатый, за ним я вижу тьму и не слышу ни звука. “Кто?” – “От Якова”. – “Влезайте!” В кромешной тьме чувствуется присутствие многих людей, слышен шорох одежд и ног, тихий кашель, шепот. Вспыхивает спичка… я вижу у стен на полу несколько темных фигур… “Занавесьте окна, чтобы не видно было света сквозь щели ставень”. Сердитый голос громко говорит: “Какой это умник придумал собрать нас в нежилом доме?” – “Тише!” В углу зажгли маленькую лампу. Комната – пустая, без мебели, только – два ящика, на них положена доска, а на доске – как галки на заборе – сидят пятеро людей. На полу у стен еще трое и на подоконнике один, – юноша с длинным волосами, очень тонкий и бледный (Федосеев. – Н.В.). Кроме его и бородача, я знаю всех. Бородатый басом говорит, что он будет читать брошюру “Наши разногласия”, ее написал Георгий Плеханов… Во тьме на полу кто-то рычит: “Знаем!” Таинственность обстановки приятно волнует меня… Чувствую себя верующим за утренней службой во храме и вспоминаю катакомбы первых христиан. Комнату наполняет глуховатый бас, отчетливо произнося слова. “Ерунда”, – снова рычит кто-то из угла… В комнате гудят пониженные голоса, они сцепились в темный хаос горячих слов, и нельзя понять, кто что говорит. С подоконника над моей головой насмешливо и громко спрашивают: “Будет читать или нет?” Это говорит длинноволосый бледный юноша. Все замолчали, слышен только бас чтеца… Чтение длится утомительно долго, я устаю слушать… Как-то сразу, неожиданно пресекается голос чтеца, и тотчас же комната наполнилась возгласами возмущения. “Ренегат!” “Медь звенящая!” “Это – плевок в кровь, пролитую героями”. “После казни Генералова, Ульянова…” И снова с подоконника раздается голос юноши: “Господа, нельзя ли заменить ругательства серьезными выражениями по существу?”

Я не люблю споров, не умею слушать их, мне трудно следить за капризными прыжками возбужденной мысли… Юноша, наклонясь к подоконника, спрашивает меня: “Вы – Пешков, булочник? Я – Федосеев. Нам надо бы познакомиться. Собственно – здесь делать нечего, шум этот – надолго, а пользы в нем мало. Идемте?” О Федосееве я уже слышал как об организаторе очень серьезного кружка молодежи, и мне понравилось его бледное нервное лицо с глубокими глазами. Идя со мною полем, он спрашивал, есть ли у меня знакомства среди рабочих, что я читаю…»

13 июля 1889 г. жандармерия положила конец кипучей активности Федосеева. Он был арестован в селе Ключищи, в 35 километрах от Казани, где начал организовывать нелегальную типографию для печатания прокламаций. В казанской тюрьме, находясь под предварительным следствием, он провел 15 месяцев. Количество книг, которые он читает и изучает, таково, что изумляет всех, в том числе и начальника тюрьмы, заявившего, что в тюрьме среди политических заключенных он не видел до сих пор ничего подобного. Приговоренный по делу о типографии к 15 месяцам заключения, Федосеев проводит их в петербургской тюрьме – «Кресты». Освобожденный из нее в феврале 1892 г., он поселяется во Владимире, продолжает революционную деятельность, очень скоро снова арестовывается и в 1893 г. высылается на три года в Сольвычегодск Вологодской губернии[145]. При посредстве М.Г. Гопфенгауз, в качестве невесты посещавшей Федосеева в тюрьме, сначала в Петербурге, потом Владимире, Ленин входит с ним в переписку. Она касается опубликованных Михайловским в «Русском богатстве» выдержек из адресованных ему полемических писем Федосеева. Переписка идет и по другому вопросу. Для сборника «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» (вышел в 1895 г.) Ленин написал статью «Экономическое содержание народничества» (это его первая статья, появившаяся в печати). В ней ясно проглядывало убеждение о возможности для России с быстротой «перескочить» через капиталистическое развитие. С критическими замечаниями по этому поводу Струве и Потресова, вместе с ним редактировавшими сборник, Ленин мало считался. Но когда Федосеев, которому Ленин послал свою статью, резко высказался против мысли Ленина, что крушение буржуазного строя произойдет одновременно с падением самодержавия, тот все отвергнутые Федосеевым места из своей статьи выбросил. Очевидно, к Федосееву Ленин прислушивался гораздо более, чем к Потресову и Струве (см. об этом мою (Юрьевского) статью в «Социалистическом вестнике», 1954 г., № 8–9).

В 1895 году Федосеев арестовывается в третий раз и приговаривается на шесть лет в ссылку в Сибирь, в далекий Верхоленск Иркутской губ.[146] По пути в Сибирь он встречается в московской пересыльной тюрьме с группой социал-демократов (Мартов, Кржижановский, Старков, Ванеев и др.), арестованных в Петербурге вместе с Лениным. Но в то время как Ленин, благодаря средствам матери и ее хлопотам, ехал в ссылку с большим удобством за собственный счет, его товарищи по делу и Федосеев направляются туда по утомительному «этапу», как арестанты, в вагоне под конвоем. Мартов в своих воспоминаниях с большим уважением отзывается о Федосееве. «Свое долголетнее пребывание в тюрьме и ссылке Федосеев использовал для собирания материалов по истории борьбы общественных сил в момент падения крепостного права». «Обильные выписки и отрывки собственного изложения, посвященные объяснению отдельных моментов «эпохи великих реформ», с которыми нас познакомил Федосеев, свидетельствовали о солидности предпринятой им работы и обещали обогатить литературу ценным марксистским трудом. Судя по этим отрывкам, Федосеев вместе с теоретическим образованием обладал и публицистическим дарованием».

В апреле 1897 г. вагон с арестантами прибыл в Сибирь в Красноярск, где Мартов, Кржижановский, Старков и другие вышли из тюрьмы для размещения по разным селам района. Федосеев же, как направляемый дальше – в Верхоленск, за отсутствием средств не имевший возможности избежать следования «по этапу», остался временно в тюрьме. Ленин, задолго до своих арестованных товарищей прибывший в Красноярск и в ожидании указания ему места ссылки в Минусинском уезде живший весьма хорошо и свободно на частной квартире в городе, решил сделать вторую попытку увидеть Федосеева. Чтобы устроить это свидание, передает Мартов, мы пошли «на дерзкую штуку».

«…Выходя из тюрьмы, мы не забрали своих пожитков, а на следующий день явились за ними в тюремный цейхгауз с телегой, которую, кроме возчика, сопровождал Ульянов в качестве… якобы хозяина телеги. Одетая в шубу купецкая фигура Ульянова показалась часовым подходящей для извозопромышленника, и они нас пропустили. В цейхгаузе мы потребовали у надзирателя вызова Федосеева как “старосты” политиков для сдачи нашего имущества. Таким образом, пока мы извлекали и нагружали свое добро, Ульянов и Федосеев могли беседовать, к великому смущению помощника начальника тюрьмы, понявшего, что его одурачили, но не пожелавшего поднимать шума»[147].

Так в цейхгаузе Красноярской тюрьмы состоялось первое – и последнее – свидание Ленина с Федосеевым. Человек этот его действительно интересовал и к себе притягивал. Продолжая во время ссылки переписку с Федосеевым, Ленин беспокоится и даже злится, когда долго не получает от Федосеева ответа. В письме к сестре Анне от 21/XII 1897 года он сообщает: «Федосеев и Ляховский не пишут ни слова – черт их знает, что у них делается!» Через месяц (24/I 1898 г.) он снова ей жалуется: «Н.Е. Федосеев мне не пишет, не отвечает даже, хотя я писал ему два письма» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 63, 71). Сестра Анна Ильинична тоже никогда не встречалась с Федосеевым, но она много слышала о нем от брата и во время пребывания Федосеева в московской тюрьме по поручению Ленина вела с ним переписку. Заочным знакомством сестры с Федосеевым Ленин хочет воспользоваться, чтобы хотя бы через нее надавить, повлиять на Федосеева. Он просит ее, если она будет писать Федосееву, – «попенять» на него[148] за молчание, а потом прибавляет: «об «истории» в Верхо-ленске я слыхал: отвратительно! Нашелся какой-то скандалист, напавший на Николая Евграфовича (Федосеева. – Н.В.). Нет уж, лучше не желай мне товарищей в Шушу из интеллигентов!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 71).

Вокзал в Красноярске в конце XIX – начале ХХ в.

Еще несколько месяцев, и из Верхоленска от Ляховского приходит известие: Федосеев застрелился, а в Архангельске, десять тысяч километров от Верхоленска, узнав о самоубийстве Федосеева, покончила с собой его друг – Мария Гопфенгауз. Телеграмма, которую она послала, извещая, что ей разрешено ехать к нему в Верхоленск, пришла после его смерти. В лице Федосеева погиб человек, которому предстояло сыграть какую-то и, вероятно, большую роль в русской революции.

«Николай Евграфович, – писал Ленин сестре (15/VII 1898 г.), – покончил с собой выстрелом из револьвера. Оставил письмо Глебу (Кржижановскому. – Н.В.) и ему же рукописи, а мне, дескать, велел передать, что умирает «с полной, беззаветной верой в жизнь, а не от разочарования».

Не ожидал я, что он так грустно кончит» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 93). «Из Верхоленска, – продолжает Ленин в письме от 2/VIII 1898 г., – было подробное письмо от доктора (Ляховского. – Н.В.), который описывает кончину Н.Е. Федосеева… (Они собирают там средства для постановки памятника.)

Пишет доктор (Ляховский. – Н.В.), что крайне грустно повлияла на Николая Евграфовича история гнусных обвинений, поднятых против него каким-то негодяем (из политиков же) по денежным вопросам, что Николай Евграфович решил потому не брать ни от кого никаких пособий (а его решения бывали тверды), что терпел поэтому самые крайние лишения, не мог работать и, по его словам, «когда убедился, что не может работать, решил, что не будет жить» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 96–97). В следующем письме к родным Ленин сообщает: «Ляховский пишет, что на памятник Федосееву нужно 180 рублей, а собрано пока 70, просит передать это всем знакомым».

Нет никаких указаний, что Ленин внес свою лепту на памятник Федосееву. Не удивимся, если этого он не сделал. Но вот на что следует указать. Самоубийство политических ссыльных и заключенных не было в России редким явлением. Ленин обычно относился к ним очень равнодушно и холодно, а иногда открыто осуждал как проявление слабости «хлюпких людей». Ничего подобного в случае с Федосеевым. Федосеев, сказал он мне однажды, «не тургеневский Нежданов»[149]. Насколько он это мог, Ленин принял к сердце происшедшую драму. Откуда у него, чуждого сентиментальности, какое-то особенное, можно сказать, теплое чувство к Федосееву, в какой-то мере напоминающее его отношение к Чернышевскому? Почему, словно желая оттенить свое большое почтение, он в письмах к родным не называет его просто Федосеевым, а почти всегда «Николай Евграфович»? Можно в пятнадцати строках объяснить эту «тайну» Ленина, но без надлежащей ретроспективности, без привлечения к вопросу некоторого исторического, «русского» фона, такое объяснение будет слишком скомканным, измятым.

* * *

Не уходя слишком далеко, не усложняя вопрос сравнением с происходившим в других странах, укажем, что русская общественная мысль, уже с первой половины XIX века набрав немного знания, начинает томиться поисками «целостного» или, как говорили, «целого мировоззрения». Экономические вопросы, «вопросы пищеварения», по мнению Герцена, при всей их важности «составляют лишь одну сторону целого мировоззрения». Оно должно наложить свою печать на все детали «общественного устройства», проявиться «в частной жизни, около очага, в поведении, в нравственности». «Целое» мировоззрение, заявлял Чернышевский, должно «обнять всю общественную и частную жизнь», изменить «все учреждения и нравы, начиная с государственных форм и кончая семейными отношениями». Нужно «поднять» человека, указать ему смысл жизни, место в Универсуме, в обществе, его социальные обязанности, его правила поведения. «Целое» мировоззрение для согласованности во всех его частях должно быть проникнуто единым духом, большой монизирующей идеей. Отвергая мысль, что совокупность подобных задач имеет религиозный характер, может быть оформлена лишь религией, обращением к трансцендентным ценностям, пробуждающаяся революционная мысль России стремилась решить проблему «позитивно», «материалистически», делая, как однажды было иронически сказано, «своей верою безверие». В построении «целостного здания» на позитивном фундаменте отводилась огромная роль естественным наукам. Тот же Герцен, которого, при его «безверии», Белинский называл «верующим другом», настаивал: «без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи где-нибудь в душе останется монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться темной водой по всему разумению». Полсотни лет спустя то же самое, делаясь марксистом, утверждал и Мартов. «Я считаю, что естественные науки являются тем фундаментом, без которого нельзя выработать себе прочного и цельного мировоззрения».

Во все русские поиски «целого» мировоззрения врывалось (русифицируясь) влияние европейских революционных, реформаторских философских учений – Сен-Симона, Оуэна, Фурье, Луи Блана, Прудона, Гегеля, Фейербаха, Конта, Бюхнера, Молешота и т. д. Автор «Былого и дум» рассказывает, как, ища «тождества в главных теоретических убеждениях», кружок московских западников 1840‐х годов вырабатывал «целостное» мировоззрение. «Шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обогащали взгляды, и выработанное делалось достоянием всех. Ни в одной области ведения[150], ни в одной литературе, ни в одном искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь из нас и не было тотчас сообщено всем».

Много ли было этих «нас» и «всех»? Очень немного. «Новая жизнь прозябала, как трава, пытающаяся расти на губах непростывшего вулкана». Под ногой Николая I крепостная Русь спала тяжелым обломовским сном. В то время даже маленькое проявление независимой мысли в публичной лекции Грановского о средневековой истории Франции и Англии, вызвавшей овации в аудитории Московского университета, могло казаться Чаадаеву событием исторического значения. Сто лет позднее в коммунистической России таким же «историческим событием» была бы сочтена всякая публичная лекция, осмелившаяся хотя бы намекнуть на чудовищность существующего в стране строя. Положение меняется после разгрома России в Крымскую войну, смерти царя-фельдфебеля, восшествия на престол несравнимо более мягкого Александра II, освобождения крестьян, смягчения цензуры, начавшихся реформ. Лед тает, начинается оттепель. В эти годы легально существующая центральная лаборатория «целостного» революционного мировоззрения – журнал «Современник» Чернышевского, Добролюбова, Некрасова, – имел читателей, не существовавших в 40‐х годах. Чернышевский прекрасно видел, что к общественной активности, к «прозрению», подымаются «новые люди». Недаром он так интересовался, в каких районах больше всего подписчиков «Современника» и каков их социальный состав. В «Что делать?» он подчеркивает, что если среди описываемых им «новых людей» Рахметов вышел из знатного русско-татарского рода, то происхождение других весьма скромное: Лопухов – сын бедного мещанина, Кирсанов – сын писца уездного суда. Идеи, из «лаборатории» выходя наружу, спускаются вниз, в среду офицеров, студентов, учителей, семинаристов, гимназистов старших классов, разночинцев, семей мелкопоместных дворян. В низовой среде, приобщающейся к общественной жизни, стремление к «целостному» мировоззрению даже сильнее, чем наверху, в «лабораториях». Здесь особая спешка сразу получить ключ ко «всем загадкам мировоззрения», узнать, как нужно мыслить, что знать и что «делать». И это стремление получает очень упрощенное выражение.

Речь идет не о том, чтобы выработать, создать свое мировоззрение, как делали Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Лавров и другие, а получать его готовым. Получить от кого? От тех, кому доверяют. Сорт таких убеждений, говорил В.Г. Короленко, «выбирается», а не вырабатывается. Но приблизиться к тем новым людям, кому доверяют, можно, лишь освобождаясь от духовного подчинения старому мировоззрению, а в основе его охраняемая царской властью, православная религия. Чтобы помочь такому освобождению, вытеснить из души официальную религию атеизмом с помощью естествознания и философии, кружок студентов Московского университета в начале 1860‐х годов[151] переводит и печатает в подпольных типографиях «Силу и материю» Бюхнера и «Сущность христианства» Фейербаха. Параллельно происходит замещение в символике: икона заменяется портретом гражданского просветителя, человека, которому «доверяют». В «Что делать?» в комнате Лопухова вместо иконы на стене висит портрет «святого старца» (Р. Оуэна).

Как правило, предполагается, что личность, желающая вырваться из погруженной в спячку среды, подняться над нею, быть не нулем, а полезной общественной единицей, должна обязательно прочитать, усвоить некое число избранных сочинений по философии, естествознанию, социологии, экономике, истории социальных и революционных движений, художественной литературе, обеспечивающих «целое» воззрение на мир. «Поднимайтесь из ваших трущоб, друзья мои, – восклицал Чернышевский, – это не так трудно. Читайте!» «Добрые и умные люди написали много книг о том, как надобно жить на свете, чтобы всем было хорошо». Книг много, но по каждому важному предмету «капитальных сочинений» немного, их-то и нужно знать. Приобщайся к знанию, вторил позднее Лавров. «Будешь ли ты сознательным и понимающим деятелем прогресса или останешься в стороне, бездеятельным зрителем страшной массы зла – выбирай!» Подлежащие чтению произведения, написанные «добрыми» людьми, подобны Евангелию. Они просветляют душу. Изгнанная религиозность приходит в другом, замаскированном, виде. Облегчая приобретение нужного знания, его ревнители и пропагандисты набрасывали программы обязательного чтения. Считаясь с этими программами и указаниями руководящих журналов, подбирались библиотеки подпольных и легальных кружков, студенческих землячеств, оппозиционно настроенных семей.

С целью распространять книги и журналы требуемого направления, по возможности руководить чтением, Н.А. Серно-Соловьевич, очень скоро сосланный в Сибирь, организовал в Петербурге в начале 60‐х годов книжный магазин. Его начинание в течение последующих десятилетий находило постоянное подражание во многих, главным образом в больших провинциальных городах. В таких «идейных» книжных магазинах можно было найти указание не только на вышедшие важные политические новинки, но и получить некоторые старые журналы и книги, запрещенные цензурой и рекомендованные программами чтения. Некоторые из программ, формирующих «целостное» революционное мировоззрение, были обширны и полны всяких библиографических деталей. Представление о них может дать изданный в Челябинске «Систематический указатель лучших книг и журнальных статей за 1856–1883 гг.». Другие указывали лишь на минимум важнейших, подлежащих усвоению сочинений. В обращении находились и писанные, и «устные» программы. От одного к другому по цепи связей и знакомств передавался «указ», «моральное» правило: вот что должен знать и читать «всякий истинно порядочный человек» (выражение Добролюбова), желающий быть полезным своему народу. Как ни важны были нелегальные заграничные издания – все-таки не ими закладывался грунт народнического мировоззрения в 1860–1880 гг. Вот что мне сообщила, насколько помню, в 1902 г., О.Г. Алексеева (по второму мужу Лукьяненко), участница кружка чайковцев[152] в 1873 г., позднее участница хождения в народ, привлеченная по делу 193‐х. (О ней писал Морозов в «Повести моей жизни», Дебагорий-Мокриевич в «Воспоминаниях», Клеменц в его «Из прошлого» и др.)

«Мы были обязаны если не прочитать, то хотя бы знать основные мысли Сен-Симона, Оуэна, Фурье, Прудона, Луи Блана, Лассаля и во всяком случае основательно проштудировать «Политическую экономию» Милля, конечно, с примечаниями Чернышевского. Из русских авторов полагалось знать взгляды Белинского, Герцена, Бакунина, Чернышевского, Добролюбова, Миртова-Лаврова, Писарева, Щапова, Михайловского, Флеровского («Положение рабочего класса в России»), Шелгунова («Положение рабочих в Англии и во Франции»), Шеллера («Ассоциации во Франции, Германии и Англии»), Беляева («Крестьяне на Руси»). Кроме того, рекомендовалось прочитать Бокля, Фейербаха «О сущности христианства», Льюиса «Историю философии», Дарвина «Происхождение видов».

В устных и писанных народнических программах громадное значение придавалось художественной литературе. Ценились в ней не столько талант, искусство, художественная сторона, сколько ее направление, проповеднический дух, желание пробудить общественную совесть, любовь к народу («научились мужика уважать» – Некрасов), ее способность выявить черты нового человека, помочь созданию форм нового быта. Среди такой литературы на первое место ставили совершенно нехудожественный, серый роман «Что делать?» Чернышевского и несравнимо более талантливое произведение немецкого романиста Шпильгагена In Reine und Glied, появившееся в 1866 г. и переведенное на русский язык под заглавием «Один в поле не воин». Фигуры Сильвии и Лео, идеализированного Шпильгагеном Лассаля, очаровывали русскую молодежь. Узница Шлиссельбургской крепости В.Н. Фигнер вспоминала, что в ее молодости роман Шпильгагена «произвел на нее неизгладимое впечатление». «Я хорошо поняла благородное стремление Сильвии и Лео»[153]. Влияние этих двух романов в 60‐х и 70‐х годах было таково, что, по словам В.Г. Короленко, «стали десятками появляться шпильгагенские Лео и Рахметовы Чернышевского»[154]. Большой успех имели «Шаг за шагом» Омулевского, «Лес рубят – щепки летят» Шеллера, «Знамение времени» Мордовцева. Эту вещь, писал тот же Короленко, «зачитывали, комментировали, разгадывали ее намеки». Подобные романы с «направлением», соединяясь с усердным чтением Некрасова, Щедрина, Успенского, Златовратского, из иностранных писателей – Жорж Занд, другого романа Шпильгагена «Между молотом и наковальней», позднее «Углекопов» Золя – играли исключительно важную роль в формировании эмоциональной, социально-этической основы того особого «цельного» мировоззрения, которое, при всех его вариациях, характерно для народничества.

Н.А. Серно-Соловьевич

* * *

Если от 70‐х годов перенестись к концу века, то обнаружится, что программы дирижируемого чтения по-прежнему, не в меньшем числе, но в более строгом и упорядоченном виде, ходят по всей России от Петербурга до Тифлиса, от Минска до Верхоленска и Якутска. И все они – на бумаге или устно – властно говорят: вот что должен читать всякий «истинно порядочный человек, не желающий, – как писал в 1894 г. молодой Ленин, – быть холопом буржуазии»[155]. Уже не Лассаль, не Бокль, не Фурье и не Миртов стоят в этих программах. Забыты «Шаг за шагом» Омулевского и «Знамение времени» Мордовцева. Кто о них будет думать, погружаясь в «Капитал», заменивший «Политическую экономию» Милля! В качестве апостолов настоящего «научного цельного мировоззрения» указаны Маркс, Энгельс, Каутский, Плеханов, Бебель и множество их иностранных и русских последователей. «Целостное» мировоззрение народников вытесняется «целостным, без эклектизма, мировоззрением марксизма» (слова Ленина в 1900 г.). Смена во всем. Вместо крестьянства поставлен пролетариат. Сельская община – чаемый сосуд социализма – заменена надеждой на капиталистический завод. Вместо «критически мыслящей» личности, делающей историю и борющейся за «истину и справедливость», выдвигается «класс» и безличная «историческая необходимость», с силою закона подготовляющая неизбежное появление социалистического строя. На стене над кроватью уже не портрет «святого старца» – Р. Оуэна, а грозного, с львиной головой Карла Маркса. Художественная литература в громадной степени потеряла свое эксцитативное значение[156]. Многие марксисты ее совсем не читают. Она оттеснена экономикой, статистикой, открывающими и доказывающими предстоящие общественные изменения и самые радужные перспективы. Потускнели моральные вопросы, обсуждение проблем долга, совести, занимавшие такое большое место, особенно в раннем народническом мировоззрении. Фраза Зомбарта – в марксизме нет «ни грана этики» – была встречена с одобрением не одним только Лениным, а весьма многими из тех, кто позднее пошел за ним и нашел в нем вождя. Не в пример расплывчатости народничества контуры нового мировоззрения очерчены строго, круто, уверенно, жестко. Марксизм, объявил в 1895 г. Плеханов-Бельтов, есть «истина, которую уже не отменят никакие дальнейшие противоречия». «Никакой рок не в силах теперь отнять у нас гениальные открытия Маркса». При взгляде на марксизм как на абсолютную, «неотменяемую истину» всякий выход за его изгородь почитается ересью, «ревизионизмом», «бернштейнианством», «идеалистическим уклоном». Новое мировоззрение строго требует тотального признания, полного «тождества в главных теоретических убеждениях».

Громадные изменения происходят в социальной среде, охватываемой новыми программами. Пласт разночинцев, студентов, гимназистов, детей мелкопоместных дворян, хватавшихся за народническое учение, все более и более замещается рабочими с меньшей, чем прежний пласт, интеллектуальной подготовкой, но с большим религиозным рвением тянущимися к радужной перспективе, рисуемой им проповедниками. Прозелитизм[157] последних безграничен. Огромна их жажда всюду, от Питера до Якутска, нести новое слово, внедрить новое мировоззрение с помощью, дирижируемой программами литературы. За годы 1897–1903 различные вариации таких проповеднических программ пишущий эти строки видел в Петербурге, Уфе, Тамбове, Киеве. Приходилось слышать о программах, выработанных и в других городах. Это было многоликое творчество с вариациями одной и той же темы и применительно к среде: сложнее для интеллигентской и проще, часто до крайней упрощенности, для рабочих. Знать, кто их составлял, было трудно. Случайно узнал, что уфимскую программу составил ссыльный В.Н. Крохмаль, программу в Харькове – Ф.А. Липкин-Череванин, а вологодский «спутник марксизма» лансировал незадолго до своего ухода от марксизма – будущий религиозный философ-метафизик Н.А. Бердяев. Этим делом занимался и Ленин. В 1897 г. из Шушенского в Сибири он послал своей сестре Марии Ильинишне обширную программу, что она должна читать.

Историки русского марксизма и революции обратили очень мало внимания на этот своеобразный аппарат, сыгравший большую роль в быстром распространении марксизма в России. За такие тетради с перечислением, что и в каком порядке нужно читать по марксизму (подобную тетрадь я получил в 1898 г. от М.И. Туган-Барановского), люди хватались с громадным интересом. Опыт интеллектуальной подготовки одного передавался многим, что избавляло от поисков источников, сокращало время обучения. Указываемые марксистские программы, эти аппараты для формирования «целостного» мировоззрения, отнюдь не были только «библиографией». В подавляющем большинстве случаев (во всяком случае – те, что я видел) они были панегириками и, руководя чтением, вводя его в совершенно определенное русло, властно и авторитетно гласили: «истина здесь и нигде более». «Ее уже не отменит никакой рок». Иногда указатели того, что следует читать, сопровождались своеобразной цензурой. Так, в тамбовском указателе после перечня «полезной беллетристики» стоял совет избегать потери времени на чтение «реакционного хлама». В эту рубрику были занесены: Лескова – «Некуда», Писемского – «Взбаламученное море», Достоевского – «Бесы», Крестовского – «Кровавый пуф», Маркевича – трилогия «Четверть века назад», «Перелом», «Бездна» и др. В тамбовском указателе с наставлением читать лишь «дозволенное», «рекомендуемое» уже проглядывал какой-то намек на будущее тоталитарное «целостное» мировоззрение, ставшее позднее государственной доктриной, религией коммунистической России.

Когда, где и кто начал впервые составлять эти программы – внушители марксизма? Для ответа нужно возвратиться в Казань, к Федосееву, так как почти с уверенностью можно сказать, что инициатором, первым творцом таких программ был в 1887–1888 гг. именно он. Тут важнейшим свидетелем является Максим Горький, от которого летом 1915 г. я слышал следующий рассказ. После его встречи с Федосеевым тот прислал ему объемистую тетрадь с перечнем книг и журналов, из которых, с указанием даже на страницы, можно было узнать взгляды Маркса и Энгельса по разным вопросам. «Каталог Федосеева, – передавал М. Горький, – был, на мой взгляд, кладезем премудрости, но я не интересовался тогда марксистской теорией, к тому же сей каталог мне был не по зубам. Я повертел его, перелистал, выписал из него названия кое-каких книг, кажется, изложение Шелгуновым книги Энгельса, других теперь не помню, и отослал его обратно». «Каталог» показался Горькому «кладезем премудрости» потому, что Федосеев задался целью собрать все, что говорилось о марксизме с момента первого упоминания в русской прессе имени Маркса (значит, с 60‐х годов), и не только собрать, а систематизировать, разнести по отделам, составить предметный указатель. Такой Wademecum[158] по марксизму в 1888 г. составить было совсем не легко. Кроме I и II тома «Капитала» (появившихся в 1872 и 1884 гг.), нескольких работ Н. Зибера, издававшихся за границей работ Плеханова и других немногочисленных изданий группы «Освобождения труда», марксистских изданий не было. Нельзя и сравнивать с концом 90‐х годов, когда они заполнили книжный рынок. В курсах политической экономии, в книгах, в журналах (в статьях Кауфмана, Михайловского, Жуковского, Ткачева, Чичерина, Слонимского, В. В., Ник. – она и др.) можно было найти довольно много о марксизме и против марксизма, но чтобы произвести необходимые розыски, а потом найденное разнести по рубрикам и так представить, чтобы оно было пропагандой марксизма, требовалась большая затрата труда и большое искусство. Такую работу, произведенную 17‐летним юношей, нужно признать очень интересной. М.Г. Григорьев в своих воспоминаниях о Федосееве мельком указывает, что в подпольных кружках Казани была в обращении «программа для чтения» (т. и. братьев Покровских), но она была устарелой и для проведения марксистских взглядов негодной[159]. О федосеевском каталоге Григорьев прямо ничего не говорит, но, как видно из его слов, ему известно, что Федосеев этим делом занимался. «Для столь энергичной фигуры, – писал он, – какой является Федосеев, было далеко не достаточно руководительства интеллигентскими кружками и подыскания литературы. Все его усилия направлялись уже к установлению связей с рабочими и к созданию нелегальной типографии».

Рассказ Горького приобретает особый интерес потому, что вклинивается в разговор о Ленине. В апреле 1908 г. Ленин гостил у Горького в Италии на Капри. Беседуя с ним, он неожиданно для себя узнал, что Горький жил в Казани почти в одно время с ним, посещал подпольные кружки, встречал многих, в том числе Федосеева, и держал в руках его «каталог». Услышав это, Ленин с большим воодушевлением начал говорить о Федосееве, между прочим уверяя, что если бы тот был жив, «наверное, стал бы выдающимся большевиком»[160]. Об указателе Федосеева, попавшем в его руки в самом начале 1889 г., Ленин отозвался с величайшей похвалой. «Лучшего пособия в то время никто бы не составил». Ему – Ленину – работа Федосеева, «как, вероятно, многим другим лицам», оказала «огромную услугу», открыв «прямой путь к марксизму». Ленин упомянул, что приложенный к указателю очень ценный список работ на немецком языке Маркса и Энгельса был если не исчерпывающим, то «достаточно полным»: достоинством указателя было и то, что он удачно в наикратчайшей форме дал «конспект главных работ группы «Освобождения труда».

О каком конспекте «главных работ» группы «Освобождения труда», составленном Федосеевым, говорил Ленин, Горький мне не объяснил. Он не помнил, чтобы в «каталоге» Федосеева, который к нему попал, находился этот конспект, и чтобы к нему было приложено указание сочинений на немецком языке Маркса и Энгельса. Подобный, да еще «достаточно полный» перечень не мог самостоятельно, без помощи, составить в Казани Федосеев. Вероятно, он получил его от П.Н. Скворцова, в свою очередь, имевшего помощь от профессора Н.И. Зибера. Последний знал Скворцова, даже поддерживал его, давая кое-какую работу для «Юридического вестника»[161], экономический отдел которого редактировал сам Зибер. Что же касается последнего, то он, конечно, превосходно знал литературу марксизма, живя с 1875 года за границей. Кстати сказать, Маркс очень ценил его работы. В послесловии ко 2‐му изданию «Капитала» Маркс писал, что Зибер «показал, что моя теория стоимости, денег и капитала в своих основных чертах является необходимым дальнейшим развитием учения Смита и Рикардо». В солидном сочинении Зибера «западноевропейского читателя особенно поражает последовательное проведение раз принятой чисто теоретической точки зрения»[162]. Зибер (психически заболевший) умер в 1888 г., но ведь перечень литературы марксизма на немецком языке, по просьбе Скворцова, он мог составить гораздо раньше, и им, надо думать, и воспользовался в 1887–1888 гг. Федосеев.

Благодаря Горькому есть теперь возможность разгадать ребус, около которого топтались и топчутся казенные биографы. Теперь становятся понятнее слова Ленина, что многие в Поволжье и в некоторых местностях центральной России «в своем повороте к марксизму испытывали на себе в очень и очень больших размерах влияние этого необыкновенно талантливого революционера» – Федосеева. Очевидно, он имел в виду составленный Федосеевым пропагандирующий марксизм указатель. Становится также ясно, что когда «каталог» Федосеева попал в руки Ленина, тот сразу увидел, что «настоящая революционная теория» базируется не на произведениях, «запоем» читавшихся им в Кокушкине. Тогда он бросился к книгам, рекомендуемым Федосеевым, и прежде всего к «Капиталу» Маркса и «Нашим разногласиям» Плеханова, переносившего марксистскую теорию на русскую почву. Для подхода к марксизму с помощью Федосеева Ленину совсем не нужно было ни знать лично Федосеева (и до апреля 1897 г. он никогда с ним не встречался), ни участвовать в его кружках или кружке. Ввод в познание марксизма произошел чрез тщательно сделанный указатель. На этот раз в сеть авторитетного указателя чтения, этого менявшегося по духу, но в течение десятилетий существовавшего русского инструмента, формирующего «целостное» мировоззрение, попала в лице Владимира Ульянова не маленькая рыбешка, не революционный карась, а будущий Ленин – кит Революции. «Семафор» 18‐летнего Федосеева открыл 19‐летнему Ленину «прямой путь» к станции марксизма. Признание этой услуги и объясняет благодарное и исключительное почтение, с которым Ленин всю жизнь относился к «Николая Евграфовичу». Об этом происшествии в Казани он никогда не писал. Но он никогда не писал и о том, как в Кокушкине в 1887 г. его «перепахал» Чернышевский. Об этом он рассказал Воровскому, Гусеву и мне лишь в январе 1904 г. В громадной массе им написанного найдется лишь несколько десятков строк, где Ленин говорит о себе. Но это не свидетельство о его скромности. Окруженный преклонением семьи, видевшей в нем «гения», Ленин уже с ранних лет начал считать себя обладателем абсолютной истины, носителем «целостного научного марксистского мировоззрения», которое, по его убеждению, давало ему право возвышаться над другими людьми, их себе подчинять, их вести за собою. А с годами это убеждение бессознательно перешло в веру в свою призванность…

Карл Маркс

В конце января 1904 года в Женеве, в маленьком кафе на одной из улиц, примыкающих к площади Plaine de Plainpalais, сидели Ленин, Боровский, будущий посол Советской России в Италии, Гусев (Драпкин), будущий начальник Политуправления республики. Четвертый был пишущий эти строки. Я пришел после других и не знаю, с чего начался разговор между Воровским и Гусевым. Я только слышал, что Воровский перечислял литературные произведения, имевшие некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько «отцветавшие», что, кроме скуки и равнодушия, они ничего не встречали. Помню, в качестве таких вещей он указывал «Вертера» Гёте, некоторые вещи Жорж Занд, у нас – «Бедную Лизу» Карамзина, другие произведения и в их числе – «Знамение времени» Мордовцева. Я вмешался в разговор и сказал, что раз указывается Мордовцев, почему бы не вспомнить «Что делать?» Чернышевского?

– Диву даешься, как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно. Тем не менее на указание об отсутствии у него художественного дара Чернышевский высокомерно отвечал: «Я не хуже повествователей, которые считаются великими».

Ленин до сего момента рассеянно смотрел куда-то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели – у него это всегда бывало, когда он злился.

– Отдаете ли вы себе отчет, что говорите? – бросил он мне. – Как в голову может прийти чудовищная нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса? Сам Маркс называл его великим русским писателем.

– Он не за «Что делать?» его так называл. Эту вещь Маркс, наверное, не читал.

– Откуда вы знаете, что Маркс ее не читал? Я заявляю – недопустимо называть примитивным и бездарным «Что делать?» Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали «Что делать?» Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда не годное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял его глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют.

– Значит, – спросил Гусев, – вы не случайно назвали в 1902 году вашу книжку «Что делать?»

– Неужели, – ответил Ленин, – о том нельзя догадаться?

Чернышевский, сопоставленный с Марксом, был для меня в то время все равно что Тредьяковский в сравнении с Пушкиным. Поэтому из нас троих, наверное, меньше всего я придал значения словам Ленина. Наоборот, у Воровского они вызвали большой интерес. Он начал расспрашивать когда, кроме «Что делать?», Ленин познакомился с другими произведениями Чернышевского и вообще какие авторы имели на него особо большое влияние в период, предшествующий знакомству с марксизмом. Ленин не имел привычки говорить о себе. Уже этим он отличался от подавляющего большинства людей. На сей раз, изменяя своему правилу, на вопрос Воровского он ответил очень подробно. В результате получилась не написанная, а сказанная страница автобиографии. В 1919 году В.В. Воровский – он был короткое время председателем Госиздата – счел нужным восстановить в памяти и записать слышанный им рассказ. Хотел ли он его вставить в начинавшееся тогда издание сочинений Ленина или написать о нем статью – не знаю. Стремясь придать записи наибольшую точность, он обратился за помощью к памяти лиц, присутствовавших при рассказе Ленина, т. е. к Гусеву и ко мне. Лучшим способом установить правильность передачи было бы обращение к самому Ленину. Боровский это и сделал, но получил сердитый ответ: «теперь совсем не время заниматься пустяками». Гусев, находившийся на фронте Гражданской войны, оказал Воровскому минимальную помощь. Тетрадку, – а в ней для замечаний и добавлений к записи Боровский оставил широкие поля, – он возвратил почти без пометок, ссылаясь, что многое не помнит. В отличие от него, я внес в запись кое-какие добавления и некоторые выражения Ленина, крепко сохранившиеся в памяти. Впрочем, мои добавления были очень невелики. Запись Воровского была сделана так хорошо, с такой полнотой, что в них не нуждалась. После этого я больше Воровского не видел. Вскоре он был назначен на пост посла в Италию, а в 1923 году убит в Лозанне.

В течение многих лет у меня не было особого мотива вспоминать о записи Воровского. Когда она попала в мои руки, я сделал из нее несколько извлечений, положил их в свой «архив» и о сем забыл. Роман Ленина с Чернышевским мне был непонятен, возбуждал только недоумение. Рассказ Ленина его совсем не рассеял. В сочинениях Чернышевского я не видел революционности, которая могла бы, как марксизм, «перепахать» такую натуру, как Ленин, а о революционной и подпольной деятельности Чернышевского имел смутное понятие. Эта сторона жизни Чернышевского и поныне плохо представлена в литературе. Объясняется это тем, что арестованный Чернышевский со всей присущей ему энергией доказывал, что за ним нет вины, что он только жертва произвола, никаких улик против него не имеется. Проводя такую тактику защиты, Чернышевский не знал, что тот, кого он называл «добрым другом» (поэт и переводчик В.Д. Комаров), спасая себя, его выдал. А узнав, Чернышевский все-таки продолжал изображать «невинную жертву»[163] и даже много лет спустя говорил: «За что меня сослали – не знаю». Тщательно избегая дезавуировать заявления «властителя дум», впасть в противоречие с его показаниями, все друзья и единомышленники Чернышевского, а потом позднейшие историки вроде Лемке усиленно поддерживали версию его невиновности. В итоге многие факты были спрятаны и затушеваны. Революционная деятельность Чернышевского оказалась густо затемненной заговором сознательного о ней умолчания. Но если знать, а такое знание пришло ко мне с запозданием, прокламацию Чернышевского «К барским крестьянам», прошедшую через его руки прокламацию Шелгунова «К русским солдатам», не без его одобрения напечатанную прокламацию «К молодому поколению» Михайлова, сотрудника «Современника», письмо Чернышевского к Герцену, подписанное «Русский человек» и помещенное в 1860 г. в «Колоколе» (призыв к «топору»!)[164], и, наконец, прокламацию его поклонника Зайчневского – «Молодая Россия»[165], в которой, на мой взгляд, наиболее точно отражен строй революционных воззрений Чернышевского, – тогда взгляд на него и на все его подцензурные произведения резко меняется. Скрытого динамита в них предостаточно. Сменяя полное к нему равнодушие, интерес к Чернышевскому и его понимание появились у меня все-таки не прямо, а, так сказать, рикошетом, в связи с следующим обстоятельством.

С 30‐х годов все более становился жгучим вопрос о судьбах России, ее революции, ее идеологических корнях. Уже нельзя было ограничиться тем, что я знал о Ленине. Не желая быть слепым пред тем, что произошло, я, как и другие, не только захотел, а принуждался «изучать» Ленина, фигуру, бросившую гигантскую тень на целый период мировой истории, положившую начало этому периоду. Кто сей человек, сыгравший такую роль в новейшей истории мира? Он не появился, как deus ex machina[166]. Так не бывает. У него есть предшественники. Под идейным влиянием каких предшественников произошла его духовная и политическая формация? Все говорят: влияние Маркса. Одного ли Маркса? Не было ли глубокого и властного влияния кого-то до Маркса, внушившего то, что ни Маркс, ни Энгельс внушить ему не могли? Раз такой вопрос встал, память естественно напомнила, как тигром налетел на меня Ленин в защиту Чернышевского, его ответ Воровскому, а потом запись Воровского. Но где находится эта запись? Трудно допустить, чтобы такой важный документ не был напечатан. Я искал его во всей доступной мне советской литературе и нигде не находил. Так как запись Воровского опровергает многие каноны казенных биографий Ленина, возможно, что ее печатание запрещено. Но если это предположение неверно, тогда следует заключить, что в бумагах Воровского она не найдена, и ее следует считать погибшей[167]. В таком случае приобретают значение даже извлечения из нее, сделанные мною в 1919 г., хотя это только краткие «выжимки», не дающие достаточного отчета о рассказе Ленина со многими ссылками на разные статьи Чернышевского. Для истории «ленинизма» все же лучше это, чем ничего. Итак, вот что рассказал Ленин:

Н.Г. Чернышевский

– Кажется, никогда потом в моей жизни, даже в тюрьме в Петербурге и в Сибири, я не читал столько, как в год после моей высылки в деревню из Казани[168]. Это было чтение запоем с раннего утра до позднего часа. Я читал университетские курсы, предполагая, что мне скоро разрешат вернуться в университет. Читал разную беллетристику, очень увлекался Некрасовым, причем мы с сестрой[169] состязались, кто скорее и больше выучит его стихов. Но больше всего я читал статьи, в свое время печатавшиеся в журналах «Современник», «Отечественные записки», «Вестник Европы». В них было помещено самое интересное и лучшее, что печаталось по общественным и политическим вопросам в предыдущие десятилетия. Моим любимейшим автором был Чернышевский. Все напечатанное им в «Современнике» я прочитал до последней строки и не один раз. Благодаря Чернышевскому произошло мое первое знакомство с философским материализмом. Он же первый указал мне на роль Гегеля в развитии философской мысли, и от него пришло понятие о диалектическом методе, после чего было уже много легче усвоить диалектику Маркса. От доски до доски были прочитаны великолепные очерки Чернышевского об эстетике, искусстве, литературе и выяснилась революционная фигура Белинского. Прочитаны были все статьи Чернышевского о крестьянском вопросе, его примечания к переводу политической экономии Милля, и, так как Чернышевский хлестал буржуазную экономическую науку, это оказалось хорошей подготовкой, чтобы позднее перейти к Марксу. С особенным интересом и пользой я читал замечательные по глубине мысли обзоры иностранной жизни, писавшиеся Чернышевским. Я читал Чернышевского «с карандашиком» в руках, делая из прочитанного большие выписки и конспекты. Тетради, в которые все это заносилось, у меня потом долго хранились. Энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант меня покорили. Узнав его адрес, я даже написал ему письмо и весьма огорчился, не получив ответа. Для меня была большой печалью пришедшая через год весть о его смерти[170]. Чернышевский, придавленный цензурой, не мог писать свободно. О многих взглядах его нужно было догадываться, но если подолгу, как я это делал, вчитываться в его статьи, приобретается безошибочный ключ к полной расшифровке его политических взглядов, даже выраженных иносказательно, в полунамеках[171]. Существуют музыканты, о которых говорят, что у них абсолютный слух, существуют другие люди, о которых можно сказать, что они обладают абсолютным революционным чутьем. Таким был Маркс, таким же и Чернышевский. По сей день нельзя указать ни одного русского революционера, который с такой основательностью, проницательностью и силою, как Чернышевский, понимал и судил трусливую, подлую и предательскую природу всякого либерализма. В бывших у меня в руках журналах, возможно, находились статьи и о марксизме, например, статьи Михайловского и Жуковского. Не могу сейчас твердо сказать, читал ли я их или нет[172]. Одно только несомненно – до знакомства с первым томом «Капитала» Маркса и книгой Плеханова («Наши разногласия») они не привлекли к себе моего внимания, хотя, благодаря статьям Чернышевского, я стал интересоваться экономическими вопросами, в особенности тем, как живет русская деревня. На это наталкивали очерки В.В. (Воронцова), Глеба Успенского, Энгельгардта, Скалдина. До знакомства с сочинениями Маркса, Энгельса, Плеханова главное, подавляющее влияние имел на меня только Чернышевский, и началось оно с «Что делать?» Величайшая заслуга Чернышевского в том, что он не только показал, что всякий правильно думающий и действительно порядочный человек должен быть революционером, но и другое, еще более важное: каким должен быть революционер, каковы должны быть его правила, как к своей цели он должен идти, какими способами и средствами добиваться ее осуществления. Пред этой заслугой меркнут все его ошибки, к тому же виноват в них не столько он, сколько неразвитость общественных отношений его времени.

Говоря о влиянии на меня Чернышевского как главном, не могу не упомянуть о влиянии дополнительном, испытанном в то время от Добролюбова – друга и спутника Чернышевского. За чтение его статей в том же «Современнике» я тоже взялся серьезно. Две его статьи, одна о романе Гончарова – «Обломов», другая о романе Тургенева – «Накануне» ударили, как молния. Я, конечно, и до этого читал «Накануне», но вещь была прочитана рано, я отнесся к ней по-ребячески. Добролюбов выбил из меня такой подход. Это произведение, как и «Обломова», я вновь перечитал, можно сказать, с подстрочными замечаниями Добролюбова. Из разбора «Обломова» он сделал клич, призыв к воле, активности, революционной борьбе, а из анализа «Накануне» – настоящую революционную прокламацию, так написанную, что она и по сей день не забывается. Вот как нужно писать! Когда организовывалась «Заря», я всегда говорил Староверу (Потресову) и Засулич: «Нам нужны литературные обзоры именно такого рода. Куда там! Добролюбова, которого Энгельс называл социалистическим Лессингом, у нас не было»[173].

* * *

Переданный рассказ бросает, несомненно, новый свет на лицо Ленина, историю его формирования и дальнейшего бытия. Последуем за его указаниями. Когда поздней осенью 1888 г. Вл. Ульянов, возвращаясь из своей так называемой «ссылки», снова появился в Казани, Веретенников – двоюродный брат и ровесник – мог заметить, что «Володя» уже не тот юноша, с которым в Кокушкине он любил играть на бильярде и купаться в речке Ушне. За лето 1887 и 1888 гг. он стал «взрослым, серьезным человеком, как будто лет на пять, по крайней мере, старше меня». Его знания были уже обширны. Во многих отношениях это был вполне сложившийся человек. «Запойное» чтение глубоко «перепахало» Ульянова. Но читал он в это время не Маркса, а Чернышевского. Теоретически и психологически он стал революционером до знакомства с Марксом. Существующий на этот счет партийный канон следует считать ложным. Не поддаваясь упорно поддерживаемому заблуждению, никак нельзя сказать, что это марксизм вылепил и создал Ленина: как это будет показано в дальнейшем, к моменту встречи с марксизмом Ленин под влиянием Чернышевского оказался уже крепко вооруженным некоторыми революционными идеями, составившими специфические черты его политической физиономии именно как Ленина.

С чего началось «перепахивание»? Отбрасывая легенды, есть полное основание утверждать, что в гимназии Ленин был весьма равнодушен к общественным вопросам. Его сестра Анна писала, что, в то время как брат Александр «усердно сидел за Марксом и другой политико-экономической литературой», Ленин, живший с ним в одной комнате, ею совсем не интересовался. «Лежит, бывало, на своей койке и читает Тургенева». К общественным вопросам он был приведен толчком от «Что делать?» и только после казни брата. «Тогда я взялся за настоящее, чтение “Что делать?” и просидел за ним не несколько дней, а недель». Чернышевский ему внушил, что всякий «действительно порядочный человек» должен целиком отдаться общественным вопросам и быть революционером. «Без приобретения привычки к участию в гражданских делах, без приобретения чувства гражданина (Чернышевский хотел сказать – чувства революционера) ребенок мужеского пола, вырастая, делается существом мужеского пола средних, а потом пожилых лет, но не становится мужчиной благородного характера. Лучше не развиваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных делах». Без пламенного участия в таких делах жизни есть «злоязычная пошлость или беспутная пошлость, в том и другом случае бессмысленная пошлость». Вот первый заряд, полученный от Чернышевского. С ним в нераздельной связи стоит и второй.

В картинах «Что делать?», в снах Веры Павловны, Вл. Ульянов впервые познакомился с идеей социализма, с «новой эпохой всемирной истории», ведущей, как писал Чернышевский в своих статьях, к «союзному производству и потреблению», «переходу земли в общинное владение, а фабричных и заводских предприятий – в общинное владение всех работников на этой фабрике, на этом заводе». Такие революционные преобразования приведут к строю, в котором не будет «нужды и горя», а только «вольный труд, довольство, добро и наслаждения».

Каменев в бытность редактором первых изданий сочинений Ленина правильно заметил, что ни в одном из его произведений нет описания строя, за который он боролся. Кроме взывающего к чувству туманного представления о социалистическом строе, полученного из «Что делать?», Ленин (подобно всем другим!) ничего иного не имел, не желал иметь, да и не мог иметь. Несколько строк из «Критики готской программы» Маркса большого дополнения сюда не вносили. Ленин относился к этому строю, как верующие к «царству небесному», с тем отличием от прохладно верующих, что за неверие в его веру мог сажать в тюрьмы и расстреливать. Обращаясь за помощью к брошюре Маркса о Парижской коммуне[174], Ленин перед октябрем 1917 г. впервые сделал попытку для себя самого конкретизировать, в чем же заключаются основные черты социализма. Оказалось, что диктатура пролетариата (под сим он разумел диктатуру его партии) должна привести к строю, где не будет ни армии, ни полиции, никто не будет получать выше средней платы рабочих и все население поголовно будет управлять государством и обобществленными средствами производства. Через короткое время все это было отставлено, и с 1920 года Ленин говорил уже с явным раздражением о прежних картинах коммунистического и социалистического строя: «…мы имели книги, где все было расписано в самом лучшем виде, и эти книги в большинстве случаев являлись самой отвратительной (sic!) лицемерной (?!) ложью, которая лживо рисовала нам капиталистическое общество». «Теперь в наших… статьях нет простого повторения того, что говорилось раньше о коммунизме» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 302). «Старые формы социализма, – добавлял он, – убиты навсегда». За год до смерти Ленин снова вернулся к вопросу, что же такое социализм, и формула, на этот счет им данная, совершенно в духе Чернышевского: это строй цивилизованных кооператоров при общем владении средствами производства.

Было бы лишним ломиться в открытую дверь и доказывать, что с начала 90‐х годов Маркс, сев на трон в центре мировоззрения Ленина, стал для него пророком, оракулом, премудрым советником, блюстителем вечной истины. «Хулу на Маркса, – писал он в начале 1917 года Инессе Арманд, – не могу выносить спокойно»[175]. Он не мог выносить спокойно и хулу на Чернышевского. Последний для него не есть автор, как все прочие авторы. Он – его Иоанн Креститель, его «покоривший» первоучитель. Чернышевский – первая идейная любовь Ленина. А первая любовь, говорят, самая сильная. Несмотря на свое многописание, Ленин не дал ни одного очерка, ни одной статьи, специально посвященной Чернышевскому. Не потому ли, что боялся, говоря о своей первой любви, впасть в чрезмерную сентиментальность или, с точки зрения марксизма, в ересь? Но, разумеется, он не мог о нем и молчать, и к ссылкам и цитатам из Чернышевского прибегал в трудные моменты политической борьбы. Обильные почтительные, хвалительные, любовные замечания по его адресу разбросаны по всем томам сочинений Ленина. Ни о ком другом, не исключая и Маркса, он не говорил с таким количеством superlatifs[176]. Он называл его «великим социалистом домарксова периода», «великим русским писателем», «великим предшественником русской социал-демократии», «демократом эпохи нераздельности демократизма и социализма», «великим русским гегельянцем», лучшим представителем «великорусской культуры», «замечательно глубоким критиком капиталистического строя», писателем, «провидения» которого относительно реформы 1861 г. «были гениальны». От его статей, писал Ленин, «веет духом классовой борьбы», и его «могучая проповедь умела даже подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров». Преклонение пред Чернышевским шло у Ленина столь далеко, что даже его тряский, тяжелый, как булыжники мостовой, язык (ужасен перевод Милля) он считал «великим и могучим» и ставил в один ряд с языком Льва Толстого и Тургенева![177] Он никогда не забывал Чернышевского, и Крупская заметила, что «каждый раз, когда он говорил о нем, его речь вспыхивала страстностью». В ссылке в Сибири этот, казалось бы, чуждый сентиментальности человек хранил как реликвию два портрета Чернышевского. Портрет последнего был у него в эмиграции, в Женеве, Париже, а в Кремле, рядом с сочинениями Маркса, Энгельса и Плеханова, он держал «полное собрание сочинений Чернышевского, которое в свободные промежутки времени читал вновь и вновь»[178]. Жаль, что Крупская не догадалась сообщить, какие же произведения Чернышевского он читал «вновь и вновь». Нужно думать, что в конце своей жизни Ленину, диктатору «всея России», более чем когда-либо было ясно, чем он обязан Чернышевскому в пути от Кокушкина к Кремлю…

В ответе Ленина Воровскому указывается, что впервые с философским материализмом и диалектикой он познакомился из сочинений Чернышевского. Две эти вещи – столь важные атрибуты мировоззрения Ленина, что за них одних он должен был чувствовать вечную благодарность к просветившему его первоучителю. Но из каких сочинений Чернышевского, в каком виде еще до знакомства с Энгельсом и Плехановым Ленин получил представление о философском материализме как таковом – неясно, о том лишь можно догадываться. Иначе обстоит с диалектикой, считавшейся у русского марксизма, начиная с Плеханова, волшебным высшим приемом анализа и познания (лампа Аладдина – «Сезам, отворись!»), доступным лишь избранным ортодоксальным марксистам. Не нужно гадать, в каком сочинении познакомился Ленин с диалектикой. Для этого достаточно перелистать «Очерки гоголевского периода русской литературы»[179] и найти страничку, где Чернышевский с семинарским глубокомыслием рассказывает, что «знаменитый диалектический метод» «был выставлен Гегелем как предохранительное средство против поползновений уклониться от истины в угождение личным желаниям и предрассудкам». Пользуясь этим методом, исследователь «должен искать, нет ли в предмете, о котором он мыслит, качеств и сил, противоположных тому, что представляется этим предметом на первый взгляд». Исследователь не должен забывать, что «все зависит от обстоятельств, от условий места и времени», что «отвлеченной истины нет, истина всегда конкретна», и «определительное суждение можно произносить только об определенном факте, рассмотрев все обстоятельства, от которых он зависит». До 1914 года, когда, познакомившись с перепиской Маркса и Энгельса о диалектике, Ленин о ней написал статью для Энциклопедического словаря Граната[180] и начал уже мудрить о «развитии по спирали, а не по прямой линии», и 1915 г., когда, читая «Логику» Гегеля, Ленин признавался, что все сие «сугубо темно», «ничего не поймешь» (см. его «Философский дневник»)[181], его представление о диалектике ни на йоту не уклонялось от определений, внушаемых ему Чернышевским. Он неоднократно повторял, что диалектика требует смотреть на явления «относительно, конкретно, всесторонне», что «основное правило диалектики: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна» и «эту великую гегелевскую диалектику не следует смешивать с пошлой житейской мудростью»[182]. Кроме пересказа издавна въевшихся в него формул Чернышевского, мы ничего тут не найдем.

Насколько послушно следовал Ленин за указаниями своего первоучителя, свидетельствует следующий факт. «Великолепные», по мнению Ленина, очерки об эстетике Чернышевского[183] (Тургенев называл их «тупостью и слепотой»), высоко оцененные в 1946 г. Ждановым[184], удушителем русского искусства, были напечатаны в 1854 г. и во втором издании, в 1865, без имени автора, находившегося тогда в Сибири. В 1888 г. Чернышевский, живший уже в Саратове, намеревался выпустить свои очерки в третьем издании и написал к ним предисловие. Оно было запрещено цензурой, увидело свет лишь через семнадцать лет после смерти Чернышевского в вышедшем в 1906 году десятитомном издании его сочинений. В предисловии есть 13 строк о «большинстве натуралистов», которые болтают «метафизический вздор», повторяют «теорию Канта о субъективности нашего знания, толкуют со слов Канта, что формы нашего чувственного восприятия не имеют сходства с формами действительного существования предметов, что поэтому предметы действительно существующие и действительные качества их непознаваемы для нас, и если бы были познаваемы, то не могли бы быть предметом нашего мышления, влагающего весь материл знаний в формы, совершенно различные от формы действительного существования».

Мы приводим это упростительное изложение взглядов Канта, чтобы показать, что оно не отходит от уровня гимназических сочинений по философии. Но это Чернышевский dixit[185], и Ленин, ознакомившись с этими 13 строками в только что вышедшем издании сочинений Чернышевского, за них ухватывается. Подготовляя свою философскую книгу[186], он в марте 1909 г. писал сестре Анне: «Я считаю крайне важным противопоставить махистам Чернышевского» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 284. Подчеркнуто Н.В.). В своеобразной обработке он и прибавляет цитированные строки в качестве приложения к своей книге, сопровождая их ругательствами по адресу «махистов», т. е. лиц, разделяющих взгляды венского ученого Маха. Свидетельство Чернышевского ему кажется пушкой, пульверизирующей без остатка махистов. Философский авторитет первоучителя в его глазах высок, как Гималаи. Он титулует его «великим русским гегельянцем и материалистом», единственным действительно великим русским писателем, «который сумел с 50‐х годов вплоть до 88‐го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 381, 384). Ленина не смущало, что его Иоанн Креститель не мог отбросить «жалкий вздор» махистов, хотя бы потому, что главные сочинения Маха появились после смерти Чернышевского. Он прославляет «великого гегельянца» с таким усердием, что, отмечая у него погрешность только в терминологии, ставит его как философа «на одном уровне» с Ф. Энгельсом. А большей похвалы в этой области от Ленина и ждать нельзя. Плеханова он никогда так не величал. К его философским работам Ленин с 1909 года стал относиться довольно презрительно. «Плеханов, – писал он, – избитую пошлость покрывает иезуитской ссылкой на диалектику». Чрезмерные панегирики в честь Чернышевского были бы абсолютно непонятны, если бы мы теперь не знали, что Ленин был привязан к нему узами особого свойства. «Я до сих пор влюблен в Маркса», – говорил Ленин все той же Инессе Арманд. До конца дней своих он был «влюблен» и в Чернышевского.

Если не знать о сильнейшей идейной привязанности Ленина к Чернышевскому, будет непонятна его реплика, брошенная Гусеву: неужели нельзя догадаться, почему моей книге я дал заглавие романа Чернышевского? В самом деле: почему? В идейном строе Чернышевского существовала – это часто бывает у людей – большая двойственность. С одной стороны, он сухой рационалист-детерминист, и в этом порядке идей личности отводил роль маленького служителя «непреложной исторической необходимости». «Мировые события не зависят ни от какой личности; они совершаются по закону столь же непреложному, как закон тяготения». С другой стороны, что более отвечало его натуре, самоуверенному характеру высочайшей самооценке, в воззрения Чернышевского врывался буйный социалистический субъективизм, и тогда личность – сильная личность! – объявлялась властным творцом истории. Важнейший фактор в мировых событиях – «это появление сильных личностей, которые дают характер направлению событий, ускоряют или замедляют их ход, сообщают своей преобладающей силой правильность хаотическому волнению сил, приводящих в движение массы». Общества «не могут шага ступить без поддержки какой-нибудь сильной личности». Недаром нужны «авторитеты и оракулы», указывающие путь к какой-нибудь «возвышенной цели». «Пройдут еще целые века, пока люди найдут, что могут обходиться без руководства вождей, оракулов, стойких, активных, сильных личностей». Этот взгляд насквозь пронизывает «Что делать?» Чернышевского. Он задался целью окружить апофеозом революционное, творящее историю активное меньшинство. Роман писался в камере Петропавловской крепости, прежде чем попасть в «Современник», проходил через руки крепостной администрации, следственной комиссии, подвергался потом обычной цензуре. Более, чем когда-либо, Чернышевский принуждался быть осторожным, выражаться намеками и, конечно, называть своих героев не революционерами, а иносказательно – «новыми людьми», «новым типом». Даже при чрезмерной осторожности и недомолвках Чернышевскому, насколько позволял тусклый язык, удалось создать нечто вроде акафиста[187] со звоном в честь революционеров. Царская цензура этого не поняла, а когда поняла, роман был уже напечатан. Характеризуя революционеров, «новых людей», Чернышевский писал: «Каждый из них человек отважный, неколеблющийся; неотступающий, умеющий взяться за дело так, что оно не выскользнет из рук». Революционеры не «общая натура людей», а особый тип. Они глубоко отличаются от окружающей их среды. «Они все на один лад», и у них «всё на один лад». «Все они представляют как-то по-своему: и нравственность, и комфорт, и чувственность, и добро». «Кто ниже их – тот низок». Среди нового типа есть особо сильные личности, и «легкий абрис одной из них» Чернышевский дает в лице Рахметова. «Он поважнее всех нас здесь, взятых вместе», это «высшая натура, за которой не угнаться мне и вам». Это особая «порода», для которой революция (Чернышевский пишет: «общее дело») есть «необходимость, наполняющая жизнь». Значение этих «высших» и «кипучих» натур громадно. Это они ведут к «возвышенной цели».

Инесса Арманд в 1890-е гг.

«Ими расцветает жизнь всех, без них она заглохла бы, прокисла. Мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохлись бы. Они как теин[188] в чае, букет в благородном вине, от них ее (жизни) аромат, это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земной». «Родился этот тип и быстро распложается. Через несколько лет, очень немного лет, к ним будут взывать: спасите нас, и что они будут говорить – будет исполняться всеми».

Книга В.И. Ленина «Что делать?», изданная в Штуттгарте в 1902 г.

Это не собрано на какой-то одной странице, а, прячась от цензуры, раскинуто среди 450 страниц романа. Только тщательно собирая как бы вскользь брошенные замечания, можно понять, куда клонит и что проповедует Чернышевский. Ленин, пишет Крупская, очень любил это произведение: «Я была удивлена, как внимательно читал он этот роман и какие тончайшие штрихи, которые есть в этом романе, он отметил». Слова Крупской, характеризующие отношение Ленина к «Что делать?», до невозможности бесцветны и вялы. Многое не понимавшая в своем муже, несмотря на почти 30 лет знакомства и совместной жизни, она видела маленький огонек, «штрихи» любопытства там, где бушевало пламя. «Роман Чернышевского меня всего глубоко перепахал. Я просидел над ним не несколько дней, а недель. Тогда только я понял его глубину. Эта вещь, которая дает заряд на всю жизнь». Заряд и остался. «Что делать?» Ленина – как бы продолжение «Что делать?» Чернышевского[189]. С внешней стороны между ними ничего общего. У одного – серо-романизированный трактат, у другого – страстный призыв, революционное поучение. А суть в них одна и та же. Одна и та же забота. Книга Ленина в ее скрытой субстанции насыщена мотивами Чернышевского. Ленин переносит из 60‐х годов 19 столетия в обстановку начала 20‐го столетия тезис Чернышевского о «двигателе двигателей», о миссии новых людей, не дающих жизни заглохнуть, умеющих взяться за революционное дело, упорно добивающихся, чтобы их слово «исполнялось всеми». Героев Чернышевского – Рахметова, Кирсанова, Лопухова, Веру Павловну – Ленин облекает в костюм «профессиональных революционеров», единственным занятием которых является «делать революцию». Для этого они должны быть воспитаны в духе наиболее разрушительных идей ортодоксального марксизма. Они должны не с вялостью маленького «кустаря», а со страстью и в широчайшем, «индустриальном», масштабе вести «всенародное обличение», чего всегда и жаждала душа Чернышевского и всей редакции «Современника», «Новые люди», революционеры – по мысли Ленина, идущего за Чернышевским – должны быть вездесущими. Им надлежит идти «во все классы общества в качестве теоретиков, пропагандистов, агитаторов, организаторов». В нужную минуту они должны «продиктовать» (заметьте – «продиктовать»!) положительную программу действий и волнующимся студентам, и недовольным земцам, и возмущенным сектантам, и обиженным народным учителям, и проч., и проч.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 86).

Они как дух, витающий над бесформенной массой. Они должны быть готовы на все, в том числе «на назначение и проведение всенародного вооруженного восстания». Ленин вполне согласен с Чернышевским, что без «Рахметовых» шага ступить нельзя. «…Без «десятка» талантливых (а таланты не рождаются сотнями)… профессионально подготовленных… вождей невозможна в современном обществе стойкая борьба…» «Разве вы не знаете, какие чудеса способна совершить в революционном деле энергия не только кружка, но даже отдельной личности?» (см.: Там же. С. 121–122). Вера Ленина во всесилье энергично действующего кружка, организация профессиональных революционеров, такова, что он убежденно восклицает: «Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» (см.: Там же. С. 127). Это – героическая концепция истории. В гармонии с нею решается и вопрос об отношениях революционной партии к рабочему классу.

Во всем мире, писал Ленин, рабочие желают объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных законов. Подобного рода социально-политическую деятельность он называет тред-юнионизмом и смотрит на нее с великой подозрительностью. Тред-юнионизм изменяет, постепенно трансформирует капиталистический строй вместо того, чтобы этот строй разрушить, разметать, дотла снести, как этого требует и тому учит социалистическая идеология. Но социалистическое сознание и социалистическую идеологию собственными силами рабочее движение создать не может, не способно. Они привносятся в него «извне», из революционной лаборатории «цвета лучших людей», «соли земной». Собственными силами рабочий класс в его «стихийном движении может выработать лишь низкокачественное тред-юнионистическое сознание». Тред-юнионизм есть буржуазная политика рабочего класса», неизбежно ведущая к «идейному порабощению рабочих буржуазией», «превращению рабочего движения в оружие буржуазной демократии». Если допустить, что это так (этому противоречит появление Бевинов и Беванов, например, из английского тред-юнионизма![190]), тогда, чтобы «вытолкнуть» рабочих из капиталистического строя, к которому они «стихийно» приспособляются, от авангарда гегемонов, от тех, кто считает себя «двигателем двигателей», требуются гигантские усилия. Ленин это подтверждает. Он так и пишет: нужна отчаянная борьба со стихийностью. Нужно совлечь рабочее движение со стихийного стремления трэд-юнионизма под крылышко буржуазии (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 40). Отношение между совлекаемой массой и ее совлекающими героями, профессиональными революционерами, приобретает здесь вид, отличающийся от доктрины Маркса. Уже нельзя говорить, что рабочему классу не даст освобождения «ни Бог, ни царь, ни герой» и что это дело его собственных рук. Итог «совлечения» в перспективе «Что делать?» Ленина зависит только от отчаянной борьбы авангарда, некоей, по французскому выражению, minorité agissante[191], всеми способами добивающейся, чтобы слово ее «исполнялось всеми». «Масса, – писал Чернышевский, – материал для производства дипломатических и политических опытов. Кто взял над нею власть и говорит ей, что она должна делать, то она и делает. Такого взгляда держатся практические государственные люди. Нельзя не признаться, что этот взгляд очень близок к истине». Но чтобы миллионы и миллионы людей, составляющих рабочий класс, «совлекать» с пути, по которому он стихийно, неудержимо стремится, организация, занимающаяся совлечением, должна, очевидно, обладать особой силой, иметь особое строение, состоять из людей «особой натуры», практиковать особые методы пропаганды, агитации, воздействия на массы. Это не партия, как все другие партии, во всяком случае не похожая, например, на немецкую социал-демократическую партию. Это, пояснял Ленин, должна быть «могучая, строго тайная организация, концентрирующая в своих руках все нити деятельности, организация по необходимости централистическая», не выборная, а основанная на «отборе» нужных ей лиц (кто же «отбирает»? Центр в центре – вождь?). Позднее Ленин к этому добавит: организация должна быть построена «на основе железного централизма» и «внутри своих рядов создать железный военный порядок». В ней должна «господствовать железная дисциплина, граничащая с дисциплиной военной», ее центр должен быть «властным авторитетным органом с широкими полномочиями»…

Можно избавить себя от продолжения. Историческая картина лично нам представляется довольно ясной. В начале, в 1864 г., в качестве отправного пункта для развития некоего комплекса революционных идей, – «Что делать?» Чернышевского, написанное в камере Петропавловской крепости. У этого отправного пункта есть, конечно, своя предыстория, мы ее не коснемся, иначе пришлось бы говорить о печати, наложенной на психику Чернышевского пребыванием в духовной семинарии, с другой стороны, отмечать влияние на него Фурье, Р. Оуэна, Робеспьера, Бабефа, Бланки и др. От «Что делать?» направился «заряд» и в 1887—88 гг. в Кокушкине зажег Ленина. Вдохновляясь им и марксизмом (как видим – весьма перегнутым!), Ленин в 1902 году создал свое «Что делать?» На «перегибы» этого произведения тогда же обратили внимание некоторые товарищи Ленина (среди них будущий меньшевик А.Н. Потресов), но истинный дух произведения обнаружен ими лишь много лет позднее. В преобладающей части партии ленинское «Что делать?» было встречено восторженно. «В истории предреволюционной эпохи, – по словам Каменева, – нельзя назвать ни одного произведения, влияние которого мало-мальски приближалось к влиянию этой книги на процесс формирования политических сил в России». Идеями «Что делать?» Ленина вдохновлялся созданный им Центральный Комитет партии большевиков, и те же идеи стали главенствующими в созданном Лениным в 1919 году Коминтерне. Если бы между двумя «Что делать?» требовалось указать промежуточные звенья развития все того же революционного императива, надлежало бы вспомнить «Набат»[192] Ткачева (Ленин упоминает о нем в «Что делать?») и идеи левого якобинско-террористического крыла исполнительного комитета «Народной воли», на «обаятельность» которых и их влияние на него в молодости указывает Ленин все в том же «Что делать?» А если от Коминтерна Ленина, следуя за «диалектикой» перерождения идей, тронутых гнилью и отмеченных червоточиной, идти дальше – дорога приведет к Кремлю Сталина и его Коминформу[193].

Многое, что вошло в Ленина от Чернышевского, оседало в виде измененном, переработанном, облицованном марксизмом. Однако есть вещи, от его первоучителя к нему перекочевавшие почти без поправок, ставшие такою же неотъемлемой принадлежностью Ленина, как косящие глаза, татарский облик. В числе этих приобретений на первом плане – глубочайшая, неистовая ненависть к либерализму в самом широком смысле этого понятия. Известно, что Чернышевский следил за либералами от «Кадикса до Кенигсберга, от Калабрии до Нордкапа», можно прибавить «от Санкт-Петербурга до Владивостока», – как жандарм за ворами и злоумышленниками. Боязнь слишком обнаружить революционность своей позиции заставляла его писать о либералах если не с меньшим презрением, то с меньшей, чем он хотел, жестокостью, и все-таки никакие прикрытия и заслоны от цензуры не могут скрыть его ненависть и абсолютную нетерпимость к либерализму. Те, «кому нужен энтузиазм, кто жаждет деятельности и блага», должны «возненавидеть либерализм». Таково его убеждение, аксиома, заповедь. «Либерализм – превздорное слово, которое порождает столько путаницы в головах, столько глупостей в политической жизни, приносит столько бед народу». Либерализм «у лучших его представителей – легкомысленное заблуждение относительно истинных потребностей нации», у других только «приманка, чтобы привлечь на свою удочку нацию, захватить власть и набить себе карманы». «События обнаружили пустоту и решительную бесполезность либерализма, хлопотавшего только об отвлеченных правах, а не о благе народа, самое понятие о котором ему оставалось чуждым». «Либерализм говорит о свободе, но понимает ее узким, чисто формальным образом. Не переставая быть либералом, невозможно выйти из узкого понятия о свободе». Либералы пекутся «о свободе печатного слова, о парламентском правлении», но народу «нужна не альпийская роза, а кусок хлеба». «Нужда и невежество отымают у народа всякую возможность понимать государственные дела и заниматься ими. Будет ли дорожить, может ли он пользоваться правом парламентских прений?» «Масса народа хочет коренных изменений в своем материальном положении, либерализм забывает об этой потребности». Либерализм «может казаться привлекательным только человеку, избавленному судьбою от материальной нужды». «В отчаянии либерал может становиться радикалом, но такое состояние духа в нем ненатурально, он постоянно будет искать повода избежать надобности в коренных переломах общественного устройства, повести дело путем маленьких исправлений».

Со времени, когда писались эти строки, прошло почти сто лет. Либерализм с его качествами, по мнению одних, огромными, неизлечимыми недостатками, по убеждению других, продолжает, хотя измененный давлением времени, быть крупной идейной государственной, политической силою в Европе и Америке. Но Чернышевский еще в половине 19 века считал его мертвой, исторически превзойденной политической формацией, обреченной на исчезновение в самое близкое время. «Либерализм всюду обречен на бессилье», «с каждым годом число либералов в Европе уменьшается». Несмотря на его знание исторической науки, взгляды Чернышевского временами базируются на чудовищном антиисторическом подходе к общественным вопросам. Он подменяет анализ обличением и беспощадным приговором. Перестав быть церковно-религиозным, Чернышевский, родившийся к тому же в левитской семье[194], все-таки всю жизнь не мог стереть с себя черты, привитые пребыванием в духовной семинарии, где мечтал быть пастырем-проповедником. Со страниц «Современника», точно с амвона, он все время проповедует. Все время морализирует и наставляет на истинный путь. Некрасов о нем сказал: «его послал бог гнева и печали царям земли напомнить о Христе». Да, было время, когда Чернышевский носил в душе образ Христа и писал в своем дневнике: «Христос мил своею личностью, так вливает в душу мне мир, когда подумаешь о нем». От этого Христа он далеко ушел, заменив крест топором. «Ничто, кроме топора, не поможет, – заявлял он Герцену. – Перемените тон, и пусть ваш “Колокол” благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь». На что Герцен ответил: «Мы никогда не добивались звания архиепископа пропаганды, ни барабанщик восстания». «Топор – ultima ratio[195] притесненных».

Произнося беспощадные приговоры, Чернышевский ни минуты не считался с основным правилом диалектики, за которую так распинался: «абсолютной истины нет, истина всегда конкретна», все зависит от обстоятельств места и времени. Он был убежден, что если бы ненавистный ему либерализм не прибегал к помощи реакционных сил, не сопротивлялся желаниям народных масс, были бы возможны всюду «коренные изменения в общественном быту» и строй, в котором нет «нужды и горя», а только «вольный труд, добро и наслаждения». Благоустраивающие человечество спекуляции – подобно всем социалистам-утопистам – Чернышевский вел без малейшего серьезного анализа культурной подготовки народных масс, при отсутствии ясного представления об экономическом состоянии обществ, их техники производительных сил, производительности общественного труда. Недаром у Маркса, несмотря на его величайшее уважение к Чернышевскому, при чтении произведений последнего вырывались замечания (на полях книг): «Stupide!», «Blunder!»[196], – на что Чернышевский, конечно, не обратил бы никакого внимания. О присланной ему в Сибирь работе Маркса «К критике политической экономии» он презрительно заметил: это «революция на розовой воде». До каких антиисторических абсурдов, не считаясь с обстоятельствами времени и места, мог договариваться Чернышевский, показывают некоторые его примечания к переводу «Политической экономии» Милля. Благосостояние, писал он, могло быть достигнуто «в обществах не то что цивилизованных, а даже и во всех тех, которые успели выйти хотя бы из грубейшего дикарства». Подчеркивая и развивая эту мысль, он утверждал, что «не только в нынешней Англии или Германии, а даже в Англии IX века, в Германии X века, в нынешних Персии, Малой Азии труд по степени своей внутренней успешности уже мог содержать общество в благосостоянии». Чернышевский гордился, что превосходно знает А. Смита, Рикардо, Мальтуса, а их троих было бы достаточно, чтобы показать полную абсурдность представления о возможной успешности общественного труда в X веке. Почему же люди тогда, в этом X веке, не произвели «коренные изменения» и не установили благосостояние и социализм? Человеческая натура, отвечал Чернышевский, здесь не виновата, тут «виноват только недостаток расчета». Под этим он разумел «точный счет общественных сил и потребностей», нечто, подобное тому, что ныне называется экономическим дирижизмом, планированием хозяйства.

Все, что три десятка лет назад Чернышевский писал о либерализме, Вл. Ульянов в Кокушкине – место его духовного рождения! – впитывал как губка воду. «Проповедь» Чернышевского (Ленин так и писал: проповедь!) его покоряла. Восприятию антилиберализма способствовало и некоторого рода предрасположение. Вл. Ульянов не мог забыть (это было перед окончанием гимназии), что «ни одна либеральная каналья симбирская не отважилась высказать моей матери словечко сочувствия после казни брата. Чтобы не встречаться с нею, эти канальи перебегали на другую сторону улицы». Чернышевский как-то обмолвился, что «нужно остерегаться заражать других своею идеологической язвой». А именно такое заражение он передал Вл. Ульянову. Он «заразил его своею непримиримостью в отношении либералов» – правильно заметила Крупская. С бесспорными признаками сильнейшей антилиберальной инфекции мы встречаемся в первом же произведении Ленина «Что такое друзья народа и как они борются с социал-демократами?»[197], вчерне набросанном в 1893 году в имении Алакаевка Самарской губернии, потом обработанном в Петербурге в 1894 году и выпущенном на мимеографе. Эти очерки (часть их не найдена)[198] пышут жаром только что усвоенного марксизма. Вл. Ульянов, как молодой петух, задорно кукарекает марксистские формулы и хочет сказать, рассказать все, все, что знает. При внимательном чтении нетрудно заметить, что за спиною его марксизма стоят властные назидания и проповеди Чернышевского. Под влиянием последнего редкая страница «Что такое друзья народа…» не кричит о ненависти к либералам[199]. О них у Вл. Ульянова нет слов, кроме: либеральная грязь, либеральная дребедень, либеральное филистерство, либеральный кретинизм, либеральное штопание, либеральное крохоборство, либеральное пустоболтунство и т. д. «Приспешники буржуазии» – «пустая кишка, полная страха и надежды на начальство». Кого так поносит Ленин? Народников – эпигонов Чернышевского. За что он их так клеймит? За то, что выронили из рук революционное знамя Чернышевского, «стройную доктрину», «подымавшую крестьян на социалистическую революцию». Во времена Чернышевского была «вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни, отсюда вера в возможность крестьянской социалистической революции – вот что одушевляло и поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством. Я спрашиваю – где теперь эта вера?» Ее утеряв, эпигоны Чернышевского превратились в глазах Ленина в мерзких либералов. Значит, они не друзья народа, а его враги. Остервенение, с которым молодой Ленин набрасывается на этих врагов народа, не знает удержа и предела. О вожде легальных народников – редакторе журнала «Русское богатство» – Н.К. Михайловском, личности благородной и безупречной, он писал: Михайловский все «извращает и перевирает», он «лает на Маркса из подворотни», он «сел в лужу и прекрасно чувствует себя в этой не особенно чистой позиции, сидит, охорашивается и брызжет кругом грязью». Какие бы разумные реформы, полезные для народа, ни предлагали народники и либералы – Вл. Ульянов все отвергает. Это – либеральное штопание, тогда как нужна революция, работа топором.

В 1891 году Ульянов восставал даже против кормления голодающих крестьян. Он видел в этом либеральную слащавую сентиментальность, скрывающую низменное желание, подкармливая голодного мужика, отвести его от революции. Мысль Ульянова все время бродит около идеи «финала», взрыва, экспроприации экспроприаторов, превращения хозяйства в «общинное» (термин Чернышевского) владение. Пусть капитализм давит, увечит, угнетает, разоряет, пролетаризирует народные массы. Не сметь какими-либо реформами задерживать этот процесс, мешать ходу колесницы Джаггернаута![200] Чем хуже, тем лучше, тем скорее взрыв и финал. Расходясь с действительным положением страны и с воззрением на этот счет Плеханова и Аксельрода – основоположников русского марксизма, Ленин считал, что Россия уже тогда, т. е. в начале 90‐х годов, еще при царе Александре III, представляла собою «окончательно сложившееся буржуазное общество». Буржуазия давит на правительство, «порождая, вынуждая, определяя буржуазный характер его политики». Русское государство «есть не что иное как орган господства этой буржуазии». Она превратила царское правительство в «своего лакея». При абсурдном убеждении в якобы полной социально-политической слитности самодержавного правительства и капиталистической буржуазии, свержение царизма в представлении молодого Ленина должно было подсознательно очень крепко ассоциироваться с мыслью об одновременном низвержении капитализма и буржуазии. «Свалив абсолютизм, русский рабочий пойдет прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции». Совершенно ясно, что разжигаемый такой идеей Вл. Ульянов ненавидел «либеральное штопание» и либералов; это логично для человека, перепаханного Чернышевским. Когда Каменев находился еще на советском Олимпе и держал в своих руках такое важное дело, как редактирование сочинений Ленина, он, в предисловии к их I тому назвал «Что такое друзья народа…» вещью «пророческой», «предвосхищающей позицию большевиков в грядущих десятилетиях». «Кто хочет понять корни революционной программы 1905 и 1917 гг., тот должен изучить данную работу». Ни запись Воровского, ни многое другое не были известны или не привлекли внимания Каменева, поэтому он так и не узнал, кем была вдохновлена «пророческая» работа молодого Ленина и где ее корни.

Нет надобности останавливаться на появившейся в 1895 г. следующей работе Ленина (подписана «Тулин») «Экономическое учение народничества в книге г. Струве»[201]. В литературном отношении неряшливая, бесформенная, полная необоснованных, странных мыслей, она набита таким же антилиберализмом, как и «Друзья народа…», и на эту ее сторону не могли не обратить внимания Плеханов и Аксельрод, с которыми в качестве почтительного ученика 25‐летний Ленин приехал в Швейцарию знакомиться. Они поразились его неистовым анархическим антилиберализмом, усматривая в нем нечто au dela[202] их марксизма, какое-то особое идеологическое начало. Им и тогда, и потом осталось неясным, каким таинственным, могучим флюидам подчинялось политическое мышление Ленина. Они доказывали Ленину, что самодержавно-крепостническая Россия не есть «сложившееся буржуазное государство»: страна стоит не перед социалистической, а перед буржуазной революцией, либералы могут быть союзниками социал-демократии в общей борьбе против царизма и нельзя их рассматривать только как злейших врагов. После долгих разговоров Аксельроду наконец удалось убедить Ленина отказаться от утрированных взглядов, и Ленин вернулся в Петербург с измененной, исправленной системой социально-политических взглядов, из коей было изгнано (временно!) убеждение насчет возможности уничтожения капитализма одновременно с низвержением царизма.

Новая для Ленина концепция жила с ним в тюрьме, потом в ссылке, и насколько тогда Ленин ушел от взглядов прежнего времени, видно из составленного им в 1896 г. наброска программы партии. Он уже не предает проклятию либералов, а желает поддерживать их борьбу и протесты. Социал-демократия должна и «будет поддерживать все слои и разряды (?) буржуазии, всех и всяческих представителей буржуазии, выступающих против чиновничьего управления и неограниченного правительства»[203]. Те же мысли и в брошюре «Задачи русских социал-демократов»[204], где, кроме того, если не лишенная интереса рекомендация буржуазным партиям «без ложного стыда» развивать «классовое самосознание тех общественных групп и классов, для которых социализм вовсе не нужен, но которые чем дальше, тем сильнее чувствуют гнет абсолютизма и необходимость политической свободы» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 465). В то время у него нет как будто и следа мыслей, развитых через несколько лет на страницах «Что делать?», где доказывалось, что в стачечной борьбе с фабрикантами и борьбе за необходимые им законы рабочие не приобретают никаких элементов социалистического сознания, привносимого лишь «извне» особой социалистической бациллой, «двигателями двигателей». В заметках 1896 г. и брошюре «О стачках» в 1899 г.[205], сильно перегибая палку, он утверждает как раз обратное: «Всякая стачка наводит рабочих с громадной силою на мысль о социализме». «Рабочие приобретают классовое самосознание, постоянно черпая его из той самой борьбы, которую они начинают вести с фабрикантами».

И в тюрьме, и в ссылке, как о том свидетельствуют его книг «Развитие капитализма в России» и сборник «Экономические этюды», Ленин, отбрасывая свой прежний грубый антикапитализм, был очень недалек от апологетики великого прогрессивного значения развивающегося капитализма. Для расширения нужного капитализму внутреннего рынка он был готов, вслед за Струве и Туган-Барановским, защищать высокие цены на сельскохозяйственные продукты, хотя знал, что такая мера, выгодная крупным помещикам и «кулакам», очень невыгодна рабочим. В ссылке его антилиберализм настолько исчезает, что в крайне любопытной статье «От какого наследства мы отказываемся» (1897 г.)[206] Ленин, отвергнув идейное наследство народников, ведет родословную русского марксизма от некоего либерал-консерватора Скалдина. Из ответа Ленина Воровскому мы теперь знаем, что статьи Скалдина «В захолустьи и в столице», печатавшиеся в 1867–1868 гг. в «Отечественных записках» (они вышли затем в виде книги), Ленин читал еще в Кокушкине в 1888 г. Энгельс в брошюре Soziales aus Russ-land[207], появившейся в 1875 г., с дополнением переизданной в 1894 г. и в следующем году напечатанной на русском языке в переводе В.И. Засулич, говоря об освобождении крестьян в России, в числе заслуживающих внимания работ по этому вопросу назвал книгу Скалдина. Узнав за границей о таком отзыве, Ленин, с священным вниманием прислушивавшийся ко всем замечаниям Маркса и Энгельса, снова ухватывается за чтение Скалдина. Книга Скалдина находится в его руках, когда он сидит в тюрьме (он попал в нее вскоре после приезда из-за границы), она едет с ним в ссылку в Сибирь, и когда Ленин пишет там «От какого наследства мы отказываемся» – цитаты из нее составляют фон статьи.

Ленин знал, что «Скалдин – буржуа», но, почтительно относя его к разряду «наших просветителей», стал видеть в нем в некоем роде предтечу марксизма. Он хвалит Скалдина за ясный взгляд на существующие пережитки крепостного права, за его критику сословного строя, общины, круговой поруки крестьян, за его веру, что «отмена крепостного права принесет с собой общее благосостояние». Скалдин, по его мнению, принадлежит к людям, которые в 60‐х годах защищали «всестороннюю европеизацию России», «европейские формы жизни», «европейские идеалы», «западноевропейскую культуру». Он резко противопоставляет Скалдина народникам. «Те всегда вели войну против людей, стремившихся к европеизации России», выдумывали какие-то «самобытные» пути ее развития, отрицали прогрессивность западноевропейского капитализма, настаивали, что с этого пути «нужно свернуть», взять другой, вне капитализма. Вывод из статьи Ленина таков: народническое мировоззрение, хотя оно воодушевляло десятки лет радикальную и революционную интеллигенцию, нужно отвергнуть, а наследство Скалдиных, просветителей, представителей либеральной прогрессивной буржуазии, следует принять; к марксизму оно стоит несравнимо ближе, чем народничество.

Будучи убежден в высокой прогрессивности капитализма, отвергая все, что может задержать его развитие, избегая нанести урон земледельческому капитализму, Ленин сообразно с этим составил самую умеренную аграрную программу, в которой речь идет не о передаче крестьянам помещичьей земли, а только земель, отрезанных у них в 1861 г. и служащих «в руках помещиков орудием закабаления крестьян». Нетрудно показать (удивительно, что никто тогда этого не сделал!), что программа «отрезков» или «обгрызков», как называли ее социалисты-революционеры, подсказана Ленину книгой все того же Скалдина, в 80‐х годах переставшего быть даже либерал-консерватором, а сделавшегося яростным реакционером. Так как бурные скачки и повороты свойственны натуре Ленина, то он в 1905 году от «отрезков» сразу перескочил к требованию конфискации всего помещичьего землевладения, но в течение ряда лет защищал с великой страстью свою программу «отрезков» и добился того, что она была принята в 1903 году партийным съездом.

Период со времени возвращения Ленина из поездки в Европу (конец 1895 г.) до конца ссылки (январь 1900 г.) составляет особую полосу его жизни, по духу, взглядам, состоянию психики глубоко отличающуюся от жизни предшествовавшей и жизни последовавшей. Он, конечно, продолжает любить и почитать Чернышевского, но все-таки от него отодвигается. Критикуя в 1899 г. подпольную петербургскую газету «Рабочая мысль»[208], он писал, что она «бессмысленно цитирует Чернышевского» и бессмысленно надерганными цитатами стремится показать, будто Чернышевский не был утопистом. Такого рода замечания по адресу своего первоучителя ни прежде, ни позднее Ленину не были свойственны. «Редакция же “Рабочей мысли” обнаружила только свое неумение дать сколько-нибудь связную и всестороннюю оценку Чернышевского, его сильных и слабых сторон» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 259). Эта фраза Ленину тоже несвойственна. «Слабые стороны» Чернышевского он прежде не видел, вернее, не хотел видеть, и рассудочность в его оценку не вносил. «Пред заслугами Чернышевского, – заявил он Воровскому, – меркнут все его ошибки». Любопытно, что рассудочному отношению к Чернышевскому у Ленина сопутствует появление такого же отношения и к Марксу. «Мы вовсе не смотрим, – писал Ленин в том же 1899 г., – на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 184. Подчеркнуто Н.В.). Это необычайное для него заявление. Подобной вещи ни прежде, ни потом Ленин не говорил. «Ничто в марксизме не подлежит ревизии, – говорил он позднее, в марте 1904 г., пишущему эти строки. – Ревизии не подлежит ни марксистская философия, ни материалистическое понимание истории, ни экономическая теория Маркса, ни теория трудовой стоимости, ни идея неизбежности социальной революции, ни идея диктатуры пролетариата, короче, ни один из основных пунктов марксизма».

В.И. Ульянов в 1897 г.

Новые черты в мышлении Ленина были замечены некоторыми лицами, с которыми он вел переписку, в частности П.Б. Струве, писавшим о том А.Н. Потресову. «Ильич (Ленин) скорее удалился от ортодоксии, чем приблизился к ней. Он еще не отрешился от ортодоксии, но надеюсь, что рано или поздно это произойдет». От ортодоксии Ленин не отошел, но стал (для него тоже необычайно!) много терпимее. «…Я, – сообщал он сестре Анне, – теперь вообще стою за их смягчение» (резкостей. – Н.В.). «…В печати резкости выходят неизмеримо сильнее, чем на словах… Надо быть поумереннее в этом отношении» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 139). В указываемую нами эпоху Ленин – убежденный западник, европеец. Поездка в Европу, жизнь в Берлине, где он изучал рабочее движение, произвела на него большое впечатление. В ссылке он мыслит, как европейский социал-демократ. «Европейский образ мыслей и чувствования, – повторяет он за Шульце-Геверницем, – не менее необходим для успешной утилизации машин, чем пар, уголь и техника». Он с глубоким почтением относится к вождям германской социал-демократии, особенно к К. Каутскому, книгу которого об аграрном вопросе считает самым «замечательным» произведением, появившимся после III тома «Капитала». С таким же величайшим почтением он относится к Плеханову и Аксельроду. В первого, по его словам, он даже «влюблен». В ссылке его ближайшими идейными товарищами были будущие меньшевики Мартов и Потресов, хотя у них от загибов и перегибов Ленина, его апологии капитализма, защиты высоких цен на сельскохозяйственные продукты, породнения со Скалдиным, по выражению Мартова, «временами сосало под ложечкой». Этим будущим меньшевикам Ленин предложил «тройственный союз» для организации за границей газеты «Искра». По всему характеру тогдашних взглядов Ленина, состоянию психики, временно освободившейся от присущего ему хилиазма, описываемый период его жизни можно, хотя это звучит парадоксально, назвать «меньшевистским». Вряд ли это состояние, искусственно поддерживаемое некоторой идейной системой, могло продолжаться долго. Оно не соответствовало ленинской натуре и под толчком одного происшествия с треском и навсегда разлетелось осенью 1900 г. То, что произошло, для Ленина было столь важным (оно оказалось важным и для истории!), что, сидя в Steindes-Wiener Grand Cafe, перед вокзалом в Цюрихе, он счел нужным это записать на попавшихся в его руки листках с заголовком кафе. Этот документ под заглавием «Как чуть не погибла “Искра”», ставший известным после смерти Ленина[209], стоит совершенно вне всего того, что он писал. Это – исповедь, и Ленин рассказывает в ней о своих чувствах, переживаниях, горечи разочарования и в откровенности бросает ошеломляющее, с обликом его столь мало соединимое, признание: «До такой степени тяжело было, что, ей-Богу, временами мне казалось, что я расплачусь…»[210] (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 347).

Что же случилось? На этом исключительно важном моменте в жизни Ленина, не привлекшем к себе внимание биографов, нужно обязательно остановиться, он тесно связан с разбираемой нами темой – влиянием на него Чернышевского. Члены «тройственного союза», Ленин и Потресов (Мартов оставался еще в России), приехали в Швейцарию приглашать «стариков», Плеханова, Аксельрода и Засулич, участвовать в организуемой ими нелегальной газете. Главным образом Ленину принадлежала идея газеты (газеты, как организатора партии), он обдумал ее план, а Потресов, в придачу к своему взносу, достал деньги на ее издание. Плеханов, с которым начались переговоры, в личных сношениях и в общественной деятельности был столь же малоприятен, как Маркс. Во время переговоров (будем цитировать Ленина) он проявил «абсолютную нетерпимость», полную «неспособность и нежелание вникнуть в чужие аргументы» (можно подумать, что Ленин рисует свой будущий портрет!). Он внес в переговоры «атмосферу ультиматума», его «невероятная резкость (а резкость Ленина?) инстинктивно толкала на протест», он был «recht habernisch»[211] до «nee plus ultra»[212], непомерно уверен в своей неизменной правоте (не в этом ли основная черта Ленина?). К участвующим в легальной прессе марксистам (Струве, Туган-Барановскому) он относился' «с ненавистью, доходившей до неприличия», заподозревал их в шпионстве и заявлял, что «расстрелял бы их не колеблясь».

Потресов, – а только ему Плеханов обязан изданием в Петербурге своих работ (Бельтова!), – был совершенно сложившейся политической фигурой, а Ленин не только автор большого исследования «Развитие капитализма в России». В предисловии (1898 г.) к написанной Лениным в ссылке брошюре «Задачи русских социал-демократов» Аксельрод характеризовал его как «революционера, счастливо соединяющего в себе опыт хорошего практика с теоретическим образованием и широким политическим горизонтом», принадлежащего вместе с Мартовым «к самым талантливым и наиболее влиятельным среди основателей наших главных рабочих организаций».

Для Плеханова все это как бы не существовало. Безмерно самолюбивый, видящий в себе наместника Маркса в России, он недвусмысленным образом дал понять Ленину и Потресову, что в сравнении с ним они только маленькие провинциальные apprentis[213] в политике и литературе. В газете он хотел быть полновластным maitre[214], а отнюдь не соредактором. В 1934 году нам пришлось беседовать об этом событии «давно минувших лет» с А.Н. Потресовым, последним из оставшихся тогда в живых редакторов «Искры». Несмотря на тяжелое столкновение с Плехановым тогда и позднее, в 1909 г., Потресов говорил о нем очень мягко, явно стремясь его обелить, и все-таки должен был признать, что поведение Плеханова во время переговоров было «до невозможности вызывающим, до крайнего предела оскорбительным». Это глубоко потрясло его, а больше всего Ленина. «В эти дни, – рассказывал Потресов, – он перестал есть, спать, осунулся, пожелтел, даже почернел».

«Мою “влюбленность” в Плеханова, – писал в своей исповеди Ленин, – тоже как рукой сняло, и мне было обидно и горько до невероятной степени. Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением… ни перед кем я не держал себя с таким «смирением» – и никогда не испытывал такого грубого «пинка». Тут уж нечего сомневаться в том, что это человек нехороший… что в нем сильны мотивы личного мелкого самолюбия и тщеславия…», товарищеских отношений он не допускает, не понимает. «…Мы (он и Потресов. – Н.В.) были раньше влюблены в Плеханова: не будь этой влюбленности… смотри мы на него немного более со стороны, – мы иначе бы повели себя с ним и не испытали бы такого, в буквальном смысле слова, краха… Младшие товарищи “ухаживали” за старшим из громадной любви к нему – а он вдруг вносит в эту любовь атмосферу интриги и заставляет их почувствовать себя не младшими братьями, а дурачками… пешками, которые можно двигать по произволу…» «Это был самый резкий жизненный урок… обидно грубый». «…Влюбленная юность получает от предмета своей любви горькое наставление: надо ко всем людям относиться «без сентиментальности», надо держать камень за пазухой»[215]. «Прощай, журнал! Бросим все и едем в Россию». «Все налаживалось к лучшему… после долгих невзгод и неудач, – и вдруг налетел вихрь – и конец, и все опять рушится». «…Неужели это я, ярый поклонник Плеханова, говорю о нем с такой злобой и иду, с сжатыми губами и чертовским холодом на душе, говорить ему холодные и резкие вещи, объявлять ему почти что о разрыве отношений». «…Дурак же ты, если не видишь, что мы теперь уже не те, что мы за одну ночь совсем переродились…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 343–349).

А.Н. Потресов

Разрыва не произошло. Плеханов, поняв, что зашел слишком далеко, и не встречая должной поддержки Аксельрода и Засулич, пошел на попятную. «Искра» не потухла, а появилась на свет под общей редакцией Плеханова, Аксельрода, Засулич, Ленина, Потресова, Мартова. О происшедшем было решено никому не говорить. «По внешности, – заключал Ленин, – как будто бы ничего не произошло… только внутри порвалась какая-то струна, и вместо прекрасных личных отношений наступили деловые, сухие, с постоянным расчетом по формуле Si vis pacem, para bellum» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 351), – если хочешь мира, готовься к войне.

В том, что Ленин назвал «крахом», нельзя видеть лишь психологическую встряску, после которой он принял себе за правило «держать камень за пазухой». «Крах» имел и другие, более важные, последствия: с этого момента, т. е. с конца августа 1900 года, начинается ликвидация идейного и психологического состояния, характерного для Ленина в тот период его жизни, который я назвал «меньшевистским». С исчезновением влюбленности в Плеханова исчезает и его идейное подчинение Плеханову и вместе с тем Аксельроду. Он признает в Плеханове большую силу, но уже никогда не будет видеть в нем возвышающегося над ним – Лениным – теоретика и революционера. Поэтому в течение трех лет совместного редактирования «Искры» у Ленина – постоянные острые стычки с Плехановым по разным вопросам тактики и программы партии. Не совсем верна фраза Ленина, что после испытанного им краха он «переродился в одну ночь». Он не переродился, а, откинув навязанное влияние, просто возвратился к самому себе, к своему подлинному настоящему «я», обуздывать которое теперь он уже не хотел. А что такое это ленинское «я»? Ленин принадлежал к «одержимым» натурам. Он был одержим идеями, и не он ими владел, а они им. Какие же идеи им владели? Идеи Маркса? Но я, кажется, достаточно показал, что душевную политическую суть Ленина нельзя уложить в футляр одного только марксизма, хотя с внешней стороны все говорит как будто за то, что она в этот футляр укладывается без остатка. На Ленина, еще раз повторяю, до знакомства его с Марксом, огромное влияние было оказано Чернышевским, и его возвращение к самому себе не могло быть ничем иным, как возвращением и к Чернышевскому, ибо тот его «зарядил», вложил в мозг незабываемые наставления, в том числе о том, каким должен быть революционер.

Неопровержимым свидетельством возвращения Ленина к Чернышевскому служит (если не брать более мелкие вещи) его статья «Гонители земства и Аннибалы либерализма», появившаяся в 1901 году в журнале «Заря»[216]. Она подверглась критике Плеханова, Засулич, Аксельрода, кое-что в ней Ленин согласился изменить, но на коренную ее переделку пойти отказался. Статья проникнута такой же неистовой ненавистью к либералам, как его первое произведение 1893—94 гг. От Плеханова и Аксельрода он явно ушел: «возвратился ветер на круги свои». Бичуя «трусливую», «фарисейскую», «дряблую», «позорную» политику русских либералов начиная с 60‐х годов, Ленин абсолютно не хотел считаться с тем, что нигде в мире либерализм не выдвигал на первый план насильственные приемы борьбы, всегда предпочитая реформы кровавой революции, всегда стремился использовать легальные пути, избегая разжигать до белого каления ненависть идущих за ним народных масс. А именно такую тактику в борьбе с царизмом, полностью совпадающую с тактикой революционной партии, Ленин требовал от русских либералов. Он клеймит их за отсутствие стремления к «непреклонно-непримиримой борьбе», «замену революционной борьбы борьбою за реформы», сочувствие к «концепции мирного легального развития», нежелание «будить ненависть, возмущение, разжигать готовность и страсть к борьбе» у народных масс. Беря под свою защиту «Задиру» Чернышевского от «огрызавшихся» на него либералов, Ленин в конечном счете допускает либерализм лишь в роли прислуги при делающих историческое дело революционерах. По просьбе Плеханова, сугубо убеждавшего «выражаться дипломатичнее», фраза Ленина с требованием от либерализма услуг была им вычеркнута и заменена другою, но, в сущности, мало чем от нее отличающейся: «объединение либералов полезно для поддержки нелегальной борьбы, а не для фразерства о значении легальной деятельности»[217].

В этой статье Ленин представляет себе соотношение различных классов, партий, их идеологии под весьма странным освещением. Это «кокушкинское» освещение, это концепция Чернышевского о «новых людях», слово которых будет неукоснительно «исполняться всеми». И подтверждением, что Ленин, уйдя от Плеханова и своих взглядов времен тюрьмы и ссылки, в это время уже снова шел в русле идей Чернышевского, является тот факт, что в том же 1901 году он принялся за писание «Что делать?», вышедшего в 1902 г., а в 1904 г. в книге «Шаг вперед, два шага назад» порвал всякую идейную связь с меньшевизмом, несмотря на позднейшие попытки объединения, навсегда у него исчезнувшую. В апреле 1905 года на т. н. III съезде партии (на нем присутствовали лишь большевики, меньшевики его бойкотировали) Ленин провел резолюцию о «контрреволюционном» характере всего буржуазно-демократического направления «во всех его оттенках», начиная от «умеренно-либерального» и кончая «более радикальным», представленным «многочисленными группами свободных профессий». Как далек он от обещаний поддерживать в борьбе с абсолютизмом «всех и всяческих» представителей буржуазии! Теперь без разбора он всех предает анафеме[218]. В 1893—94 гг. в «Что такое друзья народа…» Ленин бросил фразу, что социалисты должны «понять неизбежность и настоятельную необходимость полного, окончательного разрыва с идеями демократов». Тогда такая фраза, казалось, вылетела, как шальная пуля из ружья, словно кто-то нечаянно или случайно нажал на курок. В разгар первой революции уже ясно, что никакой случайности здесь нет, а есть совершенно определенная политическая ориентация.

Годы 1905–1907 были политической весной России, годы октроирования конституции и свобод[219], созыва и роспуска двух первых ярко оппозиционных Государственных дум, общественного пробуждения после векового сна, политического самоопределения, образования политических партий и союзов, появления новых газет, свободного выступления всех общественных оттенков на свободных собраниях. Как к этому концу всероссийской политической обломовщины должен был бы отнестись Ленин? Семь-восемь лет перед этим, в эпоху своего «меньшевизма», он писал: «настоящие политики не социалисты, демократы не социалисты», могут «принести немалую пользу, стараясь сблизиться с политически-оппозиционными элементами нашей буржуазии, стараясь пробудить политическое самосознание класса нашей мелкой буржуазии, мелких торговцев, мелких ремесленников… класса, который везде в Западной Европе сыграл свою роль в демократическом движении». Необходимо, чтобы демократы «оставили ложный стыд, препятствующий сближению с буржуазными слоями народа, т. е. чтобы они не только говорили о программе политиков-несоциалистов, но и поступали сообразно с этой программой» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 464–465). В 1905–1907 гг. Ленин стоит на диаметрально-противоположной позиции. Рост «политического самосознания» вчера еще спавших общественных групп приводит его в величайшее раздражение. Он бешено ненавидит этот пробудившийся мир «порядочных», как он иронизирует, людей: «Мы радуемся, что нам удалось всей своей деятельностью отгородить себя прочной стеной от круга порядочных людей русского общества».

Говоря, что социалистический пролетариат не может отказать несоциалистической мелкой буржуазии в позволении идти за ним, Ленин считал, что вместе с этим позволением должна быть «осуществлена гегемония пролетариата над демократической мелкой буржуазией». Но ее политические представители не испытывали ни малейшего желания удовлетворить или слушать требования Ленина. Одни игнорировали этого неизвестного, прибывшего из Женевы эмигранта, другие над ним смеялись, третьи с ним непочтительно полемизировали. И это распаляло гнев Ленина. Безапелляционно он заносит все политические группировки русского города в лагерь реакции. Он утверждал, что, в отличие от революций в Западной Европе, русская революция происходит в условиях полной реакционности настроений всего городского населения. Забывая, что только что на съезде в Стокгольме (в 1906 г.) объединился с меньшевиками, он и их относит в лагерь «предателей революции». Перефразируя слова Чернышевского из очерка «Русский человек на rendez-vous»[220], Ленин презрительно бросал в лицо демократическому лагерю: «Эх вы, зовущие себя сторонниками трудящейся массы! Куда уж вам ходить на rendez-vous с революцией». «Пусть трусы, белоручки, боящиеся себе испачкать руки, сидят дома, пусть идут прочь». «На свидание с революцией могут выходить не трусы, подобные «тургеневскому герою, сбежавшему от Аси»[221], а люди, воспетые Чернышевским – «энергичные, живые, подвижные». Таковыми могут быть только большевики, и «революция может побеждать лишь при гегемонии большевистской социал-демократии».

Крайне характерно, что жало ненависти Ленина обращено не против царского правительства и правых партий – оплота самодержавия, а главным образом против левых партий и оппозиции царизму. Главенствующую роль среди последней играла сильная своими интеллигентскими кадрами партия «ка-де» – конституционно-демократическая, стоявшая за всеобщее избирательное право, ответственное пред Государственной думой министерство, социальные реформы, принудительное отчуждение земли у помещика. Если бы, как о том говорили, правительственная власть была передана в руки ка-дэ, и, поддержанная народом, она смогла надолго удержаться, значение такого события было бы громадно: открылась бы новая страница истории России, вступление ее на широкую дорогу европейского развития, обставленного законностью, свободой и реформами. Не думаем, чтобы потом могла иметь место Октябрьская революция. Ленин слышать не хотел о правительстве из ка-дэ. «Социал-демократия ни в каком случае не может поддерживать кадетской политики и кадетского министерства. Она должна вскрыть пред массами предательский [222]характер этой политики». Лениным руководили те же самые мотивы, которые определяли позицию Чернышевского пред освобождением крестьян (Ленин комментировал эту позицию в «Что такое друзья народа…»). Когда Чернышевский увидел, что реформа не будет произведена так, как ему хотелось, он стал считать, что было бы лучше, чтобы не либералы, а правые помещики руководили ходом реформы. Либералы могут что-то дать крестьянам, правые – ничего. «Лучше не давать ничего, ни земли полевой, ни усадебной. Пусть будут освобождены без земли. По крайней мере, крестьянин будет прямо знать, какая судьба ему готовится». Чем хуже будут условия освобождения, чем больше, по выражению Чернышевского, будет «мерзости», тем более и шансов на крах, на восстание крестьян (в редакции «Современника» надеялись, что оно произойдет летом 1863 г.). Словом, лучше правые, чем либералы.

Взгляды Ленина не отличались от позиции его учителя. Он видел, что правые «все наглее вырывают из рук народа завоевания революции» и тем не менее с упорством маньяка твердил о «вздорности сказок о черносотенной опасности и очевидности кадетской опасности». «Величайший вред революции и делу рабочего класса приносят плехановцы, которые кричат нам неустанно: надо бороться с реакцией, а не с кадетами». Препятствия, ставимые самодержавием и правыми партиями делу революции и социализма, он считал неизмеримо менее опасными, чем те, что исходят от буржуазной интеллигенции. Правая реакция держит над народами только палку и нагайку, тогда как интеллигенция может влиять на него убеждениями, доводами, доказательствами, объяснениями. Не палка страшна, а идейное влияние. Буржуазная демократия, став правительством, может провести разные реформы, изменить всю социально-политическую обстановку и благодаря этому убедить крестьянство и пролетариат не идти на rendez-vous с великой кровавой революцией, о которой мечтал Ленин. Вот чего он боится. «…Влияние интеллигенции, непосредственно не участвующей в эксплуатации, обученной оперировать с общими словами и понятиями, носящейся со всякими “хорошими” заветами… влияние этой буржуазной интеллигенции на народ опасно. Тут, и только тут есть налицо заражение широких масс, способное принести действительный вред, требующее напряжения всех сил социализма для борьбы с этой отравой» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 40). Все, буквально все основное, что проповедовал Ленин в 1906–1907 гг., он уже сказал 24 года перед этим – в своем первом произведении «Что такое друзья народа…», написанном под влиянием его «покорившего» Чернышевского[223]. «Кружится, кружится на ходу своем и возвращается ветер на круги свои».

Однако вот какое, очень важное, отличие должно бы, казалось, отделять Ленина от Чернышевского. Славянофилы – национальной истории и истории русского православия[224] – настаивали, что Россия не Европа, у нее особая стать и ей намечен иной, чем Европе, путь развития. Герцен после 1848 года также стал верить в этот особый путь. «Если нас раскуют – путем капитализма мы не пойдем». В своде «физиологических законов» нет параграфа, согласно которому нам предстоит социально-экономическая дорога романо-германских народов. Благодаря общине русский человек ближе других подходит к новому социальному устройству. Подхватывая эту линию развития национальной мысли и с помощью иностранных заимствований придавая ей резко революционный, далекий от славянофильства и Герцена характер, Чернышевский утверждал, что Россия имеет все шансы миновать, перескочить чрез «среднюю» буржуазную стадию развития и, таким образом, установить у себя социалистические порядки. В «Критике философских предубеждений против общины» (1858 г.) свое убеждение он выразил с помощью не понятных цензуре, но понятных ближайшим к нему читателям, нарочито туманных формул. Он считал «забавными» все толки о так называемом «органическом развитии», о «невозможности» у нас «другого учреждения» (т. е. социализма), «о нашей неопытности, неприготовленности». «Все, чего добились другие, – готовое наследие нам. Не мы трудились над изобретением железных дорог – мы пользуемся ими». Страны отсталые с помощью скачка могут «подыматься с низшей степени развития прямо на высшую» и, благодаря влиянию передового народа, не «мучаясь прохождением страшно длинного пути», «могут переходить с первой или второй степени развития прямо на пятую или шестую, пропуская средние».

Но разделял ли Ленин мысль о возможности такого скачка, ухода от буржуазного строя, капитализма и буржуазной революции? Не он ли в 1905 году в книге «Две тактики социал-демократии в демократической революции» писал, что нужно устранить «нелепые полуанархические мысли о немедленном осуществлении программы-максимум, о завоевании власти для социалистического переворота. Степень экономического развития России (условие объективное) и степень сознательности и организованности широких масс пролетариата (условие субъективное, неразрывно связанное с объективным) делают невозможным немедленное полное освобождение рабочего класса. Только самые невежественные люди могут игнорировать буржуазный характер происходящего демократического переворота» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 16). «…Те социально-экономические преобразования, которые стали для России необходимостью, не только не означают подрыва капитализма, подрыва господства буржуазии, а, наоборот, они впервые очистят почву… для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского развития капитализма, они впервые сделают возможным господство буржуазии как класса». «…Совершенно нелепа мысль, что буржуазная революция не выражает вовсе интересов пролетариата….Буржуазная революция в высшей степени выгодна пролетариату» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 36–37).

Эти строки, повторяем, написаны Лениным в 1905 году, в июне. В таком случае, чем и как объяснить его политику в 1905—7 гг., явно рассчитанную на уход от буржуазного строя? Не тем ли, что в хмелю революции он потерял голову? Не только этим. Цитированные слова – шелуха, последний остаток еще сохранившегося «меньшевистского» наречия. Фразеология, не имеющая за собой никакого внутреннего убеждения, никакой психологической поддержки. Крепкие слова, которыми он ее сопровождает, не должны обманывать, они только привычка. Формула о буржуазной революции для него была живой, когда он писал, например, «Развитие капитализма в России» или «От какого наследства мы отказываемся». Но она у Ленина выдохлась, высохла, даже не в 1905 г., ибо уже тогда он заявлял, что «мы не остановимся на полпути, мы за непрерывную революцию», а раньше, когда принялся за свое «Что делать?» А раз формула держалась на кончике языка, ничем Ленина не связывала, ни к чему не обязывала, ничто уже не мешало ему в 1906—7 гг. действовать так, как он хотел. Что из этого получалось? Относя без разбора всю городскую буржуазию, в том числе и мелкую, демократическую, во всех ее партийных выражениях, вплоть до эсеров и «предателей меньшевиков», в лагерь контрреволюции, Ленин толкал против этого лагеря пролетариат и требовал «диктатуры пролетариата», якобы для успешного доведения до конца задач буржуазной революции. Получалось нечто несообразное: буржуазная революция без буржуазии, против буржуазии и с диктатурой пролетариата над всей буржуазией. Что угодно, но это уже не буржуазная революция. Нас в молодости учили, что это называется социалистическим переворотом. Нет, замечал Ленин, это все-таки революция буржуазная, нужно только понять, что «победа буржуазной революции у нас невозможна как победа буржуазии». Она перестала быть движущей силой революции, и потому последняя должна принять необычный вид и характер. Имея против себя весь город, якобы перешедший на сторону контрреволюции, пролетариат один не в состоянии полностью осуществить задачи революции, но у него естественный союзник вне города в лице крестьянства, жаждущего экспроприировать помещиков. Союз этих двух сил «есть не что иное, как революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», она и обеспечит победу буржуазной революции. Хитрил Ленин! Формально двучленная диктатура, к которой он взывал, фактически одночленна. Она псевдоним диктатуры пролетариата. Насколько политически мало в «двойной» диктатуре он отводил места крестьянству, нужному ему только для ломки шеи помещиков, ясно из его слов: «Без инициативы и руководства пролетариатом крестьянство ничто». Но «ничто» и сам пролетариат без руководства железно-организованной большевистской партии. Она – гегемон, «двигатель двигателей», и слово ее должно «исполняться всеми».

Манифестация 17 октября 1905 года. Художник И.Е. Репин

Комплекс идей, развивавшихся Лениным в 1905—7 гг., вел его к революции октябрьского типа и в 1917 г. к ней и привел; если же этот комплекс «размотать», рассмотреть стадии его формирования, свести к отправному пункту, мы упремся во флигель Кокушкина, где – читайте запись Воровского! – «энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант меня (Ленина) покорили». «Скачком» Ленина из царской России прямо в социалистический строй («на всех парах к социализму»!) бессознательно дирижировали издавна и глубоко пропитавшие его душевную ткань идеи Чернышевского. Ленин мог клясться и клялся именем Маркса, не переносил «хулу» на него, уверял, что «влюблен» в него, но настоящая душа его все-таки тянула не к Карлу Марксу, а к Николаю Гавриловичу Чернышевскому.

Как ни важны перечисленные нами «приобретения» Ленина от Чернышевского – это еще не все, чем он зарядил вождя Октябрьской революции. Нам нужно в дополнение внимательно остановиться на следующих словах Ленина, записанных Воровским: «Величайшая заслуга Чернышевского в том, что он показал, каким должен быть революционер, каковы должны быть его правила, как к своей цели он должен идти, какими способами и средствами добиваться ее осуществления». С особенным нажимом подчеркивая слова «каким» и «должен», Ленин произнес эту фразу, обращаясь главным образом ко мне и снова упрекая меня (он был прав, я тогда на самом деле этого не понимал) в непонимании, в чем влияние Чернышевского, сделавшегося учителем сотен «настоящих» революционеров. В каком же произведении он показал Ульянову-Ленину черты правильного идеального революционера? Не в «Что делать?» ли в лице «высшей натуры» Рахметова, которого «пламенная любовь» к добру превращала в «мрачное чудовище»! Чтобы не дрогнуть в борьбе за свою цель, это «мрачное чудовище» подвергало себя мучительному самозакаливанию. Испытывая свою выносливость, Рахметов ложился спать на войлок, в который «натыканы сотни (??) мелких гвоздей шляпками с исподу остриями вверх», высовывавшимися из войлока «чуть ли не на полвершка». «Спина и бока Рахметова были облиты кровью. Под кроватью была кровь, войлок также в крови». Слишком все это аляповато и грубо, чтобы с этим считаться всерьез, – это, скорее, номер цирка или экзерсис факира. У Чернышевского есть другие произведения, где без таких факирских штучек весьма основательно обрисованы черты «настоящего» революционера. Мы имеем в виду его обзоры иностранной жизни, т. е. как раз те статьи, которые «с особенным интересом и пользою» читал, по его словам, Ленин. В них, между прочим, часто наталкиваемся на такого рода замечания: «Читатель должен заметить, что мы вообще стараемся не брать на себя претензии хвалить или порицать, а стараемся только рассказывать факты. Читатель не ребенок, он сам может видеть, что хорошо, что дурно». Это – пыль в глаза, заслон от цензуры. В действительности же Чернышевский, никогда не оставлявший проповедь, претендует именно на то, чтобы внушить читателю, что хорошо, что худо, и, пользуясь иностранными фигурами, политиками, государственными деятелями, хваля одних, порицая других, – извилистым путем, но очень ловко, идет к своей цели, к поучению, как нужно делать революции и какими свойствами для их успешности должны обладать революционеры. Для выполнения такой задачи, разумеется, он мог оперировать лишь фигурами из иностранной, а не русской жизни. Слово «революция», как правило, он употреблять избегает, вставляя его лишь изредка. Он заменяет его термином «исторический путь», «потребность времени», «общественное дело», чаще всего «дело», а вместо революционер, «вождь революции» – ставит «государственный человек» или просто «человек». Вылавливая из его иностранных обзоров указания и замечания, относящиеся к разбираемому вопросу (ограниченные местом даем их в минимальном числе), можно получить сводку, весьма ясно устанавливающую, чему наставлял Чернышевский, иначе говоря, чему у него учился Ленин[225].

«Политический вождь должен быть решительным и, раз поставив себе определенную цель, идти беспощадно [226]до конца».

«Исторический путь не тротуар Невского проспекта, он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрытым пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность. Она – занятие благотворное для людей, но не совсем опрятное. Впрочем, нравственную чистоту можно понимать различно»[227].

«Государственный человек (революционер. – Н.В.) полезен только тогда, когда его характер и его образ действий сообразен с обстоятельствами. Кто не понимает, что ему надобно делать в данном положении или не хочет делать того, что необходимо, тот лучше пусть не становится в это положение. Пусть оставит место действовать другим, ждет, пока другие, быть может, менее чистые, удовлетворят потребность времени. Если вы не хотите грязнить сапог, сидите дома, пока грязные дворники чистят улицу, душная пыль которой превращена в грязь грозой. Это время чистки неудобно для прогулок чистоплотным людям. Они только будут мешать людям, у которых чистоплотность не доходит до пренебрежения к исполнению дел, нужных для приведения в порядок тротуаров. Аполлон не принимался за очищение Авгиевых конюшен, это дело мог исполнить только Геркулес»[228].

«Гордясь именем демократов, умеренные республиканцы называли демагогами всех, кто хотел действовать возбуждением масс для достижения целей сообразно с выгодами масс. К чему после этого умеренным республиканцам так шумно кричать о своем демократизме, демократ становится пустейшим и бессильнейшим из людей, как скоро придумывает разницу между демократизмом и демократией».

«Одной честности мало. Нужна последовательность в идеях. Если вы приняли принцип – не отступайте перед его последствиями».

«Государственный человек не должен оставлять влияния на ход событий врагам своих намерений».

«Политические перевороты никогда не совершались без фактов самоуправства. Кто не знает этого, тот не понимает характера сил, которыми движется история. Человек, который принимает участие в политическом перевороте, воображая, что не будут при нем много раз нарушаться юридические принципы спокойных времен, должен быть назван идеалистом».

«Да или нет, как вам угодно, но во всяком случае будьте тверды. Надобно быть человеком, а не флюгером. Это может быть важнейшая вещь в истории. Ничем так не задерживаются успехи ее, как жалкой наклонностью большинства людей говорить ныне – да, завтра – нет. Оттого самые успешные дела в истории остаются неоконченными. Французская революция, например, не успела совершенно искоренить старого порядка. Он воскрес при Наполеоне и оказался очень сильным при реставрации».

«Надобно взвесить добро и зло, и если вам кажется, что дело хорошо, не смущайтесь, что в нем стороны дурные. Колебаться из-за разногласий между этими сторонами нечего. Полюби нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит».

«Правительства центральной Италии не умеют вести свое дело как следует и боятся тех мер, которых оно требует. Их дело революционное, а они воображают придать ему характер законности. Быть может, средства, требуемые этим делом, дурны, но кто не хочет этих средств, тот должен отвергнуть и дело. Кому отвратительны сцены, неразрывно связанные с возбуждением народных страстей, тот не должен и брать на себя ведение дела».

«Великие люди (вожди революции. – Н.В.) едва ли не потому только и бывают великими людьми, что спешат ковать железо, пока оно горячо, умеют не терять дней, пока обстоятельства благоприятствуют делу. Но не может ковать железа тот, кто боится потревожить сонных людей стуком. Только энергия может вести к успеху, а энергия состоит в том, чтобы не колеблясь принимать такие меры, какие нужны для успеха. И Суворов, и Наполеон, да и все великие полководцы, начиная с Александра Македонского, известны тем, что не жалели жертв для одержания победы. Их сражения были вообще страшно кровопролитными. Мы не хотим решать, хорошая ли вещь военные победы, но решайтесь – прежде чем начнете войну – не жалеть людей. То же самое надобно сказать и о всех исторических делах (революциях. – Н.В.). Если вы боитесь или отвращаетесь тех мер, которых потребует дело, не принимайтесь за него».

Хваля Наполеона, умевшего принимать меры, обеспечивающие осуществление поставленной цели, Чернышевский писал: «Наполеон поставил себе целью подавить революцию во Франции, и нельзя не признать, что он действовал, как следовало ему действовать по натуре дела, за которое взялся. В парламентских формах крылся тогда революционный дух. Он уничтожил эти формы. Революционеры вздумали противиться ему – он их казнил или ссылал в ссылку. Правильный суд находил, что для их истребления нет юридических оснований, он отстранил правильный суд и заменил его во всех нужных случаях военно-судными комиссиями».

Нужно быть неразумным ребенком или тупым царским цензором, чтобы не понять, к чему, с ссылкой на Наполеона, клонит Чернышевский. Достаточно перевернуть, что он пишет, и получится следующее: если революционеры встанут у власти и обнаружат, что в существующих в стране представительных учреждениях, в «парламентских формах» кроется оппозиция, противореволюционный дух, они должны разогнать, уничтожить эти представительные учреждения. Если контрреволюционеры и вообще все, кто не на стороне революции, вздумают ей противиться, протестовать, их нужно сажать в тюрьмы, гнать в ссылку, казнить. Если «правильный суд», апеллируя к законности, справедливости, гуманности, будет считать, что для истребления этих людей «нет юридических оснований», такой суд отстранить и вместо него прибегнуть к отвечающим намерениям власти, быстро карающим военным судам, революционным трибуналам. Таков смысл фразы Чернышевского: «государственный человек (вождь революции. – Н.В.) не должен оставлять влияния на ход событий врагам своих намерений».

Наполеон говорил: «j’ai versé du sang et si je le devais j’en verserai encore parce que le sang entre dans les prescriptions de la medecine politique»[229].

Такого же взгляда держался и Чернышевский: «пускание крови входит в предписания политической медицины». «Хорошие», большие революции в белых перчатках не делаются. Их не делают «чистоплотные люди», боящиеся «испачкать свои сапоги», т. е. боящиеся шагать по крови. Революционер, по толкованию Достоевским взглядов Чернышевского, «если ему надо для своей идеи перешагнуть через труп, через кровь, может дать себе разрешение перешагнуть через труп, через кровь и много крови». Так поступали «Ликурги[230], Магометы, Наполеоны, Петры Великие», все, «имеющие дар сказать новое слово». «Кто много посмеет – тот и прав. Власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее»[231]. Идя к цели, революционер должен быть беспощаден, быть Рахметовым – «мрачным чудовищем». Чувство жалости нужно из себя изгнать (Чернышевский говорил о себе: «как писатель я известен крайней жестокостью»). Если жалеете людей – своих и чужих – не идите на rendez-vous с революцией. Все средства хороши, лишь бы они вели к цели. Цель оправдывает средства. «Если отвращаетесь мер, которых требует дело, не беритесь за него», но тогда не жалуйтесь на окружающую «мерзость», живите в ней и ей подчиняйтесь. Презрения достойны реформаторы, боящиеся «самоуправства» народных масс, их возбуждения, желающие достигнуть результатов легальными, честными, чистыми, «опрятными» способами. Для хорошей чистки Авгиевых конюшен требуются не женственные Аполлоны, а «дворники» с мускулами Геркулеса[232].

Наполеон I в Фонтенбло. Художник П. Деларош

Вот что проповедовал Чернышевский. И все это в Кокушкине в 1888 году «запоем», с «особенным интересом» читал 18‐летний Ульянов и из прочитанного делал «карандашиком» «большие выписки и конспекты», потом долго хранившиеся. Обзоры иностранной жизни Чернышевского он и потом, в 1904 году, считал «замечательными по глубине мысли». Он уже хорошо знал, что сюсюкание в «Что делать?» по поводу купающейся в ванночке Веры Павловны – фиоритура [233]для цензуры и что к сюсюкающим Чернышевский не принадлежит. Теперь он уже хорошо понял, каких людей имел в виду в своем романе Чернышевский, бросая свою будто простую фразу:

«Каждый из них – человек отважный, неколеблющийся, неотступающий, умеющий взяться за дело, и если возьмется, то уже крепко хватающийся за него так, что оно не выскользнет из рук».

Если подолгу, «как я это делал, – говорил Ленин Воровскому, – вчитываться в статьи Чернышевского, приобретается безошибочный ключ к полной расшифровке его политических взглядов, даже выраженных иносказательно, в полунамеках». «Могучая проповедь Чернышевского, – писал Ленин в 1901 году, – даже подцензурными статьями воспитывала настоящих революционеров». И взглядами своего первоучителя на революционеров, на то, как они должны действовать, Ленин заражается и заряжается. Нужно думать, что сделанные им выписки из Чернышевского образуют некий «Кодекс революционера», может быть, нечто подобное «Катехизису революционера» Бакунина и Нечаева[234]. Стоит отметить, что через три года после знакомства Ленина с Чернышевским встречавшийся с ним в Самаре В.В. Водовозов был поражен упорством, страстью, цинизмом, с каким молодой Ульянов доказывал – цель оправдывает средства. У него не было «никаких сомнений в допустимости применения того или иного средства, если только оно вело к цели». Немного позднее Ленин (в 1893 г.) напишет, что марксисты должны быть «сангвиниками», под сим эвфемизмом он имел в виду людей не отвращающихся, не боящихся пролития «sang» – крови. В особенно приподнятом настроении, с сжатыми кулаками, Ленин жил в период, когда писал «Что такое друзья народа…». В тюрьме и в ссылке, т. е., по нашей характеристике, в «меньшевистскую» полосу его жизни, «Кодекс революционера» как-то мало заметен, не очень выпирает наружу, хотя некоторые взгляды и высказывания Ленина (речь идет не о политических взглядах) шокируют или удивляют его товарищей. По словам Кржижановского, он, например, с полнейшим равнодушием относился к тому, что «то или иное лицо грешит по части личной добродетели». Нарушение «заповедей нашего праотца Моисея» не имеет никакого значения, если нарушитель хорошо служит революции. Многое изменяется с началом ликвидации «меньшевистского» периода жизни, с осени 1900 г., когда после столкновения с Плехановым Ленин, возвращаясь к своей душе, обработанной Чернышевским, устанавливает правилом «относиться ко всем людям без сентиментальности», «держать камень за пазухой». Но мы не можем здесь детально останавливаться на том, как в последнее время, до 1917 года, «Кодекс революционера» накладывал печать на поведение Ленина внутри партии и на решение им политических вопросов. Ограничимся тремя иллюстрациями.

Революции 1906—7 гг. нужны средства. Для их получения Ленин не задумываясь одобряет налеты на банки, «эксы» по терминологии того времени. Кто и как их производит – его не интересует, важно одно: экспроприированные деньги должны поступить в кассу партии. После разгрома революции в 1907 г. остро нужны деньги для издания за границей большевистских изданий и содержания разных штабов профессиональных революционеров. Деньги могут быть получены, если один из товарищей женится на богатой купеческой девице. Ленин рекомендует и одобряет такую комбинацию, прекрасно отдавая себе отчет, что при этой особе его товарищ будет играть роль простого сутенера. Ленину нужно, чтобы его заграничные единомышленники проникли в мало к ним расположенные профессиональные союзы рабочих и постепенно завладели ими. «Нужно «совлечь» тред-юнионы, стихийно идущие «под крылышком буржуазии», к буржуазной демократии». Цель оправдывает средства, сообразно с этим принципом Ленин дает директиву: «Пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытия правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы и в них остаться». Он дает эти директивы открыто, не прячась, не краснея, не стесняясь, как человек, глубоко верящий, что это «не совсем опрятное занятие» нужно делать, ибо оно служит великой цели, и его – Ленина – «образ действий вполне сообразен с обстоятельствами».

То были лишь цветики, в своем роде подснежники, примавера[235] «Кодекса революционера», ягодки показались с приходом Октябрьской революции. Меры, употребленные Лениным для ее торжества, можно сказать, списаны у Чернышевского. Он цитирует Маркса, а за Марксом высматривает кокушкинский первоучитель. Ведя на захват власти, Ленин писал Центральному комитету: «Мы должны взять власть тотчас». «История не простит нам, если мы не возьмем власть…» «Дни решают теперь все». «Промедление смерти подобно». «Ждать есть полный идиотизм или полная измена». Как не вспомнить наставление Чернышевского: «вожди революции потому и бывают великими людьми, что спешат ковать железо, пока оно горячо, умеют не терять дней. Только энергия может вести к успеху». Нет ни одной меры из принятых Лениным, которая не была предусмотрена Чернышевским или не была бы им одобрена. Разгон Учредительного собрания, лозунг «кто не с нами – того к стенке» – это ведь очень во вкусе Николая Гавриловича. А разве он не подписался бы под знаменитым ленинским приказом: «провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов, белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь. Взять заложников из кулаков и богатеев. Заложники отвечают жизнью за точное и в кратчайший срок исполнение наложенной контрибуции»[236]. Подобно Чернышевскому, Ленин с презрением относился к «чистоплотным» белоручкам, пытавшимся убедить его в необходимости умерить, ограничить террор, гуманизировать кровавый ход революции. К числу таких принадлежал тогда еще не потерявший совесть Горький, и Ленин отвечал ему: «Вам не кажется, что занимаетесь чепухой, пустяками?» Над ходом революции грозной черной тучей нависла идея диктатуры пролетариата, т. е., пояснял Ленин, «власти, опирающейся на насилие и не связанной никакими законами», но если нет никаких законов, ни человеческих, ни божеских, тогда мы приходим к концу человека, адскому выводу – все позволено. Объективность требует заявить, что до «все позволено» Ленин все-таки не дошел и, судя по некоторым его свойствам, дойти и не мог бы. Тут у него, возможно, и у Чернышевского, были пределы. Все позволено – это убеждение Сталина, но ведь нельзя же его сравнивать с Лениным: один интеллигент-диктатор, другой – восточный деспот.

Нужно предвидеть указание, что вдохновлявшая Ленина идея о диктатуре пролетариата пришла к нему от Маркса, Энгельса и их ученика Плеханова, вбившего ее в программу российской социал-демократии, где с 1903 г. она благополучно жила, встретив в партийных рядах одного только критика – В.П. Махновца-Акимова[237]. Что Маркс и Энгельс были яростными пропагандистами «диктатуры пролетариата», не подлежит никакому сомнению. Попытки доказать обратное, ссылаясь, что это «словечко» у них якобы вырвалось случайно и совсем не страшно, – лишни, странны, бесплодны. Энгельс гораздо мягче Маркса и, однако, в «Анти-Дюринге» расточал самые неумеренные панегирики насилию, с таким удовольствием цитируемые Лениным. Формально теоретически ленинская идея диктатуры пролетариата привязана, конечно, к Марксу и Энгельсу, но анализ приводит нас к убеждению, что у них он взял «словечко», тогда как суть, главное содержание словечка, познал и впитал в себя от Чернышевского, покорившего его раньше, чем произошло знакомство Ленина с марксизмом. Носить в голове со всеми ее специфическими чертами концепцию насильственной революции, какую имел Ленин, можно лишь обладая особой натурой, характером, темпераментом. Не Чернышевский создал эту натуру, но он первый оформил идеями ее инстинктивные тяготения и наклонности. Чернышевскому было тем легче это сделать, что он предстал пред 18‐летним Лениным в образе, поражающем воображение: страстного проповедника блага и добра с окровавленным топором в руке. А с топором диктатуры сам Чернышевский стал носиться с раннего возраста. «Лучшая форма правления есть диктатура», – писал он в своем дневнике в 1848 г. – ему было тогда двадцать лет.

Арест Временного правительства. Художник С.А. Зверев

Последнее замечание. Можно и следует критиковать Маркса (при условии: знать его), можно в эпоху от его письма к Анненкову в 1846 г. к письму В.И. Засулич (1881 г.) или предисловию ко второму изданию «Манифеста коммунистической партии» насчитать не менее пяти-шести различных Марксов. И все же, как бы ни были значительны происходившие в нем изменения, у него нельзя найти утверждения, что цель оправдывает всякие средства, в том числе «неопрятные», нельзя найти мысль, что революция должна быть беспощадной, не бояться большого кровопролития и «людей не жалеть». Этих мыслей «великого ученого и критика» (слова Маркса о Чернышевском) он не разделял. К Ленину они пришли не от Маркса. Вообще говоря, стремясь понять историческую фигуру Ленина, нужно менее всего думать о Марксе. Несмотря на «марксизм» и пятнадцать лет жизни за границей, Ленин поднялся не на импортных, заграничных дрожжах. Он такое же растение национальной почвы, как воспитанник духовной семинарии, сын саратовского протоиерея Чернышевский, которого вряд ли кто будет считать типом не национальным, а только отпрыском Фурье, Оуэна и Бланки. Национальность не представляется одним типом. Часто она многотипна. Кроме того, национальное не значит еще истинное и правильное, не есть синоним должного, лучшего, высокого, справедливого. В национальном есть элементы нейтрального характера – таковы многие национальные привычки и обычаи, они могут быть элементами большого положительного значения, но могут быть и элементами отрицательными.

– Кто имеет право писать свои воспоминания? – спрашивает Герцен и отвечает:

– Всякий. Потому что никто их не обязан читать. Для того чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком, – для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но сколько-нибудь уметь рассказывать. Всякая жизнь интересна; не личность – так среда, страна, жизнь занимают…

При предположении, что я «сколько-нибудь умею рассказывать», приведенных слов Герцена вполне достаточно для установления «права» на нижеследующие страницы. Никто «не обязан» их читать. Но я даю им название не просто воспоминания, а «Встречи с Лениным» – это в них главное. Все, кто с ним встречались, – поспешили, считали даже своим долгом в первые же годы после его смерти сказать все, что они о нем знают. Почему же я это делаю с таким большим опозданием, лишь после больших колебаний и подталкивания лиц, с мнением которых очень считаюсь? Одна из причин колебаний – писать или не писать – такова.

Октябрьская революция 1917 г., вождем, творцом, инспиратором главнейших идей которой был Ленин, установила на шестой части земной суши особый строй. Его постепенная трансформация и посягательства на мировое господство привели в 1952 г. весь мир к вопросу: быть или не быть апокалипсическому ужасу, третьей мировой войне с применением атомных бомб? На фоне всего происшедшего с 1917 г. Ленин выступает как гигантская историческая фигура. Он «зачинатель», от него начался новый исторический период. Когда описывают его жизнь, дают его биографию, характеризуют или оспаривают его идеи, лица, сим занимающиеся, остаются в тени. По положительному или отрицательному отношению к Ленину мы узнаем об их взглядах, не более того. Да большего и не нужно.

Иной характер имеют личные воспоминания о Ленине. В них автор не может быть отсечен, отодвинут от того, о ком он вспоминает. Он неизбежно «прицепливается» к нему. Воспоминания, если они не скука смертная, не должны быть сухими протокольными донесениями, например сообщающими, что в апреле 1904 г. в одном кафе Женевы Ленин заявил, что он «в некоем роде помещичье дитя», а немного раньше, в марте того же года, выразил глубокое убеждение, что «доживет до социалистической революции». Читая такие и всякие другие сообщения о Ленине, всякий захочет узнать, кому же Ленин это говорил? Кто это лицо? При каких обстоятельствах, по какому поводу он это сказал? Почему сказал этому лицу, а не другому? Каковы были отношения к этому лицу? Все это неизбежно приводит к лицу, сообщающему слова Ленина. Хочет оно того или нет, выдвинуть только Ленина и ничего не говорить о себе, остаться в полной тени оно не может. Это лицо, в данном случае я, принужден говорить о себе, рассказывать всякие случившиеся с ним события, иначе та или иная встреча, беседа с Лениным не могла бы быть связно представленной, была бы вырванной из реальной обстановки. Ведь слова, высказывания Ленина, приводимые в воспоминаниях, были реакцией на мои слова, на мое поведение, на то, что он слышал от меня.

Но тут-то и появляется щекотливый вопрос о первом лице личного местоимения, о «я». Автор принужден все время «якать» (Ленин мне сказал, я ему ответил и т. д.). А это порождает весьма неловкую несоразмерность: с одной стороны, простой смертный, «ни знаменитый злодей, ни государственный человек», с другой – фигура из эмигрантского подполья, поднявшаяся на трон российских царей и уже навеки записанная в скрижалях истории. Несмотря на это, в поле воспоминаний обе фигуры выдвигаются как бы на одной плоскости, с одной и той же силою. Многих других, писавших свои воспоминания о Ленине и неизбежно заводивших речь о себе, указанная несоразмерность, «непропорциональность», видимо, не смущала. Меня это смущало, вызывая в памяти одну басню Крылова. Если теперь, весьма поздно, я преодолел чувство, мешавшее мне писать, – на то повлияли и подталкивания друзей, и такой еще мотив. Ознакомившись, скажу без преувеличения: почти со всем, что писалось о Ленине, я убедился, что могу в дополнение сообщить то, что никто о нем не писал. Не обещаю ничего сенсационного (самое сенсационное, что сделал Ленин, всем известно – Октябрьская революция!), но я укажу на ряд фактов, высказываний Ленина, о которых нигде не упоминается, а они мне кажутся важными для его биографии. Среди них есть мелочи, и их нужно знать, если хотят иметь представление о живом, настоящем Ленине, весьма отличающемся от того, каким его изображают и ленинцы, и антиленинцы.

Была и вторая причина колебания – писать ли воспоминания о Ленине. Один из главных пороков существующих о нем воспоминаний, не касаюсь казенных агиографий, ценность которых вообще равна нулю, тот, что в повествование они вводят не взгляды, оценки, мнения, психологию, существовавшие у их авторов в описываемое ими прошлое время, а те, которые у них появились гораздо позднее. Многие факты, считавшиеся важными в прошлом, определявшие личное поведение и личные отношения, из такого рода воспоминаний совсем исчезают или соответственным образом сознательно и бессознательно «препарируются». От этого воспоминания приобретают искаженный, лживый характер, картина теряет свою «историческую» правдивость, чувствуется приспособление к заданиям и стремлениям не прошлого, а позднейшего времени.

Но возможно ли воспоминания освободить от этого порока? Возможно ли, содрав с себя то, что наслоило на личность время, то, что она пережила и пересмотрела, что в нее въелось нового, – перенести в таком виде в прошлое?

Пишущий эти строки в 1904 г. более чем часто встречался с Лениным. Я считал себя настоящим «твердым» ленинцем, большевиком. За это, как выразилась однажды Крупская, ко мне тогда «благоволил» Ленин. Смогу ли я, отрешаясь от себя, каков я в настоящее время, правдиво представить, в чем же состоял мой большевизм, в чем была его сущность? Смогу ли я без фальши изобразить мое отношение к Ленину, указать, что меня к нему притягивало, что в нем интересовало? Старость располагает оглядываться на пройденную дорогу жизни, и в этих «оглядках», как я убедился, возможно и самоперенесение в прошлое. А поскольку это так, оно переносимо и на бумагу – при условии, что запись ведется без умолчания и с полной искренностью. Вот тут и возникли колебания. Нужно в этом признаться. Будучи вполне правдивым, автор должен будет говорить о таких фактах, которые рисуют его подчас в довольно смешном виде. Описывая все как было, придется сознаваться и в некотором бахвальстве, и в большом непонимании, и в незнании, и в барахтании в противоречиях. А это неприятно. Будучи правдивым, я не должен умалчивать ни о чем, что бросал в меня Ленин 16 сентября 1904 г.[238], воспоминание же о том даже через 48 лет бьет по самолюбию. В конце концов колебания были преодолены. Ведь речь идет о молодом человеке – таких тогда было много, – жившем 50 лет тому назад, физически, психически, интеллектуально столь отличающемся сейчас от меня, что я без особого стеснения могу относиться к нему как человеку чужому. Слово «я» остается, но «я» сейчас и «я» 50 лет назад – два разных «я».

Остановлюсь еще на одном вопросе: то, что я описываю и сообщаю, происходило почти полстолетия назад, в какой мере это прошлое можно помнить и вспоминать? Могу ли утверждать, что все ясно и крепко помню? Этого я и не говорю. В ряде случаев и бесед было бы особенно интересно вспомнить, что Ленин говорил, а я пишу: этого не помню. Из массы, что следовало бы запомнить, в запись пошла лишь часть, остальное испарилось. Добавлю: не нужно думать, что память заработала и воспоминания о прошлом прилетели ко мне сразу в тот самый момент, когда взялся за перо. Многие факты и беседы были давно записаны, другие с давних пор прочно сидели в голове. О них не раз приходилось рассказывать моим знакомым, а больше всего моей жене – В.Н. Вольской. Такие воспоминания были как бы сложены в «конверты», нужно было только эти конверты «распечатать». Но при подобном распечатывании есть одна сторона, на которой стоит остановиться.

Толстой в «Войне и мире», описывая князя Николая Андреевича Болконского, говорит: у него появились «резкие признаки старости – забывчивость ближайших по времени событий и памятливость о давнишнем». Феномен памяти, воспоминаний, изучен весьма плохо. Немного лучше, чем явление сновидений. Проникновение в тайну атома оказывается легче, чем проникновение в тайну функционирования нашего психического аппарата. Неизвестно, удастся ли науке убедительно объяснить, почему это происходит, но самый факт несомненен: у многих в старости параллельно росту забывчивости ближайших событий появляется даже не просто памятливость, а иногда удивительная по своей интенсивности памятливость о событиях давно прошедшего времени. Можно подумать, что, перед тем как совсем исчезнуть, организм, мозг тщательно осматривает пройденный жизненный путь. Благодаря приобретенной старческой способности откуда-то из шкафа памяти вылезают, припоминаются детали, делающие картину прошлого столь живой, точно вспоминаемое событие происходило на днях. У одних старческая памятливость направляется больше всего на внешнюю обстановку, внешние стороны прошедшего события – год, число, день события, место события, присутствующих лиц, их костюм и т. д. У других память фиксирует главным образом то, что человек слышал, что он говорил, что и как ему отвечали. Память о внешней стороне происшедших событий у меня довольно плохая. Я много раз гулял с Лениным в Женеве по quai de Mont-Blanc, однако, кроме смутного, неясного воспоминания об этой улице на берегу озера Леман, ничего не сохранил. За домом на rue du Foyer, где жил Ленин, в нескольких шагах от него находился и, судя по нынешней карте Женевы, продолжает находиться большой парк. Почему с Лениным мы гуляли по quai de Mont-Blanc и дальше по route de Lausanne, а не в этом парке? Не могу сказать, не помню. Моментами «кажется», что в парк заходили, все же никакой уверенности в том нет. Наоборот, многие беседы и с Лениным, и с другими лицами, и не только в 1904 г., но и раньше, так четко сидят в памяти, что точно где-то выгравированы. Поэтому на нижеследующих страницах я часто смог передавать не «резюме», не смысл того, что мне говорил Ленин, а почти «стенографически» живую речь, его подлинные слова и выражения. Кроме прилива «старческой памятливости», этому, конечно, весьма способствовало влияние на меня в прошлом Ленина, огромный к нему интерес, почитание очень важным всего того, что он говорил, и отсюда желание и усилие это запомнить, крепко задержать в памяти. Максимально точная передача отношений, мыслей, чувств прошлого была главнейшей задачей моих воспоминаний. Однако замкнуться в одном былом невозможно. И я выходил из него, делая к нему дополнения, внося объяснения, намекая на его продолжение или уничтожение в настоящем.

5 января 1904 г., приехав в Женеву с поездом из Вены, я 20 минут спустя был уже у Ленина. А 31 декабря 1903 г. находился еще в Киевской тюрьме и, наверное, назвал бы сумасшедшим всякого, кто мне сказал бы, что через пять дней буду в Швейцарии. О ней не думал и попасть в нее тогда не испытывал желания. Как же все это случилось? И почему, сойдя с поезда, я очутился именно у Ленина?

В 1901–1903 гг. я три раза арестовывался в Киеве охранным отделением. Последний раз осенью 1903 г. я попался в его руки с таким обилием улик о моей принадлежности к местной социал-демократической организации, что нужно было ожидать долгого сидения в тюрьме, а потом высылки в какую-нибудь часть Сибири. Оставалось, что и было принято более старшими товарищами сидеть спокойно в тюрьме, изучать политическую экономию и иностранные языки или, что я первое время и делал, заниматься философией, расшифровывать, прибегая к словарю, тяжеловесную «Kritik der reinen Erfahrung» Авенариуса[239]. Но в декабре по мотивам чисто личного характера (если скажу, что за несколько месяцев до ареста я женился, наверное, найдутся люди, способные признать «серьезными» эти мотивы!) я решил, что сидеть спокойно в тюрьме не могу, не буду, а сыграю ва-банк, объявлю голодовку, потребую или освобождения, на что не было никакой надежды, или – что было вернее – немедленной высылки куда угодно. Или пан, или пропал! Чувство солидарности в то время глубоко соединяло всех политических заключенных: один за всех, все за одного. Однако товарищи по заключению, а я скрывал от них мотивы «личного характера», отказались меня поддерживать. Они считали мою затею мальчишеством, сумасбродством и всячески разубеждали меня. Я уперся и стал голодать.

Много лет позднее пришлось читать, что лидер ирландской республиканской партии Давид Флеминг выдержал в белфастской тюрьме голодовку в течение 77 дней. Такой рекорд не постигался моим умом, пока я не узнал, что Флеминг, отказываясь от всякой другой пищи, поддерживал себя «лишь» разведенным водою соком апельсинов и таблетками витаминов. При всем моем сочувствии к Флемингу, должен все-таки сказать, что такая голодовка ненастоящая, не та, что проводили в царской России тогдашние революционеры. Почти двенадцать дней полного голода, который я выдержал без сока апельсинов и без витаминов, остались в памяти как нечто крайне мучительное. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что чем сильнее человек, а я был тогда силен как бык, тем труднее он переносит голод, тем разрушительнее его действие на организм.

Много глупостей было мною сделано во время голодовки. Например, желая показать, что «ничто меня не берет», – я, выматывая силы, боролся во время прогулки с соседями по камере. А самая большая глупость была сделана утром на седьмой день голодовки. Ванна в тюрьме была вещью редкой. На три этажа тюрьмы была только одна ванна, и горячая вода в ней была один раз в неделю. Записавшись в очередь, ее ждали месяцами. Очередь моя пришла как раз во время голодовки. Я не хотел ее пропустить. Эффект от горячей ванны на ослабевший организм был молниеносный. Я начал терять сознание, едва вылез из ванны и с величайшим трудом дополз до моей камеры. С этого момента силы стали стремительно падать, в конце одиннадцатого дня я еле держался на ногах. Если бы я сидел в тюрьме при коммунистическом режиме в управление Сталина, то, что я описываю, не могло бы иметь места: за попытку чего-то требовать, угрожая голодовкой мне просто бы всадили пулю в затылок. В царствование Николая II правительство не прибегало к таким приемам, и вечером одиннадцатого дня голодовки, к общему удивлению, стало известно, что охранное отделение решило меня освободить. Действительно, в 6 часов следующего дня, т. е. 31 декабря, двери тюрьмы предо мною открылись, и через полчаса я был уже дома.

Киев в начале ХХ в.

Мы, а это значило два брата – Виктор и Леонид Зеланды, студенты, как и я, Политехнического института, – моя жена и я, жили тогда настоящей коммуной, на редкость дружной. В общую кассу поступали не одни заработки и денежные средства, а наши радости и горести, мысли и желания, знания и незнания. Мы корпели над схемами II и III томов «Капитала» Маркса, вместе анализировали книгу Э. Бернштейна[240], копались в старых марксистских журналах «Новое слово», «Начало» и «Жизнь», спорили о философии, рьяно отвергали вышедший сборник «Проблемы идеализма» и единогласно признавали замечательной книгу Ленина «Что делать?». После узкой и темной тюремной камеры настоящее блаженство сразу перелететь в иной мир, в ярко освещенную комнату, и, сидя на диване рядом с женой, любоваться зажженной елкой, которой встречает меня наша коммуна. Канун Нового года! Какое удовольствие класть в рот всякие вкусные вещи, приготовленные для встречи со мною этого Нового года. «Коммуна» знала, что меня выпускают из тюрьмы, об этом прокурор сказал жене. Виктор, умильно глядя на меня, говорил: ешь! Леонид накладывает на тарелку огромные куски ветчины, колбасы и густо смазывает их горчицей: ешь! Никому (глупая молодость!) в голову не пришло, что после стольких дней голодовки нельзя класть в рот вещи в количестве, превосходящем всякие разумные пределы. За забвение этого правила, за пожирание еще в тюрьме, перед выходом, нескольких кусков черного черствого хлеба, вообще за голодовку я расплатился потом язвами желудка и многими неприятными последствиями. В жизни за все нужно платить. Все, что случается, сказывается на каком-нибудь последующем этапе.

Ощущение блаженства продолжалось не более 30–35 минут. Послышались шаги кого-то, быстро подымавшегося к нам на четвертый этаж. Резкий звонок, заставивший нас всех вздрогнуть, и незнакомый студент вручает мне записку от М.М. Тихвинского. Это был блестящий профессор химии в Политехническом институте. С давних пор социал-демократ, он лично знал Плеханова, Аксельрода, Засулич, был приятелем Красина, Кржижановского и других партийных «генералов». На съезде Союза русских социал-демократов в Женеве в 1900 г.[241] он участвовал под псевдонимом Брей. С появлением «Искры» он стал «искровцем» и оказывал партии громадные услуги. Для «Искры» он собирал очень значительные средства. Из одного разговора его с Ленгником (тоже партийный «генерал», которого он устроил лаборантом в институте) я узнал, что на дело революции ему удалось однажды получить несколько тысяч рублей даже от Бродского – киевского миллионера и большого реакционера. С М. Тихвинским, так же как и его женой В.А. Тихвинской (она тоже была с.-д.), я познакомился в 1900 г. и часто у них бывал. Бывать у них было тем интереснее, что он всегда первым в Киеве получал вышедший номер «Искры». Извлекая его из какого-то хранилища, помахивая им пред моим носом, он говорил: ну, рассказывайте, что делается в низах, в награду получите «Искру»! «Низы» – это было подполье, студенческие и рабочие кружки, сходки. Всем, что делалось там, Тихвинский очень интересовался. Его судьба, как и множество других русских интеллигентов, трагична. После смерти его жены (окончившей свои дни самоубийством) Тихвинский, до этого крепко связанный с большевистским крылом партии, стал от него уходить. В 1917 г. он был противником Октябрьской революции, а в 1920 г., находясь уже в Петербурге, был обвинен в заговоре против Советской власти, объявлен злостным контрреволюционером и по настоянию большевистского наместника Зиновьева расстрелян. Через 16 лет Зиновьев в свою очередь был объявлен контрреволюционером и за оппозицию Сталину расстрелян в подвале Московского ГПУ. Герцен прав: революция, как Уран, беспощадно поедает своих детей.

В записке, переданной от Тихвинского, стояло: «Не медля ни минуты, приезжайте ко мне». Посланник уходит. Мы остаемся одни. Переглядываемся, радости от встречи уже нет на наших лицах. Я прощаюсь и ухожу. У Тихвинского, занимавшего квартиру в одном из зданий Политехнического института, я нашел симпатичного инженера Г.М. Кржижановского, входившего вместе с Лениным в 1893–1895 гг. в Петербургский союз социал-демократов[242] и вместе с ним высланного в Сибирь, в Минусинскую область. Он считался другом Ленина и одно время (до 1906 г.) был с ним даже на «ты». В Киеве он появился только в 1903 г., служил в управлении Юго-Западных железных дорог, куда его устроил все тот же Тихвинский.

После Октябрьской революции в ее планирующих учреждениях Кржижановский, выдвинутый Лениным, играл очень крупную роль. В 1920 г. по назначению Ленина он делается председателем т. н. ГОЭЛРО – Государственной комиссии по электрификации РСФСР, а в 1921 г. – председателем Госплана – государственной комиссии, планирующей все хозяйство страны. В тридцатых годах (точно не помню, когда) Кржижановский с этого поста был снят, но он – один из немногих из старой ленинской гвардии, которому в царствование Сталина удалось избегнуть тюрьмы и сохранить жизнь. Ныне он академик, вице-президент Академии наук, директор научно-исследовательского энергетического института, названного в его честь Институтом имени Кржижановского – награда за его беспрекословное признание Сталина «великим вождем». Из статьи Кржижановского «Великие сооружения сталинской эпохи», помещенной в 1950 г. в № 10 «Вестника Академии наук СССР», я мог понять, как далеко пошел мой старый знакомый в своем желании угодить и польстить Сталину. План электрификации, составленный в 1920 г. по инициативе Ленина группой специалистов, он называет «ленинско-сталинским планом», хотя лучше, чем кто-либо, знает, что ни малейшего отношения Сталин к этому плану не имел и иметь не мог. Друг и поклонник Ленина сознательно искажает истину в угоду нынешней концепции, требующей возвеличения Сталина за счет умаления значения Ленина. В своей статье он много раз говорит о «Ленинско-сталинском учении (!) об электрофикации» и кончает указанием на «советского человека, одушевленного безграничной любовью к великому Сталину». Эта цена, которую Кржижановскому, как и всем другим, нужно заплатить за право на жизнь, за право не быть в той или иной форме ликвидированным…

Редакция газеты «Искра» в 1900–1903 гг. Из «Альбома по истории ВКП (б)»

В 1903 г. на съезде партии[243] Кржижановский был избран членом Центрального комитета, и на квартире у Тихвинского он в качестве такового и говорил со мною. Он прежде всего спросил: известно ли мне, что партия раскололась на большевиков и меньшевиков? Я ответил, что, сидя в тюрьме, нельзя было узнать детали этого события, однако в основном я достаточно осведомлен и считаю, что право то крыло партии, которое идет за Лениным. Все, что в связи с этим я сказал, видимо, весьма удовлетворило Кржижановского, и он счел возможным перейти к следующему вопросу.

– Да будет вам известно, что вас выпустили из тюрьмы только для того, чтобы снова арестовать и перевести в другую тюрьму, где ваша смерть – будет такая случись от продолжения голодовки – не произвела бы такого впечатления, как в Киеве. Что вы намерены делать – ждать нового ареста или удирать?

– Конечно, удирать.

– Еще один вопрос: признаете ли вы партийную дисциплину?

– Разумеется.

– В таком случае, – продолжал Кржижановский, впадая уже в шутливый тон, – я, недостойный иерей, властью, от Бога и партией данной, отпуская ваши вольные и невольные прегрешения, приказываю: оставить жену и друзей, домой больше не заглядывать, а завтра вечером взять поезд[244] в Каменец-Подольск. Там – на этот счет получите необходимые указания – вы перейдете границу и отправитесь в Женеву. Письмо от меня к Ленину и деньги будут вам вручены завтра. Пробыв несколько месяцев в Женеве, отдохнув, достаточно разобравшись в причинах происшедшего в партии раскола, возвращайтесь назад уже в качестве профессионального революционера. Мы с М.М. Тихвинским считаем, что теперь, когда вам все равно не дадут окончить институт, нужно, чтобы вы окончательно перешли на нелегальное положение.

Вот каким образом я очутился в Женеве. Однако переход через границу оказался не таким уж простым делом. Приехав в Каменец-Подольск, я не знал, что за два дня до этого местная соц. – демократическая организация, все, кто должен был оказать мне содействие в этом переходе, были арестованы. С ними же меня должен был свести некий юноша, явившись к которому я должен был произнести пароль, что-то вроде «я к вам от дорогого Михаила Михайловича Михайлова». Юношу я отыскал, но едва сказал пароль, как в двери появилась фигура седой дамы, похожей лицом на императрицу Екатерину Великую, только гигантского роста и с соответствующим бюстом. При виде ее юноша лишился языка, покраснел, прижался к стене и стал смущенно что-то ковырять в ней ногтем. «Екатерина Великая», подойдя ко мне вплотную (я не достигал ее подбородка), грозно крикнула:

– Это мой сын, я его мать! Что вам нужно? От Михаила Михайловича Михайлова? Что это значит? Вы пришли совращать моего сына, втягивать его в политику. Вы хотите, чтобы его заперли в тюрьму! Вон!

С треском открыв дверь, она почти вытолкнула меня из передней. Часа через два я все-таки снова позвонил в ту же квартиру в надежде, что, может быть, как-нибудь удастся увидеть юношу без мамаши и выудить у него необходимые сведения. Вместо него опять выкатилась грозная дама, лицо которой при виде меня покрылось багровыми пятнами: «Вон, или сейчас позову полицию!»

В продолжение нескольких часов я ходил по занесенному снегом городу, поминутно растирая уши и нос от ужасного холода. Что делать? Возвращаться в Киев, рискуя быть снова арестованным? Следующий поезд туда шел лишь утром. Где же проведу я ночь? В гостинице обязательно потребуют паспорт, у меня никакого нет. В парке, около развалин стен крепости, построенной еще в XIV в., когда городом владели литовские князья, было несколько скамей, утопающих в снегу. Не попытаться ли на одной из них провести ночь? Нельзя, недалеко полицейский пост. Как это часто бывает в жизни, все решила случайность.

Маршируя по улицам, ломая голову над тем, что мне делать, я увидел между двумя домами, в глубине двора, некую мне нужную кабинку, которой, например, французы пользуются без малейшего стеснения, тогда как русские этого стесняются. Я не успел дойти до места назначения. Окно кухни одного из домов открылось и, следуя обычаям провинциального города, не имеющего канализационной сети, выплескивать помои куда попало, из него вылетело целое ведро разной дряни. Изрядная часть ее в виде очистков картофеля, яичной скорлупы, рыбьих хвостов и корок апельсина попала мне на шляпу и пальто. Благодаря этой случайности я не возвратился в Киев, не был арестован, а очутился 5 января в Женеве, у Ленина, так как вот что затем произошло. Скандал, ибо, не щадя соответствующих инциденту слов, я стал переругиваться с виновницей происшествия, привлек внимание обитателей смежных домов и в том числе кого-то, кто стал мне барабанить в замерзшие стекла окна дома направо. Через минуту оттуда выбежала девочка и ухватила меня за рукав: «Паныч, паныч, вам зовуть». В квартире, в которую она меня привела, я с величайшей радостью увидел Катю Рерих. Гора свалилась с плеч: в этом проклятом городе я был не один! Если бы не ведро с помоями и не вызванный им шум и скандал, она бы не подошла к окну и меня не увидела.

Но кто такая Катя Рерих? Скромная и милая пропагандистка соц. – демократической организации в Киеве, к которой принадлежал и я. Меня посылала в Женеву партия в лице Г.М. Кржижановского, Катя же нелегально пробиралась туда за собственный счет, чтобы там, где находился генеральный штаб революции, честно и совестливо, как все, что она делала, разобраться в причинах раскола партии на большевиков и меньшевиков, как гром среди ясного неба поразившего партийных людей. От Кати я узнал, что в этой квартире она скрывается уже четвертый день, и хотя все партийцы города арестованы, ей все-таки посчастливилось связаться с одним контрабандистом-молдаванином, взявшимся отвести ее в село за 12 километров от Каменец-Подольска, откуда ночью, перейдя замерзший Днестр, можно очутиться за границей, т. е. в австро-венгерской Галиции. Эта часть Галиции, к слову сказать, ныне присоединена к Украинской Советской Социалистической Республике. «Мы едем сегодня вечером, вы можете ехать со мною, только нужно нашему проводнику внести дополнительно 50 рублей».

Сказанным о Кате ограничиться никак нельзя. Катя не просто девушка из интеллигентной семьи, а особый тип русской девушки, подвижнически, жертвенно вступившей в революционное движение. Один из рабочих говорил: «Катя – святая. Как она живет среди нас – не понимаю. Когда она рассказывает нам о жизни в будущем социалистическом строе, глаза ее светятся и я чувствую себя в раю». Катя была родственницей, если не ошибаюсь, племянницей большого художника Рериха. Главным было все-таки не это физическое родство, а духовное родство со многими поколениями замечательных русских женщин и девушек, черты которых, говоря о женах декабристов, пытался представить Некрасов. Катя происходила, кажется, из немецкой семьи, но душа ее была соткана из той особой русской «материи», что и душа Лизы Калитиной, героини романа Тургенева «Дворянское гнездо». Лиза Калитина ушла в монастырь. Катя Рерих – в революцию. Легко допустить и обратное: та же Лиза Калитина в девятисотых годах стала бы подвижницей революции, а Катя Рерих в сороковых годах прошлого столетия пошла бы в монастырь. Психологическая, эмоциональная основа у обеих одинакова. У них было даже и внешнее сходство. У Кати было такое же «бледное свежее лицо, глаза и губы такие же серьезные, взгляд честный и невинный. Голос тихий, вдруг остановится, слушает с вниманием, без улыбки, потом задумается и откинет назад свои волосы», как у Лизы.

Киевская соц. – демократическая организация, как и все организации того времени, была богата этими славными, милыми девушками и женщинами. Одни из них носили русскую и украинскую фамилию, другие еврейскую, и все они были, в сущности, подвижницами. Отличие от них Кати Рерих было в том, что она представляла крайнее, уже переходящее за какую-то грань выражение этого типа. Моральный уровень людей «ордена», членов подпольных организаций, был тогда очень высок. Это нужно сугубо подчеркнуть. Но Катя в ее требованиях нравственных качеств от человека-социалиста шла так далеко, что ответить на них мог лишь святой. Это, а с другой стороны, ее инстинктивное отвращение от всех видов насилия, безграничная вера в силу нравственного примера, воздействия на зло словом, – незаметно приводили ее почти к позиции Льва Толстого: непротивление злу насилием. Наши пути тут резко расходились.

Припоминаю следующий случай. Мы организовывали с нею рабочее собрание за Днепром. Всюду были расставлены пикеты, указывавшие, как нужно добраться до поляны в лесу, на которой, придя раньше других, мы уже сидели с Катей. Неизвестно, как он прошел не замеченный пикетами, только на поляне раньше, чем рабочие, появился сыщик, давно за мною следивший. С насмешливой улыбкой, словно издеваясь над нами – «думали скрыться от меня, а я вас накрыл» – он остановился в трех шагах от нас, смотря на Катю в упор, так как, по-видимому, это было новое для него лицо.

Признаюсь, в этот момент я превратился в зверя и, схватив сыщика за горло, стал его жестоко избивать. На Катю это произвело потрясающее впечатление. Задыхаясь от волнения, она начала истерически кричать, чтобы я перестал бить. Растерявшись от неожиданного крика с этой стороны, я выпустил из рук сыщика, поспешившего скрыться. Собрание было сорвано, нужно было предупредить о том все пикеты, и в этот день я не имел возможности видеть Катю. А на следующий день, когда я потребовал от нее объяснений, она, волнуясь, мне ответила:

– Я не переношу никакого насилия и зверства, откуда бы они ни шли. Это чувство сильнее меня. Я не могу допустить: нам можно, им нельзя. Когда вы избивали сыщика, у него было лицо испуганного и страдающего человека, у вас же – искаженное, отвратительное лицо зверя. В этот момент вы были для меня противнее сыщика. Неужели социализм не очищает души человека, неужели и в человеке-социалисте может жить и выходить наружу страшный зверь? Одна мысль об этом меня бросает в холод, и все становится темно.

Я ответил Кате, что ей лучше всего бросить революционную пропаганду и уйти в монастырь. Продолжать спор на эту тему не пришлось. Дня три спустя я был арестован и встретился с Катей только в Каменец-Подольске…

Когда начало смеркаться, мы в санях контрабандиста выехали в путь к селу на самой границе. По дороге еле избегли встречи с конной пограничной стражей. Приехав в село, долго мерзли в какой-то риге, а потом потихоньку были переведены в избу, где, задыхаясь от жары, сидели спрятанными за раскаленной печкой. На столе перед окнами контрабандист поставил лампу, чтобы все соседи видели, что он дома и никого у него нет.

В двенадцатом часу ночи, когда на селе потухли последние огни, мы вышли из избы к Днестру. Увы, нас здесь ждала большая неприятность. Вместо пограничников, получивших от нашего проводника некую мзду и обязавшихся нас не видеть, в карауле оказались стражники, мзды не получившие. При виде нас и после нескольких окриков и свистков они, по всем правилам об охране границы, открыли пальбу из ружей. Проводник, превратившись в настоящего зайца, перебежав реку, быстро скрылся на той стороне. Поспеть за ним мы не могли. Пули около нас свистели. Я толкнул Катю в сугроб снега, и в нем мы присели. В сугробе оказался куст. Хлопья снега, висевшие на нем, как вата, образовывали занавес, скрывавший нас от стражников. Он не был прочен. При малейшем нашем движении эти хлопья снега могли свалиться и открыть нас, тем более легко, что злая и холодная луна, как лампа, висела прямо над головой. Было очень холодно, вероятно, 16 или 17 градусов мороза. Через отверстия снежного занавеса я мог, сравнительно недалеко от нас, видеть, как наши неприятели ходят с фонарем, курят, слышать, как они кашляют, что-то говорят.

Осторожность и неподвижность должны были быть нашим правилом, и когда Катя сделала попытку несколько вытянуть ногу, я довольно грубо шепнул ей: «Черт возьми, что вы делаете, хотите, чтобы нас подстрелили как куропаток?» Как жалел потом, что вырвалась эта фраза. Ведь только позднее узнал, что, когда мы прыгнули в сугроб, шуба, юбка и все прочее у Кати неловко подвернулось и ее нога, выше колена голая, оказалась прижатой к снегу. При ужасном морозе сидеть в таком положении было, конечно, мучительно, но так как я сказал, что нас подстрелят, т. е. могут подстрелить не ее одну, а по ее вине и меня, Катя, потому что это была Катя Рерих, стоически выдержала испытание. В глазах ее стояли слезы, я-то думал, что это от холода и мороза…

Когда наконец проклятая луна потушила свой фонарь и, закатившись, ушла спать, на вражеском берегу все утихло; мы, просидев в сугробе более трех часов, обледенелые, стуча зубами от холода, воспользовались темнотой и вылезли из сугроба. Куда, в каком направлении идти – неизвестно. Было даже опасение, что, кружась в темноте, мы снова перешагнем занесенный снегом Днестр и очутимся на русской территории. Блуждая по снежной равнине, мы набрели на стог соломы, что наводило на мысль, что близко какое-то селение. Я предполагал, что из боков стога можно вытащить солому, сделать таким образом норы и залезть туда до утра. Спекшаяся от холода, заледенелая, одеревенелая солома была так спрессована, что, несмотря на наши усилия, нам ничего сделать не удалось. Пришлось расположиться у стога на снегу, и, свернувшись в комок, я немедленно заснул, проснувшись лишь от глухого кашля Кати. «Что с вами?» – «Ничего, право, ничего». Я дотронулся до ее лба, у нее, несомненно, был жар. Утром удалось встретить нашего контрабандиста (честный человек! Он бегал по всем направлениям, нас отыскивая), и, кое-как добравшись из этого заброшенного уголка Галиции до железной дороги, спасаясь от приметивших нас австрийских жандармов, мы после многих пересадок доехали до Вены, а оттуда – до Женевы.

Тяжелый переход через границу оказался роковым для слабых легких Кати. По приезде в Женеву она слегла, больше не вставала, и через несколько месяцев ее унесла в могилу скоротечная чахотка. Она не дожила даже до 22 лет…

В Женеве я сошел с поезда, не имея никакого багажа, кроме зубной щетки, куска мыла, полотенца и зашитого в полу пальто письма Кржижановского к Ленину. Я хорошо помнил маршрут, начертанный Кржижановским. «Выйдя с вокзала, идите прямо по rue du Mont-Blanc, первая улица налево будет route de Lausanne, берите ее[245], в конце упретесь в rue du Foyer, в № 10, там и живет monsieur Ульянов, т. е. Ленин».

Так я и шел, от слабости после голодовки и испытанных приключений волоча ноги в тяжелых калошах. В грудах снега при переходе через Днестр они оказали большую услугу. В Женеве же, где не было ни одной снежинки, где тротуары были чисты и сухи, как летом, и никто не носил калош, они мне казались невыносимой ненужностью, обращающей на меня внимание. Я решил их снять и подбросить в какую-нибудь подворотню. Беда в том, что никакой такой «русской» подворотни я нигде не видел. А впереди меня шел кто-то, словно для контраста с моими резиновыми кораблями, ловко шлепая ярко вычищенными новенькими желтыми ботинками. Фигура владельца ботинок – длинная, с поднятыми плечами – показалась знакомой. Я обогнал ее, и одновременно она и я воскликнули: «Ба!» Так в литературе – и редко в жизни – выражается удивление. Это был тот, кого в партии называли Сергеем Петровичем, Игнатом, Павловичем, Музыкантом, Шпилькой. Настоящее имя его – П.А. Красиков.

В 1903 г. он в качестве члена Организационного комитета по созыву съезда два раза наезжал в Киев. Мы избрали его делегатом на съезд от нашего комитета (выставлена была и моя кандидатура, но я отказался, все по тем же мотивам «личного характера»). В дополнение к нему, вторым делегатом, был избран рабочий «Иван», тот самый, который говорил о Кате, что, когда она рассказывает о будущем социалистическом строе, он – Иван – «чувствует себя как в раю». С Иваном, а такова была его кличка в Киеве, я встретился через 25 лет (в 1928 г.) в Москве, уже в эпоху, когда существующий строй было приказано считать «социалистическим». Он поразил своею пугливостью. Сидя у меня и оглядываясь по сторонам, он прежде всего спросил, можно ли говорить громко, и из осторожных слов его я понял, что он не чувствует себя находящимся в раю. Этот большевик, на съезде примкнувший к Ленину (в протоколах съезда он назван Степановым, настоящая фамилия его, насколько помню, – Мячик), в отличие от всех других, не сделал после Октябрьской революции никакой карьеры. Он остался, как прежде, простым рабочим. Почти шепотом он мне поведал, что, несмотря на сокращение рабочего дня, работать вследствие подгоняемой, очень большой интенсивности труда стало много труднее, чем в 1901–1902 гг.

Иная судьба Красикова. В 1917 г. Ленин назначает его председателем комиссии по борьбе с контрреволюцией; он – председатель кассационного трибунала при ВЦИК, редактор журналов «Революция и церковь», «Воинствующий безбожник». В 1924 г. – он прокурор Верховного суда СССР, в 1933 г. – заместитель председателя этого суда. В качестве юриста, преданно обслуживающего восходящего на престол Сталина, ему в 1935 г. делается честь – быть членом комиссии, вырабатывающей проект так называемой «сталинской конституции». Но в 1937 г. его карьера в разгар «ежовщины» обрывается: Красиков, как множество других старых большевиков, исчезает с горизонта: заключен ли он в тюрьму, сослан или расстрелян – об этом ни от кого получить сведений мне не удалось[246].

Женева в начале XX в.

– Что случилось? – спросил Красиков, разглядывая меня. – Каким образом вы здесь, а не в Киеве, почему у вас вид египетской мумии?

В кратких чертах рассказал ему мою историю.

– Идем скорее к Ильичу!

– К кому?

– Вы не слыхали, кто такой Ильич? Это Ленин!

– А!.. – Так впервые узнал, что Ленина называют «Ильичем».

Через несколько минут мы были у Ленина. Я увидел крепко сложенного человека, небольшого роста, лысого, с редкой темно-рыжей бородкой и такими же усами. Самым внимательным образом вглядываясь в фотографии Ленина, появившиеся после 1917 г., с трудом поверил бы, что это тот самый человек, которого впервые увидел 5 января 1904 г. Подавляющая часть этих фотографий просто лжива. Особенно же фальшива одна распространенная, канонизированная, на которой Ленин представлен в виде какого-то гордого красивого брюнета. Приходилось позднее много раз слышать и читать о ярко выраженном монгольско-татарском обличье Ленина. Это неоспоримо, однако при первой встрече, да и всех последующих, я на «антропологию» Ленина не обратил и не обращал никакого внимания. Его лицо казалось совершенно таким же, как у множества других русских, особенно в районе Средней и Нижней Волги. Пожалуй, немного косят глаза, да и то не оба, а скорее только правый. Глаза были темные, маленькие, очень некрасивые. Но в глазах остро светился ум, и лицо было очень подвижно, часто меняя выражение: настороженная внимательность, раздумье, насмешка, колючее презрение, непроницаемый холод, глубочайшая злость. В этом случае глаза Ленина делались похожими на глаза – грубое сравнение – злого кабана.

В первые же минуты визита к Ленину я познакомился с одним, только ему принадлежащим, жестом. Говоря или споря, Ленин как бы приседал, делал большой шаг назад, одновременно запуская большие пальцы за борт жилетки около подмышек и держа руки сжатыми в кулаки. Прихлопывая правой ногой, он делал затем небольшой быстрый шаг вперед и, продолжая держать большие пальцы за бортами жилетки, распускал кулаки, так что ладони с четырьмя пальцами изображали растопыренные рыбьи плавники. В публичных выступлениях такая жестикуляция имела место сравнительно редко. При разговорах же, особенно если Ленин вдалбливал своим слушателям какую-нибудь мысль, а в каждый данный момент он всегда бил словом только в одну мысль, эта жестикуляция, этот шаг вперед и шаг назад, игра сжатым и разжатым кулаком происходила постоянно. Постоянно попадая в поле зрения собеседников, ленинская жестикуляция настолько их заражала, что некоторые из них, например, Красиков и Гусев, тоже начинали запускать пальцы за жилетку. Ленин гипнотизировал и этим…

Я пришел к Ленину во втором часу дня, и лишь в восьмом часу он отвел меня в отель на Plaine de Plainpalais, оплачиваемое партией обиталище, где останавливались приезжие из России люди, главным образом будущие советские сановники, сторонники Ленина. Кроме Красикова, там жил В.В. Боровский, будущий посол СССР в Скандинавии, потом в Италии, Гусев (Драпкин), будущий член Военно-революционного совета, начальник Политического управления республики, секретарь ЦКК, заведующий отделом печати Центрального комитета Коммунистической партии и др. Так как все приезжающие из России, заметая следы, должны были жить в Женеве под выдуманными именами, Ленин, узнав, что голодовка в тюрьме подкосила мою силу, применительно к тому факту изобрел для меня кличку.

– Библейский Самсон потерял силу, когда остригли его волосы, – сказал он, – у вас силу и мускулы остригла голодовка, по аналогии даю вам имя – «Самсонов».

Под этой фамилией я и был представлен обитателям отеля и ровно год прожил в Женеве.

Шесть часов, проведенных у Ленина, были делом совсем не легким. Крупская, распоров полу моего пальто, извлекла оттуда письмо Кржижановского, проявила его (часть была написана симпатическими чернилами) и сообщила его содержание Ленину. По отдельным фразам, которыми они обменялись, я понял, что кроме сообщения о партийных делах, аресте недавно поселившегося в Киеве брата Ленина и двух его сестер была просьба «обратить на посланного внимание». И Ленин его «обратил». На меня буквально обрушился целый каскад вопросов. Ленин находился тогда в очень подавленном состоянии. Два месяца до того, 1 ноября 1903 г., он увидел себя вынужденным уйти с редакторского поста столь любимой им «Искры»[247]. Для него это была настоящая трагедия, непереносимое ущемление самолюбия. Он был как бы свержен, потерял силу, остался не у дел. Все именитые верхи партии в Женеве были меньшевиками. Около него лишь небольшой кружок поддерживающих его лиц. В Центральном комитете в России его единомышленники, выбранные на съезде партии, вместо того чтобы вести непримиримую борьбу с меньшевиками, как того требовал Ленин, стали склоняться к «примиренчеству». Ленин буквально накидывался на всякого приезжающего из России человека, стремясь с присущей ему страстью сделать его своим сторонником, узнать, что о партийных разногласиях говорят в России. Еле успевал я ответить на один вопрос, появлялся другой, третий, и так без счету. Я сказал Ленину – это ему очень понравилось, – что он меня гоняет, как на конских заводах гоняют на корде молодых лошадей. Заметив мою крайнюю усталость, Ленин наконец расспросы прекратил. Нетрудно было заметить, что произведенное «испытание» я выдержал как будто удовлетворительно. Я это мог заключить из того, что для продолжения беседы Ленин пригласил меня прийти к нему через два дня, потом еще через два дня.

Два эпизода привлекли мое внимание при первом свидании с Лениным.

В 1898 году, будучи студентом Технологического института, я был выслан в Уфу из Петербурга. В первый же день знакомства с Лениным я узнал, что последнюю часть своей ссылки Крупская провела в Уфе – меня там уже не было – и к ней из Пскова перед отъездом за границу на месяц приезжал Ленин. Получилось некое неожиданное сближение на почве общих воспоминаний. Начался разговор о ссыльных, живших в Уфе, о прогулках на лодке по реке Белой, разных сортах кумыса, продававшегося в киосках. Не была забыта и комическая сторона города, послужившая в 1899 г. темой моего первого «литературного» произведения: электрические фонари, болтавшиеся на высочайших столбах и один от другого так далеко расставленные, что, кроме ужасной жидкой грязи вокруг них, ничего не освещавшие. Крупская спросила, знал ли я книжный магазин народоволки Четверговой, куда заходили за разными книжными новостями все ссыльные Уфы. Я тоже туда захаживал, но с владелицей магазина никогда разговоров не вел и не знал, что она народоволка. Я считал ее просто оппозиционно настроенной особой, каких было много.

– Жаль, что с нею не познакомились, – сказала Крупская. – Владимир Ильич, как только проездом из ссылки попал в Уфу, побежал ее видеть[248]. Она интересный человек. Он ее давно знает. Он говорит, что не знает никого другого, с которым было бы столь приятно и поучительно, как с Четверговой, говорить о Чернышевском.

Я промолчал, но мне показалось странным, что довольно тусклая, судя по внешнему облику, владелица книжного магазина в Уфе в глазах Ленина приобретает какое-то значение потому, что с нею «приятно и поучительно» говорить о Чернышевском – писателе мною нелюбимом и неценимом. И другое мне показалось странным.

Вспоминая Уфу, Крупская упомянула о ее связи с некоторыми рабочими (фамилии их я забыл) в Уфимских железнодорожных мастерских. Я тоже знал их, так как, благодаря опять-таки чистой случайности, мне – высланному студенту – удалось поступить на службу в эти мастерские. Их начальник, что обнаружилось из беседы с ним, лет сорок перед этим сидел с моим отцом на одной парте в Виленской гимназии. Его протекция и дала мне возможность быть принятым в мастерские. В качестве простого рабочего я проработал в них больше года; сделав для экзамена сложный циркуль, я стал потом вроде помощника слесаря. Когда это услышал Ленин, его глаза уперлись в меня с большим любопытством.

Н.К. Крупская

– Вы поступили рабочим в мастерские с целью пропаганды?

– Я стал в них работать, чтобы иметь заработок. Нужно же было как-нибудь жить.

Глаза Ленина немедленно потухли. Я очень хотел ему рассказать, что я делал в мастерских, ведь все-таки не часто бывает, что интеллигент делается слесарем, но увидел, что, так как я поступил в мастерские не для пропаганды, а для заработка, – это для него уже неинтересно. Позднее узнал, что вопрос о заработке он относил к области, которую называл немецким словом Privatsache[249]. Он никогда и никому не говорил о том, каковы его денежные ресурсы, и в минимальной степени интересовался, как с этим вопросом обстоит у других. Чем меньше будет истрачено на партийца денег из партийной кассы, тем лучше, а откуда и как он достанет ему недостающие средства – это «Privatsache», Ленина совершенно не интересовало.

Я сказал, что после первого свидания Ленин пригласил меня прийти через два дня. Не помню уже, кто писал, что в отличие от Плеханова, у которого партийным людям надо было добиваться и «испрашивать аудиенцию», Ленин был столь «демократичен», что к нему могли приходить все, кому угодно и когда угодно. Это сущая неправда. Ленин слишком ценил свое время, чтобы допускать срыв расписания своего дня приходом незваных визитеров. Исключение допускалось только для приезжавших из России членов Центрального комитета (в описываемое время – для Ленгника и Эссен). Относительно приема всех остальных товарищей Ленин давал указания Крупской и жившей с ними ее матери Елизавете Васильевне, которые выпроваживали визитеров или ссылкой, что «Владимира Ильича нет дома» или «он работает и видеть его нельзя».

В выборе допускаемых к нему товарищей у Ленина, несомненно, существовала какая-то система, постороннему не всегда понятная. Например, Красиков мог приходить к Ленину свободнее, чем Гусев, Ольминский, Мандельштам или Лепешинский, но так было не всегда. Иногда тому же Красикову говорилось, что «Владимира Ильича нет дома», а между тем у него в это время сидел Гусев. Такой отбор, мне кажется, находился в связи с тем, что по интересующему в данный день или неделю вопросу могло Ленину принести то или иное лицо. В такой момент это лицо для него делалось нужным и интересным, а все другие – обременительными и ненужными. Ленин не любил сообщать, кто у него бывал, кого он видел и даже с кем он гулял, а узнавая от посещавших его товарищей какую-либо новость или сплетню (до них он был очень охоч), редко указывал другим, от кого он их слышал. «От кого я слышал эту новость? Сорока на хвосте мне принесла». Такой ответ я трижды получал от него. В допуске к нему партийных товарищей у Ленина, по-видимому, играл еще и такой мотив[250]: он чурался скучных, очень мрачных и бесстрастных людей. О Мандельштаме он сказал: «Это очень хороший человек, т. е. честный и полезный партии революционер, беда только, но это уже относится к области личных отношений, он скучен, как филин, смеется раз в год, да и то неизвестно по какому поводу». Если можно так выразиться, он любил страстных (вернее, пристрастных) и веселых революционеров. Нужно думать, что по этой причине имел у него такой успех приехавший в Женеву в конце 1904 г. А.В. Луначарский (будущий народный комиссар просвещения), бывший действительно блестящим и веселым человеком, угощавшим Ленина фонтаном остроумных речей и разных анекдотов.

Несколько раз побывав у Ленина, я с удовольствием увидел, что доступ к нему для меня не очень преграждается. В течение февраля и марта я виделся с ним, думаю, гораздо чаще, чем кто-либо из женевских большевиков. А чтобы такая «привилегия» не вызывала неприязненного чувства у других, я о своих свиданиях и прогулках с ним дипломатически никому не говорил, тем более узнав, что об этом не говорит и сам Ленин. «Владимир Ильич, – объявила мне однажды Крупская, – к вам очень благоволит». Так и сказала: «…к вам очень благоволит», и сказано это было приблизительно через месяц после моего приезда в Женеву. Некоторое время, несомненно, «благоволила» и Крупская, но в конце февраля или начале марта ее благоволение стало исчезать. В конце марта она смотрела на меня злыми глазами, а в апреле меня уже явно не переносила. Несмотря на это, благоволение Ленина продолжалось, оно почти мгновенно испарилось в июне, а в сентябре окончилось полным со мною разрывом, который Ленин подытожил заявлением: «Я с филистимлянами[251] за один стол не сажусь». Однако не буду забегать вперед, нужно рассказать сначала о периоде благоволения, а оно, несомненно, было.

А.В. Луначарский

Откуда и почему оно появилось? Ответить на это гораздо труднее, чем на другой вопрос, почему благоволение исчезло. Ведь я был только капралом, самое большое прапорщиком революции, не принадлежал к важному и особенно интересующему Ленина слою полковников и генералов революции, делавших партийную погоду. Одним отсутствием у меня «мрачности» или одной хорошей рекомендацией Кржижановского и Красикова благоволение трудно объяснить. Я убедился потом, что Ленин недоверчив, мало, вернее – совсем не доверяет рекомендациям, суждениям даже близких товарищей, полагаясь только на свой глаз и слух. Ища причин благоволения, приходится гадать… Вот, мне кажется, один из мотивов если не благоволения, то некоторого «благосклонного» внимания.

В день нашей первой встречи Ленин дал мне для прочтения ряд брошюр, и в том числе довольно объемистую брошюру В. Правдина «Революционные дни в Киеве», посвященную всеобщей стачке в июле 1903 г. (столкновениям с войсками и казаками, убийству нескольких рабочих). Брошюру написал, специально для этого приехав в Женеву, член Киевского комитета В.В. Вакар, и ее редактировали Ленин и Крупская. Брошюра была написана и издана, когда я сидел в тюрьме. Разумеется, мне было очень интересно узнать, что такое написал о Киеве Вакар. Он описывает в своей брошюре некоего комитетского «оратора Василия», при выступлениях на рабочих сходках «из светлого блондина превращавшегося в жгучего брюнета». Сие превращение производили профессор химии М.М. Тихвинский и его супруга. Профессор, по признанию сведущих людей, был превосходным ученым-химиком, изготовляемая же им краска для волос была дрянь. Несравненно хуже той, что ныне применяют даже второстепенные парикмахеры. Под большим солнцем она долго не держалась, расплывалась, что и начало происходить, когда Василий в дни всеобщей стачки в Киеве по поручению комитета держал, как ему тогда казалось, крайне важную речь пред 2500 рабочих железнодорожных мастерских. «Комитетский оратор Василий», о котором писал Вакар-Правдин, был автор этих строк. Разумеется (ведь это прибавляло мой вес на революционных весах!), я сказал об этом Ленину. Это, видимо, произвело на него впечатление.

– Ах вот как! Это хорошо! Но неужели пришлось выступать пред двумя тысячами рабочих и как долго?

– Минут пятнадцать, и передо мною было не две тысячи, может быть, даже две с половиной.

– Повезло вам, – с некоторой завистью заметил Ленин, – Гусеву в Ростове тоже удалось говорить пред тысячами. Обоим вам повезло. Мне в бытность в Петербурге не приходилось выступать с речью и перед пятнадцатью рабочими. Я даже не знаю, хватит ли моего голоса для речи пред большой толпой.

При втором посещении Ленина с его стороны, по-видимому, прибавился новый мотив обратить на меня благосклонное внимание. Крупская вспомнила, что моя фамилия упоминалась в «Искре». В первый раз это было в связи с происходившей в феврале 1902 г. большой политической демонстрацией на Крещатике[252] – главной улице Киева. Мое имя фигурировало в сообщении «Правительственного вестника» о киевском бунте, перепечатанном всеми русскими газетами, и, разумеется, во всех революционных изданиях за границей. Будучи одним из активных участников демонстрации, я свирепо сопротивлялся напавшей на нас полиции. Часть демонстрантов была уже арестована, другая разогнана, а я все еще продолжал драться. Многочисленные удары палками не могли меня сокрушить, и тогда, чтобы уничтожить последний «неприятельский редут», какой-то обозленный полицейский с криком «Ах ты, сволочь!» рубанул саблей по голове так здорово, что сразу превратил в «мертвое тело».

«Студент Вольский, – писала “Искра” (номер от 15 февраля 1902 г.), – замертво упал, пораженный палкой и ударом по голове шашкой», а другое сообщение, в «Искре» же, прибавляло: «…говорили, что Вольский убит. Потом мне пришлось слышать, что он пришел в себя, но останется ли жив, не знаю».

После этих «похорон» я, к моему удовольствию, прожил, как видите, еще 50 лет, не будучи в состоянии в течение очень долгого времени устранить неприятного воспоминания о полицейской сабле. Оно оставалось в виде отчаянных головных болей. Один известный московский хирург предлагал в 1928 г. освободить меня от последствий удара с помощью трепанации черепа. Боясь, что одно неприятное воспоминание может замениться другим, я от сего любезного приглашения отказался. В настоящее время, когда благодаря гигантскому прогрессу человечество оказалось технически способным в несколько минут уничтожать сотню тысяч мужчин, женщин и грудных детей, говорить о «мертвом теле» какого-то студента-политехника столь же комично, как сердобольно ахать о кем-то поврежденной лапке муравья. Но 50 лет назад с «мертвыми телами» еще весьма считались и представители самодержавного правительства. Справиться о состоянии моего здоровья приезжал в тюремную больницу сам генерал Новицкий – шеф местной жандармерии! Мыслимо ли что-либо подобное в царстве Сталина?

Сабля полицейского создала мне в Киеве такую популярность, что один учитель художественного училища, случайно встретившись со мною, убедительно просил «оказать ему большую честь» и занять превосходную комнату в снимаемом им двухэтажном доме. В качестве платы я должен был только три раза в неделю по часу читать ему французскую беллетристику.

Принять его предложение соблазнили неслыханно низкая плата за комнату и другое обстоятельство. Моя комната в этом доме, спрятанном от всех глаз в огромном тенистом парке на краю глубокого оврага, могла бы служить, по моему мнению, надежным конспиративным местом для заседаний комитета и всяких революционных явок. Несколько позднее обнаружилось, что сделанное предложение было ловушкой. Учитель был провокатором, агентом полиции, и если я не попался в западню и не посадил в нее других, то только потому, что скоро оставил его жилье. При избытке энергии и отсюда непоседливости мне нравилось почти ежемесячно менять квартиру. Обременительного багажа не было.

Крещатик в начале XX в.

Ленин заставил меня самым подробным образом рассказать о демонстрации 1902 г. и столкновениях с властями в июле 1903 г. Он настойчиво добивался знать, насколько физически сильно и стойко демонстранты сопротивлялись полиции. Видя, что я несколько недоумеваю, почему его так интересует «спортивная», точнее сказать, «зубодробительная сторона» демонстрации, он с большой страстью ответил:

– Поймите же, настал момент, когда нужно уметь драться не в фигуральном, не в политическом только смысле слова, а в прямом, самом простом, физическом смысле. Время, когда демонстранты выкидывали красное знамя, кричали «долой самодержавие» и разбегались, прошло. Этого мало. Это приготовительный класс, нужно переходить в высший. От звуков труб иерихонских самодержавие не падет. Нужно начать массовыми ударами его физически разрушать, понимаете – физически бить по аппарату всей власти. Нужно, чтобы агенты этой власти чувствовали, что на их насилие мы отвечаем насилием же, не только словом возмущения и протеста, а физическим актом. Это важно. Хамы самодержавия за каждый нанесенный нам физический удар должны получить два, а еще лучше – четыре, пять ударов. Не хорошие слова, а это заставит их быть много осторожнее, а когда они будут осторожнее, мы будем действовать смелее. Начнем демонстрации с кулаком и камнем, а привыкнув драться, перейдем к средствам более убедительным. Нужно не резонерствовать, как это делают хлюпкие интеллигенты, а научиться по-пролетарски давать в морду, в морду! Нужно и хотеть драться, и уметь драться. Слов мало.

Ленин, сжав кулак, двинул рукою – словно показывая, как это нужно делать. А так как все говорило за то, что во время демонстрации я не склонял голову, как «хлюпкий интеллигент», а действовал «по-пролетарски», Ленин явно мною остался доволен. Я не думаю, чтобы кого-либо из своего окружения, ибо в уличных драках оно мало участвовало, он столь подробно расспрашивал о зубодробительных операциях. Что же касается меня, то я из этого разговора немедленно вынес очень важный вывод относительно Ленина. «Вот, – думал я, – это настоящий революционер высокой марки, это не хлюпкий резонирующий интеллигент, а человек, у которого полная гармония слова и дела. Он и теоретик, и практик, у него все данные, чтобы стоять наверху, руководить движением, но когда это будет нужно, он не побоится сойти с этого верха и пойдет со всеми на улицу, станет на баррикады. Ленин не из тех, которые под разными, самыми благовидными предлогами увиливают и остаются вне опасности. Идти драться с полицией, казаками, быть на баррикаде – значит быть готовым рисковать своей шкурой. И Ленин в нужный момент может это сделать, он не трус. Создаваемое о Ленине впечатление усилилось еще и тем, что он заметил по поводу моей голодовки в тюрьме (сентиментальные мотивы голодовки я от него скрыл): «В жизни нужно иметь смелость рисковать. Вы рискнули и выиграли. Одобряю».

Располагая позднее уже обширным материалом для познания Ленина, я понял, сколь неверно и сколь поверхностно было мое женевское представление о нем. Той, в моем понимании, «гармонии слова и дела», приписываемой Ленину, у него как раз и не было. Он никогда не пошел бы на улицу «драться», сражаться на баррикадах, быть под пулей. Это могли и должны были делать другие люди, попроще, отнюдь не он. В своих произведениях, призывах, воззваниях он «колет, рубит, режет», его перо дышит ненавистью и презрением к трусости. Можно подумать, что это храбрец, способный на деле показать, как не в «фигуральном», а в «прямом, физическом смысле» нужно вступать в рукопашный бой за свои убеждения. Ничего подобного! Даже из эмигрантских собраний, где пахло начинающейся дракой, Ленин стремглав убегал. Его правилом было «уходить подобру-поздорову» – слова самого Ленина! – от всякой могущей ему грозить опасности. Мы знаем, например, из его пребывания в Петербурге в 1906–1907 гг. (он жил тогда под чужим именем), что эти опасности он так преувеличивал и пугливое самооберегание доводил до таких пределов, что возникал вопрос: не есть ли тут только отсутствие личного мужества? Л. Троцкий, как и многие другие, заметивший эту черту Ленина, дал ей следующее объяснение:

«…Либкнехт был революционером беззаветного мужества… Соображения собственной безопасности были ему совершенно чужды… Наоборот, Ленину всегда была в высшей степени свойственна забота о неприкосновенности руководства. Он был начальником генерального штаба и всегда помнил, что во время войны он должен обеспечить главное командование»[253].

Вероятно, такое объяснение правильно, но оно подкрепляет уверенность, что, призывая других идти на смертный бой, сам Ленин на этот бой, на баррикаду, с ружьем в руках, никогда бы не пошел. Какие бы рационалистические увесистые аргументы в защиту такой позиции ни приводились – морально и эстетически она все же коробит…

Возвращусь к мотивам «благоволения». Одни речи «Василия» или его «умение драться» создать «благоволение» все-таки не могли. Это все относилось к прошлому, и подвиги сии мог совершить и враждебный Ленину меньшевик. Благоволение, полагаю, пришло по другой причине: из бесед со мною Ленин увидел, что я горячий его сторонник, готовый драться за него «большевик». В другое время на это он не обратил бы особого внимания, но тогда, в Женеве, сторонников у него было очень мало, и для пополнения его «армии» был ценен каждый лишний солдат-большевик. Кстати, о термине «большевик». В первое время после раскола партии термины «большевик» и «меньшевик» еще не были в ходу. Они появились и узаконились лишь в конце 1904 г. Сначала говорилось о сторонниках «большинства» съезда и сторонниках «меньшинства», или, как часто именовал эти группировки Ленин, – сторонниках «старой» и «новой Искры».

Почему же я был горячим сторонником Ленина и в этом смысле большевиком? В чем заключался мой большевизм?

Тяга к Ленину началась совсем не после прочтения его «Развития капитализма в России». К тому времени (1899 г.), когда появилось это произведение, на эту тему уже было напечатано достаточно книг. Особо новых перспектив Ленин в своей работе лично мне не открывал, к тому же мне казались более интересными «Русская фабрика» М.И. Туган-Барановского и П.Б. Струве «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», появившиеся ранее книги Ленина (Ильина). Другая книга Ленина – «Экономические этюды», – вышедшая в 1898 г., т. е. раньше его «Развития капитализма», и составленная из его статей, печатавшихся в толстых журналах, уже тем более не могла увлекать. Помню, в 1902 г. в группе студентов Леонид Зеланд в реферате о Ленине и Струве сопоставил «Экономические этюды» со сборником статей Струве «На разные темы», и несмотря на то что политические симпатии наши были полностью на стороне Ленина, мы с некоторым сожалением принуждены были признать, что его «Этюды», за исключением нескольких вещей, в сравнении со статьями Струве бесцветны. Не отсюда пошел интерес к Ленину.

Карл Либкнехт

Он начал появляться в 1901 г. (обращали на себя внимание статьи Ленина в «Искре») и стал очень большим в 1902 г., когда вышла в свет его книга «Что делать?» О ней Каменев правильно сказал, что в истории предреволюционной эпохи нельзя назвать ни одного произведения, влияние которого можно сравнить с тем, что имела эта книга «на процесс формирования политических сил в России». Ее влияние можно показать, взяв для примера киевскую группу студентов, молодых социал-демократов, к которым принадлежал и я. В нашей группе иные (как я) познакомились с марксизмом в конце 90‐х годов, другие несколькими годами позднее, но все начали вступать в общественную и политическую жизнь, когда народническая идеология была смята победно торжествующим марксизмом. Предыдущие поколения легальных и нелегальных марксистов от начала 80‐х до середины 90‐х годов подняли знамя новой идеологии, нам оставалось лишь стать под него. Мы пришли на готовое.

Что толкало нас стать под это знамя? Точно могу ответить, и говоря не от себя, а от лица целой уже упомянутой группы: в нашей среде это много раз обсуждалось.

Мы обеими руками хватали марксизм потому, что нас увлекал его социологический и экономический оптимизм, эта фактами и цифрами свидетельствуемая крепчайшая уверенность, что развивающаяся экономика, развивающийся капитализм (отсюда и внимание к нему), разлагая и стирая основу старого общества, создает новые общественные силы (среди них и мы), которые непременно повалят самодержавный строй со всеми его гадостями. Свойственная молодости оптимистическая психология искала и в марксизме находила концепцию оптимизма. Нас привлекало в марксизме и другое: его европеизм. Он шел из Европы, от него веяло, пахло не домашней плесенью, самобытностью, а чем-то новым, свежим, заманчивым. Марксизм был вестником, несущим обещание, что мы не останемся полуазиатской страной, а из Востока превратимся в Запад с его культурой, его учреждениями и атрибутами, представляющими свободный политический строй. Запад нас манил. Наша группа сугубо читала всякие истории западной цивилизации и культуры, обозрения иностранной жизни в толстых журналах и тщательно искала всякие элементы западной струи в русской истории. Запад манил ценностями, уже в нем существующими (парламент, свобода слова, собраний, печати, партий, союзов и т. д.), а еще больше тем, что в нем рождается, а силу и распространенность этого нового рождающегося – социализма – мы преувеличивали в громадной степени и сентиментально раскрашивали. Строй буржуазный, хотя бы культурный и свободный, нас, конечно, не удовлетворял (в нем нет социального равенства, социальной справедливости). Для нас неопровержимой истиной было, что только «социализация всех средств и орудий производства» изменит радикальным образом все положение. Добавлю, что уже в конце 90‐х годов я лично не встречал никого, кто разделял бы народнический взгляд, что от самодержавного строя можно перейти к «высшему этапу» – строительству социализма, минуя «средний этап» – буржуазно-капиталистическое общество…[254]

Вспоминая то время, нельзя удержаться от пусть добродушной, все же усмешки по адресу «великолепной» ясности, горделиво сидевшей в наших головах. Оптимизм, европеизм, социализм, идея последовательности этапов – все обтесывалось этими верховными понятиями, все в полном порядке располагалось по рубрикам, все было ясно, только неясным было, что же нам делать! А мы хотели делать. Политическая атмосфера самодержавия, положение рабочих, нищета крестьян нас волновали. Мы не могли сидеть спокойно, изучать механику, технологию, сопротивление металлов или римское право. Участие в одном студенческом движении (за это я был выслан в 1898 г. из Петербурга) нас не удовлетворяло. Со злом хотелось бороться по-настоящему. Как?..

Осенью 1898 г., незадолго до моей высылки из Петербурга, я слушал на сходке в Технологическом институте речь одного студента старшего курса. Начальство института, чтобы помешать сходке, выключило в аудитории электричество; освещенная кое-где принесенными свечками, она была погружена в темноту. Ни фигуру, ни лицо этого говорившего студента различить было нельзя, доносился лишь из мрака глухо звучавший голос, и, вероятно, эта обстановка усиливала впечатление от его речи, крепко врезавшейся в память. Он желчно говорил о студенческом движении: «Вы устраиваете сходки, протестуете, волнуетесь, думаете сделать что-то большое. Неужели вы не понимаете, что вы не сила? Вы ничто. Такое же ничто, как болтающая либеральная буржуазия и беспомощное, темное, забитое крестьянство. Единственная сила, способная разрушить современный строй, – это мощный числом, хорошо организованный, познавший свои классовые интересы пролетариат. Научный социализм устами Маркса учит, что ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются скрытые в ней новые производительные силы. И с головы самодержавно-крепостнического строя не упадет ни один волосок, и этот строй не погибнет, пока не разовьется российский капитализм, пока из брошенных на фабрики и заводы крестьян и мещан не сформируется мощный рабочий класс. Этого класса у нас еще нет, а те слои его, которые существуют, удушаются варварскими условиями, свойственными начинающему появляться капитализму. Если вы действительно хотите делать полезное общественное дело, оставьте ненужную болтовню, идите в рабочую среду, помогайте ей, как можете, чем можете. Делайте все, чтобы улучшить, поднять ее нищенский уровень жизни, избавить ее от каторжного одиннадцатичасового рабочего дня. Помните – только из этой среды придет в будущем освободитель нашей страны».

Когда этот оратор кончил свою речь и спешил скрыться, кто-то из аудитории ему крикнул вдогонку:

– Спасибо за панихиду! Вы посоветовали нам ничего не делать, лечь спать и дожидаться, пока появятся фабрики и разовьется капитализм…

О марксизме в таком «панихидном» виде пришлось слышать первый раз. В нем было что-то верное и вместе с тем непереносимо узкое, сковывающее волю. То, что писала подпольная «Рабочая мысль»[255] Петербурга и «Рабочее дело»[256] за границей, содержало, особенно у «Рабочего дела», лишь ослабленные отголоски этого марксизма. Не проявляясь особенно открыто, он все-таки, несомненно, существовал. Со сторонниками таких взглядов пришлось встречаться в Киеве в 1900, 1901 гг. и даже в 1902 г. И у всех их главный рецепт гласил: идите к рабочему классу, только к нему, помогайте улучшить его экономическое положение, разоблачайте фабричные порядки, пробуйте устраивать стачки… Против этой системы взглядов, получившей название «экономизм», и выступила в 1901 г. «Искра», и с каждым доходившим до нас номером газеты мы делались все более и более «искровцами». Из области стачечной борьбы только за повышение заработной платы газета вела к борьбе на почве решительно всех проявлений общественной жизни[257]. Она писала о телесном наказании крестьян, взяточничестве чиновников, самодурстве министров и губернаторов, обращении полиции с населением, об унизительном положении земств, студенческом движении, об отдаче студентов в солдаты, преследовании сектантов, удушении печати и прочем и прочем. Это было обличением всех сторон самодержавного строя, и так из области только «экономики» («экономизма») мы перемахнули в область «политики», почти только одной «политики»…

«Искра» в 1901 г. подготовила почву для «Что делать?» Ленина, и когда эта книга появилась – она была восторженно принята всей нашей киевской группой молодых социал-демократов, уже «ходящих» в рабочую среду, но далеко не всегда уверенных, делают ли они то, что «надо делать». Ленинская книга была уже безудержной борьбой с панихидным марксизмом и «экономизмом».

Идее, что даже «волосок нельзя содрать с головы самодержавия, пока не разовьется капитализм» и рабочий класс не станет многочисленным, Ленин противопоставлял: «…дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 127). Призыву идти только в рабочую среду он противопоставлял призыв «идти во все классы населения» в качестве теоретиков, пропагандистов, агитаторов, организаторов (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 82). Вместо «тред-юниониста», организующего стачечные кассы и общества взаимопомощи, он выдвигал образ «профессионального революционера», Георгия Победоносца, борющегося с драконом, откликающегося «на все и всякие проявления произвола и гнета…. какого бы слоя или класса они ни касались» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 80). Это нам нравилось. Ленин воспевал «беззаветную решимость», «энергию», «смелость», «инициативу», «конспиративную ловкость» революционера и доказывал, что личность в революционном движении может творить «чудеса». Могучая тайная централизованная организация, состоящая из профессиональных революционеров, «все равно, студент ли или рабочий», по его словам, будет способна на все, «начиная от спасенья чести, престижа и преемственности партии в момент наибольшего революционного “угнетения” и кончая подготовкой, назначением и проведением всенародного вооруженного восстания» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 122, 177). Эта организация опрокинет самодержавие – могучий оплот «не только европейской, но… и азиатской реакции» – и сделает «русский пролетариат авангардом международного революционного пролетариата» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 28). Словом, из «Искры» возгорится пламя.

Лишь через много лет обнаружилось, куда, собственно, вела книга Ленина, но тогда, в 1902–1903 гг., о том не могло быть и мысли. В книге были какие-то неувязки, но на них не обращалось внимания. Она полыхала буйным волюнтаризмом (в ее основе, несомненно, лежало далеко отходящее от марксизма «героическое понимание истории»), и ее призывы «волить», действовать, бороться, проникаясь «беззаветной решительностью», находили у нас самый пламенный отклик. В. Вакар в брошюре, изданной в 1925 г. Киевским отделом Истпарта (Истории партии), описывая революционное движение в Киеве в 1901–1903 гг., писал:

«Молодой студент-политехник Владимир Вольский принимал в этот период чрезвычайно активное участие в работе с.-д. К-та… Это был тогда здоровый, цветущий, жизнерадостный юноша атлетического сложения. Его энергичный и экспансивный характер толкал его всегда на самые опасные и трудноисполнимые предприятия, требовавшие смелости, решительности, а иногда ловкости и физической силы. Борьба, риск и опасность увлекали т. Вольского»[258].

За исключением наименования «юноши» (я казался моложе моего возраста), мои паспортные приметы, кажется, правильны. И если я указываю на них, то потому, что этими приметами – смелостью и решительностью – отличалась вся наша группа. Ее психология превосходно подходила под концепцию «Что делать?», и поэтому-то она и нашла в нас верных исполнителей всех ее указаний. В этом смысле мы, можно сказать, были тогда стопроцентными ленинцами.

Плеханов после своего разрыва с Лениным по поводу «Что делать?» язвил, что «Ленин написал для наших практиков… катехизис, – правда, не теоретический, а организационный. За это многие из них прониклись благоговейным уважением к нему и провозгласили его социал-демократическим Солоном»[259]. Верно: «Что делать?» воспринимался как катехизис, и он был для нас ценен своими рецептами практического и организационного порядка. Высокая оценка этого катехизиса наводила на мысль, что было бы превосходно, чтобы после съезда Ленин занял бы такой пост, который на основании врученного съездом права позволил бы ему контролировать, следить за местными организациями, «подтягивать» их, способствовать их превращению в те отряды, которые могли бы уже штурмовать самодержавие. На эту тему мы однажды долго беседовали с Красиковым, лежа на траве в лесу за Киевом. Мысли были темноваты, мало продуманы, они все же приходили в голову, и это объясняет, почему, попав в Женеву и слыша обвинения Ленина в «диктаторстве», в желании командовать партией, меня это не шокировало.

Съезд партии, намеченный осенью 1903 г., должен был ее объединить и тем придать ей огромную силу. Вместо этого произошел раскол. Первые сведения о нем я получил, находясь в Киевской тюрьме. Смутно, клочками дошли слухи о каких-то разногласиях – кого считать членом партии. Потом пришли слухи о борьбе на съезде за состав Центрального комитета и редакции «Искры», как всем известно, до сего времени слагавшейся из шестерки: из трех «стариков» (Плеханов, Аксельрод, Засулич) и трех молодых – Ленин, Мартов, Потресов (Старовер). О происшедших изменениях в редакции я впервые узнал от соседа по тюремной камере – Грюнвальда, выборного старосты от политических заключенных, в качестве такового имевшего право посещать камеры всех этажей тюрьмы и посему имевшего возможность набираться разных новостей, всякими окольными путями долетавших до тюрьмы. Грюнвальд не был поклонником Ленина, его симпатии склонялись к «экономизму». «Съезд, – сказал он, – по предложению Ленина хамским образом удалил из редакции таких почтенных лиц, как Аксельрод, Засулич, Старовер. Хорошенький съезд». Я протестовал против выражения «хамским образом», но сам факт не произвел на меня большого впечатления. Пусть Аксельрод почтенная фигура, но имя его, редко появлявшееся в печати – я знал только две им написанные брошюрки[260], – мне мало что говорило. Имя Засулич было много ярче. Все знали, что 26 лет назад, заступаясь за наказанного розгами политического заключенного, она стреляла в петербургского генерал-губернатора Трепова. Она была как бы предшественницей «Народной воли»[261]. Кроме того, под псевдонимом Каренин она написала интересную книгу о Жан-Жаке Руссо. Однако эти достоинства обычно стирались тем, что о ней говорили приезжающие из-за границы партийцы: «Вера Ивановна, знаете ли, дряхлая старуха. Ведь ей 50 лет (это ныне меня возмущающее указание – тогда производило впечатление), куда ей работать! На нее никак нельзя рассчитывать». Много меньше мне говорило имя Старовера-Потресова. Только позднее, в течение второй эмиграции, т. е. посте ухода из «социалистического царства», я мог узнать и оценить этого благородного и талантливого человека.

При таком отношении к трем названным лицам я не усмотрел ничего «хамского» и ненормального, что съезд (как я потом узнал) 19 голосами против 17 не избрал их в состав редакции. Нежелание Мартова быть в редакции без этих лиц я нашел отрицанием постановления съезда, «возмутительным» нарушением дисциплины, а это словечко после приятия «Что делать?» часто напрашивалось на язык. В конце концов мне представилось самой желательной и нормальной ситуацией, чтобы в редакции «Искры», столь важном и руководящем партийном органе, осталось только два редактора: отец русского марксизма – Плеханов и такой выдающийся человек – теоретик, организатор, практик, как Ленин.

Делегаты II съезда РСДРП. 1903 г. Из «Альбома по истории ВКП (б)»

До моего ареста я работал в «Киевской газете»[262]. В ее ведение, помимо редактора, вмешивались два издателя, и газета от этого трехголовья страдала. Секретарь редакции, поднимая руки к небесам, часто мне говорил: «Я двадцать лет работаю в газетах, это такое дело, которое не терпит многих командиров, в газете должен быть один верховный командир, подобно капитану на судне». Аргументы и иллюстрации, им приводимые, казались мне столь вескими, что, распространяя их на «Искру», я стал находить очень полезным исчезновение в ней шестиголовья и замену его двухголовьем.

Но в конце ноября в тюрьму пришло известие, что Ленин был принужден покинуть «Искру» и в ней появилось пятиголовье, т. е. в нее возвратились не выбранные съездом редакторы. Этот факт я счел каким-то пронунциаменто[263], я ломал голову, силясь понять, что случилось, что это могло означать? Раз Ленина удалили с руководящего поста партии, значит, победили люди, отвергающие ленинский «катехизис», а отвергнуть его было бы равносильно отрицанию всего, что мы думали и делали с 1901 г., следуя за «Искрою» и «катехизисом». Отсюда можно понять, что еще до приезда в Женеву у меня появилась враждебность к женевским меньшевикам и желание защищать Ленина. Абсолютной уверенности, что в своем поведении на съезде и после съезда он во всем прав, конечно, не было. Нужна была малость, один небольшой толчок, и такая уверенность создалась. На нее подтолкнул один человек. Если бы я не столкнулся с ним, я не объявил бы себя решительным сторонником Ленина. Не сделай я этого, Кржижановский не послал бы меня в Женеву, а не попади я в нее – не было бы и встречи с Лениным и целый период моей жизни был бы, наверное, совсем иным…

Кажется, в июне 1903 г. в число членов Киевского комитета вступил – не помню уже, откуда – приехавший товарищ, его мы звали Александром. Настоящая его фамилия Исув. Он занимал позднее видное место в меньшевистской партии и считался выдающимся «практиком». Фальшивый паспорт, с которым он появился в Киеве, возбудил подозрение полиции. Снятую им комнату он должен был поэтому оставить и искать ночлега у разных лиц. Для этого он довольно часто приходил ко мне, а кроме того, еще чаще нам приходилось встречаться, обсуждая всякие комитетские дела. Трудно себе представить две человеческие породы более разные, более противоположные, чем он и я. Он был до невероятности худ, слаб и, как труп, бледен. У меня бицепсы – 42 сантиметра в обхвате – наверное, толще его ноги. Он всегда был серьезен, угрюм, никогда не смеялся, изредка на губах пробегала тень чего-то отдаленно похожего на улыбку. А я, признаюсь, никогда не упускал случая повеселиться и посмеяться. Для него не существовало ничего, кроме революции и «служения рабочему классу». Революция захватывала и меня, все же было кое-что и вне ее. Он читал только марксистскую литературу, больше всего нелегальную, ее превосходно знал, и особенно историю революционного движения в России. Последнюю я знал плохо, но я читал многое другое, например историю философии. К этому моему чтению Александр относился с великим подозрением. Его глубоко возмущало, что я не считаю Плеханова философом. «Не по чину берете, критикуя Плеханова», – говорил он мне.

В нашей «компании» постоянно велись разговоры и споры о разных частях марксовой доктрины, и не всегда они приводили к славословию Маркса. Исув никогда в этих спорах не участвовал. Он считал их лишними, я бы сказал, «греховными». «Начали косточки Маркса промывать», – недовольно замечал он. В моей комнате были вещи, от которых он отворачивался с нескрываемым отвращением: тяжелые гири и штанги. Ему было непостижимо, что человек, называющий себя социал-демократом, даже просто интеллигентный человек, может увлекаться атлетикой, грубым «цирковым» делом – поднятием тяжестей. Такой человек, по его мнению, не может быть серьезным революционером. «Прочитайте биографии всех известных революционеров в мире и ни одного не найдете, кому в голову бы пришло ворочать гири». Найдя однажды у меня на столе «Так говорил Заратустра», Александр сказал: «Вы и это читаете?» – и брезгливо, точно это была какая-то похабная книга, ее от себя отстранил. Желая его подразнить, я стал доказывать, что у Ницше есть специально ему – Александру – посвященная глава – «О ненавидящих тело». Тело он, несомненно, презирал. Я считал его монахом. Я был уверен, что он никогда не знал женской ласки, отворачивался, бежал от нее.

В нашей квартире, да и во всей нашей группе, часто шли разговоры – почему мы участвуем в революции. «Участие в ней, – говорил Александр, – диктуется долгом пред угнетенным пролетариатом, мы должны отдать все наши силы для его освобождения, это принудительное веление совести». Никто из нашей коммуны и ближайших к нам товарищей не стоял на этой точке зрения. Мы находили, что служение революции, «общественному благу» не должно чувствоваться долгом, чем-то извне диктуемым, принудительным. Если это долг, обязанность, тогда те жертвы, которые личность несет при царском режиме, участвуя в освободительном движении, ей неизбежно будут казаться тяжелыми. Нужно так организовать свою психику, чтобы на все тяжелые испытания (тюрьма, ссылка, избиения) отвечать изнутри идущим: «Наплевать, я на это шел, я знал, чем это мне грозит». Вместо чувства «приказа», «веления» («ты должен») должно быть чувство свободного: «Я того хочу». «Хочу», идущего не от «я» эгоиста, а от развиваемых личностью альтруистических эксцентрических чувств («Очерк альтруистической морали» Гюйо очень читался!). Из нашей группы ленинцев по меньшей мере человек пять-шесть (два брата Зеланда, я, Пономарев, Мельницкий, кажется – Бьянки) строили свое «хочу» на Ницше и Гюйо. Вязалось ли это с «Что делать?» – особый вопрос. «Если участие в революции, – возражал Александр, – базируется не на долге, а только на «хочу», то ведь может наступить момент, когда вы скажете: не хочу». – «Да, – отвечали мы, – такой момент, теоретически рассуждая, может наступить, но если он наступит – неужели нужно будет тянуть революционную лямку по принуждению, под хлыстом?» Разговоры на эту тему обычно кончались тем, что Александр хлопал дверью и уходил. Он заявлял, что «никогда и ни при каких условиях из революции не выпадет. Те, кто участвует в ней по долгу, до конца жизни останутся революционерами, тогда как те, кто допускает уход из революции, этим самым обнаруживают, что у них к революции неустойчивое и подозрительное отношение».

Постоянные споры с Александром подтачивали мои с ним отношения, и в один день они резко и окончательно испортились.

Ему пришлось однажды ночевать у 3‐ского, бывшего несколькими годами пред этим моим коллегой по Технологическому институту в Петербурге. Уже не знаю, почему 3‐ский рассказал Александру, что в Петербурге я «дрался на дуэли». Такая история со мною действительно произошла. Ничего позорного я и по сей день в ней не вижу. Она только глупа – было очень нелепо из-за «Прекрасной Дамы», далеко не прекрасной, подставлять под пулю лоб. Я, а потом по моей просьбе и 3‐ский, тщетно уверяли Александра, что никакой дуэли не было, что 3‐ский только шутил. Он этому не поверил, а в самом факте усмотрел «разоблачение меня». Приговор его был беспощаден: 3‐скому он объявил, что я, в сущности, не революционер-социалист, а по своему характеру подобие немецкого бурша-дуэлянта, любитель авантюр. Он перестал ко мне приходить и с тех пор на заседаниях комитета, собраниях пропагандистов, на разных совещаниях в каждом высказываемом мною мнении, предложении, стал упорно искать и непременно находить какую-нибудь мысль или даже фразу подозрительной, еретической, уклоняющейся от принципов марксизма, от тактики или программы партии. И, не глядя на меня, он произносил длинную речь о моих ошибках. Когда речь заходила о каком-нибудь смелом (по тому времени!) предприятии, например спасении нелегальной литературы, оказавшейся в опасном месте, неожиданном появлении с речью на какой-нибудь фабрике, Александр обращался ко мне: «Вы, конечно, за это беретесь?» Тон его при этом был крайне неприятен. Я узнал потом от старейшего члена нашего комитета, «Деда» (Я.Г. Френкеля), что мое желание браться за всякого рода опасные предприятия Исув объяснял «только присущим мне вкусом к авантюре»[264]. Из-за этих слов у меня произошло с ним резкое столкновение. Еще большее столкновение произошло по следующему поводу» Если память мне не изменяет, это было в дни всеобщей стачки[265]. В квартиру, где мы заседали, прибежал запыхавшийся гонец, сообщивший, что где-то за Галицким базаром собралась толпа рабочих и требует «оратора из комитета». Схватив фуражку, я бросился к двери. Опередив меня, Александр заслонил дверь, заявив, что не даст мне выйти, пока не скажу, что буду говорить рабочим. У меня в глазах потемнело, схватив его в охапку, я через комнату бросил его в угол. За это через две недели пришлось предстать перед третейским судом под председательством профессора М.М. Тихвинского. Суд мне высказал порицание, я попросил у Александра извинения, однако без большого раскаяния. Любопытно, что все осудившие меня судьи, как выяснилось из откровенных разговоров, внутренне были на моей стороне, и если бы реакция против «заслона» Александра не была бы так груба, порицание получил бы не я, а он.

Таковы были мои отношения с Александром. И вот от него, когда я сидел уже в тюрьме, к кому-то из заключенных пришло в декабре большое письмо, подробно описывающее, что происходило на съезде и после него. Александр, очевидно, получил эти сведения от какого-то делегата, бывшего на съезде. Письмо мне дали прочитать. Александр ожесточенно критиковал в нем Ленина, называя его «дезорганизатором» слагавшегося единства, человеком, обнаружившим претензию с помощью подобранных на съезде «баранов» самодержавно командовать партией. Александр приводил разные примеры закулисных интриг на съезде, которыми дирижировал Ленин, и кончал свое письмо заявлением, что он всецело принимает, одобряет позицию меньшинства съезда и считает, что Ленин заслуживает бойкота партии. Объективно относясь к этому письму, следует сказать, что оно правильно оценивало, что происходило на съезде, и цель, которую себе ставил Ленин. Но нужно перенестись в атмосферу моих отношений с Александром, чтобы понять, что письмо его бросило меня не против Ленина, а на сторону его. Именно оно-то и создало у меня убеждение, что совершенно прав Ленин, а не его противники-меньшевики. Опыт сношений с Александром показал, что мы глубочайше с ним расходимся. В течение нескольких месяцев я привык психологически находиться на другом полюсе, чем он. Если он ругает Ленина – значит, почти уверенно следует вывести, что Ленин прав. Если он объявляет себя меньшевиком, значит, все говорит за то, что я должен быть большевиком. То, что он «всецело» принимает, никак не могло быть принято мною. Против этого были не только умственные соображения, а нечто более сильное – психологический, инстинктивный отпор «нутром».

Сейчас вся эта аргументация изображает меня в виде довольно-таки смешном и несерьезном – что поделаешь, пишу как было. И когда пишу, врывается воспоминание о последней встрече с Исувом в 1917 г., в дни Октябрьской революции. Большевистское восстание было в разгаре, шла перестрелка, где-то гремели пушки. Недалеко от дома, где я жил, меня окружила группа подвыпивших солдат, и так как котелок, который я привык носить, придавал мне вид «контрреволюционного буржуя», они потащили меня на Скобелевскую площадь (ныне Советскую), чтобы ввергнуть в подвал гостиницы «Дрезден», переполненный арестованными «подозрительными» людьми. Мне все-таки удалось протелефонировать в находящийся на той же площади дворец губернатора, где находился Военно-революционный комитет большевистской партии, руководивший восстанием. Меня вызвали туда, выслушали мой негодующий протест и отпустили. Подымаясь по монументальной лестнице дворца, я наткнулся на сидящую на нижней ступени фигуру. Это был Исув, бледный как мел, с блуждающими глазами.

– Что вы здесь делаете? – воскликнул я. – Вы арестованы?

– Ничего подобного.

– Так что вы тут делаете?

– Я не могу быть с ними. – Исув указал наверх, где заседал большевистский штаб. – Но в такие дни не могу быть и против них.

– Сколько же времени вы намерены сидеть на этой лестнице, ведь это бессмыслица?

Исув отвернулся и замолчал. Возвращаясь сверху, я снова подошел к нему, убеждая оставить свой нелепый пост, приглашая пойти ко мне. Исув не желал меня слушать. Мне оставалось уйти, и я ушел. На этой лестнице дворца был подведен итог спорам, которые 14 лет пред этим в Киеве я вел с Исувом – под каким знаком, аффекционалом[266], утверждать участие в революции: «хочу» участвовать или непременно «должен» участвовать? Октябрьская революция не была той революцией, которую в то время я «хотел», и потому я в ней не участвовал. Но ведь Исув заявлял, что при всяких условиях «должен» участвовать в революциях и «ни при каких условиях из нее не выпадет». И все же «выпал», раздираемый между «не хочу» и «должен».

Он умер от дизентерии в 1920 г. Мне очень неприятно, что, особенно в Киеве, я испортил много крови этому, конечно, хорошему человеку. Но я не виноват, что был его bete noire…[267]

Из того, как я реагировал на письмо Александра, и всего, что говорил, как было принято в Киеве «Что делать?», – достаточно ясно, какой сорт ответов я давал и мог дать на расспросы Ленина, что я знаю о расколе и кого считаю правым. Вполне естественно, что Ленин слушал меня с удовольствием. В течение беседы с ним я много раз пытался вырваться из каскада вопросов и узнать самое главное и интересное, что скажет сам Ленин о съезде и в чем причина раскола. Ленин от этого уклонялся и приступил к объяснению, лишь окончательно меня «выпотрошив». Данное им в начале января 1904 г. объяснение глубочайшим образом отличается от того, что я услышал от него три месяца позднее, когда он писал свою книгу «Шаг вперед, два шага назад».

– Совершенно верно, что я предложил съезду составить редакцию «Искры» из Плеханова, Мартова и меня. Вы не нашли в этом предложении ничего «хамского», а только разумное. Вы абсолютно правы. Я просто исходил из необходимости составить редакцию из наиболее полезных и работоспособных литераторов. Кто больше всего работал в «Искре», кто поставил ее на ноги, сделал руководящим органом партии? Возьмите номера «Искры» при редакции шестерки. Кто и сколько дал статей и фельетонов в эти номера? Мартов – 39, Ленин – 32, Плеханов – 24, Старовер – 8, Засулич – 6, Аксельрод – 4. Это значит, что за три года Старовер смог снести литературное яичко раз в четыре месяца. Засулич – раз в шесть месяцев, Аксельрод – раз в восемь месяцев. Эта статистика достаточно говорит о работоспособности и активности этих литераторов, а если они неработоспособны, они редакции и не нужны, хотя когда-то «Рим спасали». Собственно, в редактировании «Искры», в подборе, заказе статей и корреспонденции, в правке материала, в выпуске газеты, кроме меня и Мартова, никто никогда не принимал участия. Аксельрод, кроме того, прославился тем, что был вечно отсутствующим на заседаниях редакции. И вот, когда из этого положения в интересах газеты и партии я сделал логические организационные выводы, меня объявили, как выразился ваш киевский знакомец, «хамом», Собакевичем, наступающим всем на мозоли, самодержцем, Бонапартом, бюрократом, человеком, желающим похорон старых товарищей, их казни, их крови. На Плеханова, на съезде вполне согласного со мною в вопросе реорганизации редакции, эти эпитеты не вешают, а на меня их со всех сторон налепили. Неработоспособные генералы, а среди них больше всего Аксельрод, на меня смертельно обиделись, и вот откуда пошла истерика, склока, бойкот выбранных съездом учреждений, дезорганизация партийной работы. Я не вижу другого средства унять дезорганизаторов, кроме нового съезда. Произошла стачка обидевшихся генералов, считающих себя незаменимыми. Это простое, к несчастью верное, объяснение того, что произошло.

Конечно, никто в это время не мог предполагать, что склока на съезде нескольких десятков русских подпольщиков приведет в дальнейшем к событиям мировой важности. Ленин давал простое, слишком простое, объяснение причин раскола. Будь оно верно, происхождение большевизма не было бы понятно. Но объяснение Ленина, формально безупречное, произвело на меня впечатление, и так как оно было сделано с подкупающей искренностью, я его принял. Мне стало жалко этого лысого человека, подвергающегося незаслуженной травле. Я стал ходить по эмигрантским собраниям, всюду защищая Ленина. Нападал на меньшевиков, особенно на Аксельрода, с такой грубостью, что, слушая мои выпады, столь же, как я, экспансивная меньшевичка С.С. Гарви не выдержала и швырнула в меня кружкой с пивом. Я этого заслужил. За свою грубость в отношении к Аксельроду я поплатился не только этим. Дня через два после того скандала в «большевистский» отель, где я жил, неожиданно приехал сам Аксельрод, и занятый им номер оказался рядом с моим. Тут же, после его приезда, к нему пришли некоторые меньшевики, в том числе кое-кто из присутствующих на моих выступлениях. Можно было догадаться, что они передадут Аксельроду о моих речах, что и было. За табльдотом[268] в час дня я оказался рядом с Аксельродом во время завтрака. Он любезно передавал мне хлеб, соль, блюда и осведомился, давно ли я из России. В этот день я его больше не видел. На следующий день в 8¹/₂ часов утра послышался стук в дверь, и, отворив ее на маленькую щелку, я увидел Аксельрода.

Ю.О. Мартов

– Приходите, пожалуйста, ко мне в номер пить кофе, – сказал он. – У меня в избытке всякая снедь для утреннего завтрака. Сделайте старику большое одолжение. Я давно из России, что в ней происходит, вероятно, знаю плохо, а между тем меня все, и большое и малое, интересует.

Мог ли я отказаться? Не говорило ли бы это о том, что, чувствуя себя в отношении к нему неправым, я боюсь иметь с ним разговор? Но как пойти к нему, когда со мною случилась весьма неприятная история. В отеле я получил оплачиваемое партией жилье и еду, но на всякие другие потребности и покупки денег не было. Не было денег и на прачку. Попав в отель и вечером убедившись, что калориферы отопления пышут жаром, я свою единственную пару белья кое-как вымыл в умывальнике и на ночь повесил сушить на калорифер. Так как наутро оно недостаточно просохло, я положил на кровать коврик из линолеума, находившийся около умывальника, на него – белье и, подсунув под себя, досушил своим телом. Дней через шесть, именно в день приезда Аксельрода, я повторил эту операцию, но на другой день рано утром, спрыгнув с кровати, чтобы проверить, насколько сухо белье, с ужасом констатировал – калориферы холодны и белье мокро. Сколько я ни подкладывал его под себя, выдерживая холодные компрессы, оно сохло плохо. Аксельрод меня зовет пить кофе, нужно пойти, но пойти к нему в одной только верхней одежде я боялся. Служанка отеля, зная, что я рано встаю, приходила ко мне тоже рано. Пока я буду у Аксельрода, она может войти и увидеть мокрое белье. Позор! Скандал! А спрятать мне его некуда – никакого чемодана у меня не было. В конце концов, подавляя конфуз, я все рассказал Аксельроду. Добрейший старичок (54 года казались мне глубокой старостью!), в котором, после разговоров с Лениным, я должен был бы видеть только злющего и коварного меньшевистского Черномора, даже в волнение пришел.

– Накидывайте на себя что угодно и идите ко мне. Калориферы должны быть скоро горячими. Белье ваше мы повесим в моем номере, и, пока будем пить кофе и беседовать, оно высохнет. На всякий случай, чтобы вы не беспокоились, я после кофе выйду купить вам пару белья.

П.Б. Аксельрод

От покупки П.Б. Аксельродом белья я, разумеется, отказался, к тому же калориферы действительно нагрелись, и за три часа, что я просидел в его номере, белье высохло достаточно.

О чем мы говорили с Аксельродом? Обо всем, только не о расколе. Увидя из некоторых замечаний, что меня разубеждать в достоинствах Ленина бесполезно, П.Б. Аксельрод совершенно вывел из разговора всякое упоминание о партийных разногласиях. Признаюсь, прием Аксельрода меня сильно стеснял. За грубые выражения, которые я на собраниях пускал по его адресу, Аксельрод наказывал меня подчеркнутой любезностью. Урок был довольно-таки мучительным, и, уходя, я решил, что мне нужно пред ним извиниться. Но только я начал говорить, Аксельрод руками замахал: «Не будем об этом вспоминать! Мало ли что говорится в запальчивости. Грех небольшой. Я сам в молодости был большой задира»[269].

Скрыв всю историю с мытьем белья (она могла бы быть понятой как взывание о помощи), я, увидясь с Лениным, рассказал ему о происшедшем знакомстве с Аксельродом и о том, что счел нужным перед ним извиниться. Ленин был этим явно недоволен.

– Аксельрод – большой мастер улещивать, работает тихой сапой. Извиняться пред ним не следовало. Промах дали, большой промах! Они {меньшевики) на нас собак вешают, пусть не жмутся, получая хорошую сдачу. Стесняться с ними мы никак не должны. Говорю вам – промах дали!

Известно, что в русской рабочей, крестьянской, мещанской среде была в ходу – не знаю, существует ли она сейчас, – кличка по отчеству – Петрович, Иванович, Ильич и т. д. Обычно она прилагалась или к пользующимся уважением старым людям, или от присутствия особых черт – седины, большой бороды, придающих им пожилой вид. Элемент фамильярности, почти, как правило, этой кличке сопутствовал. Ленину, когда я с ним познакомился, было 34 года. Несмотря на лысину, в его облике я не видел ничего, что придавало бы ему старый вид. Крепко сколоченный, очень подвижный, лицо подвижное, глаза молодые[270]. Тем не менее большевистское окружение (за исключением А.А. Богданова и меня) в личном общении и за глаза его величали «Ильичем». Так называли его и сверстники, и те, кто намного были старше его, например Ольминский, с седой головой и бородой выглядевший старым человеком. Однако при наименовании Ленина «Ильичем» фамильярность отсутствовала. Никто из его свиты не осмелился бы пошутить над ним или при случае дружески хлопнуть по плечу. Была какая-то незримая преграда, линия, отделяющая Ленина от других членов партии, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ее переступил.

Ленина называли не только «Ильичем». Я не мог сразу понять, о ком идет речь, впервые услышав от Гусева: «Идем к Старику». Считаться «стариком» в России, вообще говоря, было нетрудно. Нужно было лишь несколько превышать среднюю продолжительность жизни, а она была низка. Тургенев в «Дворянском гнезде» называет стариком Лаврецкого, которому было только 43 года. Однако Ленина называли «Стариком» не в этом смысле. Несмотря на свой афишированный интернационализм, даже космополитизм, среда, которой «командовал» Ленин, была очень русской. Русское же не значит еще «родился от русского отца и русской матери». Это обычно бессознательное проникновение «русским духом», бытом, вкусом, обычаями, представлениями, взглядами, а из них многие нельзя в их генезисе оторвать от православия – исторической религиозной подосновы русской культуры. Приняв это с Востока, русская церковь с почтением склонялась пред образом монаха – старца, святого и одновременно мудрого, постигающего высшие веления Бога, подвизающегося «в терпеньи, любви и мольбе». В «Братьях Карамазовых» монах Зосима мудр не потому только, что стар, а «старец» потому, что мудр. «Старец» не возрастное определение, а духовно-качественное. Именно в этом смысле Чернышевский называл Р. Овэна «святым старцем». И когда Ленина величали «стариком», это, в сущности, было признание его «старцем», т. е. мудрым, причем с почтением к мудрости Ленина сочеталось какое-то непреодолимое желание ему повиноваться.

«Старик мудр, – говорил Красиков, – никто до него (?!) так тонко, так хорошо не разбирал детали, кнопки и винтики механизма русского капитализма».

«Старик наш мудр», – по всякому поводу говорил Лепешинский. При этом глаза его делались маслянисто-нежными, и все лицо выражало обожание. Именование «Стариком», видимо, нравилось Ленину. Из писем, опубликованных после его смерти, знаем, что многие из них были подписаны: «Ваш Старик», «Весь ваш, Старик».

Очень ценя Ленина еще до личного знакомства с ним, я, приехав в Женеву, был все-таки несколько смущен атмосферой поклонения, которой его окружала группа, называвшая себя большевиками. Это меня как-то шокировало. На моем духовном развитии, несомненно, отразились встречи с двумя лицами. Сначала с профессором М.И. Туган-Барановским, который, когда я был в 1897–1898 гг. студентом Технологического института в Петербурге, ввел меня в марксизм и не переставал потом толкать на изучение экономики. Второе лицо, это уже в Киеве в 1900–1903 гг., профессор С.Н. Булгаков, благодаря которому я стал интересоваться другим предметом – философией. Оба они крайне отрицательно относились к Ленину. В июне 1903 г. Туган-Барановский, после поездки по югу России приехав в Киев, сделал на расширенном заседании местного социал-демократического комитета интересный доклад, предсказывавший появление в недалеком будущем крестьянского движения. После заседания мы долго беседовали с Туган-Барановским, гуляя в Царском саду на берегу Днепра. Зашла речь и о Ленине.

– Я не буду, – говорил Туган-Барановский, – касаться Ленина как политика и организатора партии. Возможно, что здесь он весьма на своем месте, но экономист, теоретик, исследователь он ничтожный. Он вызубрил Маркса и хорошо знает только земские переписи. Больше ничего. Он прочитал Сисмонди и об этом писал, но, уверяю вас, он не читал как следует ни Прудона, ни Сен-Симона, ни Фурье, ни французских утопистов. История развития экономической науки ему почти неизвестна. Он не знает ни Кенэ, ни даже Листа. Он не прочитал ни Менгера, ни Бём-Баверка, ни одной книги, критиковавшей теорию трудовой стоимости, разрабатывавшей теорию предельной полезности. Он сознательно отвертывался от них, боясь, что они просверлят дыру в теории Маркса. Говорят о его книге «Развитие капитализма в России», но ведь она слаба, лишена настоящего исторического фона, полна грубых промахов и пробелов.

Отзывы Булгакова были не менее резки.

– Ленин нечестно мыслит. Он загородился броней ортодоксального марксизма и не желает видеть, что вне этой загородки находится множество вопросов, на которые марксизм бессилен дать ответ… Ленин их отпихивает ногой. Его полемика с моей книгой «Капитализм и земледелие» такова, что уничтожила у меня дотла всякое желание ему отвечать. Разве можно серьезно спорить с человеком, применяющим при обсуждении экономических вопросов приемы гоголевского Ноздрева.

Получив от меня «Что делать?» Ленина, Булгаков, возвращая книгу, воскликнул:

– Как вы можете увлекаться этой вещью! Бр-р! До чего это духовно мелко! От некоторых страниц так и несет революционным полицейским участком.

В отзывах Тугана и Булгакова я видел след их личных столкновений с Лениным. У Туган-Барановского могло играть и чувство «конкуренции»: он написал книгу «Русская фабрика», а Ленин одновременно почти на ту же тему – «Развитие капитализма в России». Кроме того, их отход от марксизма, у Тугана тогда не столь далекий, у Булгакова уже полный, я считал отказом в сторону мягкотелого либерализма, в моих глазах исключавшего возможность беспристрастно судить и оценивать Ленина. Кое-что (может быть, даже многое) из их критики во мне все же отлагалось, а поскольку это имело место, создавались априорные посылки, при всем уважении к Ленину, не видеть в нем не подлежащее никакой критике «партийное божество». Отсюда некоторый скрытый протест против «религиозного» преклонения пред ним женевских большевиков. Решение не поддаваться чувству преклонения, однако, скоро испарилось. Сказать, что Ленин мне понравился, было бы мало. Сказать, что я в него «влюбился», немножко смешно, однако этот глагол, пожалуй, точнее, чем другие, определяет мое отношение к Ленину в течение многих месяцев. А.Н. Потресов, еще с 1894 г. знавший Ленина, вместе с ним организовавший и редактировавший «Искру», позднее, в течение первой и второй революции, ненавидевший Ленина, познавший в годы его диктаторства тюрьму, нашел в себе достаточно беспристрастности, чтобы спустя три года после смерти Ленина, написать о нем (в Die Gesellschaft[271]) следующие строки:

М.И. Туган-Барановский

«…никто, как он, не умел так заражать своими планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личности, как этот на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек, по видимости, не имеющий никаких данных, чтобы быть обаятельным….ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо гипнотического воздействия на людей; я бы сказал – господства над ними… Только за Лениным беспрекословно шли как за единственным бесспорным вождем. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, вливающего фанатическую веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя… эта своего рода волевая избранность Ленина производила когда-то и на меня впечатление…»[272]

На меня гипнотическое воздействие Ленина, наверное, было больше, чем на Потресова, хотя в числе причин не стояла на первом месте влюбленность в его волю и энергию. Во-первых, мне пришлось видеть Ленина в состоянии полной подавленности, безволия, а потом какого-то болезненного изнеможения, и, во-вторых, волей и энергией меня нельзя было удивить. К Ленину притягивала не только гармония слова и дела (оказавшаяся мнимой!), о которой я говорил. Производило впечатление что-то другое, сложное, и, вероятно, эта загадочная сила и обаятельность, о которой говорил Потресов. Мне представлялось, что в нем есть нечто крайне важное, что мне неизвестно. Что? Я не мог бы на это ясно ответить. Знаю только, что к Ленину что-то притягивало. А узнать его было совсем не легко. Откровенность ему была чужда. Он был очень скрытный. В разговоре с Гусевым – я был при этом – вспоминая жизнь в Лондоне, Ленин как-то сказал:

– Нельзя жить в доме, где все окна и двери никогда не запираются, постоянно открыты на улицу и всякий проходящий считает нужным посмотреть, что вы делаете. Я бы с ума сошел, если бы пришлось жить в коммуне, вроде той, что в 1902 г. Мартов, Засулич и Алексеев организовали в Лондоне. Это больше, чем дом с открытыми окнами, это проходной двор. Мартов весь день мог быть на людях. Этого я никак не могу. Впрочем, Мартов вообще феномен. Он может одновременно писать, курить, есть и не переставать разговаривать хотя бы с десятком людей. Чернышевский правильно заметил: у каждого есть уголок жизни, куда никто никогда не должен залезать, и каждый должен иметь «особую комнату» только для себя одного.

«Уголок», куда он никому не позволял «залезать», у Ленина был очень обширным. Домом с открытыми дверями и окнами он совсем не был. На окнах всюду были ставни с крепким запором. В то, что он считал своей частной жизнью, никто не подпускался. Но как узнать Ленина, не зная ровно ничего из этой частной жизни? Из одних разговоров на партийные темы, как бы они ни были интересны, Ленина не узнаешь. Чтобы заглянуть в Ленина, нужно было подходить к нему с самых разных сторон. Например: любит ли он театр, любит ли он музыку? Разговор о театре однажды возник и тут же заглох. Что же касается музыки, прекрасно помню слова Ленина, сказанные Красикову (тот играл, и кажется хорошо, на скрипке):

«Десять, двадцать, сорок раз могу слушать Sonate Pathetigue Бетховена, и каждый раз она меня захватывает и восхищает все более и более».

Вступать в разговор о Бетховене мне не полагалось. В этой области был и остаюсь полнейшим профаном. Две смежные вещи все-таки заметил. У Ленина был превосходный музыкальный слух. Сужу по тому, что он мастерски во время игры со мною в шахматы (играл превосходно!) насвистывал сквозь зубы разные мелодии. Несомненно, было и другое: огромная любовь к пению. Присяжным певцом при Ленине был Гусев, при весьма неказистой наружности обладавший прекрасным баритоном[273]. В течение января и февраля, до момента, когда Ленин весь ушел в писание «Шаг вперед, два шага назад», Гусев постоянно пел на раутах, еженедельно происходивших у Ленина с целью укрепления связи между большевиками Женевы. В его репертуаре было четыре коронных арии, особенно нравившиеся Ленину: первая – «Нас венчали не в церкви», кажется – Даргомыжского, вторая ария – из оперы «Нерон» Рубинштейна – «Пою тебе, бог Гименей». За этим всегда следовал романс, написанный Чайковским на слова славянофила Хомякова:

Подвиг есть и в сраженьи,Подвиг есть и в борьбе,Высший подвиг в терпеньи,Любви и мольбе.

Подвижничество, выражающееся в «терпеньи, любви и мольбе» было, разумеется, абсолютно чуждо Ленину. Он хотел подвига в сражениях, хотел «драться», и Гусев, как бы отвечая на такое желание Ленина, оборачиваясь в его сторону, глядя на него, нажимая, «педалировал» следующую строфу романса:

С верой бодрой и смелойТы за подвиг берись.Есть у подвига крылья,И взлетишь ты на них!

Это звучало приглашением, вместе с тем пророчеством, и оно сбылось. Вещью, которой Гусев обычно оканчивал свое вокальное выступление, был элегический романс того же Чайковского на слова великого князя К. Романова:

Растворил я окно, стало душно невмочь,Опустился пред ним на колени,И в лицо мне пахнула весенняя ночьБлаговонным дыханьем сирени.А вдали где-то чудно запел соловей,Я внимал ему с грустью глубокой и т. д.

Какие переживания связывались у Ленина с последним романсом? Он, конечно, никому бы об этом не сказал. Романс Чайковского, очевидно, ему говорил что-то многое. Он бледнел, слушал не двигаясь, точно прикованный, смотря куда-то поверх головы Гусева, и постоянно просил Гусева повторить. Однажды Гусев, принимаясь за вторичное исполнение, захотел немного подурачиться и, дойдя до слов «опустился пред ним на колени», действительно стал на колени и в таком положении, повернувшись к окну, продолжал петь. Все присутствующие рассмеялись. Ленин же сердито цыкнул на нас: «Тс-с! Не мешайте!» После одного такого раута я сказал Гусеву:

– Заметили ли вы, какое впечатление производит на Ленина ваш романс? Он уходит в какое-то далекое воспоминание. Уверен – cherchez la femme[274].

Гусев засмеялся:

– Я то же предполагаю. Думали ли вы когда-нибудь, откуда происходит псевдоним Ленина? Нет ли тут какой-то Лены, Елены? Я спросил Ильича – почему он выбрал этот псевдоним, что он означает? Ильич посмотрел на меня и насмешливо ответил: много будете знать – скоро состаритесь.

Кроме того что Ленин был в ссылке, а перед этим жил в Петербурге, у меня не было никаких сведений о его прошлой жизни. Полагая, что он об этом знает, я обратился к П.Н. Лепешинскому. Я уже сказал, что он обожал Ленина почти так, как сентиментальные институтки «обожают» некоторых своих учителей. У него была не только уверенность в полной победе Ленина над меньшевиками, было еще предчувствие какой-то особой великой судьбы, ожидающей Ленина.

– Ильич, – таинственно сказал он мне однажды, – нам всем покажет, кто он. Погодите, погодите – придет день. Все тогда увидят, какой он большой, очень большой человек.

Узнав, что меня интересует прошлая жизнь Ленина, Лепешинский вытянулся во весь рост, наставительно поднял над головою палец и учительским тоном, в упор глядя на меня белесоватыми глазами, сообщил:

– Запомните, хорошенько запомните на всю жизнь: Ленин родился в 1870 г. в Симбирске. Окончив гимназию, стал студентом университета в Казани, откуда был исключен за революционное поведение. Жил потом в Самаре, потом переехал в Петербург, где обнаружились его великие политические таланты и где появились его первые блестящие произведения. Он сидел в Петербурге в тюрьме, был сослан в Сибирь, в Минусинский район. Там, тоже находясь в ссылке, живя от него на расстоянии 30 верст, я имел счастье и честь познакомиться с Ильичем. Это там он написал свою замечательную книгу «Развитие капитализма в России».

Города, указанные Лепешинским, я знал: и Самару, и Казань, и Симбирск. В последнем от парохода до парохода я пробыл целый день. С его зданиями конца XVIII и начала XIX столетия, садами, тихими улицами, площадью у собора, заросшей кудрявой травкой, дивными видами на Волгу – Симбирск показался мне самым красивым приволжским городом. «Заведу, – думал я, – разговор с Лениным о всех городах, где он жил, наверное, многое узнаю о его прошлой жизни. Лучшего предлога втянуть Ильича в такой разговор не найти».

– Владимир Ильич, вы родились в Симбирске – значит, на Волге. Вы учились в Казани – тоже на Волге. Жили потом в Самаре – опять же на Волге. Можно сказать, почти две трети вашей жизни прошли около Волги. Она должна вам что-то говорить, и, конечно, больше, чем другим. Вы, наверное, Волгу очень любите. Не правда ли? То, что входит в душу человека в детские и юношеские годы, остается в ней навсегда. Не правда ли?

Ленин как-то странно, искоса, посмотрел на меня и – может быть, это мне почудилось – пожал плечами. И ничего не ответил. Вышло, как будто я развязно залезаю в «уголок», куда Ленин никого не пускает, пристаю к нему с вопросами, отвечать на которые, откровенничать, говорить о себе он не испытывает никакого желания[275]. Заминая оказавшийся неуместным вопрос «о Волге», я быстро перешел к Каме. Мне много раз приходилось ездить на пароходе от Уфы по реке Белой, Каме до Казани. Там, где Белая впадает в Каму и дальше, берега покрыты липами. Когда эта масса лип цветет, от сладкого аромата даже у находящихся на пароходе кружится голова. Недаром одна из пристаней на Каме называлась Пьяный Бор[276].

Ленин, внимательно выслушав меня, сказал, что Кама – действительно «красавица», он с большим удовольствием перед отъездом за границу прокатился по ней и Белой, отправляясь в Уфу. О Волге – ни слова! Он явно не хотел о ней говорить. Вход посторонним в этот «уголок» был закрыт…

Наш разговор происходил во время прогулки в ближайшие к Женеве горы. Ленин, Крупская и я сидели на небольшом выступе. Сзади нас, точно обрубленная топором, подымалась гладкая, как стена, высокая гора. Спереди – глубокая пропасть с прицепившимися к ее краю кустами. На горизонте – цепь холмов, от игры солнца с несущимися облаками постоянно менявших окраску, казавшихся то серыми, то темно-синими, то почти черными.

– Вот мы любуемся этой красотой, – и Ленин указал на горы, – а десятки, сотни миллионов людей, кроме курной избы, зловонной фабрики, грязной улицы, ничего во всю жизнь не увидят. И непременно найдутся дурни (Ленин произносил «дур-рни», с раскатом), которые будут уверять, что народ по своей толстокожести не способен понимать и ценить красоту природы. Дурни не понимают, что у людей, истомленных тяжелым, а иногда каторжным трудом, больше желания вдоволь выспаться, чем любоваться восходом солнца. В этом суть. Не так давно мы с Надеждой Константиновной (Крупской) взбирались на Салэв (гора у Женевы) встречать восход солнца. Компаньонами оказались двое рабочих, на вершине горы от нас отделившихся. Спускаясь с горы, мы их опять встретили и спрашиваем: не правда ли, восход солнца был очень красив? Они отвечают: «К сожалению, ничего не видали, весь день до этого работали, устали, в ожидании восхода солнца прилегли немного отдохнуть, да и проспали». Вот вы говорите о воспоминаниях детства и их идеализации. Такое явление имеет место главным образом среди состоятельных классов общества. У меня, по-видимому и у вас, сохраняются весьма приятные воспоминания о детстве. Жили мы в тепле, голода не знали, были окружены всякими культурными заботами, книгами, музыкой, развлечениями, прогулками. Но ведь этого нельзя сказать о детях рабочих и крестьян. Какие приятные воспоминания о детстве может сохранить крестьянский мальчуган, которого чуть ли не в шесть лет заставляют нести тяжелую работу вроде полки? Только социализм может принести изменения в этой области и создать у массы любовь к природе, иное к ней отношение. До этого народным массам любить природу невозможно. Состоятельные классы могут во всем ее разнообразии познавать красоту природы, практикуя путешествие, туризм. Но рабочим и крестьянам туризм недоступен. Посмотрите на маленьком примере, что из этого получается. В горах Германии, мы это с Надеждой Константиновной видели, совершая экскурсии из Мюнхена, устраиваются шалаши, домики для усталых или просто желающих в них провести ночь туристов. То же самое есть и в других странах. Те, кто имеет возможность заниматься туризмом, следовательно, при надобности и пользоваться этими шалашиками, разумеется, их ценят и охраняют. Но для других, для массы, туризм – неизвестное явление. Случайно попадая в горы и видя такой шалаш, они обращаются с ним как с вещью ненужной, они ее больше не увидят и назначение ее не ценят. Добро, если бы дело ограничивалось одними дурацкими, иногда и похабными, надписями. Бывает хуже. Шалаши от нечего делать, оттого, что руки чешутся, подвергаются мамаеву побоищу. Все сломают, а потом уйдут. Уйдут, конечно, безнаказанно – кто их там видит! Почему буржуа этого не сделают, а иной из рабочих на это оказывается способным? Да именно по причинам, только что указанным. Шалаши – вопросик микроскопический, а когда думаешь о нем, видишь, что связан он с вопросами большими – изменением социальных условий, повышением культурности народа, воспитанием масс и, добавлю, если не хотят походить на персонажа из басни Крылова «Кот и повар» с некоторыми принудительными и репрессивными мерами. Об этом не следует забывать. Когда мальчишка сидит в школе и перочинным ножом жестоко увечит парту, в какой-то момент бывает очень полезен щелчок по рукам, как бы на это ни возражала Надежда Константиновна. А иные взрослые бывают много хуже и вреднее этого мальчишки.

Итак, по Ленину, а я передаю его речь, следовало, что при существующих социальных условиях народные массы по-настоящему любить природу никак не могут. Утверждение до такой степени неверное, надуманное, противоречащее фактам, что оспаривать, опровергать его мне и в голову не пришло. Стоит только заметить, что оно очень гармонирует с позднейшим «пораженческим» тезисом Ленина: пролетариат не может любить свою страну и быть патриотом, пока строй, в котором он живет, не превращен в социалистический. Не на эту сторону его речи я обратил внимание, слушая Ленина. Гораздо интереснее мне показалось указание на щелчок мальчугану, портящему парту, и на те принудительные и репрессивные меры, которыми нужно обеспечить сохранность того, что Ленин назвал «шалашиками» – их нужно понимать, конечно, в расширенном смысле. Помню, что насчет щелчка я вполне согласился с Лениным, но Крупская укоризненно качала головой. Не только Крупская не сходилась с Ильичем в этом вопросе. Можно с уверенностью сказать, что в партии никто тогда не думал, что социалисты могут прибегать к «щелчкам» и репрессивным мерам по отношению к народным массам. О щелчках, притом жестоких, весьма думали, но они предназначались не «своим», а «чужим» – слугам самодержавия, буржуазии, входя в понятие революции и «диктатуры пролетариата». Что же касается воздействия на народную массу, оно представлялось исключительно в виде идейного воспитания, внушения, уговаривания, апелляции к разуму, совести, расчету. Я почувствовал, что в этой очень важной области взгляды Ленина далеко отходят от сентиментальной и политической «педагогики», разделяемой всеми социалистами. Это найденное отличие Ленина от других партийцев лишь увеличило у меня желание заглянуть, если удастся, поглубже в Ленина. Что я в нем еще найду?

Хорошим способом узнать побольше о Ленине мне казался разговор о художественной литературе. Какие произведения он любит, какие люди ему в них интересны, что в них нравится или не нравится? Я сказал об этом В.В. Воровскому – в отеле его комната была рядом со мною; до отъезда в Россию он часто со мною вел разговор на самые разнообразные темы. С ним можно было говорить о многом: о дифференциалах, интегралах, механике и художественной литературе. Боровский улыбнулся.

Швейцарские Альпы в начале XX в.

– Поисследовать Ленина хотите, ну что же – попробуйте. Он всех нас исследует, займемся и мы им. Я тоже этим делом занимался. Но предупреждаю – Ильич очень часто любит делать «глухое ухо». Я хотел однажды узнать, читал ли он Шекспира, Байрона, Мольера, Шиллера. В ответ ни да ни нет не получил, все же понял, что никого из них он не читал и дальше того, что слышал в гимназии, не пошел. Изучая в Сибири немецкий язык, он прочитал в подлиннике «Фауста» Гёте, даже выучил наизусть несколько тирад Мефистофеля. Вы здесь недавно, поживете подольше – непременно услышите, как в полемике с кем-нибудь Ленин пустит стрелу:

Ich salutiere den gelehrten Herrn,Ihr habt mien weidlich schwitzen machen![277]

Но, кроме «Фауста», ни одну другую вещь Гёте Ленин не знает. Он делит литературу на нужную ему и ненужную, а какими критериями пользуется при этом различении – мне неясно. Для чтения всех сборников «Знания» он, видите ли, нашел время, а вот Достоевского сознательно игнорировал: «На эту дрянь у меня нет свободного времени». Прочитав «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание», он «Бесы» и «Братьев Карамазовых» читать не пожелал. «Содержание сих обоих пахучих произведений, – заявил он, – мне известно, для меня этого предостаточно. “Братьев Карамазовых” начал было читать и бросил: от сцен в монастыре стошнило. Что же касается “Бесов” – это явно реакционная гадость, подобная “Панургову стаду” Крестовского[278], терять на нее время у меня абсолютно никакой охоты нет. Перелистал книгу и швырнул в сторону. Такая литература мне не нужна, – что она мне может дать?»

После того, что услышал от Воровского, желание «поисследовать» Ленина с помощью его отзывов о художественной литературе не уменьшилось, а скорее увеличилось. Как к этому приступить? Ведь было бы смешно ни с того ни с другого спрашивать: Владимир Ильич, сочинения какого автора и почему вы больше всего любите? То, что я мог в этой области получить, могло бы быть только случайным и при случайно возникшем разговоре. Так, случайно я узнал, что Ленин любит «Войну и мир» Толстого, а морально-философские размышления, которые вклеены в роман, считает глупостью. Это ничего не давало. Я не встречал еще ни одного русского человека, заявившего, что он не ценит и не любит это произведение.

Мимолетный разговор был о романах Гончарова. «Обрыв» Ленин совсем не ценил. Главного героя романа, Райского, назвал «никчемным болтуном» и другим, уже непечатным, словом, а в поднадзорном Марке Волохове видел «скверную карикатуру на революционеров». Отношение к «Обломову» Гончарова у него было иным и весьма оригинальным.

– Я бы взял не кое-кого, а даже многих из наших партийных товарищей, запер бы их на ключ в комнате и заставил читать «Обломова». Прочитали? А ну-ка еще раз. Прочитали? А ну-ка еще раз. А когда взмолятся, больше, мол, не можем, тогда следует приступить к допросу: а поняли ли вы, в чем суть обломовщины? Почувствовали ли, что она и в вас сидит? Решили ли твердо от этой болезни избавиться?

Случайно узнал, что в гимназии Ленин написал сочинение на тему «Пророк» Пушкина, однако разговор о том был прерван и больше не возобновлялся. Лишь позднее мне стало известно, что в Симбирской гимназии, где учился Ленин, литературу преподавал Ф.М. Керенский – отец Александра Федоровича Керенского[279]. Это он многим своим ученикам, в том числе и Ленину, внушил великое почтение и любовь к Пушкину. Немилосердно ругая сына Керенского и очень хорошо отзываясь о Керенском-отце, Ленин рассказывал об этом П.А. Красикову, а разговор о том возник по следующему поводу. В 1921 г. (или в 1920‐м – не могу точно сказать) Ленин посетил Вхутемас – Высшее художественное училище в Москве[280]. Если не ошибаюсь, в какой-то заметке есть о том и у Крупской[281]. На вопрос Ленина, что читает сейчас молодежь, любит ли она, например, Пушкина, студенты и студентки Вхутемаса почти единогласно ответили, что Пушкин «устарел», они его не признают, он «буржуй», представитель «паразитического феодализма», им никто теперь не может увлекаться, и все они стоят за Маяковского – он революционер, а как поэт намного выше Пушкина[282]. Ленин слушал это, пожимая плечами. Стихи Маяковского он совершенно не переносил. После посещения Вхутемаса, беседуя с Красиковым, Ленин говорил:

– Совершенно не понимаю увлечения Маяковским. Все его писания – штукарство, тарабарщина, на которую наклеено слово «революция». По моему убеждению, революции не нужны играющие с революцией шуты гороховые вроде Маяковского. Но если решат, что и они ей нужны, – пусть будет так. Только пусть люди меру знают и не охальничают, не ставят шутов, хотя бы они клялись революцией, выше «буржуя» Пушкина и пусть нас не уверяют, что Маяковский на три головы выше Беранже.

– Я передаю, – рассказывал мне Красиков, – подлинные слова Ленина. Можете их записать. Давайте сделаем большое удовольствие Ильичу – трахнем по Маяковскому. Так статью и озаглавим: «Пушкин или Маяковский?» Нужны ли революции шуты гороховые? Конечно, на нас накинутся, а мы скажем: обратитесь к товарищу Ленину, он от своих слов не откажется.

Статья не была написана, но, оставляя в стороне вопрос о нашей компетентности в этой области, она могла быть напечатанной, тогда как теперь, когда Сталин изрек, что «Маяковский был и остается талантливейшим поэтом советской эпохи», «Правда» (номер от 12 авг. 1951 г.), как всегда лживо, заявила, что «многие стихи Маяковского» написаны «под непосредственным впечатлением выступлений тов. Сталина», – всякая критика сего поэта стала невозможной, ее приказано считать «клеветой классового врага».

Более основательным был у меня разговор с Лениным о Некрасове. Ленин его превосходно знал и, конечно, любил. Ничего удивительного в том нет. На иконостасе нескольких революционных поколений Некрасов неизменно и по праву занимал место любимой иконы. Если что мне и показалось странноватым, так это почти нежное сочувствие Ленина крестьянофильским пассажам в стихотворениях Некрасова и особенно в «Кому на Руси жить хорошо». В моих глазах это плохо увязывалось с марксистской любовью Ленина к пролетариату – ведь обычно его мыслили как антипода крестьянства. Говоря о Некрасове, я заметил (знаю теперь – ошибочно), что, хотя он много писал о деревне, у него нет особо хороших описаний природы.

– Ошибаетесь, глубоко ошибаетесь! – воскликнул Ленин, – а ну-ка попробуйте найти лучшее, чем у Некрасова, описание ранней весны. И, картавя, катая «р», он продекламировал:

Идет-гудет Зеленый Шум,Зеленый Шум, весенний шум!Как молоком облитые,Стоят сады вишневые,Тихохонько шумят;Пригреты теплым солнышком,Шумят повеселелыеСосновые леса;А рядом новой зеленьюЛепечут песню новуюИ липа бледнолистая,И белая березонькаС зеленою косой!

В.В. Маяковский

Ленин после этого два раза, точно вталкивая в меня, чтобы я это понял, повторил:

И липа бледнолистая,И белая березонькаС зеленою косой!

– А вы любите липу? – спросил я.

– Это самое-самое любимое мною дерево!

С большим жаром продекламированный «Зеленый Шум» и то, что мимоходом уже приходилось слышать от него, мне показали, что Ленин действительно любит природу, хотя об этом нельзя предположить, судя, например, по тем невероятно, до дикости, грубым строкам, которые изредка он посвящал искусству и литературе. «Поэтическая» любовь к природе у человека столь мало поэтического, как Ленин, конечно, вызвали у меня удивление, а через несколько дней мне пришлось испытать и другое удивление.

Некая дама приехала в Женеву со специальной целью познакомиться с Лениным. У нее от Калмыковой (persona grata[283], дававшая в 1901–1903 гг. деньги на «Искру») было письмо к Ленину. Имея его, она была уверена, что будет им принята с должным вниманием и почтением. После свидания дама жаловалась всем, что Ленин принял ее с «невероятной грубостью», почти «выгнал» ее. Гусев передал о ее сетованиях Ленину, и тот пришел в величайшее раздражение:

Зеленый шум. Художник А.А. Рылов

– Эта дура сидела у меня два часа, отняла меня от работы, своими расспросами и разговорами довела до головной боли. И она еще жалуется. Неужели она думала, что я за ней буду ухаживать. Ухажерством я занимался, когда был гимназистом, на это теперь нет ни времени, ни охоты. И за кем ухаживать? Эта дура – подлинный двойник Матрены Семеновны, а с Матреной Семеновной я никаких дел иметь не желаю.

– Какая Матрена Семеновна? – с недоумением спросил Гусев.

– Матрена Семеновна Суханчикова из «Дыма» Тургенева. Стыдно не знать Тургенева.

С этого дня, к величайшему моему удивлению и особому удовольствию (Тургенева я очень любил), я узнал, что Ленин великолепно знает Тургенева, намного лучше меня. Он помнил и главные его романы, и рассказы, и даже крошечные вещицы, названные Тургеневым «Стихотворения в прозе». Он, очевидно, читал Тургенева очень часто и усердно, и некоторые слова, выражения Тургенева, например из «Нови», «Рудина», «Дыма», въелись в его лексикон. Кроме Воровского и меня, этого никто не замечал. Так, по поводу самоубийства в Сибири Федосеева он сказал: «Однако Федосеев не был барчуком и хлюпиком вроде Нежданова» (персонаж из «Нови»). Другой раз от Ленина можно было услышать: «Это не человек, а китайский болванчик, слова, слова, а дел нет» (лишь немножко измененная фраза из «Рудина»). Он очень часто пользовался ненавистным ему образом Ворошилова из романа «Дым» Тургенева. Представление о нем у Ленина обычно сопровождалось накатом жгучего презрения. Обозвать кого-нибудь из пишущей братии Ворошиловым он считал одним из сильнейших оскорблений, и из произведений Ленина мы знаем, что таким эпитетом [он] немилосердно злоупотреблял. Например, в статье «Аграрный вопрос и “критики Маркса”», напечатанной в «Заре» (1901. № 2–3) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 95—268), полемизируя с В.М. Черновым, Ленин 14 раз именует его Ворошиловым, делая к этому добавления вроде: «Ворошилов извращает», «Ворошилов безбожно путает», «Ворошилов хвастается», «За Ворошиловым не угнаться» и т. д. Явно наслаждаясь, что нашел наименование достаточно ругательное, он в той же статье называет Ворошиловым профессора С.Н. Булгакова (за большую работу последнего «Капитализм и земледелие»), австрийского социалиста Герца, писавшего на ту же тему, сотрудников журнала Sozialistische Monatshefte[284], чтобы в конце концов заявить, что Ворошиловы, «критикующие взгляды Маркса на аграрный вопрос», «везде одинаковы: и в России, и в Австрии».

К бежавшему в 1902 г. из ссылки молодому Троцкому Ленин одно время относился с большим благоволением, но после съезда Троцкий оказался в рядах меньшевиков, и Ленин иначе, как Ворошиловым, его уже не называл, причем для большего клеймения к Ворошилову присоединял эпитет «Балалайкин» (Щедрина)[285]. Помню, 1 мая 1904 г. в Женеве Троцкий на митинге эмигрантов произнес излишне цветистую, все же эффектную речь. Когда я передал Ленину мое впечатление об этом выступлении, в глазах его пробежал насмешливый огонек: «С печалью констатирую – вам нравятся речи Ворошиловых-Балалайкиных».

– Но вы не можете отрицать, что Троцкий – превосходный оратор? – Все Ворошиловы-Балалайкины – ораторы. В эту категорию входят недоучившиеся краснобаи-семинаристы, болтающие о марксизме приват-доценты и паскудничающие адвокаты. У Троцкого есть частицы от всех этих категорий. Через полтора месяца в категорию Ворошиловых попаду и я!

Если мотивы влечения Ленина к некоторым произведениям Тургенева («будучи в гимназии, – сказал он мне, – я очень любил “Дворянское гнездо”) приходится узнавать лишь с помощью догадок, различных сопоставлений и сближений с различными его высказываниями, есть одна вещь Тургенева, в которой можно уже точно указать, какие в ней мысли им особенно ценились. Имею в виду рассказ «Колосов», а касаясь его, мы неизбежно придем к весьма интимной стороне жизни Ленина.

Л.Д. Троцкий

В тот период, когда ко мне «благоволила» и Крупская, она часто рассказывала о разных фактах из его жизни. Лишь после одного происшествия, о нем я скажу позднее, она стала весьма осторожной, или, употребляя выражение из ее «Воспоминаний», «скупой» в своих рассказах. Я узнал от нее, что, будучи в ссылке в Сибири, Ленин, желая возможно скорее и лучше овладеть немецким языком, решил переводить с русского на немецкий и обратно произведения авторов, которых он знал и любил. В 1898 г. в качестве приложения к журналу «Нива» было издано полное собрание сочинений Тургенева. Ленин, именно потому, что еще со времен юности любил Тургенева, попросил родных прислать ему это собрание вместе с немецким словарем, грамматикой и существующими переводами на немецкий язык произведений Тургенева.

«Мы, – рассказывала Крупская, – иногда по целым часам занимались переводами… Ильич выбирал у Тургенева страницы, по тем или иным причинам наиболее для него интересные. Так, с большим удовольствием Ильич переводил ехидные речи Потугина в романе «Дым»[286]. По настоянию Ильича особенно тщательно мы перевели некоторые страницы из рассказа «Колосов». На эту вещь он обратил большое внимание еще в гимназии и крайне ценил ее. По его мнению, Тургеневу в нескольких строках удалось дать самую правильную формулировку, как надо понимать то, что напыщенно называют «святостью» любви. Он много раз мне говорил, что его взгляд на этот вопрос целиком совпадает с тем, что Тургенев привел в «Колосове». Это, говорил он, настоящий, революционный, а не пошло-буржуазный взгляд на взаимоотношения мужчины и женщины.

Весьма заинтересованный тем, как же Ленин смотрит на «святость любви», я, конечно, отыскал «Колосова» и вновь прочитал его. Рассказ слабый, бесцветный, не я один, а обычно все проходят мимо него. Ничего из него не западает, ничто в нем не останавливает. Странно, думал я, как могла такая вещица «крайне цениться» Лениным! В Женеве я мог этим удивлением ограничиться и о том, что говорила Крупская, позабыть. Но в свете того, что с Лениным позднее случилось, о «Колосове» нужно поговорить подробнее.

Лицо, от имени которого ведется рассказ, называет Колосова человеком «необыкновенным». Он полюбил девушку, потом разлюбил ее и от нее ушел. Помилуйте, что же тут необыкновенного? Это ежедневно и ежечасно всюду случается. Необыкновенно то, отвечает рассказчик, что Колосов это сделал смело, порывая со своим прошлым, не боясь упреков.

«Кто из нас умел вовремя расстаться со своим прошлым? Кто, скажите, кто не боится упреков, не говорю – упреков женщины, упреков первого глупца? Кто из нас не поддавался желанию то щегольнуть великодушием, то себялюбиво поиграть с другим преданным сердцем? Наконец, кто из нас в силах противиться мелкому самолюбию, мелким хорошим чувствам: сожалению и раскаянию? О, господа, человек, который расстается с женщиной, некогда любимой, в тот горький и великий миг, когда он невольно сознает, что его сердце не все, не вполне проникнуто ею, этот человек, поверьте мне, лучше и глубже понимает святость любви, чем те малодушные люди, которые от скуки, от слабости продолжают играть на полупорванных струнах своих вялых и чувствительных сердец. Мы все прозвали Андрея Колосова человеком необыкновенным. И если ясный простой взгляд на жизнь, если отсутствие всякой фразы в молодом человеке может называться вещью необыкновенной, Колосов заслужил данное ему имя. В известные лета быть естественным – значит быть необыкновенным».

В этих словах квинтэссенция рассказа Тургенева. Является ли поведение Колосова «революционным» или «пошло-буржуазным» – в это входить, конечно, не буду. Важно, что рассуждения Колосова Ленин одобрял, именно таков, по словам Крупской, был его взгляд на вопрос. Близкие отношения мужчины и женщины должны быть основаны на безраздельной, полной любви и искренности. Как только человек чувствует и сознает, что его сердце уже «не вполне» проникнуто женщиной, еще недавно им любимой, не боясь упреков, не поддаваясь «мелким чувствам» (Ленин очень часто употреблял эти слова), он должен с нею расстаться. Этого требует «святость любви», так поступать – значит «быть естественным».

Многие страницы жизни Ленина, в частности в бытность его гимназистом, остались для всех его биографов неизвестными. Они не выплыли ни в одном из воспоминаний о нем: канонизация Ленина не допускала появления каких-либо сообщений вне тех, коими очерчен его установленный верхами партийный образ вождя. Опираясь на фразу, брошенную Лениным Гусеву, – «ухажерством я занимался, когда был в гимназии», – можно предположить, что экспансивный, бурливый юноша, каким был Владимир Ульянов, этим делом действительно занимался (я это плохо себе представляю!). В садах на берегу Волги или в Киндяковском лесу, описанном в романе «Обрыв» и бывшем местом свидания влюбленных парочек, ему, допустим, случалось объясняться в любви каким-нибудь гимназисткам, а потом эта «любовь» ему надоедала, и без долгих фраз он расставался с предметом своего увлечения. Тургеневский Колосов с его «ясным и простым взглядом на жизнь» мог служить примером. И так как отсутствие клятв в вечной любви, «отсутствие всякой фразы в молодом человеке» в этом возрасте – вещь необыкновенная, Владимир Ульянов мог считать себя уже тогда человеком тоже необыкновенным. О «необыкновенности» тут, конечно, смешно и говорить. Здесь только малюсенькая и легкомысленная «философия», свойственная сотням тысяч или миллионам юношей.

Иным и весьма серьезным делается воззрение Колосова в зрелом возрасте. Раз Ленин прожил с Крупской без малого тридцать лет (они познакомились в 1894 г.) и все время придерживался кодекса Колосова – значит, его сердце всю жизнь было проникнуто любовью к ней одной. Будь иначе, во имя проповедуемой им «святости любви», не боясь упреков «глупцов», не поддаваясь «мелким чувствам» (среди них – раскаянию и сожалению), он смело расстался бы со своим прошлым, покинул бы Крупскую, хотя в течение многих и многих лет она была вернейшей и преданной спутницей его жизни. Так должен бы я заключить, слушая в 1904 г. Крупскую, но то, что произошло с Лениным позднее, свидетельствует о полном попрании им кодекса Колосова.

Жизнь больших исторических фигур, а кто будет отрицать, что Ленин вошел в большую историю? – всегда интересует людей. Все хотят знать (биографы спешат на это ответить), не только чем облагодетельствовал мир, например, Наполеон или сколько сотен тысяч людей он отправил на тот свет, но кем он был, как жил, что любил, как любил. Только обладая множеством данных, вплоть до мелочей, можно иметь пред глазами полный, невымышленный образ человека, «сделавшего историю». С этой точки зрения могла быть интересной появившаяся в издании Bandiniere книга Les amours secretes de Lenine[287], написанная двумя авторами – французом (вероятно, он был только переводчиком) и русским. Впервые в виде статей она появилась в 1933 г. в газете Intransigeant[288]. За книгу многие ухватились, даже много писали о ней, поверив, что у Ленина были интимные отношения с некой Елизаветой К. – дамой «аристократического происхождения». В доказательство авторы приводили якобы письма Ленина к этой К. Даже самый поверхностный анализ названного произведения немедленно обнаруживает, что оно плод тенденциозной и очень неловкой выдумки. Но если у Ленина не было этой секретной любви – отсюда не следует выводить, что в течение всей своей жизни он оставался верным только Крупской и не имел связи с другой женщиной. Это очень интимная область, о ней было как-то неловко писать, но теперь, когда имя этой «другой женщины» названо полностью в печати (со слов А.М. Коллонтай ее называет г. Марсель Боди в апрельском номере 1952 г. журнала Preuves[289]), ничто уже не мешает подробно рассказать об этом происшествии в жизни Ленина, никогда не бывшем секретом для его старых товарищей (Зиновьева, Каменева, Рыкова). Ленин был глубоко увлечен, скажем, влюблен в Инессу Арманд – его компаньонку по большевистской партии. Влюблен, разумеется, по-своему, т. е., вероятно, поцелуй между разговором о предательстве меньшевиков и резолюцией, клеймящей капиталистических акул и империализм.

Инесса Арманд родилась в 1879 г. в Париже, ее родители – французы, отец – артист, избравший псевдонимом имя Стеффен. После смерти родителей Инесса осталась бесприютным ребенком и была взята на попечение своей тетки, бывшей гувернанткой в семье Евгения Арманда, имевшего фабрику шерстяных изделий в Пушкино, в 30 километрах от Москвы. Инесса воспитывалась вместе с А.Е. Армандом – сыном фабриканта и за него потом вышла замуж (от этого брака трое детей). На путь революционной деятельности Инессу, по-видимому, толкнул старший брат ее мужа – Борис Евгеньевич, еще в 1897 г. привлекавшийся полицией за хранение мимеографа для печатания революционных прокламаций. Но этот сын фабриканта, агитировавший рабочих против своего отца, постепенно «отрезвляется» и от революции отходит; наоборот, Инесса все более и более страстно ей предается. В качестве агитаторши и пропагандистки она выступает сначала в Пушкино, потом в Москве. Те, кому приходилось ее видеть в Москве в 1906 г., надолго запоминали ее несколько странное, нервное, как будто асимметричное лицо, очень волевое, с большими гипнотизирующими глазами. Ее арестовывают в первый раз в 1905 г., потом в 1907 г. и отправляют на два года в ссылку в Архангельскую губернию. Не дождавшись двух месяцев до окончания срока, она скрывается за границу, в Брюссель, где слушает лекции в университете. Несмотря на ее разрыв с мужем, происшедший, кажется, без всяких драм, семья Арманд ее снабжает средствами. Все время своей эмиграции, т. е. до 1917 г., в деньгах она не нуждается. В 1910 г. она приезжает в Париж, и здесь происходит ее знакомство с Лениным. В кафе на avenue d’Orleans его часто видят в ее обществе. В 1911–1912 гг. внимание, которым ее окружает Ленин, все время растет. Оно бросается в глаза даже такому малонаблюдательному человеку, как французский социалист-большевик Шарль Раппопорт: «Ленин, – рассказывал он, – не спускал своих монгольских глаз с этой маленькой француженки» («avec ses petits yeux mongols il epiait toujours cette petite francaise»). Наружность Инессы, ее интеллектуальное развитие, характер делали из нее фигуру, бесспорно, более яркую и интересную, чем довольно-таки бесцветная Крупская. Ленин ценил в Инессе пламенность, энергию, очень твердый характер, упорность.

«Ты, – писал он ей 15 июля 1914 г., – из числа тех людей, кои развертываются, крепнут, становятся сильнее и смелее, когда они одни на ответственном посту» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 307).

Он восхищался ее знанием иностранных языков; в этом отношении она была для него незаменимым помощником на международных конференциях в Кинтале[290] и Циммервальде в 1915 г.[291] и на I и II конгрессах Коминтерна в 1919 и 1920 гг.[292] Он доверял и ее знанию марксизма: в 1911 г. в партийной школе в Longjumeau (около Парижа)[293] поручил ей вести дополнительные семинарские занятия с лицами, слушающими его лекции по политической экономии. Наконец, Инесса была превосходная музыкантша, она часто играла Ленину «Sonate Pathetigue» Бетховена, а для него это голос сирены. «Десять, двадцать, сорок раз могу слушать Sonate Pathetique, и каждый раз она меня захватывает и восхищает все более и более», – говорил Ленин.

И.Ф. Арманд в 1909 г.

После смерти Ленина Политбюро вынесло постановление, требующее от партийцев, имеющих письма, записки, обращения к ним Ленина, передать их в архив Центрального комитета, что с 1928 г. фактически было передачей в полное распоряжение Сталина. Этим путем, нужно думать, попали в архив и письма Ленина к Инессе. В отличие от писем, обращенных к другим лицам, почти всех напечатанных еще до 1930 г., письма Ленина к Инессе – за исключением трех, напечатанных в 1939 г. – начали появляться в «Большевике» лишь в 1949 г., т. е. 25 лет после смерти Ленина. Ряд понятных соображений («разоблачение интимной жизни Ильича») препятствовал их появлению. Только в 1951 г. – 27 лет после смерти Ленина – в 35‐м томе четвертого издания его сочинений опубликованы (конечно, не все, а с осторожным выбором![294]) некоторые письма, свидетельствующие, что отношения Ленина с Инессой были столь близкими, что он обращался к ней на «ты». Из писем можно установить, что это интимное сближение произошло осенью 1913 года. Инесса тогда только что бежала из России, куда поехала с важными поручениями Ленина и попала в тюрьму. Ленин и Крупская жили в это время в Кракове. В своих «Воспоминаниях» Крупская пишет: «Осенью мы все очень сблизились с Инессой… у ней (после сидения в тюрьме. – Н.В.) были признаки туберкулеза, – но энергии… не убавилось… В ней много было какой-то жизнерадостности и горячности… Уютнее и веселее становилось, когда приходила Инесса… Мы с Ильичем и Инессой много ходили гулять… Ходили на край города, на луг (луг по-польски “блонь”). Инесса даже псевдоним себе с этих пор взяла – Блонина. Инесса была хорошая музыкантша… сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич особенно любил Sonate Pathetique, просил ее постоянно играть…»[295]

В конце 1914 г. Ленин в письмах к Инессе, с целью, вероятно, не афишировать их отношения, переходит с «ты» снова на «вы». Между ними в это время происходит любопытная переписка о свободе любви, однако то, что писала Инесса Ленину, известно лишь по немногим словам, в своем ответе цитируемым Лениным. Инесса прислала ему план своей брошюры о женском вопросе, выставив в ней «требование свободы любви». Ленин в письме от 17 января 1915 г. советует это требование выкинуть. «Это… не пролетарское, а буржуазное требование» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 51). У «буржуазных дам», по его мнению, оно сводится к «свободе от деторождения и свободе адюльтера». Инесса, возражая, «не понимает, как можно отождествлять свободу любви с адюльтером».

«…Вы, – отвечает ей Ленин (письмо от 24 января 1915 г.), – совершенно забыв объективную и классовую точку зрения, переходите в “атаку” на меня… “Даже мимолетная страсть и связь” “поэтичнее и чище”, чем “поцелуи без любви” (пошлых и пошленьких) супругов. Так Вы пишете. И так собираетесь писать в брошюре… Логичное ли это противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить… что?.. Казалось бы: поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолетную” (почему мимолетную?) “страсть” (почему не любовь?) – выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолетные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским… Странно. Для популярной брошюры не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский… пошлый и грязный брак без любви пролетарскому гражданскому браку с любовью (с добавлением, если уж непременно хотите, что и мимолетная связь – страсть может быть грязная, может быть чистая)…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 56).

Крошечная стычка, эхо которой дошло до нас чрез стену партийной цензуры, отнюдь не изменила их отношений. В 1915 г. Инесса приезжает в Берн и поселяется рядом с Лениным, «наискось от нас», пишет Крупская, в «тихой улочке, примыкавшей к бернскому лесу». «Мы часами бродили по лесным дорогам… Большею частью ходили втроем – Владимир Ильич и мы с Инессой». На лето Ленин и Крупская поехали в Серенберг – «к нам туда приехала Инесса»[296]…

Инесса Арманд умерла от холеры 24 сентября 1920 г. в Нальчике, на Кавказе, куда поехала отдыхать. Похоронена, как Боровский, Дзержинский и другие первые коммунисты, на Красной площади у стен Кремля, в «братской могиле» между Никольскими и Спасскими воротами. Смерть ее глубоко потрясла Ленина. На похоронах, по словам Коллонтай, он «был неузнаваем». Он шатался, «мы думали, что он упадет».

Знала ли Крупская об отношениях между Лениным и Инессой? Не могла не знать, трудно было не заметить. Со слов той же Коллонтай (она хорошо знала Инессу и с нею переписывалась), Марсель Боди сообщает, что Крупская хотела «отстраниться», но Ленин не шел, не мог идти на такой разрыв. «Оставайся», – просил он. С точки зрения кодекса Колосова, здесь все данные, чтобы расстаться с прошлым, не бояться упреков, не поддаваться мелким чувствам – раскаянию и сожалению. Но Ленин не хотел расстаться с прошлым, он любил Крупскую и вместе с тем Инессу – налицо два параллельных чувства. Жизнь оказалась не влезающей ни в так называемые «революционные» декларации Колосова, ни в чепуху о «пролетарском браке» и «классовой точке зрения в любви». Нельзя не отметить проявленное потом Крупской совершенно особое мужество самозабвения. Под ее редакцией вышел сборник статей, посвященных «Памяти Инессы Арманд», и ее портрет и теплые строки о ней она поместила в своих воспоминаниях (см. издание 1932 г.)[297]. Это требовала память о Ленине. Далеко не всякая женщина могла бы так забыть себя…

В попытках узнать Ленина у меня были «открытия», приятно удивлявшие (например, его любовь природы, отношение к Тургеневу и т. д.), но были и открытия другого рода, ставившие просто в тупик. Об одном из них я сейчас и расскажу.

В конце января 1904 г. в Женеве я застал в маленьком кафе на одной из улиц, примыкающих к площади Plaine de Plainpalais, Ленина, Воровского, Гусева. Придя после других, я не знал, с чего начался разговор между Воровским и Гусевым. Я только слышал, что Воровский перечислял литературные произведения, имевшие некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько «отцветавшие», что, кроме скуки и равнодушия, они ничего уже не встречали. Помню, в качестве таких вещей он указывал «Вертера» Гёте, некоторые вещи Жорж Санд и у нас «Бедную Лизу» Карамзина, другие произведения, и в их числе – «Знамение времени» Мордовцева. Я вмешался в разговор и сказал, что раз указывается Мордовцев, почему бы не вспомнить «Что делать?» Чернышевского.

– Диву даешься, – сказал я, – как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно. Тем не менее на указание об отсутствии у него художественного дара Чернышевский высокомерно отвечал: «Я не хуже повествователей, которые считаются великими».

Ленин до сего момента рассеянно смотрел куда-то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели – у него это всегда бывало, когда он злился.

– Отдаете ли вы себе отчет, что говорите? – бросил он мне. – Как в голову может прийти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса! Сам Маркс называл его великим русским писателем.

– Он не за «Что делать?» его так называл. Эту вещь Маркс, наверное, не читал, – сказал я.

– Откуда вы знаете, что Маркс ее не читал? Я заявляю: недопустимо называть примитивным и бездарным «Что делать?». Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали «Что делать?» Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда не годное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют.

– Значит, – спросил Гусев, – вы не случайно назвали в 1903 году вашу книжку «Что делать?»

– Неужели, – ответил Ленин, – о том нельзя догадаться?

Из нас троих меньше всего я придал значение словам Ленина. Наоборот, у Воровского они вызвали большой интерес. Он начал расспрашивать, когда, кроме «Что делать?», Ленин познакомился с другими произведениями Чернышевского и вообще какие авторы имели на него особо большое влияние в период, предшествующий знакомству с марксизмом. Ленин не имел привычки говорить о себе. Уже этим он отличался от подавляющего большинства людей. На сей раз, изменяя своему правилу, на вопрос Воровского он ответил очень подробно. В результате получилась не написанная, а сказанная страница автобиографии. В 1919 г. В.В. Боровский – он был короткое время председателем Госиздата – счел нужным восстановить в памяти и записать слышанный им рассказ. Хотел ли он его вставить в начинавшееся тогда издание сочинений Ленина или написать о нем статью – не знаю. Стремясь придать записи наибольшую точность, он обратился за помощью к памяти лиц, присутствовавших при рассказе Ленина, т. е. к Гусеву и ко мне. Лучшим способом установить правильность передачи было бы обращение к самому Ленину. Боровский это и сделал, но получил сердитый ответ: «Теперь совсем не время заниматься пустяками». Ленин тогда очень сердился на Воровского за скверное выполнение Госиздатом партийных поручений. Гусев, находившийся на фронте Гражданской войны, оказал Воровскому минимальную помощь. Тетрадку – а в ней для замечаний и добавлений к записи Боровский оставил широкие поля, – он возвратил почти без пометок, ссылаясь, что многое не помнит. В отличие от него, я внес в запись кое-какие добавления и некоторые выражения Ленина, крепко сохранившиеся в памяти. Впрочем, мои добавления были очень невелики. Запись Воровского была сделана так хорошо, с такой полнотой, что в них не нуждалась. После этого я больше Воровского не видел. Вскоре он был назначен на пост посла в Италию, а в 1923 г. убит в Лозанне.

Запись Воровского, восстанавливая рассказ Ленина, бросает новый свет на историю его духовного и политического формирования. Должен сознаться, что я понял это с громадным опозданием. Нужно было предполагать, что в СССР, где собираются даже самые ничтожные клочки бумажек, имеющие отношение к Ленину, запись Воровского будет напечатана. Однако, сколь ни искал я ее в доступной мне советской литературе, нигде не нашел. О ней нет ни малейшего упоминания[298]. Чем и как это объяснить? Запись Воровского со слов самого Ленина устанавливает, что он стал революционером еще до знакомства с марксизмом, в сторону революции его «перепахал» Чернышевский, и потому, не поддаваясь упорно поддерживаемому заблуждению, нельзя утверждать, будто только один Маркс, марксизм «вылепил» Ленина. Под влиянием произведений Чернышевского Ленин к моменту встречи с марксизмом оказался уже крепко вооруженным некоторыми революционными идеями, составившими специфические черты его политической физиономии именно как Ленина. Все это крайне важно и находится в резком противоречии с партийными канонами и казенными биографиями Ленина. Весьма возможно, что именно по этой причине запись Воровского и не опубликована. Если же это предположение неверно, нужно сделать другое заключение: в бумагах Воровского или в той части их, которая попала в партийный архив, она не найдена, и ее следует считать погибшей. В таком случае приобретают важность и те извлечения, что я сделал из нее, когда на несколько дней она была в моих руках. Крайне жалею, что, в то время не придавая ей должного значения, поленился полностью списать ее. Вот что рассказал Ленин.

«Кажется, никогда потом в моей жизни, даже в тюрьме в Петербурге и в Сибири, я не читал столько, как в год после моей высылки в деревню из Казани. Это было чтение запоем с раннего утра до позднего часа. Я читал университетские курсы, предполагая, что мне скоро разрешат вернуться в университет. Читал разную беллетристику, очень увлекался Некрасовым, причем мы с сестрой состязались, кто скорее и больше выучит его стихов. Но больше всего я читал статьи, в свое время печатавшиеся в журналах “Современник”, “Отечественные записки”, “Вестник Европы”. В них было помещено самое интересное и лучшее, что печаталось по общественным и политическим вопросам в предыдущие десятилетия. Моим любимейшим автором был Чернышевский. Все, напечатанное в “Современнике”, я прочитал до последней строки, и не один раз. Благодаря Чернышевскому произошло мое первое знакомство с философским материализмом. Он же первый указал мне на роль Гегеля в развитии философской мысли, и от него пришло понятие о диалектическом методе, после чего было уже много легче усвоить диалектику Маркса. От доски до доски были прочитаны великолепные очерки Чернышевского об эстетике, искусстве, литературе и выяснилась революционная фигура Белинского. Прочитаны были все статьи Чернышевского б крестьянском вопросе, его примечания к переводу политической экономии Милля, и так как Чернышевский хлестал буржуазную экономическую науку, это оказалось хорошей подготовкой, чтобы позднее перейти к Марксу. С особенным интересом и пользой я читал замечательные по глубине мысли, обзоры иностранной жизни, писавшиеся Чернышевским. Я читал Чернышевского “с карандашиком” в руках, делая из прочитанного большие выписки и конспекты. Тетрадки, в которые все это заносилось, у меня потом долго хранились. Энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант меня покорили. Узнав его адрес, я даже написал ему письмо и весьма огорчился, не получив ответа. Для меня была большой печалью пришедшая через год весть о его смерти[299].

Чернышевский, придавленный цензурой, не мог писать свободно. О многих взглядах его нужно было догадываться, но если подолгу, как я это делал, вчитываться в его статьи, приобретается безошибочный ключ к полной расшифровке его политических взглядов, даже выраженных иносказательно, в полунамеках[300]. Существуют музыканты, о которых говорят, что у них абсолютный слух, существуют другие люди, о которых можно сказать, что они обладают абсолютным революционным чутьем. Таким был Маркс, таким же и Чернышевский. По сей день нельзя указать ни одного русского революционера, который с такой основательностью, проницательностью и силою, как Чернышевский, понимал и судил трусливую, подлую и предательскую природу всякого либерализма.

В бывших у меня в руках журналах, возможно, находились статьи и о марксизме, например статьи Михайловского и Жуковского. Не могу сейчас твердо сказать, читал ли я их или нет[301]. Одно только несомненно – до знакомства с первым томом “Капитала” Маркса и книгой Плеханова (“Наши разногласия”) они не привлекали к себе моего внимания, хотя благодаря статьям Чернышевского я стал интересоваться экономическими вопросами, в особенности тем, как живет русская деревня. На это наталкивали очерки В.В. (Воронцова), Глеба Успенского, Энгельгардта, Скалдина. До знакомства с сочинениями Маркса, Энгельса, Плеханова главное, подавляющее влияние имел на меня только Чернышевский, и началось оно с “Что делать?” Величайшая заслуга Чернышевского в том, что он не только показал, что всякий правильно думающий и действительно порядочный человек должен быть революционером, но и другое, еще более важное: каким должен быть революционер, каковы должны быть его правила, как к своей цели он должен идти, какими способами и средствами добиваться ее осуществления. Пред этой заслугой меркнут все его ошибки, к тому же виноват в них не столько он, сколько неразвитость общественных отношений его времени.

Говоря о влиянии на меня Чернышевского как главном, не могу не упомянуть о влиянии дополнительном, испытанном в то время от Добролюбова – друга и спутника Чернышевского. За чтение его статей в том же “Современнике” я тоже взялся серьезно. Две его статьи – одна о романе Гончарова “Обломов”, другая о романе Тургенева “Накануне” – ударили как молния. Я, конечно, и до этого читал “Накануне”, но вещь была прочитана рано, и я отнесся к ней по-ребячески. Добролюбов выбил из меня такой подход. Это произведение, как и “Обломов”, я вновь перечитал, можно сказать, с подстрочными замечаниями Добролюбова. Из разбора “Обломова” он сделал клич, призыв к воле, активности, революционной борьбе, а из анализа “Накануне” настоящую революционную прокламацию, так написанную, что она и по сей день не забывается. Вот как нужно писать! Когда организовывалась “Заря”[302], я всегда говорил Староверу (Потресову) и Засулич: “Нам нужны литературные обзоры именно такого рода”. Куда там! Добролюбова, которого Энгельс называл социалистическим Лессингом, у нас не было».

Когда после этого рассказа Ленина я возвращался с Гусевым в наш отель, он посмеивался надо мною:

– Ильич за непочтительное отношение к Чернышевскому вам глаза хотел выдрать. Старик, видимо, и по сей день не забыл его. Никогда все-таки не предполагал, что Чернышевский ему в молодости так голову вскружит.

Гусев этого не предполагал, я тем менее. Роман Ленина с Чернышевским мне был совершенно непонятен, возбуждал только недоумение. Мне казалось каким-то курьезом, что такая тусклая, нудная, беззубая вещь, как «Что делать?», могла «перепахать» Ленина, дать ему «заряд на всю жизнь». Как небо от земли была далека от меня мысль, что есть особая, скрытая, но крепкая революционная идеологическая, политическая, психологическая линия, идущая от «Что делать?» Чернышевского к «Что делать?» Ленина, и речь идет не только о совпадении заголовков. Я должен был констатировать, что какой-то, и видимо очень важной, стороны мировоззрения Ленина не понимаю. Мое удивление, что Ленин считает Чернышевского в числе своих главных учителей, увеличивалось еще следующим обстоятельством.

В Уфе в 1899 г. я был знаком со старым народником Ольшевским (или Ольховским, боюсь, что искажаю его фамилию). Сей старичок, живший во дворе того же дома, где и я – и отсюда частые встречи с ним, – был большой любитель «рюмочки» с закуской из соленых грибов. После шестого или седьмого к ней припадания на него накатывал сентиментально-политический транс с пролитием слезы. Он вспоминал в такие моменты свое участие в революционных кружках 60‐х годов и неизменно говорил о Чернышевском, называя его великим революционером, учителем, вождем, о котором благоговейно люди будут помнить и через «сто лет». Откликаясь на просьбу дать мне наиболее важные сочинения Чернышевского, Ольшевский из какого-то тайника извлек, кажется, женевское издание «Что делать?», «Очерки из политической экономии (по Миллю)» и еще какие-то статьи. Для него это были сосуды с священными дарами. Вручая их, Ольшевский взял с меня честное слово беречь книги как зеницу ока, немедленно возвратить после прочтения без единого пятнышка, без единой неловко перевернутой страницы. Я с трудом одолел «Что делать?», находя, что еще не читал книги более бездарной, пустословной, варварским языком написанной. Еще с большим трудом прочитал статьи и «Очерки из политической экономии». После первого тома «Капитала» Маркса, с которым мы, молодые социал-демократы, тогда не разлучались, написанного блестящим языком, полного всякими яркими социальными формулами и перспективами, Чернышевский мне представился в образе какого-то Тредиаковского, подвизающегося в политической экономии. Возмущение Ольшевского моим кощунством не знало пределов. Обругав меня «ничего не понимающим, фаршированным марксизмом поросенком», он недели три после этого со мною не разговаривал. Гнев Ольшевского я мог себе объяснить: он был народник и, вполне понятно, не терпел какого-либо умаления Чернышевского, пророка народнического мировоззрения. Но разве не странно, что через пять лет почти аналогичное происшествие: но на этот раз уже не народник, а ортодоксальный марксист – Ленин – свирепо накидывается на меня в защиту Чернышевского и объявляет недопустимым говорить о нем недостаточно почтительными словами. «Он меня всего глубоко перепахал». Большая новость для тех, кто, как я, до сих пор думал, что это Маркс перепахал Ленина!

В конце 1904 г., уже уйдя из большевистской группы и встречаясь с В.И. Засулич, я однажды высказал ей мое недоумение, что люди ее поколения видели в лице Чернышевского великого учителя революции.

– А вы его знаете? – ответила Засулич.

– Почему же не знаю, читал его, как все, и того, что вы и, например, Ленин в нем находите, не нашел…

– Не знаете, не знаете, не знаете, – упрямо твердила Засулич. – И вам трудно это знать. Чернышевский, стесненный цензурой, писал намеками, иероглифами. Мы умели и имели возможность их разбирать, а вы, молодые люди девятисотых годов, такого искусства лишены. Читаете у Чернышевского какой-нибудь пассаж, и вам он кажется немым пустым листом, а за ним в действительности большая революционная мысль. Вставляя в свои статьи загадочные иероглифы, Чернышевский всегда объяснял своим друзьям и главным сотрудникам «Современника», что он имел в виду, и эти объяснения оттуда долетали до революционной среды, в ней схватывались и переходили из уст в уста. Поэтому, даже когда Чернышевский уже был в Сибири и свои статьи не мог объяснить, долгое время существовал, был в обращении, можно сказать, некий шифр для ясного понимания того, что, по принуждению, он выражал прикрыто и очень темно. Такого шифра у вас ныне нет, а если нет, Чернышевского вы не знаете, а раз не знаете, то и не понимаете, что он совсем не таков, каким по своему неведению, хотя оно простительно, вы себе его представляете.

Засулич дала затем несколько примеров, как нужно понимать некоторые фразы и заявления Чернышевского, без обладания «шифром» на самом деле непонятные. К большому моему сожалению, эти примеры я забыл, запомнился лишь один. В одной из своих статей, говоря об устройстве в России земледельческих коммунистических ассоциаций, Чернышевский намекает, что для этой цели очень пригодятся разбросанные по всей стране множество «старинных зданий». Чтобы цензуре было трудно догадаться, о каких старинных зданиях идет речь, Чернышевский сопровождает свои указания нарочито туманными и сбивчивыми дополнениями.

– Вы читаете теперь, – говорила Засулич, – это место, и оно вам непонятно. Пожалуй, даже глупостью, болтовней назовете. А нам в 60‐х и 70‐х годах, потому что до нас объяснения долетали и мы кое-что слышали, – все было понятно. «Старинные здания» – это главным образом монастыри, отчасти церкви, их надо уничтожить, а здания их утилизировать для организации в них фаланстер[303]. Такова была мысль Чернышевского.

Объяснения Засулич я слушал с интересом, но глубоко они не западали. Восемнадцатилетний Ленин, не имея того «шифра», о котором говорит Засулич, все же превосходно понял Чернышевского, вероятно, потому, что обладал особым чутьем распознавать и тянуться к революционному «динамиту». Чернышевского я плохо знал, не понял, а вместе с этим непониманием обнаружилось, что не могу понять, как я уже сказал, что-то крайне важное, глубоко заложенное в строй воззрений и чувств Ленина. Однако не хочу оставить впечатления, что с этим непониманием, подобно многим другим, я остался и по сей день. Когда я стал тоже «с карандашиком в руках» штудировать сочинения Чернышевского и собирать все, что нужно для знания его и его времени, мне представился, думаю, с достаточной ясностью весь процесс – как, чем, в какую сторону Чернышевский «перепахал» Ленина. Распространяться об этом здесь излишне, но по мотивам, а они будут ясны из дальнейшего, одну частицу из того, что я собрал по этому вопросу[304], мне кажется, стоит извлечь и привести.

В.И. Засулич

Чернышевский был, конечно, самым крайним революционером. Уже в двадцать лет (см. его дневник) он был решительным «монтаньяром»[305], «партизаном социалистов и коммунистов», сторонником «диктатуры», чувствовал «неодолимое ожидание близкой революции и жажду ее», мечтал о «тайном печатном станке» и «писании» воззваний к восстанию. Таким он был и в течение десятилетий позднее. Арестованный в июле 1862 г., просидев в Петропавловской крепости два года (там он написал свое «Что делать?»), он был судим и отправлен в Сибирь. При разборе его дела в следственную комиссию и судивший его Сенат поступили две записки с характеристикой литературной деятельности Чернышевского, составленные по заказу III Отделения (охранка). В одной из них, написанной поэтом и переводчиком В.Д. Комаровым, предавшим Чернышевского, весьма подробно доказывается, что издающиеся подпольные прокламации в громадной степени инспирируются идеями, развиваемыми Чернышевским в его статьях в легальном журнале «Современник».

«В подметных прокламациях высказываются те же самые политико-экономические учения, которые развивал Чернышевский, с тою лишь разницей, что в прокламациях они не прикрыты ученой диалектикой. Насильственные средства к осуществлению новых порядков указываются в прокламациях с беззастенчивой откровенностью такие же, на какие Чернышевский, стесненный условиями цензуры, мог в своих литературных произведениях только намекать более или менее ясно. Словом, прокламации суть как бы вывод из статей Чернышевского, а статьи его – подробный к ним комментарий».

Опровергать это безнадежно и невозможно, это сущая правда, и одним из образцов (весьма ярким) такого перевода статей и идей Чернышевского на язык подпольных произведений, несомненно, была прокламация под заглавием «Молодая Россия»[306], появившаяся в Москве в мае 1862 г. В ней выражена вся социально-политическая программа Чернышевского, правда, с противоречиями и большими «излишествами». В ней, например, требуется «уничтожение брака как явления в высшей степени безнравственного», и «семьи» как института, препятствующего «развитию человека». Недовольный такими «перегибами», Чернышевский послал в Москву виднейшего члена «Земли и воли»[307], Слепцова, уговорить составителей прокламации как-нибудь сгладить созданное ею неблагоприятное впечатление. Составители прокламации потом объяснили, что их излишества п о я в и л и с ь о т ж е л а н и я, «чтобы всем либеральным и реакционным чертям стало тошно». Прокламация была выпущена от имени «Центрального революционного комитета» (весь состав этого комитета из студентов сидел в это время под арестом в московском полицейском участке), а написал ее студент П.Г. Зайчневский, горячий сторонник Чернышевского. В прокламации он прямо опирается на него, т. е. на письмо, которое за подписью «Русский человек» Чернышевский поместил в номере от 1 марта 1860 г. в лондонском «Колоколе» Герцена[308].

«…наше положение, – писал Герцену «Русский человек», – ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет!.. Перемените же тон, и пусть ваш Колокол благовестит не к молебну, а звонит в набат! К топору зовите Русь…»[309]

Прокламация Зайчневского, следуя этому призыву, именно к топору и зовет. Это одна из самых кровавых российских прокламаций.

«…мы будем последовательнее… великих террористов 92‐го года[310], мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито Якобинцами в 90‐х годах!» «…с полною верою в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой вышло на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: «В топоры» – и тогда… бей императорскую партию не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам!

Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против; кто против – тот наш враг; а врагов следует истреблять всеми способами… да здравствует социальная и демократическая республика Русская!»[311]

Почитатель Чернышевского, французских якобинцев и Бланки (все это весьма увязывается), Зайчневский позднее стал главарем партии «русских якобинцев-бланкистов».

Другая разновидность этого течения была представлена П.Н. Ткачевым и его «Набатом»[312]. У Зайчневского никогда не было недостатка в сторонниках, и среди них было много женщин, например Ошанина, ставшая виднейшим членом Исполнительного комитета «Народной воли», Е. Оловенникова, принимавшая участие в покушении 1 марта, М.П. Ясенева (потом замужем за Голубевым) и другие. Ясенева – вернейшая политическая спутница Зайчневского с 1882 г. по день его смерти – человек с характером, но фигура неяркая. Вспомнить же о ней важно по следующей причине. Когда Зайчневский был сослан в Сибирь, Ясеневу, привлеченную по его делу, после тюремного заключения отправили в 1891 г. под гласный надзор полиции в Самару, где она познакомилась с Лениным и часто бывала в семье Ульяновых. В большевистской литературе есть указание, что в Самаре Ленин будто бы «оказал сильное влияние на формирование ее мировоззрения и политических взглядов». Это неверно. При встрече с Лениным Ясенева, старше его на девять лет (родилась в 1861 г.), имела уже и революционное прошлое, и сложившееся под влиянием Чернышевского и Зайчневского мировоззрение. «Зайчневский, – говорила она Мицкевичу (см. его статью в «Пролетарской революции»), – заставлял нас изучать «Примечания к Миллю» Чернышевского»[313]. Ленину же, тоже «перепаханному» Чернышевским и лишь недавно ставшему марксистом, было 21 год. Не он открывал Ясеневой новые перспективы, а, следует думать, в гораздо большей степени – она ему. Ленин в это время особенно интересовался историей русского революционного движения, ища личного знакомства с его участниками. Очень заинтересовался он и партией «якобинцев-бланкистов» Зайчневского, и о программе и истории ее, начиная с появления «Молодой России», ему и рассказывала Ясенева. Об этом можно кое-что найти в ее статье «Последний караул», напечатанной в сборниках «О Ленине», книге II. Говорю лишь кое-что, так как Ясенева, плохо владея пером, не смогла связно и подробно рассказать о том, что для истории политического развития Ленина, несомненно, представляло большой интерес.

А.И. Герцен

«…в разговорах со мною, – писала она, – Владимир Ильич… часто останавливался на вопросе о захвате власти (один из пунктов нашей якобинской программы). Насколько я помню, он не оспаривал ни возможности, ни желательности захвата власти, он только никак не мог понять, на какой такой “народ” мы думаем опираться… я теперь еще более, чем раньше, прихожу к заключению, что у него уже тогда являлась мысль о диктатуре пролетариата»[314].

Можно найти ряд подтверждений, что мысль о захвате власти и диктатуре тогда действительно бродила, формировалась в голове Ленина, несмотря на то что этому шла наперекор критика идеи захвата власти в работе Плеханова «Наши разногласия», с усвоения которой в 1889 г. Ленин начал свое марксистское воспитание. Разговоры с Ясеневой о «Молодой России», Зайчневском, партии якобинцев-бланкистов, несомненно, осели в памяти Ленина. На это указывает следующий факт. Осенью 1904 г., после двенадцати лет полного забвения Ясеневой, отсутствия между ними какой-либо переписки, Ленин вдруг вспоминает о ней, пишет ей из Женевы в Саратов письмо, «чрезвычайно радуется», узнав, что она «жива», и очень хотел «возобновить дружбу» с нею (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 387).

Что случилось, что толкнуло его вспомнить о ней? На это легко ответить: написав «Шаг вперед, два шага назад», Ленин в это время пришел к твердому убеждению, что ортодоксальный марксист-социал-демократ непременно должен быть якобинцем, что якобинство требует диктатуры, что «без якобинской чистки нельзя произвести революцию» и «без якобинского насилия диктатура пролетариата – выхолощенное от всякого содержания слово». Но ведь это все близко к тому, что, следуя призыву Чернышевского, к топору приглашала «Молодая Россия», весьма близко к тому, что развивала программа «якобинцев-бланкистов», излагавшаяся Ясеневой. Как тут ее не вспомнить! Тем более что Ленин узнал, что Ясенева примкнула к большевистскому течению и «занимает солидарную с нами позицию» (письмо к Ясеневой опубликовано в Полном собрании сочинений Ленина). Эту почти никому не известную историю с «Молодой Россией», партией «якобинцев-бланкистов» и разговорами Ленина с Ясеневой мне казалось уместным привести. Она бросает особый свет на ряд заявлений Ленина, о которых буду говорить в главе о том, как он писал «Шаг вперед, два шага назад».

Несколько строк в добавление. Зайчневский – глава «русских якобинцев-бланкистов»– умер в 1896 г., на смертном одре, в бреду споря с Лавровым и доказывая, что «недалеко то время, когда человечество… шагнет в светлое царство социализма»[315]. С его смертью, писал в 1925 г. Мицкевич, один из виднейших последователей Зайчневского, «умерло русское якобинство, для того чтобы воскреснуть в новом виде в русском марксизме – в революционном крыле русской социал-демократии – в большевизме»[316]. Не только Ясенева, но «все из участников кружка Зайчневского» – тот же Мицкевич, А. Романова, Л. Романов, Арцыбушев, Орлов и другие – потом прислонились к Ленину, стали большевиками. «Очевидно, якобинство предрасполагало к большевизму»[317]. Очевидно и другое – большевизм предрасполагал к якобинству. Вспоминая отправной политический документ русского якобинства – прокламацию «Молодой России», но упуская из виду, что она навеяна «топором» Чернышевского, Мицкевич указывал, что это «замечательное» произведение содержит много лозунгов, претворенных Октябрьской революцией.

«…тут и предсказание, что России “первой выпадет на долю осуществить великое дело социализма”;…тут и предсказание, что все партии, теперь оппозиционные, объединятся против социальной революции; тут и требование организации общественных фабрик, общественной торговли и национализация земли, и конфискация церковных богатств….признание необходимости для совершения революции строго централизованной партии, которая после переворота «в наивозможно скором времени» заложит основы «нового экономического и общественного быта» при помощи диктатуры[318], регулирующей выборы в национальное собрание так, чтобы в состав его не вошли сторонники старого порядка. Все это идеи Октябрьской революции; не хватает только одного – пролетариата…»[319]

Мицкевич совершенно прав: Октябрьская революция 1917 г. провела в жизнь много лозунгов «Молодой России» 1862 г.; в течение десяти с лишком лет практически осуществлялись даже такие лозунги, как уничтожение брака и семьи. И вот что достойно внимания. В архивах Слепцова было найдено письмо, написанное в 1889 г. Зайчневским какому-то неизвестному Андрею Михайловичу. На вопрос последнего: что знали и читали составители «Молодой России»? – Зайчневский ответил: «Марксятину мы тогда еще не читали».

Замечание весьма интересное. Из него явствует, что руководимая Лениным Октябрьская революция могла быть «сделанной» без всякой «марксятины», а только исходя из поучения «перепахавшего» Ленина Чернышевского.

Читая разные описания жизни Ленина, его биографии, да и подавляющую часть воспоминаний о нем, мы все время видим Ленина только в качестве производителя политических резолюций, организатора большевистской партии и Коминтерна, человека, занятого только борьбой и сокрушением инакомыслящих. Вы не найдете указаний на то, как жил Ленин вне политической сферы, каковы были его привычки, как он одевался и т. д. Все мелочи, входящие в жизнь всякого человека, в описаниях жизни Ленина обычно тщательно вытравлены. В результате получается не живая, а какая-то геометрическая фигура. А между тем мелочи, связанные с характером, обычаями Ленина, именно потому, что одними прославляемый, проклинаемый другими, он уже вошел в историю XX в., – не менее интересны, чем мелочи, входившие в жизнь, например, Наполеона I. Ведь на ход истории личность Ленина наложила отпечаток, конечно, не меньший, чем Наполеон. Вот почему, в отличие от других авторов воспоминаний, мне хочется рассказать о некоторых известных мне «мелочах», кое-каких фактах, ничего не прибавляющих нового для характеристики «политика» Ленина, но интересных как черточки для портрета живого, а не «геометрического» Ленина.

Красиков в день моего приезда в Женеву представил меня Ленину следующими словами: «Смотрите, Ильич, на эту дохлую кошку. Можете ли вы поверить, что этот человек имел лошадиные мускулы и подбрасывал десятки пудов?»

Конечно, я «не подбрасывал» и не мог «подбрасывать десятки пудов», таких геркулесов в природе вообще нет, не было и не будет – это миф. Какой же вес я мог поднимать не тогда, когда после голодовки стал «дохлой» кошкой, а до этого? Именно этот вопрос предложил мне Ленин при одной нашей встрече.

– Правда ли, что вы легко могли поднимать десять пудов?

П.А. Красиков

– Нет, это очень, очень далеко от истины. Самое большее, что я двумя руками поднимал вверх на вытянутых руках, было семь пудов двадцать фунтов. Это вес, который могут поднять не все атлеты, подвизающиеся в цирках, но это, конечно, значительно меньше рекордов прославленных атлетов.

– Если, – заметил Ленин, – вы могли над головой поднять семь пудов двадцать фунтов, значит, могли бы поднять от земли, наверное, вдвое больше.

– Нет, это не так. Пробы поднятия от земли максимального для данного лица веса мне кажутся опасными. Так можно нажить грыжу. Следуя указаниям в Уфе моего монитера[320] по атлетике С.И. Елисеева, держателя в то время (конец девяностых годов) всех мировых рекордов по поднятию тяжестей, я за это и не принимался. Один раз поднял от земли на немного девять пудов, и это было столь тяжело, что больше за такой номер я не брался.

Ленин меня слушал с явным недоверием:

– Здесь какой-то физический или физиологический абсурд! Не пойму, как же это так – поднимали над головой семь пудов, а девять пудов еле подняли с земли?

Объяснить этот факт с точки зрения «научной» я никак не мог. Мог лишь указать, что между максимальным весом, который, умеючи, можно двумя руками поднять вверх, и максимальным весом, поднятым от земли, совсем нет того огромного разрыва, который предполагает, так сказать, здравая сравнительная логика.

На этом наш разговор не кончился. Ленин меня крайне удивил (сколько раз он меня удивлял!), когда обнаружилось, что он немало интересуется спортом и разными физическими упражнениями. Он мне сообщил, что когда-то в Казани ходил в цирк специально, чтобы видеть атлетические номера, и потерял к ним «всякое уважение», случайно узнав за кулисами цирка, что гири атлетов дутые, пустые и потому совсем нетяжелые. Разговор потом перешел к упражнениям, считающимся в атлетике основными, «классическими». Я взялся их показать Ленину, оперируя вместо штанги половой щеткой, которую он мне принес.

– Вот смотрите, Владимир Ильич, номер первый. Вы берете штангу двумя руками, вот так, быстро подымаете ее на грудь и от плеча, толчком рук, ног, спины, усилиями всего тела, вскидываете наверх, держа ее там на вытянутых руках. Вот так. Этот номер называется толканием двумя руками.

Взяв половую щетку из моих рук, Ленин мастерски повторил, «скопировал» упражнение.

– Второй номер. На этот раз штанга не толкается от груди, а без всяких толчков медленно подымается, так сказать, выжимается. Поэтому это упражнение и называется выжиманием, и оно много тяжелее первого. При нем крайне напрягаются бицепсы, трицепсы, мускулы плечевые и груди. Для облегчения можно корпус откинуть немного назад. Ноги должны быть раздвинуты для придания себе большей опоры. Если же приставить их одна к другой, встать, как говорят русские атлеты, в «солдатскую стойку», упражнение делается еще более тяжелым.

Ленин и это упражнение, в «солдатской стойке» и без нее, проделал снова мастерски.

– Наконец, третье, основное упражнение – выбрасывание. Штанга берется на этот раз одной рукой[321] и должна быть быстро поднята вверх и там удержана. Ничего не выйдет, если пробовать взметывать ее вот так, на вытянутой руке. Тут требуется следующий трюк.

Я показал, какой. Два раза «трюк» не удавался Ленину, в третий он сымитировал его превосходно. Как раз в этот момент на ступенях, шедших в кухню-приемную, где мы находились, я увидел Елизавету Васильевну – мать Крупской. Смотря на наши упражнения с щеткой и держа платок у рта, она тряслась от хохота. Заметил ее и Ленин:

– Елизавета Васильевна, не мешайте нам, мы занимаемся очень важными делами!

При встрече через несколько дней Елизавета Васильевна мне сказала:

– Не правда ли, какой Владимир Ильич ловкий? Прямо удивительно, как он схватывает всякие ваши штуки с щеткой. Володенька во всем ловкий. Пуговица у него где-нибудь оторвется, ни к кому не обращаясь, он сам ее пришьет, и лучше, чем Надя (Крупская). Он и ловкий, и аккуратный. Утром, прежде чем сесть заниматься, всюду с тряпкой наводит порядок среди своих книг. Если ботинки начнет чистить – доведет их до глянцу. Пятно на пиджаке увидит – сейчас же принимается выводить.

Беседуя с Лениным, я понял, откуда у него такая крепко сложенная фигура, бросившаяся в глаза при первой с ним встрече. Он был настоящий спортсмен, с большим вкусом ко всей гамме спорта. Оказалось, что он умел хорошо грести, плавать, ездить на велосипеде, кататься на коньках, проделывать разные упражнения на трапеции и на кольцах, стрелять, охотиться и, как я мог убедиться, ловко играть на бильярде. Он мне поведал, что каждое утро, полуголый, он проделывает не менее 10 минут разные гимнастические упражнения, среди них на первом месте – разведение и вращение рук, приседание, сгибание корпуса с таким расчетом, чтобы, не сгибая ног, коснуться пола пальцами вытянутых рук.

– Эту систему упражнений я сам себе установил уже много лет. Не гимнастирую только, когда, работая ночью, чувствую себя утром усталым. В этом случае, как показал опыт, гимнастика не рассеивает усталость, а ее увеличивает.

Ленин, несомненно, заботился о своем здоровье, и для него упражнения, гимнастика были не просто удовольствием, как у меня, а одним из средств укрепления здоровья. Впрочем, он и сюда подходил с точки нужд революции[322]. В этом отношении очень характерны следующие слова, которые я от него услышал. После многодневной голодовки в Киевской тюрьме я долго не мог поправиться. Ленин, узнав об этом от Красикова, спросил меня: что сказал доктор, какие лекарства он дал? Денег у меня не было, к доктору, кроме одного раза, я не ходил, но не стал это объяснять Ленину, а только сказал: у доктора не был. Ленин посмотрел на меня – другого выражения не нахожу – с какой-то брезгливостью, с которой относятся, например, к человеку грязному или дурно пахнущему.

– У доктора не были? Это уж совсем некультурно, это уже замашки Чухломы. Попрошу Красикова, чтобы он насильно свел вас к доктору. Здоровье надо ценить и беречь. Быть физически сильным, здоровым, выносливым – вообще благо, а для революционера – обязанность. Допустим, вас выслали куда-нибудь к черту на куличики в Сибирь. Вам представляется случай бежать на лодке, это предприятие не удастся, если не умеете грести и у вас не мускулы, а тряпка. Или другой пример: вас преследует шпик. У вас важное дело, вы обязательно должны шпика обуздать, другого выхода нет. Ничего не получится, если нет силенок.

О гимнастике и физических упражнениях мы потом неоднократно говорили с Лениным. Он как-то мне рассказывал, что, живя в Самаре, несколько раз совершал на лодке один, без компаньонов, четырехдневное путешествие по Волге, по маршруту, названному самарскими любителями лодочного спорта «кругосветкой». Из Самары нужно было спуститься вниз по Волге, огибая Жигули, следуя по излучине реки, так называемой Самарской Луке. Километров семьдесят от Самары, на правом берегу Волги, у села Переволоки лодка перетаскивалась в речку Уса, текущую позади Жигулей, параллельно Волге, но в обратную сторону и впадающую в Волгу выше Самарской Луки, почти напротив г. Ставрополя. Выплывая на Волгу, отсюда возвращались в Самару. «Круговое» путешествие не было трудным: по Волге и по Усе все время были[323] вниз по течению. Трудно было «волочить», перетаскивать лодку от села Переволок в Усу, кажется – около трех километров. Как Ленин справлялся с этой задачей и был ли он в состоянии один без помощи других волочить лодку, мне осталось неизвестным. Я тогда не очень об этом его расспрашивал, плохо представляя себе и всю эту «кругосветку», и самый трудный момент ее – перетаскивание лодки. Стоит напомнить, что недалеко от того места, где из Усы Ленин выплывал на Волгу, ныне строится Куйбышевская гидроэлектростанция, «самое большое, по словам советской прессы, гидротехническое сооружение мира».

О всяких физических упражнениях Ленин мог разговаривать только со мною. С кем другим? Для других компаньонов Ленина эта область была столь же неведома, далека, чужда, как вязание чулок или вышивание на пяльцах. Ведь это было 48 лет назад. Теперь не то. Теперь спорт не только вошел в жизнь, а подмял и оседлал ее. О подвигах боксеров радио иных стран рассказывает как о великих исторических событиях. Организация спорта стала государственной заботой, спорт создал целую новую индустрию, профессии монитеров, огромную специальную прессу. В своем увлечении боксом и футболом, в преклонении и восхищении пред боксирующим кулаком, мускулами ног у пловца или прыгуна, почтением неизмеримо большим, чем пред мозгом, интеллектом, часть человечества стала загадочной… К чему это ведет?

Я забыл указать, что, помимо уже перечисленных спортивных способностей, Ленин был еще превосходным неутомимым ходоком, и в частности в горах. Я участвовал в трех прогулках с Лениным в ближайшие к Женеве горы. В первой, кроме Ленина и Крупской, приняли участие только что приехавший из России А.А. Богданов с женой и Ольминский. От этой прогулки запали в память два момента: во-первых, страсть, с которой защищал Ленин свою позицию на партийном съезде, убеждая Богданова немедленно, не теряя дня, броситься в атаку на меньшевиков. Другой момент – когда, став на выступ горы, как на кафедру, он вдруг стал декламировать стихотворение Некрасова:

Буря бы грянула, что ли,Чаша с краями полна,Грянь над пучиною моря,В поле, в лесу засвищи.Чашу вселенского горяВсю расплещи!

Все очень аплодировали Ленину, и больше всех Крупская. Аплодировал и я, но почему-то чувствовал себя неловко. Может быть, потому, что пафос Ленина в данном месте и данном обществе показался несколько неуместным и театральным, тем более что «поза» была чужда Ленину. В двух других горных прогулках компаньоном Ленина и Крупской был я один. От продолжения их я был принужден отказаться. Поспевать за Лениным, карабкаясь по горным тропинкам, я, не совсем оправившийся от последствий голодовки, не мог. Я был обузой. Ленин и Крупская часто останавливались, поджидая меня. «Живы? Не упали?» – кричал мне Ленин. Отправляясь на прогулку в горы, Крупская однажды по настоянию Ленина взяла с собою колбасу, крутые яйца, хлеб и печенье. Соль для яиц забыла взять, за что получила «выговор» от Ленина.

Во время пикников, прогулок, когда нет стола, тарелок, вилок и т. д., – как с пищевым добром управляются люди? Полагаю, со мною согласятся, если скажу, что поступают следующим образом: отрезают кусок хлеба, кладут на него кусок колбасы и сделанный таким образом сандвич откусывают. Ленин поступал по-другому. Острым перочинным ножиком он отрезал кусочек колбасы, быстро клал его в рот и, немедленно отрезав кусочек хлеба, подкидывал его вдогонку за колбасой. Такой же прием он применял и с яйцами. Каждый кусочек порознь, один за другим, Ленин направлял, лучше сказать, подбрасывал в рот какими-то ловкими, очень быстрыми, аккуратными, спорыми движениями. Я с любопытством смотрел на эту «пищевую гимнастику», и вдруг в голову мне влетел образ Платона Каратаева из «Войны и мира». Он все делал ловко, он и онучки свои свертывал и развертывал – как говорит Толстой – «приятными, успокоительными, круглыми движениями». Ленин обращается с колбасой, как Каратаев с онучками. Кусая сандвич, я эту чепуху и выпалил Ленину. Это неумно? Но каждый из нас, лишь бы то не повторялось слишком часто, имеет право изрекать и делать глупости.

А.А. Богданов

До этого не приходилось слышать Ленина громко хохочущим. У меня оказалась привилегия видеть его изгибающимся от хохота. Он отбросил в сторону перочинный ножик, хлеб, колбасу и хохотал до слез. Несколько раз он пытался произнести «Каратаев», «ем, как онучки он свертывает» и не кончал фразы, сотрясаясь от смеха. Его смех был так заразителен, что, глядя на него, стала хохотать Крупская, а за нею я. В этот момент «старику Ильичу» и всем нам было не более 12 лет.

Из обихода Ленина были изгнаны всякие фамильярности. Я никогда не видал, чтобы он кого-нибудь хлопал по плечу, и на этот жест по отношению к Ленину, даже почтительно, никто из его товарищей не осмелился бы. В этот день, когда, возвращаясь в Женеву, мы спускались с горы, Ленин, вопреки своим правилам, дружески тяпнул меня по спине: «Ну, Самсоныч, осрамили же вы меня каратаевскими онучками!» Может быть, это был кульминационный пункт периода «благоволения»?

Раз я коснулся мелочей, фактов из petite histoire[324] Ленина – хочу рассказать еще об одном происшествии.

Перейдя нелегально границу в Польше, моей жене тоже удалось добраться до Женевы. В отличие от Кати Рерих, приехала она совсем не для того, чтобы разобраться, кто прав, кто виноват – большевики или меньшевики. К с.-д. партии она никогда не принадлежала. Она привезла немного денег, и я поспешил покинуть отель на Plaine de Plainpalais и от партийного содержания отказаться. Деньги, привезенные женою, быстро разошлись, нужно было поскорее найти заработок, и, не находя ничего лучшего (жена была начинающей артисткой), она стала мыть посуду в столовой для эмигрантов, организованной Лепешинской. Имя это в СССР стало таким знаменитым, что на чете Лепешинских нужно обязательно остановиться.

О Пантелеймоне Николаевиче – его эмигрантская кличка была Олин, жена его звала «Пантейчик» – Ленин всегда говорил с добродушной усмешкой. Он очень скептически относился к литературным способностям и желанию Лепешинского писать и часто говорил, что «в товарище Олине сидит Обломов, в уменьшенном размере, а все же Обломов». Может быть, поэтому Лепешинский при всей его верности «Ильичу» не сделал большой карьеры после Октябрьской революции. Его сажали на места, не требующие инициативы и большой ответственности. Он был малозаметным членом коллегии Комиссариата народного просвещения, потом членом Истпарта (истории партии), потом председателем МОПР – Международного общества помощи жертвам революции[325]. Какова была его судьба в последние годы и жив ли он – не знаю. Знаю только, что ему дали чин «доктора исторических наук».

Иной оказалась карьера его супруги. Она – лауреат Сталинской премии, профессор, «выдающийся биолог», действительный член Академии медицинских наук СССР. Ее имя фигурирует рядом со знаменитым садоводом Мичуриным («мичуринская биология») и «уничтожившим» учение Вейсмана, Менделя и Моргана академиком Лысенко (доносчиком, погубившим многих больших ученых, и в том числе академика Вавилова). Не это удивительно, а то, что ее ставят почти рядом с таким знаменитым именем, как покойный академик Павлов! Вот докуда она возвысилась! Что же сделала она? За что такие почести?

Еще недавно, в 1930 г., в II томе Большая советская энциклопедия называла Р. Вирхова выдающимся ученым, патологом, антропологом. Она писала, что он заложил фундамент «грандиозного по своему значению создания целлюлярной клеточной патологии», дал «ряд замечательных исследований по сифилису, проказе, опухолям, о животных и растительных паразитах и т. д.», основал «знаменитый архив патологии, физиологии, клинической медицины». Ныне советская печать сообщает, что после опубликования в 1950 г. работ Лепешинской все учение Вирхова потрясено, уничтожено дотла. Оно «отнесено к идеалистическим установкам реакционных буржуазных ученых». По ее собственным словам, Лепешинская нанесла Вирхову «сокрушительный удар». «Советская наука, – недавно писала она, – непосредственно руководимая Сталиным, превзошла достижения науки за пределами нашей страны (см. “Литературную газету” от 20 сент. 1951 г.)». Будучи профаном в биологии, не могу иметь даже малейшее суждение о ценности открытий Лепешинской и ее «сокрушении» Вирхова… Но взлет Лепешинской на вершины науки меня поверг в крайнее удивление.

Я хорошо знал Ольгу Борисовну Лепешинскую в Женеве, где в течение многих месяцев мог ежедневно видеть ее, приходя завтракать в весьма умело ею организованную столовую. «Пантейчика» она посылала с корзинками для закупки провизии, сама изготовляла из нее – обычно одно и то же меню – борщ и рубленые котлеты, а помощницами у нее были Аня Чумаковская и моя жена: они чистили овощи, подавали к столу, мыли посуду. Сколько получала Чумаковская – неизвестно, моя жена за работу, минимум шесть часов, получала вознаграждение натурой: завтрак для себя и другой – для меня, причем для поедания причитающейся мне порции я по указанию Ольги Борисовны должен был приходить лишь поздно, после того как уже удовлетворены товарищи, за еду платящие. Они были, так сказать, гражданами первого сорта, а я – низшего порядка. Когда заготовленные для них блюда – все те же котлеты – съедались, мне приходилось довольствоваться лишь увеличенной порцией борща, заготовлявшегося в огромном количестве и бывшего для бюджета столовой самым выгодным продуктом.

О.Б. Лепешинская

В 1904 г. Ольге Борисовне (не представляю ее себе иначе, как только вооруженной большой зубочисткой!) было 33 года – ее 80‐летие праздновалось в академии в сентябре 1951 г. Лет десять перед этим она была на фельдшерских курсах, и этим ее медицинское образование ограничивалось. Повышенным уровнем общего развития она никак не могла похвалиться и никаких позывов к наукам, в частности к биологии, тогда не обнаруживала. Она была из категорий женщин, называемых «бой-бабой», очень практичной, с большим апломбом изрекающей самые простецкие суждения по всем решительно вопросам. Ленин, узнав, что она хорошо зарабатывает в организованной ею столовой, заметил: «С нею (Ольгой Борисовной) Пантейчик не пропадет». До 1931 г. – а в то время я, лишь недавно попав за границу, имел еще хорошие связи с Россией – ни от кого не слыхал, что Лепешинская ушла в науку. Очевидно, ее чудесное, загадочное, для меня непонятное превращение в признанного партией и советской наукой «выдающегося биолога», «сокрушившего» учение Вирхова, произошло за последние 19 лет, в царствование Сталина. И даже не за 19, а за 15 лет, в книжке А. Эмме «Наука и религия о возникновении жизни на земле» (Москва, 1951 г., с. 92) указывается, что работы Лепешинской в СССР «в течение пятнадцати лет не признавались, замалчивались и опорочивались сторонниками вирховианства» (т. е. Вирхова)[326].

Одним борщом и котлетами, т. е. заработком жены, мы просуществовать не могли. Я тоже бросился в поиски заработка и после некоторых проб стал кое-что зарабатывать перевозкой багажа. Перевозил его на charrette a bras, ручной повозке, а нанимал ее у консьержки на улице Carouge, платя за пользование 20 сантимов в час. Главными моими клиентами, кроме иностранцев-туристов (их нужно было ловить при выходе из вокзала), были русские эмигранты и студентки. Владимиров в брошюре «Ленин в Женеве и Париже», напечатанной в 1924 г., писал, что в Женеве среди большевиков в 1904 г. было «немало» таких, которые, чтобы не погибнуть с голода, занимались перевозкой вещей[327]. Владимиров превратил меня во множественное число. Никаких конкурентов по «извозу» у меня не было, кое-кто из большевиков даже считал, что заниматься таким делом, заменять собою лошадь, «оскорбительно для человеческого достоинства».

Однажды во время какого-то собрания, на котором шел бой между социал-демократами и социалистами-революционерами, ко мне подошел… назовем его Петров: фамилию его прекрасно помню, но по некоторым причинам не хочу называть. Он приехал в Женеву самым легальным путем, посещал университет, слыл за попутчика меньшевиков, жил не по-эмигрантски, будучи, как говорили, очень состоятельным человеком.

– Мне сказали, что вы занимаетесь перевозкой багажа. Не могли ли вы доставить вещи из пансиона, в котором сейчас живу, в другой пансион, на дачу, за Женевой. Могу предложить за это десять франков.

У меня дыхание сперло от такой блестящей перспективы. До сих пор за уплатой аренды повозки, более двух франков, и, разумеется, не каждый день, зарабатывать не приходилось. Десять франков на весах эмигрантского бюджета представлялись чем-то огромным!

– Вы приедете в мой пансион послезавтра в 12 часов дня. Мы с женою уже уедем на дачу на велосипедах, но все вещи будут собраны, и вам останется лишь их погрузить.

– А далеко ли везти?

Петров выдернул из своей записной книжки листок и пометил адрес своего пансиона – avenue Petit (боюсь ошибиться) и место назначения. Везти нужно было через весь город и двигаться дальше к франко-швейцарской границе, ориентируясь на Fernay. Это название меня хлестнуло: «Вольтер – патриарх Fernay!» Как раз несколько дней до этого, увидя у А.С. Мартынова книгу о Вольтере, я попросил ее мне дать и с большим интересом прочитал. Вольтер, разрушавший основы феодально-средневекового мировоззрения, поучавший, как малых детей, коронованные головы того времени, был весьма предусмотрительным и осторожным человеком. Не доверяя коварному и злобному Людовику XV, он приобрел замок в Fernay на швейцарской границе с таким расчетом, чтобы в случае угрожающих ему неприятностей в несколько минут очутиться в свободной Швейцарии. Как не позавидовать такому удобству! У нас с Катей Рерих таких удобств не было. Когда Вольтеру что-либо казалось подозрительным, он, набрасывая на себя плащ, брал под мышку ящичек с золотом и драгоценными камнями и, вооружившись палкой с золотым набалдашником, просто перешагивал через границу. Раз дача Петрова, куда мне нужно доставить багаж, находится не так уж далеко от Fernay, воспользуюсь удобной оказией и побываю в жилище Вольтера. После прочитанной книги оно меня очень заинтересовало. Но вот вопрос: много ли вещей везти? Петров ответил: «Немного, на обычного размера ручной повозке они легко помещаются. Два ящика с книгами, три чемоданчика, кое-какие пакеты. Я оставлю достаточно веревок, перевязав вещи, вам будет легко их везти».

Радужное настроение духа (перспектива заработка 10 франков), с которым через день я подкатил повозку к пансиону Петрова, сразу исчезло при виде груды вещей, назначенной к перевозу. «Ящички» с книгами оказались тяжелыми ящиками. Снести их со второго этажа и водрузить на повозку помог служитель пансиона. Чемоданов из толстой кожи, туго набитых бельем и разными вещами, очень тяжелых, оказалось не три, а, помнится, четыре или пять. А сверх того – тяжелые пакеты с одеялами, пледами, пальто. С ними долго пришлось повозиться. Когда все было нагружено на повозку, она превратилась в настоящий воз. Стало окончательно ясно, что обещанные франки не достанутся легко. Передвижение такого воза само по себе требовало силы, а тут были нужны дополнительные усилия, чтобы держать оглобли перегруженной повозки параллельно земле, иначе она опрокинется назад. Я был уже достаточно опытен в перевозках, чтобы знать, что без отдыха, передышки в пути, при таком грузе не обойтись. А я не мог его иметь, если бы положил оглобли просто на землю. В части платформы повозки, обращенной к оглоблям, почему-то не было доски, груз мог бы отсюда скатиться вниз. Два раза я обращал на это внимание владелицы повозки, на что она мне неизменно отвечала: «Не нравится повозка – не берите». Отдыхать я мог бы, лишь опуская заднюю часть повозки на землю, но в такой позиции ее оглобли взметнутся почти вертикально, и опустить их будет нелегко. Меня это не смутило бы, будь то до голодовки в тюрьме, но теперь я чувствовал, что во мне что-то не ладится, что силы стало гораздо меньше, и я далеко не был уверен, что при таком тяжелом грузе удастся справиться с повозкой. «Vous creverez!»[328] – убежденно сказал мне служитель пансиона. Однако к данному положению, более чем к какому-либо другому, подходила пословица: «Взялся за гуж – не говори, что не дюж». И я покатил.

Замок Ферней. Старинная гравюра

Путь был долог. Там, где улицы были гладки, повозка шла тоже сравнительно гладко, на плохо замощенных приходилось напрягаться. Была весна. Солнце пекло немилосердно. На мне тяжелое черное пальто, и в нем под лучами солнца я обливался потом, как взмыленная скачкой лошадь. А почему бы не снять пальто? В спешке бегства из Киева под руками не нашлось ничего подходящего, чем бы заменить форменную студенческую тужурку и совершенно износившееся в тюрьме штатское одеяние. Мой друг Леонид, отбывавший повторный призыв на военную службу в качестве прапорщика, уступил мне свой военный мундир, и его, когда после выхода из тюрьмы я провел день у профессора Тихвинского, лишь слегка приспособили под штатский облик. В этом одеянии, имевшем довольно странный вид, я приехал в Женеву и в полдень, на следующий день после своего водворения в отеле, появился к завтраку, к табльдоту. Красиков, великий насмешник, вытаращив глаза на мой мундир (он меня в нем не видел, приведя к Ленину почти немедленно от него ушел), решил меня «разыграть»: отведя в сторону хозяйку отеля, и так, чтобы я слышал, указывая на меня стал шептать:

– Смотрите, это казак, это знаете ли, страшные и дикие люди, они и свечки едят.

Хозяйка бросила на меня испуганный взгляд.

– Зачем же, monsieur, есть свечи? Порции за завтраком достаточно большие. Пусть monsieur берет столько, сколько хочет.

Пришлось к ней подойти и поклясться, что я не казак и свечей не ем. На странноватый мундир обратил внимание Ленин и настоял, чтобы на партийные деньги мне было куплено другое одеяние. Костюм я покупал вместе с П.А. Красиковым, деньги за него – выбиралась дешевка – были уплачены ничтожные, а соответственно деньгам было и качество материи. Оно было низко до крайности, особенно штаны стали быстро разлезаться, когда я занялся перевозками. Сколько ни чинила их моя жена, сколько ни ставила заплат, штанная конструкция еле держалась. Чтобы скрывать зияющие прорехи, я, выходя на улицу, невзирая на погоду, надевал черное пальто, полученное из эмигрантского фонда. Не снимал его и приходя к Ленину, и по этому поводу от Крупской, которая в эту пору уже стала на меня сильно коситься и злиться, выслушал следующее язвительное замечание:

– Удивительно глупо, что вы не снимаете пальто. Чего вы стесняетесь? Неужели вы думаете, что весь свет или кто-то на вас смотрит? Чем вы можете к себе привлекать? Не понимаю.

Свет на мои разорванные штаны, конечно, не смотрел. Будь это сейчас, я без малейшего стеснения в этих самых брюках мог бы прогуливаться на самых шикарных улицах Парижа, тем более что в этом отношении Париж – город совершенно особый. Всякие экстравагантности там все видят, но никто и вида не покажет, что их заметил. Но что поделаешь, в Женеве я действительно «стеснялся» и предпочитал мучиться под солнцем в веригах тяжелого пальто, но дыр штанов «всему свету» не показывать. В этих веригах я и тащил мою повозку. Перетащив ее через мост, я двинулся по дороге, недалеко от которой жил Ленин. Вскоре я почувствовал, что дальше везти не могу. Руки и спина от усилий онемели. Я был так мокр, точно только что вылез из озера. Кое-как подкатив к тротуару в тень под дерево против какого-то простенького кафе, я опустил повозку наземь. Как и нужно было ожидать, ее оглобли встали на дыбы. Ну и черт с ними! Все равно нужно отдохнуть. В эту минуту в нескольких шагах от меня я увидел Ленина. На нем был люстриновый легкий пиджак, и он держал шляпу в руке. На его лице промелькнуло удивление, когда он увидел меня около воза-повозки:

– А где жена?

Я ответил с раздражением:

– При чем тут жена?

– Как при чем? Вы ведь куда-то переезжаете?

Мне стало смешно:

– Неужели вы думаете, что все это добро мне принадлежит?

Я уже сказал, что Ленин крайне редко интересовался тем, что находилось вне партийного, политическо-идеологического сектора жизни его товарищей. Он, например, знал, что я покинул отель на Plaine de Plainpalais, но он ни разу не спросил меня, на какие средства я стал после этого жить. Совершенно естественно, что мне в голову не приходила мысль сообщать ему, что я занимаюсь «извозом». К партии и большевизму это никакого отношения не имело. На этот раз, изменяя себе, Ленин заинтересовался моим случаем.

– Пойдемте в кафе, вам нужно подкрепиться, – сказал он.

В кафе, отвечая на вопросы Ленина, пришлось рассказать детали моего «ремесла» и почему такой тяжелой оказалась перевозка вещей Петрова.

– Как далеко до места назначения?

Я развернул листок Петрова, расстояния на нем не были помечены. Ленин обратился тогда к хозяину кафе. Тот ответил, что до места назначения (повторяю, забыл его название) по крайней мере восемь километров, что оказалось ошибочным: расстояние было гораздо меньше.

– Ну, – сказал Ленин, – не знаю, как вы с вашей задачей справитесь. Вы сделали с повозкой, вероятно, два километра и совсем выдохлись. Что же останется от вас после шести последующих? Видно, придется мне писать некролог и указать, что товарищ Самсонов стал жертвой эксплуатации меньшевика Петрова. Какую сумму он вам обещал уплатить?

– Десять франков.

– Возмутительно! Фиакр за такое расстояние взял бы с него не меньше двадцати франков.

Я не знал, сколько бы взял фиакр, но указал Ленину, что его расчет неверен: если бы я брал за перевозку по тарифу извозчиков, все обращались бы к ним, а не ко мне. Ленин с этим согласился, но самым строгим и серьезным тоном прибавил:

– Все равно меньше пятнадцати франков брать не должны. У Петрова есть деньги, пусть платит. Решено и подписано: меньше пятнадцати франков не брать. Завтра обязательно приходите ко мне и расскажите, чем все это кончилось.

Ленин в это время с великим терзанием оканчивал свою книгу «Шаг вперед, два шага назад», посвященную анализу партийных разногласий, о чем будет речь в следующей главе. Тема эта до того его съедала, что он стал избегать о ней говорить. «Ради Бога, только не об Аксельроде и Мартове, меня тошнит от них». В кафе, избегая жгущей его темы, мы от разговора о повозке перешли к последним известиям с театра Русско-японской войны. Выпив два стакана черного кофе и подкрепившись сандвичем (платил Ленин, у меня, как всегда в Женеве, не было денег), я почувствовал себя годным тащить дальше повозку.

Ленин вышел со мною: «Хочу немножечко вам подмогнуть». Повозка стояла, задрав кверху свои оглобли. Нужно было ухватиться за самый их кончик и, действуя оглоблями как рычагом, нагнуть таким образом воз. От передка повозки, упирающегося в землю, до верха вздыбленных оглоблей было, полагаю, более 200 сантиметров. Достать этот верх поднятой рукой нельзя. Ухватиться за него можно было лишь подпрыгнув. Ленин прицелился на одну оглоблю, я – на другую. Прыгнули – и неудачно: повозка качнулась, но не опустилась. Толстый хозяин кафе стоял у дверей и смеялся. Еще один прыжок – и повозка выпрямилась. Ленин с каким-то торжеством произнес: «Ну, вот видите, готово!» Я начал, как говорится, рассыпаться в благодарностях, но Ленин, оборвав меня – «пустяки», скомандовал: «Двигайтесь, тащите, я вам еще подмогну». Вот это было уже совершенно излишне. Это меня стесняло морально, да – что быстро обнаружилось – и физически. Одному человеку, держа обе оглобли, толкать повозку гораздо более сподручно, чем двум. Чтобы не толкать друг друга, им нельзя быть между оглоблями, они должны идти сбоку оглоблей, очень неудобно их держать и не быть в состоянии наклоном тела помогать толканию повозки. Ленин, бросив на меня неумолимый взгляд, все-таки решил мне помогать.

Сколько времени и какое расстояние мы прокатили – не знаю. Оно показалось нестерпимо, томительно долгим. У меня было неприятнейшее чувство, что сверх всякого допустимого предела эксплуатирую желание Ленина мне помочь. В конце концов я не выдержал:

– Держите повозку, Владимир Ильич, даю честное слово, везти вдвоем больше не буду. Прошу вас, бросьте и идите домой. Или, если хотите отбить у меня десять франков, – везите один.

– Но вы до места назначения ее не довезете.

– Довезу.

– Но что вы будете делать, если в пути придется даже не раз останавливаться? Вы один выпрямить ее не будете в состоянии.

– Ничего, найду на подмогу еще двух-трех Лениных.

Ленин рассмеялся, отдал оглоблю в мое полное распоряжение и, пожав мне руку, уходя, еще раз напомнил:

– Помните, не менее пятнадцати франков!

Тронутый таким дружеским отношением ко мне Ленина, смог ли я тогда думать, что через два месяца этот же человек будет с остервенением выискивать выражения, чтобы меня выругать и оскорбить? И другое, еще более важное: смог ли я тогда предполагать, что человек, тащивший со мною повозку, нагруженную рухлядью Петрова, будет основателем на месте империи царей особого типа государства, перевернувшего все соотношение мировых сил?

Конец происшествия после ухода Ленина, в сущности, уже неинтересен. Доскажу его только «для литературного порядка». К месту назначения я пришел, вернее дополз, когда начало смеркаться. По дороге два раза останавливался для отдыха. Первый раз мне удалось, чтобы оглобли не взметнулись, подсунуть их под ветки дерева, второй раз помог какой-то рабочий. Когда я появился, Петров и его супруга, занимаясь вечерним чаепитием, сидели на террасе дачи. Увидев меня, он сбежал с нею с недовольным возгласом: «Наконец-то!» Этот возглас меня до такой степени озлобил, что я стал ругаться:

– Вы во всем меня обманули! Скрыли и расстояние, и тяжесть багажа. Если бы не помощь Ленина, которого случайно встретил в пути, я не смог бы сюда дотащиться.

Для усиления впечатления я с большим преувеличением стал расписывать, что Ленин почти два часа тащил со мною повозку. Петров изменился в лице:

– Ленин вам помогал? Он знает, кому вы везли багаж?

– Конечно, знает. Почему мне нужно было это скрывать? Ленин назвал вас эксплуататором и возмущался, что вы обманули меня и дали везти груз, посильный лишь лошади.

Петров, явно терроризированный этими словами, превратился в медовый пряник. Не позволив мне разгружать багаж, призвав какого-то молодца на помощь, он сам стал вносить вещи в дом. Он пошептал что-то своей супруге, и та – она видела меня в первый раз, – принимая меня как долгожданного, почетного гостя, пригласила к столу на террасу, предлагая всякую еду, чай, конфеты. Усиленно занимая меня разговором о жаркой погоде, она мельком дипломатично ввернула, что ее муж и она симпатизируют и меньшевикам и большевикам. Участие Ленина в перевозке их вещей, видно, потрясло и ее.

Было темно, когда я двинулся обратно в Женеву. Без всякого запроса с моей стороны, принося всякие благодарности и извинения, Петров сунул мне в руку 15 франков. Как раз сумму, назначенную Лениным. В столь позднее время нечего было и думать о посещении Fernay. Оказией побывать в замке Вольтера не пришлось воспользоваться!

Это было в марте. Я случайно встретил Ленина на rue de Carouge и пошел его проводить до дому. Сделав несколько шагов, мы увидели идущую к нам навстречу В.И. Засулич. Не желая с нею столкнуться нос с носом, Ленин взял меня за руку и быстро свернул в сторону. Он знал, что со времен съезда партии Засулич его ненавидит, и отвечал на это холодным презрением. Все, что она говорила, Ленин считал не заслуживающим никакого внимания. Засулич, по его мнению, уже давно потеряла способность понимать и разбираться в окружающем. Хотя она была ярая меньшевичка, а я – в моем представлении – твердокаменный большевик, все же мне казалось, что Ленин слишком пристрастно, несправедливо судит о Засулич. Неожиданная встреча толкнула меня начать о ней разговор.

– Вы, Владимир Ильич, очень мало цените Засулич, а все-таки эта старушка – молодчина, например, ясно и основательно она проанализировала смысл событий на Юге России и мягко, но твердо одернула моего товарища Пономарева и меня за некоторые увлечения и иллюзии.

– О какой статье Засулич вы говорите?

– «О чем нам говорят июльские дни в Киеве»[329].

Статья под таким названием была сначала напечатана в номере «Искры» от 25 ноября 1903 г., а потом приложена в качестве предисловия к брошюре Правдина «Революционные дни в Киеве», редактированной Лениным и Крупской. Это обстоятельство, вероятно, и привлекло внимание Ленина к тому, что я говорю о Засулич.

– В чем же вы видите «молодечество» Засулич? Что вас так в ней восхитило? Насколько помню, никаких особых достоинств и ценных мыслей в статье не было.

Отвечая на это Ленину, я счел нужным рассказать, какого рода письмо, посланное из Киева к Засулич, побудило ее написать вышеупомянутую статью.

В начале девятисотых годов Киев не был значительным индустриальным городом. Рабочее движение в нем было очень слабым. Местный комитет партии не мог похвалиться большим влиянием на рабочую массу. По всем видимым признакам, она спала. И вдруг 21 июля 1903 г. прокламации комитета сыграли здесь некоторую роль, начинается забастовка в железнодорожных мастерских, по численности рабочих – важнейшем предприятии Киева. В тот же день или на следующий, хорошо не помню, бастуют машиностроительный завод и несколько мелких заведений. Число бастующих превышает 4500 человек. Явление в Киеве невиданное, неслыханное. 23 июля – день, для меня памятный – я впервые говорил перед двумя с лишком тысячами железнодорожных рабочих – начинаются стычки между рабочими, войсками и казаками. Рабочие препятствуют выходу паровозов из депо, отправке поездов. Солдатам приказано стрелять в толпу, а казакам – разгонять ее нагайками. В этот день есть убитые – восемь человек. Слух о стрельбе бежит по городу, говорят уже о десятках убитых. Среди рабочих растет возбуждение, негодование. В нижней части Киева, на Подоле, рабочие бьют стекла на мельнице миллионера Бродского. Войско опять стреляет, снова два убитых, пораженных шальными пулями. Лозунг «Долой убийц!» летит уже по всему рабочему Киеву. Забастовка превращается во всеобщую. Бастуют трамваи[330], типографии, пароходные мастерские, казенный склад, завод Гретера, дрожжевой завод, булочные, колбасные, кирпичные заводы, строительные рабочие. Вся жизнь как будто останавливается. Полиция, видя размеры движения, понимает, что она не может его остановить, и отходит в сторону. Уличные митинги с пламенными речами происходят беспрепятственно на ее глазах. Охрана города передается войску и казакам.

Комитет партии чувствует, что бастующие ждут указания, что им делать. Им нужно бросить какой-то лозунг. В комитете дебатируют, отвергают предложение о панихиде по убитым, долго спорят, ищут «лозунга» и с промедлением решают пригласить всех «честных людей» собраться на Софийской площади в час дня в воскресенье 27 июля – провозгласить «вечную память» убитым и заклеймить убийц – слуг царского правительства. Демонстрация по замыслу комитета должна иметь мирный характер и длиться не более получаса.

На эту демонстрацию, кроме нескольких десятков лиц, главным образом членов организации, никто не пришел. Обширная Софийская площадь была пустыннее, чем обычно, и в час дня, именно когда должна была начаться демонстрация, по всем линиям города побежали трамвайные вагоны, невидимые в предыдущие дни. Без всякого лозунга, без всякого приглашения рабочие приступили к работе. Забастовка окончилась столь же внезапно, таинственно, непонятно, как из солидарности с железнодорожными рабочими она вспыхнула и превратилась во всеобщую.

На члена комитета Н.Ф. Пономарева и на меня, которого Правдин в своей брошюре называет «сторонником решительных мер», события июльских дней произвели огромное впечатление. От того ли, что впервые пришлось говорить перед двумя тысячами железнодорожных рабочих, потом на многолюдной сходке за Днепром типографских рабочих, на Галицком базаре, в разных других местах, т. е. находиться все время среди крайне возбужденной толпы, ею возбуждаться, ее возбуждать, – я потерял всякое равновесие, потерял голову. Бешеное желание мести охватывало меня при мысли об убитых. После окончания забастовки мы с Пономаревым решили, как мы говорили, «все додумать до конца», понять, что же произошло. Пономареву, как и мне, ему в меньшей степени, казалось, что мы были свидетелями каких-то экстраординарных событий, нигде и никогда в таком виде не происходивших в мире.

Забастовка нам показала, что рабочий класс – Сфинкс. Его мы не знаем. Какие до сих пор были у нас пути и средства, чтобы добраться до мыслей и чувств этого Сфинкса? Наш организованный «контакт» с рабочим классом, несмотря на всю энергию его упрочить, был слаб. И показания, даваемые этим контактом[331], приводили к заключению, что рабочая масса находится в глубокой спячке, среди нее нет никаких признаков стойкого революционного чувства. Всеобщая стачка грянула как гром среди белого дня. Она свидетельствовала, что у нас нет, в сущности, никакого знания о действительном состоянии и психологии рабочих. Во время стачки проявилась, с одной стороны, неожиданная, необычайной силы солидарность всех рабочих профессий, а с другой стороны, совершенно не предполагаемое революционное чувство и готовность рабочих не останавливаться перед самыми крайними средствами борьбы и отпора властям. Судя по поведению киевского Сфинкса, о психологии которого мы «ни черта не знали» (лишь гадали на основании книжных формул), легко можно допустить, тому доказательство – стачка в Ростове, что Сфинкс может себя проявить и в других городах и местах. Следовательно, революция, о которой принято говорить как о чем-то отдаленном, может прийти неожиданно, гораздо скорее, чем мы думали (через два года она и пришла!). А сойдясь на этом, мы стали обсуждать, во-первых, что во время июльских дней мы должны были бы делать и не делали и, во-вторых, что должна делать партия, когда уже во многих городах вспыхнет такая же неожиданная и останавливающая всю жизнь забастовка, как в Киеве? Мы порешили, что в предчувствии подобных событий партия должна иметь тщательно разработанный план действий и требований. Доклад на эту тему я набросал и передал Пономареву, он должен был внести в него свои поправки и дополнения. За подписью нас обоих мы хотели послать его в «Искру», но вскоре после этого я был арестован, и за составление доклада в окончательном виде взялся один Пономарев.

Н.Ф. Пономарев – большая умница и талантливый человек (как многие русские люди, он погиб от пьянства и от в пьяном виде полученной и запущенной болезни), – анализируя мой доклад, конечно, заметил его «хилиастический»[332], импрессионистский характер и разные революционные «излишества». Недели через две после июльских событий революционный хмель, круживший нам голову, с него слетел, и он смотрел на вещи гораздо более трезво. Мой доклад он переделал, придал ему «трезвый» вид и послал его В.И. Засулич. Он, однако, оставил нетронутой мысль, что ничего, подобного киевским событиям, в Европе никогда не происходило и что в ожидании будущих подобных событий нужно иметь общероссийский «план действий». «Не настала ли пора подумать, как именно должно произойти падение царизма и что станет непосредственно на его месте? Не пора ли начать определять способы и пути революции? Решительная минута не так уж далека, и встретить ее неподготовленными, без определенного плана, было бы величайшей ошибкой. Если бы удалось в каком-нибудь центре временно овладеть властью, победа, вследствие отсутствия определенного общерусского плана, обратилась бы в поражение. А о победе можно не только мечтать, но и думать».

Статью Засулич, отвечающую на письмо Пономарева, я прочитал, только попав в Женеву. Все ее суждения мне показались очень правильными. Гипнотизирующее влияние киевских событий от меня тоже отлетело, и критика Засулич, направлявшаяся против «плана», дирижирующего ход революции, и утверждения, что стачек, подобных киевским, нигде в Европе не происходило, мне представлялись вполне основательными.

Рассказывая обо всем этом Ленину, в ответ на его вопрос, что меня «восхитило» в статье Засулич, я сказал:

– Хорошо, что в руки Засулич попало письмо Пономарева, а не мой доклад. Вот влепила бы она мне за разные глупости, а глупости были неизбежны потому, что голова кружилась.

Ленину, которому, насколько можно было заметить, мало доставляло удовольствия слышать похвалы Засулич, спросил:

– А за какие такие глупости вы могли ожидать от нее порицание?

– О, их было много. Например, предложение строить баррикады.

– С каких это пор на языке революционера баррикады называются глупостями? Не с того ли момента, когда всякий революционный акт, не входящий в горизонт «Новой Искры»[333], начали считать опасным «бланкизмом», «якобинизмом»?

– Вы не правы, Владимир Ильич, баррикады в июле в Киеве были бы даже больше чем глупостью. Было бы убитых не десять человек, а 200 или 300, что от этого выиграл бы рабочий класс?

– Не будем пока это обсуждать, лучше скажите – какие это другие глупости, которые вы предлагали делать?

– Если не глупостью, то некоторой пинкертоновщиной было предложение, надев маски, овладеть ночью какой-нибудь типографией и там заставить наборщиков набрать и отпечатать большие революционные афиши. Малопродуманной авантюрой было и предложение ворваться в квартиру губернатора Штакельберга, считавшегося главным виновником стрельбы в железнодорожных рабочих, увезти его куда-нибудь за город и там не убить и не повесить, а беспощадно высечь розгами.

Ленин меня прервал и сказал, что ему совсем не нравится «усмешечка», с которой я якобы рассказываю о киевских событиях. «Засулич вас слегка покритиковала, и вы уже не знаете, как ей угодить, попасть в ее линию, не замечая, что линия-то кривая». Для исчерпывающей характеристики Ленина, его политической линии, то, что потом он говорил мне, теперь кажется крайне важным. К сожалению, я не в состоянии это передать с достаточной полнотой и точностью, какую бы требовал данный случай. Из памяти, например, вылетела его мотивировка, что «линия» Засулич в оценке июльских дней в Киеве была «кривой». Его дальнейшие рассуждения, окончившиеся заявлением, что он – Ленин – доживет до социалистической революции в России, – показались мне до такой степени неожиданными, столь двусмысленными, столь противоречивыми господствовавшей марксистской доктрине, отвергавшей мысль о близости социалистической революции, что я колебался, как относиться к словам Ленина, не шутка ли это? Вероятно, такое состояние неуверенности и привело к тому, что слышанные слова не запечатлелись с четкостью, как при других разговорах с Лениным, и я не могу передать ни оттенком мысли Ленина, ни ее развития, а лишь грубые куски, вырванные из этого разговора. Возражая Ленину по поводу «усмешечки», я сказал:

– Вопрос не в «усмешечке», а в освобождении от иллюзий, в требовании трезвой оценки того, что произошло. Захваченные совершенно непредвиденными событиями, считая обнаружившуюся в них огромную солидарность всех, даже самых отсталых, рабочих явлением экстраординарным, мы подверглись такому идейному шатанию, что готовы были думать, что узрим социалистическое небо.

– О социалистическом небе (выражение мне не нравится), надеюсь, вы говорите без усмешечки и не считаете глупостью? Вас тогда нужно бы из партии гнать!

– Не искажайте мои слова! Не социализм глупость, а глупость – в июле 1903 г. видеть социализм, появляющимся из-за спины десяти или двенадцати тысяч забастовавших киевских рабочих, в конце концов, горстки рабочих.

– Горстки? А сколько вам нужно миллионов, чтобы сказать – вот идет социализм? Нужно ли для этого 8 888 888 и ни одним рабочим меньше?

И Ленин начал объяснять, что с точки зрения теории для установления социализма нужны объективные экономические условия и условия субъективные – организованность рабочего класса, его революционность, готовность рабочих бороться – иначе говоря, «социалистическое движение». Но, особенно подчеркнул он, вот что не нужно забывать. Английский капитализм вполне создал объективные материальные предпосылки для социалистического строя, а между тем социалистического революционного движения в Англии совсем нет. Тред-юнионизм не есть социализм. В этом отношении наши киевские и ростовские рабочие, проявившие всех поразившую солидарность и желание прибегнуть даже к самым крайним средствам борьбы, куда более социалистичны, чем английские. То же самое можно сказать и об Америке. Социалистическая революционность в ней нуль, а объективные предпосылки для социализма более обширны, чем в Англии.

Упускать субъективный фактор, характер, революционность рабочего движения страны и оперировать только объективным, экономическим фактором значило бы «опошлять» марксизм. Нужно «диалектически» относиться и к самому вопросу об объективных условиях социализма. Нет никакого абсолютного и формального измерения экономической подготовленности страны к социализму. Нельзя сказать – данная страна готова к социализму, раз в ней, например, «60 %» принадлежат к рабочему классу. «Истина всегда конкретна, все зависит от обстоятельств времени и места». В стране среди десятков тысяч разных предприятий может быть только 50 очень больших фабрик и заводов. С формальной точки зрения никаких социалистических перспектив у этой страны в данный момент нет. Число больших предприятий смехотворно мало, и число их рабочих в общей рабочей массе страны ничтожно, но если эти 50 предприятий сосредоточивают у себя важнейшее производство страны – уголь, чугун, сталь, нефть и т. д. – и все их рабочие превосходно организованы в революционную социалистическую партию, являются передовым, самым сознательным авангардом рабочего класса, отличаются высокой степенью боевой энергии – вопрос о социалистических перспективах в этой стране и о значении «горсти» рабочих принимает совсем не тот вид, который придают вопросу люди, «опошляющие марксизм». Таким пошляком был П. Струве, сказал Ленин. В бытность его легальным марксистом в частной беседе, ссылаясь на все законы об условиях победы социализма, Струве доказывал, что в России раньше чем через 100 лет нельзя и думать о введении социализма.

В рассуждениях Ленина было для меня что-то настолько странное, двусмысленное, противоречащее общепринятым партийным понятиям, что я воскликнул:

– Сознаюсь, не понимаю, куда клонят ваши слова! Неужели вы в самом деле думаете, что в России в близком времени может быть социалистическая революция? Но ведь по всем правилам марксизма и не Струве, а Энгельса и Плеханова можно доказать, что в России нет и долгое, долгое время не будет никаких возможностей такой революции. Социалистическую революцию ни вы, ни я во всяком случае не увидим.

– А вот я, позвольте вам заявить, глубочайше убежден, что доживу до социалистической революции в России.

Мы подошли в это время к дому, где жил Ленин, и он ушел к себе. Разговор был окончен и на эту тему больше не возобновлялся. Заключительные слова Ленина, быть может, были только шуткой? Нет, они были вполне серьезны. Заявление подобное тому, что я от него услышал, Ленин два года до этого делал и другим лицам. В журнале «Пролетарская революция» (1924 г., № 3) Н.А. Алексеев рассказывает, что в 1902 г. в Лондоне, беседуя с Лениным, он насмешливо отозвался об одной английской газете («Джастис»), делавшей предположение о возможности в близком времени в России социалистической революции. Алексеев, как вся партия, считал такую мысль, конечно, абсурдной и ее высмеивал. Замечаниями Алексеева Ленин был очень недоволен. «А я надеюсь дожить до социалистической революции», – заявил он решительно, прибавив несколько нелестных эпитетов по адресу скептиков[334].

Глубочайшая вера Ленина «дожить до социалистической революции» меня сейчас никак, нисколько не удивляет. Это – аксессуар его двойственной души. С тех пор как его «перепахал» Чернышевский (1887–1888 гг.), он в своем подсознании, в глубинах души, носил социалистический хилиазм[335], присутствие скрытых или более явных элементов которого можно проследить, анализируя его произведения, начиная с самых ранних, написанных в 1893–1894 гг. В Сибири, в ссылке, этот хилиазм как будто исчез, в этот период Ленин в своих политических и экономических взглядах обнаружил поразительную умеренность и трезвость, но в следующем периоде, начиная с «Что делать?», хилиазм опять выплыл наружу. Ровно через год после того, что я слышал от Ленина, он в газете «Вперед» (номер от 30 марта 1905 г.) писал, что социал-демократия «осрамила бы себя», пытаясь «поставить своей целью социалистический переворот»[336]. Но одновременно, проповедуя необходимость «диктатуры пролетариата и крестьянства», он замаскированным путем, фактически бессознательно, толкался к тому самому социалистическому перевороту, который как будто бы отвергал[337]. Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера (при воинственном атеизме) уверенность, что он доживет до нее, – вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность. И, вероятно, здесь нужно искать одно из объяснений его загадочного, непонятного, гипнотического влияния, о котором писал Потресов.

Если при более глубоком знании Ленина мне ни в коем случае не следовало бы так удивляться услышанному от него убеждению, что он доживет до социалистической революции, было другое его признание, не вызвавшее во мне ни удивления, ни чувства неожиданности, встреченное как нечто естественное и понятное. А между тем оно должно вызвать недоумение, слишком уж оно не свойственно Ленину. К этому другому признанию я сейчас и перейду, но могу это сделать не прямо, а проходя только через мостик некоторых моих сентиментов и переживаний, без привлечения которых обстановка признания Ленина станет непонятной.

В России до 1905 г. сочинения Герцена были запрещены. С цензурными выемками первое издание некоторых его произведений появилось лишь в 1907 г. Из всего литературного наследия Герцена я знал лишь его самые ранние статьи, случайно попавшиеся мне в руки в Уфе в старых журналах. Позднее удалось прочитать «С того берега», но не в подлиннике, а в немецком переводе. Может быть, потому, что некоторые страницы «Vom andern Ufer» показались нелегкими для чтения, потребовав словаря, это произведение не оставило в мозгу никакой зарубки. В Женеве впервые пришлось прочитать главное произведение Герцена – «Былое и думы». То было настоящее открытие, полное огромного интеллектуального и эстетического наслаждения. Я и жена моя были буквально покорены талантливостью «Былого и дум», и так как мы оба провели детство в деревне, точнее сказать, в помещичьих усадьбах, нам, как мне кажется, были более, чем другим, близки, душевно созвучны страницы, где Герцен вспоминает свою жизнь в Покровском и Васильевском, подмосковных имениях его отца[338]. В «Былом и думах», в главе о Покровском, есть места, настраивавшие меня в Женеве на острые ностальгические чувства. Например:

В.И. Ульянов (Ленин) в начале XX в.

«Перед домом (в Покровском), – писал Герцен, – за небольшим полем, начинался темный строевой лес, через него шел просек в Звенигород; по другую сторону тянулась селом и пропадала во ржи пыльная тонкая тесемка проселочной дороги, выходившей через майковскую фабрику – на Можайку… Мы жили в деревне до поздней осени. Изредка приезжали гости из Москвы… все друзья явились к 26 августа; потом опять тишина, тишина и лес, и поля – и никого, кроме нас… Дубравный покой и дубравный шум, беспрерывное жужжание мух, пчел, шмелей… и запах, этот травяно-лесной запах, насыщенный растительными испарениями, листом, а не цветами… которого я так жадно искал и в Италии, и в Англии, и весной, и жарким летом и почти никогда не находил»[339].

Мы с женой жили на отдаленной серой окраине Женевы за рекой Арвой. Вероятно, теперь это место застроено, тогда оно было пустынно. Из углового окна нашего жилища было видно кладбище, гора Saleve и через деревья – тропинка, ведущая к французской границе. Из двух других окон в глаза назойливо лез большой пустырь с кучками мусора среди репейника, крапивы и чахлой высохшей травы. Наше жилье с почти отсутствием в нем мебели было невесело, противный пустырь делал его еще унылее. Пустырь и кладбище особенно били по нервам, когда читал о дубравном шуме Покровского, жужжании его пчел, шмелей, травяно-лесном запахе. Отталкиваясь от унылого жилища, всяких неприятностей, мысль подхлестнутая страничкой Герцена, перелетала к другим видениям.

Я переносился в Тамбовскую губернию, в деревню Подъем, где проводил детство и юношеские, достуденческие годы. В памяти вставал обвитый плюшем и диким виноградом старый дом. Вспоминался вечер в деревне. Из деревенской церкви на косогоре несутся тихие звуки дребезжащего колокола. Старые ветлы на плотине у пруда склонили усталые от дневной жары ветви. Где-то в саду, перелетая с ветки на ветку, поет иволга. Клумбы перед домом переполнены цветами: пестрый и нежный ковер из гвоздики, резеды, незабудок, лилий, душистого горошка, петуний, маргариток, левкоев, настурций, астр, циний, герани. Вечером цветы политы и как пахнут! На раскаленный в течение дня солнцем золотой песок вокруг клумб попала вода из леек, и от него тоже несется особый тонкий запах, он особенно силен на песчаных берегах рек. Легкий ветерок приносит с пруда запах свежести воды. Смешиваясь с ароматом цветов, запахом песка, он образует какую-то спаянную воздухом троицу. Это не травяно-лесной запах, которого за границей тщетно и жадно искал Герцен, это другой запах, запах Подъема, родной деревни. В эмиграции (первой – во время царя, во второй – в царствование Сталина) я тоже его всегда искал и редко находил. Видения прошлого, воспоминания обостряли у меня появившуюся тоску по родине. Я начинал ненавидеть Женеву, мечтать возможно скорее возвратиться в Россию. Конечно, не в Подъем, имение уже давно было продано отцом, а куда угодно – в Москву, Нижний Новгород, на Волгу, только бы не оставаться в Швейцарии. Но я не мог уехать. Нужно было иметь два фальшивых паспорта. Один, с которым моя жена могла бы переехать границу, а другой для меня, и не только для переезда через границу, а достаточно солидный, с которым я мог бы жить, будучи на нелегальном положении. Паспортов не было. За ними эмигранты становились в очередь. Не было и другого, для отъезда еще более важного, – денег. Были и другие препятствия…

Русская пословица гласит: «У кого что болит, тот о том и говорит». И об этом для меня больном я стал говорить Ленину. Он находился в это время в состоянии подавленности, изнеможения, полной прострации. Подходя к концу своей книги «Шаг вперед, два шага назад», он стоял перед решением, определявшим всю его последующую политическую жизнь. Он колебался пред выбором пути, мучился и боялся, что обнаружатся его колебания, явно избегал разговоров о партийных делах. «О чем угодно, только, ради Бога, не об Аксельроде и Мартове». В целях отдыха от дум, проветривания головы, чтобы не думать о том, что его мучило, Ленин в это время охотно слушал рассказы на темы, не имеющие никакого касательства к партийной склоке. Именно этим я объяснил сочувственное внимание к моему повествованию о впечатлении, произведенном «Былым и думами», о вызванных им воспоминаниях, о вечере в Подъеме, запахе цветов в клумбах, о накатившей на меня тоске по родине, т. е. о таких вещах, о которых в другое время Ленин в боевом настроении вряд ли бы стал слушать. Но тогда он меня слушал и задумчиво, коротко спросил: «А много было цветов, какие?»

Отгоняя от себя боязнь, что меня могут высмеять за слишком уже сентиментальные переживания, я пустился в детальные описания и формы клумб, и цветов, и аллей. В это время в кафе вошел Ольминский[340]. Ленин ему назначил свидание по какому-то делу, сужу по тому, что Ольминский принес пачку исписанных листков, и, поздоровавшись с нами, стал их перенумеровывать. Ольминский меня не любил. Ему передали – а сплетничать в Женеве очень любили – мою непочтительную оценку произнесенной им на одном собрании речи. Ольминский по этому поводу потребовал от меня объяснений, на что я ему резко ответил, что никаких объяснений давать не желаю и пусть он не думает, что критика его есть lese majeste[341]. После этого мы встречались, холодно здоровались, но никогда не разговаривали; я чувствовал, что он точит зуб против меня. Ольминский слышал лишь часть того, что я говорил, но, очевидно, нашел, что момент меня щипнуть наступил, и, перестав возиться со своими листками, обращаясь к Ленину, сказал:

– Владимир Ильич, вас, наверное, тошнит от того, что говорит Самсонов? Вот как вдруг обнаруживается помещичье дите. Сразу тайное делается явным, он так и икает дворянской усадьбой. О цветах и ароматах говорит совсем, совсем как 16‐летняя институтка. Посмотрите, с каким увлечением рассказывает о красоте липовых и березовых аллей. Однако революционер не имеет права забывать, что в этих самых красивых липовых аллеях бары березовыми розгами драли крестьян и дворовых. Из рассказа Самсонова вижу, что ему очень захотелось снова увидеть места его счастливого детства. Для революционера таким чувствам поддаваться опасно. Затоскуешь, а там и усадебку захочется приобрести. А дальше захочется, чтобы мужички работали, а барин, лежа в гамаке с французским романом в руках, приятно дремал в липовой аллее.

«Стрела», пущенная Ольминским, мне показалась верхом грубой глупости. Никогда, если меня о том спрашивали, ни от кого не скрывал, что родился в «дворянском гнезде». В сем «преступном акте» я неповинен. И, если никогда не приходила в голову мысль, что за свое рождение в «дворянском гнезде» мне следует пред кем-то «каяться», «извиняться», «просить прощения», то еще более мне была чужда мысль сим рождением «гордиться». В моей ностальгии и в воспоминаниях не было ни одного малюсенького атома сожаления об утерянных материальных благах прошлой жизни. Ольминскому я мог бы указать, что мой отец, с которым за несколько лет до приезда в Женеву я порвал всякие отношения, за мои революционные воззрения лишил меня наследства. Я собирался уже возражать Ольминскому, но Ленин жестом остановил меня, заложил большие пальцы за отворот жилетки и начал говорить. Это была отповедь. Отпечаток болезненной вялости, подавленности, лежавший на нем несколько минут перед этим, с него слетел. Он говорил резко, с видимым раздражением.

– Ну и удивили же вы меня, Михаил Степанович! Послушав вас, придется признать предосудительными и, чего доброго, вырвать и сжечь многие художественные страницы русской литературы. Ваши суждения бьют по лучшим страницам Тургенева, Толстого, Аксакова. Ведь до сих пор наша литература в преобладающей части писалась дворянами-помещиками. Их материальное положение, окружающая их обстановка жизни, а в ней были и липовые аллеи, и клумбы с цветами, позволяла им создавать художественные вещи, которые восхищают не одних нас, русских. В старых липовых аллеях, по вашему мнению, никакой красоты не может быть, потому что их сажали руки крепостных и в них прутьями драли крестьян и дворовых. Это отголосок упростительства, которым страдало народничество. Мы, марксисты, от этого греха, слава Богу, освободились. Следуя за вами, нужно отвернуться и от красоты античных храмов. Они создавались в обстановке дикой, зверской эксплуатации рабов. Вся высокая античная культура, как заметил Энгельс, выросла на базе рабства. В чувствах и словах Самсонова не вижу абсолютно ничего, что позволило бы вам так распалиться. Человек прочитал Герцена, увлекся его страницами, они напомнили ему места, где он родился, и все это так разожгло его тоской по России, что он на крыльях бы улетел из паршивой Женевы. Что здесь предосудительного, непонятного, странного? Ничего. А вот ваша мысль идет уже действительно странным путем. Раз Самсонову нравятся липовые и березовые аллеи, клумбы с цветами помещичьих усадеб, значит, заключаете вы, он заражен специфической феодальной психологией и непременно дойдет до эксплуатации мужика. Извольте в таком случае обратить внимание и на меня. Я тоже живал в помещичьей усадьбе, принадлежащей моему деду. В некотором роде я тоже помещичье дитя. С тех пор много прошло лет, а я все еще не забыл приятных сторон жизни в этом имении, не забыл ни его лип, ни цветов. Казните меня. Я с удовольствием вспоминаю, как валялся на копнах скошенного сена, однако не я его косил; ел с грядок землянику и малину, но я их не сажал; пил парное молоко, не я доил коров. Из сказанного вами по адресу Самсонова вывожу, что такого рода воспоминания почитаются вами недостойными революционера. Не должен ли я поэтому понять, что тоже недостоин носить звание революционера? Подумайте хорошенько, не слишком ли вы строги, Михаил Степанович?

Ольминский ничего не ответил, только теребил свои бумаги. Он не посмел отвечать. После отповеди Ленина, по тону и выражениям гораздо более резкой, чем я передал, желание отвечать Ольминскому у меня исчезло. «Противник» и без того был положен на обе лопатки. Атака Ленина мне так понравилась, что очень хотелось бы дружески похлопать его по спине. В этот момент я чувствовал к нему особое расположение. К тому времени я достаточно знал, что Ленин скрытен, несмотря на это, не обратил никакого внимания, что, отвечая Ольминскому, Ленин приоткрыл «уголок», в который он никому не позволял залезать.

Его признание, что он сам «в некотором роде помещичье дитя», сопровождаясь дополнением, что он не забыл приятных сторон жизни в имении, не забыл его лип и цветов (речь шла, конечно, о Кокушкине!), открывало вход в уголок, может быть, больше того, что хотел Ленин. Только чрез несколько десятков лет, найдя ключи к пониманию Ленина и материал относительно его прошлой жизни, я смог понять, что скрывалось за его отповедью Ольминскому. Я тогда думал, что, «благоволя ко мне», он хотел защитить меня. Ничего подобного. Не меня он защищал, а себя, выражая, точнее, свои, тоже вдруг ожившие, воспоминания о детстве и юношеских годах, о лете, проведенном в Кокушкине, в 40 верстах от Казани.

Когда Ленин говорил, что он не забыл его лип («самое, самое мое любимое дерево!»), его память обращалась туда – в Кокушкино, где «у крутой дорожки, сбегавшей к пруду, росли старые липы, посаженные в кружок и образовавшие беседку». Сюда постоянно бегал Ленин, будучи маленьким светловолосым кудрявым Володей Ульяновым. О чем думал Ленин, слушая мой рассказ о клумбах в Подъеме и задумчиво спрашивая: «А много ли было цветов, какие?» Теперь я могу и на это ответить. Мать Ленина и его тетя, Анна Александровна, страстно любили цветы; в принадлежащем им имении всюду около старого дома и около флигеля летом было множество цветов: «Резеда, левкои, душистый горошек, душистый табак, настурции, флоксы, герани и мальвы в средине клумб». Вот о чем думал Ленин!

Заявление Ленина, что ему совсем не чужды сентименты, связанные с его жизнью в качестве «помещичьего дитяти», повторяю, не произвело на меня тогда никакого впечатления. Наоборот, теперь оно вызывает во мне удивление. Как мог сентиментальничать и быть откровенным такой несентиментальный человек, как Ленин, отличавшийся к тому же огромной скрытностью, которую он привил и Крупской? Она не столько из боязни полиции, а из боязни, что кто-нибудь может заглянуть в тайный «уголок» Ленина, подчиняясь его требованию, немедленно по прочтении уничтожала все поступившие лично к ней его письма. Сохранила только одно (в 1919 г.). Чем объяснить, что Ленин, внезапно отбрасывая скрытность, с таким раздражением и даже страстью накинулся на Ольминского? Вместо ответа не лучше ли сослаться на следующие факты.

Редакция газеты «Искра», подготовлявшей русскую революцию, газеты, с правом носившей эпиграфом слова Герцена: «Из искры возгорится пламя», состояла из шести лиц: двое – Аксельрод и Мартов (Цедербаум) – были евреи-разночинцы, остальные четверо – Плеханов, Потресов, Засулич, Ленин – дворяне, выросшие в помещичьих усадьбах. Г.В. Плеханов, проживший 27 лет за границей, никогда не мог забыть имения Гудаловка, недалеко от Липецка. Приехав в 1917 г. в Россию (умер в 1918 г.), он горевал, что обстоятельства ему не дают возможности вновь увидеть место, где протекали его детство и юность. Его супруга, Р.М. Плеханова, мне рассказывала, что за две недели до смерти он просил ее, когда его не будет, вместо него побывать в Гудаловке. Другой член редакции – А.Н. Потресов – в своих воспоминаниях в 1927 г. указывал, что он никогда не мог забыть имения своего дяди – Никольского, где обычно жил летом.

М.С. Ольминский

«…Побывка в Никольском вызывала во мне неизменно целый сложный комплекс необыкновенно радостных чувств». «Я до сих пор еще ощущаю то магическое действие, которое это слово – Никольское – производило на меня». «Преобладало, вероятно, убеждение в том, что нигде, как в Никольском, нет для меня такого запаса занимательных вещей, способных превратить мое лето в один сплошной нескончаемый праздник»[342].

Третий член редакции – Вера Ив. Засулич – с детства и в течение долгих лет жила в имении своих родственников – Бяколове.

«Я не думала… – пишет она в своих предсмертных воспоминаниях, – что весь век буду вспоминать его (Бяколово – Н.В.), что никогда не забуду ни одного кустика в палисаднике, ни одного старого шкапа в коридоре, что очертание старых дерев, видных с балкона, будет мне сниться через долгие-долгие годы…»[343]

В этой области чувства Ленина мало отличаются от других помещичьих детей. Как и они, он говорил:

«Прошло много лет, а я все еще не забыл приятных сторон жизни в именье деда».

Кокушкино – имение деда Ленина – после его смерти принадлежало матери Ленина и ее сестре, которая была замужем за Веретенниковым. Ульяновы из Симбирска, Веретенниковы из Казани приезжали в Кокушкино на все лето. Обе семьи следовали примеру всех дворянских фамилий, переселявшихся летом в свои поместья. Выезды из Симбирска в деревню были для детей Ульяновых, в том числе и Владимира (Ленина), неиссякаемым источником радостей, предметом нетерпеливого ожидания. Старшая сестра Ленина – Анна – об этом говорит в своих воспоминаниях:

«Задолго начинали мы мечтать о них (поездка в Кокушкино. – Н.В.), готовиться к ним. Лучше и красивее Кокушкино – деревеньки действительно очень живописной, – для нас ничего не было… Думаю, что любовь к Кокушкино, радость видеть вновь эти места передалась нам и от матери, проведшей там свои лучшие годы. Но, конечно, деревенское приволье и деревенские удовольствия, общество двоюродных братьев и сестер были и по себе очень привлекательны для нас. И особенно позднее, после стен нелюбимых нами обоими казенных гимназий, после майской маяты с экзаменами, лето в Кокушкине казалось чем-то несравненно красочным и счастливым»[344].

«С приездом Ульяновых в Кокушкино, – вторит двоюродный брат Ленина Веретенников, – наступал для нас настоящий праздник. Отменялись занятия иностранными языками, подготовка к переэкзаменовкам… Мы знали всегда заранее день, когда должны были приехать Ульяновы в Кокушкино, и старались угадать час их приезда. Целым обществом отправлялись пешком встречать их километра за два на перекресток, к постоялому дворику. Иной раз мы не угадывали время приезда и выходили два-три раза в день. Встретив, всей компанией, радостные и веселые, возвращались домой»[345].

Зимою мертвое, Кокушкино летом оживало. Детский гомон и смех раздавались повсюду. Больше всех шумел, разумеется, Володя Ульянов. Для него, как и для всех, открывалась полоса непрерывных удовольствий и развлечений: купание в реке, экскурсии на лодке, прогулки в лес за ягодами и грибами, игры в крокет, в горелки, игра на бильярде, устройство фейерверков, пускание бумажных змей, поездки с самоваром в так называемый «Передний лес» и т. д. Сытую, полную разнообразных деревенских удовольствий, помещичью жизнь Ленин узнавал не понаслышке, не по одним книгам Льва Толстого, Тургенева, Герцена, Аксакова, Гончарова. Он с этой жизнью был хорошо знаком.

У Ленина тут ничего отличного от других помещичьих детей – ни от Плеханова, Потресова, Засулич. Но дальше уже громадное различие. Плеханов, как Потресов и Засулич, хотели бы, чтобы вопрос о «Гудаловках, Никольских, Бяколовых» революция решала без варварства, не убивая владельцев «дворянских гнезд», не поджигая их дома, не выбрасывая их из «гнезд» голыми, без всякого имущества. Так не поступают, писал Плеханов, если «у победителя сердце льва, а не гиены». Ленин рассуждал по-иному: победитель должен быть беспощадным!

В конце января или в начале февраля Ленин начал писать «Шаг вперед, два шага назад». В течение трех месяцев, понадобившихся ему для написания книги, с ним произошла разительная перемена: крепко сложенный, полный энергии, жизненного задора, Ленин осунулся, похудел, пожелтел, глаза – живые, хитрые, насмешливые – стали тусклыми, моментами – мертвыми. В конце апреля одного взгляда на него было достаточно, чтобы заключить – Ленин или болен, или его что-то гложет и изводит.

«Я был свидетелем, – вспоминает Лепешинский, – такого упадочного состояния его духа, в каком никогда мне не приходилось его видеть ни до, ни после этого периода…» «Я, кажется, товарищи, – говорил Ленин, – не допишу своей книжки… Брошу все и уеду в горы…»[346]

Ни одну вещь, говорил мне Ленин, я не писал в таком состоянии. Меня тошнит от того, что приходится писать. Я насилую себя.

Большой любитель игры в шахматы, не упускавший ни одного случая вызвать кого-нибудь на бой, Ленин прекратил это занятие. «Не могу, мозг устал, шахматы меня утомляют». Он был готов слушать самые пустяковые речи. Только бы не думать о том, что нарушало его внутреннее равновесие. Но во время таких пустяковых разговоров нетрудно было заметить: он плохо слушает, мысли его где-то в другом месте. Что же такое происходило тогда с Лениным? Что его так изнуряло, делало больным? Почему работа над «Шаг вперед, два шага назад» привела его в такое состояние? Ни Лепешинский, ни другие лица, касавшиеся этого периода жизни Ленина, не дали на этот счет никакого объяснения. Конечно, нет его и в воспоминаниях Крупской. Всякий, читавший ее мемуары, знает, как тщательно она избегала всего, что позволило бы заглянуть в «уголок» Ленина, в его душевный мир. Он должен был оставаться домом, в котором окна плотно закрыты ставнями. Этот период мне представляется теперь одним из важнейших моментов в политической жизни Ленина. Он стоял на повороте. Пред ним вставал выбор, какой дорогой идти: той ли, на которую указывала его властная натура, характер, психология, убеждения, идеология, т. е. дорогой развернутого большевизма, приведшего к власти в 1917 г., или другой – во имя единства партии пойти на ряд самоограничений, сделать меньшевикам уступки, не свойственные его вере в себя, непоколебимому убеждению, что только он может организовать настоящую революционную партию, повести ее к большим победам?

В течение февраля – половины апреля я неоднократно виделся с Лениным, сопровождая его на прогулках. Он говорил о том, что заполняло его голову, что он написал, пишет и хотел бы написать. Из того, что слышал, я мог понять суть раздиравших Ленина колебаний, узнать, какие мысли он насильственно в себе подавляет и почему, в конце концов, такое большое различие между тем, что я слышал от него, и тем, что потом напечатано в «Шаг вперед, два шага назад». Чисто случайные обстоятельства дали мне возможность быть, так сказать, «за кулисами» этой работы Ленина – отправного пункта, откуда, отмежевываясь от меньшевиков, пошло организационное выделение особой большевистской ленинской партии. Важность этого исторического факта обязывает самым подробным образом остановиться на том, как появилась эта книга Ленина.

На мой вопрос, в чем же главная суть внутрипартийного разногласия, Ленин при первой встрече с ним ответил:

– В сущности, никаких больших, принципиальных разногласий нет. Единственное разногласие такого рода – параграф I Устава партии – кого считать членом партии. Но это очень несущественное разногласие. Жизнь или смерть партии от него не зависит. Параграф I Устава был принят на съезде не в моей формулировке, а Мартова. Оставшись в меньшинстве, ни я, ни те, кто меня поддерживал, о расколе и не помышляли. И все-таки он произошел. Почему? На это превосходно ответил Плеханов: произошла la greve generale des generaux[347]. Некоторые партийные генералы обиделись за неизбрание их в редакцию «Искры» и в Центральный комитет, и отсюда пошла вся склока. Когда Мартов, вместе со мною и Плехановым выбранный в «Искру», отказался с нами работать и соединился с не избранными съездом Аксельродом, Старовером (Потресовым), Засулич, мы потом, идя на уступку, предлагали меньшинству послать от них двоих в редакцию, так что в ней было бы двое от большинства и двое от меньшинства, – генералы отказались. После того как Плеханов под давлением обиженных генералов стал настаивать на приглашение в «Искру» всех прежних редакторов, я плюнул и, уйдя из «Искры», перебрался в Центральный комитет, избравший меня своим заграничным представителем. А как только это произошло, началась немедленная атака на Центральный комитет, на «сверхцентр», где засел самодержец Ленин, бюрократ, формалист, человек неуживчивый, односторонний, узкий, прямолинейный. Я спрашиваю – где тут принципы? Их нет.

Запомним – это мне говорил Ленин 5 января (старого стиля) 1904 г. Он категорически отрицал, что между ним и меньшевиками существуют какие-то важные принципиальные разногласия. Во время следующей встречи Ленин мне рассказал, что на одном из меньшевистских собраний некий оратор доказывал, что Ленину нужна «дирижерская палочка», чтобы ввести в партии дисциплину, «подобную той, что существует в казармах лейб-гвардии Его Величества Преображенского Полка».

«Вот, – говорил Ленин, – уровень, на котором держится полемика! Словечко “дирижерская палочка” я употребил впервые два месяца назад, отвечая письмом в “Искру” на статью Плеханова “Чего не делать”. Я бросил словечко не случайно, а намеренно, обдуманно. Когда за вами гонится свора собак, бывает интересно бросить им кость и посмотреть, как они с нею будут возиться. Они (меньшевики) с тех пор с “дирижерской палочкой” и возятся, как собаки с костью. Они до сих пор не хотят признать, что для правильного руководства партией, размещения ее работников по силе и качеству нужно выйти из обывательских, кружковых соображений, будто при таком размещении можно кого-то обидеть. Дирижерская палочка в оркестре не принадлежит всякому, на нее претендующему или знающему ноты. Ноты должен знать и барабанщик. Право на дирижерскую палочку дается тому, кто обладает особыми свойствами, из них дар организаторский на почетном месте. Каутский – первоклассный ученый, а все-таки дирижерская палочка в немецкой социал-демократии не в его руках, а больше всего у Бебеля. Плеханов – первоклассный ученый, но я бы очень хотел, чтобы кто-нибудь мне указал, кого за последние 25 лет он организовал и способен ли он вообще что-либо и кого-либо организовать. О других – Аксельроде, Засулич, Старовере – смешно и говорить. Кто с ними имел дело – скажет: “Друзья, как ни садитесь, а в дирижеры не годитесь”. Мартов? Прекрасный журналист, полезная фигура в редакции, но разве может он претендовать на дирижерскую палочку? Ведь это истеричный интеллигент. Его все время надо держать под присмотром. Ну а кто еще? Тупой Дан или Ворошилов – Троцкий? А еще кто? Фомины и Поповы![348] Это курам на смех!»

Из слов Ленина с полной ясностью вытекало, что право на дирижерскую палочку в партии может принадлежать только ему. Была ли тут напыщенность, приподнятый тон тщеславия, подчеркивание своих особых качеств или заслуг? Нет, право утверждалось с такой простотой и уверенностью, с какой говорят: 2×2 = 4. Для Ленина это была вещь, не требующая доказательств. Непоколебимая вера в себя, которую много лет позднее я называл его верою в свою предназначенность, в предначертанность того, что он осуществит какую-то большую историческую миссию, меня сначала шокировала. В последующие недели от этого чувства мало что осталось, и это не было удивительным: я попал в Женеву в среду Ленина, в которой никто не сомневался в его праве держать дирижерскую палочку и командовать. Принадлежность к большевизму как бы предполагала своего рода присягу на верность Ленину, на покорное следование за ним. При отсутствии в то время программных и тактических разногласий распря сводилась только к разным представлениям о строении и руководстве партией, а это в конечном счете всегда, обязательно, неминуемо приводило к роли, которую желал играть в партии Ленин и в которой ему отказывали его противники. Хотели ли того спорящие или нет, каждое собрание, каждый спор на партийные темы начинался с упоминания имени Ленина и кончался упоминанием того же имени. На эти собрания Ленин не ходил, и все-таки, незримый, отсутствующий, он на них присутствовал. О других большевиках, в сущности, серьезно не говорили. На них меньшевики Женевы смотрели как на «галерку», марионеток, статистов, только исполнителей воли Ленина. Произошел ли бы на съезде раскол, завязалась ли бы после него партийная склока, если бы не было Ленина? На это почти с уверенностью можно ответить отрицательно.

Постоянная фиксация внимания на личности Ленина в течение четырех месяцев послесъездовской полемики с прекращением всяких личных отношений между многими партийными работниками стала казаться меньшевикам явлением нежелательным и опасным. Во-первых, подобная фиксация придавала Ленину «удельный вес», значение, большее того, что ему хотели бы отвести меньшевики. Во-вторых, постоянные указания, что Ленин – Собакевич, полон самомнения, нетерпимости, властолюбия, прямолинеен, неуживчив, бестактен, грозили объяснить партийную борьбу столкновением на личной почве, что было на руку Ленину, доказывавшему, что нет никаких принципиальных разногласий, а только обиды, уязвленное самолюбие партийных генералов. Считаясь с этим, нужно было критику Ленина вывести из области узкоорганизационных вопросов, поднять над личными столкновениями и попытаться объяснить происходящее какими-то важными причинами, коренящимися в самой русской исторической действительности. За такую задачу и взялся П.Б. Аксельрод в двух больших статьях, напечатанных в «Искре» под названием «Объединение российской социал-демократии и ее задачи». Первая статья была напечатана в номере от 15 декабря 1903 г. – я еще сидел тогда в Киевской тюрьме. Ленин не обратил на нее почти никакого внимания. Сужу по тому, что при свиданиях моих с ним 5, 7 и 9 января он ни разу на нее не сослался, ни разу о ней не упомянул. Он говорил со мной об атлетике, а не об Аксельроде. Вторая статья появилась в «Искре» в номере 15 января 1904 г. и, по словам Красикова, видевшего Ленина в день ее появления, «обозлила Ильича до того, что он стал похож на тигра». Это тогда у Ленина возникла мысль написать брошюру (будущая книга «Шаг вперед, два шага назад») и беспощадно расправиться с Аксельродом. Что же превратило Ленина в «тигра»?

Социализм на Западе, писал Аксельрод, в виде самостоятельной силы появился лишь после буржуазной революции, в условиях сложившегося буржуазного строя. Там социал-демократия есть часть пролетариата, «плоть от плоти его, кость от кости его». Будучи подлинно классовой партией пролетариата, социал-демократия Запада (Аксельрод имел в виду больше всего Германию) выполняет свою основную цель – развитие у рабочего класса сознания его «принципиального антагонизма со всем буржуазным обществом и… сознание им (пролетариатом. – Н.В.) всемирно-исторического значения своей освободительной борьбы». «Систематически вовлекая рабочие массы в непосредственные столкновения и прямую борьбу со всей совокупностью буржуазных идеологов и политиков, социал-демократия конкретно вскрывает перед ними непримиримый антагонизм интересов пролетариата с господством буржуазии… неспособность даже передовых элементов буржуазии последовательно отстаивать интересы прогресса…»[349] В ином положении находится социал-демократия в России, где еще не было буржуазной революции, где буржуазный строй политически не оформился. В ней социал-демократия «ни рыба ни мясо». Ее нельзя назвать партией только интеллигенции, но нельзя сказать, что это партия пролетариата. Рабочие играют в ней ничтожную роль. Ближайшей политической задачей в стране является устранение самодержавия, и ради нее масса радикальной интеллигенции, ища опоры, идет к пролетариату, стремясь пробудить его из глубокого сна, бескультурного состояния, повести на бой с самодержавием. Тяготение радикальной интеллигенции к пролетариату обусловливается совсем не его классовой борьбой, а общедемократической потребностью избавиться от гнета пережитков крепостничества.

На Западе задачей социал-демократии было освобождение пролетариата от опеки свободолюбивой демократической интеллигенции. В России, наоборот, марксисты брали на себя инициативу сближения пролетариата с радикальной интеллигенцией, открывали дорогу для подчинения рабочих ее революционному руководству. Классовую борьбу пролетариата со всем буржуазным обществом господствующая практика почти игнорирует, и фактически почти все исчерпывается борьбой с самодержавием. Таким образом, историческая стихия толкала и толкает наше движение в сторону буржуазного революционизма. История за нашей спиною дает преобладающую роль в движении не главной цели, а средству. Организацией рабочего класса преследуется больше всего задача насильственного свержения самодержавия, для чего, по формулировке одного комитета партии (Аксельрод его не называет), нужно иметь «готовую к повиновению и открытому восстанию рабочую массу».

Рабочая манифестация в Англии. Начало XX в.

В этом виде воздействие социал-демократии на массы означает воздействие на них чуждого им социального элемента. Для закрепления его влияния понадобилась теория о властной централизованной ведущей рабочих организации, о властном органе («Искра»), держащем в своих руках все нити движения, создана «организационная утопия теократического характера». С одной стороны, в ходу были лозунги и слова социал-демократические, с другой – самая что ни на есть буржуазная работа вовлечения масс в движение, «конечным результатом которого в самом лучшем, в самом идеально-благоприятном случае было бы кратковременное господство радикальной демократии, опирающейся на пролетариат». «В конце пути… светится, как блестящая точка – якобинский клуб, т. е. организация революционно-демократических элементов буржуазии, ведущая за собою… наиболее активные слои пролетариата»[350].

К этой перспективе, кончая свою вторую статью, Аксельрод сделал дополнение, всем своим жалом прямо, ясно, резко направленное против Ленина.

«Вообразим теперь на минуту, что… все радикальные элементы интеллигенции стали под знамя социал-демократии, группируются вокруг ее центральной организации… а… рабочие массы в еще большем масштабе, чем теперь, следуют ее указаниям и готовы повиноваться ей… Что это означало бы? Мы имели бы в данном случае революционную политическую организацию демократической буржуазии, ведущую за собой в качестве боевой армии рабочие массы России. А для довершения своей злой иронии история, пожалуй, поставила бы нам еще во главе этой буржуазно-революционной организации не просто социал-демократа, а самого что ни на есть “ортодоксального” [351](по его происхождению) марксиста». «Ведь дал же легальный или полумарксизм литературного вождя (Аксельрод имел в виду Струве. – Н.В.) нашим либералам. Почему бы проказнице-истории не доставить революционной буржуазной демократии вождя из школы “ортодоксального”, революционного марксизма?»[352] (стрела в Ленина!).

Таково резюме статей Аксельрода. В лагере меньшевиков они произвели огромное впечатление, их объявили «знаменитыми». Я слышал, как на одном собрании Мартов назвал их «великолепным марксистским анализом нашего партийного развития». «В свете этого анализа, – говорил он, – нельзя не видеть, что Ленин не орел, как думают его поклонники, а только весьма вульгарной породы политическая птица, несмотря на претензии высоко летать – объективно не подымающаяся над буржуазно-демократическим якобинством». Много лет позднее, т. е. уж после Октябрьской революции, другой видный меньшевик, П.А. Гарви, писал, что «фельетоны Аксельрода были для нас как бы молнией, осветившей темное небо и все окрест…» «В своих знаменитых фельетонах в «Искре» он первый… вылущил зерно политических разногласий. Он первый указал на опасность превращения нашей партии на путях большевизма в якобинскую [353]заговорщического типа организацию, которая под маской ортодоксального марксизма будет прокладывать путь мелкобуржуазному радикализму, подчиняющему себе и использующему для своих политических целей рабочий класс и его массовую революционную борьбу» (Воспоминания социал-демократа. Нью-Йорк. 1946. С. 395, 411–412).

Не знаю, можно ли теперь назвать фельетоны П.Б. Аксельрода «знаменитыми». Он остро и правильно указал на якобинский и «теократический характер», защищаемый Лениным, централизованной властной организации. В какой-то степени прав он и в том, что историческая обстановка могла способствовать превращению русского социал-демократизма в буржуазный революционизм. Но следующее его указание, что толкачом движения в эту сторону, «прокладывая пути для мелкобуржуазного радикализма», является именно Ленин, – это в свете происшедших событий следует считать явно опровергнутым жизнью. Если бы Ленин вел движение действительно в сторону буржуазного революционизма, его результат – Октябрьская революция – должна бы окончиться победой «мелкобуржуазного радикализма», а этого не произошло.

Развиваясь и трансформируясь, эта революция привела не к буржуазному строю, не к социалистическому, а к тоталитарному государству, совершенно новой, в истории никем не предвиденной общественной формации. То обстоятельство, что значительная часть европейского рабочего движения приняла проповедуемые Лениным формы, от которых Аксельрод считал Европу застрахованной, показывает, что вопрос, им анализировавшийся, неизмеримо сложнее, чем Аксельрод это думал и изображал. Впрочем, его статьи скоро должны были в глазах меньшевиков потерять значительную часть своего значения. Ведь их критика стала сосредоточиваться совсем не на доказательстве буржуазных тенденций политики Ленина, а, наоборот, на обвинении его в том, что, игнорируя буржуазный характер развертывавшейся в 1905–1906 гг. революции, провозглашая диктатуру пролетариата и крестьянства, перепрыгивая через всякие препоны, он бессознательно стремится превратить буржуазную революцию в социалистическую.

Статьи Аксельрода, когда я с ними ознакомился, показались мне надуманными и лишь неприятно напомнили обостренную полемику в Киеве с Вилоновым, конторщиком железнодорожных мастерских, входившим в кружок, который в 1902–1903 гг. я посещал в качестве пропагандиста. Перевертывая формулу Ленина из «Что делать?», гласящую, что стихийное движение рабочего класса есть тред-юнионизм, идет к подчинению его буржуазной идеологии и задача в том, чтобы «совлечь» рабочих с этого пути под «крылышко социал-демократии», Билонов утверждал, что стихийное движение рабочих, наоборот, тянется, прямо идет к социализму, а вот приходящая к ним из разных слоев радикальная интеллигенция «совлекает» их с правильного пути, «пакостит» им, затемняет их сознание, ставя пред ними ближайшей задачей не социалистическую революцию, а буржуазную. У радикальной интеллигенции, говорил Билонов, под видом марксистов, проникающих в рабочую среду, падение царизма – высшая и последняя цель, тогда как рабочие должны вместе со свержением самодержавия добиваться и свержения капитализма[354].

О статьях Аксельрода мне удалось говорить с Лениным лишь 18 и 20 января, когда я рассказал ему о встрече в отеле с Аксельродом, о которой я уже писал. Напомню, что Ленин был недоволен тем, что я счел нужным извиниться перед Аксельродом за грубые выражения по его адресу. «Промах дали, они на нас собак вешают, пусть не жмутся, получая хорошую сдачу». Начав говорить об Аксельроде сравнительно спокойно, Ленин скоро оставил этот тон и, если употребить выражение Красикова, превратился в «тигра». Он говорил:

– Что такое писания Аксельрода? Самая большая гадость, которую только пришлось читать в нашей партийной литературе. Послушать его, так выйдет, что часть партии, представленная на съезде большинством, вела рабочий класс России на заклание его буржуазией, а вот другая часть партии – Аксельрод и ему подобные – является выражением кристально чистого социализма. Аксельрод оплевал трехгодичную работу «Искры», все ее достижения. За три года существования «Искры» и искровской организации они, по его мнению, кроме «организационной утопии теократического характера» и подчинения рабочего движения буржуазной интеллигенции, ничего доброго не сделали. Нужно быть тупоумным, выжившим из ума человеком, чтобы отважиться писать такую глупость. Я всю эту выдумку разоблачу. С фактами, документами в руках покажу подлинное лицо обоих течений. Пусть партия судит.

Я спросил Ленина, как скоро он намерен написать свою брошюру и когда нужно ждать ее появления?

– Вероятно, в начале апреля.

– Жаль, – сказал я, – что в течение ближайших месяцев не придется с вами видеться. Для меня это будет большим уроном. При первой же возможности я хочу возвратиться в Россию. А до отъезда, естественно, хотелось бы приобрести возможно больше такого знания, которое почерпывается не столько из книг, сколько из личного общения с наиболее авторитетными и опытными членами партии, из них же первым являетесь вы.

– А почему вы думаете, что не придется видеться?

– Вы, вероятно, так будете заняты писанием, что на разговоры и свидания с визитерами моего партийного ранга у вас времени не будет.

– Это совсем не так, – возразил Ленин. – Я не хочу работать без передышки, я буду вести работу, чередуя ее с часами отдыха. Например, около четырех часов – это моя давняя привычка – я обязательно буду выходить на прогулку на полчаса, на сорок минут. Ничего не имею против того, чтобы в это время вы заходили ко мне вместе прогуляться. Шагать по улицам в одиночестве я совсем не люблю.

«Приглашение», или, иначе сказать, «позволение» сопровождать Ленина во время его прогулок я использовал довольно широко. Этот человек меня крайне интересовал. Та небольшая брошюра, которую он сначала намеревался написать, растянулась, превратилась в довольно объемистую книжку, и вышла она из печати не в начале апреля, как Ленин предполагал, а в половине мая. Он писал ее в феврале, марте и половине апреля. Сколько раз видел я Ленина за эти десять недель? Точно не помню, думаю, что, не считая двух прогулок в ближайшие к Женеве горы, за время писания Лениным «Шаг вперед, два шага назад» я видел его никак не менее пятнадцати раз. И эти свидания с ним позволили мне установить, с какими взглядами на партийную распрю Ленин начал писать свою книгу, какие новые взгляды он стал потом в ней развивать и, в конце концов, как, насилуя себя, он отказался сделать те неизбежные политические и организационные выводы, которых, по его мнению, неумолимо требовало положение дел в партии.

Подготовку своей книги он начал несомненно ощупью. Он не мог тогда еще сказать, что целый ров принципиальных разногласий разделяет большевиков от меньшевиков. Для унижения последних он прибег к особому методу. «Чтобы определить характер какого-нибудь политического течения, нужно узнать, кто за него голосует, его поддерживает, и кто его союзник и его хвалит. Изучайте детально все прения и голосования на съезде, и вы ясно увидите, что за меньшинством шли, за него голосовали самые отсталые, путаные, антиискровского духа люди»[355]. За ними, заключал Ленин, тянулось «всякое политическое дрянцо» («др-р-рянцо» – как выговаривал Ленин). К нему он относил представителей еврейского Бунда, участников «Рабочего дела» в лице Акимова и Мартынова, делегатов съезда, вроде Махова, презрительно именуемого «болотом», и некоторых других. Передавать, что я слышал от Ленина насчет «дрянца», нет надобности. В очень смягченной форме, без больших ругательств, это можно найти в его книге. Но о двух вещах, слышанных от Ленина во время первых же прогулок с ним, стоит рассказать.

Жестоко понося Бунд, говоря, что его организация превосходна, но ее возглавляют «дурачки», Ленин главное их преступление видел в том, что положение Бунда в общей российской социал-демократии они хотят установить на началах федерации. «Не некоторой автономии, а, заметьте, федерации. На это мы никогда не пойдем». Возможно, что против федеративного принципа у Ленина были основательные аргументы, я их не слышал. От него я только слышал, что принцип федерации абсолютно несовместим с принципом централизма, а святость, высочайшее качество централизма в строении партии имели в глазах Ленина такую же ценность, как самые важные пункты ее программы. По Ленину выходило, что, если нет централизма, все идет вверх ногами в революционной социалистической партии. «Ни один ортодоксальный марксист не может стоять за федеративный принцип. Это самая элементарная истина!» Именно этой «истины» я и не понимал. Например, Швейцария, дававшая нам всем приют, была федерацией. В ней прекрасно уживались и французы, и немцы. Почему такая федерация плоха? Почему в социалистической партии, организующейся на базе федерации, не могут ужиться русские, поляки, евреи, латыши? Боясь, чтобы это не повредило моей репутации, я, однако, такого вопроса Ленину не ставил. Полное отрицание федеративного принципа и абсолютное железное признание принципа централизма Ленин вдолбил в голову всем большевикам. И нигде идолократия централизма не приняла такого чудовищного выражения, как у эпигонов Ленина в эпоху сталинизма. Главнейшая часть СССР называется РСФСР, т. е. «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика». Слово «федерация» здесь каким-то чудом допущено, но за этой мнимой федерацией стоит маниакальный чудовищный деспотический централизм Кремля, всюду проникающий, все связывающий. Из централизма Ленина выросло Etat concentrationnaire – Государство концентрационных лагерей!

А теперь о другой вещи, к которой во время первых прогулок с Лениным мне еще более, чем к его сверхцентрализму, было сначала трудно привыкнуть. Со многими своими противниками, с их мыслями и оттенками мысли Ленин разделывался своеобразным способом. Он с размаху лепил на них позорную печать в виде имен Акимова и Мартынова, двух старых партийных работников, представлявших в глазах Ленина «политический кретинизм, теоретическую отсталость, организационный хвостизм». О Мартынове скажу позднее, пока – несколько слов об Акимове. Это партийная кличка В.П. Махновца. Акимов отрицал всю ленинскую концепцию партии и организацию профессиональных революционеров. Он считал, что она вся проникнута вредным антидемократическим деспотическим духом. Он первый на это указал. Он утверждал, что, занимаясь почти исключительно политической агитацией, партия игнорирует вопросы культурного воспитания рабочих и многие пусть мелкие, но важные экономические нужды народной массы. Вместо того чтобы держать речи рабочим о свержении самодержавия, Махновец иной раз готов был превратиться в школьного учителя, когда видел, что в его кружке рабочие плохо читают и безграмотно пишут. Желая быть ближе к рабочим, знать их быт и условия труда, Махновец простым рабочим проработал несколько месяцев на шахтах в Бельгии. Позднее, участвуя в России в рабочей кооперации, чтобы лучше вести ее дела, в частности лучше организовать заготовку и продажу мяса, он для учебы поступил на некоторое время маленьким приказчиком на службу к одному частному мясоторговцу.

На съезде партии только он голосовал против принятия программы, выработанной Плехановым и редакцией «Искры». В ней для него была особенно неприемлема идея, что для торжества социалистической революции необходима диктатура пролетариата, т. е., по объяснению Плеханова, «подавление всех общественных движений, прямо или косвенно угрожающих интересам пролетариата». В то время мы все – и большевики и меньшевики – без малейшей критики, как нечто неоспоримое, как категорический императив, принимали эту идею. Акимов в среде русских социал-демократов был один из первых, восставших против нее. На том же партийном съезде Акимов в одной из своих речей заметил, что партия все время заслоняет собою рабочий класс. В партии, в том виде, в каком ее воспитывает «Искра», сказал он, никогда не произносится пролетариат в «именительном падеже», а всегда только в «родительном», т. е. в виде «дополнения к партии». Делегаты съезда держались за бока от смеха, слушая эту «акимовскую глупость». А странная формула Акимова была далеко не так уж глупа.

С Акимовым мне пришлось встретиться впервые в 1905 г. и потом видеться с ним в 1919–1920 гг., после Октябрьской революции. Он служил тогда в Звенигороде, недалеко от Москвы, и иногда приезжал ко мне. Узнав его поближе, я не мог не оценить и его обширных знаний, и большую скромность. Конечно, у него было много чудачества, но это был кристальной честности человек, до мозга костей демократ, неутомимый общественный работник, без всякой позы, громких слов, проникнутый мыслью, что вся жизнь его до самого последнего дыхания должна служить общественному благу. На смертном одре (в 1921 г.) он просил свою сестру записывать, что он чувствует, о чем он думает, от чего страдает, умирая. Он считал, что, может быть, такие предсмертные записи принесут какую-то пользу медицине. И вот этого человека, своими демократическими взглядами опередившего на десятилетия многих партийных товарищей, Ленин считал кретином, «полуидиотом». Плеханов писал, что «Акимов никому не страшен, им не испугаешь даже воробья на огороде». А именно Акимовым то и дело пугал Ленин. В 1903 и 1904 гг., как только где-либо в ком-либо замечался уклон от его – Ленина – мыслей, он немедленно в качестве позорной печати вытаскивал имя Акимова: «здесь пахнет Акимовым», это «акимовщина», «дух Акимова», «ты победил, тов. Акимов», тут «реванш Акимова», «союз с Акимовым», «уступка Акимову», «ликование Акимова» и так далее в том же духе. Подобными фразами изобилует «Шаг вперед, два шага назад», и их еще в большем количестве я наслушался от Ленина во время наших прогулок. Акимова я тогда совсем не знал, никогда не видел, но ленинское насмешливое запугивание и клеймение именем Акимова мне совсем не нравилось. Я хотел слышать аргументы по существу вопроса. Должен сознаться, что в конце концов незаметно для себя я стал к этому привыкать. О чем это говорит? Ленин умел гипнотизировать свое окружение, бросая в него разные словечки; он бил ими, словно обухом по голове, своих товарищей, чтобы заставить их шарахаться в сторону от той или иной мысли. Вместо долгих объяснений одно только словечко должно было вызывать, как в экспериментах профессора Павлова, «условные рефлексы». В 1903 г. и половине 1904 г. таким словечком была «акимовщина», в следующие годы появились другие: «ликвидатор», «отзовист», «махист», «социал-патриот» и т. д. Спастись от гипноза штампованных словечек можно было лишь далеко уходя от Ленина, порывая с ним связь. В январе – мае 1904 г. у меня об этом еще не могло быть и речи.

В.П. Махновец (Акимов)

От анализа «дрянца», спутника, компрометирующего меньшевиков, Ленин скоро перешел к критике их самих, и здесь мне пришлось быть наблюдателем невероятно крутого поворота всей позиции Ленина. Пятого и девятого января он говорил мне, что между большинством и меньшинством нет серьезных принципиальных разногласий. Теперь такого рода разногласия стали сыпаться как из рога изобилия. В каждую новую прогулку число их прибавлялось.

– Параграф I Устава партии[356], – говорил Ленин, – в моей формулировке представляет осадное положение против вторжения в партию оппортунистических элементов. В формулировке Мартова – это открытые двери для заполнения партии именно такими элементами. Меньшинство, зараженное духом анархического буржуазного индивидуализма, не признает ни авторитета партийного съезда, ни партийную дисциплину. Оно фактически отрицает централизм, видя в нем, подобно Аксельроду, «организационную утопию теократического характера». Вместо того чтобы строить партию сверху, оно, следуя за Акимовым, хочет строить ее снизу. Меньшинство высмеивает значение твердого Устава партии, формально и строго определяющего ее организацию. Оно хочет, чтобы партия была в расплывчатом состоянии.

Как и в критике «дрянца», не нужно перечислять всякие другие обвинения меньшинства Лениным, они напечатаны в его книге; гораздо важнее указать на изменения психологического состояния Ленина, по мере того как он все более и более отыскивал действительные и мнимые политические грехи меньшевиков. От презрительно-насмешливого тона, с которым он приступил к анализу «дрянца», Ленин скачками перешел к едкой злобе, а потом к тому, что я называю ражем. Мне особенно запомнился один день, когда, одолеваемый этим ражем, Ленин поразил меня своим видом. То было, кажется после 10 марта (Ленин сделал тогда не очень яркий публичный доклад о годовщине Парижской коммуны). Можно было подумать, что Ленин пьян, чего не было и не могло быть в действительности. Я не видел никогда, чтобы он пил более одной кружки пива. Он был возбужденный, красный, словно налитый кровью. Никогда еще не говорил о мартовцах, новоискровцах – словом, меньшевиках – с таким ожесточением и ругательствами. Никогда еще его обвинения меньшевиков не шли так далеко. В течение 7 или 8 дней, что я его не видел, отношение Ленина к меньшевикам превратилось в жгучую, безграничную, дикую ненависть.

– Есть, – сказал он мне, – детская игра – кубики. На каждой стороне их представлена часть какой-нибудь вещи – дома, дерева, моста, цветка, человека. В несобранном виде эти картинки ничего не дают, только бессмысленный хаос. Когда же, выбирая соответствующие сторонки кубиков, всячески повертываете их, прикладываете одну к другой, получается осмысленная картинка, рисунок. Совершенно такой же результат получается при разборе «кубиков» меньшинства. С первого взгляда в заявлениях, словах, действиях меньшинства – одна только непродуманность, глупая кружковая болтовня, вспышки личной обиды, раздутое самолюбие. Однако, если у вас есть терпение достаточно долго повозиться с кубиками меньшинства, находя на стороне одного кубика продолжение изображения на другом, в результате обнаружится политическая картинка, смысл которой не возбуждает никаких сомнений. Эта картинка неопровержимо свидетельствует, что меньшинство есть оппортунистическое, ревизионистское крыло партии. Рано или поздно, а вернее всего скоро, оно должно уйти от ортодоксального марксизма. Этим крылом командует зараженный буржуазным духом и ненавидящий пролетарскую дисциплину интеллигент. Аксельрод прав, говоря, что в нашем движении есть чуждый пролетариату буржуазный элемент. Только с больной головы он валит на здоровую. Антимарксизм не в большинстве партии, а в другом ее течении – в меньшинстве. За несколько месяцев открытого существования этого течения оно сказало столько, что даже без большой прозорливости можно понять, что, став на этот путь, меньшинство через несколько лет заткнет за пояс всех Акимовых, Фольмаров и даже Мильеранов. Сейчас сторонники меньшинства бунтуют против «самодержца» Ленина. Всмотритесь хорошенько в их кубики, прислушайтесь хорошо к их ариям – и вы легко поймете, что у них бунт против ортодоксального марксизма. Пока бунт на коленях, – подождите – они встанут на ноги и, начав с организационного оппортунизма, кончат полной ревизией теории и программы партии.

Обычно во время речей Ленина я предпочитал только слушать, «учиться», но на сей раз не выдержал.

– Помилуйте, Владимир Ильич, неужели можно серьезно утверждать, что Плеханов, Аксельрод, Мартов уходят от марксизма? Ведь это недоказуемо. Вспомните, что недели три тому назад вы говорили мне о Плеханове – лучшем теоретике марксизма, на ваш взгляд, в наше время!

Ответ Ленина на мое восклицание засел в памяти. Он находится в тесной связи с взглядом Ленина на ортодоксальный марксизм и ревизионизм, который он изложил, когда я пришел к нему после ошарашившей меня встречи с Плехановым (об этом позднее).

– Оставьте в покое Плеханова, к нему это не относится, и не заслоняйте вопрос частностями. Ставьте общий вопрос, отдайте себе ясный отчет – что значит быть вообще настоящим марксистом. Быть марксистом не значит выучить наизусть формулы марксизма. Выучить их может и попугай. Марксизм без соответствующих ему дел – нуль. Это только слова, слова и слова. А чтобы были дела, действия, нужна соответствующая психология. У меньшинства слова внешне марксистские, а психология хлюпких интеллигентов, индивидуалистов, восстающих против пролетарской дисциплины, против отчетливых организационных форм, против твердого Устава, против централизма, против всего, в чем они могут увидеть обуздание их психики. У них психология не социалистов, а буржуазных демократов. Когда на съезде Посадовский указал, что демократические принципы совсем не являются абсолютной ценностью и должны быть подчинены «выгодам нашей партии», а Плеханов, поддерживая Посадовского, заявил, что в случае надобности можно лишить буржуазию избирательных прав, разогнать не отвечающий интересам пролетариата парламент, друзья меньшинства впали в настоящую истерику. Гольдблат из Бунда, Егоров из «Южного рабочего»[357] стали бешено шикать на Плеханова. Знаете ли вы Попова из «Южного рабочего»? Это то же политическое тесто, что Егоров из «Южного рабочего», а ведь меньшинство на съезде настойчиво хотело провести Попова как своего человека в Центральный комитет. Жаль, что прения на съезде по вопросу, поднятому Посадовским и Плехановым, были прекращены. Не будь этого, непременно бы обнаружилось, что среди меньшинства Егоровых немало. Ведь обнаружилось же через месяц после съезда, на заседаниях Революционной лиги[358], что Мартов тоже разделяет негодование Гольдблата и Егорова, тоже признает абсолютную ценность буржуазных демократических принципов. Буржуазная мягкотелость меньшинства, полное несоответствие его психологии той, которой требует революционный марксизм, лучше всего определяется их криками по адресу «заговорщичества», «бланкизма», «якобинизма». Чем меня хочет опозорить Троцкий? Тем, что называет якобинцем Робеспьером. Чем нас пугает Аксельрод? Тем, что наше движение может попасть под влияние «Якобинского клуба». Что о якобинцах на собрании меньшевиков недавно говорил Мартов? Что между социал-демократизмом и якобинством не может быть ничего общего. Я уже не говорю о Засулич и Потресове, их взгляды на якобинизм давно знаю. Они смотрят на якобинизм глазами либералов. Бегство от якобинизма общо всем Акимовым, жоресистам[359], жирондистам[360], оппортунистам, ревизионистам в современной социал-демократии. Только у одних оно выпирает наружу, у других – замаскировано.

– Мне кажется, – заметил я, – нужно все-таки установить, что понимать под якобинством.

– Не давайте себе этот труд! Лишне. Это давным-давно, с конца XVIII столетия, уже установлено самой историей. Что такое якобинизм, всем революционным социал-демократам давно известно. Возьмите историю французской революции, увидите, что такое якобинизм. Это борьба за цель, не боящаяся никаких решительных плебейских мер, борьба не в белых перчатках, борьба без нежностей, не боящаяся прибегать к гильотине. Те, кто, как Бернштейн и Кº, считает демократические принципы абсолютной ценностью, якобинцами разумеется быть не могут. Отрицание якобинских мер борьбы самым прямым логическим путем приводит к отрицанию диктатуры пролетариата, т. е. того насилия, которое необходимо обязательно, без которого нельзя обойтись, чтобы сломать, уничтожить врагов пролетариата и обеспечить победу социалистической революции. Без якобинской чистки нельзя произвести хорошую буржуазную революцию, а тем более социалистическую. Она требует диктатуры, а диктатура пролетариата у лиц, ее осуществляющих, требует присутствия психологии якобинства. Тут все связано. Без якобинского насилия диктатура пролетариата – выхолощенное от всякого содержания слово. Когда нынешние жирондисты из меньшинства с глубокомыслием Акимова бросают свои словечки против якобинства, они фактически тихой сапой подкапываются под идею диктатуры пролетариата, т. е. под самый основной пункт ортодоксального революционного марксизма. Скажите это нашим мартовцам, они расплачутся от горькой обиды: как вы, мол, смеете это говорить, всем известно, что мы великие революционеры, самые ортодоксальные марксисты! И найдутся наивные люди, которые этому плачу поверят и, подобно вам, Самсонов, скажут – невозможно доказать, что у вождей из меньшинства есть поползновение уйти от марксизма. Однако это весьма и весьма доказуемо.

Во время следующей прогулки вся речь Ленина буквально без остановок вертелась около заявлений, что «настоящий революционный социал-демократ должен быть якобинцем». Все полчаса или 35 минут прогулки были нескончаемым повторением этой мысли. Раньше я от него ее не слышал. Можно было подумать, что мысль эта была у него где-то спрятана и вылетела или вдруг появилась и оседлала его.

– Они (меньшинство) обвиняют нас в якобинстве, бланкизме и прочих страшных вещах. Идиоты, жирондисты, они не могут даже понять, что таким обвинением делают нам комплименты.

От ража у Ленина краснели скулы, глаза превращались в острые точки. Говоря, он вдруг останавливался, запускал большие пальцы за борт жилетки, прихлопывая ногой, смотрел на меня, но вместе с тем куда-то поверх меня, сквозь меня, в сущности, говорил сам с собою, сам себе ставил вопросы и со злостью на них отвечал:

– Какое различие между старой и новой «Искрой»? А вот какое. В старой «Искре» было два якобинца – Плеханов и я. Был еще Мартов, но только на «припряжку». Старая «Искра» по духу, по всему направлению была якобинской, а новая «Искра» сознательно, в поте лица своего вытравляет, изгоняет у себя всякие следы якобинства. Мартов из «припряжки» убежал, он нашел теперь свою настоящую полочку – вместе с Аксельродом, Засулич и Старовером воюет с якобинством. Бедный Плеханов. В этой жирондистской компании он в качестве военнопленного. Поздравляю, товарищ Плеханов, поздравляю, в незавидное положение вы попали! А вы-то прекрасно знаете, что отношение именно к якобинству разделяет мировое социалистическое движение н а д в а л а г е р я – р е в о л ю ц и о н н ы й и р е ф о р м и с т с к и й[361]. Революционный социал-демократ должен быть и не может не быть якобинцем. Вы спрашивали меня, что понимать под якобинством. Современное якобинство, во-первых, требует признания необходимости диктатуры пролетариата, без этого нельзя утвердить его победу. Якобинство, во-вторых, в интересах образования этой диктатуры требует централизованного строения партии. Отрицание этой истины ведет к организационному оппортунизму, а последний постепенно и неуклонно ведет к отрицанию диктатуры пролетариата, на чем и сходятся все противники ортодоксального марксизма. Якобинство, в-третьих, в интересах борьбы требует в партии настоящей, крепкой дисциплины. Крики меньшинства против «слепого подчинения», «казарменной дисциплины» изобличают у их авторов любовь к анархической фразе, интеллигентской расхлябанности, взгляд на себя как на избранную душу – стоящую вне и выше законов партии, выработанных партийным съездом. Выньте дисциплину, опрокиньте централизм – на что тогда будет опираться диктатура? Диктатура, централизм, жесткая и крепкая дисциплина – все это логично связано, одно дополняет другое. А все вместе это и есть якобинизм, против которого теперь с благословением Аксельрода пошли войною и Мартов, и Акимов, и все прочие жирондисты. Революционный социал-демократ – нужно это раз навсегда усвоить – должен быть и не может не быть якобинцем[362].

Через два дня я снова встретился на прогулке с Лениным. Он по-прежнему находился в состоянии полного «ража»[363]. Почти не обращая на меня внимания, как бы продолжая разговор с самим собой, он все время на разные лады повторял: «Нужно aussprechen was ist, настало время aussprechen was isr»[364].

– Диагноз партийной болезни теперь твердо установлен. В партии находятся не просто путаники, истерики и болтуны, а определенно – правое ревизионистское крыло, под флагом борьбы с «бонапартизмом» сознательно разлагающее, парализующее всю партийную работу. Центр этой отравы – редакция новой «Искры», состоящая из людей, отвергнутых съездом и взбунтовавшихся против решений съезда. Так продолжаться не может. Довольно размагниченности. Нужно aussprechen was ist – нужно прямо, ясно, решительно сказать: с этими господами мы в одной партии находиться больше не можем. Нам они не товарищи, а враги. Нужно немедленно, иначе мы режем себя, создать наш орган печати. Нужно из комитетов большинства вышибать всех представителей меньшинства, а где это невозможно, образовывать на местах параллельные комитеты только из наших людей. Нужно возможно скорее из представителей большинства созвать съезд, который, объявляя об образовании партии непреклонно революционного марксизма, порвет всякую связь с меньшинством, открыто заявит об окончательно происшедшем расколе.

Сколь ни подготовлялся я предыдущими речами Ленина к мысли о глубокой пропасти, отделяющей большинство от меньшинства, требование полного и оформленного раскола партии меня привело в ужас. Нельзя идти так далеко! Партия не должна идти на такой шаг. При всей моей тогдашней малой симпатии к меньшевикам я полагал, что нужно все же пытаться с ними примириться и одновременно ставить в ультимативной форме вопрос о возвращении Ленина в редакцию «Искры». Ленин мне на это ответил:

– Если большинство сейчас, то есть после моей книги, где я все изложу, не пойдет на раскол, будет продолжать жить в гниющей партии, а еще хуже – будет заниматься примиренческими речами, значит, оно готово, чтобы ему мартовцы плевали в рожу. Если большинство не объявит о своем решении полностью и окончательно отделиться от меньшинства, значит, оно безнадежно и состоит не из революционеров, а высохших, анемичных старых дев. Что же касается «Искры» – я никогда больше в нее не войду. «Искра» стала загаженным ночным горшком, и пусть другие возлагают его на себя, как лавровый венок.

После этого я дня через два снова виделся с Лениным. Он был по-прежнему в «раже» и повторял, что в своей книге полностью развернет все аргументы за неминуемый раскол. При одном из этих свиданий я передал Ленину некий документ, на самом деле «исторический», о котором было бы непростительно ничего не сказать.

Распря между большевиками и меньшевиками была так остра, что в подавляющем большинстве случаев личные отношения между ними переставали существовать. В частности, я ни с одним меньшевиком, кроме А.С. Мартынова (Пикера), того самого, который вместе с Акимовым в глазах Ленина представлял тип «кретина», не встречался. Мартынов стоял тогда на крайнем правом фланге меньшевизма и был ярым противником организационных схем Ленина. «Вы строите, – сказал он ему, – не социал-демократическую партию, а что-то весьма похожее на организацию македонских четников», на что Ленин ему ответил: «Вы ровно ничего ни в чем не понимаете, и разговаривать с вами мне не о чем». Если прибавить к этому, что Мартынов на съезде критиковал аграрную программу отрезков Ленина, его теорию, что рабочее движение стихийно стремится к тред-юнионизму и социалистическое сознание привносится в пролетариат «извне», – то уже этого одного для Ленина было достаточно, чтобы считать Мартынова «кретином» и делать из его имени имя нарицательное.

Павел Аксельрод, Юлий Мартов и Александр Мартынов в Стокгольме

Не знаю, не помню, при каких обстоятельствах мы с ним познакомились, знаю только, что к моей жене и ко мне он очень привязался и частенько к нам заходил. В молодости в качестве народовольца он попал на многие годы в ссылку в самое отдаленное место Севера Сибири, и можно было часами слушать его рассказы о сибирских лесах, реках, весне, зиме, морозе, бурях, северном сиянии, животных, птицах, рыбах. Рассказчик он был замечательный. Никто не мог бы предположить в этом толстом, неэстетического вида сюсюкающем человеке, страдавшем тяжкой формой экземы на руках и голове (что многих от него отталкивало), огромный дар поэтического повествования. Если бы вместо писания на политические темы Мартынов написал книгу о своих сибирских впечатлениях, наблюдениях над природой, я уверен, это было бы яркое оригинальное произведение. О фракционных разногласиях, чтобы не ссориться, мы твердо решили с ним не говорить, а когда темы для разговора исчерпывались, Мартынов поучал нас старым французским революционным песенкам, и мы распевали: «Peuple en avant c’est dans la barricade que 1’avenir cache la liberte»[365].

Один раз Мартынов все-таки нарушил договор. Он прибежал к нам, совершенно не владея собой. Он держал документ, называвшийся: «Заявление представителей Уфимского, Уральского и Пермского комитетов партии»[366].

– Читайте, читайте! – кричал Мартынов, протягивая мне бумагу. – Это как бомба! Это в своем роде исторический документ. Непостижимо, как в голову тех, кто называет себя социал-демократами и марксистами, могли прийти такие мысли. Эти типы считают, что пролетарское движение во всем мире должно возглавляться диктаторами. Иначе оно не может победить. Вы слышите – диктаторами! Диктатура пролетариата у них превращается в диктатуру диктатора. Они считают, что важнейшая организационная задача пролетарских партий – выращивать, как в инкубаторе, диктаторов и будущих вождей социальной революции. Вот что наделал ваш Ленин! Это дело его рук! Вот как в голове идиотов отразилась его пропаганда властной, антидемократической, ультрацентрализованной, увенчанной «кулаком», партийной организации.

Я стал читать. Сомнения не было – документ составлен ярыми сторонниками Ленина. Они защищали в нем его организационную доктрину и возмущались, что он ушел из редакции «Искры». «Как мог он решиться выпустить из рук редакцию органа, вверенного ему и Плеханову партией?» Сомнения не было и в другом: уральцы (как их для кратности называли), исходя из идеи властной организации, действительно приходили к тому, что мы теперь бы назвали «фабрикацией диктатора». Властная организация, по их мнению, как дом крышей, должна увенчаться диктатором.

«Надо сказать, – писали они, – не только о России, но и о всемирном пролетариате, что ему необходимо подготовлять и подготовляться к получению сильной, властной организации. Без сильной, властной, централизованной организации он не сможет управлять, не сможет использовать в своих целях власть, которая – уже недолго ждать этого – попадет в его распоряжение. Подготовка пролетариата к диктатуре – такая важная организационная задача, что ей должны быть подчинены все прочие. Подготовка состоит, между прочим, в создании настроения в пользу сильной, властной пролетарской организации, выяснения всего значения ее. Можно возразить, что диктаторы являлись и являются сами собой. Но так не всегда было, и не стихийно, не оппортунистически должно это быть в пролетарской партии. Здесь должны сочетаться высшая степень сознательности с беспрекословным повиновением – одно вызывать должно другое (сознание необходимости есть свобода воли)[367]. Можно также выставить опасение, что властная центральная организация будет подавлять личную инициативу, превращать членов партии в пешек. Но это совершенно напрасное опасение. Это такое же опасение, как и то, что самостоятельный крестьянин полуфеодального времени потеряет самостоятельность и цельность, становясь пролетарием»[368].

Безграмотное заявление уральцев, напечатанное потом в неполном виде в «Искре», наделало в партийной среде Женевы много шума. Некоторые большевики им были очень смущены. Например, Красиков говорил, что нужно проверить, не есть ли это фальшивка, пущенная в обращение, чтобы скомпрометировать Ленина и показать, какие «болваны» за ним идут. Меньшевики, конечно, подвергли уральский документ ожесточенной критике, в частности, Плеханов писал о «нелепой идее дважды нелепой диктатуры трижды нелепых уфимских и прочих представителей». Через 48 лет после появления заявления уральских представителей приходится признать, что оно действительно исторический документ. Идея так называемой «диктатуры пролетариата», дорогая Плеханову, осуществляется именно в форме указанной «трижды нелепыми уфимскими и прочими представителями». Кто может теперь отрицать, что мы живем в эпоху, когда взращивание с помощью коммунистической партии диктаторов превратилось в разветвленную политическую индустрию, и те, кто называет себя наследниками Ленина, ввозят в разные страны диктаторов в сталинских фургонах или приготовляют кандидатов в диктаторы из местного сырья. Далеко не лишено исторической пикантности, что заявление уральских представителей написано, по словам Б.И. Николаевского, Трилиссером, будущим членом коллегии ГПУ и организатором Иностранного отдела сего кровавого учреждения[369].

На меня «бомба» уфимских, уральских и пермских комитетов не произвела тогда столь потрясающего впечатления, как на Мартынова[370], а все-таки очень смутила. Чем конкретно может быть «диктатура пролетариата» – в этом я, как и многие другие, без всякой критики принимавшие это требование Программы партии, плохо разбирался. Все это было совершенно непродуманно и туманно. Диктатура пролетариата представлялась мне скорее всего в виде энергичного напора, безличной акции масс, совсем не требующей особой, возвышающей над всеми, власти личности, какого-то пригибающего всех к земле Бонапарта. Чтобы в партии был «Наполеон» – такого абсурда мысль не допускала. Против этого бурно восставало чувство самого элементарного демократизма. Я очень хорошо помню, что немедленно после прочтения резолюции уральских комитетчиков две мысли меня охватили. Первая – узнать скорее, что о ней скажет Ленин. И вторая, впервые меня укусившая: нет ли во властной централизованной организации, проповедуемой Лениным, некоторых опасных сторон, тех, что меньшинство называет «бонапартизмом»? С Лениным я увиделся в тот же день. Резолюцию уральцев он дважды прочитал очень внимательно.

– Откуда вы ее взяли?

– Мне дал ее Мартынов.

– А что он сказал по этому поводу? – Я рассказал.

– Мартынов, – заметил Ленин, – кудахчет, как глупая курица, ничего другого от него ждать нельзя. Резолюция, несомненно, чрезвычайно глупа, но впадать от нее в истерику нечего, пишутся вещи и более глупые.

Больше ничего Ленин к этому не добавил. Разговор на эту тему он просто оборвал. Что он тогда думал – об этом можно гадать, но следует напомнить, что через 15 лет, став у власти, он поучал: «… волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим… Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит… Необходимость единоличия… признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 272, 308).

После указанной встречи и еще одной, во время которой Ленин с тем же ожесточением говорил о необходимости раската партии, я, по ряду чисто личных причин, не видел его в течение более недели. Снова увидев его, я ахнул. Он был неузнаваем. Постепенное нервное изнашивание его организма, очевидно, происходившее в течение многих недель, теперь было явно. У него был вид тяжко больного человека. Лицо его стало желтое, с каким-то бурым оттенком. Взгляд тяжелый, мертвый, веки набухли, как то бывает при долгой бессоннице, на всей фигуре отпечаток крайней усталости. «Вы больны»? – спросил я. Ленин дернул плечом и ничего не ответил. Обычно во время наших прогулок от моста через озеро до одного дома на route de Lausanne, от которого мы повертывали назад, Ленин шагал быстро, энергично. «Мне нужно размяться от долгого сидения», – говорил он. Теперь он шел медленно, вяло, еле передвигая ноги. Он ничего не говорил. Нарушая это довольно тягостное молчание, я спросил – как идет его работа, подвигается ли она к концу?

– Ни одну вещь я не писал в таком состоянии. Меня тошнит от того, что я пишу и выправляю. Мне приходится насиловать себя.

Слова показались загадочными. В чем он насилует себя? Желая навести его на ответ, я осторожно спросил: «Вы действительно решили идти на раскол?» На это, после всего, что я слышал от него во время предыдущих встреч, я получил столь неожиданный ответ, что он вверг меня в изумление. Смотря на меня с каким-то раздражением, Ленин сказал:

– Об этом не может быть и речи! Неужели вы думаете, что я стану вот на этот мост и буду кричать: да здравствует раскол! Политический деятель, подготовляющий большую кампанию, должен помнить пословицу: не зная броду, не суйся в воду. Затевая войну, нужно тщательно обдумать всю диспозицию, подсчитать силы у себя и у противника. Нужно принять меры, чтобы не зашли в ваш тыл и не обошли сбоку. Нужно уметь нейтрализовать враждебные вам или не понимающие вас силы. Меньше всего нужно задевать Плеханова, это большая сила, в нем следует видеть человека, случайно плененного меньшевизмом. Аксельрода за все его выверты и статьи следовало бы крыть матерными словами, но, считаясь с тем, что это чучело пользуется еще авторитетом в партии, приходится сдерживать себя. Если раскол сейчас невозможен, приходится сожительствовать с меньшинством.

В том, что я только написал, несомненно, чего-то не хватает. На страницах моих воспоминаний уже приходилось подчеркивать, что по ряду причин, а не только потому, что изменила память, я не всегда могу указать достаточно ясно аргументы, которыми Ленин мотивировал некоторые свои мысли, хотя они представляли очень большой интерес. Так было с его речью, предшествующей заявлению, что он убежден дожить до социалистической революции. То же самое и в данном случае. Из того, что сказал Ленин, точно помню отдельные выражения, вроде: «об этом не может быть и речи», «с моста не буду кричать», «не зная броду, не суйся в воду», «не задевать Плеханова» и т. д., но остается неясным, почему вместо требования раскола Ленин вдруг заговорил о сожительстве с меньшинством и какие соображения он привел и привел ли в защиту такого решения. Мне кажется, он чувствовал, что его угрозы полным расколом пугали многих большевиков и вызывали у них сопротивление. Ведь не один я их слышал. Они долетали до комитетов России, до ушей большевиков – членов Центрального комитета, а в нем замечались тенденции примириться с меньшевиками. Известно, что член Центрального комитета – большевик Носков-Глебов – все время стремился удержать Ленина от агрессивных выступлений, обуздать его «свободу языка», в итоге чего Ленин порвал с ним всякие личные отношения. Против раскольнических речей Ленина был и другой виднейший член большевистской партии – Г.М. Кржижановский. Из опубликованных после смерти Ленина писем мы знаем, что Ленину пришлось убеждать Кржижановского, что он «не стремится к расколу».

«Не верь вздорным басням о нашем стремлении к расколу, запасись некоторым терпением, и ты увидишь скоро, что наша кампания прекрасная и что мы победим силой убеждения» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 360).

Хочу к этому еще добавить, что слышанное мною заявление Ленина, что «не может быть и речи о расколе», не сопровождалось долгим объяснением, так как пошел дождь (смутно помню, кажется, даже снег!) и я расстался с Лениным, поспешившим возвратиться к себе. Потом, в течение многих недель, я видел Ленина только два раза: в кафе, где у него произошел описанный мною спор с Ольминским, и затем, когда он помогал мне тащить к Петрову повозку с багажом. Ни в том ни в другом случае Ленин о своей книге и партийных разногласиях не говорил и не желал, чтобы с ним о том говорили.

Каковы бы ни были причины и мотивы, но налицо был поворот Ленина, можно сказать, на 180°: в процессе писания книги, подходя к ее концу, он свое требование порвать всякую партийную связь с меньшевиками смял заявлением, что об этом не может быть и речи. Такое решение далось ему, несомненно, очень тяжело. Недаром он исхудал, осунулся, пожелтел. Он должен был смирить бушевавший в нем «раж», обуздать себя, перекроить текст книги, переделать в ней ряд страниц. Поэтому «писать ему было тошно», и он «насиловал себя». Несомненно, по той же причине он сказал Лепешинскому, что, «кажется, не допишет своей книги, бросит все и уедет в горы».

Когда книга Ленина вышла из печати, мне немедленно бросились в глаза изменения, внесенные во все его формулы и критику. Книга полна злых, ругательных выпадов против меньшевиков, все же они сущие пустяки в сравнении с теми, что я слышал от него. Желая дать презрительную характеристику позиции меньшевиков, Ленин назвал свою книгу – «Шаг вперед, два шага назад». Он не заметил, что это название весьма иронически характеризует и его собственную позицию. Вся его книга действительно качается: на одной странице он делает широчайший шаг к расколу, а через несколько страниц – отступает от этой мысли, пятится назад. В этой книге два Ленина. Один, говоривший мне, что, если большевики не пойдут на раскол партии, их нужно будет считать анемичными старыми девами, а другой – сухо замечающий, что о расколе не следует говорить. Неоднократно он бросает заявление, что меньшинство есть вредное, правое, оппортунистическое крыло партии, состоящее из наименее устойчивых, невыдержанных элементов, и что «разделение… социал-демократии… на Гору и Жиронду… появилось не в одной только русской рабочей партии и… наверное, не завтра исчезнет». Однако сколь жестоко должен был насиловать себя Ленин, чтобы после этого неожиданно для читателя вставить такую фразу: «Ничего страшного и ничего критического в этом факте нет» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 330). «Раньше мы расходились из-за крупных вопросов, которые могли иногда даже оправдать и раскол, теперь мы сошлись уже на всем крупном и важном, теперь нас разделяют лишь оттенки, из-за которых можно и должно спорить, но нелепо и ребячески было бы расходиться» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 332–333. Последние слова выделены Н.В.). Поистине: шаг вперед – два шага назад!

Г.М. Кржижановский

Несколько раз, считая это очень важным, Ленин в своей книге подходит к вопросу об отношении к «якобинству». «Реальным основанием» страха пред заговорщичеством, бланкизмом, якобинством, – настаивает он, – является «жирондистская робость буржуазного интеллигента», вздыхающего об «абсолютной ценности демократических требований» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 370–371) и на этом основании отвергающего диктатуру пролетариата. Он прямо намекает, что таким жирондистом является Аксельрод, но то, что по этому поводу он пишет, просто бледно в сравнении с прославлением якобинства, которое я от него слышал. Он выбросил из своей книги доказательства, что психология всех меньшевиков, а не одного Аксельрода, не принимая якобинство, должна с «акимовским глубокомыслием» склонять их к непризнанию диктатуры пролетариата. Об «Искре» и ее редакторах Ленин пишет с зубовным скрежетом. Как только он покинул редакцию, «Искра», по его убеждению, превратилась в новую «Искру», в «загаженный ночной горшок».

«В новой “Искре” мы видим реванш Акимова и восторги Мартыновых. Новая “Искра” еще уверяет нас в своих симпатиях к централизму, на деле же Аксельрод и Мартынов повернули в организационных вопросах к Акимову…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 383). «Старая “Искра” учила истинам революционной борьбы. Новая “Искра” учит житейской мудрости: уступчивости и уживчивости. Старая “Искра” была органом воинствующей ортодоксии. Новая “Искра” преподносит нам отрыжку оппортунизма… Старая “Искра” неуклонно шла к своей цели, и слово не расходилось у нее с делом. В новой “Искре” внутренняя фальшь ее позиции неизбежно порождает… политическое лицемерие» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 402).

Десятки других обвинений сыплет он по адресу новой «Искры» и восклицает: «Какой позор! Как они осрамили нашу старую “Искру”!» После этого ждешь неминуемого заключения: меньшинство нам не товарищи, а заклятые враги, всякая партийная связь с ними должна порваться. Такого заключения нет. Вместо того, перефразируя Мартова, он – Ленин – «претендует на честь» дать пример того, как «не образовывая новой партии», можно «чисто идейной пропагандой добиться внутри партии торжества своих принципов». Верил ли в это Ленин или только насиловал себя допущением, что после всего того, что с такой ненавистью он сказал о меньшевиках, все же есть еще шансы сожительствовать с ними в одной партии? При полном отсутствии у него уступчивости и уживчивости разрыв был неизбежен. И через три месяца после выхода своей книги, получив за нее на страницах «Искры» серию оглушительных пощечин, решив, что больше не пойдет ни на какие пробы самообуздания и самоограничения, Ленин бросился организовывать по «своему образу и подобию» большевистскую партию, а в ней именно «якобинство», в отличие от меньшевиков, и было одним из главнейших атрибутов. Это обстоятельство, конечно, привлекло на его сторону всех бывших «якобинцев-бланкистов» из группы Зайчневского. Что встретило желание Ленина как-нибудь нейтрализовать Плеханова – буду говорить дальше, а пока расскажу о гневе на меня Крупской. Это ведь находится в тесной связи с моими прогулками с Лениным во время подготовки «Шаг вперед, два шага назад».

В начале нашего знакомства и, вероятно, до конца февраля Крупская относилась ко мне весьма благожелательно. Она охотно говорила со мною о Петербурге, Уфе, о жизни Ленина и ее в ссылке в Сибири, в Лондоне и, так как он меня интересовал не только как политик, организатор партии, а как человек, не отказывалась отвечать на вопросы, которые в связи с этим я ей ставил. Правда, она иногда делала это с осторожностью, но тогда ее осторожность была очень далека от той, которая сквозит в ее книге воспоминаний о Ленине. Я спросил однажды Крупскую – есть ли у Владимира Ильича терпение, терпеливость?

– Как понимать терпение? – ответила она. – Если под ним понимать упорство, настойчивость, усидчивость, то кто же не знает, что эти свойства у Ильича в таком количестве, как ни у кого. Нужно было, например, видеть, с каким упорством сидел Ильич за разными словарями, синтаксисами и грамматиками, желая поскорее изучить иностранные языки. Если же под нетерпеливостью понимать стремление к возможно скорейшему исполнению желания, конечно, у Ильича есть и это. Когда мы отсылаем в Россию в какой-нибудь комитет или к какому-либо товарищу письмо с просьбой ответить на интересующий нас вопрос, Ильич не терпит замедления и, не получив скорого ответа, делается нервен, адски ругает русскую неаккуратность и неповоротливость. Ильич – волевая натура. К нему с аршином мещанского терпения подходить нельзя. Овладевшее им желание он немедленно осуществляет. В Сибири, если на него нападало желание идти на охоту, он шел охотиться, не считаясь ни с погодой, ни с тем, что другие указывали на невозможность охоты в такую погоду. В начале 1900 г. срок нашей ссылки кончался, мы могли легально и спокойно выехать из Сибири. Но последние недели Ильич так рвался выехать из Сибири, что не хотел дожидаться даже нескольких дней, что оставались до окончания срока. Тут уж пришлось убеждать его не быть столь нетерпеливым.

Разговор с Крупской происходил на rue de Foyer – в кухне-приемной. Ленин, сойдя к нам из верхних комнат, спросил, о чем идет беседа. Крупская, явно смущенная, передала свои слова в весьма туманной и смягченной форме. Даже и в таком виде ее рассказ Ленину, видимо, не понравился. «Это все лишнее», – сухо заметил он, давая Крупской понять, что нечего выносить наружу то, что происходило и происходит в его «уголке». Я мог заметить, что после этого случая она на мои расспросы о Ленине стала отвечать очень скупыми, почти ничего не говорящими фразами. Если исключить разговор о Ленине, беседы с Крупской на другие темы не представляли для меня интереса. Я ее уважал, но в интеллектуальном отношении видел в ней очень обыденного человека. В ней не было ничего яркого, индивидуального. Таких революционерок, наверное, было сотни, и среди них она принадлежала – я сказал бы – к категории неженственных женщин. По какому-то поводу я рассказал ей, что люблю духи и что в Киеве рабочие кружка[371], который я посещал в качестве пропагандиста, зная мою слабость, подарили мне флакон духов. Крупская расхохоталась. Презент духов социал-демократу пропагандисту она сочла не только глупостью, а каким-то нарушением партийных правил. Сама она, в том можно быть уверенным, никогда на себя капельки духов не пролила.

Лепешинский уверял, что лет пять до этого, в ссылке в Сибири, Крупская была очень красива. Как-то не верилось, а если бы это и было так, минусом ее была ее вульгарность. Ленин был моментами крайне груб, невежлив, в лексиконе его было немало самых базарных выражений. У Крупской их, конечно, не было, тем не менее она была вульгарна, тогда как к Ленину этот эпитет, по моему мнению, все-таки не подходит. Своего мужа Крупская называла, как и другие, «Ильичем» – это резало мне ухо. Крупская обычно выражалась уверенно и авторитетно, но в этом не было ничего своего. Все от альфы до омеги заимствовано у Ленина. На языке всех нас было тогда более чем достаточно разных прописных революционных истин и quasi[372] истин. У Крупской их был излишек. В России прописные истины, провозглашаясь громко, свидетельствовали о смелости говорящего, за них людям могла грозить тюрьма. В Женеве подобные истины теряли свой волнующий, опасный характер, делались потертой ходовой монетой. «Искра» в Женеве совсем не воспринималась так, как «Искра» в России. Я это почувствовал скоро после моего приезда, привыкнув к тому, что, не прячась ни от кого, могу свободно читать всякие революционные издания. Поэтому, когда Крупская с каким-то особым нажимом и учительским тоном провозглашала истины, вроде «русский рабочий живет плохо», «наш крестьянин бесправен», «самодержавие – враг народа», – я каждый раз от этого съеживался.

Немедленно должен сказать, что этого Крупская никак не могла заметить, как не могла заметить, что мне с нею скучно. Крайне ценя «доступ» к Ленину и зная, что жены имеют или могут иметь влияние на их мужей, я тщательно избегал всего, что могло бы раздражить Крупскую, ее обидеть и на этой почве вызвать изменение отношения ко мне Ленина. На недостаток внешней почтительности и внимательности с моей стороны Крупская не могла пожаловаться. Моя «неискренность» может вызвать порицание – пишу, что было. И вот, несмотря на отсутствие каких-либо видимых причин, я заметил, что благожелательное отношение ко мне Крупской падает и переходит во враждебность. Это развивалось постепенно. Началось с перемены тона при разговоре со мною. Исчезли шутки, встречи стали холоднее, ответы на вопросы – лаконичнее. Следующим этапом было уже избегание меня. Открыв дверь, Крупская, еле отвечая на мое приветствие, быстро уходила наверх, не вступая со мною в разговор. Если представлялся случай, пускала по моему адресу какую-нибудь шпильку. Не помню хорошо, когда это было, кажется в середине марта – я, как всегда, пришел к четырем часам к Ленину. Крупская, увидев меня, не отворяя полностью дверь, а держа ее полуоткрытой, заявила, что Владимира Ильича нет дома и что вообще «нужно перестать ему мешать, так как всем известно, что он обременен очень важной работой». Так как накануне, прощаясь со мною, Ленин сказал «до завтра» – для меня было очевидно, что Крупская лжет и ее заявление – демонстрация.

– Позвольте спросить, то, что вы говорите, исходит от вас, или вы передаете желание Владимира Ильича?

Крупская не успела ни ответить, ни захлопнуть дверь, как раз в этот момент в кухню-приемную вошел Ленин и быстро подошел к входной двери. Бросив вопрошающий взгляд на Крупскую, потом на меня, он спросил: «В чем дело? Что случилось?» Я ответил, что «ничего не случилось», только Надежда Константиновна сказала, что «вас нет дома и вообще я не должен вам мешать». У Ленина лицо мгновенно стало каменным, скулы покраснели. Не глядя на Крупскую, он сказал:

– Чтобы это впредь не повторялось, я на входной двери для тех, кого приглашаю, буду вывешивать особые знаки, они будут знать, что я дома.

Взяв пальто и шляпу, Ленин вышел вместе со мною из дома. Ни в эту прогулку, ни при одной из следующих встреч, он никогда, ни малейшим словечком не обмолвился о происшедшем, но с того дня я не только чувствовал, а ясно видел, что Крупская меня уже абсолютно не переносит. Считаясь с этим, я почти перестал приходить на rue de Foyer, постаравшись наладить встречи с Лениным в другой обстановке. Чем же объяснить гнев на меня Крупской, как будто без причины нахлынувшую на нее ненависть? С некой философской «резиньяцией», как любил говорить Герцен, я из происшедшего сначала вывел заключение, что во мне есть какие-то черты характера, которые вне моей воли и сознания делают меня в глазах иных людей противным. От того в панику я не впал, а с той же резиньяцией решил: черт с ними, с этими людьми, всем не угодишь, и угождать я и не собираюсь! Ленин меня очень интересует, а Крупская – ни в малейшей степени. Что она обо мне думает – мне безразлично, лишь бы, а этого нет, ее гнев не отразился на отношениях ко мне Ленина. Немного позднее я нашел гораздо более сложные причины гнева и раздражения Крупской. Я постараюсь сейчас их изложить.

Когда Ленин писал какую-нибудь простую статью, а таких, притом очень скверно, безвкусно и бесстильно написанных, у него множество, он делал это очень быстро во всякой обстановке. Для этого нужна была только бумага, чернила и перо. Когда речь заходила о более сложной вещи, в которой нужно было связать и тщательно продумать основные мысли, найти им подходящую литературную форму, он обычно долго ходил по комнате и про себя конструировал фразы, выражающие его главные мысли. После многих повторений шепотом таких мыслей, установив их внешнее выражение, он принимался писать. Но при некоторых работах одного шепота Ленину было недостаточно. Ему нужно было кому-то не шепотом, а уже громко разъяснить, сказать, что он пишет, какие мысли защищает. В процессе говорения и «громкоговорения», прислушивась к нему, Ленину, видимо, удавалось лучше уточнить им защищаемые мысли и лучше подыскать для них слова, формы, выражения. Об этой стороне творчества Ленина никто никогда не писал. Мне это стало известно из разговоров с Крупской. И так как в 1904 г. я был начинающим журналистом и искал указаний, как нужно делать это дело, чтобы оно было хорошо, я с большим интересом слушал, что о приемах Ленина мне поведала Крупская.

– Главная часть творчества Ильича, – сказала она, – происходила на моих глазах. В Сибири, прежде чем писать брошюру «Задачи русских социал-демократов», он всю ее мне рассказал. За некоторые для него интересные главы «Развития капитализма» он не брался, пока не изложит мне их основные мысли. Содержание «Что делать?» Ильич устанавливал про себя шепотком, все время прохаживаясь по комнате. А после этой предварительной работы, уже с целью лучшей отделки мыслей, он их громко выговаривал. Прежде чем писать, Ильич все главы книжки «Что делать?» одна за другой мне «проговорил». Он любил это делать во время прогулок в Мюнхене, а чтобы никто ему не мешал, мы выходили за город. Тем же приемом, т. е. сначала подготовкой шепотком, а потом говорением, составлены и другие работы, например «Гонители земства и Аннибалы либерализма».

Раз это так, то в феврале – апреле 1904 г. во время составления Лениным «Шаг вперед, два шага назад» роль слушателя, коему требовалось «проговорить» ведущую работу, естественно и неоспоримо выпала на ту же Крупскую. Она могла претендовать на такое не делимое ни с кем право, тем более для нее дорогое, что боготворила Ленина. И вдруг обнаружилось, что осуществлению полноты этого права ей мешают, отнимают от него какую-то частицу. Кто же мешает? Смешно сказать, выходило, что в умалении ее священного права, о том не ведая и ни в какой степени того не желая, виновным оказался пишущий эти строки. В чем же была моя вина? В том, что я часто виделся с Лениным в феврале – апреле. Обычно около четырех часов (без пяти минут! Ленин был крайне пунктуален!) он выходил гулять, а я приходил из дома, шел ему навстречу, и мы в течение получаса и больше ходили по quai du Montblanc то в направлении к мосту, то в обратном направлении – по route de Lousanne. Нельзя сказать «мы говорили». Говорил один Ленин. Я только слушал, изредка ставя вопросы. Почему в момент подготовки «Шаг вперед, два шага назад» слушателем оказался я? Совершенно случайно, и уж, конечно, не потому, что он считался с моим мнением и моими возможными возражениями. С чужими взглядами он вообще почти не считался. Не он меня выбрал для роли «слушателя», а я сам к нему «навязался». Проблема партии, ее структура, функционирование, ее управление, ее персонал, качество и недостатки этого персонала в то время представляли для меня особый интерес. Я хотел возвратиться в Россию в качестве «профессионального революционера», овладевшего всем знанием партийного строительства. Это знание, по моему тогдашнему убеждению, мог получить только от Ленина, ни от кого больше. По этой причине при встречах с ним я был максимально внимательным слушателем его организационной доктрины. Думаю, видя это, он охотно шел на «допуск» меня как компаньона его прогулок, во время которых он, говоря, продумывал свою книгу. Стеснять его я никак не мог.

Я сказал, что для прогулок с Лениным я выходил ему навстречу. Вначале было иначе, я заходил к нему на дом, и уже оттуда мы шли гулять. Но после того как Крупская хотела захлопнуть пред моим носом дверь, от захода на rue de Foyer я отказался. Без всякой ссылки на этот инцидент, выдумывая нелепое объяснение (столь нелепое, что я его не передаю), я сказал Ленину, что впредь буду поджидать его на углу quai du Monlblanc и маленькой улочки, название ее сейчас вспомнить не могу. Она была недалеко от дома Ленина. «Вам ведь все равно, – сказал я ему, – в какую сторону идти. В таком случае идите к этой улице. Я буду там вас поджидать». Надуманная искусственность моих мотивов не заходить к нему на дом была слишком очевидна, Ленин не мог ее не заметить. Однако он пропустил мимо ушей, а лишь заметил: «Мне действительно все равно, в какую сторону идти, поджидайте меня, где вам удобно».

Ленин был бурный, страстный и пристрастный человек. Его разговоры, речи во время прогулок о Бунде, Акимове, Аксельроде, Мартове, борьбе на съезде, где, по его признанию, он «бешено хлопал дверями», были злой, ругательской, не стесняющейся в выражениях полемикой. Он буквально исходил желчью, говоря о меньшевиках. Моментами он останавливался посредине тротуара и, запустив пальцы под отворот жилетки (даже когда был в пальто), то откидываясь назад, то подскакивая вперед, громил своих врагов, не обращая никакого внимания, что на его жестикуляцию с некоторым удивлением смотрят прохожие. С подобным проявлением страсти ведущееся «говорение», и не один день, а в течение многих дней, несомненно, должно было изнашивать его, утомлять, отымать у него часть запаса энергии, а она после приступа «ража» была у него в отливе, подсекалась колебанием и сомнениями.

Обращаю на это внимание по следующим соображениям. Насколько я знаю, Ленин с самого утра принимался за писание и писал до завтрака (по-русски – до обеда). После него он снова садился писать до четырех часов, когда выходил гулять. Однако на прогулках, хотя он выходил для отдыха, работа над книгой (переход от «шепота» к «говорению»), в сущности, продолжалась, трата умственной энергии не прекращалась. Возвратясь домой, он иногда до позднего часа продолжал писать. Вероятно, при таком расписании дня у Ленина на разговоры с Крупской, на объяснение, «говорение» ей того, что пишет, оставалось меньше времени, чем она того хотела. Она могла чувствовать, что при составлении «Шаг вперед, два шага назад» не занимает того положения, которое привыкла иметь во время прежних работ Ленина. Уходы «Ильича» на прогулку, главное, траты, пусть даже частицы, его энергии на «поучение» какого-то Самсонова она должна была считать ненужными, вредными для дела, утомляющими «Ильича» и вместе с тем в какой-то степени ущемляющими ее право быть единственным и «первым слушателем». Возможно, что я ошибаюсь, но так я объясняю появление у Крупской недовольства мною, постепенно нараставшее против меня раздражение и переход его уже в несдерживаемый гнев. Крайне любопытно, что до яростной стычки со мною, происшедшей в июне, по поводу философских вопросов, Ленин в течение почти трех месяцев не обращал внимания на гнев Крупской. В одной из следующих глав я приведу неоспоримое свидетельство, что еще в начале июня он продолжал ко мне «благоволить».

Не могу окончить эту главу воспоминаний, не дав дополнительных, более подробных сведений о двух особых психологических состояниях Ленина, столь бросившихся мне в глаза во время прогулок с ним, когда он писал «Шаги». Это – состояние «ража», бешенства, неистовства, крайнего нервного напряжения и следующее за ним состояние изнеможения, упадка сил, явного увядания депрессии. Все, что позднее, после смерти Ленина, удалось узнать и собрать о нем, с полной неоспоримостью показывает, что именно эти перемежающиеся состояния были характерными чертами его психологической структуры.

В «нормальном» состоянии Ленин тяготел к размеренной упорядоченной жизни, без всяких эксцессов. Он хотел, чтобы она была регулярной, с точно установленными часами пищи, сна, работы, отдыха. Он не курил, не выносил алкоголя, заботился о своем здоровье, для этого ежедневно занимался гимнастикой. Он – воплощение порядка и аккуратности. Каждое утро, пред тем как начать читать газеты, писать, работать, Ленин с тряпкой в руках наводил порядок на своем письменном столе, среди своих книг. Плохо держащуюся пуговицу пиджака или брюк укреплял собственноручно, не обращаясь к Крупской. Пятно на костюме старался вывести немедленно бензином. Свой велосипед держал в такой чистоте, словно это был хирургический инструмент. В этом «нормальном» состоянии Ленин представляется наблюдателю трезвейшим, уравновешенным, «благонравным», без каких-либо страстей человеком, которому претит беспорядочная жизнь, особенно жизнь богемы. В такие моменты ему нравится покойная жизнь, напоминающая Симбирск. «Я уже привык, – писал он родным в 1913 г., – к обиходу краковской жизни, узкой, тихой, сонной. Как ни глух здешний город, а я все же больше доволен здесь, чем в Париже».

Это равновесие, это «нормальное» состояние бывало только полосами, иногда очень кратковременными. Он всегда уходил из него, бросаясь в целиком его захватывающие «увлечения». Они окрашены совершенно особым аффектом. В них всегда элемент неистовства, потери меры, азарта. Крупская крайне метко назвала их «ражем» (как она говорила – «ражью»). В течение его ссылки в Сибирь можно хорошо проследить чередование разных видов ленинского «ража». Купив в Минусинске коньки, он и утром и вечером бегает на реку кататься, «поражает» (слова Крупской) жителей села Шушенского «разными гигантскими шагами и испанскими прыжками». «Он любил с нами состязаться», – пишет Лепешинский. – «Кто со мною вперегонки?» И впереди всех несется Ильич, напрягающий всю свою волю, все свои мышцы, лишь бы победить во чтобы то ни стало и каким угодно напряжением сил. Другой «раж» – охотничий. Ленин обзавелся ружьем, собакой и до изнеможения рыщет по лесам, полям, оврагам, отыскивая дичь. Он отдавался охоте, говорит тот же Лепешинский, с таким «пылом страсти», что в поисках дичи был способен пробегать в день «по кочкам и болотам сорок верст». Шахматы – третий «раж». Он мог сидеть за шахматами с утра до поздней ночи, и игра до такой степени заполняла его мозг, что он бредил во сне… Крупская слышала, как во сне он вскрикивал: «Если он конем пойдет сюда, я отвечу турой!» Можно указать и четвертый «раж».

«Ильич, – писала родным Крупская, – заявил, что не любит и не умеет собирать грибы, а теперь его из леса не вытащишь, приходит в настоящую грибную ражь». Эта «ражь» (так у Крупской. – Ред.) неоднократно на него находила. Летом 1916 г. Ленин и Крупская из дома отдыха Чудивизе (недалеко от Цюриха) спешили по горным тропинкам на поезд. Накрапывал дождик, скоро превратившийся в ливень. В лесу Ленин увидел белые грибы, немедленно впал в азарт и, несмотря на ливень, бросился их собирать. «Мы вымокли до костей… запоздали, конечно, к поезду», все-таки грибной «раж» свой Ленин удовлетворил вполне: бросил собирать грибы только тогда, когда наполнил ими целый мешок[373].

Подобного рода «раж», но еще с большим неистовством, он вносил и в свою общественную, революционную и интеллектуальную деятельность. В 1916 г. он писал Инессе Арманд:

«Вот она судьба моя! Одна боевая кампания за другой… это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, я все же не променял бы сей судьбы на “мир” с пошляками» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 340).

Боевая кампания! Лучше и не скажешь. Боевая кампания против народников, кампания за организацию партии, установление в ней централизма, железной дисциплины, кампания за бойкот Государственной думы, за вооруженное восстание, кампания против «ликвидаторов»-меньшевиков, кампания за идеологическое истребление всех, не разделяющих воззрения диалектического материализма, кампания за поражение России в войну 1914–1917 гг., кампания за свержение Временного правительства, за захват власти, чтобы «или погибнуть, или на всех парах устремиться вперед». Жизнь Ленина действительно прошла в виде кампаний, войны, для которой мобилизовались все его интеллектуальные и физические силы.

Что происходило с Лениным во всех этих «кампаниях», могу ясно себе представить по его состоянию во время работы над «Шагом вперед». Чтобы осуществить свою мысль, свое желание, намеченную им цель очередной кампании, заставить членов его партии безоговорочно ей подчиниться, Ленин, как заведенный мотор, развивал невероятную энергию. Он делал это с непоколебимой верою, что только он имеет право на «дирижерскую палочку». В своих атаках, Ленин сам в том признался, он делался «бешеным». Охватившая его в данный момент мысль, идея властно, остро заполняла его мозг, делала его одержимым. Остальные секторы психической жизни, другие интересы и желания в это время как бы свертывались и исчезали. В полосу одержимости перед глазами Ленина – только одна идея, ничего иного, одна в темноте ярко светящаяся точка, а перед нею – запертая дверь, и в нее он ожесточенно, исступленно колотит, чтобы открыть или сломать. В его боевых кампаниях врагом мог быть вождь народников Михайловский, меньшевик Аксельрод, партийный товарищ – Богданов, давно умерший, никакого отношения к политике не имеющий цюрихский философ Р. Авенариус. Он бешено их всех ненавидит, хочет им «дать в морду», налепить «бубновый туз», оскорбить, затоптать, оплевать. С таким «ражем» он сделал и Октябрьскую революцию, а чтобы склонить к захвату власти колеблющуюся партию, не стеснялся называть ее руководящие верхи трусами, изменниками и идиотами.

Н.К. Крупская в 1915–1916 гг.

Грандиозные затраты энергии, требуемые каждой затеваемой Лениным кампанией, вызывая самопогоняние и беспощадное погоняние, подхлестывание других, его изнуряли, опустошали. За известным пределом исступленного напряжения его волевой мотор отказывался работать. Топлива в организме для него уже не хватало. После взлета или целого ряда взлетов «ража» начиналось падение энергии, наступала психическая реакция, атония, упадок сил, сбивающая с ног усталость. Ленин переставал есть и спать. Мучили головные боли. Лицо делалось буро-желтым, даже чернело, маленькие острые монгольские глаза потухали. Я видел его в таком состоянии. Он был неузнаваем. Спасаясь от тяжкой депрессии, Ленин убегал отдыхать в какое-нибудь тихое безлюдное место, чтобы выбросить из мозга хотя бы на время вошедшую в него как заноза мысль; ни о чем не думать, главное, никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Так, после окончания «Шага вперед» Ленин с Крупской на несколько недель ушли бродить в горы. «Мы… выбирали, – вспоминала Крупская, – самые дикие тропинки, забирались в самую глушь, подальше от людей»[374]. С подобным же состоянием Ленина мы знакомимся в июне 1907 г. «Раж», с которым Ленин поносил либералов, ка-дэ[375], призывал к вооруженному восстанию, боролся с меньшевиками, столь истощил его силы, что после Лондонского съезда партии он возвратился в Куоккала, в Финляндию, полутрупом. Крупская немедленно увезла его подальше от людей, в глубь Финляндии, в тишайшее место Стирсудден, на дачу Книповича. Он точно потерял способность ходить, всякое желание говорить, почти весь день проводил с закрытыми глазами. Он все время засыпал. Доберется до леса, «сядет под ель и через минуту уже спит». Дети с соседней дачи называли его «дрыхалкой». Крайне характерно то, что, начав оживать, Ленин писал матери из Стирсуддена:

«Здесь отдых чудесный… безлюдье, безделье. Безлюдье и безделье для меня лучше всего» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 238).

Это Ленин без боевых доспехов. В состоянии полной потери сил он был и в Париже в 1909 г., после очередной партийной склоки и изнурительной кампании против Богданова, эмпириокритиков, «отзовистов», «впередовцев» и т. д. Он убежал в деревушку Bonbon, в департаменте Сэн и Мари[376], никого не желая видеть, слышать, и только после трех недель «жизни на травке» превозмог охватившую его депрессию. Опустошенным возвратился он и с Циммервальдской конференции в 1915 г., где неистово сражался за превращение империалистической войны в войну гражданскую. Он искал отдыха в укромном местечке Соренберг, недалеко от Берна, у подножия горы Ротхорн. По приезде забирается на гору и здесь «вдруг лег на землю», вернее, точно подкошенный, падает «очень неудобно, чуть не на снег», засыпает и спит как убитый. Крупская, уже достаточно привыкшая к чередованию у Ленина высочайших взлетов и тяжкого духовного и физического изнеможения, меланхолично писала: «Циммервальд, видно, здорово ему нервы потрепал, отнял порядочно сил»[377].

В июле 1921 г. Ленин писал Горькому: «Я устал так, что ничегошеньки не могу» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 109. Подчеркнуто Н.В.). Стоило бы показать, как с Октября 1917 г. то взлетал, то исчезал ленинский «раж», чтобы в конце концов превратить этого бурного человека в паралитика, потерявшего способность речи, с омертвелой рукой и ногой. Но это уже далеко выходит из рамок моих записок.

Открытка с изображением отеля, к котором жили участники конференции в Циммервальде. 1915 г.

Таков был Ленин. Состояние его психики никак не может быть «графически» представлено более или менее плавной линией. Линия, перпендикулярно вздымающаяся вверх, линия, перпендикулярно свергающая до самого крайнего предела вниз, – вот его психический график. Думается, что люди с таким устройством, с такими прыжками мозговой системы, должны, как Ленин, умирать от кровоизлияния в мозг…

Я уже исписал немалое количество страниц. Нужно теперь подвигаться к моменту разрыва с Лениным, рассказать, как его «благоволение» исчезло в течение нескольких часов и я сразу превратился во врага, «филистимлянина», с которым он не желал «сидеть за одним столом». Ближайшим внешним поводом к тому послужило отнюдь не какое-либо политическое или партийного характера разногласие, а резкое столкновение в области философии, точнее сказать гносеологии. Через пять лет подобное же столкновение произошло у Ленина с А. Богдановым, автором философии, в отличие от эмпириокритицизма им названной «Эмпириомонизмом». В этом случае в «филистимлянина» превратился уже не какой-то прапорщик революции вроде меня, а важнейший большевистский генерал, за которым в 1904 г. сугубо ухаживал Ленин. Я не хотел бы ограничиться сухим протокольным изложением моего столкновения с Лениным. У этой маленькой истории есть «предыстория», далеко не лишенная, мне кажется, интереса. А для рассказа об этой «предыстории» нужно возвратиться все в тот же Киев и выдвинуть две яркие фигуры – весьма известного писателя и профессора, бывшего марксиста, ставшего священником, – С.Н. Булгакова и никому не ведомого сектанта столяра Семена Петровича. Косвенно они оба оказались вплетенными в ход различных испытанных мною перипетий, финалом которых было свирепое за клеймение меня Лениным. Рассказ о Семене Петровиче и С.Н. Булгакове я считаю необходимым предисловием к последующим главам.

В начале девятисотых годов в Киевской губернии и во всем Юго-Западном крае было много сектантов. О некоторых из них говорили, что они признают только Божью власть, симпатизируют социалистическим теориям, хотят жить братствами. В 1901 г. с одним из таких сектантов – столяром Семеном Петровичем – познакомился мой друг Виктор. Между ними установились настолько доверчивые отношения, что Виктор заказал ему буфет с секретными отделениями для хранения нелегальной литературы. Сделанные секретные отделения были так объемисты, что в них помещались потом целые пачки «Искры», номера «Зари», всякие женевские издания, и так ловко замаскированы, что, несмотря на полицейские обыски, которым часто подвергалось жилище Виктора, а потом наша общая квартира, буфет ни разу не выдал своих секретов. За его фабрикацию Семен Петрович взял какую-то ничтожную плату, еле покрывавшую издержки производства. Вместо вознаграждения он попросил Виктора приходить поучать «уму-разуму» кружок сектантов, в который входил Семен Петрович.

«Собираемся частенько целой компанией. Хотим жизнь человеческую понять и рассудить, а без посторонней помощи нам это сделать нелегко. Вы – студенты, люди образованные, мы люд серый, сырой, малограмотный. Приходите к нам. Наверное, поможете», – говорил он.

Виктор с большой охотой согласился и при первом же посещении увидел, что «компания» столяра глубочайшим образом отличается от существовавших тогда подпольных рабочих кружков. Это была не молодежь, а люди на 15–20 лет старше Виктора и меня. В церковь они не ходили, ее порядки сурово критиковали, превосходно знали Библию, Евангелие и были очень религиозны. Ругательных слов, столь в ходу в рабочей среде, от них нельзя было услышать, водку не пили, табак не курили, и во всем их облике, особенно Семена Петровича, было что-то чинное.

Оказалось и другое: Семен Петрович совсем не был «сер, сыр и малограмотен». Обычно, когда пропагандист приходил в рабочий кружок, он стремился возможно скорее убедить своих слушателей в том, что нужно «долой самодержавие». В этом кружке в подобной пропаганде не было никакой надобности. Семен Петрович и его товарищи знали, что царское правительство состоит из «злых, несправедливых людей» и должно быть «удалено» от управления страною. Подготовив слушателей к идее устранения самодержавия, пропагандист переходил к доказательствам, что при политической свободе рабочий класс сможет двинуться к лучшей жизни, а эту лучшую жизнь ему обеспечит социализм, т. е., говорили мы, превращение в общее достояние «всех средств и орудий производства». В кружке Семена Петровича не было надобности доказывать и этот центральный пункт социалистической пропаганды. Общее владение фабриками, железными дорогами, землями, лесами, организацию на них «братского артельного труда» кружок принимал как нечто ясное, бесспорное, доказуемое толкованием таких-то и таких-то мест Евангелия. Словом, Семен Петрович и его товарищи принимали основные социальные и политические пункты революционной программы, давая всему какое-то особое, совсем «не марксистское» обоснование. Вместо вопросов, в обсуждении которых были сильны социал-демократические пропагандисты, сектанты нагромождали другие, никакой уже партийной программой не предвиденные. Например:

Что такое совесть? Чем она отличается от других чувств? Какова связь между телом и душою? Почему человек, а не какое-либо существо стал править на земле? Нет ли за миром видимым другого мира, который мы познать не можем? Нет ли в происходящем сокровенного смысла, который нужно понять, чтобы жизнь не была бессмысленной? Что в Библии правда, а что – сказка? Что хотел показать и чему научить Иоанн Богослов в Апокалипсисе? Какие препятствия для установления «братской» жизни, осуществления заповедей «не убий» и «люби ближнего, как самого себя»?

Эти и многие подобные вопросы совершенно выбивали Виктора из седла. Он приходил из кружка взъерошенным, усталым, и его левый глаз начинал косить более обыкновенного. Я говорил ему, что от сектантской благодати он становится похожим на Катюшу Маслову в «Воскресении» Л. Толстого.

– Закосишь на оба глаза, – отвечал Виктор, – если тебя начнут бомбардировать и философией, и богословием, и психологией.

Свои вопросы сектанты, конечно, не облекали в ясную форму. Язык их, как и все их суждения, был достаточно коряв и смутен. Содержание многих вопросов было мнимым, но и по поводу этого нужно было дать объяснение, а таковое далеко не всегда было легко или, вернее, всегда трудно. Некоторые же вопросы были действительно философскими, и, не вызывая большого разочарования в пропагандисте как «учителе», от них нельзя было отпихнуться какой-нибудь фразой, и меньше всего – хлесткой фразой. К каждому посещению кружка Виктору нужно было основательно готовиться, рыться в биологии, философии, психологии, богословии, истории культуры. От этого очень страдала его работа в Политехникуме – зачеты, чертежи, проекты – словом, подготовка к диплому инженера. По этой причине и потому, что Семен Петрович развивал «немарксистские» взгляды, побороть которые Виктор не смог, он призвал меня в кружок сначала для подмоги, а потом я его там полностью заместил. Почему я взялся за это дело?

Сектантское движение, в котором было много интересных людей, стало привлекать к себе внимание партии. В 1903 г. на съезде партии была даже вынесена резолюция, рекомендующая усилить пропаганду среди сектантов. Но лично у меня были особые мотивы начать посещать «компанию» Семена Петровича. Года четыре до этого я начал усиленно заниматься философией. Усердие в этом направлении сильно подхлестнуло знакомство, встречи, а потом горячие споры с С.Н. Булгаковым, бывшим в это время профессором политической экономии в Политехническом институте. С 1901 г. он поспешно и очень далеко уходил от разделявшегося им в 90‐х годах марксистского мировоззрения. На его лекциях и в экономическом семинарии, участником которого был и я, постоянно проводилась мысль, что человек, желающий стать личностью, полноценным «интеллигентом», должен иметь широкое, цельное, философски обоснованное мировоззрение. Только оно может растолковать смысл жизни человека, указать ему место в социальном движении, обеспечить крепким моральным кодексом, опертым[378] на высшие духовные ценности. Марксизм, настаивал Булгаков, ни цельным, ни здоровым мировоззрением считаться ни в коем случае не может. Он не может связно представить даже экономическую сферу явлений. Например, очень важные процессы, происходящие в сельском хозяйстве, никак не укладываются в его формулы. Кроме того, у каждого мыслящего человека есть глубочайшая потребность духа отдать себе отчет о смысле и целях бытия. Человек интересуется не только «как» и «что» происходит в мире, но «почему» и «зачем». Для атеистического марксизма эта проблема не существует. Ответ на нее может дать вера, религия, указывающая человеку стоящие над ним высшие ценности. Вера, а не знание дает успокаивающую уверенность, что человечество идет не к худшему, а к лучшему, притом не только экономически, а морально лучшему.

«В рядах русских марксистов, – говорил мне Булгаков, – есть люди, которых в некотором смысле можно назвать “святыми”. Они идут в народ, жертвуют собою, погибают в тюрьме, на каторге в Сибири. “Святость” этих марксистов идет совсем не от марксизма, а вопреки ему. Марксизм по самой своей сущности импотентен внушать какие-либо нравственные идеи. Ему известны злоба, мстительность, гнев и чужда жалость, любовь, сострадание, горячая симпатия. Свой идеал – установление социалистического общества – он строит на развитии чувства зависти и ненависти, проповеди кровавого насилия, идеализации классового интереса рабочих, а как бы ни прикрашивали этот классовый интерес – он есть и может быть только эгоистическим».

Защищая марксизм от нападок Булгакова, я тем не менее разделял его взгляд, что философской, гносеологической базы у марксизма совсем нет. Клочки неубедительных формул, проникнутых духом черствого рационализма и грубого материализма XVIII столетия, которыми в качестве философии марксизма поучал нас Плеханов, меня совершенно не удовлетворяли. Вышедшая, кажется, в начале 90‐х годов книга Лесевича «Что такое научная философия?», с которой я познакомился в Петербурге, навела меня на учение цюрихского философа Р. Авенариуса и венского физика Э. Маха. Знакомство с их работами, позволяя отвернуться от Канта, неокантианства и имманентной философии, создало уверенность, что критический реализм, эмпириокритицизм, превосходно заменяя плехановский и тому подобный материализм, способен крепко «философски подковать» социологическую и экономическую систему марксизма. Уверенность подкреплялась и тем еще фактом, что как будто этим путем шли и другие марксисты (Богданов, Луначарский). Пользуясь эмпириокритицизмом, я и «сражался» с С.Н. Булгаковым на его лекциях и в его семинарии. А дебаты в семинарии привлекали к себе такой интерес, что собрания, имевшие сначала 7–8 участников, были перенесены в большую аудиторию Политехникума, и, так как право входа в нее никто не проверял, в аудиторию в конце 1902 г. повалили студенты Университета, Духовной академии, семинаристы, слушательницы зубоврачебной школы, ученики художественной школы и, в небольшом числе, рабочие. В стране, лишенной свободы собраний и слова, такие сборища были полным выходом за всякие пределы дозволенного.

Вероятно, потому, что на этих сборищах и в семинарии я был частым, многословным и очень крикливым оппонентом, Булгаков обратил на меня внимание как на человека, которого раньше других нужно освободить от вредных «чар» марксизма. Я виделся с Булгаковым очень часто. С его помощью и из его библиотеки я получал книги, он указывал появившиеся в иностранной печати интересные статьи, к тому же он очень заботился о моем заработке. Благодаря ему я получил работу в «Киевской газете» и превосходно оплачиваемый урок по математике в приехавшей из Сибири богатой купеческой семье. Пока не сложилась наша «коммуна» (Виктор, Леонид, моя жена) и я жил один, С.Н. Булгаков забирался иногда ко мне в крохотную студенческую комнату в башне дома на Мариинско-Благовещенской улице. Там долгими часами у нас велись то споры, то разговоры о социализме, метафизике, теории познания, идеализме, материализме, религии, нравственности, Марксе, Канте, Ренане, Соловьеве и т. д. Спор подчас превращался в лекцию, которую, никак не подчеркивая своего профессорского сана, мне читал С.Н. Булгаков. Я сохранил об этих часах очаровательное воспоминание.

Встретиться с ним пришлось лишь через 18 лет в Москве; покинув Киев, Булгаков стал профессором Московского университета. От Булгакова я узнал, что после одного моего ареста его вызывали в Киевское охранное отделение и потребовали указать, о чем я ораторствовал при его как профессора попустительстве на собраниях в большой аудитории Политехнического института. «Я дал, – со смехом рассказывал Сергей Николаевич, – такой ответ, что у жандармского офицера голова закружилась. Целью собраний, пояснил я, было поднять научный и интеллектуальный уровень студентов. Вы спрашиваете, о чем говорилось? Среди разбираемых вопросов не было таких, которые я бы хотел и считал нужным скрыть от вас. Поощряемые и направляемые мною Вольский и другие студенты говорили о “вещи в себе” Канта, его “Критике практического разума”, триаде в диалектике Гегеля, отношении физического и психического по Фейербаху, имманентной философии Шуппе и Ремке, историческом детерминизме, теории предельной полезности Менгера и Бём-Баверка, теории ренты Рикардо, об Адаме Смите, физиократах и т. д.»

Жандармский офицер, подавленный набором этой неведомой ему премудрости, захлопав глазами, спросил: «Только об этом говорилось?» – и, получив от Булгакова: «Только об этом», поспешил его отпустить, даже не составив протокола!

С.Н. Булгаков

В Москве я встречался с Булгаковым в библиотеке Университета. Очень интересуясь византологией в связи с вопросом о духовных истоках русской культуры, я брал оттуда на дом много книг. Однажды С.Н. Булгаков, говоря со мной, бросил взгляд на взятые мною книги. Помню, среди них были творения отцов церкви – Афанасия и Григория Богослова, книга Лебедева об истории вселенских соборов и – позабыл автора – произведение какого-то немца о первых монастырях в Египте.

– Значит, – воскликнул Булгаков, протягивая мне руку, – вы наш! Я так и думал, что вы уйдете от марксизма.

Пришлось разуверить Булгакова:

– Да, Сергей Николаевич, от ортодоксального марксизма я на самом деле ушел, но совсем не в ту сторону, в какую вы желали бы.

А куда в это время шел сам Булгаков? По его собственному выражению, «с левитской кровью до шестого колена», с душою, «рвавшейся к алтарю», он, отряхнув прах свой от веры «в безличного идола прогресса», примкнул к вере своих предков – вере в личного Бога. В июне 1917 г., в разгар революции, он принял сан православного священника. Он был человеком исключительной последовательности и искренности. В 1923 г. советская власть этого бывшего марксиста, рукоположенного во священники, выслала за границу. При жизни Ленина практиковалась еще высылка нежелательных интеллигентов, а не простое их уничтожение, как в царстве Сталина.

В течение многих лет Булгаков был священником в Париже. Но, попав тоже в Париж, я об этом не знал, а когда узнал – видеть и говорить с Булгаковым было уже поздно, невозможно: рак горла и операция отняли у него речь. Впрочем, для меня, может быть, и лучше, что я его не видел. Если судить по некоторым страницам «Автобиографических заметок», вышедших после его смерти, встреча с ним могла бы быть очень тяжелой, а без нее у меня осталось чудесное воспоминание о С.Н. Булгакове, забиравшемся в мою студенческую келью, никогда не снимавшем пальто, говорившем – «я к вам мимоходом на минутку» и остававшемся и час, и другой. Не могу не отметить, что в 1939 г. в парижских «Современных записках», в книге XVIII, появилась статья Булгакова «Некоторые черты религиозного мировоззрения Л.И. Шестова» и тут же рядом с нею статья Е. Юрьевского «О тенденциях общественного развития в новейшее время». Уверен, что Сергей Николаевич не знал, что Е. Юрьевский – тот самый студент, которого в 1902 и 1903 гг. он страстно убеждал уйти от «деспотии марксизма»[379]. Но мятущаяся душа того, кто стал «отцом Сергием», сама не ушла от деспотии и на другом берегу. В его «Автобиографических заметках» на с. 53–56 мы читаем: «… я должен исповедовать, что для меня на путях моего священства, при всем моем личном почитании и любви к тем епископам, с которыми я сам имел дело, церковная «деспотия» [380]была наиболее тяжелым крестом… за четверть века своего священства я н и к о г д а н е и м е л с в о е г о с о б с т в е н н о г о х р а м а, а всегда или «сослужил» архиереям или настоятелям… В своем церковном устроении в храме я никогда не знал церковной заботы со стороны епископов»… «церковно-исторически я одинок и ежусь от церковного холода»[381].

Как бы то ни казалось странным, вопросы, составляющие предмет моих бесед и споров с Булгаковым, не уходили далеко, а некоторые прямо совпадали с теми, что Виктор обсуждал в кружке Семена Петровича. Поэтому, когда он предложил его заместить, я охотно согласился. То обстоятельство, что вместо трех кружков в моем ведении будет четыре, т. е. так много, как ни у кого, даже приятно щекотало мое революционное самолюбие. Посещение подпольных кружков, речи на сходках, пропаганда среди студентов Политехникума, вечные споры с социалистами-революционерами, «хождение во все классы общества» меня интересовали несравнимо больше, чем высшая математика, механика, проекты. Я гораздо меньше, чем Виктор, смущался, что это весьма вредно отражается на работах в Политехническом институте. Был еще особый дополнительный мотив, чтобы посещать кружок Семена Петровича: нужно же в нем признаться! В. Вакар в брошюре, изданной Истпартом (не знаю точно ее названия, имею из нее лишь присланные из России ко мне относящиеся страницы), писал, что среди пропагандистов Комитета «тов. Вольский выделялся образованностью, начитанностью, в особенности в вопросах философии, и обладал даром слова»[382]. Вот этой самой «начитанностью» я тогда и гордился, как индейский петух – своим хвостом. Мне казалось, что я очень «наторел» в возне с философскими вопросами, причем считал своей «специальностью» борьбу со всякой религиозной метафизикой, материалистической и идеалистической. Ни одной уступки метафизической скверне и сверхопытным соблазнам: постройка мировоззрения без всяких «интроекций», только, как того требовали Авенариус и Мах, на данных reinen Erfahrung![383] «Виктор, – думал я, – не мог похвалиться победами в кружке сектантов потому, что не умел взяться за дело, у него силенок и философского багажа («начитанности») не хватило. Я ему покажу, как нужно бороться с сектантской казуистикой. Споры с сектантами не чета спорам с Булгаковым, а я ему ни на вершок не уступил».

Вот с каким самомнением и гордыми мыслями о легкой победе над сектантской метафизикой я стал посещать кружок Семена Петровича. Что же случилось? В кружке этом я бывал много раз вплоть до моего третьего и последнего ареста в 1903 г. Смог ли я похвастаться, что добился большего, чем Виктор? Честно и откровенно скажу: нет! Все диспуты и разговоры сконцентрировались в конце концов около двух-трех важнейших вопросов, и сбить с основной позиции, которую я в отношении их занимал Семен Петрович, а за ним как главарем почти всегда тянулись остальные члены кружка, мне не удалось. В чем же заключалась эта «основная» позиция, какие взгляды противопоставлял нам с Виктором Семен Петрович и в них оказался неразубежденным? Устраняя детали и в конденсированной форме представляя суть споров – прибегну к некой параллели.

В 1943 г. внук Герцена – Е. Monod-Herzen, сын дочери Герцена и давно умершего французского историка Gabriel Monod, презентовал мне сделанный им перевод на французский язык работы большого индусского ученого, биолога, физиолога Jegudis Chander Bose, вышедшей на английском языке под названием Plant Autographs and their revelations. Я был очень благодарен Monod-Herzen за подарок этой книги. Без этого, вероятно, я бы никогда на нее не набрел, так как давным-давно перестал заниматься философией и следить за философскими новинками. Chander Bose не философ-метафизик. Он экспериментирует в лаборатории, он производит опыты, прибегая к разным аппаратам измерения и разным графикам. Его заключения таковы:

«В течение моих работ по общей физике и физиологии я восторженно видел исчезновение границ, отделяющих мир жизни от неживой материи. Закон реакции распространяется на металлы, растения, животные. Металлы тоже реагируют на воздействия среды, испытывают усталость, могут быть убиты ядами. Между миром неорганической материи и миром животных простирается обширная, молчаливая область жизни растений. Мне удалось немое растение сделать красноречивым хроникером его внутренней жизни, заставляя писать собственную историю. Полученные от самого растения графики показывают, что нет ни одной жизненной реакции, даже у животного высшего типа, которая бы не проявлялась у растения».

Можно проследить, говорит Bose, идущую от металлов и минералов через растения к животному и человеку, восходящую и усложняющуюся линию жизни. Здесь встречаются и перекрещиваются физика, физиология, психология. Барьеры рушатся, растение и животное лишь два аспекта многообразного единства в едином океане существования. «Сущее, – говорит индусская Веда, – едино, хотя мудрецы дают частям его разные названия». «Однако это еще не рассеивает тайну конечной природы вещей: она делается лишь еще более глубокой. Представляется чудом, что человек, ограниченный со всех сторон несовершенством чувств, способен на корабле его мысли смело исследовать моря, не помеченные ни на одной карте». Кто знает, может быть, Bose прав, полагая, что Индия, с ее тысячелетним развитием особого строя мысли, скажет в будущем «новое слово» в научной трактовке идеи единства всех сторон и явлений природы.

Книга Bose открыла дверь в шкаф моей памяти. Все припомнилось, точно это было вчера. Перепрыгивая чрез 50 лет прошедшей жизни, я перенесся в Киев, в кружок сектантов, собиравшийся в районе Печерска у Семена Петровича на неприглядной уличке, носившей название Собачья Тропа. Если бы Семен Петрович был жив, ему было бы более 90 лет, и смог познакомиться с книгой Bose, он ухватился бы за нее обеими руками, никогда с ней не расставался. Он не сводил бы глаз с графиков и описаний Bose, показывающих реакцию растений на проходящие облака, сон и пробуждение мимозы, смерть растений от холода и жары, их болезнь от ранения, явления аналогичного пульсирования у животных и растений, действие наркотиков, хлороформа, эфира, яда на больные и здоровые растения, регулярный плач в час для мангового дерева, полную аналогию реакции рыбы и растения на действие морфия, стрихнина, яда кобры, явление усталости металлов, действия яда на медь, олово, платину и т. д. Семен Петрович после книги Bose с еще большей уверенностью стал бы повторять то, что он все время твердил:

Джагадиш Чандра Бос в Лондонском королевском институте

– Я же вам говорю, что во всем душа есть, всюду жизнь, всюду сердце бьется. Душа есть у человека, лошади, собаки, птицы, рыбы, дерева, цветочка, самой последней травки. Может быть, душа есть и у камушка, только язык ее для нас уже совсем темен.

За это пантеистическое[384] представление о мире, панпсихическую космологию[385], Семен Петрович страстно держался. Изложенная какими-то торжественными, библейскими словами, она производила на его компанию большое впечатление. Из какого материала и под каким влиянием он ее создал, точно определить трудно. Не знаю, что ему в этом отношении дали Библия и Евангелие, некоторые стороны которых он знал наизусть. Кое-что он заимствовал из сочинений Льва Толстого, но правоверным толстовцем его назвать нельзя. Он осуждал непризнание Толстым материальной стороны цивилизации. В дешевом популярном издании биографии замечательных людей (кажется, Павленкова) он познакомился с описанием жизни Декарта, Лейбница, Паскаля, Ж.-Ж. Руссо, Дарвина, и думаю, что отсюда с помощью разных упростительных заимствований и изменений он и создал свою философию. Но, допустив, что идея о мировой душе ему была навеяна тем, что он прочитал о «монадологии» у Лейбница[386] (в разговоре он иногда на него указывал), нужно тут же прибавить, что «монадамонад» и все прочие вещи весьма абстрактные, тогда как «мировая душа», в представлении Семена Петровича нечто столь «конкретное», что ее, пожалуй, можно трогать пальцем и по методу Bose измерять разными аппаратами и представлять графиками.

Идея о мировой душе как совокупности и связи всех существующих в мире душ связывалась у Семена Петровича с другим кардинальным вопросом: зарождением, появлением, развитием в этой душе или этих душах – совести, называемой им голосом Бога. Я никогда не мог ясно ухватить, почему для утверждения феномена совести ему была нужна столь страстно защищаемая им идея о мировой душе. Неясен был и путь от нее к совести. Это было для меня темно, когда я слушал Семена Петровича (моментами его было трудно понять), и еще темнее теперь, так как из памяти выскочили сюда относящиеся рассуждения. Да, по правде сказать, я не очень-то и вникал в эти рассуждения, отпихивая их как сектантскую разновидность общих метафизических воззрений. Мне совсем не был чужд, а, наоборот, крайне близок и понятен пантеистический восторг пред красотой природы, выход в этом чувстве из узкой скорлуки «я», слияние «я» с «не-я», с природой. Но это уже, как у Гюйо, – область поэзии, из которой совсем не следует необходимость распространения на весь мир психических элементов, как это делали, например, Фехнер, Бунд, Паульсен. Мне представлялось это лишь рафинированной формой анимистических взглядов, цепким пережитком познания мира первобытным человеком. Я был убежден, что все это ни научного, ни практического значения не имеет. В лучшем случае в этом можно усмотреть потребность обнять, закрепить в мысли многообразие действительности одной ионизирующей идеей. В спорах с Семеном Петровичем (и с С.Н. Булгаковым) я силился устранить самую идею о мировой душе, прибегая к книге Э. Тэйлора о первобытной культуре, к аргументам Авенариуса, Маха, Риля, Петцольдта, Иодля, Эббингауза и других. Если оставить в стороне неясные стороны мысли Семена Петровича, то ее ход от «мировой души» может быть представлен следующим образом. По мере продвижения от «камушка» к человеку душа осложняется разными проявлениями, ростом сознательности и ума. Присутствие ума, и здесь можно предположить у Семена Петровича заимствование у Толстого и Паскаля, не есть высшая духовная ценность, высшее благо.

– Ум и у растения есть. Не будь его – не поворачивалось бы оно к солнцу. Ум и у ястреба есть, у жабы, комара, змеи, крокодила. Настоящее достоинство человека не ум, а совесть. Совесть делает человека высшей тварью. Совестливый человек выше и лучше умного. Умный может быть и злым, и вредным. Ум без совести опасен. Ближние могут от него жестоко страдать. Ум – гордец. Он говорит: я лучше и выше всех. Ум чуждается равенства и справедливости. А совесть их жаждет, к ним зовет. Совестливый человек влечется к добру, любви, святости. Он жалеет людей, им сочувствует, страдает вместе с ними. Он хочет быть всем братом, утешителем, добрым спутником. Совесть и есть Бог. Поклоняться Богу – значит быть совестливым. Бог не в кадильнице попа, не в иконах, не в церквах, а внутри человека. Умный человек может не иметь Бога, совестливый же его носит в себе. Развитие совести – самая важная, насущная для человека задача. Только укреплением повсюду совести и будет осуществлено настоящее равенство, всеобщее братство «Царство Божие на земле».

Мы с Виктором тогда считали себя «настоящими», «твердокаменными» марксистами. Умозрение Семена Петровича никак не могло нам нравиться. В крайнем случае на него можно было не обращать внимания, если бы за ним не следовали некоторые политические выводы. Так, соглашаясь с нами, что царское правительство состоит из «злых и бессовестных людей» и должно быть удалено, Семен Петрович всегда ставил вопрос – как его удалить? Он допускал применение забастовок, отказ от уплаты налогов, бойкот, иногда даже сопротивление силою насилию, но вместе с тем явно страшился применения «большого насилия», большого пролития крови, распустившейся в крови ненависти, полного забвения справедливости. Снабжая их своими комментариями, он приводил цитаты из Евангелия, чтобы доказать, что «большое насилие» со всем, что с ним связано, может, как он постоянно говорил, «ущемить совесть», совесть умрет, а тогда все пропадет. Мы отвечали Семену Петровичу, что самодержавие еще не повалено, а он уже боится его повалить. Расходясь с психологией всего кружка сектантов, мы с Виктором не боялись насилия, мысленно шли на него с подъемом, считая неизбежной, всецело оправдываемой необходимостью. Ставка на насилие почиталась доказательством нашей воли бороться за идеал. Было еще и другое, очень серьезное, что нас противопоставляло Семену Петровичу. Для нас уничтожение царизма, а за ним установление в будущем далекого, в то же время душевно нам чрезвычайно близкого, социалистического строя было абсолютным благом. Для Семена Петровича это благо условное, обставленное многими «если», сомнениями, оговорками.

– Все зависит от того, – говорил он, – насколько разовьется и укрепится в людях совесть. Царь и его министры могут быть уволены, на их место встанут люди новые, но, если они будут «злыми», больших перемен ожидать нельзя. В меха новые будет влито вино старое. Останутся и несправедливость, и неравенство, и ненависть, и притеснения. Законы на бумаге могут быть хорошими, в действительности же в руках злых исполнителей они окажутся плохими. Так и социализм. Он будет Царством Божиим на земле только в том случае, если люди будут добрые и совестливые. А если они будут злые, без совести – ничего хорошего не получится.

При всей симпатии и уважении к Семену Петровичу мы находили в его рассуждениях реакционный душок, склонность к толстовству и палили по всему этому из всех наших социалистических пушек. Мы доказывали, что из рук палача жертву вырывают не проповедью, а силою. Роса очи выест, пока будем ждать, чтобы все стали «совестливыми» в той степени, в какой этого хотел Семен Петрович. Общественное зло не уничтожается экзерсисами[387] нравственного самоусовершенствования. Если люди «злые», полны пороков, смотрят друг на друга волками – причина в порочности основ общественно-экономической организации. «Не среда зависит от человека, а человек от среды». Только изменение среды, т. е. политических, социальных, экономических условий, создаст массовое появление тех «добрых» и «совестливых» людей, о которых мечтает Семен Петрович.

Для показа, какую благодарную почву для будущего расцвета людей дает строй, где уничтожена частная собственность, Виктор очень любил пользоваться картинами из книги Бебеля «Женщина и социализм». Она вышла в 1875 г., была переведена чуть ли не на все языки, но не было перевода ее на русский язык, и мы с Виктором много ночей сидели, извлекая из нее с помощью немецко-русского словаря наиболее прельщающие картины. Опираясь на авторитет Бебеля, Виктор поучал сектантов, что, раз частная собственность уничтожена, немедленно пропадает деление общества на классы, нет ни богатых, ни бедных, нет насилия государства, все свободны, равны, материально обеспечены. Социализация средств производства создает новые небеса и новую землю, она настолько изменяет человеческую натуру, что бедствия, зло и пороки прежней жизни будут казаться «мифом». Из киевских пропагандистов того времени, кажется, лучше всех эту веру излагала Катя Рерих. Недаром же рабочий Иван о ней говорил: «Когда Катя рассказывает нам о социалистическом строе, глаза ее как звезды светятся и все, о чем она говорит, так прекрасно, что я чувствую себя в раю». Если бы Кате в то время предложить вопрос, будут ли в социалистическом обществе кошки есть мышей, а петухи драться, она, наверное, ответила бы – нет!

Вера в рай социализма, а он всегда и прежде всего представлялся именно как социализация всех средств производства и уничтожение частной собственности, укреплялась у нас еще и верой, что рабочий класс – строитель будущего строя – обладает, в отличие от других классов, моральными качествами высочайшей ценности. Ему присуще чувство справедливости, самопожертвования для общего блага, отсутствие эгоизма и национализма, высокая степень солидарности со всеми угнетенными, глубокое уважение личности, жажда равенства, свободы, знания. Эти имманентные качества рабочего класса при строительстве социализма должны вспыхнуть и развиться с утроенной силой, и потому опасение Семена Петровича, что в строе, уничтожившем частную собственность, может быть господство каких-то «злых» и «бессовестных» людей, является недоверием к прогрессу, к миссии рабочего класса. Подбором различных фактов я доказывал, что уже тысячу пятьсот лет история свидетельствует о непрекращающемся в мире прогрессе и нет никаких данных не верить в его продолжение. Нужно только понять, что ведущая сила руководства прогрессом ныне выпадает из рук прежде господствующих классов и переходит к рабочему классу.

К великому сожалению, а к нему примешивались разочарование и досада, мои картины и «философские» аргументы не находили у Семена Петровича отклика, на который я рассчитывал. Струны его души они не задевали. С.Н. Булгакову не удалось меня вовлечь в его веру, а мне, как и Виктору, не удалось поколебать мировоззрение киевского сектанта, к удовольствию Булгакова, интересовавшегося нашими хождениями к сектантам и в неуспехе «материалистической» пропаганды видевшего радующий его факт. Часто, не находя возражений, Семен Петрович замолкал, мягко и вежливо давая понять, что от взглядов своих он все-таки отказаться не может. В ответ на указание, что рабочий класс – носитель высших моральных начал, Семен Петрович говорил, что он сам издавна рабочий и родители его были тоже рабочие, и ему весьма приятно слушать то хорошее, что мы говорили о рабочем классе.

– За вашу веру в рабочих я и мои компаньоны, – говорил он, – конечно, должны вас благодарить. Только, позвольте заметить, очень вы снисходительны к нашему брату, вы ошибку делаете. Все зависит от добротности человека, от его совести, а не от того, что он рабочий, т. е. работает молотком, кочегаром или, как я, – рубанком и пилой. Молотком он может работать, а совести у него может и не быть. Неправильно и даже вредно думать, что Божий дар принадлежит только рабочим. Если бы рабочие так возомнили о себе, сказали бы – мы лучше и выше всех, у них развилась бы гордость непомерная, а она к доброму никогда не ведет.

Развивая свою мысль, Семен Петрович, обычно единодушно поддерживаемый своими компаньонами, приводил различные факты из жизни ему знакомых рабочих, и все они, по его мнению, должны были свидетельствовать, что вопрос о морали отнюдь не связывается с принадлежностью к классу рабочих, что иной купец, дворянин, фабрикант может носить в своей душе Бога, совести больше, чем сотни рабочих. Я указывал Семену Петровичу, что его рассуждения не подымают рабочих, не дают им воодушевляющего стимула выпрямиться и выполнить благородную миссию, вручаемую им историей. «Пусть, – говорил я, – с рабочих много спрашивают, но пусть у них будет уверенность в себе, вера в то, что им и много дано». Как раз с этим и не соглашался Семен Петрович. «Если вы будете внушать рабочим, что им много дано, вы будете укреплять их гордость. Равенства при такой гордости вы не получите. Гордец никогда не хочет служить своим ближним, а всегда ими командовать, над ними возвышаться».

Словом, никакого согласия в этом вопросе у нас не было, да и методы подхода к нему были совершенно различны: морализирование сталкивалось с «политикой». Не было согласия и в других вопросах. Формулируя не темноватыми выражениями Семена Петровича, а ясным языком коренную суть нашего разномыслия, ее можно свести к совершенно различным ответам на следующие проблемы:

Обеспечен ли человечеству дальнейший безостановочный, хотя бы и постепенный прогресс?

Мы – Виктор и я – отвечали: безусловно! Семен Петрович с этим не соглашался: все зависит от увеличения числа добрых и уменьшения числа злых людей.

Для осуществления действительного прогресса и построения социализма что важнее, что стоит и должно стоять на первом месте?

Конечно, преобразование общественной среды – говорили мы. Создание нравственного, совестливого человека – возражал (вслед за очень многими) Семен Петрович.

Вот о каких вопросах без устали и с большой страстью мы спорили. А кто эти «мы»? Два студента механического факультета Политехнического института, столяр Семен Петрович, повар из какого-то ресторана, маленький служащий казенного винного склада и двое рабочих. Профессию, да и физический облик их забыл. Они совершенно исчезли из памяти, заслоненные большой фигурой Семена Петровича. Но не те ли вопросы волновали и профессора политической экономии С.Н. Булгакова, в будущем «отца Сергия»? Не он ли в статье в сборнике «Проблемы идеализма» (1902 г.)[388], уходя от веры «в безличного идола прогресса», писал, что «история есть живая риза абсолюта», и верою в добрые намерения Божества хотел опереть веру в прогресс? Теперь, почти полстолетия спустя, с очень смешанным чувством вижу, что наш корявый спор с Семеном Петровичем на Собачьей Тропе в Киеве приобрел вещий характер. Виктор и я, как все социалисты, абсолютно не допускали возможности, что в обстановке священного, на благо рассчитанного, акта уничтожения частной собственности, «социализации всех средств и орудий производства» может возникнуть господство «злых и бессовестных людей», превращающих теоретический рай в кошмарный ад. Эпигоны Ленина это зловеще доказали. Относительно этого сектант-столяр оказался правым, более дальновидным и более зрячим, чем мы. В этом вопросе ему нужно уступить, но в другом вопросе я остаюсь при старой студенческой вере: господство «злых и бессовестных людей», например тех, что засели в Кремле, может быть свергнуто, уничтожено не проповедью, а только силою…

Вскоре по приезде в Женеву я познакомился с В.Д. Бонч-Бруевичем. Сейчас он один из немногих старых большевиков, «не ликвидированных» Сталиным[389]. Он был тогда редактором «Рассвета»[390] – ежемесячного журнала, выпускаемого по решению партийного съезда для пропаганды среди сектантов. Позднее Ленин и многие другие ставили на вид Бончу невыдержанное ведение журнала, и в конце 1904 г. он перестал выходить. Лично мне казалось, что лучшего редактора для такого специального журнала не найти. Бонч превосходно знал все сектантские течения России. Подобно палеонтологу, рассматривающему останки вымерших животных, или ботанику, исследующему под микроскопом строение растений, Бонч как бы с лупой анализировал разные формы и содержания сектантской мысли, классифицировал их по отделам, подотделам, ища за туманными схоластическими религиозными выражениями политический и социальный смысл. Весьма возможно, даже наверное, его экзерсисы мне покажутся сейчас грубыми. Тогда я этого не чувствовал: его классификации сектантского движения для меня были новы. К тому же плотная, «хозяйственная» купеческая фигура бородатого Бонча, сильно отличавшаяся от обычного вида «марксистов», мне была симпатична, как и его супруга В.М. Величкина, которой с каким-то подчеркнутым почтением он говорил не «ты», а «вы». Кроме симпатии, было и чувство благодарности: благодаря Бончу я в течение некоторого времени имел небольшую платную работу в экспедиции «Искры». Моим рассказом о киевском кружке сектантов и о Семене Петровиче Бонч живо заинтересовался.

– Батенька, да об этом непременно надо писать! Даю вам в «Рассвете» место на три большие статьи. В первой вводной обязательно дайте общий анализ сектантского движения во всем Юго-Западном крае, а потом во второй и третьей покажите ложность и казуистику сектантских вопросов и разверните картину ваших споров с Семеном Петровичем.

– Кроме кружка Семена Петровича, я других сектантов не знаю. Я не могу дать что-либо существенное о сектантском движении во всем крае.

– Я вам дам материал. Без вводной статьи нельзя обойтись.

Эта первая «вводная» статья, написанная в конце января, появилась в мартовском номере «Рассвета» (за 1904 г.). Хотя у меня уже была данная Лениным партийная кличка Самсонов, я подписал ее «Н. Нилов», а Бонч сделал к ней следующее примечание:

В.Д. Бонч-Бруевич

«Товарищем Ник. Ниловым обещаны нам три “письма” “к вопросу о революционной работе среди сектантов”. Эти “письма” нам особенно интересны и дороги как плод непосредственной работы нашего товарища среди сектантов»[391].

Не так давно мне удалось отыскать «Рассвет» с моей статьей в парижской Bibliothegue de la documentation internationale contemporaire[392], обладающей самым богатым в Европе отделом русской революционной литературы. От статьи и всей ее ортодоксии, как от невыносимо кислого яблока, буквально скулы свело. Она столь неряшливо и плохо написана, что могла бы сейчас быть помещенной в любом советском органе. Кончая ее, я указал, что сектанты копаются в таких вопросах, которые от пропагандиста, имеющего с ними дело, требуют известной философской подготовки, и в следующих статьях я обрисую, с какими специфическими вопросами пришлось встретиться в киевском кружке сектантов. В отличие от первой «вводной» статьи, написанной наспех, без необходимого материала и знания, я много работал над двумя другими. Для них был живой материал, память сохраняла даже малейшие детали споров, что полгода пред этим пришлось вести с Семеном Петровичем и его товарищами. Статьи были написаны, но в печати не появились. Они оказались косвенными виновницами моего столкновения с Г.В. Плехановым, а в связи с этим столкновением – большим и неприятным спором с Лениным, первой стычкой с ним, которой уже намечались причины моего будущего ухода от большевизма. Со статьями, принесенными Бончу в середине февраля, произошла следующая история. Прочитав их, Бонч поморщился:

– Во-первых, очень велики, а во-вторых, вы слишком много в них напустили философии. Их придется послать на отзыв Плеханову.

Плеханов был официальным философом партии, высшим блюстителем ее ортодоксальной теоретической чистоты. По статуту партии «Рассвет» был подчинен Центральному органу партии – «Искре», а она с ноября 1903 г., после ухода из редакции Ленина, стала «меньшевистской». Большевик Бонч опасался, что в случае присутствия в моих статьях каких-либо философских «ересей» «Искра» придерется к ним, чтобы показать, какие плохие марксисты находятся среди идущих за Лениным лиц. Исходя из этих соображений, статьи «товарища Нилова» с некоторыми сведениями обо мне Бонч-Бруевич и послал для «цензуры» Плеханову. Тот держал статьи долго, а потом (в начале марта) прислал Бончу следующую записку:

«Присланные вами статьи заслуживают внимания. Их автор, видимо, занимался философией. Пошлите этого человека ко мне. Пусть придет; в такой-то день и час».

Выражение «пошлите этого человека ко мне» сильно меня покоробило. Вместо «человека» было бы приличнее поставить «товарища». Все же было приятно, что Плеханов усмотрел в статьях следы изучения философии. Я действительно ею много занимался, и не один год, и историю философских систем знал лучше, чем, например, историю революционного движения. Визит к Плеханову, возможность с ним познакомиться мне представлялись делом очень интересным. В глазах русских социал-демократов он считался одной из выдающихся голов Социалистического интернационала. В то время у нас, точнее сказать, в некоторой части молодых социал-демократов, «акции», например, Геда и Лафарга котировались очень невысоко. Мой коллега по Киевскому комитету партии Н.Ф. Пономарев даже находил, что пропагандистов масштаба Геда и Лафарга можно найти в любом подпольном российском комитете, что, может быть, и не было так далеко от истины. Жореса мы знали очень поверхностно, и, так как он не был «ортодоксом», к нему не прислушивались. Фигура Вандервельда, начинавшего свою политическую карьеру, была неясна. Бернштейна – библейского змия, соблазнявшего революционных Адамов и Ев впасть в буржуазно-ревизионистское грехопадение – опасались. Кто же тогда оставался на самом верху? Только трое: Бебель, Каутский и Плеханов, причем самым левым из них, о чем говорила его яростная критика Бернштейна, считался Плеханов. «Левизна» сильно соблазняла, но сама личность Плеханова, носителя этой левизны, меня не притягивала. В неизмеримо большей степени меня интересовал Ленин. Происходило это оттого, что, в отличие от предыдущего, старшего, «выпуска» социал-демократов – Ленина, Мартова, Старовера, Дана, – если называть только этих, входивших в марксизм при сильном влиянии на них Плеханова, для последующего выпуска он уже не всегда играл роль Иоанна Крестителя. Ввод в марксизм многих, в том числе и меня, происходил вне преобладающего влияния Плеханова. Я уже сказал, что с марксизмом в конце 1897 г. я стал знакомиться в Петербурге при посредстве М.И. Туган-Барановского, и у меня никогда не было ни того поклонения пред Плехановым, ни той влюбленности в него, которые так характерны в 90‐х годах для старшего выпуска социал-демократов.

Я не считал его своим учителем и по другой причине. Утолить жажду, иметь не «взгляды», а «цельное», отвечающее на все вопросы мировоззрение представлялось невозможным без помощи философии, а даже самое первичное знакомство с нею в виде «Критически чистого разума» Канта, «Истории материализма» Ланге, истории философии Льюиса, Вундта, логики Милля вело к полной неудовлетворенности тем, что о философских проблемах писал Плеханов. Его книга на немецком языке о материализме (я получил ее от Туган-Барановского) с подавляющим влиянием на него мыслителей XVIII века – Гольбаха, Гельвеция, Ламеттри – отшатнула своей чурбанностью. Большие и тонкие проблемы философии исчезали из его горизонта. Нельзя было отделаться от недоумения: как может большой и остроумный писатель иметь такую малюсенькую философию? Я тогда же решил, что, если бы не было другого выбора, а только: Плеханов или, как говорилось, «вульгарный Бюхнер», выбор пал бы на последнего. В его «Силе и материи» есть, по крайней мере, система, а не обрывки неясных несогласованных положений, с излишком высокомерия бросавшихся[393] Плехановым. Отталкивание от его философии привело к тому, что его книга «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895 г.), считавшаяся самым блестящим его произведением и увлекавшая других, не вызвала во мне никакого восхищения, оставила холодным. Когда я как-то сказал об этом Крупской, та от удивления рот раскрыла. Она увидела в этом мою неспособность понимать вещи высокой ценности. Она сказала об этом Ленину, у которого это вызвало такое же удивление.

Большое чувство неудовлетворенности оставлял у меня Плеханов и своим решением вопроса о роли личности в истории, а этот вопрос в то время особенно интересовал, я бы сказал – даже мучил. П.Б. Струве в период наибольшего приятия им марксизма объявил, что на весах истории с точки зрения социологической личности, в сущности, quantite nagligeable[394]. Плеханов опровергал такой взгляд. Он доказывал, что значение личности и тех, кого он называл «начинателями» (среди них он мыслил, конечно, самого себя), весьма значительно, но только тогда, когда личность отдает себе отчет в продиктованном необходимостью ходе исторического процесса, становится «сознательным выразителем и орудием бессознательного процесса». Свобода, восклицал Плеханов вслед за Шеллингом, есть осознанная необходимость[395]. Все это было очень гладко написано, но в первые годы знакомства с марксизмом порождало у меня чувство какой-то тоски, тяжелой придавленности: воздуха нет, потолок давит, хочется отсюда выйти скорее. Торжество социалистических идеалов, пояснял Плеханов, предполагает как свое необходимое условие независимый от воли социалистов ход экономического развития общества. Неужели всегда от их воли независимый и в какой степени независимый? Споры и разговоры о том приходилось вести и в Петербурге в 1898 г., и в Уфе в 1899 г. (с народником Ольшевским), и в Киеве. Если ход развития общества от социалистов не зависит, в таком случае они пятая спица в колеснице? В молодые годы, когда брызжет энергия, роль пятой спицы особенно претит. По этой причине и была так симпатична книга Ленина «Что делать?», проникнутая буйным волюнтаризмом, провозглашавшая: «Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!»

Не могу не вспомнить жаркую полемику по поводу формул Плеханова весной 1902 г. в Киевской тюрьме. Ее пришлось вести с социалистами-революционерами – соседями по камере. Они доказывали, что в мировоззрение марксизма, в том виде, в каком его проповедует именно Плеханов, введен фаталистический элемент, принижающий роль личности, сковывающий ее волю. Пылкий социалист-революционер Н.И. Блинов, трагически погибший во время еврейского погрома в 1905 г., был всегда зачинщиком споров на эту тему. Поддерживая престиж Плеханова, я всегда возражал Блинову, главным образом из партийного упрямства. «Признаете ли вы, – спрашивал Блинов, – огромную роль во французской революции Робеспьера?» – «Конечно, признаю». – «Признаете ли вы, это уже совсем в другой области, роль таких гигантов, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль?» Имена были слишком громки, чтобы и без большого знания о творчестве этих лиц и их роли в истории искусства не сказать: «Конечно, признаю». – «А если так, – торжествовал Блинов, – отрекайтесь скорее от идей Плеханова, своими ответами вы уже показали, что их не разделяете». В подтверждение он приводил следующие цитаты из статьи Плеханова «К вопросу о роли личности в истории», под псевдонимом Кирсанова напечатанной в 1898 г. в журнале «Научное обозрение».

«Если бы случайный удар кирпича убил» Робеспьера, «то его место, конечно, было бы занято кем-нибудь другим, и хотя бы этот другой был ниже его во всех смыслах, события все-таки пошли бы в том самом направлении, в каком они пошли при Робеспьере…»[396] – писал Плеханов.

В таком случае что такое Робеспьер? Пятая спица в колеснице. У колесницы ход «независимый» от всех Робеспьеров. А вот другая цитата.

«Если бы какие-нибудь механические или физиологические причины… еще в детстве убили Рафаэля, Микеланджело и Леонардо да Винчи, то итальянское искусство было бы менее совершенно, но общее направление его развития… осталось бы то же»[397].

В формулах Плеханова был какой-то экивок, что-то ложное, против чего прежде всего протестовал темперамент. Доводя аргументы Плеханова до нашего времени, нужно сказать, что, если какие-нибудь «механические и физиологические» причины убили бы Ленина в 1903 г., Сталина в 1916 г., Гитлера в 1918 г., дальнейший ход событий был бы и без них совершенно таким же, двигался бы в том же направлении, как и при этих личностях. Согласиться с таким взглядом невозможно.

Было кое-что и другое, что не притягивало к Плеханову. Он был талантливым человеком, но большой ум его был холодным, смотрящим на мир через черствые рационалистические схемы. Свойственного нам, молодым социалистам, энтузиазма, восторженности, преклонения пред идеей, образом, даже словом «социализм» Плеханов, в том можно быть уверенным, совсем не испытывал. Социализм был для нас чем-то очень хорошим, теплым, светлым, красивым и за эти качества желаемым. Социализм – освобождение, возрождение человечества под ласкающими лучами солнца гуманизма. Мы непрестанно ездили верхом на «экономическом факторе», но «экономика» была как бы некрасовской скатертью-самобранкой, ладьей, чудесно выносящей чрез капитализм, чрез мрачное море неравенства, бедствий, эксплуатации на лазурный берег будущего строя. Для нас социализм выражался глаголами sollen, wunshen[398]. Для Плеханова он был не столько «долженствованием», сколько «исторической необходимостью». «Последователь научного социализма смотрит на осуществление своего идеала как на дело исторической необходимости». «Социалист служит одним из орудий этой необходимости». Что бы ни происходило в капиталистическом обществе, оно неизбежно, с железной необходимостью, будет замещено социалистическим строем. Это своего рода фаталистический механизм, и мне казалось, что у Плеханова его было неизмеримо больше, чем у Маркса, и намного больше, чем у Ф. Энгельса. По Плеханову, вне зависимости от того, что делает или не делает личность, социализм – неотвратимый финал экономического развития современного общества. Присущие ему жестокие противоречия и классовая борьба неизбежно должны окончиться диктатурой пролетариата и социализацией средств и орудий производства. А дальше что? Это Плеханова не интересовало. «В социалистическом строе, – заявил он однажды Крупской (в 1901 г.), – будет смертельная скука: в нем не будет борьбы». Бедная Крупская от слов Плеханова чуть было не упала в обморок…

Г.В. Плеханов в начале XX в.

Таковы доводы, чувства, предубеждения издавна, с первых годов знакомства с марксизмом, не делавшие меня поклонником Плеханова. Однако познакомиться с ним, повторяю, я очень хотел и в назначенный им день и час, точно, без минуты промедления, явился к нему. Меня ввели в большую темноватую комнату и попросили подождать. Прошло пять, десять, пятнадцать минут. Было слышно где-то стуканье посуды и передвигание стульев, а потом – гробовая тишина. Проходит двадцать, двадцать пять минут. Я начал от нетерпения ерзать на стуле. Чтобы напомнить о себе – кашляю и громко сморкаюсь. Тишина. Проходит тридцать минут, и я решаю: буду медленно считать до 30, а после этого открою дверь и уйду. Как раз в этот момент и появился Плеханов.

Я видел его впервые. Бросились в глаза густые сросшиеся брови, имевшие, как у одного персонажа Мопассана, «l’air d’une paire de moustaches places la par erreur»[399]. Бросился в глаза особый, «натянутый» облик Плеханова. Он учился в военном училище, потом в юнкерском училище и, по словам Л.Г. Дейча, его старого товарища, стремился всегда сохранить военную выправку. Его не славянское, а скорее восточного типа лицо – грузина, осетина, узбека (в самой фамилии Плехан – нечто татарское) – ошеломило меня сходством с человеком, которого я хорошо знал. С кем? Георгий Валентинович Плеханов был удивительно похож на своего брата – Григория Валентиновича Плеханова – полицейского исправника. Вот судьба! Один брат – революционер и выдающийся член Социалистического интернационала, другой – полицейский чин, обязанный охранять царское самодержавие от посягательств революции, руководимой его братом. Отец Плеханова, о чем я узнал позднее, был женат два раза, второй раз на Белинской, отдаленной родственнице знаменитого Виссариона Григорьевича Белинского. Георгий и Григорий Валентиновичи родились от второго брака. Кто из них был старше – не знаю. Сходство их внешнего облика, повторяю, было поразительным. Главное отличие, пожалуй, в том, что Григорий Валентинович был ростом выше и всегда носил пенсне. Плеханова-исправника я знал очень хорошо. Свой пост он занимал в городе Моршанске Тамбовской губернии, где жили мои родные, где я вырос и учился в реальном училище. В той же губернии, недалеко от города Липецка, в деревне Гудаловке, в помещичьей семье, родился 25 ноября 1858 г. и Георгий Валентинович Плеханов – «отец русского марксизма», с произведением которого в начале 1889 г., как он сам мне сказал, впервые познакомился 19‐летний Ленин-Ульянов.

Исправника Плеханова ни в коем случае нельзя было занести в галерею полицейских держиморд, описанных Щедриным. Правда, вид у него был важный и суровый, он горделиво носил военный мундир (и почему-то шпоры!), но по натуре своей был очень мягок, как говорится, не мог и мухи убить. Мой отец – в то время уездный предводитель дворянства – всех и вся ругавший и презиравший, находил, что Плеханов относится к своим полицейским обязанностям с недопустимой халатностью. «Я даже допускаю, – сказал он однажды, – что сей вояка, бренчащий шпорами, находится в нежной переписке со своим братцем, который в Женеве крутит революцию». Так я узнал, что у нашего милейшего исправника есть опасный брат. И вот что в связи с этим я припоминаю. Это было в одно из воскресений весною, вероятно, в 1895 г. В такие дни вечером городской сад Моршанска с цветущей сиренью наполнялся обывателями, важно и солидно топтавшимися по главной аллее длиною не больше трехсот метров. Из ресторана при саде оглушительно пахло жареными цыплятами и пирожками, а в павильоне военный духовой оркестр без устали трубил «Невозвратное время» и другие вальсы. Я сидел на скамейке против памятника основательницы города «матушки царицы Екатерины Великой». Плеханов, прогуливаясь, увидев на скамейке незанятое место, сел рядом со мною. Он приходил к нам довольно часто играть в винт с моим отцом и, конечно, знал меня. О чем он меня спрашивал, с чего начался разговор – совершенно не помню, только у меня «спонтанно» вырвалась такая фраза:

– Григорий Валентинович, а ведь если придет революция, памятник царицы, наверное, повалят. Во время Французской революции выбросили вон даже гробы королей.

И, чтобы «легализировать» мою фразу, я тут же прибавил:

– О таком безобразии нам на днях подробно рассказывал В.Д. Дейнеко (учитель истории).

Плеханов покосился на меня с видом полного удивления:

– Что за охота пустяки говорить! Если придет революция? Да она никогда не придет. В России не может быть революции. Она не Франция.

Плеханов говорил то самое, что вечно твердил мой отец, что в «Новом времени», самом влиятельном органе 90‐х годов, весьма образно вещал его издатель – Суворин: «Я скорее поверю в появление на Каменноостровском проспекте Петербурга огнедышащего вулкана, чем в возможность революции в России».

Если бы Суворин дожил до 1917 г., он смог бы увидеть «вулкан» революции и Ленина, произносящего «огнедышащие» речи с балкона дворца балерины Кшесинской именно на Каменноостровском проспекте.

Не знаю, какой черт меня толкал, но после реплики Плеханова я спросил его:

– А ваш брат по-прежнему живет в Женеве?

Не ожидал, что сей вопрос может произвести такой эффект. По лицу Плеханова пробежали смущение, даже страх. Думаю, что он никак не предполагал, что кто-нибудь знает (а если знаю я, то уже, наверное, знает мой отец и другие), что у него, исправника, такая политически его компрометирующая родня. Он поднялся со скамейки, выпрямился и совершенно так же, как во время публичных речей это делал Плеханов – женевский, – деланно, неестественно, топнул ногой:

– У меня нет брата!

Быстро отошел от меня и больше разговоров со мною уже никогда не вел. Я ввожу в мои воспоминания эту историю с исправником Плехановым не потому, что одолеваем неудержимым желанием болтать, погружаясь в прошлое. Она мне понадобится в дальнейшем, когда буду говорить об одном письме Ленина в редакцию «Искры», о карикатуре, нарисованной Лепешинским, и «скандальном» выступлении «Нилова», инспирированным Лениным.

И вот девять лет спустя после описанной сцены с Плехановым – моршанским я стоял пред его братом – Плехановым – женевским. Потому ли, что он был болен, в скверном настроении, чем-нибудь раздражен или просто потерял желание говорить о философии и пропаганде среди сектантов с каким-то Ниловым, посланным большевиком Бончем, Плеханов принял меня более чем холодно. Он не извинился, что заставил так долго ждать его «выхода», а, подойдя ко мне, передал мою рукопись и сказал:

А.С. Суворин

– Вы правильно анализируете схоластику сектантов и правильно отвечаете на их мнимо философские и всякие другие вопросы. Тут, как и во всем другом, только материализм и Марксова диалектика дают в руки действительно оружие.

«Аудиенция» на этом была окончена. Приглашения сесть и побеседовать я не получил. А так как мое самолюбие было задето и долгим ожиданием, и ледяным приемом, я почувствовал острое желание перед уходом сказать в отместку Плеханову что-нибудь неприятное, такое, что должно было ему казаться вызывающей дерзостью. Холодным тоном, выражая ему благодарность за признание «правильности» моего анализа, я сказал, что «почитаю своим долгом» заметить, что в этом анализе философский материализм никакой роли не играл. «От этого материализма я окончательно ушел уже несколько лет и теперь убежден, что для экономической доктрины Маркса и его социологии, так называемого материалистического понимания истории, отнюдь не обязанного быть связанным с философским материализмом, гораздо лучшую гносеологическую основу дает эмпириокритическая философия Авенариуса и Маха». Как и нужно было ожидать, такой наглости Г.В. Плеханов перенести не мог. Не он ли доказывал, что социология Маркса предполагает и органически связана с философским материализмом в его, Плеханова, понимании? Когда Плеханов услышал мое «наглое» отрицание этой истины, его брови, усы угрожающе поднялись чуть ли не до половины лба:

– Авенариус? Мах?

– Извлекая из подвалов буржуазной мысли этих птиц, вы хотите с помощью их «исправить» марксизм? – грозно спросил он.

– Почему же непременно из подвалов и почему буржуазных?

– Ну, знаете ли, это легко понять даже при самом небольшом напряжении мысли. Видите ли, знающие люди считают, что на верху философской мысли стоят такие умы, как Кант, Гегель, Фихте, Шеллинг, Фейербах, французские материалисты, среди них ваших птиц нет. Значит, раз они существуют, то, нужно полагать, обретаются в какой-то более низкой, вероятно, очень низкой атмосфере. Я и назвал ее подвальной. А что же касается их буржуазности, ничто не должно вам мешать догадаться, что я знаю всех философов, по духу, по направлению мысли связанных с революционным учением Маркса и Энгельса. Смею вас уверить, что среди них ваших птиц нет. Они существуют вне всякого касательства к марксизму. А вне – это значит в атмосфере буржуазной идеологии.

– Из ваших слов я могу заключить, что с философией ни Авенариуса, ни Маха вы не успели еще ознакомиться.

– Не успел, и все как будто говорит, что я не смогу вам обещать знакомства с вашими птицами. Я занят по горло партийной и литературной работой. Я не имею времени, ни права заниматься пустяками, браться за чтение того, что иным людям по молодости, по недостатку опыта и знаний может казаться каким-то новым откровением, а в действительности является перепевом хорошо мне знакомых заблуждений.

Тон Плеханова (я со стенографической точностью передаю его слова, в свое время они были мною записаны) становился все более и более дерзким. В свою очередь раздражаясь, я пустил в него «пульку», которой уже пользовался в аналогичных спорах:

– Итак, вы не читали ни Авенариуса, ни Маха. Вы просто их не знаете. Вы сами это признаете, что не мешает вам их критиковать и налепливать на них этикетку «буржуазные подвалы». По этому поводу мне вспоминаются слова Гейне: «Писателя Ауффенберга я не знаю, полагаю, что он вроде Арленкура, которого я тоже не знаю».

Плеханов очень внимательно посмотрел на меня, скрестил руки и, отчеканивая каждое слово, сказал:

– Отвечу вам кратко. Вашего Ауффенберга я потому испытываю весьма малое желание знать, что очень хорошо знаю его духовных предков, его мамашу, которая, сражаясь с материализмом, философски обслуживает классовые интересы буржуазии. Какие у этой ведьмы и ее потомков глаза – красные, желтые или белые, меня абсолютно не интересует. С меня достаточно знать, что это порода ведьм. На этом и окончим наш разговор. Жаль, что у меня не было времени более внимательно ознакомиться с вашей рукописью. Стоило бы проследить, не сказалось ли где-нибудь в ней буржуазное влияние вашего философа, как бишь его – Ауффенберга.

Мне оставалось раскланяться и выкатиться кубарем из квартиры Плеханова. Я отправился к Бонч-Бруевичу, который сердито накинулся на меня, когда я рассказал ему происшедшее.

– Черт вас дергал за язык! К чему это было злить Плеханова, подсовывая ему каких-то философов! Теперь, поверьте мне, он возьмет вас на мушку, он непременно найдет в ваших статьях какие-нибудь вредные ереси. Я уверен, что на этой почве у нас могут быть неприятности.

Причинять неприятности редакции «Рассвета», т. е. Бонч-Бруевичу, я менее, чем кто-либо, хотел. Сразу кончая с разговорами на эту тему, я взял мою рукопись и на глазах Бонча порвал ее на мелкие клочки. Рвал по-глупому, с остервенением, досадой, раздражением. Бонч меня еще раз ругнул, но, думаю, этим концом остался доволен.

На другой день, придя к Ленину, я, разумеется, рассказал о моем визите к Плеханову. Плеханов ему импонировал, как никто другой, больше, чем Каутский, больше, чем Бебель. Все, что тот говорил, делал, писал, его крайне интересовало. Он превращался в одно внимание, когда речь заходила о Плеханове. «Это человек колоссального роста, перед ним приходится съеживаться», – сказал он Лепешинскому. Пришлось рассказать, из-за чего весь сыр-бор разгорелся. Я должен был эту историю представить с самого ее начала, т. е. с описания киевского кружка сектантов, роли в нем Семена Петровича, его идей. Помню, что Ленин, засунув большие пальцы за борта жилетки около подмышек, стоял около меня (я сидел) и слушал с явным любопытством. По поводу веры Семена Петровича, его деления людей на «злых» и «совестливых», возможности построить социализм только руками «справедливых людей» Ленин что-то говорил. Припомнить его слова было бы сейчас неплохо. Я их не помню и думаю, особенно при отвращении Ленина ко всему морализированию, что его замечания по этому вопросу ничего особо интересного не содержали. Будь иначе, я их бы, наверное, запомнил. Наоборот, память превосходно сохранила то, что затем говорил Ленин, ибо тут обнаружилось мое первое с ним разномыслие, воспринятое мною с большой тревогой и неприятностью. Из него вытекало, что, несмотря на признание Ленина большим человеком, очень большую к нему симпатию, желание идти за ним и вместе с ним, есть весьма важные вопросы, отношение к которым Ленина меня отвращает. Я увидел, что, как бы ни было в области партийной враждебно его отношение к Плеханову, Ленин незамедлительно, без колебаний, встал на его сторону в области философии, притом в форме, произведшей на меня тяжкое впечатление.

– Вы заявили Плеханову, что материализм нужно заменить какой-то разновидностью буржуазной философии. Но ведь это вздор, вреднейший вздор! Плеханов трижды прав, дав вам немедленно отпор. Не нужно смешивать Плеханова, заседающего в компании оппортунистов в редакции новой «Искры», с Плехановым после смерти Энгельса, лучшим знатоком и лучшим комментатором марксистской философии. Несколькими фразами он вас отхлестал, и поделом! В этих вопросах у него нюх острейший. А я не знал – это для меня большая новость, – что и у вас склонность исправлять Маркса.

– Позвольте заметить, что Плеханов назвал теорию познания Авенариуса и Маха подвалом буржуазной мысли, даже не потрудившись с нею познакомиться, даже не прочитав ни одной их строки. Такое отношение к чужой и научной мысли меня возмущает. Это – шемякин суд.

– Во-первых, не думаю, что Плеханов не знает ваших философов. За философией он следит. А если он вам сказал, что их не знает, вероятно, потому, чтобы подчеркнуть свое презрение к ним. Во-вторых, напрасно возмущаетесь. Мы теперь превосходно знаем, к чему ведут пробы соединения Маркса с чуждыми его духу теориями. Это наглядно показывает Бернштейн, а у нас хотя бы Струве и Булгаков. Струве от поправляемого им марксизма быстро скатился к самому пошлому, вонючему либерализму, а Булгаков катится в еще более мерзкую яму. Марксизм – монополитное мировоззрение, он не терпит, чтобы его разжижали, опошляли разными вставочками и приставочками. Говоря о какой-то критике марксизма, не помню уже о ком, Плеханов однажды мне сказал: «Сначала налепим на него бубновый туз, а потом разберемся». А я считаю, что на всех, кто хочет колебать марксизм, нужно лепить бубновый туз, даже не разбираясь. Такой должна быть реакция всякого здорового революционера. Когда на своей дороге встречаете зловонную кучу, вам не требуется копаться в ней руками, чтобы определить, что это за вещь. Вы носом сразу чувствуете, что это г-о, и проходите мимо.

От слов Ленина у меня дыхание сперло.

– Из огня Плеханова я попадаю в ваше полымя, – сказал я. – Плеханов говорит, что философы Авенариус и Мах, хотя они ему неизвестны, – ведьмы и, какие у них глаза, красные или желтые, его не интересует. А другой наш теоретик – Ленин – рекомендует, не разбираясь в их теориях, клеймить этих людей бубновым тузом. Вы все время повторяете: буржуазная философия, буржуазные философы. Теория Авенариуса и Маха не есть какая-то метафизическая концепция, это попытка создания научной теории познания, основанной только на опыте. Прежде, чем лепить на нее бубновый туз, – попробуйте ее узнать и в ней разобраться. Нет буржуазной или пролетарской астрономии, алгебры, физики или химии, нет и буржуазной теории познания. Речь может идти только о том, верна или неверна теория Авенариуса и Маха. Даже допустив, что в ней есть какие-то элементы, присущие буржуазному образу мысли, нельзя без предварительного доказательства клеймить ее авторов, как преступников, бубновым тузом. Вы упомянули Булгакова. Будучи студентом Политехникума, я был одним из участников его экономического семинария. Он организовал его для студентов, желающих в области социальных наук знать больше того, что дает в течение часа лекция по политической экономии. В этом семинарии мы при полной свободе ставили и обсуждали разные вопросы. И почти каждое наше собрание Булгаков открывал торжественным напоминанием: «Истина добывается честным, свободным, лояльным сопоставлением идей». Откровенно говорю, такой метод мне гораздо более по душе, чем ваш бубновый туз.

– Ах, вот как! Вы, значит, были в семинарии Булгакова! Еще одна новость! Не поздравляю, не поздравляю. Не под влиянием ли Булгакова у вас и появилась склонность к исправлению Марксовой философии? Это скользкая дорожка. Социал-демократия не есть семинарий, где сопоставляются разные идеи. Это боевая классовая организация революционного пролетариата. У нее есть программа, мировоззрение, принадлежащий только ей строй идей. В ней на особую свободу критики и сопоставление идей нечего рассчитывать. Кто вошел в партию, должен следовать за ее идеями, их разделять, а не колебать. Если они не нравятся – вот бог, а вот порог, выход свободен. Мы хорошо теперь знаем, что скрывается за так называемой «свободой критики», которую требуют не пролетарские, а именно интеллигентские, зараженные буржуазными предрассудками, элементы социал-демократической партии. Повторяю: молодец Плеханов. Он сразу почувствовал, что вас следует ударить.

Рихард Авенариус

– Владимир Ильич, смею вас уверить, ни в какой мере я ревизионизму не сочувствую. Если у меня есть симпатия к философии Авенариуса и Маха, то только потому, что она самым революционным образом сокрушает всякую метафизику. Познакомьтесь с нею, вы это признаете. Отвергая ревизионизм, все-таки не думаю, что марксизм есть нечто застывшее, раз навсегда данное, исключающее какие-либо изменения. Плеханов однажды писал, что марксизм есть абсолютная истина, которую уже не отменит никакой рок. Как вы относитесь к этой формуле? Как совместить ее с диалектикой?

– Я полностью согласен с Плехановым. Маркс и Энгельс наметили и сказали все, что нужно сказать. Если марксизм нуждается в развитии, то только в направлении, указанном его основоположниками. Ничто в марксизме не подлежит ревизии. На ревизию один ответ: в морду! Ревизии не подлежат ни марксистская философия, ни материалистическое понимание истории, ни экономическая теория Маркса, ни теория трудовой стоимости, ни идея неизбежности социальной революции, ни идея диктатуры пролетариата – короче, ни один из основных пунктов марксизма!

Таково было мое первое разногласие с Лениным. Это было приблизительно в начале марта. Несмотря на мои вспышки во время беседы, Ленин все-таки не придал им большого значения: я несколько раз ему сказал, что к ревизионизму ни в малейшей степени симпатии не чувствую. Благоволение ко мне Ленина еще не было нарушено. Лишь через три с половиной месяца, когда разногласие с ним приняло явную и острую форму, он вспомнит мартовский разговор и сделает из него дополнительный аргумент для занесения меня в стан «врагов». В день начавшего проявляться разномыслия с Лениным я чувствовал себя совсем не уютно. Если бы у меня была смелость заглянуть поглубже в себя, посмотреть, что делается на моем «теоретическом чердаке», я не смог бы тогда сказать, что не имею ничего общего с ревизионизмом. Моя ревизия касалась не только философской, гносеологической, стороны марксизма. Я отвергал философию Плеханова, но не это было важнейшим. По сей день считаю: из того, что писали Маркс и Энгельс, можно выжать философию не плехановского вида, а приближающуюся к критическому реализму – к эмпириокритицизму. Гораздо важнее была ревизия других пунктов. Например, вопреки Марксу, я не видел тождества законов аграрного и индустриального развития. При всех ее достоинствах, книга Каутского «Аграрный вопрос» меня не убедила. Наоборот, в критике этой части Маркса влияние Булгакова, его книги «Капитализм и земледелие», было несомненным, хотя я ему противился. Столь же несомненным было в других областях влияние Туган-Барановского. Я начал сомневаться в истинности теории трудовой ценности: картина капиталистического развития в I томе «Капитала» может быть представлена и без теории трудовой ценности в Марксовой трактовке. Прибавочный продукт, прибавочная ценность – факт, и объяснить его происхождение можно без прибегания к теории Маркса. Категорию ценности (оценку) Маркс ошибочно отождествлял с категорией трудовых затрат. В метеорите, упавшем с неба, может быть железо, это ценность, а, по Марксу, железо метеорита никакой ценности не имеет; ценностью, стоимостью он считал лишь овеществленный в предмете труд. Неверно, что прибыль, прибавочную ценность создает только «переменный капитал» – труд рабочего, прибыль создает весь вложенный в предприятие капитал. Маркс доказывал, что цены тяготеют, сводятся к трудовым затратам, а в III томе «Капитала» это решительно опровергает. Мысль Маркса все время вращается «в кругу понятий, заключающих в себе внутреннее противоречие». Критика такого рода шла в меня от Туган-Барановского, от бесед с ним, особенно одной, в Киеве, летом 1903 г.

Ревизия шла и вне влияния Тугана. У Маркса я крайне ценил картину круговорота всего общественного продукта, объяснение того процесса, что он называл «воспроизводством и обращением общественного капитала». Однако знаменитая схема этого воспроизводства, над которой мои товарищи и я до одурения корпели в 1902 г., стала мне казаться все более и более подозрительной. «Схема Маркса простого воспроизводства, – язвительно заметил мой товарищ по Политехническому институту Рабинович, – столь проста, что может легко войти в число примеров элементарного учебника арифметики Малинина и Буренина». Он был прав. Однако только через много и много лет, на основании уже советских цифр, страны, живущей якобы под знаком Маркса (бюджетных затрат, розничного оборота, амортизации и инвестиции капитала, оборотов кустарной кооперации, оборотов колхозных рынков и т. д.), удалось понять, что «ма-линино-буренинские» схемы во II томе «Капитала» – карикатура на решение сложнейшей и важнейшей экономической проблемы. Сильнейшее сомнение в силе и правильности Марксова анализа создало и поразившее меня никогда и никем не цитируемое место из III тома «Капитала», где Маркс неожиданно признается, что не может объяснить, каким образом доходы классов, составляющих страну, могут купить ее общую продукцию. «Это неразрешимая загадка, – заявил он, – анализ вообще не в состоянии постигнуть простых элементов цены, а скорее должен довольствоваться вращением в заколдованном кругу и топтанием на одном месте»[400],[401].

Попав в Женеву, несколько ознакомясь с положением швейцарских рабочих, я к прежним сомнениям прибавил еще новые: стал скептически относиться к тезису Маркса, что, какова бы ни была заработная плата рабочих, их положение в капиталистическом обществе должно ухудшаться. Реферат в Женеве на эту тему Плеханова (критика Бернштейна и Струве) мне показался очень слабым, тезис Маркса не спасающим. Признаюсь, что после реферата, взяв книгу Бернштейна, я – с неким злорадным удовольствием (у меня ведь был зуб против Плеханова!) – прочитал следующее примечание:

«У меня, конечно, не может быть охоты спорить с Плехановым, наука которого требует, чтобы мы вплоть до великого переворота признавали положение рабочих безнадежным».

Без утайки показываю то, что происходило на моем теоретическом «чердаке». «Ревизия» марксизма, несомненно, гуляла в голове, а между тем я изо всех сил пыжился быть и считаться ортодоксальным марксистом, насильственно давя, иногда с помощью уловок, возникавшие сомнения. Мой cas de consience[402], это подавляемое сомнение в вере не в «конечную цель» (социализм), а во многие части его обосновывающего учения, не заслуживало бы внимания, будь оно лишь моим индивидуальным состоянием. В том-то и дело, что в большей или меньшей степени его испытывали и многие другие лица. В этом состоянии было нечто общее с тем, что десятки лет позднее переживали коммунисты, отклонявшиеся и в то же время смертельно боявшиеся отклониться от «генеральной линии» партии. Оставшееся загадкой для всего мира непонятное поведение на Московских процессах 1936–1938 гг. таких фигур, как Бухарин, Рыков, Пятаков, Каменев, Крестинский, Раковский и другие, не может быть объяснено только тем, что их «физически» мучили. Вместе с этим было и другое, очень сложное, что заставляло «сознаваться», считать «преступным» их уклон от «генеральной линии».

Чем лично у меня объясняется подавление в 1902–1904 гг. теоретических сомнений? Я опасался, что всякого рода колебания, порождая «гамлетизм», могут связывать, разлагать волю, отрицательно сказываться на хотении быть самым активным участником революции. Кроме того, несмотря на самомнение, будто очень много знаю, все же была мысль, что многого еще не знаю, что нужно еще и еще «учиться» и, следовательно, в критике марксизма быть осторожнее. Наконец, была огромная боязнь, что, не будучи правоверным ортодоксом-марксистом, я попадаю в ряды отщепенцев и тем самым из рядов революции выпадаю. Примирение, говоря словами Белинского, с «гнусной действительностью», со всеми ее социальными несправедливостями и оскорблением человеческого достоинства в моих глазах было моральным самоунижением, моральным падением, превращением в лишенного чувства общественности, эгоистического и ничтожного индивида. Гнусную действительность могла опрокинуть только революция, и вне участия в ней я иначе не мог представить себе моей жизни. А быть в революции значило не «болтаться одиночкой», а находиться в коллективе, в партии, такой же партией я считал только социал-демократию.

Но вся партия, за исключением одного Акимова, неуклонно придерживалась ортодоксального марксизма, в самой его воинствующей крайней форме, т. е. в духе Плеханова и Ленина. Отсюда ряд неумолимых силлогизмов, из коих, казалось, вырваться уже нельзя. Если я не хочу себя морально унижать – должен быть в рядах революции; если с революцией – значит, в партии; если в партии – тогда нужно категорически отмежеваться от всякого ревизионизма, быть в полном согласии с «генеральной линией» марксизма и партии. Это обязывало вслед за авторитетами партии, за теми же Плехановым и Лениным, считать марксизм абсолютной истиной, «не отменяемой никаким роком», в критике его видеть лишь гадкие подкопы, беспринципность, антипролетарскую ренегатскую психологию, уход в стан буржуазии. Борьба с этой враждебной критикой должна быть беспощадной, прибегать к решительным методам, возбуждаться примером самого Маркса, лупившего направо и налево и учившего искать в чужих взглядах отражение лишь темных мелкобуржуазных, буржуазных и феодальных интересов. Но как быть, что делать, если клеймение Плехановым неизвестных ему философов ведьмами с красными и желтыми глазами, если наклейка Лениным «бубнового туза» без «разбора» на всех инакомыслящих вызывали у меня тошноту, отвращение, возмущение, бунт?

Как быть? – позвольте досказать. Ведь речь, повторяю, идет не обо мне одном. С явным противоречием – внешняя ортодоксия, внутренне все растущая ревизия – я жил не только в Женеве, но и в 1905, 1906 гг., отчасти в 1907 г., когда пришло решение с этим противоречием покончить. Появилось оно в обстановке окончившейся революции (ее результаты я оценивал совсем не столь пессимистично, как другие) и совпало с переходом (в конце 1907 г.) из нелегального положения, т. е. жизни с фальшивым паспортом, в положение легальное. Вслед за всякими брошюрами на политическую тему и об аграрном вопросе я в это время написал «Философские построения марксизма», «Мах и марксизм», о Спинозе и Авенариусе, «Мы еще придем»[403] и т. д. За исключением первой книги, остальные вещи не видел уже десятки лет, что они собою представляют, не имею представления, думаю – нечто весьма слабое. Что же касается «Философских построений марксизма» (изложение эмпириокритицизма Авенариуса и Маха, критика философии Плеханова, Дицгена, А. Богданова), то, несмотря на то что из 300 с лишним страниц этой книги я бы теперь больше трети перечеркнул как негодные, у меня с этой работой, писавшейся при крайне неблагоприятных условиях, связывается большое и приятное воспоминание о моем освобождении. Я вынул занозу из мозга. Перестал носить не только фальшивый паспорт, но и маску ортодокса. Открыто начал быть «ревизионистом».

«Анализ новых фактов, более глубокое проникновение в связь и течение общественных явлений заставляют сторонников марксизма вносить в это учение целый ряд… существенных «поправок»… «ревизия, да будет позволено так выразиться, в полном ходу» (стр. 22 названной книги).

Я не был один. Из пишущей марксистской братии, жившей тогда в Москве, – с разными вариациями – дорогой ревизии шли В.Г. Громан, З.С. Стенсель-Ленский, В. Мачинский, Т. Гейликман. Полностью отвергая философию Плеханова, вспоминая, что в Женеве я слышал от него и Ленина, я уже не стеснялся не келейно, а открыто, в печати, заявлять, что нет ничего более отвратительного, чем метод: «Сначала бубнового туза налепим, а потом разберемся».

«Несмотря на почти единодушное признание Плеханова официальным философом партии, – писал я, – мы не имеем у него ни одной вещи, где бы в ясной, связной и обоснованной форме была бы изложена его философия или его теория познания. В разных статьях по разным вопросам приходится собирать отрывки, намеки его философских положений»[404]. Если собрать эти частицы, эти мощи, «на которые с благоговением смотрит партия как на принадлежащие ей философские реликвии», получится картина пустоты, бесплодия, противоречий. «Но мы твердо решили собрать эти частицы, ценою хотя бы немедленного, насильственного удаления в 24 часа вон из лагеря организованного русского марксизма»[405].

Партийная реплика последовала незамедлительно. В 1908 г. под редакцией А.Н. Потресова и П.П. Маслова начало выходить четырехтомное издание «Общественное движение в России в начале XX века». В числе редакторов издания сначала находился и Плеханов, ушедший из него из-за статьи Потресова, в которой, при всех уступках и поправках последнего, не усмотрел достаточного прославления его заслуг в деле формирования русской марксистской мысли. В четырехтомнике мне было поручено написать об аграрном движении в 1905–1906 гг. Узнав об этом, Плеханов потребовал изгнать меня из издания, заявив, что с критиками его философии (в его глазах сливавшейся с философией Маркса) в одном издании сотрудничать не желает. Что и было сделано в «24 часа».

С письменным протестом против такого решения выступил один только В.Г. Громан. Лично на меня «изгнание» никакого впечатления не произвело. Я уже был или, вернее сказать, становился свободным, и для меня «генеральной линией» была та, которую я сам свободно выбирал, а не та, что мне навязывалась и под которую я должен был подползать[406].

В половине мая книга Ленина «Шаг вперед, два шага назад» вышла из печати. Она вызвала буквально бурю возмущения среди меньшевиков Женевы. Незадолго до этого Плеханов, защищая Мартова от нападок большевиков, писал, что «тов. Мартов – непримиримый враг ревизионизма и ортодокс чистейшей воды». И вот теперь в книге Ленина можно было прочитать, что и Мартов, и Аксельрод, и прочие видные меньшевики тянутся к оппортунизму, жоресизму, ревизионизму, тем обнаруживая поползновение уйти от ортодоксального марксизма. Редакция «Искры» и меньшевики, считавшие себя самыми настоящими представителями «ортодоксии чистейшей воды», не могли допустить подобного оскорбления. На атаку Ленина они ответили контратакой, печатая против него серию статей в каждом номере «Искры». Стрельбу открыл Плеханов. Еще до выхода книги Ленина он поместил в «Искре» статью о «Централизме и бонапартизме», где, высмеивая большевистских лягушек, желающих иметь царя, резко критиковал организационную схему и централизм Ленина. В номере «Искры», помеченном 15 мая, в статье «Теперь молчание невозможно», Плеханов, обращаясь к членам Центрального комитета партии, заграничным представителем которого был Ленин, требовал от них отмежеваться от политики Ленина.

«Деятельность ваших заграничных представителей пропитана духом той политики, которую я назвал… политикой мертвой петли, туго затягиваемой на шее нашей партии. Наиболее видным и последовательным носителем принципов этой политики являлся и является Ленин…. зачем Вы молчите теперь, когда Вам следовало бы не только говорить, а прямо греметь, трубить во все трубы, кричать со всех крыш о Вашем отрицательном отношении к “бонапартизму”?.. Прервите же Вы Ваше молчание. Скажите нам прямо и решительно: как понимаете Вы централизм, что думаете Вы о “бонапартизме”, или, короче, одобряете ли Вы политику Ленина?…Это тем более уместно, нужно и полезно сделать теперь, что – как Вы, конечно, знаете – Ленин выпустил брошюру, которая в истории наших внутренних распрей будет играть роль масла, подлитого в огонь… Вы не отняли у Ленина его полномочий, а он, пользуясь ими, продолжал делать все от него зависевшее для того, чтобы толкать нашу партию прямо к расколу. У него был для этого свой и совершенно понятный расчет»[407].

На Ленина, избегавшего задевать Плеханова, желавшего его «нейтрализовать», не особенно раздражать, статья Плеханова должна была произвести сильное впечатление. Плеханов явно никакой «нейтрализации» не поддавался. Наоборот, он нападал и весьма недвусмысленно требовал от Центрального комитета лишить Ленина полномочий, которыми тот пользовался в качестве представителя этого Комитета за границей. Ленин мыслил себя только на самом высшем посту командования партии. Если после ухода из редакции Центрального органа его теперь хотят удалить из Центрального комитета – каково будет его положение? Самое предположение, что он может лишен[408] всякого касательства к «дирижерской палочке», должно было казаться ему невероятным абсурдом. Нужно думать, по его указанию Крупская обошла наиболее видных большевиков Женевы, указывая им, что большевистская колония не может оставить без ответа статью Плеханова[409], должна вступиться за Ленина и письмами в редакцию «Искры» протестовать против обвинений Ильича. М. Лядов (Мандельштам) в своих воспоминаниях пишет:

«Сразу появилось несколько проектов открытых писем к Плеханову. Помню, мы собрались все у Ильича на квартире и прочитали ему эти проекты. Решили, чтобы застрельщиком выступил я с моим письмом как делегат второго съезда. Вслед за тем должно было быть послано коллективное письмо, написанное, если не ошибаюсь, одним из братьев Вольских (жившим тогда под именем Валентинова), вскоре тоже перешедшим к меньшевикам. Мое письмо удостоилось помещения в «Искре» и грубейшего ответа Плеханова. Но коллективное письмо напечатано не было под предлогом, что редакция не знает, имеют ли право подписавшиеся называться членами партии»[410].

М.Н. Лядов

Лядов кое-что путает. Я жил в Женеве не под фамилией Валентинова, а Самсонова. Псевдонимом «Н. Валентинов» стал подписывать свои статьи в московском журнале Кожевникова «Правда»[411] лишь в следующем году, в 1905‐м. Но важно не это, а другое, что ни Лядов, ни другие большевики Женевы не знали и не узнали, и о чем я дал Ленину обещание никогда никому не говорить.

На собрании у Ленина Лядов прочитал написанный им ответ Плеханову, а мне действительно было поручено составить письмо от имени группы женевских большевиков. Но когда после собрания мы расходились, Ленин шепнул мне: «Выходите со всеми, потом возвращайтесь ко мне». Так я и сделал.

– Письмо Лядова, – заявил мне Ленин, – не плохо, а все-таки слишком, слишком мягко. Мне было неудобно ему об этом сказать. Не могу же я заявить, что вы меня плохо защищаете. Плеханову нужно написать такое письмо, чтобы оно у него как кость в горле застряло. Давайте с вами такое письмо составим. Пойдет оно в редакцию «Искры» не за подписью группы, а только за вашей. Если наша публика захочет вдогонку послать еще коллективный протест, делайте это, но сначала пошлем письмо, о котором говорю. Для него есть интересный матерьялец. Приходите ко мне завтра утром.

Мое раздражение против Плеханова, не по той причине, что руководила Лениным, совсем не остыло, и я заявил, что готов послать Плеханову письмо, во много раз более резкое, чем написанное Лядовым, и проект такого «послания» приготовлю, придя домой. С этим проектом я и пришел к Ленину на следующий день. Он бегло просмотрел его, отложил в сторону и сказал: «Прочитайте предварительно, что я вам сейчас покажу». То было письмо к нему Плеханова, написанное года полтора пред этим. Извлеченное из архива Ленина, оно в 30‐х годах напечатано в одном из томов 3‐го издания Сочинений Ленина, и я могу точно привести ту часть его, на которую Ленин меня заставил обратить особое внимание:

«Поверьте одному, – писал ему Плеханов, – я глубоко вас уважаю и думаю, что на 75 % мы с вами ближе друг к другу, чем ко всем другим членам «коллегии» («Искры». – Н.В.), на остальные 25 % есть и разница, но ведь 75 втрое больше 25…»[412]

– Итак, – говорил Ленин, – еще совсем недавно Плеханов находил, что на 75 % он ко мне ближе, чем к Аксельроду, Засулич, Мартову, Староверу. На партийном съезде он заявил, что Акимов и другие, подобно Наполеону, любившему разводить своих маршалов с их женами, стараются нас, т. е. Плеханова и меня, во что бы то ни стало развести, но на развод он не пойдет. После съезда, когда мы с ним вдвоем редактировали «Искру» (с конца августа по ноябрь 1903 г.), Плеханов, напоминая о своем письме, говорил: четыре прежних редактора «Искры» своим поведением и речами меня окончательно от них отшатнули. Я вижу, что нашу близость нужно измерять не 75 %, а большим процентом. И Плеханов шутил: «Примерно 85–90 %». В это время он беспощадно критиковал Аксельрода, называя его «калечью», человеком, потерявшим всякую ценность для партии. Над Засулич издевался. Она-де выжила из ума, думает, что он – Плеханов – генерал Трепов, в которого она стреляла 26 лет назад. Старовера-Потресова называл переодетым в марксизм либералом. О Мартове говорил, что человек он способный, но истерик, и Плеханов не удивился бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что Мартов прибегает к кокаину. Такова была характеристика Плехановым членов коллегии «Искры»[413]. Из них первых троих он, как и я, считал на съезде не подлежащими избранию в редакцию. Что же произошло потом? Флюгер вертится, и Плеханов призывает в редакцию людей, признаваемых им калечью и ненужными, а я сразу делаюсь вредным, опасным человеком, бонапартистом, и меня следует удалить из Центрального комитета. Зная теперь многое о поведении Плеханова, вы поймете, какого рода письма он заслуживает!

Вынув из кармана, Ленин прочитал составленное им послание к Плеханову. Мне трудно теперь передать его содержание, скажу только, что это была защита Ленина и яростное нападение на Плеханова. Оно было пропитано ядом и резкими выражениями. Как и письмо Лядова, оно состояло из вопросов, и каждый из них должен был ставить Плеханова в неудобное положение, особенно те, где он указывал на отношение последнего к своим коллегам по редакции. Письмо Ленина было во много раз язвительнее моего проекта, тем более письма Лядова.

– Если этот проект, – сказал Ленин, – вы одобряете, тогда предлагаю вам его переписать и поставить подпись – Самсонов.

У меня, повторяю, был слишком большой зуб против Плеханова, письмо Ленина я немедленно одобрил, но подпись решил поставить не Самсонов, а Н. Нилов. Я хотел этим напомнить Плеханову, что я тот самый человек («пошлите этого человека ко мне»), которого он угостил возмутительной болтовней о буржуазных ведьмах с красными и желтыми глазами. Единственно, что меня несколько смущало, – это слишком уж большое знание Плеханова и партийных дел, видное из этого письма: откуда то может знать Самсонов – Нилов?

– Это совсем неважный вопрос, – ответил Ленин. – Сорока на хвосте вам эти сведения принесла. Важнее другое – как будет выворачиваться Плеханов, посмеет ли он сказать, что все в письме неправда. Пусть попробует, тогда мы его прищемим еще сильнее.

– Ну а если товарищи меня будут спрашивать – откуда я знаю, о чем пишу в письме?

– Вы и им ответьте: сорока на хвосте мне сведения принесла.

Большое, на семи или восьми почтовых страницах, письмо Ленина, написанное очень мелким почерком, я тут же переписал, отдав оригинал Ленину, который его порвал на мелкие клочки. В этом произведении «Н. Нилова», кроме двух или трех запятых и маленького стилистического исправления, ничего моего нет, но Ленин, прощаясь со мною, хитро улыбаясь, счел нужным подчеркнуть, что письмо написано «одним Ниловым, только Ниловым» и маленький секрет должен быть, безусловно, сохранен. В этом я «поклялся» Ленину. Не думаю, что нарушение через 48 лет моего обещания может быть признано большим преступлением.

Вскоре после этого мне пришлось быть у Бонч-Бруевича. Он жил тогда на окраине Женевы, на даче, среди большого парка. Бонч мне объявил, что у него есть срочная работа, бросить ее он не может и он просит меня вместо него пойти к Ленину – передать ему пакет с полученными из России письмами. К Ленину на rue du Foyer после столкновения к Крупской я ходить избегал, все же, чтобы не плодить сплетен, я Бончу об этом ничего не сказал. Я согласился выполнить просьбу Бонча и отправился к Ленину. Я нашел его в состоянии крайнего раздражения. «Почитайте, – кинул он мне, – что пишет тамбовский дворянин». – «Кто?» – «Плеханов». Это были гранки еще не вышедшего номера «Искры», помеченного 1 июня. Кто-то из большевиков их принес Ленину из типографии. Я стал читать. За набранным письмом Лядова следовал ответ ему Плеханова. Ответ архигрубый, причем мне сразу почуялось, что Плеханов бьет не столько по Лядову, сколько по Нилову, т. е. по Ленину, ибо письмо Лядова не было таким уж непозволительным допросом с пристрастием, в котором его обвинял Плеханов.

«Прежде всего я поставлю Вам на вид, что Ваше письмо написано странным… тоном… допроса… с пристрастием. Этот тон гораздо более приличествует «какому-нибудь сутяге из числа персонажей Островского, чем социал-демократу… Я решительно не знаю, что дает Вам право говорить со мной таким тоном… Вы, почтеннейший, обязаны вести себя прилично и помнить, что тон допроса с пристрастием… непозволителен».

Переходя на презрительно-шутовской тон, Плеханов продолжал:

«Что касается собственно Ваших допросных пунктов, то я, неслужащий дворянин Тамбовской губернии, Георгий Валентинов сын Плеханова, у исповеди и святого причастия очень давно уже не бывавший, не токмо за страх, а за совесть отвечаю… если я незаслуженно обидел Ленина, то я готов объясниться с ним, но не считаю нужным тратить время на объяснения с его ходатаем… ходатаи по делам Ленину не нужны, а потому с советником Лядовым ни в какие разговоры о нем (Ленине. – Н.В.) вступать не желаю… тем более что мне неизвестно, имеет ли оный ходатай доверенность, засвидетельствованную установленным в законе нотариальным порядком»[414].

За сим ответом следовал следующий постскриптум. Он-то и привел Ленина в бешенство. Он тыкал в него пальцем, говоря: «Вот что читайте, вот что!» Что же там было?

«Кроме товарища Лядова, мне прислал письмо еще какой-то Нилов. Это лицо мне совершенно неизвестно, так что я не только не знаю, за кого и когда оно голосовало, но мне неизвестно даже, имело ли оно право голосовать за кого-нибудь из нас, т. е. принадлежит ли оно к нашей партии. Если Лядов допрашивает, то Нилов просто бранится. Наша редакция не сочла себя обязанной помещать на столбцах «Искры» эту брань, которая ввиду указанного обстоятельства является как бы анонимной[415].

Ответ Плеханова – недурная иллюстрация приемов и лживых уловок, которые допускают в политической и партийной полемике даже большие и почтенные люди. Его ссылка, что ему неизвестно, за кого голосовал Нилов (где, когда?), абсолютно никакого отношения к вопросу не имеет. Но если она бессмысленна, то указание, что Плеханову неизвестно, принадлежал ли Нилов к партии, уже сознательно лживо. Плеханов, чего я и опасался, по разным намекам слишком уже много знающего Нилова, несомненно, догадался, что за спиною последнего стоит Ленин. Печатать письмо Нилова, отвечать на его вопросы-«допросы» Плеханов никак не мог. Они ставили его в самое щекотливое положение. И он вывернулся. Пользуясь Ниловым, Ленин «стрелял» по Плеханову, а Плеханов, обрушиваясь на Лядова, требуя вести себя «прилично», фактически отвечал Нилову, т. е. Ленину, рекомендуя последнему не прибегать к маске, к ходатаям.

Ленин был озлоблен, написанное им письмо не достигло цели.

– Плеханов вывернулся самым позорным образом. Жулик, настоящий жулик! Скажите, а кому вы адресовали письмо?

Я объяснил Ленину, что, так как у него не было конверта, я, уходя от него, купил конверт, сделал на нем надпись и, возвращаясь к себе домой на rue du Carouge, оставил письмо у консьержа дома, где жил Плеханов.

– Можно ли было делать такую оплошность! Вы поступили как младенец, не могли догадаться, что адресовать и направлять письмо следовало не Плеханову, а редакции «Искры»! Глубоко уверен, что ни одному из других редакторов Плеханов письма не показал. Весь заряд пропал даром. Оставить это дело без продолжения никак нельзя. Выйдет, что нам дали по роже и мы замолчали. Вместо письма в редакцию напечатаем листовку. Вы мне как-то говорили, что у Плеханова есть как две капли воды на него похожий брат – полицейский. А ну-ка расскажите мне об этом поподробнее, этим братом нам нужно хлопнуть по Плеханову. На этот счет у меня есть маленький план.

Я рассказал все, что знал о Плеханове моршанском, и Ленин, прищурив глаза, изложил свой план. «Хлопнуть» Плеханова меня подмывало, ленинский план я весьма охотно выполнил, в виде, впрочем, несколько отличном от того, что он предлагал. Что я сделал, будет видно из дальнейшего, но, вспоминая сейчас, через 48 лет, эту сцену из партийной склоки, испытываю самое пренеприятное чувство. «Суета сует – все суета». Мне неприятно о том думать, может быть, больше всего потому, что в памяти встает не тот Плеханов, из квартиры которого в Женеве я вылетел как ошпаренный, не тот Плеханов, который позднее, через четыре года, потребовал удаления меня из числа сотрудников сборников «Общественного движения в начале XX столетия», а другой Плеханов – почти накануне смерти. В 1904 г. он был в апогее своей силы и славы, полубог на партийном горизонте – громовержец-олимпиец. «Это человек, пред которым приходится съеживаться», – говорил о нем Ленин. В 1917 г., когда после 38 лет жизни в эмиграции Плеханов приехал в Петербург, его политическое положение и он сам были уже другими. Он осунулся от болезни, сильно постарел, гордая осанка его исчезла. В Женеве он стоял наверху, к нему все прислушивались. В Петербурге Плеханов был в некотором роде забытый и забываемый Фирс из «Вишневого сада» Чехова. Та самая революция, к которой он призывал всю жизнь, катила чрез его голову. Она шла к Ленину, а не к нему. Он был «социал-патриот» и говорил, что с немцами нужно бороться.

А революция кричала «долой войну» и желала брататься с немцами. В августе 1917 г. он приехал со своей женой на созванное правительством Керенского Государственное совещание в Москве. Плеханов был приглашен на это совещание, если хотите, в качестве одной из икон революции. На таком же основании были приглашены престарелый анархист Кропоткин и «бабушка революции» – социалистка-революционерка Брешко-Брешковская. Увы, на эти иконы уже не обращали большого внимания. Приехавшего Плеханова никто не встретил. Никто не позаботился найти для него пристанище, а это было нелегко в переполненной во время войны Москве. После объезда нескольких гостиниц, где всюду говорили – «свободных комнат нет», Плеханов, сдав вещи на хранение на вокзале, отправился на совещание в Большой театр. В ожидании его открытия сидел с Р.М. Плехановой в ложе – мрачный, усталый, в помятом в дороге костюме. Узнав от кого-то, что у Плеханова нет приюта, я подошел к министру внутренних дел в правительстве Керенского социал-демократу меньшевику А.М. Никитину:

– Послушайте, Алексей Максимович, ведь это сущее безобразие! Плеханову негде голову приклонить. Реквизируйте для него комнату в каком-нибудь отеле или отведите ему помещение хотя бы в Кремле. Вы же министр внутренних дел, неужели и на такое маленькое дело силенки у вас не хватит?

Никитин заорал на меня:

– Мне некогда заниматься квартирами! У меня дело поважнее – следить, чтобы большевики не бросили бомбу в совещание.

Я выругался и решил, что предложу Плеханову поселиться в квартире, которую мы с женой занимали очень близко от Большого театра. Это была довольно деликатная задача. Отношения с ним были крайне натянутые. Почти одновременно в 1908 г. против его философии выступили я со своей книгой и Юшкевич. Отвечать на нашу критику он не желал, однако она его до последней степени раздражала.

«Если кто-нибудь подумает, – говорил Плеханов, – что мне нечего возразить, например, Юшкевичу или Валентинову, то с этим ничего не поделаешь, это старая песнь: давно уже крыловская мышь думала, что сильнее кошки зверя нет. Но это мышиное заблуждение не сделало кошку сильнее, чем она есть на самом деле. Так и Юшкевич и Валентинов не сделаются сильнее от того, что какой-нибудь молодой читатель вообразит, что нет на свете философских истин более глубоких, нежели те, глашатаями которых они выступают. Оно, конечно, не мешало бы, пожалуй, вывести из заблуждений даже и этого молодого человека, но у меня никогда не было охоты преподавать в приготовительном классе»[416].

Плеханов неоднократно говорил, что считает меня не «товарищем», а «господином», т. е. человеком, стоящим вне марксизма, и не желает иметь со мной никаких отношений. Поэтому не будет ли рискованным предлагать Плеханову свое гостеприимство? Не получу ли я оскорбительный отказ? Я все-таки написал записку и направил ее в ложу, где сидел Плеханов: «Я узнал, что Вы еще не смогли найти свободной комнаты в гостиницах Москвы, может быть, воспользуетесь предложением моей жены и моим поселиться у нас?» Я видел, что Плеханов долго вертел в руках записку, потом, переговорив с Р.М. Плехановой, вышел в коридор меня отыскивать. Я пошел к нему навстречу. Пробежала минута, вероятно, нами обоими ощущаемой неловкости, затем ее внезапное исчезновение, и Плеханов крепко пожал мне руку. Р.М. Плеханова как человек ультрапрактичный немедленно отправилась со мною смотреть, насколько наша квартира отвечает требованиям ее мужа, и, найдя ее вполне подходящей, через два часа вместе с Плехановым перебралась к нам. Они прожили у нас около двух недель[417]. Из моей библиотеки я подарил ему Софокла в русском переводе, он не мог найти его в магазинах, а Плеханов мне презентовал три тома своей последней работы «История русской общественной мысли». На ней четким почерком было написано: «Товарищу Вольскому от автора». Титулование меня не «господином», а «товарищем» означало, что Плеханов уже не прежний Плеханов! После этой встречи я больше его не видел. Покинув Петербург, где бушевала Октябрьская революция, он вскоре умер в Финляндии (в 1918 г.). Если у моей жены главной мыслью было сделать удобнее пребывание у нас Плеханова, как бы получше его накормить, что становилось тогда трудным делом, то меня не оставляла мысль ничем не напоминать ему о моей книге и всячески избегать – хотя несколько раз на то наталкивали разговоры – всего, что могло бы напомнить выполненное по плану и наущению Ленина мое выступление против него в Женеве в июне 1904 г.

Вот что тогда произошло. Несколько дней спустя по выходе номера «Искры» с письмом Лядова, ответом Плеханова на него и письмо Нилова в большой зале Handwerk[418] состоялось собрание, на котором присутствовали большевики и меньшевики и были прения о партийных делах. По какому поводу и кем оно было созвано – абсолютно не помню. На собрание пришел и Плеханов, как всегда, важный, как всегда, притягивавший к себе всеобщее, почтительное внимание. Увидев его, я решил, что наступил момент «хлопнуть». Я выбрал место в нескольких шагах от Плеханова и после нескольких сцепившихся друг с другом ораторов (от большевиков, насколько помнится, говорил Гусев) попросил слова.

– Мы все время слышим, – сказал я, обращаясь к Плеханову, – о партийном демократизме, который противопоставляется бонапартизму и ленинской политике, которая, как вы пишете, петля на шее партии. Должен сказать, что мне неясно ваше отношение к этому вопросу. Возьмем такой пример. Я послал письмо в «Искру», подписав его «Н. Нилов». Это письмо содержало вопросы, выяснить которые для партии было бы и интересно, и полезно. Возможно, что печатать его вам было неудобно и неприятно: из него видно, сколь непочтительно вы относились к вашим товарищам по редакции. Но отказ печатать его вы мотивируете не этим, а другим: вы-де не печатаете писем «каких-то» неизвестных Ниловых. В партии таких, неизвестных лично вам, Ниловых сотни, если не тысячи. Живя четверть века за границей, вы знаете их меньше, чем кто-либо… Я спрашиваю, демократично ли именовать этих членов партии презрительно барским эпитетом «какие-то»? Ведь этот термин, перефразируя фразу в вашем ответе т. Лядову, приличествует гораздо более какому-нибудь реакционному тамбовскому дворянину, чем социал-демократу. Вы пишете, что я вам совершенно неизвестен, т. е. можно подумать, что вы никогда меня не видели. Окажите мне честь, взгляните на меня – не вспомните ли вы, что три месяца назад я был у вас по вашему же приглашению, адресованному т. Бонч-Бруевичу. Кстати сказать, посылая вам мои статьи для журнала «Рассвет», он дал вам довольно подробные сведения о моем партийном стаже. Ваше заявление, что вы не знаете о моей принадлежности к партии, по меньшей мере странно. Вы написали, что, не зная «какого-то» Нилова, не зная, принадлежит ли он к партии, считаете мое письмо как бы анонимным и в качестве такого не подлежащим печатанию. Но здесь, по известным вам причинам полицейского порядка, мы почти все анонимы, почти все живем под вымышленными кличками. Чтобы рассеять анонимность, не быть каким-то неизвестным субъектом, нужно, полагаю, представить вам что-то, в ваших глазах более солидное, чем свидетельство партийных товарищей. Что же вам нужно? Очевидно, вы требуете показать вам настоящий паспорт, установленный предержащими властями. Подобно всякому русскому подданному, был паспорт и у меня. Он был выдан мне полицией города Моршанска Тамбовской губернии, вам известной, так как в ответе т. Лядову вы считаете почему-то нужным сообщить, что состоите в дворянском сословии этой губернии. Выдачу мне законом утвержденного паспорта вы легко можете проверить. Для этого вам надлежит обратиться за справкой к вашему брату Григорию Валентиновичу Плеханову – полицейскому исправнику г. Моршанска.

Моя речь с самого ее начала, ввиду ее заносчивого тона, сопровождалась мало для меня лестными репликами меньшевиков. Например, когда, обращаясь к Плеханову, я сказал – окажите мне честь, взгляните на меня, кто-то из них, вызывая смех, крикнул: «Тов. Плеханов, не смотрите, это совсем неинтересно». Реплики, прерывание меня к концу моей речи усилились, а когда я упомянул об исправнике, раздались голоса: «Что за ерунду болтаете?», «О каком исправнике говорите?», я, смакуя ответ, повторил, что у Г.В. Плеханова есть брат – полицейский исправник, что он меня хорошо знает, что я (это уже была выдумка!) был у него под надзором, и потому редактору «Искры» он в порядке родственной услуги может сообщить все приметы моей личности, тем окончательно рассеивая вопрос об анонимности.

Речь моя была составлена по канве, указанной Лениным, и, следовательно, «план» его я выполнил полностью. Скандал на собрании получился большой. Большевики хохотали, а меньшевики, бывшие в аудитории в подавляющем большинстве, не щадили пускаемых по моему адресу выражений – среди которых были: врун, скандалист! Плеханов, подперев рукою подбородок, смотрел в упор на меня, не произнося ни слова.

«Хлопок» по Плеханову этим не ограничился. Дня через два появилась карикатура на Плеханова, нарисованная Лепешинским. Немного позднее вместе с другими его карикатурами («как мыши-меньшевики кота, т. е. Ленина, хоронили») она была литографирована. В большевистском стане она имела большой успех. Она изображает полицейский участок, где, окруженный своими помощниками-меньшевиками, заседает в военной форме с большими эполетами важный «исправник» Плеханов. Пред ним большевики, протягивая свои паспорта, как свидетельство об их неанонимности, ходатайствуют, чтобы им дали разрешение обращаться с письмами, объяснениями, статьями в редакцию партийного органа, в «Искру». В своих воспоминаниях Лепешинский-Олин давал следующее детальное пояснение своей карикатуры.

В кресле сидит сам частный пристав – Плеханов. Его помощник Мартов по случаю претензии большевистской шпаны (среди которой в свое время нетрудно было узнать подающего заявление Лядова, далее Олина, Самсонова-Вольского, С.И. Гусева, В.Д. Бонч-Бруевича) спешит навести справку, кто, согласно параграфу I, может считаться членом организации. Секретарь (Блюменфельд) требует от посетителей предъявления «пачпортов», удостоверений, что они члены партии. Подпасок с великолепной шевелюрой (Троцкий) хватается за телефонную книжку, а еще один персонаж, «некто в штатском» (с лицом Дана), внимательно изучает на всякий случай физиономии просителей. Со стены смотрят портреты «священных особ» – Засулич и Аксельрод.

Некоторые сцены из партийной склоки в Женеве в 1904 г. через 20 лет, по-видимому, стерлись, исчезли из памяти Лепешинского. Из его объяснений можно подумать, что нарисованная им карикатура была навеяна отказом редакции «Искры» поместить в ноябре 1903 г. письмо Ленина «Почему я вышел из редакции», а позднее – письмо Рядового (А. Богданова). Это, конечно, не так, карикатура инспирирована скандалом в зале Handwerk, и Лепешинский, вероятно, придал бы своей карикатуре еще большую ценность и значение, если бы знал, что и письмо Нилова, и план «хлопнуть» по Плеханову принадлежали самому «Ильичу». На примере с Ниловым, и потому-то на нем следовало подробно остановиться, хорошо видно, какое огромное влияние имел Ленин на шедших за ним партийных людей, как он умел их подчинять себе, делать послушным орудием, превращать в своего рода пешки в ведущейся им на партийном и политическом поле шахматной игре. Не поддаться Ленину было нельзя. Не подчиниться ему можно, лишь разрывая с ним.

Как мыши (меньшевики) кота (Ленина) хоронили. Карикатура П.Н. Лепешинского

Карикатура Лепешинского, начиная с 1924 г., была воспроизведена в книге его воспоминаний «На повороте», в «Пролетарской революции», в «Ленин в зарисовках художников» и в других изданиях. В это время уже трудно было себе представить, что меньшевики когда-либо и как-либо могли «притеснять» большевиков. «Меньшевистский полицейский участок во главе с Плехановым» был плодом фантазии, тогда как большевистский полицейский участок стал во времена Ленина подлинной действительностью, а во времена Сталина в виде МВД – главным учреждением, душой тоталитарного государства.

После скандала в зале Handwerk я впервые увидел Ленина в столовой Лепешинского на углу Carouge и набережной Арвы, куда он пришел в сопровождении Крупской. Я уже указал, что моя жена в этой столовой мыла посуду, получая за это в вознаграждение завтрак для себя и меня. Поедать этот завтрак я и приходил в столовую. Увидав меня, Ленин, подмигивая, сказал: «Превосходно, превосходно, тов. Нилов и иже с ним могут считать себя отомщенными!» Одобрительный смех вызвала у Ленина и показанная ему только что нарисованная карикатура Лепешинского. Он долго ее рассматривал, потешаясь над тем, что о нарисованных им лицах говорил Лепешинский. Вдоволь насмеявшись, Ленин, однако, счел необходимым обратиться ко всем нам со следующим назиданием:

– Плеханова, сделавшегося меньшевиком, мы должны травить на разные лады и высмеивать, не спуская ему ни одного удара. Однако мы никогда не должны забывать, что, кроме Плеханова, попавшего, как кур во щи, в плен меньшевиков, есть еще другой Плеханов, теоретик и философ ортодоксального марксизма, автор «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», замечательных статей против Э. Бернштейна и т. д. Смешивать этю двух Плехановых никак не годится. Во всех наших выступления: нам нужно постоянно подчеркивать, что в Плеханове – нашем учителе – мы ценим, а с чем сражаемся.

Крупская, начиная с половины мая, при всяком удобном случае бросавшая в меня шпильки, сочла нужным подцепить меня и в этот день.

– Ильич очень хорошо напомнил, что в борьбе с Плехановым нельзя, по выражению немцев, вместе с водой из ванны выбрасывать и ребенка. Глупо забывать, что Плеханов-Бельтов – автор «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», книги, нас воспитавшей. А ведь приходилось слышать: что такое книга Бельтова, ровно ничего, мы, мол, сами такую напишем! Не вы ли, Самсонов, держали такую речь?

– Нет, Надежда Константиновна, я этого не говорил. Я сказал лишь, что, когда впервые прочитал книгу Бельтова, она на меня не произвела такого впечатления, как на других, оставила меня холодным. Особого преступления в том не вижу. Это не значит, что я не признаю авторитета Плеханова. Я подписываюсь под каждым словом в таких его произведениях, как «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия».

– Ну, – заметил Ленин, – тут вы уже перегибаете палку. Я начал делаться марксистом после усвоения I тома «Капитала» и «Наших разногласий» Плеханова, книги, имевшей на людей моего поколения огромное влияние. Но как бы ни было велико наше почтение к этой книге, не следует подписываться под каждым ее словом. Это уже чересчур! В ее введении есть кое-что явно неправильное. Неправильно отношение Плеханова к Ткачеву. Он был в свое время большим революционером, настоящим якобинцем, оказавшим большое влияние на некоторую, наиболее активную часть «Народной воли», а к ней у Плеханова никогда не было достаточно объективного отношения. Я из разговора с ним знаю, что у него были столкновения личного порядка с некоторыми народовольцами, и это окрасило и его отношение ко всему народовольческому движению.

Из столовой Лепешинских мы целой гурьбой вышли провожать Ленина до дома. В пути я спросил его:

– Вы сказали, что начали делаться марксистом после прочтения «Капитала» или «Наших разногласий». Когда это было?

– Могу вам точно ответить: в начале 1889 г., в январе[419].

Так как все время речь шла о Плеханове, а я никак не мог забыть, отделаться от его ведьм с красными, желтыми и белыми глазами, я подумал, что создалась очень благоприятная обстановка, чтобы в разговоре с Лениным возвратиться к вопросу о «ведьмах», попытаться убедить его, что Авенариус и Мах марксизм не колеблят и ни Плеханову, ни Ленину лепить на них бубновый туз не годится.

– Владимир Ильич, после выпуска вашей книги вы теперь свободны. Почему бы вам не ознакомиться с философией Авенариуса и Маха? Вы ее поносили со слов Плеханова, но вы только что сами сказали, что подписываться под каждым его словом не годится. Меня очень интересует, что вы скажете об этой философии, с нею познакомившись. Позвольте мне вам принести некоторые произведения этих философов.

Ленин весьма прохладно отнесся к моей просьбе, говоря, что он очень устал и ничего до отъезда его на отдых читать не хочет. Я все-таки стал настаивать, и в конце концов Ленин с неохотой на это согласился: «Приносите». В это время Крупская подошла к нам, и я ее спросил:

– Я должен принести Владимиру Ильичу кое-какие книги. Имеете ли вы что-нибудь против этого?

Крупская, поняв, что скрывается за моим обращением, холодно и коротко ответила:

– Теперь Ильич не занят.

Итак, Ленин согласился ознакомиться с произведениями философов эмпириокритической школы, и наиболее важные из них я обязался ему принести. Der Menschliche Welt «begrief» Авенариуса у меня был, Маха Analyse der Empfindungen[420] быстро нашел у одного знакомого социалиста-революционера, с двухтомным сочинением Авенариуса Kritik der reinen Erfahrung было хуже. Для чтения вне библиотеки оно не выдавалось, о покупке же его не могло быть и речи. От того же с.-р. я узнал, что это сочинение есть у В.М. Чернова – одного из лидеров этой партии, и, вооружившись рекомендательным письмом, к нему отправился. Чернов принял меня очень любезно, однако, памятуя распространенную в русской среде (только ли русской?) привычку «зачитывать», не возвращать книги, видимо, колебался дать Авенариуса; когда же я указал, что книгу прошу не для себя, а для Ленина и через неделю принесу обратно, у Чернова промелькнуло удивление и любопытство:

В.М. Чернов

– Ленин хочет ознакомиться с Авенариусом? Чем объяснить такое чудо? До сих пор я думал, что его не должны интересовать вопросы философии. С работой Авенариуса в одну неделю ознакомиться нельзя. Дам вам ее на две недели с условием – точно возвратить в указанный срок.

Он ушел искать книгу. Я не остался один. Откинув назад грузный корпус, расставив жирные ляжки, в кресле сидел человек в темном пальто, с неприятными цыганскими глазами, желтым круглым лицом, толстыми, презрительно сложенными губами.

– Странно, – промолвил он, щупая меня глазами с головы до ног, – раньше молодые люди приезжали в Женеву знакомиться с революционными теориями. А теперь, вижу, они прыгают сюда, чтобы возиться с философскими бирюльками.

– Вы обращаетесь ко мне? – спросил я, хотя прекрасно видел, что сей человек по какой-то непонятной причине бросает вызов именно мне, не обращая внимания, что Авенариуса я просил для Ленина.

– Это мысли вслух, – ответил он, совсем уж нагло смотря на меня.

– В таком случае полагаю, что вы страдаете недержанием языка.

Желтомордый человек; хлопнув себя по ляжке, расхохотался:

– Ах, как вы удивительно остроумны! Откуда это?

Не знаю, чем окончился бы этот странный разговор, если бы не был прерван Черновым, вручившим мне Авенариуса. Тридцать четыре года спустя (в 1938 г.), встретясь с Черновым около Парижа, я напомнил о моем визите за книгой для Ленина. Он помнил это очень смутно, но как только я начал рассказывать о странном поведении желтомордого человека, Чернов воскликнул:

– Азеф!

– Да, то был знаменитый Азеф – великий провокатор и великий террорист, таинственный, двуликий Янус – важнейший агент царской охранки и организатор покушений на великих князей, царских министров и губернаторов. После разоблачений в печати появились его портреты. Это был, несомненно, тот, кого я видел.

Собранные мною книги были отнесены Ленину, а три дня спустя в столовой Лепешинских – кто-то, насколько помню, жена Гусева, передала мне, что видела Ленина: «Он хочет, чтобы вы пришли к нему, собирается вам намылить голову». Намылить голову? Что такое я сделал, за что мне нужно «намылить голову»? Ленин встретил меня не по-обычному, а с бросившейся в глаза неприятной сухостью. И тут же передал принесенные ему книги.

– Возьмите, они мне больше не нужны.

– Неужели вы их прочитали? – воскликнул я.

В них было не менее 1200 страниц. Это не роман, не легкое чтение, в два с половиной дня одолеть их невозможно. Вместо ответа Ленин вынул из кармана несколько листков.

– Это вам от меня на память небольшой меморандум. Маленький щелчок по вашим горе-философам, с которыми вы, несомненно, хотите начать ревизию марксизма. Для меня теперь ясно, что пребывание в семинарии Булгакова и знакомство с ним для вас не прошло бесследно. Вы вслед за ним тянетесь противопоставить материализму негодную, путаную, идеалистическую теорию. Я вас предупреждаю – из этого, кроме позора, ничего получиться не может.

Сознательно пропуская мимо ушей намеки на пленение меня Булгаковым, я сказал:

– В вашем меморандуме, придя домой, постараюсь основательно разобраться, пока позвольте бросить на него беглый взгляд.

В этом документе, in spe, в зародыше, заключены все главные положения написанной в 1908 г. книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В «меморандуме» было одиннадцать небольших страниц на блокноте, с большими, особенно с 8‐й страницы, просветами между строками. На первой странице – в качестве заголовка, дважды подчеркнутого крупными буквами, стояло: Idealistische Schrullen[421], а затем следовало доказательство, что философия Маха – невежественная «галиматья», отрицающая существование объективного, независимого от нас материального мира. Пробежав бегло «меморандум», я немедленно убедился, что Ленин из принесенных ему книг перелистал лишь Маха и, абсолютно не поняв его взгляды, превратил их действительно в галиматью. До книг Авенариуса он, видимо, даже и не дотронулся. Что же касается философских, если можно так выразиться, взглядов самого Ленина, они были изложены в конце меморандума, от них разило примитивностью самого наивного обывательского материализма.

B сочинениях Ленина до сих пор никогда не было намека на философские проблемы, поэтому до его «меморандума» мне в голову не могло прийти, что в этой области он так пуст и детски беспомощен. Можно было подумать, что он никогда не держал в руках ни одной истории философии, ни одной книги по психологии и психофизиологии. Все-таки особого умаления Ленина я в том видеть не хотел, говорю о начале моего спора с ним. По моему мнению, это лишь показывало, что быть энциклопедистом нельзя, что Ленин, занятый изучением политических и экономических вопросов, не имел времени заглянуть в другие области. Мало ли чего мы не знаем! Естествознание, техника поважнее философии, а подавляющее большинство марксистов их не знает. Все-таки из незнания не нужно делать добродетель и воображать, что можно мне или кому-нибудь другому «намылить голову» простыми окриками. Философские взгляды Плеханова я считал безобразными, но он все-таки штудировал философию, тогда как у Ленина в меморандуме ни малейших следов какого-либо знания этих вопросов. Проникаясь подобными рассуждениями, я очень спокойно заметил Ленину:

Е.Ф. Азеф

– Критика в вашем меморандуме Маха мне напомнила некоего Энгельмейера – переводчика «Научно-популярных очерков» Маха, вышедших в Москве года три назад. В своем предисловии он, как и вы, утверждает, что Мах, хотя он физик и естествоиспытатель, отрицает существование внешнего материального мира и доказывает, что ничего, кроме субъективных ощущений человека, не существует. Раз это так, восклицал Энгельмейер, тогда у меня нет ни родителей, ни положения в свете, ни собственности, ничего, кроме ощущений. Энгельмейер смешивает ощущения с представлениями, мышлением, чувствами. Он явно не понимает, что данность, наличность ощущения говорит об обусловленности его чем-то извне. Если нет, например, источника тепла и света, никакие фокусы, никакое напряжение воли не может вызвать в человеке ощущения тепла и света. Но такое же непонимание двести лет пред этим испытывала и по сей день испытывает философия Беркли. Его также обвиняли в отрицании внешнего мира, и критики, издеваясь над ним, предлагали ему пройтись над пропастью или удариться головой о столб. А между тем в странной, на первый взгляд непонятной, формуле Беркли – esse est percipi[422] – заложена не метафизика, а острый анализ и глубочайший реализм.

Ленин подскочил, услышав esse est percipi. Эта формула ввергла его в какое-то злобное раздражение.

– Вы явно, – крикнул он, – не отдаете себе отчета, что значит esse est percipi! Вы, очевидно, абсолютно не знаете латинский язык, не понимаете, что, восхваляя дурацкую формулу, вы тем самым защищаете чушь и галиматью. Если без вывертов и выкрутасов перевести с латинского языка на русский язык esse est percipi – это будет означать, что все существующее есть лишь восприятие, т. е. лишь субъективное ощущение. Человек, строящий на одном только ощущении свою философию, безнадежен. Его нужно отправить в сумасшедший дом. Мир внешний, мир материи существует вне нас независимо ни от каких восприятий и ощущений. Если ваш Мах не знает этой истины материализма, его нужно назвать круглым дураком. Esse est percipi! – нужно же подхватить такую дикую чушь и носиться с нею.

Конечно, это требовало ответа, и, сдерживаясь от желания на ругательства Ленина ответить тем же, я снова спокойно сказал:

– Твердить на разные лады о существовании независимости от нас мира, доказывать то, что без всяких доказательств знает и чувствует всякий нормальный человек, уверяю вас, смешно. Сильнее того, что Авенариус и Мах говорят против гносеологического солипсизма[423], отрицания внешнего мира, поверьте, – вы не скажете. Судя по вашему меморандуму и тому, что сейчас говорите, вижу, что вы, Владимир Ильич, не хотите вникнуть в то, о чем идет речь в философии, которую критикуете. Речь идет о теории познания, изучающей процесс познавания, анализирующей не содержание тех или иных наук, а происхождение, образование общего содержания знания. Это – самопознание знания, это – желание узнать, что и как тут происходит, с чего и с какой посылкой мы начинаем познавать. Подавляющее число философов утверждает, что непосредственная данность сознания есть та единственная достоверность, с которой начинается познание, все данные суть факты сознания. Это перелицовка cogito ergo Sum[424] Декарта, превратившаяся в догму идеалистической гносеологии, которой противостоит материалистическая гносеология, берущая отправным пунктом уже не сознание, а материю. Совершенно иная позиция эмпириокритицизма. Авенариус указывает, что при анализе познания естественным отправным пунктом должно быть взято воззрение простого человека, то, что свысока называют наивным реализмом. Какие бы теории ни создавали Платоны, Декарты, Спинозы, Канты, – исходным пунктом всякого познания является следующее, простое, неопровергаемое положение: каждый индивид находит себя центральным членом координации, в которой противочленом является какая-нибудь часть среды или другой человек. Кого бы мы ни брали – детей или дикарей, простых обывателей или философов, – все начинают познание с вышеуказанной посылки. Она продукт природы, говорит Авенариус, и сама природа заботится о ее сохранении. Непосредственно нам дана эта посылка, а не теория о непосредственной данности сознания. Вы не можете утверждать, что эмпириокритицизм, или, как вы его называете в «меморандуме», махизм, отрицает существование внешнего мира, тогда как он указывает, что в познании у каждого индивида в качестве противочлена всегда стоит среда, т. е. внешний мир. Взять при анализе общего познания отправной точкой зрения именно взгляд, воззрение простого человека, профана, диктует то обстоятельство, что познание научное развивается из обыденного, у них одни и те же функции, одни и те [же формы. К тому, что есть, что существует, познающий субъект может подходить двояким образом. Он может от себя отвлечься, не принимать во внимание свою психофизиологическую структуру, свои нервно-мозговые состояния, а независимо от «я» рассматривать, описывать, исследовать все, что находится «вне я», устанавливать там закономерность явлений, причинную связь всех элементов этого внешнего мира. Указывая на биологическое значение познания, жизненную необходимость приспособления мыслей к фактам, эмпириокритицизм подчеркивает стремление мышления к экономии сил (отсюда – к монизму) и рассматривает всю науку как экономически упорядоченный коллективный опыт человечества. Тот метод познания, при котором познающий субъект отвлекается от своего «я», не обращая внимания на комплексы элементов, составляющих наше тело, Мах называет физическим методом исследования. В отличие от него, познание может сосредоточить свое внимание на особенностях, функциях, строении органов чувств познающего субъекта, переходя таким образом от «не-я» к «я». Это – психологический метод исследования, приводящий к ощущениям слуха, осязания, зрения, вкуса, обоняния. Это простейшие элементы нашего познания, нашего опыта, и они уже неразлагаемы. Вы сказали, что «человек, строящий свою философию только на ощущениях, безнадежен». Но с чем другим, кроме ощущений, мы можем познавать природу, ведь только с помощью того, что они нам дают, строим картину мира? Двойственность указанных методов исследования, однако, не должна заслонять тот факт, что в жизни, в опыте «я» и «не-я» даются вместе, связно, координированно. В познании субъект не отрывается от объекта, он не может находиться в каком-то фантастическом непротяженном пространстве, где нет никакого «не-я», никакой среды, не указываемой ни одним из его ощущений. В этом смысле нет субъекта без объекта. В вашем меморандуме вы замечаете, что материализм дает объективное знание независимого от человека материального мира. В каком смысле можно при познании говорить о независимом от нас внешнем мире, о мире «самом по себе», вещах в себе и по себе? Нет ли тут какой-то ложной установки, которая иных взрослых доводит до вопроса, которому место лишь в сказках для детей: как выглядят вещи, когда нас нет? Да, очевидно, так, когда, приходя к ним, мы их видим, слышим и осязаем. Все вещи «сами по себе» при их познавании, встрече с нами, делаются вещами для нас, даже тогда, когда, не видя их, мы только думаем о них, ибо думаем о них мы (субъект), а не кто-либо другой. В каких бы направлениях ни подвигался субъект – он никогда не найдет и не может найти мира самого по себе, ибо против объекта в опыте всегда стоит субъект. Когда говорят об объективном знании независимого от нас мира, это еще не значит, что в таком познавании субъект отсутствует. Человек никогда не может выпрыгнуть из самого себя. Поэтому если верно, что нет субъекта без объекта, то с точки гносеологии[425] верно и другое – нет объекта без субъекта. Вот эту связь Беркли, мне думается, и пытается выразить формулой, которая Вас так возмутила: esse est percipi, быть – значит восприниматься. Бытие всех вещей, находящихся вне нас, характеризуется тем, что они воспринимаются, ощущаются. Если объект не попал в наше восприятие (восприятие человечества), мы ровно ничего о нем не знаем и не можем знать, существует ли он. А когда говорим, что объект существует, значит, он попал или попадал в сферу наших восприятий, в сферу наших ощущений, зрения, слуха, осязания, обоняния, вкуса. То обстоятельство, что Беркли защищал свою формулу аргументами туманными, недостаточно стойкими и ясными, – простительно: его «Трактат о началах человеческого знания» появился в 1709 г.

Н.В. Валентинов

В.И. Ленин

В течение нескольких лет, а в особенности в течение трех лет жизни в Киеве, всякие споры и разговоры на философские темы были mon dada[426]. В Женеве повода для таких разговоров не было, но когда ленинский «меморандум» открыл мне для этого двери, меня возбудил, подхлестнул, сознаюсь – я уселся на моего dada и поскакал… Мне кажется, что мой дада не был Росинантом, хотя временами и спотыкался.

Ленин слушал, еле сдерживаясь от желания закрыть мне рот и, наконец потеряв терпение, резко прервал меня, не дав окончить фразы. Он был явно взбешен и смотрел на меня прищуренными, злющими глазами.

– Поздравляю, договорились до точки! Без субъекта нет объекта! Не употребляя самых резких выражений, хотя они здесь были бы очень уместны, скажу, что профессорский тон не может скрыть вашего обскурантизма. Ваш обскурантизм просто невероятен. Вот пример, до каких перлов можно договориться, бросаясь с завязанными глазами в объятия темной путаной реакционной теории. Esse est percipi, субъект неотрываем от объекта! Неужели вам не известно, что земля, природа, объект существовали раньше, чем появился субъект, человек? Неужели вы не знаете, что был период, когда земной шар находился в раскаленном состоянии, что эта раскаленная масса охлаждалась и на ней лишь постепенно начали создаваться условия для органической жизни. В раскаленной массе мог ли существовать человек и познавать окружающее, находясь с ним, по вашему выражению, в какой-то неразрывной координации? Ведь это чушь! Вся эта мнимая философия – набор бессмысленных слов. Так можно дойти и до веры, что пророк Иона жил во чреве кита. Признаете ли вы указания науки, что в течение сотен тысяч лет на нашей планете не было человека и потребовалось неисчислимое время, чтобы сложить человека из клеток органической материи? Если признаете, от ваших формул о неразрывной связи субъекта и объекта, нелепых словечек, что без субъекта нет объекта, ровно ничего не останется. Ну а если не признаете, тогда вам нужно взяться за самые элементарные учебники, чтобы освободиться от своего дикого обскурантизма.

Крупская, присутствующая при нашем споре, язвительно вставила:

– Неужели такие теории вы проповедовали в кружках уфимских и киевских рабочих?

Я посмотрел на нее и ничего не ответил. А вот Ленину, все еще продолжая стараться быть спокойным, указал, что о «земной и небесной тверди» раньше сотворения человека говорит уже Библия и эту истину теперь знают даже в младшем классе приходского училища. Но в отличие от приходской школы, где преподают без ссылок на гносеологию, мы с вами, товарищ Ленин, говорим именно о последней, однако у вас к ней какое-то странное и непонятное мне отношение. Когда я говорю, что с точки зрения теоретико-познавательной нет объекта без субъекта, вы отвечаете, что в раскаленной массе земного шара не может сидеть субъект-человек и эту массу наблюдать. За такое воззрение, избегая назвать меня идиотом, вы называете меня только темным обскурантистом. А познаваемый объект все-таки неотрываем от субъекта. В самом деле – откуда вы знаете, что наша планета была в раскаленном состоянии и на ней не было жизни и человека? Знание о том дано ли мистическим сообщением какого-то духа или есть результат исследующего, создающего гипотезы познающего субъекта? Вас интересует только то, что земной шар находился в раскаленном состоянии, а теорию познания интересует, как, каким путем получено такое знание, каким контактом субъекта с объектом оно достигнуто, сколько в нем достоверности и что с гносеологической точки зрения нужно и можно считать достоверностью. Ученые палеонтологи и геологи описывают, какую флору, фауну, какое расположение морей и океанов имел, допустим, в архейскую эпоху земной шарм, когда человека еще не было. Они делают это на основании находимых остатков флоры и фауны, различных осадочных минеральных отложений. По остаткам морских организмов и отложений, находимых там, где сейчас нет никакого моря, они «логично» заключают, что здесь когда-то было море, ибо эти организмы и осадочные отложения свойственны морским пространствам. Так, в древнее время, если не ошибаюсь, Геродот из присутствия морских раковин в долине Нила сделал вывод, что вся территория Египта была когда-то под морской водой. Космография, космогония, историческая геология, палеонтология – все они, опираясь на логику, т. е. «законы» познающего субъекта, и при мысленном самоперенесении его во времена доисторические, в пространства и миры неведомые, создаются по аналогии с ныне существующими или, по сведениям прежних поколений, существовавшими объектами. Все они в своем отправном пункте базируются на фактах, данных опыта, т. е. на системе ощущений человека. Так совершается контакт субъекта с объектом в виде хотя бы «раскаленной массы» земного шара. «Глаз» современного человека за ней действительно «наблюдает», и теория познания объясняет, как это нужно понимать. Вы это называете чушью, но если нет координации субъекта и объекта – нет связи между ними, – тогда нужно допустить чудо: познание без того, кто познает. А чтобы выйти из этого абсурда, следует мистически допустить присутствие некоего духа, сообщающего человеку о том времени, когда не было человека. Это не лучше, чем вера о бытии Ионы во чреве кита. Во всех познавательных мысленных операциях с самоперенесением туда, где еще не было человека, конечно, есть элемент предположения, догадки, гипотезы. Раскаленное состояние земного шара, о котором Вы говорите с такой уверенностью, есть тоже только догадка, конструкция ума. Ошибками, неуверенностью проникнута вся история человеческого познания. Она – история гипотез, объяснений, считавшихся в свое время истинами, и смены этих рождающихся и умирающих истин, замещающихся новыми. Умирающие негодные истины, однако, не так просто исчезают из нашего сознания и бытия. Язык тащит старые слова, а старые слова часто выражают отжившие свой век понятия. Наука пользуется, например, термином «кислород», хотя теперь известно, что вещества обязаны кислотными свойствами не кислороду, а водороду. Мы говорим – солнце всходит, а это ложное понятие, существовавшее до Коперника и Галилея, когда не знали, что Земля вращается около Солнца. Мах и Авенариус указывают, что не только философия, психология, психофизиология, но и физика, химия, механика пользуются словами-понятиями с явными следами когда-то царившего анимистического и мифологического миропонимания. Эти ложные понятия мешают построению новых истин, позволяющих познающему субъекту наиболее гармонично, полно, широко охватить объект, приспособляя мысли к фактам. В глубоком и новом подходе к изучению процесса познавания, его способов и форм, в стремлении очистить познанное от негодных понятий, утвердить его, по терминологии Авенариуса, на базе чистого опыта – великая заслуга Маха и Авенариуса, и напрасно в Вашем меморандуме Вы называете их сочинения невежественной болтовней. Наибольшее невежество, обскурантизм и чушь вы находите в гносеологическом указании – нет объекта без субъекта. Субъект, говорите вы, не мог присутствовать в те времена, когда шар земной был в раскаленном состоянии и человек тогда еще не появлялся. Смею вас уверить, что гносеологически он все-таки тогда присутствовал.

Развернув Der Menschliche Weitbegrief, я попросил Ленина вдуматься в следующие слова Авенариуса:

«Мы можем представить себе такую среду, в которой нет и никогда не было никакого индивида, но, представляя или мысля эту среду, мы никак не можем откинуть себя, центрального члена, который представляет, который мыслит эту среду. Что мы можем сделать – так это или игнорировать себя, или вообразить время, когда не было ни одного существа. Однако как в том, так и другом случае мы все равно будем налицо, то как сознательно вопрошающие зрители, то как зрители, которые так увлеклись зрелищем, что забыли о себе»[427].

– Что вы скажете по поводу этого? – спросил я Ленина.

– Скажу, что это чушь, гелертовские выверты[428], Schrullen, не имеющие для науки никакой цены.

Было ясно, что мы говорим на разных языках. Наш спор затем длился более двух с половиной часов, и стена между нами подымалась все выше. Моментами это была настоящая буря; Ленина охватывало ничем не сдерживаемое бешенство, и по адресу Маха, целясь, конечно, в меня, он, не стесняясь, кидал град выражений вроде – дичь, идиотские выверты, темнота, дребедень, невежество, глупость, бессмыслица, идеалистическая чепуха, жалкая болтовня и т. д. Начав спор очень спокойно, я тоже стал раздражаться, и чем дальше, тем все более. Я стал говорить с Лениным тоном, лишенным почтительности, которую перед ним до этого проявлял я, как все большевики. На замечание Ленина, что, разделяя взгляды Маха, непременно приду к ревизионизму и отрицанию марксизма, я ответил ему: «Пожалуйста, оставьте в покое ревизионизм. Спор идет не о нем, а о том, есть ли дважды два – четыре или, как вы доказываете, – пять. Приплетая сюда ревизионизм, вы из области, в которой очень слабы, хотите уйти и ловко повернуть в область, где вы очень сильны».

Еще более резко я ответил Ленину, когда после моей ссылки на некоторых философов (на Фейербаха и Петцольдта) он саркастически заметил: «Не уподобляйтесь тургеневскому Ворошилову, не думайте пронять меня “образованностью”. Философией меня не напугаете, я сам ею достаточно занимался в ссылке в Сибири».

– Вот чего уж совсем не видно! – воскликнул я. – Значит, не в коня корм пошел. Не пробуйте ваш авторитет перенести в область философскую, на такой перенос я никак не могу согласиться.

Словом, я взбунтовался. Это лишь усиливало раздражение Ленина. Из всего, что он говорил, было несомненно, что его благоволение ко мне испарилось, исчезло без остатка в самый короткий срок в процессе спора. Несколько дней до этого он с доверием поручал «Н. Нилову» выполнение секретного плана, теперь на того же Нилова он смотрел уже как на врага. Я не мог понять, что в его глазах больше всего превращает меня во врага? То ли что я взбунтовался, т. е. вышел из большевистского состояния признания и подчинения его авторитету, то ли что, будучи «махистом», обнаруживаю «реакционный обскурантизм», несовместимый с философским материализмом, – иначе говоря, совершаю преступление против марксизма, за которое, по его словам, человека нужно бить «по морде» и «лепить на нем бубновый туз». Раздражение Ленина дошло до того, что он стал с руганью прерывать меня на каждой фразе, на что, озлобясь, я крикнул ему: «Или вы перестанете прерывать меня окриками и ругательствами и будете культурно вести спор, или, если это для вас невозможно, – я уйду!»

Ленин, словно кто-то его дернул, сразу переменил тон, иронически сказав: «Говорите, я постараюсь “культурно” слушать и вас не прерывать».

И действительно, после этого, но то было уже в конце нашего спора, он ни разу не прервал меня. Передать все, о чем мы в течение более двух с половиной часов спорили, нет ни возможности, ни надобности. Остановлюсь лишь на том, что предшествовало концу спора. Я все время пытался обратить внимание Ленина на разные ценные стороны эмпириокритицизма: на теорию познания, которую развивает Авенариус, рассматривая центральную нервную систему и ее колебания; на биологическую основу познания, на принцип экономии сил в мышлении, на требование так называемого «чистого опыта», на глубочайший реализм предпосылок Авенариуса и Маха. Ленин, не желая это слушать, все отпихивал, говоря: «Перейдем теперь к главному», а главное он видел в непримиримости материализма с «идеалистической галиматьей Маха». Ссылаясь на Плеханова и Энгельса, он в следующем виде формулировал «великую истину материализма». Вне нас и совершенно независимо от нас существует мир материальных вещей: воздействуя на наши органы чувств, они порождают в нас ощущения, благодаря чему мы узнаем свойства вещей. Эта «великая истина» есть, конечно, только маленькая обывательская философия. С нею можно прекрасно жить, она никому не мешает, но, что бывает почти со всеми обывательскими истинами, начинает немедленно тускнеть при малейшем анализе. Ленину был чужд этот анализ, и в сознании полного обладания «великой истиной» он с презрением отвергал «галиматью» Маха. Механически вырывая одну цитату из его книги, упорно игнорируя (видимо, не читая) сопутствующие ей объяснения, он, в своем «меморандуме» и непрестанно в течение спора, твердил: «Мах пишет, что не тела, не материальные вещи, вызывают в нас ощущения, а, наоборот, ощущения образуют тела. А ну-ка, попробуйте доказать, что это не дичь, не идеалистическая болтовня?»

– Хорошо, попробую это сделать. В комнате на столе было несколько яблок. Я взял одно и сказал: вот эту материальную вещь, это яблоко, можно взвесить, определить его объем, удельный вес, узнать, сколько в нем сахара, какова его кислотность, можно найти элементы, образующие его запах и цвет. Ботаники определяют всякие другие его свойства, породы яблок, границы распространения культуры яблока и т. д. Изучая яблоко и другие материальные тела этим способом, мы пользуемся методом, который Мах называет физическим. Мы рассматриваем эти тела как мир независимых от нас вещей. Наше присутствие не вызывает их существования, наше отсутствие не прекращает их существование. Но близоруко думать, что нас тут нет. Мы только отбросили, забыли нашу персону и не считаемся с тем, какую роль в исследовании этого яблока играют наши органы чувств. А между тем достаточно перерезать, например, глазной нерв, и сразу пропадает огромная часть нашего знания о яблоке. Оставляя физический метод познания, перейдем теперь к психологическому анализу, т. е. примем во внимание наше исследующее «я». Что представит собою яблоко, если восприятие его мы сведем к простейшим, уже дальше неразложимым элементам? Яблоко желто-красного цвета. Это – ощущение зрения. Оно имеет вес – ощущение осязания. Оно сладко – ощущение вкуса. Оно хорошо пахнет – ощущение обоняния. Падая со стола, оно стукнет – ощущение слуха. В целом с точки зрения психологического анализа что такое яблоко, что такое все остальные материальные вещи? Сложный комплекс ощущений, и только из них мы составляем о них наши представления, наше знание. Если бы независимое от нас яблоко стало невидимым, неосязаемым, недоступным ни одному из наших ощущений, могли бы мы сказать, что оно существует? В чем же тут чушь, где тут галиматья?

Эрнст Мах

– Чушь вы совсем не устранили, – с усмешкой ответил Ленин. – Можете целый день твердить о комплексе ощущений, а яблоко все-таки не будет ощущением. Яблоко там (Ленин показал на стол), а ощущение – здесь (и Ленин показал на голову). Ощущение есть только свойство наших органов чувств, след, которое оставляет яблоко, причиняющее это ощущение. Ощущения дают нам знать о яблоке, но они не яблоко, оно вне их и ощущениями не покрывается. Если человек психически не болен, он никогда не будет смешивать в нем находящееся ощущение с причиной, вне его находящейся и это ощущение вызывающей.

– Насколько понимаю, вы хотите сказать, что, когда, производя психологический анализ, мы восприятие яблока разложим на последние элементы, на ощущения, все-таки они как ощущения всякой материальной вещи не представляют предмета, а только свойства его, он сам остается «вне их», если употребить выражение Канта – «вещью в себе», «вещью самой по себе»?

– Да, я так думаю, и Кантом меня не испугаете. Плеханов, а он философ не чета вашему Маху, неоднократно указывал, что мы, материалисты, признаем вещь в себе и считаем ее познаваемой, в этом пункте мы резко расходимся с идеалистами, которые считают вещь в себе непознаваемой. Извините меня, что оскорблю вашего учителя, но должен сказать, что нужно быть идиотом, как этот Мах, чтобы не признавать вещей в себе и вместо них говорить о каких-то комплексах ощущений. Ведь совершенно ясно, что у Маха за непризнанием вещи в себе стоит отрицание независимого от нас материального мира. Вещи в себе, представляя материальный, вне нас находящийся мир, действуют на наши органы чувств и вызывают ощущение. Только невежды могут не знать и не понимать этого неопровергаемого, основного положения материализма.

– Позвольте ответить. Указываемое вами основное положение материализма столь просто, что не слыхать о нем действительно могут только невежды, но слышать о нем не значит разделять его – слишком уж оно примитивно. Вы говорите, что ощущение находится в человеке, а причина ощущения – вне его. Мне кажется, что природа ощущения вам неясна. Вы смешиваете его с мыслями и чувствами. Мы часто слышим, например, такие выражения: я чувствую холод и ощущаю неудовольствие. Чувства удовольствия, неудовольствия, печали, радости, боли, испуга – это действительно во мне, так же, как и мысли, но про ощущения тепла, холода, света, сладости, звука нельзя сказать, что они во мне, вопрос много сложнее, и теория познания его и хочет выяснить. Вспомним, с чего – по эмпириокритицизму – начинает познавать всякий нормальный человек. В своем опыте, этом не прекращающемся всю жизнь контакте субъекта и объекта, «я» и «не-я», он находит, застает себя как центрального члена координации, в которой противочленом среда[429] или другой человек. Эта среда, или, как вы все время говорите, независимый от нас материальный мир, состоит из элементов различного цвета, запаха, теплоты, звука, движения, давления, притяженности и т. д. Когда, отвлекаясь от нас самих, изучаются эти элементы в их взаимозависимости, их связи, воздействии одних на другие, – мы находим тогда в области физического исследования, но когда принимаем во внимание наше «я», наше тело, из области определяемой мы переходим в область определяющего, в область психологического анализа. Один и тот же объект в контакте с субъектом выступает то как элемент физический, то как элемент психологический – ощущение. Здесь нет различия содержания познаваемого, а различие в точке зрения, в подходе к тому, что в опыте дается в неразрывной связи, – звук (например, дрожащая струна) и ощущение звука, свет (зажженная лампа) и ощущение света, холод (кусок льда) и ощущение холода. При таком понимании вещей можно ли говорить, что ощущения находятся в субъекте? Ваша философия утверждает, что вещи в себе, воздействуя на органы чувств, причиняют ощущения. Но когда мы находимся в области физического исследования, не принимая во внимание наших органов чувств, мы в этом поле никогда не встретим «вещей в себе», а только вещи и никогда не найдем ощущений, ибо изучаемый физиологический объект (человек) имеет мозг, в нем разные клетки, сосуды, серое вещество, но ни один микроскоп в нем не обнаружит ощущений, чувств, мыслей. Об ощущениях, повторяю, можно говорить, лишь покидая точку зрения физического исследования и переходя к психологическому анализу, но и в этом случае нет места заявлению, что вещи в себе, действуя на наши органы чувств, причиняют ощущения. При психологическом анализе яблоко, о котором мы говорили, есть комплекс ощущений, зрения, вкуса, обоняния. За ними ничего уже больше не стоит. Эти элементы уже неразлагаемы, они являются конечными простейшими элементами нашего опыта. Нельзя себе представить и никто этого себе не представляет, на какие еще более простые элементы можно разложить ощущение обоняния, света ли звука. Что происходит, когда говорят, что вещи в себе как причина стоят за нашими ощущениями? Происходит совершенно ложная гносеологическая операция. Разложив «вещь в себе» (яблоко) на ощущения, мысленно эту вещь вновь собирают, соединяют, придают ей прежний вид и подставляют ее за ощущения как их причину. В задачу теории познания входит борьба с такого рода гносеологическими операциями, внушаемыми негодными понятиями, мешающими познанию, правильному приспособлению мыслей к фактам. Можно показать, как исторически слагалось понятие о различии между вещью в себе, вещь по себе и вещью для познающего субъекта, но это понятие, которым вслед за Кантом и Плехановым вы пользуетесь, негодно, порочно. Для разрушения его много сделали и Юм, и Берклей, и Гегель. Гегель называл вещь в себе caput mortuum[430] абстракции, пустейшим продуктом мысли, в котором отвлеклись от всего, что делает эту вещь в себе доступной сознанию. Гегель смеялся над теми, кто думает, что это отвлечение от всяких чувственных элементов стоит позади явлений, – есть, как вы говорите, материальная причина ощущений.

Вполне допускаю, что, отвечая Ленину (передаю лишь частицу того, что говорил), я был слишком многословен. Знаю, что «многословие», от которого ныне освободился с уклоном в обратную сторону, было большим моим недостатком. Вполне допускаю и другое, что защищаемые мною взгляды можно было бы формулировать не только кратче, но много яснее, лучше. Но после заявления, что он будет «культурно» меня слушать, Ленин все-таки меня не прерывал. Засунув пальцы за борта жилетки, он ходил по комнате, моментами останавливался против меня, язвительно усмехался, пожимал плечами, иногда бросал подмигивающий взгляд Крупской, отвечавшей на это сочувственным пожиманием плеч, и снова продолжал ходить. Когда я остановился, он ответил мне речью не менее длинной, чем моя. Вот ее основные «фрагменты».

– Я вас «культурно» выслушал, а теперь «культурно» выслушайте меня. Вам непременно надо быть приват-доцентом по кафедре философии, теологии в Германии. Это был бы логический прямой ход из семинара Булгакова. К тому же вы тут что-то уже упоминали о мистике, о божестве. У приват-доцентов немецких философских факультетов особые качества – они невероятно многословны и отличаются способностью превращать все в сплошной туман, а стоит подуть на этот туман – за ним обнаруживается галиматья. Я не думаю, чтобы эти приват-доцентские качества украшали социал-демократа. Представьте себе, что какой-нибудь рабочий спросил вас: товарищ, объясни мне, пожалуйста, что это за штука «вещь в себе». Если вы ее объясните, как только что сделали, т. е. с туманом и многословием, он почешет в затылке и подумает: ровно ничего не понял, знать, эта штука не по моему пролетарскому уму. А почему он не поймет? Потому что простые, непреложные, доступные каждому рабочему, каждому нормальному человеку истины материализма вы отбросили и заменили их дребеденью. Мы, материалисты, можем объяснить «вещь в себе» и, вопреки Канту, ее познаваемость так, что эту, якобы мудреную штуку, поймет всякий рабочий. Я вам сейчас покажу, как с этим вопросом справляется, например, материалист Лафарг. Занявшись Махом, вы его, конечно, не читали. Подождите минутку.

Ленин вышел из кухни-приемной и поднялся в верхние комнаты. Крупская, отвернувшись от меня, смотрела в окно. Из всех углов комнаты, чудилось мне, смотрит и лезет на меня враждебность. Не нужно было, думал я, допускать града ругательств, сыпавшегося на меня. Как только Ленин вручил свой меморандум, стал говорить о позорном якобы влиянии на меня Булгакова, мне следовало раскланяться и уйти. Позвольте сажать на меня бубновый туз, слышать не возражения по существу, а окрики – не желаю. Если это приведет к разрыву всяких отношений с Лениным, – пусть будет так!

Ленин возвратился, держа в руках журнал Socialiste со статьей Лафарга «Материализм Маркса и идеализм Канта»[431]. В назидание мне он прочитал из статьи ниже приводимое место, которое я привожу в его переводе (ужасном переводе). К моему ошеломлению, именно эту цитату он счел нужным в качестве чего-то глубокого и остроумного привести четыре года спустя в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм».

«Рабочий, который ест колбасу и который получает 5 франков в день, знает очень хорошо, что хозяин его обкрадывает… и что колбаса приятна на вкус и питательна для тела. – Ничего подобного, – говорит буржуазный софист, все равно, зовут ли его Пирсоном, Юмом или Кантом, – мнение рабочего на этот счет есть его личное, т. е. субъективное, мнение; он мог бы с таким же правом думать, что хозяин, – его благодетель и что колбаса состоит из рубленой кожи, ибо он не может знать вещи в себе…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 212. Подчеркнуто Н.В.).

У меня волосы стали дыбом от лафарговской философии.

Теряя контроль над собой, я резко прервал Ленина и не стал слушать; на этот раз не он, а я пришел в бешенство.

– Так как эту рубленую кожу, – крикнул я, – вы считаете украшением материалистической философии – дальнейший спор с вами излишен и бесплоден!

Ленин сначала опешил, а потом ответил:

– Совершенно верно, разговор с вами не нужен и бесполезен.

Схватив книги, что приносил Ленину, я выбежал на улицу. Идя домой в самом собачьем настроении, я думал: кубарем выкатился от Плеханова, точно облитый кипятком, выбежал от Ленина. Здесь дело не в одном только расхождении в области философии. Здесь причиной – невероятная нетерпимость наших вождей, и больше всего дикая нетерпимость Ленина, не допускающего ни малейшего отклонения от его, Ленина, мыслей и убеждений. Могу ли я при этих условиях быть членом большевистской организации, во всем беспрекословно следующей за Лениным?

Поль Лафарг

В конце июня Ленин и Крупская уехали бродить по горам[432]. Потом они поселились для отдыха недалеко от Женевы, в пансионе около Lac de Bre, куда из Парижа приехал Богданов и его жена. Это был (lune du miel) медовый месяц в отношениях Ленина с Богдановым. В это время я почти перестал интересоваться Лениным. После конфликта с ним меня сверлила неприятная догадка, что централизм, это основное требование организационной схемы большевиков, может стать для партии действительно невыносимой «петлей на шее», если будет возглавляться человеком со слепой нетерпимостью Ленина. До сих пор я не придавал никакого значения тому, что писала «Искра» о Ленине и большинстве. Брошюры, например, Мартова, его статьи «Кружок или партия», как и другая литература меньшевиков, проходили мимо меня, не оставляя следа, не подрывая веры, что прав Ленин, а не «новоискровцы». Столкновение с Лениным, вызвав перелом в психике, толкнуло к более внимательному отношению к меньшевистской критике, особенно к тому, что с 1 июня стало появляться в «Искре» о «Шаг вперед, два шага назад». В статьях «Вперед или назад», где Мартов, в частности, отмечает «злобу Ленина» и его «поразительную самовлюбленность», многое мне показалось правильным, только, думалось, нужно говорить не о «самовлюбленности» Ленина, а о чем-то ином, более сложном, хотя оно было столь же неприятным. Пришлось согласиться с Мартовым и в том, что Ленин «прямехонько ведет к раздроблению партии». Это вполне совпадало с тем, что собственными ушами во время прогулок я слышал от самого Ленина. Задумался я и над указаниями Мартова, что лишь при «извращении марксизма» нужно видеть в нем «современный якобинизм» и что Ленин является представителем консервативной тенденции в партии, «боящейся всякого критического отношения к наследству «Искры». А в этом наследстве вследствие роли, которую в «Искре» играл Ленин с его «Что делать?», – не все было благополучно. В статьях Плеханова было, например, указано, что нужно считать большой ошибкой утверждение Ленина, будто рабочий класс в ходе своего развития не вырабатывает элементы социалистического сознания, а они привносятся в него «извне» революционной интеллигенцией, этот же пункт я никогда не разделял в очаровавшей меня в 1902 г. книге Ленина. Большое впечатление начали на меня производить и указания меньшевиков, что «бесстыдное», по выражению Мартова, заявление «представителей Уфимского, Средне-Уральского и Пермского комитетов» о необходимости для социалистических партий организационно подготовлять диктаторов не есть только глупость, безграмотность или ошибка, а какое-то течение мысли, согласующееся с самим духом организационной схемы Ленина. В марте мне не казался обоснованным ужас Мартынова по поводу заявления «уральских представителей». Следуя совету Ленина, я склонялся видеть в нем лишь неудачную литературу. В июле я уже иначе смотрел на этот вопрос. Словом, постепенно я стал уходить от «ленинизма», однако не порвал еще с большевистской группой и по-прежнему посещал столовую Лепешинских. Все-таки подписать в июле коллективное письмо 37 большевиков в защиту Ленина[433] я под разными предлогами уклонился, вызвав тем самым подозрительное отношение ко мне некоторых большевиков, и раньше других – Лепешинского. Как раз в июле, когда собирались подписи под письмом 37‐ми, произошла моя встреча с Мартовым, и о ней в связи с последовавшим разрывом с Лениным нужно обязательно рассказать.

Лак-де-Брет. Современный вид

Мартынов как-то спросил меня: куда уехал Ленин? Я ответил, что с Лениным поругался, где он теперь находится, не знаю и не интересуюсь. Так как Мартынов до сих пор знал меня как «твердокаменного» поклонника Ленина, мои слова вызвали в нем большое любопытство: из-за чего я поругался? Я кратко ответил: из-за философских вопросов – и распространяться на эту тему не стал. Мартынов передал об этом Мартову, у того это тоже вызвало любопытство: что случилось, нельзя ли об этом узнать поподробнее? Ведь каждый из враждующих станов пользовался всяким случаем проведать, что делается в недрах противника. С Мартовым я не был знаком, но он знал меня, потому что два раза я выступал против него на собраниях и, говоря правду, из поединка с таким полемистом, как Мартов, вышел в обоих случаях сильно помятым. Мартынов не сказал мне – о том я узнал много позднее, – что устраивает встречу мою с Мартовым. Он назначил мне свидание в одном кафе на Plainede Plainpalais, и туда, как бы случайно, заглянул Мартов, с которым я остался один на один, так как Мартынов скоро ушел.

– Правда ли, как гласит молва, – спросил Мартов, – вы поссорились с Лениным из-за того, что в некоторой части защищали нынешние взгляды Булгакова?

– Откуда идет эта поганая женевская сплетня?

– Это передавало лицо, беседовавшее с самим Лениным.

Зная принцип Ленина лепить «бубновый туз» на несогласных сним, я мог свободно предположить, что действительно такой слух пустил он сам, но так как мне хотелось подчеркнуть пред Мартовым, что я не превратился в меньшевика и, несмотря на стычку с Лениным, готов его защищать, я сказал:

– Не допускаю мысли, что это Владимир Ильич пустил такую сплетню. Из знакомства с ним в течение полугода я убедился, что сплетни он не любит. Спор с ним шел совсем не о взглядах Булгакова, а по поводу другой философии.

Конечно, я кривил душою, Мартов в течение нескольких лет тесной работы с Лениным наверняка знал лучше меня, насколько «Ильич» любит всякие партийные сплетни. Однако, вероятно, учтя мою реплику, показывавшую, что он не должен ждать от меня критики Ленина, Мартов, оставляя вопрос о сплетнях, спросил:

– О какой же философии вы с Лениным дискутировали, не о той ли, что проповедует Богданов[434]?

– Нет, речь шла о другой философской системе – об эмпириокритицизме Авенариуса и Маха. Богданов стоит гораздо ближе к Оствальду, чем к Авенариусу и Маху. Впрочем, лучше всего об этих вопросах не говорить, в три или пять минут их не изложишь.

– А над нами не каплет, – сказал Мартов, – я свободен, могу слушать, если это нужно, даже три часа.

Хотя несчастные пробы касаться в Женеве философских вопросов в разговоре сначала с Плехановым, а потом с Лениным должны бы раз навсегда пресечь у меня охоту их продолжать, заявление Мартова снова распалило у меня желание сесть на моего dada. То было 48 лет назад; если о многом я теперь думаю экклезиастически: «Суета сует – все суета», то тогда был полон прозелитизмом[435]. К философии как необходимому талисману, укрепляющему «цельное мировоззрение», было не безразличное и не теплое отношение, а пламенное, иногда до смешного пламенное. Внедрить эмпириокритицизм в марксизм представлялось задачей первостепенной важности. Эмпириокритицизм даст марксизму недостающую ему гносеологическую основу, позволит «элиминировать»[436] (это словечко было постоянно у меня на языке!) его слабые стороны и еще более цементировать сильные. Мне казалось, что в марксизме нужно произвести очистку понятий, подобную той, что в физике и химии произвел Мах. Все основные понятия марксизма, каковы, например, «общественное бытие», «общественное сознание», «производительные силы», «производственные отношения», «класс», «идеология» и другие, должны подвергнуться гносеологической критике, в итоге чего быть установленными твердо, с максимальной точностью и ясностью. Раз Мартов, один из лидеров меньшевизма, сидит предо мною и, в отличие от Плеханова и Ленина, готов слушать «хоть три часа», – как не воспользоваться такой исключительно благоприятной обстановкой, не рассеять могущие проникнуть в партию суждения об эмпириокритицизме! Это тем более необходимо, что эмпириокритическая философия неизвестна партии, и, не знакомясь с нею, ее уже начали смешивать с «эмпириомонизмом» Богданова (таково было название его книги, появившейся в 1904 г.). А взгляды его, по моему тогдашнему убеждению, были глубоко неверны: защищаемая их психоэнергетика, изобретая «душевную энергию», требует помещения психических явлений и явлений сознания в общий энергетический ряд, она говорит о прямом переходе процесса психического в непсихические процессы – в ряд тепловой, световой, механической энергии, что противоречит закону сохранения энергии. И вот, воспользовавшись желанием Мартова слушать, я начал, следуя за KritikderreinenErfahrung, излагать биомеханику познания Авенариуса, потом взгляды Маха, отношение психического к физическому, теорию интроекции в «Человеческом понятии о мире» и т. д.

Воспоминание об этой первой встрече с Мартовым, а не о тех позднейших, что я имел с ним в 1906 г., в 1913 г. и в 1917 г., осталось невырываемым из моей памяти. Мартов сидел предо мною в какой-то, по своему обыкновению, изогнутой позе. Пенсне все время спадало с его носа, он то и дело поправлял его и поверх стекол бросал на меня близорукий взор красивых и добрых глаз, столь непохожих на ленинские. Ленин не курил. Мартов не вынимал папиросу изо рта и слушал, смотря на кончик папиросы. Когда она подходила к концу, от нее он закуривал новую: за три часа, что мы были вместе, он выкурил, вероятно, не менее 35 штук. Чем внимательнее он слушал меня, тем более я входил во вкус изложения эмпириокритической теории, тем более росло восхищение Мартовым. Он был удивителен. Суть незнакомых ему вопросов он схватывал с поразительной тонкостью и быстротой. Когда я запинался, затруднялся облечь мысль в ясное выражение, Мартов немедленно приходил на помощь и то, что я хотел бы сказать, формулировал раньше меня. Смотря на кончик папиросы и размышляя, он находил вариации искомой формулировки и говорил: «Вот так, мне кажется, будет лучше, вернее». Меня, уже несколько лет занимавшегося этими вопросами, быстрота, с которой Мартов схватывал разные проблемы, так ошеломляла, что я несколько раз останавливался и спрашивал: но это вам уже известно? В том и дело, что это раньше ему не было известно. Он схватывал все на лету. Например, в отличие от Ленина, он понял, что хотел сказать Беркли своей формулой esse est percipi, но правильно заметил, что скорлупа этой формулы так жестка, что «может отбить охоту ее разгрызть и добраться до ядра ореха». Мельком в связи с этим я упомянул, что Ленин пришел в раздражение, услыхав от меня такие формулы, как «без субъекта нет объекта, без объекта нет субъекта». Содержание, скрывающееся за этими, еще более трудно разгрызаемыми, формулами, Мартов тоже превосходно понял, все-таки заметив, что на моем месте в интересах защищаемой мною философии он никогда бы не пользовался формулами, которые «эпатируют» настолько, что от них «лошади способны шарахаться в сторону».

Мартов умер в 1923 г. в Берлине, в эмиграции (третий раз!), на пятидесятом году. Заседания, собрания, прения, споры, волнения, нескончаемое словоговорение, бессонные ночи, не вынимаемая изо рта папироса, эмигрантская тина погубили этого талантливого человека. Даже удивительно, как при такой жизни его хилый организм дотянул до 50 лет! Как тургеневский Рудин, он мог бы сказать: «Природа мне многое дала, но я умру, не сделав ничего достойного сил моих». Он написал множество газетных и журнальных статей, брошюр, неоконченную книгу воспоминаний, но то, что он дал, – лишь небольшая, невеская частица того, что мог бы и должен бы дать. Если бы этот человек освободился от связывающего его мозг ортодоксального марксизма, способность быстро схватывать и понимать самые сложные проблемы сделала бы из него первоклассного теоретика, обеспечила бы ему проникновение в самую гущу социальных явлений.

Расставаясь со мною после длительной беседы, в течение которой, хочу сугубо подчеркнуть, ни разу не был поднят вопрос о партийных разногласиях и роли в них Ленина, Мартов в дружеской форме мне сказал:

– Должен вам сказать, вне того, что читал у Маркса, Энгельса, Плеханова, я мало занимался философией. Прочитал Канта, читал Гегеля, кое-кого другого, осилил несколько историй философии, но такого багажа мало, чтобы как следует разобраться и судить об ошибках или действительной ценности той философии, о которой мы с вами говорили. Какой вывод у меня слагается из разговора с вами? У марксизма вы хотите вынуть всю его традиционную, испытанную в боях философию и заменить другой. Вы думаете, что такая операция никак не отразится на основных частях революционного марксизма, а лишь укрепит их. Этот взгляд я совершенно не разделяю. Скажу вам откровенно – соединение марксизма с защищаемой вами философией мне представляется как один из видов ревизионизма. Трудно допустить, что этот ревизионизм не перекинется в область социологическую, экономическую, политическую. Пример Струве, начавшего с замены материализма философией Риля, дает именно такую картину. Но эмпириокритицизм, как я мог заключить из нашего разговора, философия более серьезная, чем Риля и чем те, которыми пользуются Бернштейн и другие ревизионисты. Поэтому с ним нужно бороться не наскоком, а серьезной критикой, основательным анализом.

Расставшись с Мартовым, я думал: сильно же отличается он от Ленина! Это два разных психологических типа. С тем и другим пришлось обсуждать одни и те же вопросы, а какая разница в самом подходе к ним. Мартов, прежде чем их откинуть, хочет понять. Ленин же (как и Плеханов) считает, что нужно лепить бубновый туз, даже не разбираясь; Мартов говорит – нужен не наскок, а серьезная критика, Ленин же, очертив вокруг себя круг, все, что вне его, топчет ногами, рубит топором. И опять, уже не первый раз, меня укусила мысль: большевик ли я, в какой степени я большевик? Если речь идет о волюнтаризме и проявлении воли, которое меня так прельстило в ленинском «Что делать?» и чего я инстинктом чувствовал, нет у Мартова и других меньшевиков (я никогда не забывал киевского Александра – Исува!), – тогда и только по этому признаку – я большевик. Но этого ведь еще недостаточно, чтобы я продолжал считать себя связанным принадлежностью к большевистской группе. Связь с нею разбил сам Ленин, и после свидания с Мартовым, произведшего на меня несомненное впечатление, эта связь стала еще слабее, превратилась в тонкую ниточку.

Симпатия к Мартову, появившаяся во время нашей встречи, наверное бы, усилилась, если бы я знал следующий факт. В № 77 «Искры» (от 5 ноября 1904 г.) появилась статья Ортодокс (Л.И. Аксельрод) под заглавием «Новая разновидность ревизионизма». В это время всем уже стало известно, что большевики создают свою собственную партию, готовятся организовать свою газету, и во главе этого политического предприятия стоит, кроме Ленина, Богданов. «Дуумвират» Ленина и Богданова подвергся обстрелу меньшевиков. Каким это образом Ленин – ультраортодокс, не выносящий за тысячи километров малейшего запаха ревизионизма, оказался в политическом браке с «господином» Богдановым, явным ревизионистом, ибо он не признает философии ортодоксального марксизма? Куда делась принципиальная непримиримость, которой так щеголял Ленин, когда писал против оппортунистов и ревизионистов «Шаг вперед, два шага назад»? С явным намерением прищемить Ленина и столкнуть его с Богдановым Л. Ортодокс и начала свою статью следующими словами:

«Приблизительно года полтора тому назад Ленин обратился ко мне с предложением выступить против новой “критики” Марксовой теории, выразившейся в сочинениях г. Богданова. Ленин энергично настаивал на том, чтобы я немедленно занялся оценкой этого течения. Он говорил мне при этом, что он обращался с этим предложением к Плеханову, но что Плеханов, вполне разделяя необходимость такой работы, тем не менее отказался от нее вследствие более насущных и более неотлагательных партийных занятий»[437].

За сим следовала критика «ревизионизма» Богданова и указание, что свои неверные взгляды он черпает из философии Авенариуса и Маха, а эти люди якобы отрицают существование независимого от нас материального мира и во внешнем предмете усматривают лишь метафизическое предположение. Статья Ортодокс была до чрезвычайности слаба. Из нее проступало полное непонимание эмпириокритицизма, сущность которого она излагала несвязанными аляповатыми фразами. Ошибки Богданова, порожденные не эмпириокритицизмом, для человека, знающего его произведения, заметить очень легко. Ортодокс прошла мимо них. Плеханов, в то время, нет сомнения, не знакомый с эмпириокритицизмом и смешавший его с философией Богданова, от вступления в печатный бой дипломатически уклонился, а толкнул свою ученицу Ортодокс, и в этом первом выступлении ортодоксии против эмпириокритицизма она сильно осрамилась. Хорошо помню, что на меня ее статья произвела тягостное впечатление. Она напомнила rue du Foyer, где Ленин пытался растерзать эмпириокритицизм с помощью ругательств. Она мне напомнила другое: три месяца пред этим Мартов мне говорил, что с эмпириокритицизмом нельзя бороться «наскоком», против него нужно направить только серьезную, основательную критику. Почему же Мартов, будучи одним из редакторов «Искры», печатает теперь «наскок» Ортодокс? Хорошие слова Мартова, решил я, разошлись с его делом. Я ошибся. Через двадцать лет – Мартова уже не было в живых – я узнал из журнала «Пролетарская революция» (1924 г., № 1, с. 200–202), что он был решительно против помещения в «Искре» статьи Ортодокс[438], на чем настаивал Плеханов и, в угоду ему, вероятно, Аксельрод и Засулич. Не ограничиваясь словесными возражениями, Мартов выразил свой протест даже в форме письменного заявления:

«Признавая статью тов. Ортодокс в научном отношении посредственной, а в литературном отношении неподходящей для политической газеты, я, сверх того, думаю, что такая статья может слабостью [439]своей критики и неубедительностью заключающихся в ней обвинений против нового вида ревизионизма только способствовать популярности распространяющегося в рядах социал-демократии модного философского течения… Признавая необходимой серьезную идейную борьбу с “новым видом ревизионизма”, я думаю, что эта борьба должна вестись не с помощью газетных статей, а в “Заре”, где только и возможна тщательная и глубокая критика теоретических заблуждений Богданова и Кº»[440].

Читая в 1924 г. это заявление, я думал: а все-таки недаром я просидел с Ю.О. Мартовым три часа в кафе на Plaine de Plainpalais, излагая ему эмпириокритицизм. Если думу мою почтут проявлением самомнения – не буду возражать.

После встречи с Мартовым, а в этом простом факте Ленин, о чем ниже, усмотрит мое «двурушничество», не могу не рассказать о другой встрече, на этот раз с Богдановым, а беседа с ним мне дала понять, насколько с конца июня, сменив полосу «благоволения», стало враждебно ко мне отношение Ленина.

Богданов, как и Ольминский, приехал в Женеву в феврале 1904 г. Я познакомился с ним у Ленина. В конце февраля или начале марта Ленин пригласил Богданова, его жену, Ольминского и меня сделать прогулку в ближайшие к Женеве горы: во время нее много говорилось об «интенсификации» борьбы с меньшевиками. Потом я видел Богданова два раза по следующему поводу. Я рассчитывал, что Богданов, имевший в России обширные литературные связи, окажет протекцию для помещения в журнале «Обозрение»[441] моей статьи об экономическом положении Донецкого бассейна, составленной главным образом по данным «Торгово-промышленной газеты»[442]. Основную мысль газеты о низком уровне развития южнорусской угольной промышленности и металлургии Богданов признал совершенно правильной, но нашел, что статья в литературном отношении слаба, ее всю нужно переделать, перекроить, заново написать. Я показал ее Ленину. «Неправда, – сказал он, – статья неплохо написана. Она ясна и грамотна, большего не нужно. Беда ее вдругом: основная мысль в ней ни черта не стоит! Нельзя говорить о низком уровне индустрии Юга. Она развивается темпом, превышающим американское развитие. Не принимать этого во внимание, преуменьшать быстрый ход капиталистического развития, а вместе с ним еще более быстрое развитие рабочего движения, притом в форме революционной, – значит повторять народнические ошибки и не видеть открывающихся перед нами больших перспектив».

После таких противоположных отзывов, не зная, какому богу молиться, я статью уничтожил.

Из Женевы Богданов уехал в Париж, и встретиться с ним пришлось лишь в начале августа. Он жил в это время, как уже упомянуто, в компании с Лениным, недалеко от Женевы, и приехал в нее на несколько часов, кажется для покупок книг. Я встретил его на rue Carouge, выйдя из столовой Лепешинских. «Мне с вами, – сказал он, – надо кое о чем переговорить, я иду на вокзал, проводите меня». В пути я услышал от него следующее. Ленин, беседуя с ним о составе женевской группы большевиков, ему поведал, что он неожиданно «нарвался» в моем лице на случай «совершенно дикого обскурантизма», прикрытого путаной философской фразеологией.

– Когда я узнал, что вы приносили ему Авенариуса и Маха и влиянием их философии он объясняет ваше затмение, пришлось с Лениным повоевать. Вас я не знаю, хорошо или худо вы защищали философию Маха, тоже не знаю, но все-таки я не мог не указать Ленину, что согласие с взглядами эмпириокритицизма к обскурантизму не ведет, что я сам прошел через эту школу и разделю ее критику философского материализма. Ленин стал возражать, ссылаться на Плеханова, спорить с излишним азартом и большой нервностью. Мы с ним продискутировали целых два дня и чуть-чуть не поссорились серьезно. Суждения Ленина о философии я слышал от него впервые и убедился, что об этих вопросах с ним лучше не говорить. Страсти спорить у него много, а знаний мало. Хотя он ссылался, например, на «вещь в себе» Канта, я вынес твердую уверенность – «Критику чистого разума» он не читал, в лучшем случае – в нее заглянул. Относительно кантовской «Критики практического разума» он прямо заявил, что счел ее столь пустой и никому не нужной, что дальше первых страниц не пошел. Поспорив два дня и видя, что спор ни к чему доброму не приведет, мы с Лениным решили, что ссориться из-за «вещи в себе» или чего-то вроде этого нам не годится и потому лучше впредь о философских вопросах не говорить. Я вам сообщаю все это вот к чему. Несколько медвежье обращение Ленина с философскими доктринами ни на секунду не подрывает его авторитета – выдающегося организатора, экономиста, политика, самого большого человека в нашей партии. Для вас, должно быть, не секрет, что мы решили порвать партийную связь с меньшевиками, иметь собственную организацию, свой Центральный комитет и комитеты на местах. Главным инициатором и руководителем этого дела является, конечно, товарищ Ленин, которого «Искра» объявила политически мертвым человеком. Борьба с меньшинством предстоит трудная, но мы победим, большинство партии пойдет за нами. В предстоящей борьбе мы все, как один человек, должны дружно сгрудиться около Ленина, всячески помогать ему, оказывать ему максимальную поддержку, хотя для некоторых из нас не все стороны его характера приемлемы. Рассматривая с этой точки[443] то, что произошло между Лениным и Вами, и не входя ни в какие частности, тем более что я их не знаю, должен сказать, что не могу одобрить вашего поведения. Я обратил внимание, что Ленин вас называл «заносчивым обскурантом», а Н.К. Крупская указала, что вы в споре с ним вели себя «вызывающе дерзко». Так нельзя, право, нельзя! Особенно теперь, когда Ленин подвергается такому поношению со стороны «Искры» и меньшевиков. Среди большевиков должно быть больше почтения к Ленину, нам нужно его защищать, а не вести против него критику, да еще вдобавок дерзкую. Вам надо уладить это дело.

– Что же вы хотите от меня, – воскликнул я, – не намекаете ли вы, что я должен просить у Ленина извинения?

Я рассказал Богданову, по поводу чего шел спор с Лениным, какими ругательствами он меня осыпал, как сознательно старался «опозорить», объясняя расхождение с ним не только тем, что я попал под влияние Авенариуса и Маха, а якобы и под влияние Булгакова, по его изящному выражению, сидящего в вонючей яме.

– Считаете ли вы честным такой сорт полемики? Вполне соглашаясь с Вами, что Ленин большой человек, я все-таки никогда не соглашусь стоять перед ним на коленях. Партия не должна делиться на «заезжателей», которым все позволено, и «заезжаемых», которым вменена обязанность молча подчиняться всему, что они слышат сверху.

– Это уже вы цитируете из скверной литературы Мартова, – сухо заметил Богданов. После моей реплики он, видимо, потерял желание вести со мною разговор. Сказав, что ему нужно спешить на вокзал, он сел в подходивший трамвай, простившись со мною весьма холодно. Что он хотел от меня? Вероятно, полагал, что к назиданию «уладить» конфликт приседанием пред Лениным я отнесусь с полной готовностью и предупредительностью!

В связи с встречей с Богдановым следует коснуться той начальной стадии его отношений с Лениным, которую я назвал lune du miel[444]. В 1908 г., в разгар уже происшедшей между ними лютой ссоры, Ленин писал М. Горькому:

«Лично познакомился я с ним (Богдановым. – Н.В.) в 1904 году, причем мы сразу презентовали друг другу: я – “Шаги” (“Шаг вперед, два шага назад”. – Н.В.), он – одну свою – тогдашнюю философскую работу. И я тотчас же (весной или в начале лета 1904 г.) писал ему из Женевы в Париж, что он меня своими писаниями сугубо разубеждает в правильности своих взглядов и сугубо убеждает в правильности взглядов Плеханова.

С Плехановым, когда мы работали вместе, мы не раз беседовали о Богданове» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 141).

Память несколько изменила Ленину. Впервые Ленин увидел Богданова в феврале 1904 г. Возможно, что тогда тот «презентовал» ему свою философскую работу «Эмпириомонизм», книга 1, но Ленин не мог ему в этот момент «презентовать» «Шаги». Эту ведь он только начал писать, и вышла она из печати в половине мая. Возможно (но я в этом не уверен), Ленин весною или летом писал Богданову в Париж о своем несогласии с его философией. Богданов на это письмо, во всяком случае, не обратил внимания, так как из вышеприведенного с ним разговора следует, что впервые его суждения о философии он услыхал в августе, поселившись рядом с Лениным у Lue de Bre. Я предполагаю, что разговор с Богдановым о моем «обскурантизме» был неким маневром Ильича. Право, смешно думать, что конфликту со мною и моему обскурантизму он придавал столь большое значение, что счел нужным сообщить о нем Богданову. У Ленина тут был другой умысел. Заключая политический союз с Богдановым, он на примере со мною хотел показать, что подвергает беспощадной экзекуции всякого, открыто заявляющего себя противником материалистической философии. Он хотел припугнуть Богданова: мы, намекал он, идем с вами вместе, но с условием, чтобы ваши «эмпириомонистические штучки» вы забыли и не афишировали. Богданов маневра не понял, а если понял, страха не обнаружил и начал с ним спорить. При «медвежьем» отношении. Ленина к философии и его нетерпимости спор грозил окончиться «серьезной ссорой», но, насилуя себя, Ленин пошел на попятную. Об этом указывает и цитированное письмо Ленина к Горькому:

«Летом и осенью 1904 г. мы окончательно сошлись с Богдановым, как беки, и заключили тот молчаливый и молчаливо устраняющий философию, как нейтральную область, блок, который просуществовал все время революции (1905–1906 гг. – Н.В.)…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 142. Подчеркнуто Н.В.). Почему же Ленин пошел на такую, недопустимую, с его точки зрения, ересь, как признание философии «нейтральной областью», т. е., иначе говоря, допустил, что член партии может не придерживаться философского материализма, а такой взгляд разделяли в то время, кажется, все социалистические партии, за исключением русской? Почему спор Ленина с Богдановым не окончился тем, что его спор со мною? Объяснение просто: я был капралом, в лучшем случае – прапорщиком революции, а Богданов – генералом, ради кокетства подписывавшим псевдонимом Рядовой издаваемые в Женеве революционные брошюры. В 1897 г. он начал свою литературную карьеру, написав популярный «Краткий курс экономической науки», ставший в социал-демократических и рабочих кругах основным руководством при знакомстве с политической экономией[445]. В 1899 г. он выпустил книгу «Основные элементы исторического взгляда на природу», с явным влиянием на нее «Натурфилософии» Оствальда; в 1901 г. – книгу «Познание с исторической точки зрения», где, по моему убеждению, с крайней грубостью вставлял «факты знания» – не их физиологическим субстратом, а стороной «психической» – в общий энергетический ряд. Хотя эти работы не пользовались такой популярностью, как его «Курс экономической науки», они расширяли его известность, и к тому времени, когда Ленин встретился с Богдановым, у того было уже литературное имя. Он был очень известен в социал-демократической среде, имел обширные литературные связи в Петербурге и в Москве, в частности с М. Горьким. Около Ленина, твердо решившего организовать свою партию, не было ни одного крупного литератора, даже правильнее сказать, кроме Воровского, вообще не было людей пишущих. Богданов, объявивший себя большевиком, был для него сущей находкой, и за него он ухватился. Богданов обещал привлечь денежные средства в кассу большевизма, завязать сношения с Горьким, привлечь на сторону Ленина вступающего в литературу бойкого писателя и хорошего оратора Луначарского (женатого на сестре Богданова), Базарова, молодых марксиствующих московских профессоров. И Ленин, человек очень практичный, увидев, какой большой ущерб принесла бы его планам ссора с Богдановым, обуздал себя, согласился с «ересью», с признанием философии «нейтральной областью». Ленин в это время сугубо ухаживал за Богдановым и именно с ним, а не с жившими в Женеве большевиками разрабатывал детали осуществления своего политического плана. И когда состоялось «историческое» совещание 22 большевиков[446], плебисцировавшее ленинские планы, на этом совещании Богданов сидел «одесную»[447] Ленина в качестве главнейшего компаньона, personagrata организующейся новой партии. «Блок» с Богдановым начал трещать летом 1906 г. Ленин, прочитав только что написанную Богдановым третью книгу «Эмпириомонизма», по его собственному признанию, «озлился и взбесился необычайно» и послал ему «объяснение в любви», письмецо по философии в размере трех тетрадок» (см. письмо к Горькому в 1908 г.) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 142. Подчеркнуто Н.В.). Письмецо, иронически самим Лениным называемое «объяснением в любви», содержало так мало знания философии и столь много оскорбительных для Богданова слов, что последний возвратил его Ленину с указанием, что для сохранения с ним личных отношений следует письмецо считать «ненаписанным, неотправленным, непрочитанным». Нужно думать, что это не произвело большого впечатления на Ленина. В 1906 г. Богданов ему уже не был нужен, как в 1904 г. Молчаливый договор о признании философии нейтральной областью он считал порванным. Испортившиеся между ними в 1906 г. отношения ухудшились еще более в 1907 г., когда обнаружилось, что взгляды на III Гос. думу Богданова отличаются от ленинских. А в 1908 г. наступил уже полный разрыв: в книге «Материализм и эмпириокритицизм», заостренной главным образом против Богданова, Ленин, можно сказать, проклял его, как вредного еретика, отступающего от канонов марксистской церкви. И так как Богданов по приходе Ленина к власти оказался в числе очень немногих не покаявшихся в своей ереси, он не получил никакого командующего политического поста, стоял в тени, и Ленин не переставал отзываться о нем с великим раздражением[448].

Я упомянул о совещании 22 большевиков, на котором, согласно воле и плану, задуманному Лениным, заложена основа большевистской партии. Это совещание состоялось в ноябре и продолжалось три дня. На него Ленин созвал самых важных и верных своих соратников из Женевы и лиц, только что приехавших из России. Большевики-мужья с большевичками-женами придавали совещанию несколько «семейный» вид. В числе 22‐х были: Ленин, Крупская и только что приехавшая из Москвы сестра Ленина – Мария Ильинична; Богданов и его жена, Луначарский и его жена, Бонч-Бруевич и его жена (В.М. Величкина), Гусев и его жена, Лепешинский и его жена, Красиков, Боровский, Ольминский, Лядов-Мандельштам, Землячка (член ЦК, прибывшая из России). Кто были четыре остальные члены совещания – не помню. Я – участник в течение почти шести месяцев всех совещаний большевиков, постоянный посетитель «раутов» у Ленина, в феврале – апреле очень часто с ним видавшийся, пользовавшийся (о том свидетельство «письмо Нилова») его доверием и даже «благоволением», на совещание 22‐х не был приглашен: Ленину донесли, что я «снюхиваюсь» с меньшевиками. Ну а если бы Ленин позвал меня на это совещание – пошел ли бы я? Нет. Я уже переставал быть «большевиком», хотя открытого, окончательного разрыва с большевистской организацией еще не было. Вот после чего этот разрыв произошел.

В томе 28 Сочинений Ленина (издание 1935 г., с. 425) приводится письмо его к Бонч-Бруевичу, датированное 13 сентября 1904 г., посланное Лениным пред его возвращением в Женеву, из которой он уехал в конце июня. В нем есть такая фраза:

«…что о Самсонове пан писал четыре дня тому назад? Надо было его послать прямо…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 379). В примечании редакция тома указывает, что псевдонимы «пан» и «Самсонов» ей не удалось раскрыть. Это свидетельствует, что редакторы не принадлежали к слою большевиков, имевшему в 1904 г. сношения с Лениным, и не особенно усердствовали в желании раскрыть псевдонимы. В других советских изданиях, например в воспоминаниях Лепешинского, ясно указывается, что Самсонов есть Вольский, а это Валентинов, биографические данные о котором можно найти в дополнительных отделах к томам 3‐го издания Сочинений Ленина. Что же касается псевдонима «пан», более чем вероятно – это Вацлав Вацлавович Боровский. Ввиду польского происхождения так иногда его называл Ленин.

Итак, 13 сентября, за несколько дней до своего возвращения в Женеву, Ленин запрашивал о Самсонове. Что значит в этом запросе непонятная фраза: «Надо было его послать прямо»? После «прямо» в тексте письма Ленина, уверен, стояла не точка, а многоточие. Если бы Ленин хотел написать: «надо было его послать прямо к черту», почему бы ему этого не сделать? Но на губах Ленина было, конечно, более «крепкое», весьма нецензурное, выражение, и он постеснялся вставить его в свое письмо en toutes lettres[449]. Из переписки обо мне (о ней, разумеется, я не ведал) можно заключить, что имя мое в сентябре 1904 г. вызывало у Ленина весьма злобные выражения.

16, а может быть, 17 сентября, хорошо не помню, один товарищ большевик, живший недалеко от меня, передал, что Ленин просит меня прийти к 9 часам вечера в «обычное место», на quai du Montblanc. Это повергло меня в недоумение. На минуту в голову пришла мысль: после споров по философии с Богдановым Ленин решил, что из-за этого расходиться не следует, может быть, и мне он скажет то же самое? Встреча с Лениным предположение немедленно устранила. С холодным злым лицом, еле подав руку, Ленин сразу ошарашил вопросом:

– Принадлежите ли вы еще к нашей группе?

О! – подумал я, словечко «еще» звучит вызовом. Делать вид, что я его не замечаю – не желаю. На его тон следует отвечать тоном соответствующим. И потому я ответил:

– Да, я еще не ушел из группы большинства.

– Итак, вы пока не ушли из группы. Это мне было важно знать, так как если бы вы мне ответили, что ушли из группы, я повернулся бы и никаких разговоров с вами вести не стал. Я не буду вас спрашивать, почему вы не подписали протеста 37 большевиков, мне говорили, что в это время у вас были какие-то неприятности личного характера.

– У меня в это время умер сын.

– В этом ли объяснение или в другом – в данном случае это не столь уж важно, я хочу говорить о вещах более важных. Пока вы состоите членом большевистской группы, я вам сейчас скажу, что абсолютно недопустимо делать и что, однако, вы делали.

За этим последовал каскад с яростью произнесенных слов, из которых каждое преследовало цель посильнее и побольнее оскорбить. Даже спустя 48 лет я не могу вспомнить об этом спокойно. Моя жена, знавшая все мои недостатки – импульсивность, непростительную легкость, с которой в молодости прибегал к кулаку, а будучи студентом, даже к дуэли, – однажды мне сказала, что никогда не могла понять, как тогда я не бросился на Ленина или, еще хуже, не сбросил его с набережной в Женевское озеро. «Знать, сильно было его гипнотическое влияние на тебя».

– Очень многим известно, – начал Ленин, – а мне особенно, что вы уже давно хотите возвратиться в Россию. Для этого нужны деньги, паспорт и явки в города иные, чем в Киев, куда вы не можете появиться, там вас знают. Ни того, ни другого, ни третьего у вас нет. Желая получить необходимое, вы сугубо ухаживали за мною, за Павловичем (Красиковым), за Бонч-Бруевичем. А теперь мне стало известно, что одновременно за этими вещами вы бегали и к меньшинству. Вы рассуждали так: не получу паспорт и денег от большинства, получу их от меньшинства. Если для этого нужны будут соответствующие заявления, присяги – сделаю их. Я называю это самым гадким, отвратительным двурушничеством, перелетом то на одну, то на другую сторону[450]. Одна рука здесь, другая – там. Такое поведение заслуживает только презрения.

Вне себя я крикнул:

– Все, что вы говорите, мерзкая ложь!

– В том-то и дело, что не ложь. Вы сначала снюхались с кретином Мартыновым, он вам даже разные документики из «Искры» таскал, а потом при его посредничестве нашли ходы в самый центр меньшинства и стали блудить с Мартовым: дайте мне хороший паспортишко и деньжонок, я убегу от Ленина и большинства.

– Все ложь! Все мерзкое измышление!

– Это вы лжете. Будете ли вы отрицать, что виделись с Мартовым?

– Не буду, но неужели свидание с Мартовым, еще недавно вашим близким товарищем, есть акт столь позорный, что за него нужно клеймить двурушничеством? Свидание с Мартовым произошло чисто случайно, я его не добивался и после него ни с ним, ни с кем-либо из других меньшевиков ни в какую связь не входил. При свидании с Мартовым не было произнесено ни слова ни о партийных делах, ни о паспорте, ни тем более о деньгах.

– О чем же, позвольте вас спросить, вы тогда разговаривали с Мартовым, надо думать, о погоде?

– Мы все время говорили о философии, только о ней.

– Почему же, назначив свидание с Мартовым, а оно, убежден, не было случайным, вы говорили не о партийных делах, которые всех интересуют, а ни с того ни с другого завели с ним разговор о философии, которой Мартов, я-то это хорошо знаю, почти не интересовался? Или, может быть, потому завели разговор о философии, чтобы поплакать в жилетку Мартова, пожаловаться, что Собакевич-Ленин посек ваших философов? Нет, если разговор о философии у вас с Мартовым был, то это только для затравки.

Не давая произнести мне ни слова, Ленин в разных вариациях повторял все то же обвинение в двурушничестве, в желании недостойными способами «подцепить паспортишко и деньжонок». До сих пор Ленин толкал и поощрял своих товарищей к отъезду в Россию. Он знал, что многие из них оседают за границей и не спешат из нее уехать, далеко не всегда с охотой меняют жизнь в Женеве на угрожаемую тюрьмой жизнь в подполье и с фальшивым паспортом в России. В отношении меня этот вопрос получил странный оборот. О моем желании уехать в Россию Ленин говорил как о чем-то меня порочащем. Он связывал его с двурушничеством, с каким-то обманом. Потеряв доверие ко мне, он, надо предполагать, думал, что с деньгами и паспортом, полученным от большевиков, я, приехав в Россию, «переметну» во вражеский стан, к меньшевикам. Он упрекал меня в том, что за оказываемое в течение месяцев доверие я отплатил «распространением сплетен о большинстве (??)», но на мое требование сказать, о каких сплетнях идет речь, Ленин отвечал: «Дружили с Мартовым[451], видались с Мартовым – кто поверит, что в этом милом обществе не злословили о большинстве». Поток сыпавшихся неожиданных обвинений в несовершенных проступках так ошеломил, что сначала я утерял способность защищаться, а это было принято Лениным в качестве признания моей вины и лишь разжигало его дальнейшие на меня нападения. Прошло некоторое время, пока, оправившись, я сам перешел к нападению. Было бы лишним распространяться о том, что я говорил, интереснее то, что на мои слова говорил Ленин. Я указал ему, что попал в Женеву без всякого желания побывать в ней, а только потому, что меня послал за границу Центральный комитет в лице Кржижановского и что тот же Комитет должен дать мне и возможность возвратиться в Россию. «Некоторые небольшие произведенные на меня затраты не делают меня собственностью большевистской группы. Я не могу допустить, что группа согласится дать мне средства возвратиться в Россию только в том случае, если я буду, с ее точки зрения, паинькой. Торчать в Женеве бесконечно я не хочу, и хотя до сих пор о том речь никогда не заходила, если бы я убедился, что вы не желаете способствовать моему отъезду в Россию, я обращусь к помощи меньшинства». На это Ленин мне ответил: «То, что вы сейчас сказали, свидетельствует о том, что произведенные на вас затраты с точки зрения большинства себя не оправдали». Я напомнил Ленину, что член большевистской группы Икс (не хочу назвать его имя), получив деньги и паспорт для отъезда в Россию, по пути к ней пропил деньги в лупанарии[452] одного большого города, учинил там в пьяном виде скандал и вместо России снова очутился за границей.

– Как вы отнеслись тогда к этой истории? Вы заявили, я слышал собственными ушами, что, не будучи попом, проповедями с амвона не занимаетесь и на происшествие смотрите сквозь пальцы. При такой морали, или, вернее, полном отсутствии ее какое право вы имеете читать мне моральные сентенции о «позорном», «недостойном» поведении, тем более возмутительные, что они выкрикиваются на основании выдуманных подозрений?

– Вы спрашиваете о моем праве? Речь идет не о праве с точки зрения поповской морали, а праве политическом, классовом, партийном. Я сейчас объясню вам, в чем вопрос. Вы, вероятно, в лупанарии не пойдете и деньги партийные, наверное, не пропьете, к алкоголю, я заметил, у вас пристрастия нет. Но вы можете сделать гораздо худшее. Вы можете снюхиваться с Мартыновым, человеком всегда бывшим и оставшимся закоренелым противником нашей ортодоксальной революционной старой «Искры». Вы можете одобрять реакционную буржуазную теорию какого-то Маха, врага материализма. Вы можете восхищаться якобы исканием истины Булгакова. А это все вместе образует лупанарий в несколько раз худший, чем тот бордель с голыми девками, в который пошёл Икс. Этот лупанарий отравляет, затемняет сознание рабочего класса, и если с этой, единственно правильной для социал-демократа, точки зрения подойти к вам и проступку Икса – выводы будут различные. На вас за подмену марксизма темной теорией нужно показывать пальцем, а на проступок Икса смотреть сквозь пальцы. Икс партийно – стойкий, превосходный, выдержанный революционер; и до съезда, и во время съезда, и после него он засвидетельствовал себя твердым искровцем, а это – знамя, что бы там ни болтали Аксельроды. Если Икс пошел в лупанарий, значит, нужда была, и нужно полностью потерять чувство комичности, чтобы по поводу этой физиологии держать поповские проповеди. К тому же, вытаскивая историю с Иксом, вы мало оригинальны. Снюхивание с Мартовым уже отразилось на вас, вы идете путем, уже проторенным Мартовым, Засулич, Потресовым, которые года два назад ударились в большую истерику по поводу некоторых фактов из личной жизни товарища Б. Я им тогда заявил: Б. – высокополезный, преданный революции и партии человек, на все остальное мне наплевать[453].

– Из ваших слов вытекает, что ни одна гадость не должна быть порицаема, если ее учиняет полезный партии человек. Так легко можно дойти до «все позволено» Раскольникова.

– Какого Раскольникова?

– Достоевского, из «Преступления и наказания».

Ленин остановился и, засунув большие пальцы за отворот жилетки, посмотрел на меня с нескрываемым презрением:

– Все позволено! Вот мы и приехали к сентиментам и словечкам хлюпкого интеллигента, желающего топить партийные и революционные вопросы в морализирующей блевотине. Да о каком Раскольникове вы говорите? О том, который прихлопнул старую стерву-ростовщицу, или о том, который потом на базаре в покаянном кликушестве лбом все хлопался о землю? Вам, посещавшему семинарий Булгакова, может быть, это нравится?

Это новое шпыняние Булгаковым меня вывело из себя.

– После ваших слов, – крикнул я, – нетрудно догадаться, что вы пустили в ход сплетню, что я разделяю и защищаю взгляды Булгакова. Прием, который вы применяете, – нечестный. Вы слышали от меня несколько раз, что я ни в малейшей степени не разделяю религиозных, философских, социологических взглядов Булгакова, все же ни с чем не считаясь и не стесняясь, вы упорно превращаете меня в его последователя.

Я указал дальше Ленину, что из добрых отношений и благодарности, которую я, будучи студентом, испытывал к Булгакову как к талантливому и много дающему своим слушателям профессору, он делает политическое преступление. Слово «семинарий Булгакова» он, Ленин, произносит с особым оттенком, так, что можно подумать, будто это есть религиозный семинарий при духовной богословской школе, обсуждающий церковные каноны, а не кружок студентов, в котором писались и читались светские рефераты о Марксе, Энгельсе, Каутском, Михайловском, Канте, Спенсере и т. д. От упрощенного и постоянного налепливания на людей мыслящих иначе, чем Ленин, этикеток – имен то Ворошилова, то Акимова, то Булгакова, то Мартынова – меня в конце концов начинает просто тошнить. Я шесть лет вращаюсь в революционной среде и нигде никогда до сих пор не видал, не слыхал такого мерзкого сведения счетов, таких отвратительных приемов полемики, такого «подсиживания», как в партийной среде Женевы. Тут все приемы борьбы считаются допустимыми.

– Вы, товарищ Ленин, не боретесь с этим злом, а даете ему пример, ему способствуете, поощряете.

Ленин воскликнул:

– До сих пор я думал, что имею дело с взрослым человеком, а теперь смотрю на вас и не знаю: не дитя ли вы или по ряду соображений, ради моральности, хотите казаться дитятей. Вас, видите ли, тошнит, что в партии не господствует тон, принятый в Институте благородных девиц. Это старые песни тех, кто из борцов-революционеров желает сделать мокрых куриц. Боже упаси, не заденьте каким-нибудь словом Ивана Ивановича. Храни вас бог – не вздумайте обидеть Петра Петровича. Спорьте друг с другом только с реверансами. Если бы социал-демократия в своей политике, пропаганде, агитации, полемике применяла бы беззубые, никого не задевающие слова, она была бы похожа на меланхолических пасторов, произносящих по воскресеньям никому не нужные проповеди.

Ленин стал со смаком рассказывать, как мастерски умел ругаться Маркс, как хорошо ругается его зять Лафарг, и вообще как в этом отношении сильны все французские политики, умеющие «так замазать морду противника, что он ее долго не может отмыть».

– Нам, – сказал я, – у французов в этом отношении учиться нечего, у нас для сокрушения противника, даже партийного товарища, есть бубновый туз. Я до сих пор не могу забыть, с какой быстротой вы занесли меня в категорию злейших врагов и каким потоком ругательств меня наградили, как только узнали, что в области философии я не придерживаюсь ваших взглядов.

– Вы правы, на этот раз абсолютно правы. Все, уходящие от марксизма, мои враги, руку им я не подаю и с филистимлянами за один стол не сажусь.

По поводу ухода от марксизма у нас снова поднялся спор о философии, почти повторение сцен на rueduFoyer, но на этом я останавливаться уже не буду. С 9 часов вечера до половины 12‐го мы шагали взад и вперед по quai du Montblanc. «Нужно уходить, – думал я, – говорить больше не о чем». Ленин предупредил меня:

– Разговор я прекращаю и ухожу. Разговор был не бесплоден – он многое для меня уяснил. В нашей организации вы, конечно, не останетесь, но если бы даже это и случилось, на какое-либо мое содействие вообще и в деле отъезда в Россию в частности не рассчитывайте и не надейтесь.

Не подавая мне руки, Ленин повернулся и ушел. А я ушел из большевистской организации.

Не могу окончить воспоминания о встречах с Лениным только словами, что я ушел из большевистской организации. Философские дебаты с Лениным, мои и других, имеют большое продолжение, а главное – историческое заключение, похожее на вымысел, на бред пораженного сумасшествием мозга.

«Меморандум», как назвал Ленин врученную мне тетрадку в 11 страниц, следует назвать, если не считать двух ругательных писем по адресу Канта (судя по всем признакам, он остался им не прочитанным), посланных в Сибирь Ленгнику, – первым «философским произведением» Ленина, во всяком случае, его первым выступлением против «махистов». Он бережно хранился у меня до осени 1919 г., когда погиб самым нелепым образом почти со всем моим «архивом», т. е. разными политическими документами, письмами, рукописями – вещами, обычно накапливающимися у всех участвующих в общественной и литературной жизни. Корзина с этим архивом была украдена на вокзале в Тамбове. Вор, конечно, думал найти в ней нечто для себя ценное, а нашел лишь исписанную «бумагу». Впрочем, в то время и она была ценностью – курительная бумага отсутствовала, и, нужно полагать, архив в этом направлении и был утилизирован.

Так погиб ленинский меморандум, письма ко мне, Э. Маха, М.И. Туган-Барановского, Максима Горького (за 1915–1917 гг.), Андрея Белого, В.М. Дорошевича, издателя «Рус. слова»[454] И.Д. Сытина и много всякого другого добра.

Меморандум Ленина тем интересен, что он в своем роде краткая «пролегомена»[455] к «имеющей» в будущем появиться книге. В нем, как и в том, что я слышал от Ленина в июне на rue du Foyer и в сентябре на quai du Montblanc, заложены все основные «гносеологические» мысли написанной им в 1908 г. книги «Материализм и эмпириокритицизм» с подзаголовком: «Заметки об одной реакционной философии». Для этой книги, составленной с невероятной быстротой в Женеве, Ленин в Лондоне, в Британском музее, привлек груду произведений. Мы находим у него выдержки и ссылки на Маха, Авенариуса, Петцольдта, Карстаньена, Беркли, Юма, Гексли, Дидро, Вилли, Пуанкаре, Дюгем, Лесевича, Эвальд, Вундта, Гартмана, Фихте, Шуппе, Шуберт-Зольдерн, Дицгена, Фейербаха, Грюна, Ремке, Пирсона, А. Рея, Каруса, Освальда, Ланге, Риккерта и на легион других. За полгода, потраченные Лениным на составление книги, и тем более за три недели визитов в Британский музей, он не был в состоянии с должным вниманием прочитать множество книг неизвестных ему философов. В его «Философских тетрадях» – о них речь позднее – есть такая фраза: «Кажись, интересного здесь нет, судя по перелистыванию» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 64). Этим методом – «перелистыванием», примененным к 1200 страницам мною принесенных ему сочинений Авенариуса и Маха, он, несомненно, пользовался и в отношении подавляющего числа им указываемых философов. Он не столько читал их, сколько «перелистывал» с целью найти там нечто «интересное», на что он мог бы накинуться коршуном.

Не в этом одном оригинальность его книги. Она составлялась в пылу «ража», состоянии, столь характерном для Ленина. В письме к М. Горькому он писал, что, читая «распроклятых махистов» (русских), «бесновался от негодования» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 142. Подчеркнуто Н.В.). Я скорее себя дам «четвертовать, чем соглашусь участвовать в органе или коллегии, подобные вещи проповедующей» (см.: Там же. С. 143). Беснование сделало книгу Ленина уникумом – вряд ли можно найти у нас другое произведение, в котором была бы нагромождена такая масса грубейших ругательств по адресу иностранных философов – Авенариуса, Маха, Пуанкаре, Петцольдта, Корнелиуса и других. Ленин тут работал поистине «бубновым тузом». У него – желание оплевать своих противников; он говорит о ста тысячах «плевков по адресу философии Маха и Авенариуса» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 374). По выходе книги Ленина рецензент «Русских ведомостей»[456] (Ильин) писал, что «литературная развязность и некорректность доходят здесь поистине до геркулесовых столбов и иногда переходят в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия…»[457] Л.И. Ортодокс-Аксельрод (ее рецензия в «Современном мире»[458]), хотя и была в области философии единомышленницей Ленина, тоже возмутилась грубостью его книги. «Уму непостижимо, – восклицала она, – как это можно нечто подобное написать, написавши, не зачеркнуть, а не зачеркнувши, не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения таких нелепых и грубых сравнений»[459]. Ортодокс не знала, что перед нею был текст после «корректуры», т. е., по настоянию сестры Ленина, уже подчищенный и сильно смягченный. Трудно даже себе представить, что в нем было до исправления!

Чем же объяснить раж и беснование, с которыми Ленин составлял свою книгу? В ней он писал:

«Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии. Почему? По той же причине, по которой ни единому профессору политической экономии, способному давать самые ценные работы в области фактических, специальных исследований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии. Ибо эта последняя – такая же партийная наука всовременном обществе, как и гносеология. В общем и целом профессора-экономисты не что иное, как ученые приказчики класса капиталистов, а профессора философии – ученые приказчики теологов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 363. Подчеркнуто Н.В.).

Такая декларация – а в связи с нею я не могу не вспомнить плехановских ведьм с красными, желтыми и белыми глазами! – полна важных и, как увидим в дальнейшем, страшных выводов. Если ни одному философу нельзя верить ни в едином слове – тогда совершенно ясно, с каким априорным презрительным отрицанием всего того, что они писали, должен был их читать Ленин. Мог ли он делать серьезные усилия понять Авенариуса или Маха, когда он заранее был убежден, что ни единому слову их верить нельзя? «Философская сволочь» – как Ленин называл всех не разделяющих гносеологию диалектического материализма – по самой природе своей обладать истиной не способна. Познание законов общественной жизни, общей теории политической экономии – именно потому, что гносеология, теория познания вообще есть партийная наука, – может быть только привилегией партии, возглавляемой Лениным. С этой точки зрения самый малюсенький большевик всегда выше самого большого «буржуазного» ученого или философа. Обладание, подобно церкви, истиною позволяет членам партии видеть в себе существ особой, высшей породы, касты, принцев духа, носителей «объективной истины». Теория Маркса, возглашал Ленин, есть объективная истина, а все вне ее – «скудоумие и шарлатанство». Поэтому «потуги найти “новую” точку зрения в философии характеризуют такое же нищенство духом, как потуги создать “новую” теорию стоимости, “новую” теорию ренты и т. п.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 150. Подчеркнуто Н.В.).

Это речь изуверского застойного реакционного консерватора, это глагол «великого дракона» Ницше: все, что есть ценность, уже блестит на мне. Все ценности уже созданы, и это я представляю все сотворенные ценности. Впрочем, здесь не великий дракон Ницше, а просто наш русский, XVII в., протопоп Аввакум:

– Как в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю. Держу до смерти якоже приях. Иже кто хоть малое переменит – да будет проклят[460].

При такой психологии Ленина становится понятным его «беснование», когда «за полгода» 1908 г. вышли четыре книги, вносящие новшество в старопечатные книги, посвященные, замечает Ленин, «почти всецело нападкам на диалектический материализм» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 9), – это «Очерки по философии марксизма» – сборник статей Богданова, Базарова, Луначарского и других, затем книги Юшкевича «Материализм и критический реализм», Бермана «Диалектика в свете современной теории познания», Валентинова «Философские построения марксизма». В глазах Ленина это восстание «нищих духом» против «партийной гносеологии» (вся она, как копейка на ладони, на двух последних страничках «меморандума»!), это бунт, внушенный Махом и Авенариусом, т. е. «философской сволочью», ни единому слову которой верить нельзя. Ленин особенно возмущен тем, что в бунте принимают участие большевики, и на первом месте А.А. Богданов, еще недавно «дорогой друг» Ленина, вместе с ним возглавлявший большевистскую организацию. Главные удары дубинки Ленина направлены, конечно, на этих большевиков – еретиков – и лишь попутно, так сказать, боковым заездом на меньшевиков – Юшкевича и Валентинова[461]. Он считал, что этими отщепенцами должен заняться «меньшевик» Плеханов, заботившийся «не столько… об опровержении Маха, сколько о нанесении фракционного ущерба большевизму. За это… поделом наказан – двумя книжками меньшевиков-махистов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 377).

Хорошо помня, какими выражениями Ленин сокрушал меня в Женеве, я мог ожидать, что найду их и в его книге. Этого не случилось благодаря его сестре А.И. Елизаровой. Получив рукопись Ленина, придя в ужас от груды рассыпанных в ней ругательств и даже просто неприличных выражений, она стала его упрашивать многое выкинуть, а многое смягчить. Идя навстречу просьбе сестры, Ленин (письмо от 19/XII 1908)[462] согласился выбросить «неприличные выражения», а другие смягчить, но сделать это только в отношении большевиков Богданова и Базарова, но не меньшевиков – Юшкевича и Валентинова. Однако мне доподлинно известно, что А.И. Елизарова все-таки сильно смягчила ругательства по адресу и Юшкевича и моему. После «смягчения» я мог в его книге найти «только» то, что я «путаник» и «Ворошилов», читал Дицгена и письма Маркса и Кугельману, как «гоголевский Петрушка»[463], протанцевал «публично канкан» по поводу неудачной фразы Плеханова, «хулигански» выругал некоего материалиста Рахметова (позднее стало известным, что он агент охранки), как «младенец» поддался «мистификации Авенариуса» и прочее в том же духе. Ленин в злобе на меня использовал даже опечатки в моей книге. Все, что я в ней писал о Беркли un esse est percipi, он назвал «бессмысленным набором слов». Валентинов, смутно чувствуя фальшь своей позиции, постарался «замести (? – Н.В.) следы» своего родства с Беркли… Валентинов путает, не умея дать себе ясного отчета в том, почему ему пришлось защищать «вдумчивого аналитика» идеалиста Беркли от материалиста Дидро. Дидро отчетливо противопоставил основныефилософские направления. Валентинов спутывает их и при этом забавно утешает нас: «Мы не считаем, – пишет он, – зафилософское преступление “близость” Маха к идеалистическим воззрениям Берклея…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 31–32).

Возвращая Ленину его слова, мог бы сказать, что он нанизывает бессвязный набор слов. Беркли я по сей день считаю философом выше Канта, о сравнении с Дидро не может быть и речи, почему мне тогда «заметать» следы своего с ним «родства», тем более что не считаю это за философское преступление?

Ленин придавал своей книге огромное значение. «Поработал я много над махистами и думаю, что все их (и “эмпириомонизма” тоже) невыразимые пошлости разобрал» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 252), – самоуверенно писал он своей сестре Марии. Нужно читать его письма к другой сестре – Анне, чтобы видеть, как его «изнервливает» всякое замедление в выпуске этой им рассчитанной на оглушительный эффект книги.

«Об одном и только об одном я теперь мечтаю и прошу: об ускорении выпуска книги» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 279).

То же самое в другом письме:

«…мне дьявольски важно, чтобы книга вышла скорее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 289).

Как и в других случаях, вся мысль его судорожно направлена на то, чтобы скорее, скорее осуществилось его желание. Он впадает в панику, если запаздывает присылка корректур. Он буквально в отчаянии, когда в Париже, куда он приехал из Женевы, вспыхивает забастовка почтовых служащих, поэтому нет почты из Москвы, нет корректурных листов. С вздохом облегчения и радости он встречает окончание забастовки.

«Наконец-то! А то хорошее пролетарское дело здорово мешало в литературных наших делах…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 284).

Он непременно хочет, чтобы книга вышла к 10 апреля 1909 г. Почему именно к этой дате? Не потому ли, что это день его рождения?

«…усиленно прошу, – пишет он сестре, – обязательно нанять себе… помощника для специальных посещений типографии и погоняния ее...[464] Обещать ему премию… если книга выйдет к 10.IV. Необходимо, помимо издателя, действовать на типографию. Сотни рублей не жаль на это… без взятки с российским дубьем не обойтись. Дать 10 руб. метранпажу, если книга выйдет к 10.IV» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 289, 290).

Нежданное и негаданное появление Ленина в качестве «философа партии» вместо молчащего Плеханова, уклонявшегося вступить в серьезную борьбу с «махистами» и ограничивающегося мелкими отписками, эффекта не произвело. Многие отнеслись к книге как к курьезу. Главные противники Ленина – Богданов и Базаров – ответили Ленину несколькими страничками, подчеркивая, что уровень понимания им философских проблем таков, что полемика с ним бесполезна. Несколько больше, но с тем же указанием ответил Ленину Юшкевич. Я ничего не ответил – мой роман (или флирт?) с философией в 1909 г. кончился, и уже не было никакого желания вступать в полемику, снова оживляя отметенные сознанием вопросы. Но для меня было ясно, что книга Ленина свидетельствует о продолжающемся, упорном, как в 1904 г., непонимании им ряда гносеологических положений. Например, по поводу указания, что мы можем представить себе время и среду, когда не было человека, но, мысля эту среду, никак нельзя откинуть себя, эту среду мыслящего, – Ленин со злостью отвечал, что допущение, «будто человек мог быть наблюдателем эпохи до человека», – «заведомо нелепое» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 82–83). Вместе с тем он утверждал, что у нас есть «объективное знание об этой эпохе, ибо «объективная истина», проявляющаяся в «человеческих представлениях», «не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 123. Подчеркнуто Н.В.). Словом, он защищал замечательную гносеологию – познание без того, кто познает. Покорно следуя за Лениным, такую чепуху по сей день продолжает защищать, вернее, принужден защищать, например, Дудель в статье «Познаваемость мира и его закономерностей» (см.: Вопросы философии. 1952. № 3. Изд. Акад. наук). В своих воззрениях материалистка Ортодокс-Аксельрод стояла на стороне Ленина, и все же и она, наряду с порицанием грубости его полемики, должна была признать, что в аргументации Ленина «мы не видим ни гибкости философского мышления, ни точности философских определений, ни глубокого понимания философских проблем»[465].

Неприятность шла и со стороны распространения книги. Следуемый за нее гонорар Ленин полностью получил, но расходилась она весьма плохо, гораздо хуже, чем произведения «распроклятых махистов». Ни большого шума, ни большой полемики, ни большого интереса она не возбудила. Ленин этим был несколько обескуражен. Нельзя пройти и мимо следующего обстоятельства. Как ни старался он, пользуясь «бубновым тузом», отпихнуться от прочитанных или «перелистованных» сочинений «философской сволочи», все-таки кое-что от них в его мозг скакнуло: блохи раздумья! А в дополнение насмешливый и презрительный тон отзывов об его книге, вероятно, стал наводить Ленина на мысль, что не все благополучно в его воинствующем материализме. Нет ли каких-либо дефектов, его делающих, по позднейшей характеристике Ленина, «не столько сражающимся, сколько сражаемым»? Не следует ли кое-что получше обдумать, повысить умение обращаться с философскими проблемами, увеличить вообще свое философское знание?

В 1913 г. опубликовывается переписка Маркса с Энгельсом о диалектике, и она толкает Ленина на размышления о философских вопросах. В 1914 г. он пишет очерки о мировоззрении Маркса в Энциклопедический словарь Граната и снова наталкивается на те же вопросы. В конце концов, чувствуя, что от них трудно уйти, Ленин, живя в Берне и Цюрихе, отрывает время от других занятий и в 1914–1916 гг. – почти накануне революции, впрочем, ее – что можно доказать – он совсем не ожидал, – пробует пополнить свое знание, лучше сказать, устранить свое незнание философии. На этот раз он не «перелистывает» книги, а, как прилежный юноша «с карандашиком» в руках, так, как в свое время в Кокушкине читал Чернышевского, делает из прочитанного конспекты: «Метафизики» Аристотеля, «Лекций о сущности религии» Фейербаха, о философии Лейбница и некоторых других. Но главное его внимание отведено «Логике» и «Лекциям по философии истории» Гегеля. Все эти конспекты, выдержки из прочитанного, с сопутствующими им замечаниями, составляют так называемые «Философские тетради» Ленина, его философский дневник, к печати не предназначавшийся, но после его смерти частично опубликованный в 1929 г. и полностью – в 1933–1936 гг. (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 77—322).

Это вещь весьма любопытная и малоизвестная. С особой силой пробудившееся у Ленина внимание к Гегелю понятно. Он чувствует, что не может собственными силами поставить крепко на ноги «партийную гносеологию», ему обязательно нужно к кому-нибудь прислониться, но к кому – раз ни одному философу ни в едином слове верить нельзя? В области философских воззрений Ленин доверял Чернышевскому, Марксу, Энгельсу, Плеханову, а все они были гегельянцами. Ленин после чтения переписки Маркса и Энгельса о диалектике убедил себя, что «нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей “Логики” Гегеля». По его убеждению, этого никто (Плеханов, замечает он, не составляет исключения) не сделал – «следовательно, никто из марксистов не понял Маркса 1/2 века спустя!!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 162).

Бедные марксисты, клянутся Марксом, а на поверку оказывается, что никто из них его не понял. Ленин хочет быть первым марксистом, действительно понявшим Маркса, а для этого ему нужно во что бы то ни стало одолеть Гегеля. И он действительно штудирует Гегеля и с великим почтением делает из «Логики» множество выписок. Некоторые из них (в переводе Ленина) замечательны. Например:

«…Воспроизводство человека… “есть их” (2‐х индивидов разного пола) “реализованное тождество, есть отрицательное единство рефлектирующегося в себя из своего раздвоения рода”»[466].

Или другая:

«Становление в сущности, ее рефлектирующее движение, есть поэтому движение от ничто к ничто и тем самым назад к себе самой» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 119).

Третья выписка тоже неплоха:

«Камень не мыслит, и потому его ограниченность… не есть граница… для него. Но и камень имеет свои границы, например окисляемость, если он “есть способное к окислению основание”» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 99).

Такими выписками заполнен конспект Ленина, и подобной абракадаброй с самым серьезным видом занимается в 1915–1916 гг. тот самый «Владимир Ильич», который в 1908 г. при первой же неясной для него фразе, мысли Авенариуса или Маха кричал о «галиматье» и «бессвязном наборе слов». Понимал ли Ленин то, что с таким прилежанием выписывал из Гегеля? На с. 104 своих тетрадей он пишет:

«Я вообще стараюсь читать Гегеля материалистически… т. е. выкидываю большей частью боженьку, абсолют, чистую идею etc.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 93).

Выкинув все это из Гегеля – многое ли и что от него останется? А допустив, что нечто останется, – понятен ли Ленину этот остаток? Для ответа приведем отзывы и замечания, которые, читая Гегеля, он делал на страницах своей тетради: с. 104 – «ахинея»; с. 108 – «изложение сугубо темное»; с. 113 – «почему для себя бытие едино – мне неясно. Гегель сугубо темен», на той же странице: «темна вода»; с. 114 – «Это производит впечатление большой натянутости и пустоты»; с. 116 – «переход из количества в качество (а ведь это один из главнейших пунктов! – Н.В.) до того темен, что ничего не поймешь»; с. 117 – «все сие непонятно», «сугубо темно»; с. 124 – «переход бытия к сущности изложен сугубо темно»; с. 133 – «очень темно».

Находя и на следующих страницах «тьму темного», Ленин вспоминает, что Пирсон назвал писания Гегеля – «галиматьей» и соглашается:

«И он прав в известном, частичном, смысле. Этому учить нелепо… А это на ⁹/₁₀ шелуха, сор».

Девять десятых – уже не частица, а почти все. Но охота пуще неволи, нельзя ведь понять Маркса, не проштудировав Гегеля, и потому Ленин продолжает копаться в «шелухе», сопровождая штудирование такими замечаниями: с. 152 – «обще и туманно»; с. 166 – «Гегель возвышает знание, уверяя, что знание есть знание Бога. Материалист возвышает знание материи, природы, отсылая Бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму»; с. 169 – «ха-ха!»; с. 170 – «неясность, недоговоренность, мистика»; с. 171 – «эти части работы Гегеля должны быть названы: лучшее средство для получения головной боли»; с. 178 – «чушь»; 180 – «ха-ха!»; с. 196 – «мистика, мистика».

Штудируя Гегеля, Ленин все более и более приходит в раздражение: с. 246 – «швах»; с. 247 – «архипошлый идеалистический вздор»; с. 248 – «nil, nil, nil»[467]; с. 250 – «пошло, мерзко, вонюче»; с. 258 – «архидлинно, пусто, скучно»; с. 274 – «слепота, однобокость»; с. 292 – «болтовня», «попался, идеалист»; с. 294 – «ха-ха», еще раз «ха-ха»; с. 299 – «вздор, ложь, клевета».

Дойдя до места, где Гегель упрекает Эпикура в игнорировании конечной цели бытия – мудрости творца, Ленин разражается руганью:

«Бога жалко!! Сволочь идеалистическая!!»[468]

Если «Логика» Гегеля наполнена «темнотой», «шелухой», «вздором», «мистикой», «пошлостью», «чушью» – кстати, именно такими выражениями хлестал Ленин Маха и Авенариуса (!), – если отец диалектики Гегель, как в том на с. 289 его обвиняет Ленин, «не сумел понять (а Ленин понял? – Н.В.) диалектического перехода от материи к движению, от материи к сознанию», не сумел показать переход количества в качество, – то на что тогда Гегель Ленину, чему он может у него учиться? Но известно, как насмешливо сказал Белинский, – русские люди издавна, с 40‐х годов XIX столетия, «лезут под колпак Егора Федоровича Гегеля». Герцен говорил, что человек, не прошедший чрез горн и закал «Феноменологии» Гегеля, неполон и несовременен, ибо «Философия Гегеля – алгебра революции». Семью десятками позднее нечто вроде этого говорит о гегелевской «Логике» Ленин. «Нельзя понять «Капитал» Маркса, не проштудировав «Логику» Гегеля». Ленин немилосердно ругает Гегеля и в то же время льнет к нему, хотя временами кажется, что он это делает, точно повинуясь какому-то приказу, толчку извне. Ряд выписок из Гегеля Ленин сопровождает восторженной похвалой: «замечательно», «очень хорошо», «тонко и глубоко», «верно», «очень глубоко и умно», «великолепно», «замечательно», «верно и глубоко», «очень умно», «очень верно» и так далее и в том же духе. Что замечательно и великолепно находит Ленин в некоторых цитатах из Гегеля – явной абракадабры, – понять невозможно, но Ленин, несомненно, чему-то учился у того, кого элегантно называет «идеалистической сволочью». Влияние на него Гегеля сказывается в резком изменении взгляда на Плеханова, в течение многих лет в его глазах столпа диалектического материализма. «Философские тетради» сводят почти к нулю авторитет Плеханова. Ленин находит, что во всем написанном Плехановым по философии нет «ничего», «nil» о большой (гегелевской) Логике, т. е. собственно о диалектике как философской науке.

«Диалектика, – заявляет Ленин, и есть теория познания (Гегеля и) марксизма[469]: вот на какую «сторону» дела (это не «сторона» дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах».

Наряду с этим заявлением, неожиданно делающим идеалистическую и метафизическую теорию познания Гегеля гносеологией марксизма, очень характерно и другое заявление Ленина:

«Плеханов критикует кантианство (и агностицизм вообще)… с вульгарно-материалистической… точки зрения…» Sapienti sat[470]. Такое замечание свидетельствует, что прежние взгляды на материализм у Ленина под влиянием Гегеля ломаются, о чем в подтверждение можно судить и по фразе, на его устах прежде невозможной. «Умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм» («Философские тетради», с. 282).

Еще совсем недавно, о том говорит вся его книга «Материализм и эмпириокритицизм», Ленин при слове «философский идеализм» приходил в ярость. Для него это была поповщина, фидеизм[471], «реакционная теология», «принаряженная чертовщина», «игра с боженькой», придуманная приказчиками капитализма. В своих тетрадях он уже берет идеализм под свою защиту, говоря, что «философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизического». «Идеализм есть поповщина. Верно. Но идеализм философский есть… дорога к поповщине через один из оттенков бесконечно сложного познания (диалектического) человека». «…Философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное… развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют…» «А у поповщины (философского идеализма), конечно, есть гносеологические корни, она не беспочвенна…»[472]

Вот какую прогулку в далекие метафизические дебри совершил Владимир Ильич Ленин под руку с Егором Федоровичем Гегелем. О ней, разумеется, запрещено говорить в Москве и во всех подчиненных ей коммунистических столицах. Из материализма, но уже не плехановского, а того, что не должен быть «грубым, простым, метафизическим», и из «умного идеализма», выжимаемого из «Логики» Гегеля, Ленин в своих «Философских тетрадях» начал фабриковать «партийную гносеологию», новую разновидность метафизики в виде некоей диалектической, с «самодвижением всего сущего», онтологии[473]. Жаль, что до сих пор никто из критиков Ленина не рассмотрел этот этап в его «философии». Для его уразумения крайне интересно проанализировать содержание сделанных им извлечений из Гегеля, особенно тех, что сопровождаются возгласами: «великолепно», «замечательно», «верно», «тонко и глубоко» и т. д. Здесь для этого, конечно, нет места, и все-таки не могу удержаться от того, чтобы хотя бы мельком не указать, как резко отошел Ленин от главнейшей гносеологической посылки своего материализма.

– Нужно быть идиотом, как ваш Мах, чтобы не признавать вещей в себе, – мне говорил, вернее, рычал Ленин на rue du Foyer в июне 1904 г.

«Вещь в себе» в его глазах, выражаясь словами Разумихина у Достоевского[474], была «якорем, пристанищем, пупом земли». На «вещи в себе», подобно лепесткам на сердцевине артишока, держатся все явления. Она стоит позади явлений, давит на наши органы чувств, вызывает ощущения. Признание «вещи в себе» для Ленина тождественно с признанием объективного, материального, независимого от нас мира. Материализм есть признание «объектов в себе» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 18), «вещей в себе». Поэтому Кант выступает как материалист, когда постулирует «вещь в себе», но он выступает как идеалист, объявляя, что «вещь в себе» непознаваема. Яростно защищая «вещь в себе», в своей книге Ленин писал, что эта «вещь в себе – настоящая bête noire[475] Богданова и Валентинова, Базарова и Чернова, Бермана и Юшкевича. Нет таких «крепких» слов, которых бы они не посылали по ее адресу, нет таких насмешек, которыми бы они не осыпали ее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 97).

Много ли остается от этой «вещи в себе» в 1915–1916 гг., когда Ленина «перепахал» Гегель? Ровно ничего. Она отброшена, похоронена. Ленин послушно выписывает все, что о «вещи в себе» говорит Гегель, и без критики и сопротивления это принимает.

«Вещь в себе вообще есть пустая, безжизненная абстракция».

«Вещь в себе» – простая абстракция», «не что иное, как лишенная истинности, пустая абстракция».

«Вещь в себе – пустая абстракция от всякой определенности, о которой, конечно, нельзя ничего знать, именно потому, что она должна быть абстракцией от всякого определения».

«Вещь в себе имеет цвет лишь будучи поднесена к глазу, запах – к носу…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 97, 134).

Ленин со всем этим соглашается, похваливает, и ему особенно нравится указание, что «вещь в себе» превращается в «вещь для других». «Это очень глубоко» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 97), – замечает он. Еще немного, и он бы понял – esse est percipi.

С уничтожением «вещи в себе» изымается огромная гносеологическая часть материализма. Канта и Юма после такой у себя произведенной ампутации с прежней позиции критиковать уже нельзя. И Ленин понимает это: «Марксисты критиковали (в начале XX века) кантианцев и юмистов более по-фейербаховски (и по-бюхнеровски), чем по-гегелевски» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 161). О каких марксистах говорит Ленин? О Плеханове и себе.

Уже при жизни Ленина – правителя России – критика его книги «Материализм и эмпириокритицизм» не скажу, чтобы была запрещена, но стала крайне затрудненной. Чтобы не портить себе карьеры, например, Луначарский, призванный на пост комиссара народного просвещения, сделал вид, что эмпириокритиком никогда не был. То же самое сделал и Берман. В 1920 г. книга Ленина вышла вторым изданием, но он ни одним словечком при ее выпуске не обмолвился («Философские тетради» никому не были известны), что в ряде пунктов он ушел от прежних взглядов. В Кремле в свободные минуты он продолжает читать Гегеля, требует, чтобы ему доставили в русском переводе «Логику» и «Феноменологию», а в 1922 г. направляет в журнал «Под знаменем марксизма» письмо, являющееся как бы философским завещанием: изучайте Гегеля, его диалектику, его теорию познания. «Группа редакторов и сотрудников журнала «Под знаменем марксизма», – писал Ленин, – должна быть, на мой взгляд, своего рода «обществом материалистических друзей гегелевской диалектики»… мы можем и должны разрабатывать эту диалектику со всех сторон…

Без того, чтобы такую задачу себе поставить и систематически ее выполнять, материализм не может быть воинствующим материализмом. Он останется, употребляя щедринское выражение, не столько сражающимся, сколько сражаемым»[476],[477].

Обратите внимание на слова – материализм останется сражаемым. Форма выражения дипломатическая, однако ясно показывающая, что Ленин в это время считал материализм на том уровне его разработки, в каком он существовал до сих пор, в частности в работах Плеханова, – философской теорией очень слабой. Ленин стал прекрасно понимать, что слаб и «сражаем» и тот материализм, который с такой яростью и самоуверенностью он проповедовал в своей книге. За годы, прошедшие со дня Октябрьской революции, он опрокинул и раздавил большую часть своих прежних взглядов и истин, заменив их эмпирикой, выраженной формулой Наполеона – «Оn s’engage et puis on voit»[478]. И все-таки у Ленина не оказалось смелости открыто сказать, что он выбросил вон как вещь негодную весьма существенные части его философии 1908 г.

Что же произошло после смерти Ленина? Его «Материализм и эмпириокритицизм» – с тем его содержанием, в котором, по убеждению самого Ленина, была не сражающаяся, а сражаемая, негодная часть, – стал обязательным Кораном не для одних только коммунистов СССР и советских граждан, а для всех коммунистов и граждан, для всей массы людей, подчиненных диктатуре Кремля. Кто в СССР или в сателлитных странах ныне посмеет заявить, что не разделяет философских взглядов книги Ленина? Если бы в июне 1904 г., когда я спорил с Лениным по поводу его меморандума – этой пролегомены[479] будущей книги, – мне кто-нибудь, например Лепешинский, сказал, что превращенный в книгу меморандум будет внедряться как священное откровение в головы десятков миллионов людей России, Восточной Европы, Франции, Италии, Китая, Кореи, – я рассмеялся бы над «Пантейчиком» или, вернее, сказал бы ему, что анекдот его глуповат и даже смеха не возбуждает. И этот глупенький анекдот превратился в мировую быль! Трудно поверить, но это же факт!

В статье «Что такое махизм, эмпириокритицизм?», помещенной в «Правде» в номере от 24 декабря 1938 г., мы читаем:

«Сокрушающий удар по махизму и всем его разновидностям наносит «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», написанная под руководством и при личном участии товарища Сталина. В ней вскрыта связь между политическим и философским ревизионизмом, выяснено всемирно-историческое значение [480]защиты Лениным в борьбе против русских махистов теоретических основ марксистской партии, подчеркнута роль книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» в теоретической подготовке партии большевиков».

Достаточно заглянуть в эту знаменитую «Историю», именуемую «гениальным произведением И.В. Сталина» (см.: «Правда» № 1 октября 1951 г.), и убедиться, что Сталин, человек с абсолютным незнанием философии, никак не мог сокрушить «русских махистов», а лишь на двух страничках (стр. 98 и 99 издания 1950 г.) пересказывает то, что о них говорил Ленин. И тем не менее, когда грозный палец Сталина указывает на Богданова, Базарова, Луначарского, Бермана, Юшкевича, Валентинова и их «учителей Авенариуса и Маха», – это действительно имеет смертоносное, сокрушающее значение, ибо тогда вопрос о них неминуемо переходит из области философии в ведение ГПУ – НКВД – МГБ. Из перечисленных выше «махистов», кроме пишущего эти строки, уже никого нет в живых, но борьба с ними, их книгами (это теперь нелегальная, запрещенная литература) имеет «актуальное значение», так как махизм, по словам «Правды», будучи «философией реакционной буржуазии», выступает как один из наиболее непримиримых врагов «материализма», представленного в «знаменитой книге» Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»[481].

Коротко говоря, в империи Сталина махизм, эмпириокритицизм официально признаны «вредительством», вредителями, сталкивающимися с коммунистическим строем мысли и чувств, установленным диктатурой. Вредитель – это человек, который, попав в руки НКВД, может быть обвинен (и должен признаться) в самых невообразимых преступлениях – вызывал засуху, убивал скот бациллами чумы, отравлял советские города микробами. Как далеко можно идти на путях наговора, показывают московские процессы 1937–1938 гг., где коммунисты Бухарин, Рыков, Каменев, еще недавно, в качестве членов Политбюро, стоявшие во главе управления страной, были показаны как простые шпионы на службе иностранного капитализма. Во что в этой атмосфере сумасшедшего наговора, отсылающего нас к эпохе сжигания ведьм и казням за сношение с дьяволом, превращается «махизм», можно судить по уже цитированному номеру «Правды».

«Махизм, – заявляла она, – пытались сочетать с марксизмом так называемые австромарксисты: О. Бауэр, Фридрих Адлер и др.»[482].

Каков результат этого сочетания?

«…австромарксисты предали рабочий класс Австрии, подготовив вначале победу в Австрии австрийских фашистов, а затем и прямую аннексию Австрии гитлеровской Германией»[483].

Вот что такое махизм! Вот куда приводят идеи, изложенные венским физиком и естествоиспытателем Э. Махом в его книгах – «Учение о теплоте», «Механика в ее историческом развитии», «Анализ ощущений», «Познание и заблуждение» и др. Э. Мах в письме ко мне (в 1910 г. или 1911 г., хорошо не помню, оно пропало), очевидно узнав, в каком виде его изображал Ленин, писал, что находит непонятным и совершенно странным (unverstandlich, ganz sonderbar) тот факт, что в России критика его научных взглядов перенесена на чуждую им политическую почву. Кто бы мог себе представить, что через 22 года после смерти Маха – он умер в 1916 г. – кремлевские философы узрят в его научных работах не более и не менее как скрытую «подготовку» аннексии Гитлером Австрии!

Такие же методы применены и для сокрушения вредительского «эмпириомонизма» Богданова, а философствующие энкаведисты его упорно называют «махистом», несмотря на то что «психоэнергетика» Богданова и ряд других тезисов уводят его от «махизма». В 1913–1917 гг. Богданов написал две книги «Тектологии» с целью представить в них «всеобщую организацию науки». Он анализирует в них (тут заимствование у Авенариуса) стремление нашего мышления к равновесию, но не статическому, а динамическому, подвижному, образующемуся в результате кризисов и столкновения различных состояний. Так как Богданов был намечен Лениным во главе листа «распроклятых махистов», не признающих материализма, эпигоны Ленина в желании опозорить имя Богданова и его философию ухватились даже не за теорию равновесия, а за слово «равновесие», чтобы заявить, что за ним скрывается вредительская, саботажная, антисоветская, антикоммунистическая политика.

«… эта антинаучная и лживая «теория равновесия», – настаивала «Правда», – была широко (sic! – Н.В.) использована троцкистами и правыми реставраторами для «обоснования» их контрреволюционных идеек. «Теория равновесия» проповедовала равновесие частнокапиталистического и социалистического секторов народного хозяйства СССР, т. е. отказ от переделки мелкотоварного хозяйства, от ликвидации кулачества как класса.

Уничтожающий удар «теории равновесия» нанес товарищ Сталин… в декабре 1929 года. Он показал, что «теория равновесия» объективно имеет своей целью «отстоять позиции индивидуального крестьянского хозяйства, вооружить кулацкие элементы «новым» теоретическим оружием в их борьбе с колхозами и дискредитировать позиции колхозов»[484].

Читая подобные вещи, это превращение гносеологических идей Маха, Авенариуса, Богданова во вредительское оружие кулацких элементов, в подготовку гитлеровской аннексии Австрии (аннексируется она-то теперь Кремлем!), испытываешь чувство, будто находишься среди сумасшедших. Хочется думать, что это только кошмарный сон, – увы, это явь. Все обвинения во вредительстве составляются именно таким сумасшедшим способом, и, заметим, все они инспирируются сверху, из Кремля, самим «великим Сталиным».

Философию махизма, сверх уже ей приписанных вредительских свойств, он повелел объявить теорией шпионажа, поэтому каждого «махиста» считать врагом народа, шпионом на службе у иностранных капиталистических разведок. Если вы этому не верите – прочитайте следующие строки из той же статьи «Что такое махизм и эмпириокритицизм?»

Махистами были меньшевики Валентинов, Юшкевич, Гельфонд, и «к меньшевикам в годы реакции перешел и бывший большевик Базаров (осужденный в 1931 году за вредительство). Был махистом – и всегда оставался на махистских позициях – будущий лидер правых реставраторов капитализма, враг народа, фашистский шпион Бухарин. Его сообщники по гестапо Рыков и Каменев, переходившие в лагерь врагов партии во все трудные моменты борьбы, занимали примиренческую позицию по отношению к махизму»[485].

Политический вывод из всего этого совершенно ясен: лица, заподозренные в «сочувствии» к гносеологии, теории познания венского ученого Э. Маха и цюрихского философа Р. Авенариуса, подлежат ввержению в подвалы Министерства государственной безопасности или заключению в какой-нибудь концлагерь. В 1938 г. лицо, слыхавшее о моих спорах с Лениным в 1904 г., вероятно, рассчитывая меня уколоть, сказало: «А от большевизма вы ушли только из-за разногласия с Лениным по философским вопросам». Положим, что не только из-за этого, но если бы даже это было и так, можно ли, зная, что произошло после 1904 г., считать спор с Лениным каким-то не имеющим важности «только»? От ленинского меморандума к книге «Материализм и эмпириокритицизм» – небольшой шаг, а от этой книги идет уже прямая, хорошо выглаженная бульдозерами дорога к государственной философии, опирающейся на ГПУ – НКВД – МГБ. Это совсем не «только»!

О Ленине написаны не десятки, не сотни, а тысячи тысяч страниц, но из этой громадной литературы отнюдь не видно, в каких условиях материального существования протекала его жизнь. Были ли эти условия для него благоприятны или ему приходилось испытывать нужду и лишения? Откуда шли нужные ему денежные средства? Приносил ли их литературный заработок, или были иные и более существенные источники существования? На что жил Ленин со времени его возмужалости – до октября 1917 года, когда революция, вознеся его к власти, тем самым сделает Ленина гигантской исторической фигурой? Подчеркиваем «тем самым», так как если бы этого не было, Ленин умер бы простым малоизвестным эмигрантом, и о нем вспоминали бы не больше, чем о Бабёфе, Бланки или Ткачеве.

Безбрежную литературу о Ленине плодили его эпигоны, последователи, адепты материалистического понимания истории, объясняющие деление общества на классы и положение людей – их экономической ситуацией. Энгельс 17 марта 1883 года в надгробной речи на могиле Маркса поведал, что «подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.»[486]

Ленин не был бестелесным существом, неподчиненным «открытому» якобы Марксом закону: прежде чем заниматься проповедью мировой революции и всем прочим, ему нужно было «есть, пить, иметь жилище, одеваться». Спрашиваем еще раз: откуда, из каких источников Ленин имел, денежные средства, дававшие ему возможность удовлетворить свои элементарные потребности и вести ту жизнь, которую он вел?

Вопрос, несомненно, законен, прост до крайности и, казалось бы, на него можно было бы найти ясный ответ в бесчисленных советских биографиях Ленина. Именно этого в них-то и нет. Ни в одной биографии об этом не говорят. Больше того – советские биографы настойчиво, сознательно вопрос этот избегают, отстраняют, извращают. А между тем, если его хорошенько разобрать, проанализировать, это позволит заглянуть за кулисы показной жизни Ленина, войти в мир повседневных житейских его забот, склонностей, привычек – и тем самым даст возможность видеть не героическую пропасть личности Ленина, которая торжественно представляется его революционной, политической, литературной деятельностью, а другую, гораздо менее известную, заслоненную и резко расходящуюся с ленинским ликом грозного божества, низвергающего старый мир.

Обрисовать вторую ипостась – показать Ленина в «домашних туфлях», тем более желательно, что это в некоторой степени приближает нас к «тайне» появления исторических личностей. На примере Ленина видно, что великие люди, переворачивающие миры и жизни народов, могут быть в повседневной жизни самыми обыкновенными людьми. В условиях случайности и в особой исторической обстановке лишь некоторая специфическая присущая им часть психики (ее-то и требуется исследовать) делает из них историческую личность.

В числе материала для портрета Ленина в домашних туфлях – важны не «стилизованные» «Воспоминания»[487] его супруги Крупской, а гораздо более письма Ленина к родным. Но их одних, конечно, мало. Отыскивать «кусочки» нужных сведений следует всюду, где только это можно, и при этом убеждаться, насколько умолчания, маленькая и большая ложь, идущая и из семьи Ульяновых и из-под пера советских биографов, препятствуют дать в дополнение к политической биографии правдивую картину «как и на что жил Ленин». Все-таки попробуем это сделать.

Анна Ильинична, старшая сестра Ленина, писала[488], что после смерти в 1886 году их отца «вся семья жила лишь [489]на пенсию матери да на то, – небрежно добавляла она, – что проживалось понемногу из оставшегося после отца».

Будь это так, образ жизни их семьи был бы совершенно необъясним. Каким образом при жалких средствах Ульяновых, а это усердно подчеркивает Анна Ильинична, могли иметь место, например, их более чем частые поездки за границу? Матушка Ленина с дочерью Марией жила в Швейцарии летом 1897 года. Это была не деловая поездка, а для удовольствия. Такой же была и ее поездка в Бретань в 1902 году, где с дочерью Анной она жила летом в департаменте Côtes-du-Nord в местечке Longier на берегу океана. Оставляя все дела, к ним на целый месяц приехал Ленин из Лондона. Третий раз мать Ленина с той же дочерью выезжала за границу в сентябре 1910 года повидаться с сыном в Стокгольме. Маршрут ее заранее установил Ленин. «От Москвы до Питера необходимо взять спальный, от Питера до Або тоже. От Або до Стокгольма пароход “Буре” – обставлен отлично, открытым морем идет 2–3 часа, в хорошую погоду езда как по реке» (письмо от 10 апреля 1910 года)[490].

Старшая сестра Ленина, Анна, жила за границей в 1897 году, почти два года (1900–1902) в Мюнхене, Дрездене, Париже, Берлине, затем приезжала в 1907 и 1911 годах. Самостоятельного заработка, во всяком случае до 1903 года, у нее не было. Переводы вроде небольшой брошюры Амичис «Школьные товарищи», напечатанной в 1898 году издательством «Посредник»[491], не могли дать средства для ее заграничных поездок. Помощь ее мужа М.Т. Елизарова была более чем сомнительна. В течение многих лет его материальное положение было далеко не блестящим. Окончив в свое время математический факультет в Петербурге, он пробовал служить на железной дороге, потом был страховым агентом и, убедившись, что все это непрочно, решил иметь более обеспечивающую его профессию, для чего на 29 году жизни сделался студентом Московского инженерного училища, но вследствие ареста окончить его ему не удалось. Из сказанного можно заключить, что годы пребывания Анны Ильиничны за границей могли оплачиваться лишь заимствованиями из «фамильного фонда» (о нем ниже), находившегося в руках матери[492].

Младшая сестра, Мария Ильинична, выезжала за границу пять раз (два раза с матерью). Она жила в 1897 году в Брюсселе, слушая лекции в Университете, в 1904–1905 годах в Женеве, в 1908–1909 годах в Женеве и Париже, где посещала Сорбонну. Она не имела за границей заработка, денег у Ленина, у которого жила в Женеве и Париже, не хотела брать. В 1909 году Ленин писал матери: «Я предлагал Маняше деньги, у меня деньги есть. Она не берет решительно, говорит, что ей не надо…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 294). Как бы ни были скромны расходы этой очень симпатичной и склонной к аскетизму сестры Ленина, она не могла бы их покрывать, не прибегая к тому же «фамильному фонду».

Любопытно, что Ленин, – о поездке которого за границу мать хлопотала еще в 1888 и 1889 годах (ему было тогда 18–19 лет) и не получала на то разрешения от полиции, – стал настойчиво убеждать поехать за границу младшую сестру Маняшу, когда той не было 16 лет и она еще училась в гимназии. Она часто болела, и учение ее не ладилось, и вот какие советы, плохо согласуемые с тем, что он сам всегда стремился быть лучшим, первым учеником в классе, давал ей брат в письме от 5 января 1895 года: «С твоим взглядом на гимназию и занятия – я согласиться не могу… Мне кажется, теперь дело может идти самое большее о том, чтобы кончить. А для этого вовсе не резон усиленно работать: что за беда, если будешь получать тройки, а в виде исключения и двойки?.. Иначе расхвораешься к лету не на шутку.

Если ты не можешь учить спустя рукава, – тогда лучше бросить и ехать за границу. Гимназию всегда можно будет кончить, а поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома. Там можно поосмотреться и остаться учиться чему-нибудь более интересному, чем история Иловайского или катехизис Филарета».

Чтобы дать 16‐летней девочке возможность совершить «освежающие» прогулки по Европе, нужны ведь средства. Мыслимы ли траты на это, если бы семья «жила лишь на пенсию матери» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 5–6)?

Побывав в 1895 году за границей и найдя, что это дело приятное, Ленин в 1897 году, находясь в ссылке в Сибири, снова внушал сестре Маняше поехать «освежиться»: «Меня вообще очень удивляет, что ты с неохотой едешь за границу. Неужели интереснее сидеть в подмосковной деревушке??»[493]

В обоих цитированных письмах и 1895 года и 1897 года, – к этому можно было бы добавить и письма 1898 года, – Ленин проходит абсолютным молчанием расходы на пребывание за границей. Это можно объяснить только его знанием, что материальные средства семьи вполне допускали такие расходы. Он даже не ставит о том вопроса. Для него все сводится, хочет или не хочет его сестра ехать в Европу. «Маняша, – пишет он матери 28 августа 1898 года, – по-моему, напрасно колеблется. Полезно бы ей пожить и поучиться за границей в одной из столиц, и в Бельгии особенно бы удобно заниматься. По какой специальности хочет она слушать лекции?» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 98).

Очевидно, Крупская имела такое же представление о материальном достатке Ульяновых. Иначе было бы непонятно нижеприводимое письмо ее в Брюссель к той же Маняше. Из него ясно следует, что так как семья Ульяновых имеет средства, то Маняша, по мнению Крупской, может и не думать о хлебном занятии, о заработке.

«Ты совсем в других условиях живешь. “Хлебное занятие8, не знаю, стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги, поступить на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере, отзвонил положенные часы и заботушки нет никакой, вольный казак, а то всякие педагогики, медицины и т. п. захватывают человека больше, чем следует. На специальную подготовку время жаль затрачивать…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 172) (письмо от 3 сентября 1899 года).

Переходя от сестер к самому Ленину, мы еще с бóльшей бесспорностью обнаруживаем насколько слова А.И. Ульяновой о стесненных условиях жизни их семьи далеки от истины. Окончив университет и став помощником присяжного поверенного, Ленин в 1892 году в Самаре попробовал вести в суде некоторые гражданские дела и быстро к ним охладел. Изучение Маркса его интересовало неизмеримо больше, чем посещение судебной палаты. В Петербурге в 1893–1895 годах он занимался адвокатурой еще меньше. Над ним не капало. М.А. Сильвин в 1894 году спросил Ленина как идет его юридическая работа. Ленин ответил: «Работы в сущности никакой нет», что за год, если не считать обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов… «Об адвокатской работе, – передает Сильвин, – он скоро вовсе перестал думать»[494].

На какие же деньги он жил? Средства ему давала мать. Но невозможно допустить, чтобы 25‐летний Ленин был настолько ленив, циничен и эгоистичен, что, не ища заработка, мог с легким сердцем принимать от матери денежную помощь, если бы знал, что источником существования всей семьи «лишь пенсия». В октябре 1893 года, находясь в Петербурге, Ленин писал матери:

«Попрошу прислать деньжонок: мои подходят к концу… Оказалось, что за месяц с 9/IX по 9/Х израсходовал всего 54 р. 30 коп., не считая платы за вещи (около 10 р.) и расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.)…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 1–2).

Указывая, что часть расходов в 54 рубля не каждый месяц повторится, Ленин все же признавал, что «все-таки получается расход чрезмерный – 38 р. в месяц. Видимое дело, нерасчетливо жил: на одну конку, например, истратил в месяц 1 р. 36 к. Вероятно, пообживусь, меньше расходовать буду» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 1–2).

В качестве примера своей нерасчетливости он ссылается на «коночные» издержки. Нельзя не усмехнуться по поводу этой ссылки, показывающей, что применение хитрого маневра – издавна черта Ленина. В самом деле: затраты на конку составляли ничтожную часть произведенных им расходов. Если бы он совсем отказался от конки, а стал передвигаться по столице только пешком, экономия была бы нуль. Однако для полного оправдания в глазах матери своих расходов ссылка на конку очень важна. Она должна свидетельствовать (Ленин толкает на этот вывод), что расчетливость его достигает крайних пределов и потому не может быть и мысли, что он делает «чрезмерные расходы».

Суть вопроса все же не в этом. Пенсия матери, получаемая ею от царского правительства в качестве вдовы директора народных училищ, действительного статского советника, кавалера Станислава 1‐й степени, составляла в месяц 100 рублей. Даже много позднее то была значительная сумма. И все-таки возникает вопрос – могла ли М.А. Ульянова покрывать расходы сына Владимира не только в 74 рубля в месяц, а хотя бы в меньшей сумме, если бы в ее распоряжении была только сторублевая пенсия? Ведь, кроме Владимира и Анны, на ее полном иждивении находилась дочь Мария, учившаяся в гимназии, сын Дмитрий, студент университета, ничего не зарабатывавший ни тогда, ни долго потом. После ареста и всякой перипетии Дмитрий Ильич кончил Университет в Юрьеве в 1901 году и лишь в 1902 году поступил на службу. Он начал иметь заработок в 28 лет, как и Ленин, то есть, по нашему воззрению, ненормально поздно. В цитированном выше письме Ленина к матери есть такая фраза: «Напиши, в каком положении твои финансы: получила ли сколько-нибудь от тети? получила ли сентябрьскую аренду от Крушвица?[495] много ли осталось от задатка (500 р.) после расходов на переезд и устройство?»

Расспросы Ленина, показывая, что он хотел быть tres au courant денежных дел матери, «фамильного фонда», бросают некоторый свет на источники доходов Ульяновых. Тетя, им упоминаемая, конечно, Анна Александровна Веретенникова, жившая в Казани и ведавшая имением Кокушкино. Это имение в то время приносило какой-то доход или должно было приносить, раз Ленин спрашивает, прислала ли тетя часть дохода, причитающегося его матери в качестве совладелицы Кокушкина. Что же касается фразы «получила ли сентябрьскую аренду от Крушвица», то она требует подробных объяснений.

В 1887 году (год казни старшего сына) семейство Ульяновых навсегда оставляет Симбирск и переезжает в Казань. В мае 1889 года, вместо того чтобы лето провести, как до сих пор делалось, в казанском имении – Кокушкине, Ульяновы отправляются в Самарскую губернию, на хутор вблизи деревни Алакаевки, в 50 верстах от Самары. Хутор купила мать Ленина в декабре 1888 года, даже не видя его[496]. Эта покупка, сделанная при посредстве будущего мужа Анны Ильиничны, Марка Елизарова, служившего в то время в Самарском мировом суде, – довольно странная операция. Хутор занимал 83,5 десятины, из них четвертая часть была под оврагами, водой, дорогами. А так как за все имение было уплачено 7500 рублей, то десятина удобной, годной под пашню, земли обошлась в 123 рубля! Таких высоких цен в Самарской губернии не было и двадцать лет позднее.

Мать Ленина, покупая хутор, хотела, чтобы сын вел хозяйство, и действительно в первый год по приезде в Алакаевку Владимир Ульянов этим занялся: был заведен скот, посеяна пшеница, подсолнух. Но, как потом Ленин рассказывал Крупской, – ведение хозяйства с обращением к крестьянам Алакаевки ставило его в «ненормальные с ними отношения». Поэтому он от хозяйства отказался и стал вести на хуторе беспечную жизнь «барина», приехавшего на дачу. В липовой аллее Алакаевки он с удобством готовился к сдаче государственного экзамена в Университет Петербурга, сугубо изучая марксизм, и написал свою первую работу – статью «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни»[497].

С попыткой ее напечатать у Ленина связаны весьма неприятные воспоминания. Дело в том, что, заразившись с 1887 года под влиянием сочинений Чернышевского дикой ненавистью к либералам и либерализму вообще, он считал, что не может и не должен иметь никаких отношений с этой мерзкой породой «общественной фауны». Однако желание напечатать написанную статью у него было столь велико, что, несмотря на пылающее презрение к либералам, Ленин послал свою статью в редакцию московского либерального журнала «Русская мысль»[498]. Редакция печатать ее отказалась. Совсем не потому, как со злобой уверял Ленин Туган-Барановского, что боялась заложенных в статье марксистских идей, а по другой и простой причине: эта прославленная советскими биографами работа была лишь сдобренным ненужными словечками простым пересказом замечательной книги В.Е. Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство», вышедшей в Москве в 1891 году. Отказ проклятых либералов напечатать его произведение был для Ленина большим ударом по его самолюбию (а оно уже тогда было непомерным), и он долгое время скрывал от всех свое обращение в «Русскую мысль». Книгу же Постникова Ленин еще раз широко использовал в своем исследовании «Развитие капитализма в России».

В Самаре семейство Ульяновых жило зимой, а на лето переселялось на хутор. Так происходило в 1889–1893 годах, но в августе этого года Ленин из Алакаевки уехал в Петербург, а немного поздней мать с другими детьми переселилась в Москву.

Что в хозяйственном отношении происходило на хуторе, когда Ульяновы навсегда покидают Алакаевку? На это можно ответить: то же самое, что началось в Алакаевке уже на второй год покупки хутора, но вряд ли и об этом было бы приятно напоминать Ленину, и вот по какой причине. Из статьи проф. Волина в «Историческом журнале», 1945, кн. 4, видна ужасающая бедность крестьян Алакаевки, соседей хутора Ульяновых. В ней было 34 двора (семейства), земельная площадь, им принадлежащая, составляла только 65 десятин – неполных две десятины в среднем на двор, причем 5 дворов никакой земли не имели. Хутор Ульяновых не походил на «латифундию», тем не менее в нем одном было столько же удобной земли, как у 34 крестьянских дворов, в которых взрослых и детей было 197 душ, в 39 раз больше населения хутора. Алакаевские крестьяне до крайности нуждались в земле, но Ульяновы ни в каком виде им свою землю не предложили, а предпочли – что было выгоднее – отдать ее в аренду некоему предпринимателю Крушвицу. Это о нем идет речь в письме Ленина, когда он спрашивает мать, получила ли она «сентябрьскую аренду от Крушвица» и «много ли осталось от задатка (500 р.)», который, вероятно, в счет будущей аренды должен был внести тот же Крушвиц.

В упомянутой статье, посланной в «Русскую мысль», Ленин с негодованием говорил о «кулацких элементах, арендующих землю в размере, далеко превышающем потребность» и «отбивающих у бедных землю, нужную тем на продовольствие». Мы видим, что сам Ленин именно в такой операции был участником. Крестьян Алакаевки он и его семейство не эксплуатировали. Чтобы не было «ненормальных отношений» с ними, хозяйство Ленин не вел, предпочитал получать доход от хутора не прямо из рук крестьян, а через арендатора Крушвица, и это позволяло ему без угрызения марксистской совести быть чистеньким и жить беспечно в Алакаевке. Сдача хутора в аренду происходила с 1890 года по конец 1897 года, когда Ульяновы в декабре этого года продали его за ту же сумму, за которую он был куплен. Приняв во внимание, что за это время они получали арендные суммы, нужно заключить, что весьма странная и по дорогой цене покупка Алакаевского хутора в конце концов оказалась выгодной.

Уже цитированный проф. Волин указал, что на покупку хутора пошли деньги, вырученные от продажи дома в Симбирске. Это только его предположение, видимо, основывающееся на том, что будто бы Илья Николаевич Ульянов, умирая, никаких денежных сумм семейству не оставил. Анна Ильинична могла бы внести вэтот вопрос полную ясность, но, следуя принятому всеми Ульяновыми правилу «прибедниваться»[499] и о действительном своем положении никому не говорить, она вместо этого отделывается туманными словами о том, что семья проживала «понемногу из оставшегося после отца». А у отца были и деньги, которые незадолго до своей смерти ему прислал очень его любивший и воспитавший его старший брат, живший в Астрахани и имевший там какое-то пошивочное предприятие. Можно сказать, что на эти деньги, а не на вырученные от продажи дома в Симбирске, был куплен Алакаевский хутор[500].

В 1897 году от всякого недвижимого имущества М.А. Ульянова постаралась избавиться. Продан дом в Самаре, ликвидирована всякая связь с казанским имением Кокушкино, продан хутор Алакаевка. Деньги, положенные в банк, может быть, частью превращенные в государственную ренту, вместе с пенсией М.А. Ульяновой составили особый «фамильный фонд», которым очень умело в течение многих лет распоряжалась всегда расчетливая мать Ленина. Все черпали из этого фонда: старшая сестра Ленина Анна, Ленин, младший брат Дмитрий и младшая сестра Мария. Богатства, как видим, никогда не было, но в течение долгого времени был достаток, позволявший членам семьи Ульяновых многие годы не иметь заработка, производить траты вроде частых поездок за границу, которые были бы просто невозможны, если бы «вся семья жила лишь на пенсию матери».

Вот этот достаток и особые заботы, которыми его окружала семья (об этом речь будет ниже), дали Ленину возможность духовно развиваться при крайне благоприятных условиях, недоступных другим его сверстникам и товарищам. Почти до 30 лет ему не было нужно думать о «добыче хлеба». Он мог беспрепятственно заниматься тем, к чему его влекло, тем, что его интересовало. В 1895 году с целью расширить свой горизонт, познакомиться с Европой, укрепить социалистические познания, он впервые выезжает за границу. Он живет там четыре месяца, посещает Швейцарию, Париж, Берлин. Все расходы путешествия покрывает, разумеется, мать[501].

Нельзя сказать, что он «экономен». Побывав в мае в Швейцарии, он возвращается в нее в июле, чтобы подлечиться от болезни желудка у очень дорогого врача – специалиста, рекомендованного ему «как знатока своего дела». «Живу я в этом курорте уже несколько дней и чувствую себя недурно, – пишет он матери, – пансион прекрасный и лечение, видимо, дельное, так что надеюсь дня через 4–5 выбраться отсюда. Жизнь здесь обойдется, по всем видимостям, очень дорого; лечение еще дороже, так что я уже вышел из своего бюджета и не надеюсь теперь обойтись своими ресурсами. Если можно, пошли мне еще рублей сто…» (письмо от 18 июля 1895 года).

Через три недели, находясь в Берлине, он опять просит прислать денег, тратит их довольно быстро и 29 августа снова пишет матери: «…к великому моему ужасу, вижу, что с финансами опять у меня “затруднения”: “соблазн” на покупку книг и т. п. так велик, что деньги уходят черт их знает куда. Приходится опять обращаться за “вспомоществованием”: “если можно, пришли мне рублей 50—100”» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 12).

«Если можно» – façon de parler[502]. Если бы Ленин знал, что мать не в состоянии («живем лишь на пенсию») посылать «еще» и «еще» сто рублей, он к ней не обращался бы в 1895 году и поехать на четыре месяца за границу, конечно, не смог бы.

Возвратясь в Петербург, Ленин вскоре был арестован и, просидев в тюрьме 14 месяцев, выслан на три года в Западную Сибирь.

Быть насильно запертым – вещь вообще неприятная, однако пребывание Ленина в тюрьме было обставлено таким комфортом, что в огромной степени теряло свои тягостные стороны. Вопреки принятому обычаю рисовать мрачнейшими красками жизнь «узников царя», его сестра принуждена признать, что «условия тюремного заключения сложились для него, можно сказать, благоприятно… даже желудок его, – относительно которого он советовался за границей с одним известным швейцарским специалистом, – был за год сиденья в тюрьме в лучшем состоянии, чем в предыдущий год на воле»[503].

Ульяновский достаток и здесь играл большую роль. «Обслуживать» арестованного Володю съехались из Москвы мать, сестра Анна и Мария. Ленин имел в тюрьме особый платный обед и молоко. «Мать приготовляла и приносила ему три раза в неделю передачи, руководствуясь предписанной ему указанным специалистом диетой…» Получал он и предписанную ему тем же швейцарским специалистом минеральную воду. «Свою минеральную воду я получаю и здесь: мне приносят ее из аптеки в тот же день, как закажу» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 18), – сообщал Ленин сестре Анне в письме от 24 января 1896 года. Напомним также о тюках книг, которые ему покупала и из разных библиотек доставляла сестра Анна, чтобы он мог писать в тюрьме свою книгу. Царское правительство не препятствовало заключенным заниматься литературой. Чернышевский в Петропавловской крепости написал «Что делать?» (апологию революционеров), Писарев – свои лучшие статьи, Морозов в Шлиссельбургской крепости – «Откровение в буре и грозе», а Ленин в предварительном заключении подготовил «Развитие капитализма в России», из всех его произведений самое солидное.

В отличие от товарищей, арестованных вместе с ним по одному и тому же делу, Ленин поехал в ссылку тоже с комфортом. Мать выхлопотала для него право ехать туда на собственный счет. Такой возможностью не располагали его товарищи, принужденные следовать в Сибирь «по этапу», в вагоне с конвоем, сидеть в пересылочных тюрьмах. Неравенство в положении столь бросалось в глаза, что вызвало у Ленина чувство неловкости. Был момент, когда он даже хотел отказаться от своих льгот, но в конце концов пересилил себя и… не отказался. Выехав из Петербурга 1 марта 1897 года, Ленин заехал к матери в Москву, пробыл у нее несколько дней и 6 марта двинулся далее. От Москвы до Тулы – 200 километров – его сопровождала мать, сестра Мария, сестра Анна, ее муж Елизаров. Останавливаясь для отдыха в городах на пути, Ленин прибыл в Красноярск 16 марта и пока ждал назначения места поселения, а мать хлопотала, чтобы его не послали на поселение куда-нибудь далеко, – он неплохо проводил время. У него были для этого средства. 29 апреля он писал матери: «Здесь я живу очень хорошо: устроился на квартире удобно – тем более что живу на полном пансионе. Для занятий достал себе книг по статистике (как я уже писал, кажется), но занимаюсь мало, а больше шляюсь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 31).

Последнее не совсем верно. Ленин не только «шлялся» – он в это время усердно посещал за городом обширную библиотеку красноярского купца, библиофила, Г.В. Юдина, проданную в 1907 году в Америку и вошедшую как самостоятельная часть «Славянский отдел» в Валингтонскую библиотеку Конгресса.

Совсем в другом и малозавидном положении находились его товарищи – Кржижановский, Мартов, Старков, Ванеев и др. Ленин в письме от 17 апреля 1897 года сообщал о них родным: Глеб (Кржижановский. – Н.В.) с Базилем (Старков. – Н.В.) высмотрят, говорят, очень плохо: бледны, желты, утомлены страшно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 30).

Их путешествие в Сибирь было тягостным. Двигаясь без удобств в вагонах под конвоем, отсидев на пути в Московской пересыльной тюрьме, раздавленные усталостью, они прибыли в Красноярск 16 апреля, на месяц позднее Ленина. И в то время как он «шлялся» по городу и сидел в библиотеке, его партнеры продолжали быть запертыми до 5 мая в тюрьме в ожидании назначения им места поселения. «Ульяновский достаток» помог Ленину избегнуть многого из того, что испытали другие, и тот же достаток, как мы сейчас увидим, превратили ссылку Ленина из наказания в своего рода partie de plaisir[504].

На содержание, одежду и квартиру царское правительство выдавало ссыльным 8 рублей в месяц. При сибирской дешевизне продуктов и квартир, то есть комнаты в избе крестьянина, такое пособие гарантировало от голода, но оно могло обеспечить лишь крестьянский образ жизни при полном игнорировании культурных потребностей, присущих попавшим в ссылку интеллигентам. При 8 рублях в месяц нельзя было приобрести одежду вообще и в частности ту, что необходима в условиях сибирского климата: тулуп, валенки, шапку и т. д. Люди без «достатка», прибыв в ссылку, должны были немедленно, особенно если их сопровождали жены и родственники, отыскивать себе какую-нибудь службу, в чем правительство им не препятствовало. «Глеб и Базиль, – сообщал Ленин матери в письме от 24 октября 1897 года, – имеют теперь работу, без нее они не могли бы жить…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 64).

Но Ленину не нужно было об этом думать: достаточно было намекнуть матери, что нуждается в деньгах, и они к нему приходили. В январе 1989 года Ленин писал: «Финансы получил, дорогая мамочка, и первые и вторые (т. е. и от 28/XI и от 20/ХII). Теперь у нас и пособия получаются правильно, так что дело в этом отношении вошло вполне в норму, и я думаю, что долго (сравнительно) не понадобятся никакие экстрадобавления» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 64).

Перерыв в обращении за помощью «сравнительно» недолог, и уже в марте 1898 года посылается матери следующее послание: «СНК[505]. Пришли мне, пожалуйста, побольше финансов… Расходы могут предстоять изрядные, особенно если придется обзаводиться своим хозяйством, так что я намерен прибегнуть к изрядному округлению своего долга и к повторному внутреннему займу» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 84). За две недели до этой просьбы Ленин тоже говорил о возврате своего долга. «…Долги свои все возмещу (надо только не забывать их)» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 80).

Фраза свидетельствует только о том, что Ленин испытывал некоторую неловкость постоянно обращаться к матери за помощью. Долг его никогда не будет возвращен. Он превосходно знал, что его мать на это никогда не согласится и посылаемые сыну деньги долгом не считает. Обращаясь к матери за деньгами и получая их, Ленин часто указывал, что на возмещение «долга» должен идти гонорар за ту или другую произведенную им литературную работу. Насколько это лишь добрые слова, можно судить по следующему (одному из нескольких) случаю. 28 сентября 1898 года, прибыв из Шушенского в Красноярск для лечения зубов и разных покупок, он писал матери: «Финансы мои, вследствие поездки, необходимости помочь А.М. и сделать кое-какие закупки, сильно истрепались. Пошли, пожалуйста, Елизавете Васильевне[506] (у которой я сделал заем) около половины той суммы, которую должны были прислать за весь перевод Webb’a (отправленный в СПб. 27 августа)» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 101).

Речь идет о переводе книги С. и Б. Вебб «Теория и практика английского тред-юнионизма»[507]. Издательство О.Н. Поповой[508] должно было Ленину за нее заплатить около 400 рублей. Если бы мать послала Елизавете Васильевне требуемую сумму («половину» 400 руб.) и возместила ее полученным гонораром, она в этом деле была бы только посредницей. В действительности же она послала свои деньги, так как указанный перевод был напечатан лишь в 1900 году – только тогда Попова стала выплачивать гонорар. В ноябре 1898 года Ленин пишет сестре Анне: «Недоумеваю, отчего это нет все гонорара за перевод, отправленный в СПб. еще 27 августа! Если придет гонорар, отправь, пожалуйста, рублей 50 в книжный склад…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 109).

Пятьдесят рублей были посланы в книжный склад Калмыковой в Петербурге, откуда Ленину приходили пачки купленных им книг, и этот расход в конечном счете тоже покрыт не его гонораром.

25 февраля 1899 года Ленин, снова ссылаясь на все тот же непоступающий гонорар, просит прислать ему денег: «Меня удивляет, что О. Попова долго не рассчитывается за Webb’a… У нас финансы пришли опять к концу. Пошлите, пожалуйста, 200 р. на имя Е.В. Если нет все еще ничего от О. Поповой и не предстоит через 1–2 недели, то я попросил бы уже занять, ибо нам иначе не извернуться» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 140).

Нет надобности следить за дальнейшими поступлениями денег Ленину от матери. К их итогу мы еще вернемся. Мы хотели бы лишь обратить внимание на то, как мала любовь к истине у его сестры Анны, раз она в предисловии к изданию книги Ленина «Письма к родным» без малейшего смущения могла утверждать: «Видны также из писем Владимира Ильича его большая скромность и невзыскательность в жизни, умение довольствоваться малым; в какие бы условия не ставила его судьба, он всегда пишет, что ни в чем не нуждается, что питается хорошо; и в Сибири, где жил на полном содержании на одно свое казенное пособие в 8 р. в месяц, и в эмиграции, где при проверке во время наших редких наездов мы могли всегда установить, что питание его далеко не достаточно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. XLIX–L).

Как на самом деле жилось Ленину в ссылке, можно довольно ясно себе представить по свидетельству Крупской: «Дешевизна в этом Шушенском была поразительная, – писала Крупская. – Например, Владимир Ильич за свое “жалованье” – восьмирублевое пособие – имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья – и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват – одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест – покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю… В общем, ссылка прошла неплохо».

Мало сказать – неплохо. Она была чудесна. Что ссылка была совсем не страшна, Ленин это почувствовал очень скоро на своем водворении в Шушенском. «Сегодня ровно месяц, как я здесь, и я могу повторить то же самое: и квартирой и столом вполне доволен…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 43) (письмо от 20 июня 1897 года).

Бараны и котлеты с добавлением горы картофеля, огурцов, кислой капусты, свеклы, а в качестве десерта сибирских ватрушек, очевидно, шли Ленину впрок. О минеральной воде, прописанной для его желудка швейцарским доктором, «я и думать забыл и надеюсь, что скоро забуду и ее название» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 43) (письмо от 20 июня 1897 года). А четыре месяца спустя в письме к матери он добавляет: «Здесь тоже все нашли, что я растолстел за лето, загорел и высмотрю совсем сибиряком. Вот что значит охота и деревенская жизнь! Сразу все питерские болести побоку! (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 54).

Ленин в ссылке приобрел столь упитанный вид, что приехавшая в Шушенское в мае 1898 года вместе с Крупской ее мать, увидев его, не могла воздержаться от возгласа: «Эк вас разнесло!» «…Он ужасно поздоровел, и вид у него блестящий сравнительно с тем, какой был в Питере» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 390), – сообщала Крупская Марии Александровне Ульяновой в письме от 22 мая 1898 года. Пожив немного в Шушенском, она сама должна была откровенно признать, что их ссылка действительно одно только удовольствие. «Вообще теперешняя наша жизнь напоминает “форменную” дачную жизнь, только хозяйства своего нет. Ну да кормят нас хорошо, молоком поят вволю, и все мы тут процветаем. Я еще не привыкла к теперешнему здоровому виду Володи, в Питере-то я его привыкла видеть всегда в прихварывающем состоянии» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 391–392) (письмо от 26 июня 1898 года).

Чтобы сделать жизнь еще более удобной и отвечающей их вкусам и потребностям, супруги Ленины перешли от пансиона у чужих людей к собственному хозяйству, приобретя все что нужно для его ведения. Заботу о нем взяла на себя Елизавета Васильевна, а на подмогу наняли прислугу. «Наконец мы наняли прислугу, девочку лет 15, за 2¹/₂р. в месяц + сапоги, придет во вторник, следовательно, нашему самостоятельному хозяйству конец. Напасли на зиму всякой всячины» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 399) (письмо Крупской от 9 октября 1898 года). О том же предмете две недели спустя: «Наняли девочку, которая теперь и помогает маме по хозяйству и всю черную работу справляет» [509](см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 402).

Вот эта возможность не думать о заработке, о хлебе насущном, сбросить всю «черную работу» на прислугу, эта удивительная свобода, которой Ленин пользуется в Шушенском, превратили его трехгодичное пребывание в ссылке, по выражению Крупской, в дачную жизнь, полную всяких приятностей. «Пленник царизма» отдается в ссылке спорту, конькам, охоте. Тетерки, утки, зайцы, дупеля не сходят с их стола. Он ездит в гости к другим ссыльным и принимает их у себя, получает через родных тюки журналов, газет, русские, немецкие, французские книги, нелегальные издания. Он ведет обширную политическую переписку, составляет книги, пишет статьи в журналы и революционные брошюры для издания в Женеве. За исключением конца 1899 года, когда он рвался скорее уехать из ссылки, не спал и худел, и начала пребывания в Шушенском, когда он «с горечью» (его слова) чувствовал принудительное удаление в Сибирь, жизнь проходит под знаком спокойствия и довольства при полной свободе интересоваться и изучать то, к чему его влекло. Только недавно вступивший в литературу Ленин, побуждаемый самолюбием, желанием завоевать скорее известность, спешит выступить в печати с каким-нибудь сборником своих произведений. Мало кому известному писателю найти издателя нелегко. Ленина это не смущает. Деньги найдутся. «Насчет финансов, потребных для издания, я думаю, можно бы сделать у мамы «внутренний заем»…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 83) (письмо к М. Елизарову от 13 марта 1898 года).

Ему прекрасно известно, что родные всегда готовы беззаветно ему служить, поэтому все дела по печатанию проектируемого сборника – покупки бумаги, выбора типографии, контроль за ее работой, он намеревался возложить на Елизарова, а Маняше поручается корректура. Решив это и убедившись, что мать не отказывает ему в потребных для издания нескольких сотнях рублей, он составляет сборник «Экономические этюды и статьи»[510], в котором значительную часть представляет статья «К характеристике экономического романтизма», уже напечатанная в апрельской книге (№ 7) журнала «Новое слово»[511] за 1897 год. Этот сборник, за исключением парадоксальной статьи «От какого наследства мы отказываемся?», содержания весьма тусклого и начатый набором на средства, выданные матерью, в конце концов, благодаря разным протекциям, – особенно П.Б. Струве, – удается для выпуска передать издательнице Водовозовой[512]. Тираж его невелик, гонорар мал, но это литературное выступление не в журнале, не скопом, а в одиночку, отдельной книгой, привлекая к себе внимание, – уже успех для начинающего писателя.

В это же время из материалов, собранных и разработанных в тюрьме, Ленин в Шушенском тщательно составляет книгу «Развитие капитализма в России». Он работает над ней не торопясь, два раза, с помощью Крупской, переписывает текст. Пишет он отнюдь не потому, что ему нужен заработок: это ему приятно, это его увлекает. Он проникнут мыслью об особой важности книги. Уже с 1894 года – после появления на мимеографе его очерка «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?» – Ленин придает своим произведениям громадное значение. По его глубокому убеждению, подготовляемая им книга лучше и глубже, чем какое-либо из появившихся марксистских произведений, покажет как, откуда, при каких условиях развивается русский капитализм и какие перспективы он несет. О книге на эту тему он стал думать еще в Самаре в 1893 году, прочитав монографию Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство». Позднее, после смерти канонизированного Ленина, его книгу о «Развитии капитализма в России» объявят «гениальным произведением», и «Большая советская энциклопедия» (изд. 1‐е, т. 36, ст. 339) будет писать: «Этот фундаментальный труд Ленина, основанный на длительном изучении громадного конкретного материала, явился как бы завершением серии его предшествующих работ, в которых Ленин теоретически осветил тот экономический плацдарм, на котором уже начинали развертываться гигантские бои русского пролетариата и на котором предстояло действовать русской революционной социал-демократии… В “Развитии капитализма в России” Ленин дал исчерпывающий анализ общественно-хозяйственного (капиталистического) строя России и классового строения русского общества. На этом точнейшем анализе базировалась вся тактика большевиков в революции 1905–1907 гг.»

Пустые слова! Взгляды, разделявшиеся Лениным во время его ссылки, были прямо противоположны тем, которые он защищал в 1905–1907 годах, но пройдем мимо этого. В силу своего особенного положения Ленин рассчитывал легко найти издателя на книгу о «Развитии капитализма в России». «…Мне, – писал он сестре Анне, – нет никакого резона торопиться с получением денег» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 11). Жизнь его обеспечена (мы видели, какую роль в этом играют займы у матери), и для Ленина важны не гонорар за книгу, не заработок, а другие условия, которые он требует поставить будущему издателю. Он хочет, чтобы, во-первых, «издание было с внешней стороны безукоризненно, хотя бы и ценой уплаты лишних нескольких сот рублей» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 116), и, во-вторых, было обеспечено вполне хорошей корректурой. «Без этого положительно не стоит издавать… Безусловно, необходим вполне интеллигентный и платный корректор, – этонадо поставить непременным условием, и я и сам охотно соглашусь заплатить такому корректору хоть двойную плату…» [513](см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 111) (письма от 4 и 18 декабря 1898 года).

Возможность не торопиться с получением гонорара, отказаться от нескольких сот рублей, – а эта сумма по тому времени немалая, – но добиться «безукоризненной внешности» предполагаемого издания достаточно говорят о благополучно материальном положении Ленина.

До ссылки его библиотека была бедна. Он редко покупал книги, пользуясь чужими. Приехав в Шушенское с двумя десятками книг, он уезжает оттуда с 15 пудами очень ценных книг, стоящих многие сотни рублей. «Если не очень стесняться в средствах для выписки книг, – писал Ленин Потресову 2 февраля 1899 года, – то можно, я думаю, и в глуши работать, – я сужу, по крайней мере, по себе…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 18).

Замечание верное. Все, что его интересовало и требовалось для работы, у него было под руками даже в сибирской глуши. Он имел и русские издания, и немецкие, и французские книги, журналы, газеты. Ленин сначала намеревался просить П.Б. Струве, редактора журнала, в котором он участвует, производить уплату его гонорара только книгами. «На выбор его я полагаюсь вполне, а интересует меня эта уплата книгами потому, что это единственный способ получать тотчас же важные новинки…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 33) (письмо от 29 апреля 1897 года).

Такой способ уплаты гонорара оказался для Струве неудобным – и книги стали заказываться в книжном складе Калмыковой. На оплату их Ленин «не стесняясь» тратил получаемый гонорар. Гонорар «за следующие две статьи я думаю употребить на журналы и книги» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 41), – писал он сестре Анне 6 июня 1897 года. «Из полученной тобой трети гонорара половина уходит на высланные Митей (братом Ленина. – Н.В.) деньги для Ел. Вас. Из остальной половины – половину пошли, пожалуйста, в склад Калмыковой (я там задолжал, а выписываю оттуда многонько), а на остальную половину надо выписать журналов и газет на 1899 г…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 112) (письмо от 4 декабря 1898 года). «С моим гонораром что-то вышла заминка, а я все забираю да забираю книги в складе Калмыковой, так что даже совестно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 126), – делился он с матерью в письме от 15 января 1899 года.

Сестру Анну, покупающую и отправляющую ему книги, получающую его гонорары, он нагружает множеством поручений, выполняемых ею с величайшим усердием и чувством лежащего наней священного долга. Он ей шлет «списочки книг, которые мне очень хотелось бы достать и которые, кажется, только и можно купить у букинистов в Питере». Он требует от нее, не запрашивая его, посылать все «особенно интересное», появляющееся на книжном рынке. Он заказывает ей приобрести для него «оригиналы классиков по политической экономии и философии». Так, на полках его постоянно растущей библиотеки в Шушенском в числе прочих книг появляются издания Спинозы, Канта, Гегеля, Шеллинга, Фихте, Гольбаха, Гельвеция.

Ленин хочет заняться философией. «Очень хорошо сознаю, – пишет он Потресову 9 мая 1899 года[514], – свою философскую необразованность и не намерен писать на эти темы, пока не подучусь. Теперь именно этим и занимаюсь, начавши с Гольбаха и Гельвеция, и собираюсь перейти к Канту» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 31).

До чтения Канта он все-таки не дошел, что не мешало ему вести с Ленгником, находившимся в ссылке в селе Казачинском, большой диспут о заблуждениях Канта. До Канта не дошел Ленин и позднее; в его книге «Материализм и эмпириокритицизм» (вышла в свет в мае 1909 года) есть критика Канта по Чернышевскому и ни единой цитаты из «Критики чистого разума». Его философский противник большевик А.А. Богданов уверял, что Ленин судил Канта только по тому немногому, что о нем писали Энгельс и Плеханов[515].

Ленин и отчасти Крупская в Сибири перевели, как о том уже упоминалось, книгу С. и Б. Вебба «Теория и практика английского тред-юнионизма». Перевели не без большого труда, прибегая для помощи к немецкому переводу книги. При выполнении и этой работы на первом месте стояла не столько цель заработка, сколько овладение английским языком, который они знали плохо. «Твои сетования на незнание французского языка, – писала 19 марта 1899 года сестре Ленина, Марии, Крупская, – только еще ярче выставляют то жалкое знание языков, которым обладаем мы с Володей…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 147). Когда через четыре года после Сибири «приехали в Лондон, – признается Крупская, – оказалось – ни мы ни черта не понимаем, ни нас никто не понимает… Владимира Ильича это забавляло, но в то же время задевало за живое»[516]. Интернационалист Ленин считал знание иностранных языков абсолютно необходимым для углубления своих познаний, ведения литературной работы, политической деятельности, жизни в Европе, куда он и уехал через шесть месяцев после окончания ссылки. «Я заразилась, видно, Володиной idée fixe[517] – хочется одолеть языки во что бы то ни стало» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 425), – писала Крупская матери Ленина 21 ноября 1900 года из Уфы.

Его товарищи по ссылке, вынужденные служить, совсем не имели времени изучать языки. В противоположность им Ленин и его супруга, окружив себя переводами, иностранными словарями, грамматиками, синтаксисами, занимались языками самым усердным образом. Здесь, как и во всем другом, проглядывает влияние «ульяновского достатка». Очень показателен в этом отношении ответ, данный Лениным на предложение Струве написать краткий курс политической экономии. Нуждающийся литератор, избравший, подобно Ленину, своей специальностью политическую экономию, ухватился бы за такое предложение. Оно было сделано после того, как Ленин, написав «Развитие капитализма в России», имел много свободного времени. Но в том-то и дело, что Ленин не ощущал нужды, не гнался за заработком. К тому же он считал, что может писать лишь на темы, которые он сам выбирает, а не на те, что ему «заказывают». «Я решил отказаться от этого предложения: трудно писать по заказу… Да и вообще мне хочется поменьше писать теперь и побольше подчитать…

Я теперь подчитываю кое-что и немного занимаюсь языками. Вообще работаю очень мало и писать ничего не собираюсь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 163) (письмо от 10 июня 1898 года).

Нельзя представить себе наказание, в большом и малом, столь приятное и столь полезное, как ссылка Ленина. Очень трудно себе представить и другое – чтобы кто-нибудь смог лучше, чем его родные, выполнять все его желания, так постоянно думать, как бы доставить ему удовольствие. Следя за тем, с какой силой мысль его родных обращается к Ленину (как растение к солнцу), рождается впечатление, что все они словно не имеют своей жизни, а каким-то магнитом притянуты к нему, живут лишь в орбите отраженного от него света. Они ничего не требуют от него и все, что имеют, готовы ему принести. Это приходится повторять. Не прошло и трех месяцев после отъезда Ленина, едва успел он добраться до Шушенского, как родные начали думать, не следует ли поехать к нему, быть около него. Их не страшит поездка в Сибирь, тысячи километров трудного пути.

Сестра Маняша в мягчайшей форме упрекает его за «негостеприимство», узнав, что мысль об их поездке в Сибирь он не встретил (ни тогда, ни позднее) с должным энтузиазмом. На что Ленин вполне основательно ей ответил: «Насчет моего “ужасного негостеприимства” я буду с тобой спорить. Ведь прежде чем быть “гостеприимным”, т. е. принимать гостей, надо же сначала узнать, где будешь жить – а я этого не знал, когда жил в Красноярске. Нельзя же считать за знание, когда я слышу и говорю: “Шу-шу-шу”, но не представляю себе ни пути к этому Шу-шу-шу, ни местности, ни условий жизни и т. д. Затем, прежде чем быть гостеприимным, надо же сначала убедиться, что гостям можно будет доехать и поместиться, – не скажу удобно, но хоть, по крайней мере, сносно. А я этого не мог сказать до самого последнего времени… Что поездка сюда – вещь довольно хлопотливая и малоприятная, это ты видела уже, конечно, из моего письма с описанием пути на лошадях» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 37) (письмо от 30 июня 1897 года[518], то есть десять дней после приезда в Шушенское)[519].

Мать Ленина не переставала беспокоиться – подходят ли для его здоровья климат Шушенского и Минусинского района. В августе 1897 года она обращалась к Енисейскому губернатору с просьбой перевести Ленина «ввиду его слабого здоровья» в Красноярск, в город на железной дороге, куда ей было бы легче приезжать из Москвы, чтобы видеться и ухаживать за сыном. В этой просьбе ей было отказано. Это не остановило намерения родных ехать в Сибирь. Планы такого рода разрабатывались все время, и даже в августе 1899 года, то есть когда Ленину до окончания срока ссылки оставалось жить в Шушенском всего пять месяцев, мать с сестрой Анной готовы были ехать к нему.

Наблюдателя со стороны поражает беззаветная готовность родных всячески «обслуживать» Ленина – трудно найти другое слово. Достаточно ему намекнуть, что он хотел бы получить особый сургуч и особую печать для заклеивания писем, или лайковые перчатки для защиты рук от комаров, или «чертову кожу» для охотничьих штанов, или новое ружье вместо сломанного, и все родные – мать, сестры, брат, шурин-Елизаров начинают обсуждать заказ, спешат его выполнить, придавая простейшим желаниям Ленина какой-то высший смысл и характер категорического императива. Скорейшее и точнейшее выполнение требований Ленина являлось для них первейшей обязанностью не только потому, что он любимый сын и брат. Сверх любви было признание его «особенным человеком», «гениальным существом», которому должно быть оказано самое большое внимание. Его письма, обращенные к одному из членов семьи, читались всеми, а находящимся в другом городе пересылались. Говоря о пропавших письмах Ленина, Мария Ильинична сообщает: «Некоторые отдельные выражения из этих пропавших писем живо сохранились в памяти его близких…»[520]

Преклонение пред ним, начавшееся еще в Самаре в 1891–1892 годах, приняло уже явно выраженные формы во время ссылки Ленина и появления его первых литературных произведений. Каждое из них – будь то пустяковая статья «К вопросу о нашей фабрично-заводской статистике» или «Еще к вопросу о теории реализации»[521], в которой, можно быть уверенным, не разбирался ни один из его родных[522], – должно было им казаться великим событием. Семью охватывало волнение, когда подготовлялся выход сборника «Экономические этюды и статьи». Еще более переписки и волнений было при подготовке и печати книги «Развитие капитализма в России»[523]. Главы ее посылались Лениным матери и читались его родными, вероятно, с чувством, похожим на то, с каким верующий человек читает Библию и Евангелие. Исполняя желание Ленина иметь хорошую корректуру книги, семья напрягла все свои силы. Этим делом, кроме корректоров издательства Водовозовой, занимался статистик Ионов, специально приглашенный для проверки цифровых таблиц, сестра Анна, брат Дмитрий. Последний, к удовольствию Ленина, с таким вниманием читал и корректуру и рукопись, что обнаружил в последней описку: Ленин вместо 41,3 поставил 14,3.

Иллюстрацией, насколько далеко шли родные Ленина в постоянном стремлении доставить ему удовольствие, могут служить хотя бы два примера. Ленин, имея пристрастие к охоте, решил завести себе собаку. Об этом он известил родных: «…взял щенка у одного здешнего знакомого, и надеюсь к будущему лету вырастить и воспитать его: не знаю только, хороша ли выйдет собака, будет ли чутье» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 54). Родные из письма увидели, что охота его увлекает, а раз так, то сей вопрос немедленно становится в их ordre du jour[524], и Марка Елизарова осеняет мысль – не достать ли в Москве хорошую охотничью собаку и отправить ее в Шушенское к Владимиру Ильичу. Ленин в письме от 8 января 1898 года ответил, что «я бы очень сочувственно отнесся, конечно, к подобному плану, – но, по всей видимости, это чистая утопия… Марк, должно быть, просто “размахнулся”» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 65). Пересылка собаки за тысячи километров, подчеркивает Ленин, – «дороги невероятно». И все же его родные были готовы «размахнуться» на удовлетворение прихоти, которая подходила больше к лицу какого-нибудь старорежимного помещика-охотника из тех, что описывал Тургенев, чем к ссыльному социал-демократу.

Другой случай не менее показателен. В 1897 году в месяц поспевания вишни и появления ее в громадном количестве на рынке Москвы родные, зная, что этого фрукта в Сибири нет, начали обсуждать, нельзя ли как-нибудь послать Володе в Шушенское «пудик вишни». Ведь это доставило бы ему большое удовольствие! Может быть, напомнило бы вишни, окружавшие беседку в саду симбирского дома? Ленин расхохотался, узнав о таком проекте. «Ваш план, – писал он в ответ 31 июля 1897 года, – посылки сюда, тысчонок за 6 с хвостиком верст, “пудика вишни” заставил меня только разинуть рот от изумления (а не от желания схамкать эту вишню…)… перед богатством вашей фантазии» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 49).

Ленин, конечно, был вправе смеяться над такими абсурдными проектами. В то же время он свыкался с тем, что входило в семейную систему обожания и преклонения пред ним. Все принималось как должное, укрепляло его самоуверенность, а на этой почве крепче вырастала вера в свою «уникальность» и бесспорное обладание «полнотой истины».

Важнейшим произведением, подготовленным Лениным в тюрьме и написанным в ссылке, было «Развитие капитализма в России». В одном из своих писем (16 апреля 1899 года) он ссылается на издательницу Водовозову, якобы сообщившую, что он может рассчитывать на получение от книги «около 1¹/₂ тысяч рублей» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 155). Так как книга была результатом трехлетней работы, Ленин находил такое вознаграждение малым. Наоборот, указанная цифра гонорара кажется почти невозможной. Книга была напечатана в количестве 1200 экземпляров ценою в магазине в 2 рубля 50 копеек. При продаже без остатка всего издания (исключая авторские экземпляры и разосланные журналам и газетам для отзыва) общая сумма поступлений могла быть 2812 рублей. Невозможно допустить, чтобы автору было уплачено 53 % валового оборота. Это не могло практиковаться ни одним издательством. Учтя затрату на бумагу, типографию и скидку книжным магазинам, это означало бы, что издательница Ленина ничего, кроме убытка, от его книги не получила. Редакторы второго полного собрания сочинений Ленина в 1927 году указали, что «Развитие капитализма в России» разошлось в течение одного года. Это преувеличение. Книгу можно было легко найти в книжных магазинах, например в Киеве, даже в 1903 году. Нужно думать, что она была и на складе у издательницы. Если бы книга была продана в один год, Водовозова, вероятно, предложила бы выпустить ее вторым изданием, а это не было сделано.

Ленин не получил следуемого ему гонорара сразу в руки. Значительная часть его дошла до него лишь в 1901 году в Мюнхене, что можно усмотреть из трех писем его к матери. Никакого поступления гонорара от книги в год ее выхода, то есть в 1899 году, Ленин не имел, и на него не приходится указывать, определяя литературный заработок, действительно поступивший к нему за его трехлетнее пребывание в ссылке» (май 1897 года – конец января 1900 года). В этот период Ленин мог получить небольшой гонорар за сборник «Экономические этюды и статьи» от той же Водовозовой, часть гонорара за перевод книги Вебба от издательницы Поповой и гонорар за пять небольших рецензий и пять статей в журналах: «Новое слово» (1897, № 7—10), «Начало»[525] (1899, № 3), «Научное обозрение»[526] (1899, № 1, 8, 12) и «Жизнь»[527] (1899, № 12). Остальные две статьи появились уже в 1900 году и в указанный счет войти не могли.

Возникает далеко не лишенный интереса вопрос: в состоянии ли был Ленин с только что указанным заработком прожить в Шушенском так хорошо, как он жил, если бы не было помощи матери, то есть все того же «фамильного ульяновского фонда». Читатель, а на это и рассчитывают партийные издатели писем Ленина, прочитав их и не подвергая анализу, наверное, придет к выводу, что, начав впервые в апреле 1897 года (статья в «Новом слове») иметь литературный заработок, а Ленину исполнилось тогда 27 лет, он с тех пор стал прочно на ноги и больше в денежной поддержке матери уже не нуждается.

Это было бы неверным и поспешным заключением. Приход от гонорара никак не мог покрыть его расходы в Шушенском. Огромная часть его не проживалась, не тратилась на повседневные нужды, а шла на покупку книг, журналов, газет, не доходя до Шушенского. Кроме того, часть гонорара откладывалась для расходов на возвращение из ссылки, а часть предполагалось сберечь ввиду отъезда за границу, откуда Ленин намеревался вести атаку на самодержавный строй. Без обращения к матери, вроде «пришли мне побольше финансов» или «пришли мне 200 рублей», он обойтись не мог. Надлежит притом заметить, что Ленин отнюдь не желал жить в Сибири в стесненных материальных условиях. Он хотел жить по меньшей мере «сносно», представление же о «сносной жизни» у него в то время было весьма повышенное, как то можно усмотреть из письма к Анне Ильиничне от 27 июля 1898 года. Сообщая ей, что их самарский знакомый и единомышленник С.И. Мицкевич, тоже находившийся в ссылке, «берет с удовольствием место врача в Средне-Колымске», Ленин обмолвился следующей фразой: «без этого в ссылке пропадешь. А на 2¹/₂тысячи прожить-то, наверное, можно там сносно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 94).

Предположив, что в Шушенском и Минусинском районе уровень «сносной» жизни обеспечивался на троих (Ленин, Крупская и ее мать) расходом в два с половиной раза меньше, мы с помощью самого простого математического расчета, учитывая казенное пособие, легко поймем, что весь полученный им с 1897 года по конец 1899 года литературный заработок никоим образом указанного «сносного» уровня жизни обеспечить им не мог бы, тем более что громадная часть этого заработка не шла на повседневные нужды.

По опубликованным письмам нет возможности установить точную общую сумму денег, посланную матерью Ленину в Шушенское. Но в то же время можно уверенно сказать, что именно эта денежная помощь, обеспечивая с самого начала приезда его в Сибирь довольство, покой, устраняя острую необходимость бегать за заработком, позволила ему начать, а потом, в условиях очень большого удобства, развернуть литературную деятельность. Без этой помощи, нужно ли повторять, он не мог бы такую громадную часть гонорара тратить на библиотеку, на покупку интересующих его книг и журналов, не мог бы сберегать деньги для отъезда из Сибири и выезда за границу.

Ленин из Сибири аккуратно, регулярно, каждую неделю посылал родным письмо (иногда даже два раза в неделю), причем только одно его письмо до них не дошло. С момента водворения в Шушенском до конца 1899 года он послал оттуда минимум 128 писем, а между тем в сборнике его писем опубликовано только 91, не хватает 37, часть которых, нужно думать, изъята семейной и партийной цензурой[528]. Весьма возможно, что в неопубликованных письмах мы нашли бы ответ на интересующий нас вопрос, как велика была помощь его матери.

Срок ссылки Ленина кончился 11 февраля 1900 года, и сразу же он, Крупская и ее мать покинули Шушенское. Временно, до отъезда за границу, он поселился в Пскове. Он был лишен права жить в столицах, что не помешало ему нелегально приехать в мае в Петербург, попасться в руки полиции и отсидеть 10 дней в тюрьме при Охранном отделении. Крупская же была обязана оставшийся ей третий год ссылки – два года в Шушенском – жить в Уфе. Накануне отъезда за границу к ней приезжал Ленин в сопровождении матери и сестры Анны.

Вместо кратчайшего пути в Уфу ими был избран путь долгий, более дорогой, но неизмеримо более приятный. Мать и Анна из Подольска, Ленин из Пскова, съехались в Сызрань, откуда на пароходе поехали по Волге до Казани, чтобы на другом пароходе по Каме и Белой ехать до Уфы. Об этой прогулке вспоминал Ленин в 1902 году в письме из Лондона к матери: «Хорошо бы летом на Волгу! Как мы великолепно прокатились с тобой и Анютой весною 1900 года!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 223). Вряд ли можно сомневаться, что приятное путешествие оплачено матерью и его не затеяли бы, если бы у Марии Александровны Ульяновой было туго с деньгами.

Мимоходом в связи с этой поездкой нельзя не отметить некоторые нелепости царской полиции. В 1888 году 18‐летний юноша Ленин, исключенный из Казанского университета за участие в студенческих беспорядках, не получил от департамента полиции разрешения выехать за границу для поступления, согласно с желанием матери, в какой-нибудь университет. Отказ полиции был сделан без серьезных оснований и тем более странен, что в отличие от коммунистического правительства, почитающего желание советского гражданина побывать за границей величайшим государственным преступлением, царское правительство уже с половины XIX века очень легко выдавало заграничные паспорта даже явно политически неблагонадежным лицам. Отсутствием препятствий в этом деле широко пользовались все члены семьи Ульяновых в их постоянной тяге за границу. Например, Анна и Мария Ульяновы попадали в тюрьму, подвергались высылке, что, однако, ничуть не мешало им получить заграничный паспорт каждый раз, когда они того желали. В 1900 году Ленин, побывавший в тюрьме и ссылке, стал действительно опасным революционером, и полиция не могла не догадываться, что, перейдя границу, он поведет революционный подкоп под существующий строй. Несмотря на это, ему беспрепятственно был выдан заграничный паспорт, в котором было отказано в 1888 году. «Вчера, – сообщал он матери, – получил свидетельство от местного полицеймейстера о неимении с его стороны препятствий к отъезду моему за границу, сегодня внес пошлину (десять рублей) и через два часа получу заграничный паспорт» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 186) (письмо от 18 мая 1900 года из Пскова). Одновременно с этим департамент полиции не разрешил Ленину поехать в Уфу для свидания с женой, и только его матери, ходатайства которой обычно увенчивались успехом, удалось добиться этого разрешения.

При раздельной жизни – он в Пскове, Крупская в Уфе – расходы Ленина в сравнении с теми, что были бы при совместной жизни, конечно, возросли, к тому же Крупская была в то время больна, и ей нужно было посылать дополнительно деньги на лечение. Но если принять во внимание, что в 1900 году Ленину должен был поступить гонорар от Водовозовой за «Развитие капитализма в России», от Поповой за перевод книги Вебба, от Филиппова за статьи в «Научном обозрении», можно было думать, что его «финансы» находятся в хорошем состоянии и Ленину (а ему в апреле 1900 года исполнилось уже 30 лет) нет надобности снова и снова обращаться за деньгами к матери. Два нижеследующих письма это опровергают.

19 апреля 1900 года он пишет матери: «Надя, должно быть, лежит: доктор нашел (как она писала с неделю тому назад), что ее болезнь (женская) требует упорного лечения, что она должна на 2–6 недель лечь. (Я ей послал еще денег (получил 100 р. от Водовозовой), ибо на лечение понадобятся порядочные расходы. Мне пока хватит, а выйдут, – так я напишу тебе.)» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 183).

А вот другое письмо (18 мая 1900 года), после получения заграничного паспорта: «…Немедленно ехать отсюда я не могу потому, что надо еще снестись с редакциями и некоторыми издателями переводов и покончить некоторые денежные дела (надеюсь, между прочим, получить малую толику от Филиппова: если не получу ни от него, ни от Поповой, то напишу тебе с просьбой выслать мне частичку)» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 186).

А.И. Ульянова в предисловии к сборнику «Письма к родным» указывала, что «необходимость в его условиях пользоваться дольше, чем обычно, денежной помощью матери вместо того, чтобы помогать ей, всегда тяготила его» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. L). В своих обращениях к матери за деньгами он часто подчеркивал, что смотрит на полученные от нее деньги, как на свой «долг», на «заем», в других случаях, избегая прямой просьбы, он ограничивался намеками вроде: «мне пока хватит». Все это было лишним. Мария Александровна Ульянова была воплощением безграничной материнской любви и чуткости. Она прекрасно понимала, что сына в его возрасте должно стеснять постоянное обращение, по его выражению, за «вспомоществованием». Но достаточно было малейшего намека, что ему нужны деньги, и она уже спешила прийти на помощь в той максимальной мере, какую позволял «фамильный фонд». Так было и после двух только что цитированных писем. Состав случайно сохранившихся писем Ленина или их умышленный подбор может навести на мысль, что он отказывался от помощи чаще, чем принимал. Это был бы ложный вывод.

29 июля 1900 года Ленин выехал за границу с тем ощущением жизни «накануне», которое для него так характерно: впереди него – «Тулон» и «Аркольский мост»[529]. Все, что было раньше – простое преддверие. Не может быть никакого сравнения между покойной, чересчур сытой, полной всяких интеллектуальных и физических удовольствий жизнью в сибирской ссылке и нервной, напряженной жизнью долгих годов эмиграции. Ленину приходится передвигаться из Мюнхена в Лондон, из Лондона в Женеву, из Женевы в Париж, из Парижа в Краков, из Кракова в Берн, мотаться на разные съезды, конгрессы в Брюссель, Берлин, Копенгаген, Стокгольм, Вену, Прагу, Цюрих, Штутгарт, Базель. Прошло то время, когда для него одного, как то было в Сибири, резали на неделю барана и со стола не сходили утки, зайцы, тетерева, куропатки, дупеля, подстреленные им у берегов Енисея.

Как же он жил в эмиграции?

Как мы уже видели, его старшая сестра Анна Ильинична утверждает, что за границей «во время наших редких наездов мы могли всегда установить, что питание его далеко не достаточно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. L). Нам эта свидетельница знакома. Описывая жизнь Ульяновых в Симбирске, она изображала ее бедной. Это была неправда. Она утверждала, что после смерти отца семья Ульяновых «жила лишь на пенсию матери». Тоже неправда. Она уверяла, что в Сибири Ленин жил «на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц». Она и здесь убегала от истины. Поэтому нас не должно удивлять ее указание, что в эмиграции бедный Ленин не имел средств, чтобы обеспечить себе достаточное питание. А.И. Ульянова настойчиво проводила партийную линию. Партийный канон требовал: «вождь пролетариата» должен быть бедным, должен быть «народного» пролетарского или вроде того происхождения, ибо лишь пролетариат является носителем высших моральных и социальных ценностей. Вот великий Маркс в Лондоне действительно так нуждался, что временами не имел средств купить даже килограмм картофеля. Так неужели же великий вождь пролетариата Ленин никогда не впадал в благородное состояние бедности? Ведь бедность есть заслуга!

Сам Ленин накануне Октябрьской революции в одном из своих произведений[530] громко, ясно, твердо всему миру заявил, что он никогда не испытывал нужды. Но он подвизался в среде, утверждавшей, что верблюду гораздо легче пролезть в игольное ушко, чем богатому, ненуждающемуся человеку, войти в Царство Небесное. По этой причине, едва успел скончаться Ленин, едва успели мощи его быть возложенными в мавзолей на Красной площади перед Кремлем, как спонтанейно[531] стала создаваться легенда о бедной жизни и большой нужде, которую пришлось испытывать «Ильичу». Авгуры[532], подхватив эту легенду, превратилиее в канон.

В извинение Анны Ильиничны Ульяновой нужно сказать, что не она главный творец легенды. А.И. Ульянова вошла в «линию», когда та уже появилась, была начертана, закреплена. Вступить в спор с партийной установкой она не могла. Ей пришлось следовать за ней и соответственно тому аранжировать рассказы о жизни своего брата. Если это оказалось неудачным – она в том не виновата. Факты – вещь упрямая, и их не всегда удается скрыть.

Следя за историей рождения легенды о бедной жизни Ильича, я нашел, что одно из первых о нем сказаний принадлежит некоему большевику И.М. Владимирову, встречавшемуся с Лениным в1904 году в Женеве и в 1908–1909 годах в Париже. Со свидетельскими показаниями, что Ленин жил в эмиграции «впроголодь», он выступил в крошечной брошюре «Ленин в Женеве и Париже», изданной Государственным издательством Украины в 1924 году сразуже после смерти Ленина. Рассказывая, что в качестве наборщика он принимал участие в выпуске первых большевистских изданий, Владимиров писал:

«И вот тов. Ленин создает в конце 1904 г. первую большевистскую газету – “Вперед”[533]. Эта газета была вначале маленькой и была издана на собранные гроши среди сторонников тов. Ленина. Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь и отдавали последние копейки для создания своей газеты». «Владимир Ильич всегда бедствовал в первый период своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер»[534].

Уйдя из «Искры»[535] и Центрального комитета, где в большинстве оказались люди, не разделявшие его политики раскола, Ленин, организуя «Вперед», порывал связи с меньшевиками и закладывал базу для большевистской «фракции», фактически – партии. Первый номер «Вперед» вышел 4 января 1905 года и продолжал выходить (всего 18 номеров) до мая, когда после большевистского съезда был заменен газетой «Пролетарий»[536].

Смешно слышать, что «Вперед» создана «на последние гроши» впроголодь живущих за границей большевиков. Деньги для него получались из России от совсем не голодающих людей. В январе 1905 года, обращаясь в Петербург к Богданову, Ленин писал: «…тащите (особенно с Горького) хоть понемногу» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 6).

И с А.М. Горького тащили. Из «Пролетарской революции» № 3 за 1925 год (с. 24) можно узнать, что Горький дал на «Вперед» три тысячи рублей. Но «тащили» не с одного Горького. Субсидия поступала, например, и от А.И. Ерамасова, богатого человека, фабриканта, жившего в Сызрани, где жил и П.Т. Елизаров, брат мужа Анны Ульяновой. При посредстве обоих братьев Ленин еще до своей первой поездки за границу (1895 г.) установил связь с Ерамасовым, и тот для Ленина (в области именно добывания «финансов») оказался человеком весьма полезным.

Затеяв «Вперед», Ленин немедленно обратился к Ерамасову за деньгами: «Наши партийные дела были весь год безобразны, как Вы, наверное, слышали. Меньшинство сорвало окончательно второй съезд, создало новую “Искру”… Я начал здесь (с новыми литературными силами) издавать газету “Вперед” (анонс вышел, № 1 выйдет в начале января н. ст.). Сообщите, как Вы относитесь и можно ли рассчитывать на Вашу поддержку, которая была бы для нас крайне важна» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 428).

Из другого письма можно видеть, что Ленин намеревался извлечь от Ерамасова очень крупную сумму: «Наше дело грозит прямо-таки крахом, если мы не продержимся при помощи чрезвычайных ресурсовпо меньшей мере полгода. Да чтобы продержаться, не сокращая дело, необходимы minimum две тысячи рублей в месяц…[537] Вот почему я и обращаюсь теперь к Вам с настоятельной просьбой выручить нас и добыть нам эту поддержку» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 433).

Эти письма напечатаны в собрании сочинений Ленина, и, ознакомившись с ними и с другими документами, легенду о голодающих большевиках, приносящих свои «последние копейки» для создания «Вперед», нужно оставить.

А теперь о жизни «впроголодь». Среди уже сотню лет существующей в Западной Европе российской эмиграции всегда были, и по сей день существуют, бедствующие, голодные люди. Среди большевиков, не имевших большого партийного чина, тоже были голодающие, не в Женеве 1904 года, а после 1907 года, например в Париже, где бывали случаи, что от голода люди сходили с ума и, как московский рабочий Пригара, бросались в Сену. Ленин не мог не знать о тяжком положении иных своих партийных (фракционных) товарищей. Это было ему неприятно, но у него не было по этому поводу и больших мучений. Он считал, что спасти можно некоторых, но не всех. Он всегда говорил, что партия не благотворительное общество, не «Армия спасения»[538]. Ленин был против «кормления всех без различия». Поддержке подлежали лишь те профессиональные революционеры, которых он называл «ценным партийным имуществом».

Свой взгляд на эти вещи он ясно выразил еще в первые годы эмиграции в письме (от 27 сентября 1902 года) к А.М. Калмыковой, дававшей деньги на издание «Искры». Он внушал ей не сообщать «участникам дела» точную сумму ее субсидий, так как это лишь могло побудить слишком многих предъявлять претензии на поддержку. «Обилие побегов (за границу. – Н.В.) ставит в “распоряжение” “Искры” кучу людей при условии содержания всех их, но если за это широко, легко и необдуманно взяться, то мы окажемся через 1/2 года – год “без ничего”»[539]. «Нужно говорить, – писал он Калмыковой, – что деньги на “Искру” “желаете давать лишь при крайней нужде”, рекомендуя изыскивать самим регулярные источники текущих расходов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 228).

Свою тактику скрывать действительное положение кассы газеты «Искры», изображать его хуже, чем оно было, пугать своих товарищей «финансовым крахом», тем самым заставлять их добывать средства, Ленин проводил мастерски. В 1901 году в кассу поступили крупные суммы от Калмыковой, из Киева через проф. Тихвинского и из других мест, но Ленин именно в это время посылал всем отчаянные письма – спасайте нас! «Собирайте деньги, – писал он Дану 22 марта 1901 года. – Мы доведены теперь почти до нищенства, и для нас получение крупной суммы – вопрос жизни» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 82). «Финансы – вовсе швах, – сообщал он Бауману 24 мая 1901 года, – Россия не дает почти ничего» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 107).

Вернемся, однако, к вопросу, бедствовал ли в эмиграции Ленин. Владимиров в упомянутой выше брошюре приносит тому следующее доказательство: квартира Ленина в Париже «состояла из одной [540]комнаты с альковом и маленькой темной кухни…»[541] С Лениным и Крупской в то время жила ее мать и Мария Ильинична. Жить вчетвером в крошечной квартире – в одной комнате – крайне тягостно, и если Ленину пришлось идти на такую тяготу, то, очевидно, у него не было денег, и он действительно бедствовал. «Свидетельство» Владимирова о тяжком жилищном положении Ленина вошло в историю, и вот что 30 лет спустя писала об этой парижской квартире «Правда» 21 января 1954 года: «В четырнадцатом районе города есть скромная улица под названием Бонье. Здесь в доме № 24 жил и работал Владимир Ильич… Друзья Советского Союза в 1945 году установили на стене дома мемориальную доску. На мраморе видны силуэт Владимира Ильича и надпись по-французски: “Ленин. 22 апреля 1870 г. – 21 января 1924 г. Ленин жил в этом доме с декабря 1908 года по июль 1909 года”». В этой квартире «маленькая комната была его кабинетом, кухня служила и столовой и приемной».

Нечто другое о той же квартире на улице Бонье писала Крупская в своих «Воспоминаниях»: «Квартира была нанята на краю города, около самого городского вала, на одной из прилегающих к Авеню д’Орлеан улиц, на улице Бонье, недалеко от парка Монсури. Квартира была большая, светлая и даже с зеркалами над каминами (это было особенностью новых домов). Была там комната для моей матери, для Марьи Ильиничны, которая приехала в это время в Париж… наша комната с Владимиром Ильичом и приемная. Но эта довольно шикарная квартира весьма мало соответствовала нашему жизненному укладу и нашей привезенной из Женевы «мебели»[542].

Как видим, биографы Ленина, чтобы прославить его «бедность», не стесняются плодить грубую ложь. Она становится еще более выпирающей, если напомнить, что сам Ленин писал 19 декабря 1908 года своей сестре Анне: «Мы едем сейчас из гостиницы на свою новую квартиру… Нашли очень хорошую квартиру, шикарную и дорогую 840 frs. + налог около 60 frs. да + консьержке тоже около того в год. По-московски это дешево (четыре комнаты, кухня + чулан, вода, газ), по-здешнему дорого. Зато будет поместительно и, надеемся, хорошо. Вчера купили мебель для Маняши. Наша мебель привезена из Женевы» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 264).

Ленин прав: квартира почти в 1000 франков в то время считалась дорогой; в годовом бюджете квартирная плата вряд ли могла составлять 25 %. Такого процента в Париже нигде нельзя было найти. Но предположив, что в бюджете Ленина плата за квартиру все-таки занимала такую крупную долю, нужно вывести, что его годовой бюджет должен бы быть около 4000 франков, чтобы иметь возможность располагать нанятой «шикарной» квартирой. А 4000 франков в 1908 году и в последующие годы – весьма значительная сумма. Она не меньше чем в три раза превышала средний заработок рабочих Франции. Ленин не был беспечной богемой. Если бы не знал, что не может оплатить дорогую квартиру, он ее не взял бы. Значит, у него были деньги и в достаточном количестве. Откуда же легенда, что он «бедствовал»?

Крупская писала, что шикарности квартиры не соответствовала их мебель. Мебель у них всегда была жалкая, но причиной было не бедственное положение, а ненужность при частых передвижениях из одной страны в другую обзаводиться солидной мебелью. При спешном переезде, например из Мюнхена в Лондон, Ленин продал их меблировку за 12 марок, то есть почти даром, Только бы от нее отвязаться. Крупская говорит, что при отсутствии должной меблировки квартира на улице Бонье «была неуютна до крайности». И при лучшей меблировке квартира Ленина все равно (казалась бы неуютной, каким-то временным и неустроенным жильем. Это идет уже от самой Крупской, совершенно лишенной присущей многим женщинам способности создавать уют, делать жилье привлекательным.

В июле 1909 года, покинув улицу Бонье, Ленин переселился в дом № 4 по улице Marie-Rose. На этом доме тоже с 1945 года мемориальная доска с барельефным изображением Ленина и указанием, что он жил здесь в 1909–1912 годах[543].

Переезд в меньшую, чем на улице Бонье, квартиру объясняется совсем не тем, что он впал в «бедность». Сестра Маняша решила возвратиться в Россию, и исчез смысл иметь лишнюю комнату и за нее платить. Квартира на Мари-Роз, где за границей Ленин жил дольше, чем где-либо, светла, гигиенична и очень удобна. Из передней направо – большая комната с балконом и видом через улицу на тенистый сад напротив (на его месте теперь церковь). Это кабинет Ленина. Отсюда дверь в поместительный альков не с французским lit national[544], а с двумя железными, русского образца кроватями Ленина и Крупской. Из передней налево – другая, еще большая комната для матери Крупской, Елизаветы Васильевны, и вместе с тем для занятий Крупской. На той же стороне – маленькая и совсем не темная кухня, в которую вел небольшой коридор. Большим плюсом квартиры было то, что она имела центральное отопление. Хотя в квартиру на улице Бонье приходила прислуга и в круг ее обязанностей входило приносить уголь и зажигать печи, французские «саламандры» Ленину и Крупской очень надоели. Поэтому они так и ухватились за квартиру на улице Мари-Роз. Ленин, видимо, придавал большое значение этой стороне. В письмах к родным он и Крупская неоднократно об этом упоминали. «У нас квартира с отоплением оказалась даже чересчур теплой» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 297), – сообщал Ленин матери в письме от 4 ноября 1909 года. «…У нас паровое отопление и очень тепло» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 299), – снова пишет он матери в начале декабря. «Разница от прошлого года только та, что квартира очень теплая…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 438) (письмо Крупской к матери Ленина от 20 декабря 1909 года). Квартира на улице Мари-Роз стоила на 140 франков дешевле, чем на улице Бонье, но для тех лет ее справедливо считали дорогой. Если бы Ленин жил «впроголодь» – мог ли он иметь эту квартиру?

Итак, Ленин совсем не бедствовал, живя в эмиграции. Как же он жил? Средства из разных источников (мы остановимся на них позднее), которые он имел в период эмиграции, всегда обеспечивали ему ровную, конечно, сытую, без каких-либо провалов, жизнь. Он действительно имел право заявить, что никогда не испытывал нужды.

Бросается в глаза его стремление вести свою жизнь по раз навсегда твердо заведенному порядку. В этой области он был консервативен до крайности. Под давлением обстоятельств ему приходилось выбиваться из начертанной колеи, но при первой же возможности он спешил к ней возвратиться. Его идеалом было точное расписание дня – время сна, работы, еды, отдыха, прогулок. Обязанности редактора, политического руководителя, принуждали его к постоянным встречам и разговорам со множеством людей. Они для него были и нужны, и интересны, но он и в них хотел внести порядок. Быть целый день на людях, часами и часами говорить с ними, как это делал его товарищ по редакции Мартов, было вне его сил. Он без насмешки, серьезно, с каким-то ужасом говорил: «Мартов может одновременно писать, курить, есть и не переставать разговаривать хотя бы с десятком людей. В первые годы эмиграции Ленин так уставал от разных деловых и неделовых разговоров, что делался от них совершенно больным и неработоспособным. В Мюнхене, пресекая визиты к себе и разговоры в неположенное время, он отправил Крупскую просить Мартова больше не ходить к нему. «Условились, – сообщает Крупская, – что я буду ходить к Мартову, рассказывать ему о получаемых (для редакции) письмах, договариваться с ним»[545]. Сутолока отягощала Ленина.

Ленин не переносил жизни скопом, в «коммуне», в доме, «где все окна и двери никогда не запираются, постоянно открыты на улицу, и всякий проходящий считает нужным посмотреть, что вы делаете». Он был скрытен. Он не любил, чтобы заглядывали, как он живет[546]. Идя на дополнительный расход, он всегда искал отдельной квартиры, в крайнем случае, изолированных комнат, где мог бы быть chez soi[547], в привычной для него обстановке, со всеми нужными ему книгами. Во время первой революции, приехав нелегально в Петербург, он страдальчески чувствовал, что выбит из усвоенного им порядка жизни. Ему приходилось жить у разных лиц, обычно в хороших, комфортабельных квартирах, хозяева которых предоставляли ему все что нужно и тщательно избегали какого-либо вмешательства в жизнь их гостя. И все-таки всюду в этих чужих квартирах он чувствовал себя скованным; обузой для других. Этот человек, свергавший буржуазную планету, был очень «стесняющимся», боящимся стеснить других. М.П. Голубева рассказывает: «В 1906 году у меня была штаб-квартира для свиданий Владимира Ильича с членами Центрального и Петербургского комитета. Владимир Ильич всегда приходил первым, ни разу не опоздал. Зная, что каждый из нас считает за честь предоставить в его распоряжение свою квартиру, зная мое личное хорошее отношение к нему, Владимир Ильич тем не менее всякий раз извинялся и говорил: «Вот опять часа на два придется занять вашу квартиру». В местечке Огльбю, близ Гельсингфорса, в конце 1907 года, прежде чем бежать снова в Женеву, Ленину пришлось прожить некоторое время у двух сестер-финок «в изумительно чистенькой и холодной, по-фински уютной, с кружевными занавесочками комнате… где за стеною все время шел смех, игра на рояле и болтовня на финском языке»[548], – рассказывает в своих «Воспоминаниях» Крупская. Ленин писал тогда об аграрной программе социал-демократии в революции 1905–1907 годов и, по обыкновению, ходил по комнате. Не желая беспокоить хозяек стуком шагов, он «часами ходил из угла в угол на цыпочках».

В Петербурге тяга к утерянной жизни chez soi была так велика, что, несмотря на связанные с этим опасности, Ленин трижды сделал попытку поселиться совместно с Крупской (тоже жившей по фальшивому паспорту), чтобы снова, как прежде, вкушать удобства семейной жизни. И все-таки он сбежал (именно «сбежал») с квартиры и на Греческом проспекте, и на Пантелеймоновской улице, и на Забалканском проспекте. Доведенная до крайности осторожность и боязнь быть арестованным (он, несомненно, считал, что с его арестом рушится и вся революция) порождали у него своего рода шпиономанию: ему всегда казалось, что около дома, где он поселился, появлялись шпионы[549].

Ленин не только был способен «стесняться», но у себя, в семейной обстановке, он мог предаваться и некоторым сентиментальным реминисценциям. Например, живя в эмиграции, он любил по вечерам подолгу рассматривать альбом с фотографиями всех своих родных[550]. Уехав из Пскова за границу, он из предосторожности (в альбоме была и карточка повешенного брата) не взял его с собой, но очень скоро попросил мать при первой возможности этот альбом ему выслать: «Дорогая мамочка!.. Я уже успел соскучиться по карточкам и непременно буду просить Надю привезти мой альбом, а если будут у вас новые карточки, то присылайте» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 201) (письмо от 27 января 1901 года).

В Женеве и особенно первый год жизни в Париже Ленин очень часто посещал кафе, однако не любил и избегал ресторанов и жизни в пансионах. Последними пользовался в крайних случаях. Летом в 1911 году в Лонгжюмо, где жила большевистская колония и существовала школа, в которой Ленин, Каменев, Зиновьев и другие читали лекции[551], была общая для партийцев столовая. Для завтраков и обедов ходил туда и Ленин с Крупской, но Ленин делал это очень неохотно, шел туда только потому, что было неловко держаться от всех в стороне. Шарлю Раппопорту, читавшему в школе историю французского рабочего движения, он сказал однажды: «Не люблю общих обедов с их разговорами. Если это важные разговоры, им не место во время еды, а если просто болтовня, зачастую как в пансионах очень раздражающая, то она только мешает есть».

И Ленин и Крупская обладали, по ее выражению, «в достаточной мере поедательными способностями», хорошим аппетитом, и, удовлетворяя его, Ленин хотел иметь у себя дома излюбленные им простые, но очень сытные блюда. Особенно Ленин любил всякие «волжские продукты»: балыки, сёмгу, икру, которые в Париж и Краков ему посылала мать иногда в «гигантском количестве». «Ну уж и балуете вы нас в этом году посылками! – писала Крупская сестре Ленина Анне 9 марта 1912 года. – Володя даже по этому случаю выучился сам в шкаф ходить и есть вне абонемента, т. е. не в положенные часы. Придет откуда-нибудь и закусывает» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 442).

Крупская признавалась, что «хозяйка я была плохая… люди, привыкшие к заправскому хозяйству, весьма критически относились к моим упрощенным подходам». Она щеголяла своим отвращением к домашнему хозяйству и неумению его вести. Еду, ею изготовленную, она презрительно называла «мурой» и говорила, что умеет «стряпать только горчицу». Ленин, относившийся отрицательно ко всем видам неумения, все-таки не осуждал Крупскую, ведь освобождение женщин от кухонных дел стояло в его программе, но тем благосклоннее он относился к присутствию ее матери, Елизаветы Васильевны, в течение многих лет, начиная с жизни в Шушенском, умело ведшей их хозяйство, хотя совместная жизнь с нею нарушала его некоторые привычки и вынуждала иметь жилье с лишней комнатой.

Ни Елизавета Васильевна, ни Крупская, – первая потому, что не могла (она очень уставала от хозяйства), вторая главным образом потому, что не хотела, – не занимались тем, что называется грязной стороной домашнего хозяйства (топка печей, мытье полов, посуды и т. д.). Для такой работы всегда приглашалась на несколько часов приходящая прислуга. А в Кракове, где на помощь одряхлевшей Елизаветы Васильевны уже нельзя было рассчитывать, в семье Ленина служила уже постоянная работница. Нигде нет указаний, что Ленина это смущало.

Он придавал огромное значение здоровью. «…Хворать и подрывать свою работоспособность, – вещь недопустимая во всех отношениях… а запускать (болезнь. – Н.В.) – прямо безбожно и преступно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 210–211), – писал он Горькому 30 сентября 1913 года.

В его терапевтике есть и спать играли первенствующую роль. «…Ешь и спи больше, – писал он Крупской, – тогда к зиме будешь вполне работоспособна» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 374). Такие же советы он давал и жившей у него сестре Марии: «Я ей советую усиленно пить больше молока и есть простоквашу, – писал он матери 24 августа 1909 года. – Она себе готовит ее, но, на мой взгляд, недостаточно все же подкармливает себя: из-за этого мы с ней все время ссоримся» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 295).

В случае болезни Ленин обычно обращался к очень хорошим врачам или знаменитостям. У брата своего Дмитрия он не стал бы лечиться. Из Женевы в конце 1903 года он ездил в Лозанну к знаменитости – доктору Мермоду. В Париже оперировать сестру Марию от аппендицита позволил только в хорошей клинике известному хирургу д-ру Дюбуше. Крупскую, страдавшую базедовой болезнью, свез из Кракова в Берн к знаменитому специалисту Кохеру.

Свой взгляд на лечение и на докторов он весьма оригинально формулировал в письме к Горькому, узнав, что того лечит от туберкулеза по новому методу какой-то неизвестный русский врач – Манухин: «Дорогой Алексей Максимыч!.. Известие о том, что Вас лечит новым способом “большевик”, хотя и бывший, меня, ей-ей, обеспокоило. Упаси боже от врачей-товарищей вообще, врачей-большевиков в частности! Право же, в 99 случаях из 100 врачи-товарищи “ослы”, как мне раз сказал один х о р о ш и й врач. Уверяю Вас, что лечиться (кроме мелочных случаев) надо т о л ь к о у первоклассных знаменитостей. Пробовать на себе изобретение большевика – это ужасно!!»[552]

При взглядах Ленина на здоровье и лечение трудно понять, как могло случиться то, что он испытал в Лондоне, доверившись Крупской, в медицине совершенно невежественной, никакого касательства к ней не имеющей. Накануне переезда из Лондона в Женеву он заболел тяжелой нервной болезнью, воспалением – по позднейшему определению докторов – кончиков грудных и спинных нервов, и покрылся сыпью. «Нам и в голову не приходило обратиться к английскому врачу, – рассказывает Крупская, – ибо платить надо было гинею». И, ничтоже сумняшеся, она сама взялась за лечение: заглянув в медицинский справочник и решив, что у Ленина стригущий лишай, она густо вымазала его йодом. «Дорогой в ЖеневуВладимир Ильич метался, а по приезде туда свалился и пролежал две недели». Не после ли этого Ильич пришел к убеждению, что «пробовать на себе изобретение большевика или большевички – ужасно»?

Ненарушимый правильный порядок жизни всегда, сказали мы, был стремлением Ленина. Он считал за правило каждый год летом бросать работу и ехать с женой отдыхать в горы, к морю, в деревню. Это правило ведет свое происхождение еще со времен выезда на лето в имение Кокушкино и позднее в Алакаевку. Каждый день между работой или после работы Ленин считал нужным выйти погулять или прокатиться на велосипеде. В эти интервалы его дня он любил иметь компаньона. По воскресеньям выходы часто превращались в большие прогулки за город. Утром, проснувшись, полуголый Ленин в одних кальсонах в течение 10–15 минут усердно проделывал установленную им самим порцию и систему гимнастики: приседал, разводил руки, сгибал корпус. Но если, нарушая правильный образ жизни, что часто с ним случалось, Ленин читал или писал до поздней ночи, гимнастика отменялась: «В этом случае, как показал опыт, гимнастика не рассеивает усталость, а ее увеличивает», – поведал мне он в одной из наших бесед.

Каждое утро, перед тем как начать читать газеты, писать, словом, начинать день – он наводил порядок в своей комнате. На то, что делалось в других частях квартиры, он, по выражению Крупской, смотрел «отсутствующими глазами», в той же комнате, где читал и писал, беспорядок не переносил. Масса книг, повсюду с ним передвигавшаяся, располагалась не только на полках, этажерках, но часто и на полу. В этой внешней беспорядочности был, однако, установленный им порядок: он знал, что где находится. Нужные ему книги, папки, газеты всегда держал под рукой, в удобном месте. Нигде ни пылинки, ни чернильных пятен. Их он не терпел, как не терпел грязных гранок в типографии его статей. Он называл их «свинством» и требовал, чтобы ему давали другие, чистые.

Не было беспорядка и в его дешевом, но всегда чистом костюме. Плохо держащуюся пуговицу пиджака или брюк иногда укреплял собственноручно, не обращаясь к Крупской. Елизавета Васильевна находила, что он это делал лучше, чем ее дочь. Если на костюме появлялись пятна, он старался немедленно вывести их бензином.

Ленин – воплощение порядка, аккуратности, изумительного прилежания и усидчивости в работе. У него нет ничего от бестолкового образа жизни прежней российской интеллигенции и ничего от богемы. Ему как будто чужды всякие эксцессы. Его нельзя вообразить выпивающим лишнюю кружку пива или вина. Его нельзя себе представить пьяным. Вид одного пьяного товарища (Шулятикова) в Париже вызвал у него содрогание и отвращение. Из эмигрантских событий, где пахло начинающейся дракой, Ленин стремглав убегал. В Париже в 1911 году в кафе на авеню д’Орлеан между двумя фракциями большевиков – группой «Вперед»[553] и той, что стояла за Ленина, – была готова разразиться драка. Опытный по этой части хозяин кафе потушил электричество, оставив в темноте антагонистов. Ленин выскочил из кафе и, как передает Крупская, «долго после этого, чуть не всю ночь, бродил Ильич по улицам Парижа, а вернувшись домой, не мог заснуть до утра».

Хотя Ленин давал самые детальные советы и даже директивы, как драться с царской полицией, бить шпионов, поджигать полицейские участки (см. его письмо от 29 октября 1905 года в Боевой Комитет при Петербургском комитете)[554], никак нельзя себе представить, что лично он может все это проделывать. Этого величайшего революционера нельзя себе представить идущим во главе демонстрантов на бой с полицией или стоящим в первых рядах на баррикаде.

Почему? Потому ли, что у него не было личного мужества, или потому что, по его убеждению, такие люди, как он, будучи призваны на пост верховного главнокомандующего, не должны заниматься тем, что делают простые солдаты?

Л. Троцкий, которому, конечно, бросалась в глаза эта загадка Ленина, разрешил ее следующим противоположением: «Либкнехт был революционером беззаветного мужества… Соображения собственной безопасности были ему совершенно чужды… Наоборот, Ленину всегда была в высшей степени свойственна забота о неприкосновенности руководства. Он был начальником генерального штаба и всегда помнил, что на время войны он должен обеспечить главное командование»[555].

Этой в высшей степени заботой охранить в своем лице от какого-либо риска «неприкосновенность руководства», нужно думать, объясняется, например, и то происшествие с Лениным в январе 1919 года, в котором он, по мнению многих, обнаружил «поразительную трусость». Ленин со своей сестрой Марией Ильиничной выехал вечером 19 января на автомобиле из Кремля, чтобы навестить в Сокольниках Крупскую, которая после болезни отдыхала там в доме лесной школы, и принять там участие в детском празднике «Новогодней елки». В пути на них – это было тогда в Москве почти обычным, бытовым явлением – напали бандиты. Ленина сопровождал телохранитель в лице чекиста Чебанова. Но сей муж так растерялся, что не оказал бандитам ни малейшего сопротивления. Никакого мужества не проявил и Ленин, хотя в кармане его пальто под рукой находился заряженный револьвер. Рисковать собою Ленин не пожелал. Он беспрекословно вышел из автомобиля, дал себя обыскать, ни слова не говоря, отдал бандитам паспорт, деньги, револьвер и в придачу автомобиль, на котором бандиты укатили.

Товарищи Ленина, из его же рассказов видевшие, что он имел полную возможность стрелять и одним выстрелом разогнать нападающих, удивлялись, почему же он не стрелял? Ленину эти вопросы и удивления так надоели, что в одну из своих статей он вставил следующий пассаж: «Представьте себе, что ваш автомобиль остановили вооруженные бандиты. Вы даете им деньги, паспорт, револьвер, автомобиль. Вы получаете избавление от приятного соседства с бандитами. Компромисс налицо, несомненно. Do ut des (“даю” тебе деньги, оружие, автомобиль, “чтобы ты дал” мне возможность уйти подобру-поздорову). Но трудно найти не сошедшего с ума человека, который объявил бы подобный компромисс «принципиально недопустимым…»[556]

В переводе на другой язык это означает: бросьте говорить глупенькие речи о храбрости. Мудрость вождя революции и государства заключается в том, что, не поддаваясь рефлексам, он должен уметь уходить «подобру-поздорову» из опасности…

Если бы заснять фильм из повседневной жизни эмигранта Ленина в пределах его только что отмеченных правил, привычек, склонностей, – получилась бы картина трудолюбивого, уравновешенного, очень хитрого, осторожного, без большого мужества, трезвейшего, без малейших эксцессов мелкого буржуа.

Когда он стал у власти, многие художники, рисуя его портрет, пытались в нем передать, отжать, наиболее бросавшиеся им в глаза психологические черты Ленина. И замечательно, что во всех рисунках и портретах 1920–1921 годов Малявина, Пархоменко, Бродского, Чехонина, Альтмана, – это была эпоха начинавшегося нэпа, – Ленин представляется именно таким, то есть уравновешенным, трезвейшим, пунктуальным, взвешивающим, спокойным, рассудочным человеком.

Однако это только одна половина Ленина. А вот если бы параллельно с первым, «немым» фильмом, заснять другой, с записью звуковой, передающей то, что проповедует Ленин, то, что чистенько, аккуратно он заносит на бумагу (без писания, сводящегося к наставлениям, команде, приказам, директивам, – он не мог бы жить), предстанет феномен, бьющий своей противоречивостью. Этот трезвый, расчетливый, осторожный, уравновешенный мелкий буржуа – далек от уравновешенности. Он считает себя носителем абсолютной истины, он беспощаден, он хилиаст[557]. Он способен доводить свои увлечения до ража, от одного ража переходить к другому, загораться испепеляющей его самого страстью, заражаться слепой ненавистью, заряжаться таким динамитом, что от взрыва его в октябре 1917 годабудут сдвинуты с места все оси мира. Две души, два строя психики, два человека – в одной и той же фигуре. Как Фауст Гете, он мог бы сказать о себе:

Возвращаясь из эмиграции и подъезжая 16 апреля 1917 года к Петрограду, Ленин, волнуясь, спрашивал: «Арестуют ли нас по приезде?» Это – одна ипостась Ленина.

Двадцать минут спустя, после торжественного его приема на вокзале представителями Совета рабочих и солдатских депутатов, Ленин несся на броневике через весь Петроград к дворцу Кшесинской, ставшего помещением Центрального комитета большевиков, бросая встречным толпам: «Да здравствует мировая социалистическая революция!» Это – другая ипостась Ленина.

От одной души пойдет нэп и завещание Ленина – «надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед…»[559] От другой – Октябрьская революция и хилиастические видения кровавой мировой коммунистической революции. По-видимому, вторую ипостась и пытались запечатлеть художник Гринман (в 1922 году), скульптор Н. Аронсон (в Париже в 1925 году), скульптор Королев (в 1924 году), последний – лучше других. У Гринмана Ленин слишком уж «красив», а у Аронсона желание подчеркнуть волю, суровость и мудрость Ленина зашло так далеко, что в результате появилась символическая и стилизованная фигура, а не Ленин.

В первый период эмиграции и до 1905 года из бюджета Ленина полностью выпадает гонорар от легальных русских изданий. Он ничего в них не пишет. К нему поступает лишь то, что должна за книгу «Развитие капитализма в России» издательница Водовозова. О получении от нее гонорара упоминается в некоторых письмах Ленина из Мюнхена в 1901 году. «От своей издательницы я получил на днях 250 р., так что и с финансовой стороны теперь дела недурны» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 210) (письмо от 7 июня). «Моя издательница прислала мне кое-что, и я надеюсь обойтись этим еще довольно долго…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 215) (письмо от 21 сентября).

Как и три остальных редактора «Искры» (Плеханов, Мартов, Засулич), Ленин получал в это время жалованье от партии[560]. Получал ли он в то время денежную помощь от матери? Вот письмо к матери из Мюнхена 19 сентября 1900 года: «Белья и денег у меня достаточно, дорогая мамочка, так что ни того ни другого посылать пока не надо; надеюсь, что не скоро придется писать об этом, – а когда понадобится, я постараюсь рассчитать заранее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 191).

Посылка белья производилась матерью в течение нескольких лет; находя, что некоторые вещи удобнее покупать за границей, Ленин затем от этих посылок отказался. В сентябре 1900 года (эта дата цитированного письма) он только два месяца за границей, и, естественно, взятого им с собой белья для него «достаточно». По той же причине ему «пока» достаточно денег. Но слова, что посылать денег «пока» не надо, а когда они понадобятся, он постарается «рассчитать заранее», ясно свидетельствуют, что между матерью и им существует на этот счет соглашение. Другими словами, отправляясь за границу, Ленин твердо знал, что это не прыжок в неизвестность: пока у матери есть деньги, он без средств не останется. Его бюджет, следовательно, слагается в это время из партийного жалованья и того, что посылала мать. Определить по письмам, сколько и когда она посылала, нет возможности. Писем за 1901–1904 годы сохранилось или напечатано ничтожное число[561]. Он и тогда родным писал аккуратно, не менее чем письмо в неделю, то есть 52 письма в год, – в сборнике же мы находим за 1901 год лишь 18 писем, за 1902 год – 9, за 1903 год – всего 3, за 1904 год – 6. О деньгах упоминается в письме от 1 июля 1901 года. Это благодарность брату Дмитрию за перевод 75 рублей, вырученных, «должно быть, за продажу моего ружья». В другом письме (21 сентября) Ленин шлет матери благодарность за присланные ему 35 рублей. Их «мы наконец получили после долгой проволочки, происшедшей случайно по вине одного приятеля» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 211–215). Из этого брошенного вскользь Лениным видно, что по разным соображениям мать переводила Ленину не только обычным путем, открыто, через банк, а пользовалась и разными другими оказиями. На одной такой оказии и необходимо остановиться.

Ленин выехал за границу не один. Еще раньше его (в апреле 1900 года) выехал туда Потресов, имевший беседы с немецкими социал-демократами и благодаря их указаниям нашедший техническую возможность наладить в Германии издание газеты «Искра». Сделав свое дело, Потресов уехал на время в Россию (Ленин остался в Мюнхене) и возвратился через несколько месяцев, в конце 1900 года или начале 1901 года. И тут при встрече с Лениным произошло маленькое, быстро рассеявшееся недоразумение следующего рода. Первые взносы для издания «Искры» были сделаны Калмыковой, давшей 2000 рублей, Потресовым, внесшим такую же сумму, и Жуковским, знакомым Потресова, пожертвовавшим 1000 рублей. Ленин, со своей стороны, обещал, что его знакомый, некий «волжский капиталист», фамилию он не называл (мы знаем теперь, что он имел в виду Ерамасова), тоже сделает взнос в фонд для «Искры». Перед отъездом за границу Потресов получил из Москвы для передачи Ленину 500 рублей и был убежден, что это и есть первый взнос «волжского капиталиста». Ему показалось несколько странным, что при разговоре о субсидировании «Искры» Ленин не упоминает о переданных ему деньгах, и он на это намекнул. «Вы заблуждаетесь, – разъяснил Ленин, – относительно назначения и происхождения этих 500 рублей. Это совсем не те деньги, о которых вы думаете, они посланы лично мне матерью».

Так совершенно случайно стало известно, что в конце 1900 года или начале 1901 года Ленин получил от матери изрядную сумму – около 1100 немецких марок, которая, вместе с жалованьем редактора «Искры», надолго обеспечивала ему в Мюнхене неплохую жизнь. «Мы устроились здесь совсем хорошо своей квартирой… Обзаведение мы себе купили из подержанных вещей недорого, с хозяйством Елизавета Васильевна и Надя справляются сами без особого труда…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 210) (письмо от 7 июня 1901 года).

Получка им этой крупной суммы объясняет, почему в сентябре 1901 года он пишет не посылать ему денег, ибо «насчет финансов у нас вообще дело ничего себе» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 215). Сие нелепое, непереводимое на другие языки ходовое русское выражение должно означать, что его «финансовое положение» весьма удовлетворительно. В связи с этим становится понятной и сравнительная скромность суммы 35 рублей, посланной ему в этот месяц матерью. Это не фундаментальная поддержка, а только маленький подарок. Пользуясь оказией, она послала его сыну, чтобы он мог иметь какое-нибудь дополнительное удовлетворение.

Переводы из дому денег Ленину имели место и в последующие годы, и однажды, в 1904 году, опять-таки только случайно, обнаруживается их след. В мае этого года Ленин выпустил брошюру «Шаг вперед, два шага назад»[562], о которой Плеханов тут же писал по ее выходе, что она «в истории наших внутренних распрей будет играть роль масла, подлитого в огонь» (см. статью «Теперь молчание невозможно!», «Искра», 1904, № 66).

Ленин превосходно видел последствия своего шага. После того, что написано в его брошюре, ров между ним и меньшевиками углублялся. Раскол становился неизбежным. Ленин, выпустивший в конце года газету «Вперед» против «Искры», шел на него. Еще недавно любимая им «Искра» с его уходом из редакции превращалась в его глазах в ненавистную мерзкую «новую» «Искру».

Все же на раскол Ленин не шел с легким сердцем. Его «две» души мучительно боролись. Он худел, бледнел и нервничал. «Я был свидетелем, – писал Лепешинский, – такого подавленного состояния его духа, в каком никогда мне не приходилось его видеть ни до, ни после этого периода… – Я, кажется, – говорил Ленин, – не допишу своей книжки[563]. Брошу все и уеду в горы…»[564]

Он все-таки дописал ее и лишь потом уехал из Женевы для продолжительного отдыха и приведения в порядок больных нервов. Ленин и Крупская поселились сначала в Лозанне, потом сменили ее на Montreux, отправной пункт их многонедельного путешествия по горам. «Мы действительно выбирали всегда самые дикие тропинки, – рассказывает Крупская, – забирались в самую глушь, подальше от людей. Пробродяжничали мы месяц: сегодня не знали, где будем завтра, вечером, страшно усталые, бросались в постель и моментально засыпали»[565].

Их путешествие было интересным: от Montreux, к Aigle, потом десятки километров вдоль реки Роны, отдых в Loeche-les-Bains, спуск через Gemmipass в горы Бернского кантона, заход к подножию Юнгфрау, снова отдых в Изентале на Brienzersee, оттуда путь в Женевский кантон, где перед возвращением в Женеву Ленин и Крупская жили в пансионе около lac de Bret в компании с Богдановым. С ним у Ленина был тогда нежный контакт, через несколько лет, как и полагается Ленину, превратившийся в ненависть. Крупская с некоторым намеком на поэзию писала, что прогулка оказала благодетельный эффект[566] на Ленина: «…нервы Владимира Ильича пришли в норму. Точно он умылся водой из горного ручья и смыл с себя всю паутину мелкой склоки»[567]. Отлично отдохнув, он чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы броситься в очень большую склоку.

Сколько времени заняло оживившее Ленина путешествие? На это можно ответить точным образом. Их экскурсия началась в начале июля и продолжалась без малого два месяца. Могла ли она иметь место, если бы у Ленина обстояло плохо дело с «финансами»?

Крупская в своих «Воспоминаниях» не в такой степени искажала правду, чтобы утверждать, что Ленин и она в эмиграции жили «впроголодь» и очень нуждались. Тем не менее для придания «пролетарского» колорита их жизни и фигуре Ленина она, подобно Анне Ильиничне, любила «прибедниваться»[568], что отвечало требованиям и партии, и читательской среды. Ее упражнения в этом направлении бывали очень неловки и зачастую комичны. Так, описывая «плохонькую комнатешку», где Ленин до ее приезда жил в Мюнхене, кормясь мучными блюдами у какой-то немки, она сообщала: Владимир Ильич «утром и вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на гвоздь около крана»[569].

Допустим, что он это проделывал. Будучи стесняющимся человеком, возможно, он считал неловким просить хозяйку пансиона заменить «жестяную кружку» другой посудой. Есть ли это доказательство отсутствия у него денег? Фаянсовая посуда стоила в Германии гроши. Неужели Ленин не мог купить себе чашку с блюдцем, а предпочитал портить чай, наливая его в «жестяную» кружку?

Не могла Крупская не придать «бедненький» характер и их продолжительной прогулке по Швейцарии. «Деньжат у нас, – внушает она, – было в обрез, и мы питались больше всухомятку – сыром и яйцами, запивая вином да водой из ключей, а обедали лишь изредка»[570].

На диких горных тропинках, куда они забирались, не на каждом повороте выстроен ресторан, и в должный час эти путешественники не всегда могли иметь завтрак или обед. Зачем только это изображать как следствие, что «деньжат было в обрез»? Правда, Ленин в это время уже не был в «Искре» и редакционного жалованья не получал, но, как видим, это не помешало ему совершить почти двухмесячное, весьма приятное и требующее затрат путешествие. Здесь, как и в других случаях, ему на помощь опять пришла мать, и это кое-кому из его окружающих товарищей случайно (от матери Крупской) стало известно. Сам Ленин никогда и ни с кем из чужих в разговоры о своих денежных делах не входил. По его письмам из Петербурга и Сибири можно вынести впечатление, что в этой области он совсем не был прям даже со своими родными. Из Шушенского в Сибири в 1898 году он сообщал матери в письме от 8 марта: «…получаю теперь большой перевод с английского (из Питера) Адама Смита, за который должно что-нибудь перепасть. Поэтому долги свои все возмещу…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 80). Он как бы хотел этим показать, что для уплаты долга готов приняться за любую работу. Однако никакого перевода «Адама Смита» (давно переведенного) он не получал и не делал[571]. В 1904 году такого же рода «сочинительство», и, вероятно, с той же целью, можно усмотреть и после получения от матери денег, сделавших возможным только что описанное длительное путешествие Ленина и Крупской по горам Швейцарии. «Я получил теперь, – писал он матери 28 августа, – книгу Гобсона об империализме и начал переводить ее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 237). Никакого перевода книги Гобсона, появившейся в 1902 году, Ленин в то время не делал. Он будет думать о том лишь в 1916 году и будет писать сестре Маняше, что, если она найдет издателя, он примется за перевод.

С фальшивым паспортом, нелегально, Ленин из Женевы приехал в Петербург 20 ноября 1905 года и на следующий день уже заседал в редакции газеты «Новая жизнь»[572].

То была странная газета, если судить по опубликованному списку имен ее сотрудников. С одной стороны, беспартийные писатели – поэты, символисты, декаденты, мистики вроде Минского, Гиппиус, Бальмонта. С другой стороны, партийцы-большевики – Богданов, Румянцев, Базаров (два первых – члены Центрального комитета большевиков) и М. Горький с политически шедшими за ним писателями – Л. Андреевым, Е. Чириковым, Скитальцем и др.

Каким образом мог появиться сей странный симбиоз, соединение несоединимого? Газета возникла в своеобразной обстановке «политической весны», всем кружившей голову. Русское общество, не знавшее до сих пор настоящей свободы слова, печати, собраний, союзов, с упованием ухватилось за свободы, открывшиеся перед ним, сначала в порядке захватного права, а потом в порядке самого широкого толкования царского манифеста[573]. Беллетристы, поэты, адвокаты, артисты, инженеры, состоятельные люди разных слоев, до сих пор чуждавшиеся какой-либо общественной активности, бросились в политику, увлекаясь революционными лозунгами и идеалами. Кое-что здесь сильно напоминало французский 1848 год на страницах L’Éducation sentimentale[574] Флобера.

Благонамеренному философу Минскому удалось получить еще до манифеста 30 октября разрешение на выпуск газеты. Он хотел ее сделать беспартийной, но очень левой, и для этого обратился за сотрудничеством к большевикам. С намерением в дальнейшем придать газете желательную им физиономию те приняли предложение, – и так возникло соединение несоединимого. Официальным редактором был Минский, официальным издателем – М.Ф. Андреева, жена в то время М. Горького. В одном из примечаний к 10‐му тому 4‐го, «очищенного», издания сочинений Ленина, на странице 479‐й, указывается, что газете «большую материальную помощь» оказал М. Горький. Из собственного кошелька Горький, кажется, ничего не вложил в газету. Он был только влиятельным посредником. Он привлек для поддержки газеты купца Савву Морозова и Шмита[575], сына богатого московского купца.

Искусственный союз беспартийных писателей и ультрапартийных большевиков с приездом Ленина быстро окончился. 23 ноября в газете появилась статья Ленина «О реорганизации партии», 25 ноября – «Пролетариат и крестьянство», не оставляющие никакого сомнения в том, что Ленин намерен из «Новой жизни» – беспартийной левой газеты – сделать чисто партийное большевистского типа издание. А 26 ноября, то есть через четыре дня после вступления Ленина в редакцию, в «Новой жизни» появилась его статья «Партийная организация и партийная литература», после которой в газете произошла реорганизация: некоторым лицам, приглашенным Минским, пришлось уйти, другим замолкнуть или слагать поэмы в честь пролетариата и большевистской гегемонии.

«Литература должна стать партийной», – провозгласил Ленин. «Долой литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» одного единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса…

Найдутся даже, пожалуй, истеричные интеллигенты, которые поднимут вопль по поводу такого сравнения, принижающего, омертвляющего, “бюрократизирующего” свободную идейную борьбу, свободу критики, свободу литературного творчества и т. д., и т. д. По существу дела, подобные вопли были бы только выражением буржуазно-интеллигентского индивидуализма… Газеты должны стать органами разных партийных организаций. Литераторы должны войти непременно в партийные организации. Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами – все это должно стать партийным, подотчетным. За всей этой работой должен следить организованный социалистический пролетариат, всю ее контролировать…

…Как! закричит, пожалуй, какой-нибудь интеллигент, пылкий сторонник свободы. Как! Вы хотите подчинения коллективности такого тонкого индивидуального дела, как литературное творчество! Вы хотите, чтобы рабочие по большинству голосов решали вопросы науки, философии, эстетики! Вы отрицаете абсолютную свободу абсолютно-индивидуального идейного творчества!

Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идет о партийной литературе и ее подчинении партийному контролю» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 100–102).

Статья Ленина зловещая. Его фразу «успокойтесь, речь идет о партийной литературе», следовало бы дополнить одним словом «пока». «Пока речь идет о партийной литературе». Ленин в 1905 году, хотя многое его на то уже наталкивало, еще не дошел до простой соблазнительной мысли, что при строительстве социализма удобнее всего свободу печати уничтожить и иметь лишь одну партийную большевистскую прессу, подчиненную, конечно, не контролю пролетариата, а контролю командующего партийного центра или диктатора. К этому он пришел после 1918 года. «Свобода печати в РСФСР, окруженной буржуазными врагами всего мира, есть свобода политической организации буржуазии и ее вернейших слуг – меньшевиков и эсеров. Это факт неопровержимый. Буржуазия (во всем мире) еще сильнее нас во много раз. Дать ей еще такое оружие, как свобода политической организации (свободу печати, ибо печать есть центр и основа политической организации), значит облегчать дело врагу, помогать классовому врагу.

Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем»[576].

Никто не предвидел, что ленинская статья от 26 ноября 1905 года была страшна тем, что вела к тоталитарному уничтожению свободы печати и мысли, к тому, что позднее осуществил Сталин, превративший искусство и печать действительно в «колесико и винтик» его охраняющей и прославляющей государственной машины.

Руководимая Лениным «Новая жизнь» не продолжалась долго. Вышло всего 28 номеров, последний – уже нелегально. В числе 8 газет она была закрыта правительством 16 декабря за опубликование призыва не платить налогов. Вместо нее появилась «Волна». Даже после подавления декабрьского восстания в 1905 году правительство не решалось уничтожить свободу печати, узаконенную манифестом 30 октября. Запрещая наиболее зло берущие его за горло революционные газеты, царское правительство позволяло появляться их заместителям. Так, после закрытия «Волны» появился «Вперед», за ним «Эхо»[577], «Зрение»[578], «Новый луч»[579], «Наше эхо»[580].

Откуда шли средства на эти издания, как и на руководимую Лениным нелегальную газету «Пролетарий»[581], печатавшуюся в Выборге и договаривавшую то, что не всегда казалось удобным в легально появлявшейся большевистской прессе? Три года спустя в издававшемся в Париже большевистском сборнике «Вперед»[582], разбиравшем положение дел в партии, указывалось на одну кричащую «ненормальность»: значительнейшую часть средств партийных организаций «образуют пожертвования со стороны и доходы от случайных предприятий, тогда как действительно прочную и надежную материальную опору для партии могут составлять только трудовые гроши самих борющихся и сознательных рабочих». Такие «гроши» в небольшом количестве стали поступать в кассу большевистских газет лишь в 1912–1914 годах, когда появились большевистские газеты («Правда» появилась 5 мая 1912 года, преследуемая цензурой, она все-таки до войны 1914 года продолжала выходить под названием «Рабочая правда», «Северная правда», «Правда труда», «За правду», «Пролетарская правда», «Путь правды», «Трудовая правда»). В 1905–1907 годах «трудовые гроши» в издании большевистских газет никакой роли не играли. На многие фабрики и заводы, больше всего вне Петербурга, газеты доставлялись просто как прокламации, как бесплатный агитационный материал, подлежащий распространению, невзирая на расходы и убыточность. Все революционные газеты были в огромном дефиците. Хозяйство газет, их бухгалтерия велись неопытными партийными людьми и были в хаотическом состоянии. Кратковременность жизни газет не позволяла приступить к упорядочению дела. Средства на большевистскую печать и на всю партию создавались не грошами из кармана пролетариев, а пожертвованиями, дарами из кошелька буржуазии и свободных профессий, шли из источников, подобных тем, что питали «Новую жизнь» – первую легальную большевистскую газету в России.

Это парадоксально с точки зрения дальнейших событий, это кажется невероятным, но это факт. На политическом рынке, если можно так выразиться, замечалось тогда изобилие денег. Пробужденное от спячки русское общество с азартом субсидировало политические начинания всех направлений. Нелегальные партии, вышедшие из подполья, перебросившие свои штабы из Женевы в Россию (большевики, меньшевики, социалисты-революционеры), конституционно-демократическая партия, основное ядро которой сложилось также за границей около журнала «Освобождение»[583] бывшего марксиста П.Б. Струве, образовавшиеся после октября[584] правые буржуазные партии: октябристы, партия мирного обновления, партия демократических реформ – все быстро находили средства для организации своих сил, газет, пропаганды. И любопытнейшей чертой некоторых обладателей капитала была их поддержка именно крайних революционных течений, хотя цель и их тактика в конечном счете не могли принести ничего утешительного тем социальным группам, к которым принадлежали эти люди.

Сколь легко отыскивались и давались деньги, показывает субсидирование хотя бы меньшевистских изданий в Москве. Средства на вышедшую в 1905 году после октября «Московскую газету»[585] меньшевиков[586] дал сын одного камергера, пришедший потом в ужас от того, что получилось совсем не то, что он предполагал: «Я курица, которая вывела диких и злых утят».

Другие предприятия меньшевиков – издательство «Новый мир»[587] – появилось на свет благодаря банковскому кредиту, выданному вне обычных банковских правил и при исключительно выгодных условиях. Еженедельник московских меньшевиков «Наше дело», выходивший в сентябре и октябре 1906 года, а после его закрытия – еженедельник «Дело жизни» (январь 1907 года – не смешивать с другим, более поздним, меньшевистским журналом в Петербурге с тем же названием) печатались на средства одного торговца бумагой.

В поисках средств меньшевики были все-таки вялыми, никогда не были особенно расторопными. В противоположность им большевики оказались великими мастерами извлекать с помощью сочувствующих им литераторов, артистов, инженеров, адвокатов деньги из буржуазных карманов во всех городах Российской империи. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального комитета инженер Л.Б. Красин, и еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь, был М. Горький, умевший вытягивать деньги и на «Новую жизнь», и на вооружение, и на всякие другие предприятия. Если бы какой-нибудь историк, хотя теперь это вряд ли возможно (время стерло людей и следы), захотел бы заняться исследованием, сколько на святой Руси было купеческих и банковских «Маякиных» и «Гордеевых», внесших деньги в большевистские кассы и какова в итоге общая сумма их субсидий, – получился бы документ большого социального интереса. Он был бы особенно интересен со стороны психологической и идейной: какого характера мотивы толкали на поддержку революции – в виде большевизма – этих будущих «смертников», дотла уничтоженных большевистской революцией? С психологией некоторых таких «смертников» мы познакомимся немного дальше.

Пожертвованиями не ограничиваются средства первой революции. У нее были, что отмечал и сборник «Вперед», доходы «от случайных предприятий». Среди них на первом месте стояли не концерты и тому подобные предприятия, а так называемые «эксы» (экспроприации), «партизанские выступления» с целью захвата денег налетом на казенные банки, учреждения почты, а иногда и на капитал частных лиц. В отличие от добровольных даров, то был насильственный способ увеличить ресурсы революционных партий. Первую грандиозную экспроприацию учинили максималисты[588] – левое крыло партии социалистов-революционеров (значительная часть их после 1917 года перешла к коммунистам), – захватившие в Москве 20 марта 1906 года в частном банке «Купеческого общества взаимного кредита» 875 000 рублей. Этим был как бы дан сигнал для больших и малых «эксов» по всей стране. Оба крыла социал-демократии осуждали «эксы» частного капитала, но меньшевики, допуская захват денег в казенных учреждениях[589], относились к ним все-таки с брезгливостью и в 1907 году на V съезде партии добились их полного запрещения. Ленин и его товарищи, наоборот, ничего предосудительного в том не видели. В октябрьском номере «Пролетария» за 1906 год Ленин, критикуя меньшевиков, писал, что называть «эксы», как некоторые меньшевики, «анархизмом, бланкизмом, терроризмом, грабежом, босячеством» – значит уподобиться либералам, а, по мнению Ленина, это уже крайний позор. Главный недостаток «эксов» Ленин видел в их неорганизованности, беспорядочности, в частом отчуждении этих экспроприированных средств на содержание «экспроприаторов». При устранении этих недостатков и передаче захваченных денег в кассу партийных организаций «эксы» почитались им законнейшим актом революции[590].

«Эксы», несомненно, увеличивали денежные средства большевиков. Так, Высшая социал-демократическая школа в Болонье в Италии[591] в конце 1910 года была организована отчасти и на деньги от уральцев, свершивших «экс» в Миассе. Мы не имеем данных, чтобы судить, какую общую сумму принесли «эксы» большевикам. Упомянем лишь, что Л. Мартов в брошюре «Спасители или упразднители?»[592] утверждал в 1911 году и не встретил возражений, что ко времени Лондонского съезда партии, то есть к маю 1907 года, собранные большевистским Центром громадные денежные средства были приобретены «частью путем экспроприации».

Большевикам не всегда удавалось воспользоваться полностью экспроприированными деньгами. К числу неудачных предприятий принадлежит экспроприация 341 000 рублей, совершенная в казначействе в Тифлисе. «Деньги, – писала Крупская, – от тифлисской экспроприации были переданы большевикам на революционные цели. Но их нельзя было использовать. Они были в пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было сделать, ибо в банках всегда были списки номеров взятых при экспроприации пятисоток… И вот группой товарищей была организована попытка разменять пятисотки за границей одновременно в ряде городов»[593]. В Париже при этой попытке попался Литвинов – будущий народный комиссар иностранных дел, а в Женеве подвергся аресту и имел неприятности Семашко – будущий народный комиссар народного здравоохранения. Впрочем, часть добычи удалось реализовать. Группа «Вперед», отколовшаяся от Ленина, издала за 1910–1913 годы семь сборников[594] на средства, полученные от тифлисской экспроприации. Чтобы не было в Европе компрометирующих партию новых попыток размена экспроприированных пятисоток, в 1909 году, по настоянию меньшевиков, оставшиеся неразмененные билеты было решено сжечь.

Перечисляя средства, поступившие большевикам, не следует забывать довольно значительную сумму, собранную М. Горьким в 1906–1907 годах в Америке. Сбор шел от имени всей партии, но полученные средства поступили в большевистский Центр и от общепартийного контроля, то есть с участием меньшевиков, бундовцев и т. д., ускользнули.

Общая сумма средств, которыми в первую революцию располагала центральная большевистская организация, была, несомненно, значительна. О ней можно догадываться по одной фразе ведавшего делами вооружения (будущего представителя Советов в Париже и Лондоне) Красина. Профессору М.М. Тихвинскому, скептически относившемуся к возможности собрать для этого достаточное количество денег, Красин ответил: «Да совсем не в деньгах дело! У нас их столько, что я мог бы на них купить не жалкие револьверы, а самые настоящие пушки. Но как их доставить, где спрятать? Вот в чем дело».

В какой мере это «изобилие» партийных средств коснулось Ленина, в какой мере оно изменило его жизнь?

В 1895 году, живя в Петербурге, Ленин обращал на себя внимание как человек, по выражению Л. Мартова, сделанный из материи, из которой выкраиваются «вожди». Но если тогда он и был «вождем», то только для полутора десятков интеллигентов и двух десятков рабочих. В 1905–1907 годах он снова в Петербурге, и за спиной его и «Тулон», и «Аркольский мост»[595]. Теперь он уже вождь большевистской партии, насчитывавшей в октябре 1906 года 33 тысячи членов. За ней идут массы. Среди большевиков не было в то время другой политической фигуры более яркой, авторитетной, целеустремленной. Мысли его накладывают отпечаток на ход революции. Партия почтительно за ним ухаживает, оберегает. Он, по словам Ногина, «партийное сокровище». В кругах, близких к партии, почитается особой честью ему – нелегальному предоставить квартиру или явку, выполнить его поручение. Центральная и Петербургская организации, тем более что недостатка в средствах нет, снабжают его из партийного фонда так щедро, таким количеством денег, какого он никогда до сих пор в своем кармане не носил. «Новая жизнь» немедленно по его приезде ему вручает большой аванс. Его товарищи считают, что «Ильичу» нужно всегда иметь с собой достаточно денег, быть прилично одетым, хорошо питаться, в случае опасности, не считаясь с затратами, быстро переменить одну квартиру на другую или перекинуться из Петербурга в Финляндию. Ленин писал в 1906–1907 годах много статей во все большевистские газеты, составил ряд брошюр вроде «Победа кадетов и задачи рабочей партии», «Социал-демократия и выборы в Думу», «Роспуск Думы и задачи пролетариата» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 271–352; Т. 14. С. 249–273; Т. 13. С. 305–327). Он не требовал за них гонорара. Зачем ему эта плата? Получаемых им из партийного фонда денег более чем достаточно, чтобы обеспечить себе и Крупской существование в новых условиях.

В декабре 1905 года и в марте 1906 года он ездил в Москву повидаться с матерью[596]. Она, наверное, интересовалась, есть ли у него деньги, наверное, ему их предлагала. Можно быть уверенным, что он ничего не взял. Деньги у него есть, сверх того, что он считает своим жизненным уровнем, ему ничего не нужно. В 1905 и 1906 годах ряд появившихся новых издательств, зная, что публика падко бросается на то, что до сих пор являлось запрещенной, нелегальной литературой, усердно, с согласия и без согласия автора, перепечатывало почти все, что в течение многих лет издавалось в Женеве. Одесское издательство «Буревестник»[597] в числе прочих женевских изданий перепечатало из журнала «Заря»[598] статьи Ленина и выпустило их в виде брошюры под заглавием «Аграрный вопрос» и «Критики Маркса». Ленин весьма настойчиво потребовал уплаты за нее высокого гонорара. Повышенного гонорара он добивался и за статьи об аграрном вопросе, помещенные в февральской книжке за 1906 год журнала «Образование»[599], руководимого меньшевиком Н.И. Иорданским. Последний был несколько удивлен настойчивостью в этом направлении Ленина, даже предположил, что Ленин нуждается в деньгах. Нет, в деньгах он совсем не нуждался, но Иорданский был в то время меньшевиком, и потому разговор с ним должен был быть иным, чем тот, который Ленин вел в большевистских изданиях.

Ленин в Петербурге имел вид, несколько отличный от Ленинаженевского. Он носил лучший, но не намного, костюм, лучшее, но тоже не намного, пальто. Его довольно часто можно было видеть в ресторане «Вена», где он встречался с жившей ради конспирации отдельно от него Крупской. Об этом она рассказывает в своих «Воспоминаниях»: «…так как там разговаривать на людях было не очень-то удобно, то мы, посидев там или встретившись в условленном месте на улице, брали извозчика и ехали в гостиницу… что напротив Николаевского вокзала, брали там особый кабинет и заказывали ужин»[600].

Подобных привычек у расчетливого «Ильича» до сих пор не было. Жизнь Ленина в 1906–1907 годах некоторыми своими чертами была, mutatis mutandis[601], как бы своего рода предвосхищением будущей жизни в Кремле в качестве правителя России. При освобождении от необходимости о том думать и заботиться его материальные нужды, его жизненный уровень, были вполне обеспечены в 1906–1907 годах партийным фондом, а после 1917 года – общегосударственным. Но следует это отметить, что и в том и в другом случае, в отличие от всех появившихся после Ленина диктаторов, у него никогда не было жажды излишеств.

Ночевки у чужих людей, смена квартир из боязни быть выслеженным и арестованным, «холостая жизнь» так докучали, так мучили Ленина, что в феврале 1906 года он решил с этим покончить и переселиться в Финляндию, в Куоккала, в 60 километров от Петербурга. Царское правительство было слишком занято революцией, чтобы соваться в это время в Финляндию, почти стряхнувшую с себя опеку Петербурга. Куоккала была уже как бы «заграницей». Ленин и Крупская заняли весь низ большой дачи «Ваза», а наверху поселились другие партийцы и А.А. Богданов – в то время еще близкий товарищ Ленина. На дачу скоро приехала мать Крупской вести – такова была уже ее судьба – хозяйство. Потом приехала сестра Маняша, и Ленин, хотя и нельзя было избежать сутолоки, создаваемой приезжающими к нему партийцами, снова очутился в той семейной атмосфере, отход от которой для него был всегда мучителен. Глубочайше внедренную в него привычку быть chezsoi не могли потрясти никакие громы революции. Крупская каждый день уезжала в Петербург и возвращалась поздно вечером, нагруженная разными новостями, до которых Ленин был большой охотник.

Сам Ленин бывал в Петербурге редко. В мае 1906 года он сделал новую попытку поселиться на некоторое время в Петербурге (на Забалканском проспекте) и снова, боясь слежки, сбежал в Финляндию. Куоккала, где Ленин прожил почти год, стала центром, откуда Ленин руководил большевистской партией. Туда приезжали за его директивами и лозунгами. «Дверь дачи, – по свидетельству Крупской, – никогда не запиралась, в столовой на ночь ставились кринка молока и хлеб, на диване стелилась на ночь постель на случай, если кто приедет с ночным поездом, чтобы мог, никого не будя, подкрепиться и залечь спать. Утром очень часто в столовой мы заставали приехавших ночью товарищей»[602].

Из Куоккала Ленин в начале мая 1907 года поехал на партийный съезд в Лондон, где на этот раз большинство оказалось в руках большевиков. С этого съезда Ленин возвратился в Финляндию в таком виде, что его трудно было узнать: сбритая борода, коротко подстриженные усы, огромная соломенная шляпа. Его трудно было узнать и по другой причине. Полтора года волнений, неистового лихорадочного ража, с которым в речах, газетных статьях, в брошюрах он грыз и позорил конституционно-демократическую партию, отстаивал идею бойкота Государственной думы и вооруженное восстание, выжали из него силы. Борьба с меньшевиками на Лондонском съезде его окончательно подкосила. Он еле держался на ногах, почти ничего не ел. Полоса крайней болезненной атонии, сменяющая у Ленина полосу бурного, ожесточенного напора, прилива энергии, есть нечто для него характерное. После приезда Ленина из Лондона его пришлось отправить в глубь Финляндии в тишайшее и безлюдное место в Стирсудден, где, уйдя от всякой политики, он мог в течение июня и июля прийти в нормальное состояние.

За два года революции Ленину пришлось множество раз выступать с речами на закрытых съездах, конференциях, собраниях рабочих и интеллигентов, никогда не бывших особенно многочисленными. Только один раз, 22 мая 1906 года, Ленин под фамилией Карпов произнес речь на громадном митинге в Народном доме Петербурга. Первый раз в своей жизни перед ним была аудитория в две с лишком тысячи человек. И самоуверенный вождь, трибун-агитатор, привыкший с апломбом выступать на эмигрантских собраниях в Женеве, совершенно растерялся перед тысячами устремленных на него глаз. Он волновался до такой степени, что некоторое время не мог промолвить ни слова. «Ильич ужасно волновался, – признала и Крупская. – С минуту стоял молча, страшно бледный. Вся кровь прилила у него к сердцу»[603]. Крупская утешалась тем, что партийцы, узнав Ильича, огласили зал громкими рукоплесканиями, а после его речи «необыкновенно подъемное настроение» будто бы охватило всех присутствующих, и «в эту минуту все думали о предстоящей борьбе до конца»!

Призывая к новому восстанию, Ленин глубочайше ошибался, что революция шла по восходящей линии. В действительности она потухала. Правительство, сохранив полицейский и военный аппарат, было достаточно сильным, чтобы справиться с уже обессиленной революционными конвульсиями страной. 16 июня 1907 года[604] изменен избирательный закон, и вместо прежней революционной Думы 14 ноября, при молчании страны, охваченной исключительными законами, появилась III Государственная дума, где огромное большинство принадлежало правым группировкам. Революция умерла, чтобы возродиться только через десять лет и снова в обстановке, созданной войной. Ленин, долгое время веривший, что самодержавие выпустило свои последние выстрелы, израсходовало свои последние резервы[605], теперь видел свою ошибку. В изменившейся политической обстановке Куоккала перестала быть в его глазах безопасным приютом, и в конце ноября он перебирается в глубь Финляндии, в Огльбю, местечко около Гельсингфорса.

Через три недели, чувствуя себя и здесь в опасности, Ленин, списавшийся с Крупской, решает уехать хорошо ему известным путем через Або в Швецию и там дожидаться приезда жены. Из Або в Стокгольм пароходы, снабженные ледорезами, ходили и зимой, однако, приехав в Або, Ленин, до крайности осторожный, побоялся сесть на пристани на пароход. Ему сказали, что агенты охранки следят за приезжающими и якобы были случаи ареста при посадке на пароход. Бухта Або окружена многочисленными островами, около одного из них пароход всегда останавливается, и кто-то из финских социал-демократов указал Ленину, что ему лучше всего добраться до этого острова, а там уже в полной безопасности он сможет сесть на пароход. Идти к этому острову несколько километров нужно было только ночью. Лед, несмотря на декабрь, не считался надежным: «не было охотников рисковать жизнью, не было проводников». В конце концов Ленин нашел двух финнов, храбро решивших быть его проводниками, вероятно, потому, что он соблазнил их высокой оплатой, кроме того, они были так пьяны, что им, по пословице, и «море было по колено». Путешествие едва не окончилось катастрофой. В одном месте широкий пласт льда стал уходить из-под ног Ленина и его проводников. Убегая с этого пласта, они попали на другой, сломавшийся под их тяжестью. Только чудо спасло их. Ленин потом рассказывал, что, теряя надежду на спасение, он думал: «Эх, как глупо приходится погибать»[606].

Что было бы, если 15 декабря 1907 года Ленин утонул в Ботническом заливе? Произошла бы Октябрьская революция 1917 года? А если бы произошла, приняла ли она без Ленина тот особый социально-политический характер, который он своими декретами ей «насильственно навязал», вопреки марксизму Плеханова, доказывавшего, что «никакой великий человек не может навязать обществу такие отношения, которые уже не соответствуют состоянию производительных сил или еще не соответствуют ему»[607]. В ходе великих исторических событий, определенных Октябрьской революцией, не сыграл ли роль такой пустяк, как пласт более крепкого льда, на который, ища спасения, вскочил тонувший Ленин? Мелкая случайность в крупнейших событиях истории играет роль более важную, чем это принято думать.

В январе 1908 года Ленин снова в той же Женеве, откуда в ноябре 1905 года он спешил в Петербург, веруя увидеть победоносную революцию под флагом диктатуры пролетариата и крестьянства. Он у разбитого корыта. «Грустно, черт побери, снова вернуться в проклятую Женеву… У меня такое чувство, точно в гроб ложиться сюда приехал»[608].

Начался долгий период его второй эмиграции. В декабре 1908 года он переедет в Париж, через четыре года осенью 1912 года переберется в Краков, откуда с началом войны 1914 года уедет снова в Швейцарию, уже не в «проклятую» Женеву, а в Берн, а потом в Цюрих. Только в Кракове он снова войдет в контакт с начинающими оживать после разгрома революционными элементами рабочего класса, будет руководить снова появившимися большевистскими журналами и газетами, будет наставлять, дрессировать, вызывать к себе в Краков депутатов из большевистской фракции IV Государственной думы.

Несмотря на присущий ему революционный хилиазм и оптимизм, у Ленина в Париже бывали моменты такой крайней депрессии, что осенью 1911 года в разговоре с приехавшей в Париж сестрой Анной он ставил необычайный для него вопрос: «Удастся ли еще дожить до следующей революции?» [609]«Я запомнила при этом, – писала Анна Ильинична, – грустное выражение его лица, похожее на ту фотографию, которая была снята с него в 1895 г. в охранке» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. XV).

За исключением первой половины 1908 года, когда Ленин в рекордное по скорости время сфабриковал философскую книгу[610], в течение последующих семи лет он не написал ни одного большого (хотя бы по объему) произведения. Его энергия целиком уходит на склоку, на распрю со сбежавшими за границу другими руководителями разбитой революции. Во множестве мелких статей он будет поносить меньшевиков за все их грехи, в том числе за такой важный, как «отрицание гегемонии пролетариата в нашей буржуазной демократической революции» («Пролетарий», 6 августа 1909 года). Ко всем обычным обвинениям у Ленина появятся новые: меньшевики борются против подпольного, заговорщицкого, дорогого Ленину характера партии. Они хотят уйти из подполья, используя для этого, как бы они ни были малы, легальные возможности, появившиеся в России после 1905 года.

Критика меньшевиками подполья приводит Ленина в ярость. Он убежден, что только на сем камне он может воздвигнуть церковь свою. «Только подполье ставит и решает вопросы нарастающей революции», только оно «направляет революционную социал-демократическую работу, привлекает рабочие массы именно этой работой»[611]. Ленин называет меньшевиков преступными «ликвидаторами» партии. В письме к Гюисмансу, секретарю Международного социалистического бюро, он заявлял, что меньшевики уничтожают существующую партийную организацию, пытаясь «заменить ее бесформенным объединением в рамках легальности во что бы то ни стало, хотя бы последняя покупалась ценою явного отказа от программы тактики и традиции партии»[612].

Борьба между большевиками и меньшевиками (имеем в виду последовательный меньшевизм), будучи еще очень далекой от ее конечного современного выражения – противоположности между коммунизмом и демократическим социализмом – коренилась в самой натуре этих социальных течений, и было бы неестественно, если бы ее не было. Наоборот, с первого взгляда непонятный характер носит борьба Ленина с частью большевиков, названных им «отзовистами». Спор с ними возник в связи с вопросом, как относиться к III Государственной думе, явившейся в результате изменения избирательного закона и разгрома революции. В двух первых революционных Думах Ленин видел вредных сеятелей «конституционных иллюзий», отвлекающих массы от «вооруженного восстания», основной, по его мнению, задачи революции. Во время I Думы он писал прокламации: «Долой Думу, полицейское измышление». А когда пришла полная правыми и реакционными группами III Государственная дума, Ленин, круто изменив свою политику и заимствуя многие аргументы у ненавистных ему меньшевиков, стал доказывать, что социал-демократии следует использовать Государственную думу в интересах революции и принять активное участие в ее работе. Не соглашаясь с Лениным, значительная часть партии во главе с Богдановым стояла на старой точке зрения: III Государственная дума не есть орган, в котором и около которого есть возможность развернуть революционную деятельность; в Государственной думе социал-демократам нужно ставить ультимативные крайние требования и в подходящий момент просто «отозвать» (отсюда новое варварское слово: «отзовисты») своих депутатов из Государственной думы. Летом 1907 года большинство большевиков, по словам самого Ленина, стояло за бойкот III Думы, следовательно, «отзовизм» нужно было признать лишь оттенком, вполне законным в общих рамках большевистского мировоззрения. Между тем Ленин объявил взгляды близких ему по духу большевиков-«отзовистов» недопустимой ересью. Насколько было велико его желание разбить, покорить, задавить «отзовистов», видно из письма к Воровскому: если «отзовисты» получат большинство в большевистской фракции, «я выйду из фракции».

Что может быть большей угрозой и в то же время свидетельством, сколь мало считался Ленин с признанием воли большинства в партийной организации? Непримиримое отношение Ленина к «отзовистам» можно пытаться объяснить тем, что в их рядах были «махисты», люди, в той или иной мере принимавшие философию венского ученого Э. Маха, не разделявшие философского материализма, защищавшегося Лениным в качестве неотъемлемого фундамента марксистского здания. Но если среди «отзовистов» были Богданов и Луначарский, действительно критиковавшие философский материализм, то такого рода «преступления» никак нельзя приписать всем «отзовистам», в подавляющем своем большинстве к философии и к махизму никакого отношения не имевшим.

Основную причину ленинской борьбы с «отзовистами» нужно искать в другом плане. Большевизм себя обнаружил, сложился и рос как течение психологически расположенное к авторитарной форме партийной организации. Те, кто вступили в большевистскую партию, с самого начала подсознательно испытывали склонность быть «ведомыми, повиноваться крепкому руководству», меньше рассуждать, а больше действовать по указанию властного центра, вождя, почерпывающего директивы из «цельного» и признаваемого абсолютной истиной мировоззрения. Для них таким бесспорным вождем и идейным законодателем с 1903 года (может быть, даже с 1902 года – времени появления его «Что делать?»)[613] был Ленин. Большевистская партия жила только его идеями. Все, что до 1900 года для нее было характерно в области политической, тактической, организационной, было дано Лениным. Он почитался непогрешимым папой партии. Но в конце 1907 и 1908 годов он оказался в роли вождя разбитой революции, в которой наиболее пострадавшими были именно идеи и пути, провозглашенные Лениным. Вера в его руководство, его непогрешимость несколько пошатнулась. Вместе с этим в авторитарную по духу партию ворвался совершенно ей чуждый, несвойственный дух критики вождя, разбор его ошибок. В части партии произошел в своем роде бунт, сначала на коленях, а потом и в более смелой форме, чему способствовала психология злого уныния и безнадежности, с которой часть эмигрантов прибежала из России. Некоторые из большевиков оказались чувствительными к указаниям меньшевиков, критиковавших ошибки Ленина, и на этой почве среди них создалось «примиренческое» отношение (термин, пущенный Лениным) к меньшевикам, их взглядам и, следовательно, признание возможности вместе с ними работать. У Ленина разбитая революция не поколебала веры в свою непогрешимость. Он был слишком умен, чтобы не видеть, каким опасным прецедентом для единства авторитарного типа большевистской партии является образование в ней «фракций» с «отзовизмом», «махизмом», «эмпириомонизмом»[614], «примиренчеством», отклоняющихся от его линии. Отсюда стрельба по «отзовистам» – и не из пистолета, а из пушки самого большого калибра.

Психологию большевистской публики Ленин превосходно знал, он обладал для этого особым чутьем. Он считал, что беспощадными, с ссылкой на Маркса, ударами по черепу можно у настоящего большевика изгнать всякие ереси и уклоны и тем восстановить идейное единство его партии. Как нужно действовать по отношению к партийцам, делающим попытки не следовать за его идейными директивами, он поведал однажды Инессе Арманд, с которой был наиболее откровенен. Говоря о полемике с Ю. Пятаковым и Е. Бош, он писал к Арманд: «Тут дать “равенство” поросятам и глупцам – никогда! Не хотели учиться мирно и товарищески, так пеняйте на себя. (Я к ним п р и с т а в а л, вызывая беседы об этом в Берне: воротили нос прочь! Я писал им письма в десятки страниц, в Стокгольм – воротили нос прочь! Ну, если так, проваливайте к дьяволу. Я сделал все возможное для мирного исхода. Не хотите – так я вам набью морду и ошельмую вас, как дурачков, перед всем светом. Так и только так надо действовать.)»[615].

Опыты 1908–1914 годов, да и позднейшие, вполне подтвердили его убеждение. Метод «мордобития» и «шельмования» он применил ко всем против него бунтующим: к группе на Капри у М. Горького, к группе школы в Болонье, к группе «Вперед» в Париже и т. д., и все эти большевистские группы с «уклонами» под его ударами в конце концов разваливались, и их участники, за исключением очень немногих (непокоренным из видных большевиков оказался лишь Богданов), возвращались в «отчий дом», где Ленин радушно принимал покаявшихся, предавая полному забвению их бунт и, точно ничто не произошло, восстанавливал с ними нормальные личные отношения[616].

Иное отношение было у Ленина к меньшевикам. Психологическую материю меньшевизма он считал неисправимой, органически порочной, чуждым ему миром. Он ни в какое прочное объединение с меньшевиками не верил. «Невозможно, – писал он в 1912 году, – единство с меньшевиками и вполне возможно и настоятельно необходимо единство против меньшевиков». Поэтому борьба Ленина с меньшевизмом в 1908–1914 годах идет нарастающим темпом, принимает ожесточенный характер, осложняющийся тем, что в распрю привносится огромной важности и для Ленина и для всей партии денежный вопрос.

«В это время, – писала в своих «Воспоминаниях» Крупская, – большевики получили прочную материальную базу»[617]. Слово «прочную» нужно сугубо подчеркнуть, речь идет о действительно солиднейшей сумме денег, часть которой в конце 1908 года появляется на текущем счете Ленина в отделении Credit Lyonnais, на Avenue d’Orleans № 19 в Париже[618].

В истории появления этой «прочной базы» многое кажется фантастическим, чем-то выдуманным, каким-то детективным романом. Не кажется ли прежде всего выдумкой, что партия Ленина, через десять лет уничтожившая всех крупных собственников, фабрикантов, купцов, домовладельцев, получила от члена богатейшей купеческой династии Москвы огромный капитал, позволявший Ленину организовывать большевистские силы и готовиться к будущим подвигам. Туманный намек о появлении у большевиков денег, путаный и с ошибочными указаниями, впервые появился в печати в 1911 году в изданной в Париже брошюре Мартова «Спасители или упразднители?» Она немедленно вызвала негодующий ответ Каменева, главного помощника Ленина. В книжке «Две партии»[619], изданной тоже в Париже, он писал: «В главе об «экспроприации партийных денег большевистским центром» г. Мартов первый в рядах партии позволяет себе вынести в печать дело настолько конспиративное, что до сих пор, в самой ожесточенной борьбе, все, знавшие это дело, считали своим долгом всячески охранять его».

Покрывало над «делом» держали действительно крепко. В тайну полученных денег были посвящены очень немногие. Сначала о них знала лишь верхушка партии – Ленин и Богданов, тогда еще не бывшие врагами. В партийных документах того времени, например, в резолюции Пленума Центрального комитета в январе 1910 года[620] пункты, относящиеся к этому делу, не были опубликованы, вместо них стоят точки. После Октябрьской революции кое-кто, например Крупская, Ярославский, касались появления у большевиков этого капитала, но это было сказано мимоходом, с явным намерением не вдаваться в детали и, конечно, ни слова не говорить о том, что появление «прочной материальной базы» имело значение не только для партии, но и для личного бытия Ленина. Излагая то, что удалось собрать об этой экстраординарной истории, заранее оговариваюсь, что для меня остаются темными и неизвестными некоторые стороны этого дела. Вряд ли мы когда-либо узнаем о них: кажется, никого из главных участников, свидетелей этого кусочка истории, уже нет в живых.

Послушаем прежде всего Крупскую: «Двадцатитрехлетний Николай Павлович Шмит, племянник Морозова, владелец мебельной фабрики в Москве на Пресне, в 1905 году целиком перешел на сторону рабочих и стал большевиком. Он давал деньги на “Новую жизнь”, на вооружение, сблизился с рабочими, стал их близким другом. Полиция называла фабрику Шмита “чертовым гнездом”. Во время московского восстания эта фабрика сыграла крупную роль. Николай Павлович был арестован, его всячески мучили в тюрьме, возили смотреть, что сделали с его фабрикой, возили смотреть убитых рабочих, потом зарезали [621]его в тюрьме. Перед смертью он сумел передать на волю, что завещает свое имущество большевикам.

Младшая сестра Николая Павловича – Елизавета Павловна Шмит – доставшуюся ей после брата долю наследства решила передать большевикам. Она, однако, не достигла еще совершеннолетия, и нужно было устроить ей фиктивный брак, чтобы она могла располагать деньгами по своему благоусмотрению. Елизавета Павловна вышла замуж за т. Игнатьева, работавшего в боевой организации, но сохранившего легальность, числилась его женой – могла теперь с разрешения мужа распоряжаться наследством, но брак был фиктивным. Елизавета Павловна была женой другого большевика, Виктора Таратуты. Фиктивный брак дал возможность сразу же получить наследство, деньги переданы были большевикам… Виктор Таратута летом (1908 г. – Н.В.) приехал в Женеву, стал помогать в хозяйственных делах и вел переписку с другими заграничными центрами в качестве секретаря Заграничного бюро Центрального комитета»[622].

Дополним рассказ Крупской выпиской из «Большой советской энциклопедии» (изд. 1‐е, т. 62, ст. 556):

«Шмит, Николай Павлович (1883–1907) – видный участник революции 1905, примыкал к партии большевиков, студент Московского университета. Унаследовав мебельную фабрику на Пресне, Шмит провел на ней ряд мероприятий для улучшения положения рабочих. Активно участвовал в подготовке декабрьского вооруженного восстания 1905; купил большое количество оружия, которым были вооружены шмитовская и некоторые другие боевые дружины. Дал московской большевистской организации (через М. Горького) крупные денежные средства на вооружение рабочих. В разгар декабрьского восстания Шмит был арестован и подвергнут пыткам. Фабрику сожгли правительственные войска по приказу генерала Мина. 13(26) II.1907 (после года с лишним одиночного заключения) Шмит был найден мертвым в камере тюремной больницы (по одной версии, он был зарезан тюремной администрацией, по другой – покончил самоубийством). Его похороны превратились в большую политическую демонстрацию. Свое состояние еще в 1905 завещал большевикам».

Что здесь верно, что ложно? Есть, несомненно, разноречие между Крупской и Советской энциклопедией. По словам первой Шмит «стал большевиком», по словам Энциклопедии он только «примыкал» к большевикам, то есть им в чем-то сочувствовал, им чем-то помогал. На большевистском языке это очень важное отличие, а не простой нюанс. Ярославский называет Шмита просто «сочувствующим большевизму». Крупская категорически заявляет: «Шмита зарезали». Энциклопедия допускает, что он «покончил самоубийством». Энциклопедия утверждает, что Шмит завещал свое имущество большевикам еще в 1905 году, то есть, можно предположить, составил тогда на этот счет какой-то акт. По словам же Крупской и Ярославского, он только перед смертью, следовательно, незадолго до февраля 1907 года «сумел передать на волю», что завещает свое имущество большевикам.

Оба цитированные документа дают огрубленное и упрощенное, лишенное всякой психологии описание обстановки, в которой произошло интересующее нас событие. В действительности она много сложнее. Николай Шмит не был только владельцем лучшей в Россиимебельной фабрики на Нижней Прудовой улице в Москве в квартале Пресни. Он был сыном дочери Викулы Елисеевича Морозова, членом знаменитой купеческой династии Морозовых, королей русской текстильной индустрии, владевших огромной фабрикой (15 тысяч рабочих) в Твери, еще большей фабрикой «Никольской мануфактурой» (18 тысяч рабочих) в Орехово-Зуеве и двумя меньшими фабриками в окрестностях того же города.

Эта династия в своем большинстве уже не состояла из представителей «темного царства», каким в свое время изображал Островский русское купечество. Морозовы не ограничивались постройкой для себя дворцов в мавританском стиле на Воздвиженке в Москве или на Спиридоновской улице – особняк Саввы Морозова. В фамилии Морозовых, а иные из них оставались верующими старообрядцами, существовало навеянное религией убеждение: «Господь мне дал богатство, я должен помнить, что придется пред Богом дать ответ, как я с ним поступил». Капиталу своему многие Морозовы хотели по возможности дать «богоугодное» употребление, и не столько в виде даров церквам или монастырям, сколько в виде поддержки общей культуры, искусства и просвещения. Один из Морозовых – брат матери Николая Шмита – собирал и собрал драгоценную коллекцию русского фарфора, составляющую ныне важнейшую часть советского Государственного музея фарфора. Иван Абрамович Морозов собирал картины французских художников Моне, Сислея, Писарро, Ренуара, Дега, Сезанна, Гогена, Ван Гога и других. Его собрание, соединенное при советской власти с замечательным собранием картин купца Щукина, по общему признанию, и в том числе самих французов, представляет по богатству и ценности единственную во всем мире коллекцию[623]. Другие Морозовы давали огромные деньги на клиники и больницы Москвы. На их деньги были основаны известные Пречистенские рабочие курсы, сыгравшие большую роль в просвещении (и революционизировании) московских рабочих. С денежной поддержкой Морозовых существовала пользовавшаяся всеобщим уважением лучшая в России либеральная газета «Русские ведомости»[624], на чтении которой в течение десятков лет воспитывалась русская интеллигенция. С денежной поддержкой Саввы Морозова зародился Московский художественный театр Станиславского и Немировича-Данченко.

Но в лице Саввы Морозова, миллионера, не считающего мезальянсом жениться на простой работнице его фабрики[625], Морозовы выходят из области поддержки только искусства, культуры, просвещения, народного здравия[626]. Савва Морозов идет уже дальше: нужно освободить народ от гнета, создать для него лучшую жизнь. И приходит к мысли о необходимости и нравственном долге поддерживать революцию. В 1901–1903 годах он дает каждый месяц по две тысячи рублей на содержание «Искры». Через М. Горького он связывается с большевиками, дает на устройство побегов из ссылки, на постановку нелегальных типографий. Он прячет у себя на квартире революционеров – в частности, Н. Баумана. Он вносит залог для освобождения в 1905 году из тюрьмы Горького. В мае 1905 года вдруг уезжает за границу и в Каннах, 26 мая вечером, в номере гостиницы Royal-Hotel кончает с собой выстрелом в сердце. Застраховав свою жизнь в 100 тысяч рублей, завещает свой страховой полис М.Ф. Андреевой, жене в то время М. Горького, которая передает этот полис в руки Красина, Ленина, Богданова. О деньгах, таким образом полученных большевиками, много говорилось на V Лондонском съезде в 1907 году.

Горький, превосходно знавший Савву Морозова и даже бывший с ним на ты, писал о нем: «Смерть Саввы тяжело ударила меня. Жалко этого человека – славный он был и умник большой, и вообще ценный человек. В этой смерти есть нечто таинственное. Савва Морозов жаловался на свою жизнь. «Одинок я очень, нет у меня никого! И есть еще одно, что меня смущает: боюсь сойти с ума. Это знают, и этим тоже пытаются застращать меня. Семья у нас не очень нормальна. Сумасшествия я действительно боюсь. Это хуже смерти…»

Смерть Саввы Морозова действительно окружена тайной. Незадолго до смерти, объясняют одни, он был в крайне подавленном настроении, говорил о надвигающихся на него больших неприятностях, намекал, что предан каким-то близким существом. Причиной самоубийства, утверждают другие, – несчастная любовь к Андреевой, которая, бросив мужа, в это время стала женой М. Горького. Ни то и ни другое – замечают третьи: он ушел из жизни потому, что душа этого кающегося миллионера, глубоко заболевшая вопросом «как жить», не нашла на него ответа. Какое из объяснений ближе к истине – не знаем.

Это маленькое предисловие нам кажется необходимым, чтобы правильно подойти к «делу Шмита». Крупская говорит: «он был племянником Морозова», и не отдает себе отчета, что такое указание имеет гораздо больше значения, чем она думает. Шмит, вероятно, ознакомился с изрядным количеством революционных брошюр (в университете все-таки его интересовало естествознание, а не политика), но не они склонили его к революции. Влияние на него Саввы Морозова психологически было во сто крат больше, чем влияние всех большевистских прокламаций и произведений Ленина. Николай Шмит – продолжатель покаянной струи, появившейся в богатой московской купеческой среде, и если он буквально не повторял, что нужно дать отчет пред Богом за употребление имеющегося у него богатства, по сути дела, нечто подобное в виде мысли об «уплате долга народу» у него в голове, несомненно, сидело. Уплату долга он начал с того, что настоял на проведении ряда мер, улучшающих положение рабочих на его мебельной фабрике. Твердых и определенных политических и социальных убеждений у этого свободолюбца не было. Двери его дома были открыты лицам всех революционных течений: у него бывали социалисты-революционеры, меньшевики (например, Я.В. Сорнев) и большевики, среди которых наиболее частым посетителем был сначала Андриканис и позднее, в 1906 году, Таратута.

Это Савва Морозов представил Шмита М. Горькому, и юный студент был польщен неожиданным вниманием, оказанным ему знаменитым писателем, слава которого в то время была в зените. А так как Горький, что хорошо известно всем его знавшим, производил впечатление не только пролитием в подходящую минуту слезы, но, когда хотел и находил это нужным, умел очаровывать людей, был большим charmeur’ом[627], – Шмит ни в чем отказать ему не мог и откликался на все намеки помочь освободительной борьбе. В итоге Шмит передал Горькому изрядную сумму денег на разные революционные цели, на вооружение, на поддержку «Новой жизни», хотя приходилось слышать, что последняя получила субсидию не из рук Шмита, а от Саввы Морозова. Почти одновременно с вручением денег Горькому тот же Шмит передал обратившемуся к нему князю Д. Шаховскому какую-то сумму на нужды организующейся конституционно-демократической (буржуазной) партии[628].

Этот факт показывает, что Шмит хотел помогать не одной партии, а всем участникам освободительной борьбы, говорит, сколь ошибочно его зачислять в число «правоверных большевиков» и с какой осторожностью нужно употреблять даже более эластичную формулу о его «примыкании к большевизму».

Во время подавления декабрьского восстания в 1905 году фабрика Шмита была дотла разрушена пушками правительственных войск. В этом акте появилось нечто большее, чем желание подавить один из главных революционных бастионов, – это была месть. Бомбардировка шла и после того, как стало ясным, что никакого сопротивления никто из фабрики не оказывает. Некоторые рабочие были расстреляны, многие арестованы, был арестован и Шмит.

Вопреки тому, что рассказывает Крупская и Энциклопедия, Шмит никаким физическим пыткам не подвергся. Охранка никогда бы не посмела применить к нему, члену фамилии Морозовых, приемов, ставших вещью нормальной и обычной в практике ГПУ и НКВД. Жандармский офицер из московского охранного отделения, ведавший делом Шмита, «обработал» его другим способом. Играя роль доброжелателя, имеющего миссию спасти члена именитого московского купечества, он вел с ним «сердечные» разговоры, как бы тайком, без всякой протокольной записи. Есть указание, что обстановка, в которой происходили «сердечные» беседы, походила более на отдельный кабинет ресторана (стол с разными яствами и напитками), чем на камеру допроса. Наивный, не умеющий лгать Шмит, ловко обрабатываемый следователем (предполагают, и под действием выпитого вина), однажды назвал фамилии рабочих, получивших через него оружие, назвал и других лиц, говорил о Савве Морозове и его субсидиях революции. Тогда жандармерия перестала вести игру, открыла свои карты и показала Шмиту полную запись того, что он говорил: за стеною «кабинета» сидели стенографы. По словам людей, интересовавшихся этой драмой, с этого момента Шмит и подвергся пытке. Но то была моральная пытка, самопытка. Его ужаснуло, что сделал он нечто навеки непоправимое: предал!

Шмит от природы не был крепким человеком, и наследственность его была тяжкая. Моральный удар согнул его слабый организм. Разлагаемый мрачными угрызениями совести, Шмит превратился в комок нервов. Он перестал есть, спать. День и ночь мучаясь, он пришел к выводу, что загладить, хотя бы отчасти, свое преступление, свою вину, он может тем, что откажется от всего своего богатства и для блага народа передаст его революции. Об этом решении категорического характера он говорил своим сестрам, имевшим с ним свидание в тюрьме. Было ли им сделано прямое указание, что его имущество должно быть передано именно партии большевиков и только ей одной? Этого утверждать нельзя, но такое толкование было дано заинтересованными в том людьми, интимно сблизившимися с сестрами Шмита. В конце 1906 года признаки психического расстройства у Шмита стали столь явны, что он был переведен в тюремную больницу. Его родственники, имея протекцию в влиятельных сферах, получили обещание, что Шмит будет освобожден на поруки семьи. Он знал об этом, но дождаться освобождения не пожелал. В феврале 1907 года в камере тюремной больницы, разбив окно, он крупным стекольным осколком перерезал себе горло.

Это выдумка, что при его похоронах будто произошла «большая политическая демонстрация», о которой говорит «Большая советская энциклопедия». Ничего подобного не было, но в печати смерть Шмита была отмечена. Это сделал, в частности, пишущий эти строки в еженедельнике «Дело жизни» (1907, № 5): «На рассвете 26 февраля, – гласит сделанная мною заметка, – в каземате московских “бутырок” с перерезанной сонной артерией “нашли” труп товарища Николая Павловича Шмита. Арестованный в декабрьские дни в связи с вооруженным восстанием, Шмит в продолжение 14 месяцев находился в одиночном заключении, претерпевая все муки тюремного режима. Он умер, замученный жестокими преследованиями своих палачей, и на кладбище жертв российской революции выросла лишняя могила. В годовщину праздника освобождения пролетариат не забудет своих товарищей, павших в борьбе, и в их числе – Николая Павловича Шмита».

Моя заметка составлена в стиле и духе того времени. Что произошло в тюрьме со Шмитом, я никакого понятия тогда не имел, помню только, что, когда моя заметка появилась, Сорин и другой меньшевик, только что вышедший из Бутырской тюрьмы (фамилию его я забыл), мне сообщили, что никаких «физических мук» тюремного режима Шмит не испытывал, «материально», например относительно всякой еды, находился в исключительно благоприятных условиях, имел в тюремной больнице комнату даже с комфортом, но уже с половины 1906 года был явно ненормальным. Тюремные сторожа, получавшие от родственников Шмита весьма изрядную мзду, выполняли потихоньку по его поручению все сношения Шмита с внешним миром, но говорили, что речи, которые им держит Шмит, часто таковы, что ничего в них разобрать нельзя. Странным им казалось и его отношение к приходящим к нему на свидание сестрам. То он плакал, что их около него нет, то говорил стражам: «Гоните их в шею, не допускайте ко мне». «Делом Шмита» интересовался позднее Дорошевич – фельетонист «Русского слова»[629] – и Боборыкин – бытописатель купеческой среды Москвы. Кроме них, с делом Шмита меня знакомили Сорнев, Бурышкин и Крицкий.

Имущество Шмита в долях, соответствующих закону, должны были наследовать совершеннолетняя сестра Екатерина, несовершеннолетняя (18 лет) Елизавета и 15‐летний брат. Для перехода наследуемого ими имущества в руки большевиков нужно было, чтобы все эти три лица (уже обеспеченные наследством от их отца) этого хотели и этому способствовали. Брат Шмита, даже при желании исполнить волю покойного, мог это сделать лишь с согласия опекуна. Последний в эту историю не был затянут. Все говорит за то, что она шла мимо него. Главными передатчиками капиталов Шмита партии Ленина должны и могли быть только сестры покойного.

Говоря о сестрах, нужно немедленно перейти к фигурам, стоящим за их спиной в этом деле.

Первая фигура – Таратута, лицо, в советское время управляющее различными банковскими учреждениями. В 1906 году некоторыми большевиками, в том числе известной своей ехидностью особой, носившей кличку «Землячка», по адресу Таратуты было брошено обвинение в доносительстве и провокации. Обвинение, тщательно и дважды рассматривавшееся, оказалось вздорным. Но во время распри между большевиками в 1909–1911 годах Богданов, ставший врагом Ленина, снова поднял вопрос о провокаторе Таратуте с целью указать, из каких грязных аморальных субъектов состоит окружение Ленина. На это обвинение Таратута ответил большим письмом, интересным для нас в том отношении, что в нем упоминаются факты, которые, дополняясь другими нам известными, позволяют очертить его роль в истории с наследством Шмита.

Бежав из ссылки и побывав на Кавказе, Таратута приехал в Москву в ноябре 1905 года и, следовательно, имел возможность познакомиться с Николаем Шмитом, арестованным лишь во второй половине декабря. Таратута сделался секретарем Московского комитета большевиков, «ведал его кассой и издательством», а так как для сего нужны были деньги, Таратута, узнав, что доступ к кошельку Николая Шмита очень легок, стал посещать дом богатого студента и с большим рвением ухаживать за Елизаветой Шмит. Весной 1906 года Таратута уехал на партийный съезд в Стокгольм[630], а позднее, осенью того же года, «по личным делам жил (вместе с Елизаветой Шмит?) в Финляндии». Весной 1907 года он уехал на партийный съезд в Лондон, где по распоряжению Ленина был избран кандидатом в члены Центрального комитета. Возвратясь со съезда, Таратута, заметив, что за ним весьма следит полиция, покинул Москву. В августе мы находим его среди тех, кто посещает дачу «Ваза» в Куоккала, где живут Ленин и Богданов. Исключая время, проведенное в Стокгольме, Лондоне, Финляндии и Ярославле (откуда он получил делегатский мандат на Лондонский съезд), – в Москве он пробыл немного более года, но и такого короткого времени для сего ловкого человека было достаточно, чтобы наладить поток денег в большевистскую кассу. Елизавета Шмит стала его женой, принося ему и сердце, и деньги. Деньги большие, как можно судить по его письму – ответу Максимову, он же Богданов. Считая, что провокаторство связано всегда с корыстными целями, Таратута бросил следующую фразу: «…Максимов знал другой факт, не менее показательный, но известный лишь тесному кружку. Он знал, что я передал в партийную кассу сумму денег, превышающую во много раз плату самых крупных провокаторов. Я не могу здесь называть цифры, но Максимов знал, что тут были единовременные передачи в сотни тысяч, что эти суммы приходилось лично мне выручать от всяческого полицейского риска. И все эти суммы (во много раз превышающие личное благосостояние не только мое, но и всех моих близких) хранились и передавались мной под контролем и под отчет всей коллегии и самого Максимова, подпись которого имеется под большинством документов, относящихся к этим пожертвованиям. Максимов знал, что достаточно было мне упустить хотя бы одну предосторожность из тех, которые мы вместе с ним намечали, чтобы партия лишилась этих пожертвований».

В этом заявлении многое для нас туманно, а оно большой важности. Таратута указывает, что передавал в партийную кассу «сотни тысяч». Так как он делал свое заявление в Париже, то, говоря о «сотнях тысяч», он очевидно имел в виду не рубли, а франки. И в этом случае обнаруживается огромность суммы, попавшей в руки большевиков, – она будет уточнена в дальнейшем. Из письма Таратуты выясняется, что в перекачивании к большевикам капитала Шмита, кроме Ленина, горячее участие принимал Богданов-Максимов, что бросает неожиданный и особый свет на сего создателя «эмпириомонистической философии». Мне всегда казалось, что по самому складу и своей психики, и своего ума, интересующегося абстрактными вещами, он не может стоять близко к «операциям», проделывавшимся Таратутой. Таратута указывает, что добываемые деньги ему пришлось выручать от «всяческого полицейского риска». Фраза безграмотная. Он, по-видимому, хотел сказать, что, «выручая» деньги, ему приходилось рисковать, чтобы не попасться полиции. Какой год тут имеет в виду Таратута? Очевидно, не 1908 год. Тогда он был уже за границей и мог не бояться царской полиции. Время, о котором он рассказывает, вне всякого сомнения – вторая половина 1907 года, когда Таратута приезжал в Куоккала на дачу «Ваза» и намечал с Богдановым (об этом, несомненно, знал Ленин) «предосторожности», которые нужно было принимать, чтобы партия не лишилась пожертвований. Можно, таким образом, установить, что деньги от наследства Шмита начали поступать к большевикам уже в 1907 году, шесть-семь месяцев спустя после смерти Шмита. Если это так, то Таратута не потерял много времени, ухаживая за сестрой Шмита. Он, как Цезарь, «пришел, увидел, победил» – и Елизавета Шмит стала его женой, принося большое приданое. Но она была несовершеннолетняя и не могла распоряжаться ни принадлежащим ей имуществом, ни доставшимся ей от брата наследством, а Таратута, живя на нелегальном положении и будучи то Вильяминовым, то Сергеевым, то Грибовым, не мог вступить с ней в законный брак и в качестве мужа распоряжаться ее деньгами. Для замещения Таратуты была кем-то придумана упоминаемая Крупской хитроумная комбинация с «т. Игнатьевым», а раз Крупская о ней знает, еще лучше знал о ней Ленин. Роль этого таинственного человека в предоставлении Елизавете Шмит права и юридической возможности распоряжаться деньгами, разумеется, очень велика. Без его подписи, доверенности она не имела бы денег, не имел бы их и Таратута. В своих воспоминаниях Войтинский рассказывает, что Ленин смотрел на Таратуту как на сутенера, тем не менее очень ценил его финансовый подвиг. Члену большевистского Центра Рожкову (Рожков одно время жил в Куоккала на той же даче «Ваза») Ленин сказал: «Тем-то он (Виктор Таратута. – Н.В.) и хорош, что ни перед чем не остановится. Вот вы, скажите прямо, могли бы вы за деньги пойти на содержание к богатой купчихе? Нет? И я не пошел бы, не мог бы себя пересилить. А Виктор пошел. Это человек незаменимый».

В какой мере верно, что Таратута был на содержании у богатой купчихи? Средства Елизаветы Шмит были двоякого рода. У нее были деньги, полученные ею в наследство от отца. На эти деньги жила она, и вместе с нею жил и деньгами пользовался Таратута. С другой стороны, были деньги, полученные в наследство от умершего брата, и они передавались партии, причем Таратута, зная, что его кое-кто называет сутенером, стремился в своем ответе Богданову парировать это обвинение указанием, что суммы, им передаваемые партии, «во много раз превышают личное благосостояние не только его, но и всех его близких», то есть личные капиталы Елизаветы Шмит.

Обратимся к другой фигуре в этом деле – помощнику присяжного-поверенного большевику Андриканису. В затеянной афере – переводу капитала Шмита в руки партии – Андриканис и Таратута сначала, несомненно, действовали в полном согласии, практикуя разделение труда: один ухаживал за Екатериной, другой за Елизаветой. О сестрах Шмит вот что мы знаем. Ухаживавшие за ними «партийцы» представлялись им большими героями таинственного, им неизвестного мира, гонимыми пророками какой-то новой религии, к которой, как они знали, склонялась и симпатия их трагически погибшего брата. Обе сестры были свободолюбивы, романтически настроены и, по-видимому, весьма влюбчивы. Екатерина Шмит полюбила Андриканиса, он, со своей стороны, стал весьма искренно ею увлекаться, а так как, в отличие от Таратуты, Андриканис не был человеком на «нелегальном положении», ничто не мешало ему сочетаться законным браком с богатой наследницей. Это весьма устраивало партийные дела, вводя в семью Шмитов еще одного своего человека. Пользуясь своими законными правами и влиянием на жену, он должен был способствовать, чтобы достающееся обеим сестрам наследство от брата конспиративно, умело и без проволочек было передано партии. Андриканис должен был следить за реализацией имущества Шмита (в наследстве, насколько нам известно, были значительные пакеты паев мануфактур Морозовых). По какому-то поводу Андриканис был арестован, но, благодаря связям, удалось добиться сравнительно скоро его освобождения, и в качестве наказания он подвергся высылке за границу. И вот в Париже оказались Андриканис со своей супругой и Таратута с Елизаветой Шмит. Была ли тому виной «парижская атмосфера» со всеми ее влияниями и соблазнами или другие причины, но в психологии Андриканиса произошел резкий перелом в сторону «буржуазного перерождения». Большевистская партия настолько утратила в его глазах всякий ореол и кредит, что он пришел к убеждению, очевидно, склоняя к тому и свою жену, что незачем передавать партии наследство Шмита. С этого момента между Андриканисом и большевистским Центром начинаются столкновения, переходящие в свирепую борьбу[631]. Большевистский Центр, представленный в этом деле Таратутой, требует денег, Андриканис отказывает – и Таратута грозит ему убийством. Попытка Андриканиса жаловаться в большевистский Центр на «недопустимые угрозы» вызывает следующий ответ, подписанный Лениным, Зиновьевым, Каменевым и Иннокентиевым:

«Мы заявляем, что все дело (то есть Андриканиса. – Н.В.) т. Виктор (Таратута. – Н.В.) вел вместе с нами, по нашему поручению, под нашим контролем. Мы целиком отвечаем за это дело все и протестуем против попыток выделить по этому делу т-а Виктора».

О ходе распри и ее финале можно найти следующие строки в книге «Две партии» Каменева, в которой он обвиняет Мартова в неверном освещении этого дела[632]. По конспиративным соображениям, следуя за Мартовым, Каменев тоже называет Андриканиса буквой Z, нам, разумеется, этого делать не нужно.

«Большевики поручили попечение о деньгах, которые они должны были получить, Андриканису. Когда же наступило время получения этих денег, то оказалось, что Андриканис настолько “сроднился” с этими деньгами, что нам, подпольной организации, получить их от него неимоверно трудно. Ввиду целого ряда условий, о которых немыслимо говорить в печати[633], Андриканис не мог отрицать прав большевистского Центра полностью. Но Андриканис заявил, что большевикам принадлежит лишь часть этого имущества (очень ничтожная), что эту часть он не отказывается уплатить, но ни сроков, ни суммы указать не может. А за вычетом этой части все остальное принадлежит ему, Андриканису… Большевистскому Центру осталось только отдать Андриканиса на суд общественного мнения, передав третейскому суду свой иск. И вот здесь-то и наступила труднейшая часть дела. Когда зашла речь о суде, Андриканис письменно заявил о своем выходе из партии и потребовал, чтобы в суде не было ни социал-демократов, ни бывших социал-демократов. Нам оставалось либо отказаться от всякой надежды получить что-либо, отказавшись от такого суда, либо согласиться на состав суда не из социал-демократов. Мы избрали последнее, оговорив только ввиду конспиративного характера дела, что суд должен быть по составу «не правее беспартийных левых»[634]. По приговору этого суда мы получили максимум того, чего вообще суд мог добиться от Андриканиса. Суду пришлось считаться с размерами тех юридических гарантий, которые удалось получить от Андриканиса до суда. Все-таки за Андриканисом осталась львиная доля имущества».

В отличие от Андриканиса, из захваченного им богатства, давшего партии очень немного и с запозданием, Таратута передал много, и деньги Николая Шмита начали входить в партийный оборот уже во вторую половину 1907 года. Ленин, прибыв из Финляндии в Женеву, мог с помощью этих денег начать собирать около себя разбитую большевистскую гвардию и с февраля 1908 года издавать газету «Пролетарий». Из его письма в Одессу к Воровскому можно понять, что большевистская касса была уже полна. Вызывая Воровского в Женеву, Ленин писал: «В августе нового стиля все же непременно рассчитываем на Вас как на участника конференции…[635] Деньги вышлем на поездку всем большевикам… Убедительно просим писать для нашей газеты. Можем платить теперь за статьи, и будем платить аккуратно»[636].

Революционные газеты и журналы не имели обычая платить гонорар. Значит, «прочная материальная база», как назвала Крупская поступившие к большевикам капиталы, начинала приносить плоды. За два года в Женеве, а потом в Париже, было издано 30 номеров «Пролетария». В среднем каждый номер (редакция, гонорары, печать, экспедиция) требовал затраты около 4000 франков, следовательно, на одно только издание «Пролетария» пошло 116 тысяч франков. Учитывая другие расходы, – оплату членов большевистского Центра, Заграничного бюро Центрального комитета, затраты на делегатов, приезжавших в конце 1909 года на пленум ЦК, и т. д., – нужно считать, что за 1908–1909 годы из большевистской кассы ушло минимум 200–220 тысяч франков. Но в январе 1910 года произошло событие с последствиями, сделавшие капитал московского самоубийцы предметом новой ожесточенной борьбы, которую тщетно и безнадежно пытались смягчить и затушить представители немецкой социал-демократии и Международного социалистического бюро.

Дело в том, что на бесконечных заседаниях, тянувшихся с 15 января по 5 февраля 1910 года, была сделана последняя попытка создать объединение формально объединенной, фактически глубоко разъединенной партии[637]. Ленин, мы уже говорили, ни на минуту не верил в возможность такого объединения. Идя на него, он хотел лишь дать «примиренцам» предметный урок: пусть попробуют примирение, произведенный опыт раз навсегда отобьет у них желание его повторять. Главным условием объединения Ленин ставил осуждение «ликвидаторства» и «отзовизма», признание «борьбы с этим течением за неотъемлемый элемент политической линии партии». Ленин шел на прекращение большевистской газеты «Пролетарий» с тем, чтобы был закрыт и меньшевистский орган «Голос социал-демократа»[638]. Органом всей партии оставался «Социал-демократ»[639], в редакцию коего должны были входить Ленин и Зиновьев, один большевистский представитель польских социал-демократов[640] и два меньшевика (Мартов и Дан). Раз происходило объединение, должны были исчезнуть и кассы фракций, и потому капиталу Шмита, находившемуся в руках большевистского Центра, предназначалось стать общепартийным достоянием, служить только общепартийным целям и назначениям. Такое признание подводило к острому практическому вопросу: кто будет хранить это общепартийное достояние, кто без фракционного пристрастия будет выдавать деньги? Ленин не доверял меньшевикам, меньшевики не доверяли ему. Нужно было найти третьих лиц, пользующихся доверием обеих сторон.

Таких, как их называли, «держателей» капитала Шмита нашли в лице К. Каутского, Ф. Меринга, К. Цеткин, авторитетных и уважаемых представителей немецкой социал-демократии. Им было предоставлено право решать вопрос о выдаче и невыдаче денег и кому именно. В случае нарушений условий объединительного договора «держатели» были уполномочены решить вопрос о дальнейшей судьбе порученного им имущества, опираясь на постановление пленума Центрального комитета, специально для сего созываемого.

Какую же сумму большевики должны были передать «держателям»? Ленин настоял, чтобы за большевиками (в некотором роде компенсация за прекращение «Пролетария») было оставлено 30 тысяч франков на издание большевистской, но «не фракционной» литературы. Что же касается основного фонда, оставленного наследства Шмита, из него передавались «держателям» немедленно 75 тысяч франков, а «остальные 400 тысяч франков намечались к передаче в два срока на протяжении двух лет».

Точную сумму поступлений от реализации наследства Шмита, кроме нескольких лиц, никто знать не мог. При перечислении передаваемых сумм верхушка большевистского Центра имела полную возможность кое о чем умолчать, и Мартов на основании каких-то имеющихся у него сведений категорически утверждал, что именно так и произошло. Но даже если бы не была скрыта часть капитала, показанная сумма 500 тысяч франков плюс около 220 тысяч франков, истраченных до попытки объединения, – всего 720 тысяч, достаточно говорит, насколько был значителен этот подарок революции. Ем. Ярославский в «Очерках по истории ВКП(б)» (Москва, 1937, т. 1, с. 204) называет несколько бóльшую сумму – 280 тысяч золотых рублей или 756 тысяч золотых франков. С. Шестернин, принимавший участие по заданию Ленина в реализации наследства Шмита, в статье «Реализация наследства после Н.П. Шмита и мои встречи с В.И. Лениным» (Сборник «Старый большевик», 1933, № 5 (8), с. 155) сообщает: «В 10 минут рысак доставил меня с Варварки (где помещалась контора Морозовых) на Кузнецкий мост в отделение Лионского кредита, где тотчас же и были сданы для перевода в Париж по телеграфу все причитающиеся на долю Елизаветы Павловны деньги. К сожалению, у меня нет копии определения окружного суда об утверждении Елизаветы Павловны в правах наследства (где точно указана сумма), но хорошо помнится мне, что было послано до 190 тысяч рублей золотом. Елизавета Павловна со своей стороны тоже припоминает, что в Париже было получено 510 тысяч франков, что по тогдашнему курсу составляет те же 190 тысяч рублей». В отношении части наследства, причитавшейся Екатерине Павловне, жене Андриканиса, С. Шестернин пишет: «После я слышал, что по решению этого (третейского) суда Андриканис выдал партии только половину или даже одну треть того, что получила Екатерина Павловна после покойного брата».

Нужно думать, что все поступления по наследству Шмита, включая непоказанный капитал (Ярославскому, как и нам, неизвестный), значительно превышали эту сумму.

В наши намерения не входит ни описание начавшейся после «объединения» (вернее, никогда не прекращавшейся) борьбы, ни разбор, кто в ней прав, кто виноват. С точки зрения чисто формальной договор об объединении нарушили, несомненно, меньшевики: в Париже они не прекратили свой журнал «Голос социал-демократа», а в России их товарищи отказались войти в словесно общепартийный, фактически зависящий от Ленина Центральный комитет. Но так как Ленин не верил в возможность объединения с меньшевиками и не хотел его, то даже и в том случае, если бы меньшевики не нарушили договор, он постарался бы создать положение, при котором они не могли бы избегнуть его нарушения.

Свои агрессивные замыслы он скоро после объединения (в апреле) поведал Горькому: «Мы сейчас сидим в самой гуще этой склоки. Либо русский ЦК обкорнает голосовцев (меньшевиков, идущих за «Голосом социал-демократа». – Н.В.), удалив их из важных учреждений (вроде центрального органа и т. п.), либо придется восстановить фракцию»[641].

Считая, что игра в объединение продолжалась слишком долго и ее нужно прекратить, Ленин 5 декабря 1910 года объявил, что договор меньшевиками нарушен и деньги, переданные «держателям», должны быть немедленно возвращены большевикам.

Вот здесь и обнаружилась большая ошибка Ленина, основанная на переоценке эффективности приемов, всегда применяемых им в партийной борьбе. Он согласился на передачу денег «держателям» не только потому, что при формальном объединении иначе нельзя было поступить. Он был уверен, что при ультимативном напоре на «держателей», при представлении им аргументов, имеющих лично для него бесспорный и решающий характер, ему будет очень легко взять у них деньги обратно. И ошибся. «Держатели», и прежде всего Каутский, хотели добросовестно выполнить данное им поручение. Они не могли согласиться с Лениным, что истина только на его стороне. Они считали необходимым выслушать и другую сторону.

Убедившись, что при невероятной склоке в русской партии, превратившейся в осиное гнездо, он честно не может выполнить возложенные на «держателей» задачи, Каутский отказался и от роли третейского судьи, и роли «держателя». За ним вслед отказался и Меринг. Единственной «держательницей» денег осталась К. Цеткин.

Это тогда у Ленина зародилась, а после 1917 года перешла в ненависть крайняя неприязнь к тому самому Каутскому, которого он долгие годы с великим почтением считал своим учителем и «самым замечательным последователем Маркса». Взгляд на Каутского как на «врага», «интригана» Ленин внушил своему парижскому окружению. О том можно судить по письму слушателя Лонжюмовской-Ленинской школы, не блиставшего умом грузина Орджоникидзе (при Сталине, который его впоследствии угробил, он руководил всей советской индустрией). Сообщая, что Каутский в Берлине якобы ставит препятствия возвращению большевикам денег, и придавая этим деньгам огромное значение в «судьбе партии», Орджоникидзе в ноябре 1911 года безграмотно писал большевикам в Россию: «Если судьба партии до сих пор решалась в Париже, то теперь это решается в Берлине, только с той разницей, что она в руках самого бессовестного интригана, который, вместо того, чтобы не вмешиваться своим рылом в русские дела, совсем захотел господствовать, но это недолго»[642].

Развязный грузин забыл, что Каутскому давали именно полномочия «вмешиваться» в русские дела и объявили его «бессовестным интриганом» только потому, что он не подчинился ультиматуму Ленина.

Ждать очередной антрепризы Ленина не пришлось «долго». В январе 1912 года в Праге состоялась инспирированная организованная дирижированная Лениным так называемая VI «Всероссийская общепартийная конференция», на которой присутствовало 15 делегатов (13 большевиков и два меньшевика-партийца)[643]. Конференция приняла все политические резолюции Ленина, объявила себя единственной законной представительницей всей партии, признала давно расторгнутым договор 1910 года об объединении с меньшевиками. Она постановила объявить «меньшевиков-ликвидаторов» вне партии и избрала Центральный комитет, а ему поручила принять все меры для немедленного возвращения денег, находящихся у К. Цеткин.

«Наконец, – писал Ленин Горькому, – удалось – вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее Центральный комитет. Надеюсь, Вы порадуетесь этому вместе с нами»[644].

В Центральный комитет были избраны Ленин, Зиновьев, Орджоникидзе и другие, в том числе Роман Малиновский, член Государственной думы, одновременно агент полиции и провокатор. Кроме него, в числе делегатов конференции находился еще другой агент полиции, Романов (кличка Аля Алексинский), бывший слушатель социал-демократической школы на Капри у М. Горького. «Историческое решение» Пражской конференции, навсегда устранившее попытки объединиться с меньшевиками, таким образом, было принято при активнейшем участии двух крупнейших агентов царской полиции. Удивляться не приходится: ряды большевистской партии (см. о том «Воспоминания» Крупской) кишели провокаторами[645].

Заявления и решения Пражской конференции объявить себя единственным представителем партии вызвали негодование среди остальной части партии всех оттенков. Состоявшееся 12 марта 1912 года совещание[646] с участием меньшевиков из «Голоса социал-демократа», представителей Бунда[647], троцкистов, плехановцев, примиренцев, группы «Вперед», обвинило Пражскую конференцию в «узурпации партийного знамени». «Впрочем, среди наших идет здесь, – писал Ленин 24 марта 1912 года из Парижа сестре Анне, – грызня и поливание грязью, какой давно не было, да едва ли когда и было. Все группы, подгруппы ополчились, так что дело буквально до драки доходило на здешних собраниях» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 323).

Считаясь с такой обстановкой, К. Цеткин ответила отказом на требование Ленина передать деньги организованному им Центральному комитету, так как было ясно, что его нельзя считать законным представителем всей партии. Для выяснения положения дел в русской партии и распределения между ее группировками денег в связи с избирательной кампанией в IV Государственную думу правление германской социал-демократической партии предложило созвать летом 1912 года совещание всех партийных фракций и течений. Ленин и большевики отказались участвовать в таком совещании, продолжая настойчиво требовать передачи им денег. В примечании к XIV тому сочинений Ленина (см. с. 546–548) мы читаем, что «борьба вокруг большевистского имущества затянулась вплоть до империалистической войны (1914 года), во время которой она замерла сама собой».

Как это понять? В том ли смысле, что капитал, находившийся последнее время в руках К. Цеткин, никому не был дан и пропал? Мы видели, что Ленин в 1910 году обещал передать «держателям» 475 тысяч франков, из них 75 тысяч франков немедленно в начале года, а остальные в «два срока на протяжении двух лет». Но так как уже в декабре 1910 года Ленин объявил договор с меньшевиками расторгнутым[648], ни о каких передачах после этого не было и речи. «Держатели» могли до декабря 1910 года получить максимум 200 тысяч франков (меньшая цифра гораздо вернее), и эти деньги в подавляющей доле поступили в партию в течение 1910–1911 годов. Например, в 1911 году, несмотря на протесты меньшевиков, К. Цеткин выдала крупную сумму так называемой технической комиссии, организовывавшей Пражскую конференцию[649]. Можно уверенно сказать, что после передачи «держателям» все-таки какие-то большие суммы остались в руках большевистского Центра, и остатки пригодились Ленину во время войны в 1914–1916 годах для его изданий.

Конечно, было бы нелепо думать, что борьба Ленина за удержание в руках большевистского Центра, а потом за возвращение ему капитала Шмита инспирировалась лишь корыстными намерениями личного характера. Сей капитал был нужен для организации революции, а такая цель пронизывала все существо Ленина. Было бы вместе с тем детской наивностью утверждать, что этот капитал ни с какой стороны и ни в какой мере не имел отношения к личному материальному положению Ленина. В 1902 году в брошюре «Что делать?» Ленин настаивал, что «профессиональный революционер», – и он мог бы сказать: «из них же первый есмь аз», – отдающий свои силы революции, должен быть освобожден от обязанности думать о хлебе насущном. Он должен получать содержание от партии. Ленин и стал его получать с 1901 года в качестве одного из редакторов «Искры». К жалованью был добавок из «ульяновского фонда», но, пользуясь выражением, которое Ленин часто употреблял, то была Privatsache[650], и ничьи заглядывания сюда он не допускал. Жалованье от партии в период[651] второй революции, начиная с 1908 года, Ленин получал с таким же правом и основанием, как и в период первой. В этом не может быть никакого сомнения: на этот счет, как увидим, есть прямое указание самого Ленина. Более спорно, сколько он получал, причем попытки это узнать обычно в СССР встречают указание, что личные потребности Ленина были так малы и он требовал лично для себя так мало, что вопрос, сколько он получал, никакого интереса и важности не представляет.

Так ли это? Из людей, которые могли бы точно указать размер жалованья Ленина, никого уже нет в живых. Одни умерли естественной смертью, другие – Каменев и Зиновьев, с 1909 года в течение лет близко стоявшие к Ленину, – погибли в подвалах НКВД. Бесполезно искать ответа в соответствующих денежных отчетах большевистской партии – их не найти, они оставались лишь в узеньком кругу лиц и не подлежали публикации.

После объединительного пленума, в январе 1910 года, открывшего «эру» мнимого объединения меньшевиков и большевиков, пришлось давать отчет о расходах, производимых из капитала Шмита, объявленного, согласно договору, общепартийным. В 1910 году появились печатные отчеты Заграничного бюро Центрального комитета – один за время с 1 февраля по 30 апреля с расходной суммой в 49 600 франков, другой – от 1 мая по 31 октября с расходом в 60 375 франков; всего за 9 месяцев – 110 тысяч франков. Вследствие соображений конспиративного и другого порядка отчеты так кратки и маловразумительны, что вытянуть из них сведения, кто и сколько получал, очень трудно. Вместо слова «жалованье», звучащего слишком по-казенному, отчеты употребляют более благозвучный термин – «диета»: «диета» членам редакции Центрального органа, «диета» представителям Центрального комитета, «диета» экспедитору партийных изданий.

В какой же рубрике искать «диету» Ленина? Только ли в рубрике вознаграждений редакторов Центрального органа? Но наряду с этими «диетами» из общепартийного капитала у большевиков практиковались дополнительные выдачи из чисто фракционного фонда, не исчезнувшего при состоявшемся формальном объединении партии. Например, Л.Б. Каменев в качестве представителя Центрального комитета в издававшейся в Вене газете Троцкого «Правда»[652], что можно вывести из указанных отчетов, получал 200 франков в месяц, но его общая «диета» и в Вене, и тогда, когда он возвратился в Париж, нам достоверно известно, составляла 300 франков[653]. По какой статье и из какого фонда шло дополнение в 100 франков, мы не знаем. Цитированный нами наборщик Владимиров, по словам которого, Ленин жил «впроголодь» и в тяжелых жилищных условиях, писал, что «тов. Ленин всегда говорил, что наборщики должны получать жалованье больше редактора, и я лично получал на три франка больше, чем тов. Ленин»[654]. Алин, заведовавший в 1911 году типографией и экспедицией партийного органа, вносит в это маленькую поправку: «члены Центрального комитета получали жалованье 50 франков в неделю, а работники типографии – 57 франков», то есть даже не на три, а на семь франков больше[655]. Плата партийных типографщиков-большевиков явно превышала средний заработок наборщиков французских типографий. Она была 228 франков в месяц, тогда как французы-наборщики (хорошо оплачиваемая профессия) при 200 часах работы в месяц и средней часовой платы в Париже в 80 сантимов могли иметь лишь 160 франков.

Но верно ли, что официально члены Центрального комитета, Центрального органа и Ленин в том числе получали не более 200 франков в месяц? Отчет Заграничного бюро Центрального комитета указывает, что за шесть месяцев 1910 года с 1 мая по 31 октября редакции «Социал-демократа» уплачено 5825 франков. Редакционная коллегия состояла тогда из пяти лиц (от большевиков – Ленин и Зиновьев, от меньшевиков – Мартов и Дан, от польской партии – Барский), следовательно, средний месячный заработок их действительно 200 франков (из отчета выходит 194 франка, но расхождение объясняется просто тем, что один из редакторов – Дан – вступил в редакцию почти на месяц позднее других). Вознаграждение Ленина и других редакторов было такое же, что получал Каменев в венской «Правде». Однако мы знаем, что вся «диета» Каменева была не 200 франков, а 300 франков. Мы не видим никакого основания предполагать, что Ленин получал меньше, чем Каменев, то есть не получал из какой-то специальной части фонда того дополнения в 100 франков, которые имел Каменев. Кроме того, вряд ли Крупская, принимавшая энергичное участие в партийной работе и неустанно поддерживавшая с помощью шифрованных писем сношения Центрального комитета с Россией, не получала никакого вознаграждения, даже 100 франков в месяц. Один из бывших членов большевистской группы «Вперед» в Париже (1910–1914 годы)[656], нам указал, что максимальной «диетой», установленной для руководящих членов большевистской фракции, было 350 франков, и, как он слышал, именно эту цифру и представляла «диета» Ленина. Так как у нас нет никакого другого свидетельства, подтверждающего эту цифру, и в наши руки не попал ни один отчет, хотя бы намекающий о ней, – в качестве наиболее вероятной «диеты», получаемой Лениным из партийного фонда, нужно считать 300 франков в месяц, то есть то, что получал Каменев и, наверное, Зиновьев. А триста франков в месяц до первой войны представляли сумму, в два с лишком раза превышавшую среднюю месячную плату рабочих Франции. На эти деньги Ленину и Крупской можно было жить в Париже, конечно, без роскоши, но очень далеко от жизни «впроголодь».

Наследство Шмита, сына московского купца, племянника Морозова, оказалось весьма полезным Ленину. Много позднее вошло в его жизнь и кое-что другое из купеческих богатств Морозовых, имеем в виду загородный дворец, построенный одним из Морозовых в Горках, в 27 километрах от Москвы. С 1918 года Ленин проводил в нем дни своего отдыха, жил там во время болезни и там же умер. В письме от 9 июля 1919 года к Крупской, которая в это время плавала по Волге на «агитационном пароходе» «Красная звезда», – этот загородный дворец в Горках Ленин называет «нашей дачей». «Мы живем по-старому: отдыхаем на “нашей” даче по воскресеньям» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 374).

С 1908 года доходы Ленина не ограничивались «диетой». В начале второй эмиграции у него такое просперитэ, какого он, будучи в эмиграции, до сих пор не знал. Еще в Куоккала он договорился с издательством «Паллада»[658] о выпуске с небольшими добавлениями второго издания «Развития капитализма в России». Тираж первого издания в 1899 году был только 1200 экземпляров, тираж второго, появившегося в 1908 году, уже пять тысяч экземпляров и должен был принести Ленину 2000 рублей. В том же Куоккала Ленин договорился с издательством «Звено»[659] о выпуске трех томов его сочинений под общим заглавием «За 12 лет». В состав первого тома входили: его первое печатное произведение «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», «Задачи русских социал-демократов», «Гонители земства и Аннибалы либерализма», «Что делать?», «Шаг вперед, два шага назад», «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Второй том должен был состоять из двух частей. В первой – «К характеристике экономического романтизма», «Кустарная перепись 1894/95 года в Пермской губернии и общие вопросы “кустарной” промышленности», «Аграрный вопрос и “критики Маркса”». Во второй – «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 годов», очерк, написанный Лениным в Финляндии. Наконец, в третий том должны были войти политические статьи Ленина.

Первый том вышел в ноябре 1907 года (на обложке стоит 1908 год) и подвергся конфискации. Подавляющую часть напечатанных экземпляров все же удалось спасти. Издательство не потерпело на этом томе больших убытков, и Ленин получил гонорар. Получил он гонорар и за первую часть второго тома, подвергшегося преследованию. Иначе было со второй частью – она целиком была конфискована еще в типографии, издатель привлечен к судебной ответственности и после этого уже не рискнул печатать третий том.

Убегая из Финляндии, Ленин поручил сестре Анне получение причитающегося ему гонорара от указанных издателей и за написанные предисловия к некоторым сборникам. Видимо, не желая, чтобы сестра Анна смешивала его деньги с деньгами семейными, он просил ее иметь специальную книжку в сберегательной кассе и класть на нее собираемый гонорар и постепенно ему высылать. Приехав в Париж, Ленин в 1909 году открыл недалеко от своей квартиры текущий счет в Лионском кредите, агентство Z, 19, avenue d’Orleans.

В этом банке на его имя были положены и партийные (шмитовские) деньги, и через этот же банк сестра совершала переводы из Москвы. «Деньги, – писал он ей 6 апреля 1909 года, – лучше всего переводить через Лионский кредит, на имя «г-на Ульянова (W. Oulianoff), текущий счет № 6420»[660]. «Чтобы здесь не взяли лишку за размен, – поучал расчетливый Ленин, – лучше всего купить франков в Москве и перевести уже точную сумму франков в Париж… Это самый удобный способ. Оказиям доверять не стоит…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 287–288).

Охранное отделение превосходно знало, что Ульянов есть Ленин, вождь большевиков, которого полиция искала в Петербурге и Финляндии как важнейшего государственного преступника, обвиняемого в призывах к вооруженному восстанию, к военным бунтам. Это не мешало находящейся под надзором полиции его сестре Анне открыто, легально переводить ему деньги из Москвы на «текущий счет № 6420», на котором Ульянов-Ленин хранил и партийный капитал, питающий революцию. Об этом полиция не могла не знать, ибо ряды большевиков, повторяем, кишели провокаторами и агентами полиции. Могло ли происходить нечто хотя бы отдаленно похожее, когда Россией стали править ленинцы, а потом сталинцы? Не говорит ли это о том, до какой степени, при полной осведомленности в том, что делается в большевистском лагере, была халатна, бездеятельна и слаба царская полиция и какое, в сущности, искаженное, ложное представление о стиле ее имела Европа?

Судя по всему, Ленин в 1908 и 1909 годах тратил деньги намного больше, чем в прежние годы эмиграции. В апреле 1908 года он едет к Горькому на Капри, потом в Лондон, где в Британском музее подбирает материал для своей философской книги. Возвратясь из Лондона, бродит по горам Швейцарии в Западных Бернских Альпах. «Ездил в горы погулять. Дурная погода помешала побыть там подольше. Но все же погулял превосходно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 253) (письмо к Маняше 9 августа 1908 года). Устав от борьбы с «отзовистами», он едет в марте 1909 года отдохнуть на Cote d’Azur в Ниццу. «Я сижу на отдыхе в Ницце. Роскошно здесь: солнце, тепло, сухо, море южное» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 277) (письмо от 2 марта к сестре Анне).

Ленин со времени пребывания в Финляндии так привык к поступлению в его карман денег, что при получении переводов из Москвы даже забывает о них известить отправителя. «Анюте все забывал написать, что 340 р. получил. Пока что деньги мне не нужны» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 252) (письмо к Маняше 13 июля 1908 года).

Что у Ленина есть деньги, подтверждается очень многими фактами. Например, желая возможно скорее издать свою философскую книгу, он в письме от 27 октября 1908 года дает сестре Анне совет при поисках издателя и при переговорах с ними идти в области денежной на максимум уступок: «Имей в виду, я теперь не гонюсь за гонораром, т. е. согласен пойти и на уступки (какие угодно) и на отсрочку платежа до получения дохода от книги, – одним словом, издателю никаких рисков не будет» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 256).

Ленин столь мало «гоняется за гонораром», что соглашается свою книгу отдать для издания большевику Бонч-Бруевичу, хотя сомневается, получит ли он от него что-либо. «Бонч издает в долг, через кое-кого, как-нибудь, и не очень достоверно, что я получу что-либо, но все же издаст». И все-таки Ленин рекомендует сестре: если нет другого издателя, «посылай прямо и тотчас Бончу: пусть только никому не дает читать и бережет сугубо от провала!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 261) (письмо к сестре Анне от 26 ноября 1908 года).

Отсутствие у Ленина нужды в деньгах видно из его письма от 10 марта к той же Анне. Ее муж, Елизаров, получив какую-то выгодную командировку с отпуском больших подъемных, то есть денег, выданных ему на транспорт и расходы в пути, решил (это было не первый раз) часть их презентовать Ленину, о чем Анна его и известила. Ленин отказался от подарка. «Марк, собственно, напрасно оставил такую большую сумму из своих подъемных, ибо мне сейчас достаточно платит мой издатель». Зная, что его сестра Мария болела тифом, а мать, за нею ухаживавшая, очень утомилась, он рекомендовал Анне: «Само собою разумеется, что ты непременно должна расходовать эти (Елизаровские. – Н.В.) деньги, чтобы лучше устроить Маняшу и маму или помочь им выехать куда-нибудь в лучшее место» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 249).

Несколько странно, что, желая «лучше устроить Маняшу и маму», Ленин предлагает тратить на то не его деньги, хранимые Анной в сберегательной кассе, а деньги её мужа. Впрочем, чувствуя себя в это время особенно богатым, он готов был тратить и свои деньги. Он приглашал приехать к нему и сестру и мать: «Я очень надеюсь, что ты осенью приедешь к нам надолго. Не правда ли? Непременно приезжай! Очень хорошо бы было, если бы и мама могла приехать» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 253) (письмо к Маняше от 9 августа 1908 года). В сентябре, обращаясь к матери, он жалеет, что приезд Маняши откладывается: «Хорошо бы было, если бы она приехала во второй половине здешнего октября: мы бы тогда прокатились вместе в Италию… Почему бы и Мите не приехать сюда? Надо же и ему отдохнуть после возни с больными. Право, пригласи его тоже, – мы бы великолепно погуляли вместе. Если бы затруднились из-за денег, то надо взять из тех, которые лежат на книжке у Ани. Я теперь надеюсь заработать много.

Отлично бы было погулять по итальянским озерам. Там, говорят, поздней осенью хорошо» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 254–255) (письмо от 30 сентября 1908 года).

Получаемое партийное жалованье и прилив из России собираемого сестрой гонорара создали у Ленина такое чувство материальной обеспеченности, что, как видим, он приглашал к себе за границу и мать, и сестру, и брата. Сестра Мария к нему на самом деле скоро приехала, что же касается приезда матери или брата, вряд ли Ленин в это верил. Его приглашение лишь широкий жест.

В феврале 1909 года, за несколько недель до поездки Ленина в Ниццу, заболела воспалением легких его престарелая матушка (ей шел 74‐й год) и после долгой болезни, провожаемая Анной, поехала в Крым, в Алупку, поправлять свое здоровье. 21 мая Ленин ей писал: «Чрезвычайно рады мы были все узнать, что вы устроились в Крыму и ты наконец отдохнешь сколько-нибудь сносно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 290).

Во время болезни матери он был по горло занят выпуском своей философской книги. Анна Ильинична ему присылала корректурные листы, и он занимался их правкой, исправлениями и вставками. Болезнь матери находит в письмах Ленина очень небольшой отклик – лишь стереотипные фразы, но это объясняется тем, что всю основную переписку по поводу болезни вела приехавшая к Ленину сестра Маняша. Но шокирует другая вещь. Читатель его писем, зная, что он желает матери «наконец отдохнуть сколько-нибудь сносно», все время ждет от него предложения, которое сделали бы на его месте все, кто любит свою мать. Чтобы мать имела возможность дольше и в лучших условиях отдохнуть в Крыму, почему не предложить ей для этого денег? Что может быть проще и естественнее? В прежние времена, обращаясь к ней за деньгами, Ленин любил прибавлять, что считает взятые деньги своим долгом. Теперь мать больна, стара, и ее нужно лучше устроить – не есть ли это самый подходящий момент начать расплачиваться со своим долгом? Это нечто более полезное и осуществимое, чем приглашение ехать к нему за 3000 километров. Ведь деньги есть у него, именно в это время он поехал отдыхать в Ниццу. Деньги у него не только за границей, а в самой Москве на сберегательной книжке сестры Анны, которую 26 мая, то есть пять дней после его письма с пожеланием матери сносно отдохнуть, он просит перевести ему пятьсот рублей (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 292).

Мать свою Ленин, несомненно, любил. Эту чудесную женщину, чуткую, готовую ради своих детей идти на всякие жертвы, нельзя было не любить. Почему же Ленину не приходит в голову сделать то предложение, о котором мы говорим? Мы не можем думать, будто он считал, что поддержка матери в силу его особого положения совсем не касается его, а должна целиком падать только на живущих в России, то есть на Елизаровых и на брата Дмитрия. Не могло быть и речи о сестре Марии, заработок которой, что Ленин знал, всегда был ничтожен и непостоянен. Но когда мать болела, отпадала помощь Елизарова – ибо в это время Елизаров был без заработка.

Если мы не желаем видеть в Ленине до крайней степени черствого эгоиста, на поставленный вопрос можно дать только следующий объясняющий ответ. Ленин думал, что «ульяновский достаток», небольшой капитал, находившийся в распоряжении матери и о существовании которого он знал с юношеских лет, еще не окончательно исчерпан, и потому мать в какой-либо специальной помощи от него, Ленина, совершенно не нуждается. И когда в октябре 1910 года его матушка приехала из Москвы в Стокгольм, чтобы еще раз (он был последний) увидеть своего обожаемого сына, она, привозя ему разные подарки, наверно, для его спокойствия поддержала в нем мысль, что ее средства не исчерпаны. А так как Ленин с молодых лет всегда стоял на первом плане забот родных, возможно, что он и они (Елизаров, сестра Анна) с той же целью, то есть не желая его тревожить беспокойной мыслью о возникающей для него обязанности помогать старой матери, поддерживали ту же версию.

Если эти предположения верны, тогда станут понятными без этого непонятные и странные некоторые письма Ленина к родным в начале 1911 года. В письме от 3 января, обращаясь к Елизарову, перекочевавшему в Саратов, и поблагодарив за всякие посылаемые ему наблюдения и впечатления с «Волги», Ленин писал ему: «Насчет моей поездки в Италию дело теперь (и в ближайшем будущем), видимо, не выгорит. Финансы (о которых меня, кстати, спрашивала Аня) не позволяют. Издателя не нашел. Статью послал в «Современный мир»[661], но, видимо, и там есть трудности: ответа нет несколько недель. Придется отложить до лучших времен дальние поездки. Но из Италии ведь сюда рукой подать: не может быть, чтобы Вы не заехали в Париж, если соберетесь в Италию. И недаром, должно быть, говорят, что кто раз в Париже побывал, того потянет и другой…

Мы живем по-старому. Веселого мало» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 317).

Первое впечатление от письма – это подчеркнутое различие материального положения Ленина от положения Елизарова. Тот собирается поехать в Италию, и Ленин даже полагает, что, располагая средствами, Елизаров оттуда «завернет» в Париж, тогда как Ленин хотел бы поехать в Италию, но не может – «финансы не позволяют», иначе говоря, денег у него нет.

Все, что писал Ленин одному из своих родных, немедленно сообщалось другим и становилось предметом долгого обсуждения. Письмо к Елизарову стало, конечно, известно и матери Ленина. А так как подобное же письмо с указанием на финансовые затруднения получила и она (это письмо не напечатано), сердце матери встрепенулось. Слова сына «финансы не позволяют» в письмах к ней и Елизарову ее ужаснули. Она поняла, что «просперитэ» сына («я теперь надеюсь заработать много», «у меня деньги есть», «приезжайте ко мне») оказалось кратковременным, значит, нужно делать, что она делала всю жизнь, нужно спасать Володю от нужды. И Мария Александровна спешит его известить, что деньги ему высылаются.

Вот что отвечает ей Ленин в письме от 19 января 1911 года: «Дорогая мамочка! Сейчас получили твое письмо… Что до меня касается, то я тороплюсь исправить недоразумение, которое, оказывается, невольно вызвал. Пожалуйста, не посылай мне денег. Теперь нужды у меня нет. Я писал, что не устраивается ни книга, ни статья, в одном из последних писем. Но в последнем письме я уже писал, что статью, говорят, принимают. О книге я написал Горькому и надеюсь на благоприятный ответ. Во всяком случае теперь мое положение не хуже: теперь нужды нет. И я очень прошу тебя, моя дорогая, ничего не посылать и из пенсии не экономить. Если будет плохо, я напишу откровенно, но теперь этого нет. Издателя найти нелегко, но я буду искать еще и еще, – кроме того, я продолжаю получать то “жалованье”[662], о котором говорил тебе в Стокгольме. Поэтому не беспокойся, пожалуйста» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 318–319).

Разберемся в этом письме и письме к Елизарову. Ленин жаловался ему, что «финансы» не позволяют ему поехать в Италию.

Восстановим факты.

Летом 1910 года Ленин с Крупской и ее матерью провел целый месяц в Порнике на берегу океана. Оттуда он сообщал Маняше: «Отдыхаем чудесно. Купаемся и т. д.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 316) (письмо от 28 июля). Владимир Ильич, вспоминала Крупская, «много купался в море, много гонял на велосипеде – море и морской ветер он очень любил, – весело болтал о всякой всячине… с увлечением ел крабов, которых ловил для нас хозяин»[663].

Из Порника Ленин поехал в Италию, на Капри, к Горькому – это второй визит к нему[664]. В 16‐м томе 4‐го издания сочинений Ленина, на странице 439‐й, в таблице дат жизни и деятельности Ленина указывается, что Ленин выехал на о. Капри между 1 и 8 августа. Зачем такая неопределенность, раз в сборнике писем к родным есть открытка Ленина из Неаполя от 1 июля: «Дорогая мамочка! Шлю большой привет из Неаполя. Доехал сюда пароходом из Марселя: дешево и приятно. Ехал, как по Волге. Двигаюсь отсюда на Капри ненадолго» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 315).

У Горького Ленин пробыл действительно недолго, всего пять дней. 6 августа он уже уехал от него в Париж, а на пути посетил Неаполь, Рим и Геную[665]. Об этом путешествии Ленина нет нигде ни одного слова. Крупская, путая даты, сообщает, что из Порника Ленин прямо поехал в Копенгаген на Международный социалистический конгресс[666], откуда отправился в Стокгольм для свидания с матерью[667].

Жалуясь Елизарову, что ему не удастся посетить Италию, Ленин словно забыл, что хотя и ненадолго, проездом, он был в ней за четыре месяца с половиной перед этим!

Более чем странно и другое: ссылка на посланную статью в журнал «Современный мир», помещение которой встречает, «видимо, трудности» и отражается отрицательно на его «финансах».

Во-первых, можно ли думать, что его «финансы» будут улучшены от помещения только одной статьи в журнале, а во-вторых, что это за статья, которую, «говорят, принимают»? Редакторы ленинских «Писем к родным» (стр. 370) несколько сконфуженно замечают: «О какой статье идет речь, установить не удалось, но в «Современном мире» статьи В.И. не было».

Если бы Ленин действительно послал свою статью в этот редактируемый меньшевиком Иорданским журнал (в нем участвовал тогда и Плеханов) и она не появилась, то есть не была принята, это было бы в литературном и партийном мире событием, о котором многие знали и говорили. К этому событию, то есть неприятию его статьи, до пылкости самолюбивый Ленин не мог бы относиться с печальной покорностью, столь явной в его письмах к Елизарову и матери. Следует думать, что никакой статьи в «Современный мир» Ленин не посылал[668]. Это легкое «сочинительство», вроде известных уже нам его переводов Гобсона (в 1904 году) или Адама Смита (в 1898 году), о которых он писал матери.

Странное впечатление оставляют и его сетования, что не может найти издателя на свою книгу. В этом случае уже точно известно, что он имеет в виду свой очерк «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 годов». Уже упоминалось, что это произведение Ленина вошло во вторую часть второго тома задуманного им издания «За 12 лет» и было еще до выхода конфисковано в типографии в 1908 году и уничтожено, а издатели его привлечены к судебной ответственности. Оно было напечатано лишь в 1917 году после Октябрьской революции. Ленин не мог не знать, что в 1910 году и в последующие годы в России не нашлось бы такого глупого издателя, который захотел бы добровольно сесть в тюрьму, демонстративно издавая незадолго до этого конфискованное издание. Что значит в таком случае его жалобы на отсутствие издателя, когда, в сущности, нет и книги, которую можно было бы издать?

Этими «странностями» письмо Ленина к матери не исчерпывается. Он хотел ее успокоить и вместе с тем создает беспокойство. Он дважды пишет «теперь нужды нет». Значит, она была? Когда? Конечно, не в 1908 и 1909 годах. Мать по деньгам на сберегательной книжке Анны могла заключить, что в деньгах он тогда совсем не нуждался. В 1910 году? Но в этот год он продолжал занимать дорогую с отоплением квартиру на rue Marie-Rose, имел приходящую прислугу-эльзаску, ездил на отдых к океану, посетил Горького в Италии.

Где тут признаки нужды?[669]

Ее не могло быть и вот по какой причине. В начале мая 1909 года вышла философская книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Едва успела она выйти, как до ненормальности недоверчивый Ленин писал сестре: «Денег издатель все еще не прислал. Начинаю бояться, что надует» (письмо от 26 мая 1909 года) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 292).

Издатель – Крумбюгель – его не надул[670]. По договору книга Ленина должна была напечататься в количестве 3000 экземпляров, и за печатный лист в 40 000 букв авторский гонорар установлен в 100 рублей. Ленин исчислил по рукописи, что в его книге 24 печатных листа (письмо к Анне от 27 октября 1908 года), в действительности же в ней около 20 листов, и, следовательно, он должен был за все получить 2000 рублей. Часть этих денег поступила Ленину в 1909 году, бóльшая часть, в 1910 году, а это еще более колеблет предположение, что в этот год он мог испытывать нужду.

Не забудем добавить, что Ленин получал «жалованье». Редакция ленинских «Писем к родным» объясняет, что «партийное жалованье Владимир Ильич получал, когда у него не было никаких других источников существования». Комментарий абсолютно ложный. Заработок от литературы (книг и статей в легальной прессе) отнюдь не замещал жалованье от партии, а с ним совмещался. Ленин ясно пишет – «кроме того», то есть кроме гонорара от книги и статьи, который он надеялся получить, он имеет «жалованье». Ленин подчеркивает, что продолжает его получать, то есть в этом отношении в сравнении с прошлыми годами ничто не изменилось. Даже в том случае, если у него ничего бы не было, кроме «диеты», нужды он испытывать не мог.

Разбираемые письма Ленина создают очень двойственное впечатление. С одной стороны, опираясь на сомнительные факты и не отличающиеся правдивостью аргументы, он как бы хочет обратить внимание родных на ухудшение его положения и намеками вызвать с их стороны помощь, С другой стороны, в письмах к матери эту помощь отклоняет. Прибегание к помощи матери Ленин никогда не отвергал, тем более что ясно из всего его поведения, он был уверен, что «ульяновский фонд», пусть сильно уменьшенный, обтаявший, все-таки существует. Поэтому, мы думаем, что когда в силу повышенных трат в 1908–1910 годах его просперитэ, период относительно «жирных коров», кончался и «капиталы», составленные из поступившего из России гонорара, исчезли, Ленин, человек практичный, расчетливый, счел возможным, разумным, да и законным иметь от матери, по примеру прошедших лет, некоторый добавок к партийному жалованью. В этом смысле его письма – своего рода тактическая и деликатная подготовка родных с помощью аргументов, производящих на них впечатление, но, в сущности, «сочиненных». У Владимира Ильича – что знал Горький – было очень много «хитрецы». В форме деликатной и только в области денежных дел он допускал ее даже и в сношениях с родными.

Почему же все-таки он отказался от посылки денег, прося мать ничего «из пенсии не экономить»? В переписке Ленина с родными о деньгах вопрос о пенсии[671] матери был затронут впервые только в 1911 году. До сих пор об этом никогда ничего не писалось. В ресурсах семьи Ульяновых, в средствах, находившихся в распоряжении Марии Александровны, ее пенсия, очевидно, не занимала самого существенного веса. Неизвестно, что написала Ленину мать, предлагая ему деньги, нужно предполагать, что в подсчете того, что могла бы выслать сыну, она в какой-то связи, в какой-то фразе, может быть, неосторожно упомянула и о своей пенсии. Именно это и вызвало реакцию Ленина: покушаться на ее пенсию он считал для себя абсолютно невозможным. Получение помощи из этого источника он решительно отвергал, но это отнюдь не означало, что он вообще отказался от помощи родных. «Если будет плохо, я напишу откровенно».

Переехав осенью 1912 года в Краков, он писал сестре Анне: «Материальные условия пока сносны, но очень ненадежны… В случае чего буду писать тебе» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 330). Вопреки существовавшему до сих пор правилу в случае нужды обращаться только к матери, Ленин своим конфидентом по части денежных дел отныне избирает сестру Анну. Он не желает волновать мать перепиской по этому вопросу. У матери, может быть, ничего, кроме пенсии, не осталось. Но что означает это обращение к сестре Анне? Твердого и постоянного заработка лично она никогда не имела, наоборот, в последние годы, начиная с 1910 года, заработки ее мужа повысились и его материальное положение очень окрепло. В том самом письме к Елизарову, в котором Ленин жаловался на свои плохие финансы, есть следующая приписка: «Мама рассказывала мне в Стокгольме про Вашу борьбу с принципалом[672]. Раз фонды поднялись, значит – к выигрышу. Поздравляю!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 318). Ленин знал, что «фонды» – заработки Елизарова – поднялись, следовательно, обращаясь в случае нужды к Анне, мог рассчитывать на помощь ее мужа. Елизаров, как бы подтверждая возлагаемые на него надежды, несомненно, посылал Ленину деньги в Краков.

Однако не все посылаемые Елизаровым деньги принадлежали лично ему. В связи с этим заслуживает внимания следующее письмо Анны Елизаровой к сестре Марии в конце 1914 года, случайно попавшее в собрание писем Ленина к родным (стр. 409): «Прилагаю тебе Володину открытку… Представь, он вообразил, что ему всё Марк деньги посылает, и написал Гранату в Москву, чтобы гонорар за его статью о Марксе (в Энциклопедии Граната. – Н.В.) (200 с чем-то руб.) переслали Марку»[673].

Из иронического тона этого письма следует, что Ленин плохо разбирался в том, какие деньги и откуда ему посылает Елизаров. Те 200 рублей от Граната, о которых идет речь в письме, Мария Ильинична получила и переслала Ленину. Но он получил не только их, но еще какие-то другие суммы. Для увеличения ресурсов Ленина их весьма энергично собирала в 1913 и 1914 годах Анна Ильинична, обращаясь для этого, конечно, не к рабочим, а к состоятельным лицам. Среди «жертвователей» на первом месте стоял уже упоминавшийся богатый сызранский фабрикант Ерамасов, который, кстати сказать, после Октябрьской революции и национализации его предприятия вступил в коммунистическую партию.

Дальнейшая участь его была незавидной. Вот что сообщают о нем Д.И. и М.И. Ульяновы: «После революции А.И. Ерамасов был некоторое время в партии, но вышел из нее по болезни (туберкулез легких и почек), короткое время работал в Музее народного образования, но вынужден был оставить работу по той же причине. Не имея заработка, он находился в стесненных материальных условиях, но сам ни разу не написал об этом ни Владимиру Ильичу, ни кому-либо другому из членов нашей семьи – так велика была его скромность, – пока мы сами не разыскали его и не выхлопотали ему пенсию. После этого А.И. Ерамасов прожил недолго и весной 1927 г. умер в Сызрани»[674].

В конце ноября 1912 года Ленин из Кракова писал сестре Маняше: «Здесь все полно вестями о войне, как, впрочем, видно и из газет. Вероятно, придется уехать в случае войны в Вену (или даже в тот город (Стокгольм. – Н.В.), где мы виделись последний раз). Но я не верю, что будет война» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 329). Немного позднее в письме к матери он снова пишет о войне: «Переселяться мы не думаем: разве война выгонит, но я не очень верю в войну. Поживем – увидим» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 331). В письме к Горькому от 23 декабря того же года[676] на эту же тему: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (по всей восточной Европе) штукой, но маловероятно, чтобы Франц Иозеф и Николаша доставили нам сие удовольствие»[677].

И война, в которую не верил Ленин, пришла. Она застала его на даче в Поронине, куда из Кракова уже второй раз приезжала семья Ленина для длительного летнего отдыха. На другой день после вступления Австрии в войну, то есть 7 августа 1914 года, жандармский вахмистр, произведя у Ленина поверхностный обыск, заявил, что на него поступил донос (обвинение в шпионаже в пользу России) и его на следующий день придется направить в ближайшую тюрьму в местечко Новый Тарг. Ленин воспользовался предоставленным ему днем и пустил в ход все средства самозащиты. В нужные места полетели телеграммы, а жившему недалеко польско-австрийскому большевику Ганецкому, с которым Ленин встречался на партийных съездах, была вменена обязанность выхлопотать через лидера австрийских социалистов Виктора Адлера освобождение Ленина.

Ленин не обнаружил в те дни ни хладнокровия, ни мужества. Его и Крупскую брал страх, что в военное время легко могут «мимоходом укокошить». «Мы с Ильичем, – вспоминала Крупская, – просидели всю ночь, не могли заснуть, больно было тревожно»[678].

Страхи оказались напрасными. Заступничество Виктора Адлера привело к быстрому освобождению Ленина. 8 августа он арестован, а 19‐го уже выпущен. «Уверены ли вы, – спросил Адлера австрийский министр внутренних дел, – что Ульянов – враг царского правительства?» – «О, да! – ответил тот, – более заклятый враг, чем ваше превосходительство».

«Пленение мое, – писал Ленин сестре Анне, – было совсем короткое, 12 дней всего, и очень скоро я получил особые льготы (в их числе – ежедневные свидания с Крупской. – Н.В.), вообще «отсидка» была совсем легонькая, условия и обращение хорошие» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 355).

Галицию все-таки пришлось покинуть. Прожив некоторое время в Поронине и Кракове, получив при поручительстве швейцарского социал-демократа Грейлиха право въезда в Швейцарию, Ленин и Крупская и ее мать 5 сентября приехали в Берн. По пути остановились в Вене, где было налажено одно очень важное для них денежное дело (о нем будет сказано дальше).

Социально-политические взгляды Ленина в нашем очерке не подлежат изложению, вскользь упомянем, что уже на другой день по приезде Ленин, собрав в лесу живших в Берне большевиков, изложил свой взгляд на войну, определивший потом всю тактику большевиков: «Нынешняя война – война империалистическая, грабительская. Нужно провозглашать не мир и долой войну, – это поповский лозунг. Лозунгом пролетариата должно быть превращение войны в гражданскую войну с целью уничтожения капитализма. С точки зрения рабочего класса наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, ибо царизм во сто раз хуже кайзеризма»[679].

До сего времени Ленин не интересовался тем, что называется мелкими житейскими, хозяйственными делами. В 1912 году в Париже перед отъездом в Галицию он передал свою квартиру одному краковскому жителю, и тот, впервые попав во Францию, стал расспрашивать Ленина об условиях жизни в Париже, о ценах на пищевые продукты и т. д. Ленин ничего ему ответить не мог. У него было слишком много больших «идейных» забот. Думать о таких «пустяках» – сколько стоит масло, мясо, яйца, картофель – у него не было желания. Приехав в Берн, он и Крупская увидели, что в сравнении с очень низкими ценами, с дешевой жизнью, к которой они успели привыкнуть в 1912–1914 годах в Галиции, цены в Швейцарии, окруженной воюющими странами, стоят на высочайшем уровне. Значит, стоимость их жизни повышалась, между тем война вносила пертурбацию в источники их доходов, ставила под сомнение одни, обрывала регулярное получение других, затрудняла сношение с Россией. На способности Елизаветы Васильевны, матери Крупской, по-прежнему экономно и умело справляться с хозяйством уже нельзя было рассчитывать. Ей пошел 73‐й год, она была совсем плоха, дряхла и через полгода после приезда в Берн скончалась (в марте 1915 года).

Во избежание провалов в привычном, годами созданном образе жизни, – а в этом отношении Ленин ультраконсерватор – нужно было стараться получить возможно более гонорара из России. Но Ленин понимал, что во время войны ему, «пораженцу», это не будет легко. 1 ноября 1914 года он посылает в Москву для Энциклопедического словаря братьев Гранат начатый еще до войны очерк о Марксе. О размере статьи, ее оплате он давно договорился, но он не может не видеть, что статья с точки зрения цензуры весьма сомнительная. Забегая вперед, Ленин сопровождает отсылаемую статью следующим письмом к секретарю редакции Словаря: «Не знаю также, удовлетворит ли Вас цензурная сторона: если нет, может быть, удалось бы сойтись на переделке некоторых мест в духе цензурности. Я, со своей стороны, без ультимативных требований редакции, не мог решиться на цензурную «правку» ряда цитат и положений марксизма»[680].

Редакция, получив очерк Ленина, ужаснулась его нецензурности. Она считает нужным сделать смягчения, выбросить из него определение социализма, тактику классовой борьбы, страницы, трактующие об эволюции капитализма в земледелии. Наметив купюры, она сообщает Ленину, что может поместить его очерк только в таком ампутированном виде, прося ответить – согласен ли он на указанные изменения?

Ленин видит, что изымаются мысли и положения для него особенно дорогие. Их он считает важнейшими взглядами Маркса. Выбрасывается, например, указание, что борьба с буржуазией «неизбежно» приводит к «диктатуре» пролетариата, что в «развитых капиталистических странах рабочие не имеют отечества», что промышленное процветание «деморализует рабочих», они «обуржуазиваются» и у них, к несчастью пролетариата, «исчезает революционная энергия». Ленин еще в 1908 году пробовал иметь дело с Энциклопедией Граната. В ней должна была идти его статья об аграрном вопросе в России. Редакция, боясь привлечения к суду, полагала, что присланное ей произведение Ленина можно поместить лишь при условии больших купюр и изменений. Ленин тогда совсем не нуждался в деньгах и отверг предложение. Его вообще приводила в бешенство мысль, что кто-то может исправлять им написанное. Даже в «Искре» в 1901 году и 1903 году, то есть в среде близких партийных товарищей, Ленин с таким ражем отстаивал всякую букву в своих статьях, что, по словам Потресова, «всякое редакционное разногласие имело тенденцию превращаться в конфликт с резким ухудшением личных отношений».

В данном случае ничего подобного не произошло. «Дашь хлеб, – говорит Великий Инквизитор у Достоевского, – и человек преклонится[681], ибо ничего нет бесценнее хлеба». Ленину нужен хлеб (и даже с маслом), и он «преклоняется».

Сравнивая посланное Лениным, а это напечатано в томе XVIII его сочинений, с тем, что появилось в XXVIII томе Энциклопедического словаря братьев Гранат[682] (7‐е издание), с. 219–243, можно видеть, что усекновение, произведенное редакцией, весьма значительно[683]. Ленин идет на него. Идет с поспешностью, шлет в Энциклопедию не письмо, а телеграмму «consens», то есть согласен. Его письмо от 4 января 1915 года, вслед за телеграммой посланное секретарю Энциклопедии, принадлежит к числу весьма интересных документов: «Как ни печально, что редакция выкинула все о социализме и все о тактике (без чего Маркс не есть Маркс), я все же должен был согласиться, ибо против выдвинутого у Вас довода (“абсолютно невозможно”) ничего не поделаешь»[684].

Не верится, что это пишет Ленин! Выемка из его статьи такова, что после нее Маркс, по его убеждению, перестает быть Марксом и, horribile dictu[685], на такое кощунство, искажение, фальсификацию Ленин соглашается. Давно ли он писал Горькому, что против искажений марксизма «воевать будем, не щадя живота». Оказывается, что живот-то нужно щадить и ради напитания его идти на большие уступки.

Любопытен при этом маневр хитрого Ленина. Его рука не может святотатственно учинить «цензурную правку» цитат из Маркса, и он подсказывает редакции Энциклопедического словаря: если вы сами сделаете эти поправки и ультимативно потребуете от меня их принять, я их приму.

Ленин не только закрывает глаза, что его Маркса превратили в «не Маркса», он очень вежливенько сообщает, что с «большим удовольствием» продолжал бы писать для Словаря, и это после того, как сделанные им опыты сотрудничества в этом издании ему ясно показывают, что дело сие потребует далеко идущего конформизма. Ну что же, лиха беда начать, а дальше дело пойдет. Раз без оппортунизма (на языке Ленина это ругательное слово) «абсолютно невозможно», тогда «ничего не поделаешь» – буду конформистом и оппортунистом… «Я позволю себе предложить свои услуги редакции словаря, если есть еще нераспределенные статьи из последующих томов. Я нахожусь сейчас в исключительно хороших условиях по части немецких и французских библиотек, которыми могу пользоваться в Берне[686], и в исключительно дурных условиях по части работы литературной вообще. Поэтому с большим удовольствием взял бы на себя статьи по вопросам политической экономии, политики, рабочего движения, философии и др.»

Этим Ленин не ограничивается. Он хотел бы, чтобы в Энциклопедии дали работу и его жене, а так как имя писательницы Крупской никому не известно, он рекомендует ее: «Моя жена под именем Н. Крупской писала по педагогике в «Русской школе»[687] и «Свободном воспитании»[688], занималась особенно вопросом о трудовой школе и изучением старых классиков педагогики. Она охотно взяла бы на себя статьи по этим вопросам».

Ссылка на старых классиков педагогии, вроде Песталоцци, имела целью произвести впечатление на либеральных издателей Энциклопедического словаря братьев Гранат – и не произвела. На предложение Ленина редакция Словаря ничего не ответила…

С просьбой оказать содействие в получении заработка стучится Ленин к М. Горькому, совершенно не обращая внимания на то, что тот в это время от него резко отшатнулся.

На отношениях этих двух лиц, не вдаваясь в подробности, нужно непременно остановиться.

Горький уже с 1897 года участвовал в левых и марксистских изданиях, но лишь с 1899 года, после того как он написал роман «Фома Гордеев» и, отходя от анархических идей, склонился к марксизму, его произведения стали привлекать внимание Ленина. Появившуюся в 1901 году в журнале «Жизнь» и имевшую огромный отклик пламенную поэму Горького о «Буревестнике» («Пусть сильнее грянет буря!») Ленин называл «великолепной прокламацией» и сугубо рекомендовал ее распространять. Особое впечатление произвел на Ленина роман Горького «Мать», а с ним он познакомился еще в рукописи. Эта вещь, по мнению Ленина, дала Горькому право на титул «пролетарского художника». Горький уехал из России в 1906 году, Ленин (у него было только одно короткое свидание с Горьким) не имел возможности с ним ближе познакомиться в бытность свою в Петербурге и в Финляндии. Их первая встреча с длительными разговорами произошла сначала в Германии, а потом в апреле 1907 года в Лондоне во время V съезда партии, куда Ленин пригласил Горького в качестве почетного гостя с совещательным голосом.

От этой встречи у Горького осталось несколько комичное впечатление. Ленин, придя к Горькому в гостиницу, после нескольких приветственных слов быстро подошел к кровати и молча начал шарить рукой под подушкой, одеялом, простынями. «Я стоял, – рассказывал позднее автору этих строк М. Горький, – чурбаном, абсолютно не понимая, что делает и для чего это делает Ленин. Не с ума ли он сошел? Слава Аллаху, мое смущение и недоумение быстро окончилось: Ленин, подойдя ко мне, объяснил, что в Лондоне климат очень сырой, даже летом, и нужно тщательно следить, чтобы постельное белье не было влажным. Это очень опасно и вредно для лиц, как я – Горький – с больными легкими. А мне-де нужно теперь особенно беречься: написав роман “Мать”, вещь крайне полезную для русских рабочих и возбуждающую их волю к решительной борьбе с самодержавием, я тем самым засвидетельствовал, что революция вправе ожидать от меня в будущем продолжения подобного творчества. За такой комплимент я, конечно, Ленина поблагодарил. Только, сознаюсь, немного досадно стало. Хорош или худ роман – не мне судить. Кончая писать, я почти всегда остаюсь недоволен тем, что написал. Все-таки мне казалось, что мою работу не годится сводить к комитетской прокламации, призывающей на штурм самодержавия. В моем романе я ведь старался подойти не только к политическим, но и большим моральным проблемам»[689].

Вторая встреча Ленина с Горьким произошла через год, в апреле 1908 года, на Капри в Италии, куда Ленин приехал по приглашению Горького. С тех пор между ними завязалась переписка, – не всегда нежная. Одно из первых серьезных столкновений произошло по поводу организации на Капри в 1909 году Первой высшей социал-демократической пропагандистско-агитаторской школы[690], где десяток рабочих, посланных нелегально из России, слушали цикл лекций по солидно разработанной программе. Школа была организована при ближайшем участии Горького. Он читал в ней лекции о русской литературе и он же привлек часть необходимых для нее средств.

Ленин с острой неприязнью относился к этому предприятию: он не мог примириться с тем, что главные лекторы и руководители школы – Богданов, Луначарский, Станислав Вольский, Покровский и другие – «отзовисты». Еще менее он мог примириться с тем, что некоторые из них не разделяют его философского материализма, ищут философского обоснования марксизма в «махизме». Он заявлял, что «отзовизм» и «махизм» – «не социал-демократическое течение», что под покровом таких идейных уклонов в школе на Капри организуется фракция, абсолютно нетерпимая в рядах большевистской партии. Ленин приходил в состояние полного бешенства от идей, защищавшихся одним из лекторов школы – Луначарским, настаивавшим на внедрении в марксизм религиозных начал, связанных с культом человечества, отождествлявшим Бога и человечество в стремлении последнего к Всесознанию, Всеблаженству, Всемогуществу, Всеобъемлющей Вечной жизни[691]. Весьма близкие к этому идеи развивал тогда и М. Горький в романе «Исповедь».

Как воинствующий ислам не мог мириться с воинствующим христианством, так и Ленин не мог выносить «богостроительские» идеи. В школе на Капри, находившейся под особым покровительством Горького, он видел соединение всех скверн. Он старался развалить школу, и в конце концов это ему удалось[692].

Травля Ленина вызвала протест совета школы, посланный в Париж в так называемый большевистский Центр, то есть Ленину. Протест гласил: «С самого начала работ школы большевистский Центр открыто стремился внести в нее разлад и дезорганизацию. Все время он вел против школы печатную и устную травлю, неверно изображая ее направление как “богостроительское” и “отзовистское”, возводя на нее клеветнические обвинения в том, что она служит ширмой для прикрытия нового фракционного центра. По отношению к слушателям школы большевистский Центр на страницах «Пролетария» применял тактику систематического запугивания, с одной стороны, зазывания – с другой»[693].

Под протестом была подпись и М. Горького, однако Ленин не отнесся к нему столь сурово, как к другим лекторам школы и авторам протеста. В его намерения не входило портить с ним отношения. Он хотел, чтобы произведения писателя с таким громким именем, как Горький, появлялись на страницах редактируемых Лениным изданий.

Ультрапрактический человек с обостренным убеждением, что для «дела» нужно иметь и приумножать «финансы», Ленин и по другим мотивам находил нужным быть ласковым с Горьким: его связи, его имя, его мастерство добывать деньги представляли в глазах Ленина огромную важность. В 1907 году при встрече с Горьким, на партийном съезде в Лондоне, Ленин «использовал» его имя при заключении займа, сделанного у владельца мыловаренных предприятий Ж. Фельца для покрытия расходов, связанных с созывом съезда. Ходатайство о займе поддерживал М. Горький и английский социалист Ленсбери, и, так как оба эти имени импонировали Фельцу, он согласился дать деньги, но поставил условие, чтобы их ему возвратили к 1 января 1908 года.

Стоит напомнить, что большевистский Центр, имевший в руках капитал Шмита, и не подумал о возврате долга. 29 января 1908 года Ленин писал в Лондон Ротштейну, русскому социал-демократу, члену английской социал-демократической партии: «Следовало бы объяснить это англичанину, втолковать ему, что условия эпохи II Думы, когда заключался заем, были совсем иные, что партия, конечно, заплатит свои долги, но требовать их теперь невозможно, немыслимо, что это было бы ростовщичеством и т. д.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 127). Долг был уплачен лишь в 1923 году по настоянию Красина, тогдашнего полпреда в Англии.

К политическим высказываниям Горького Ленин относился с презрительной снисходительностью. «Зачем Горькому браться за политику», – писал он однажды, но к Горькому, по словам Ленина, человеку с «неподражаемой милой улыбкой и прямодушным заявлением, что я плохой марксист», – Ленин чувствовал симпатию. Горький «парень очень милый, капризничает немного, но это ведь мелочь». Смотря на «милого парня», как взрослый – на очень талантливого ребенка, Ленин в письмах 1909–1913 годов все время его учит, подтаскивает к большевизму, вводит в курс партийных (правильнее сказать, – Ленина) планов, предостерегает от критиков ленинской политики и вместе с тем не перестает шпынять и упрекать Горького за всякие прегрешения. В 1912 году по поводу статей Горького «Из далека», помещенных в журнале «Запросы жизни»[694], он без стеснения ему заявляет: «А в “Запросах жизни” неудачные Ваши статьи. Странный, между прочим… журнал, – ликвидаторски-трудовическо-вехистский» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 84). Немного раньше он выражает недовольство по поводу сотрудничества Горького в журнале «Заветы»[695] вместе с социалистами-революционерами Черновым, Ропшиным. Произведения Ропшина-Савинкова «Конь бледный» и «То, чего не было» Ленин называл «позорными».

Большие упреки получил от Ленина Горький и за его участие в журнале «Современник»[696] рядом с буржуазным демократом Амфитеатровым. «Я думаю, что политический и экономический толстый журнал при исключительном участии Амфитеатрова, – указывал Ленин, – вещь еще во много раз худшая, чем особая фракция махистов-отзовистов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 4).

Иногда письма Ленина принимали уже угрожающий характер. Горький в 1912 году ему написал, что очень радуется тому, что большевистская группа «Вперед», то есть Богданов, Луначарский, Станислав Вольский и другие, отказываясь от многих своих взглядов, как будто «возвращается» к Ленину. Ленин на это отвечает: «Вашу радость по поводу возврата впередовцев от всей души готов разделить, ежели… Но я подчеркиваю «ежели», ибо это пока еще пожелание больше, чем факт… Поняли ли они, что марксизм штука посерьезнее, поглубже, чем им казалось..? Ежели поняли, – тысячу им приветов, и все личное (неизбежно внесенное острой борьбой) пойдет в минуту насмарку. Ну, а ежели не поняли…» И тут Ленин, памятуя, что многие впередовцы – лекторы школы на Капри – друзья Горького и что сам Горький «плохой марксист», делает ему явное предостережение: «Ну, а ежели не поняли, не научились, тогда не взыщите: дружба дружбой, а служба службой. За попытки поносить марксизм или путать политику рабочей партии воевать будем, не щадя живота» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 140–141).

Горький долгое время с поразительным терпением выслушивал нотации Ленина. Тот восхищал его силой воли, своим «воинствующим оптимизмом». «Эта нерусская черта характера особенно привлекала душу мою к этому человеку».

Моментами Горький все же терял терпение. Однажды он написал Ленину, что вечная распря в партии ему кажется отвратительной, и он удивляется, почему Ленин постоянно стоит в самом центре склоки. «Людей понимаю, а дела их не понимаю». За что Ленин его немедленно отчитал: «…нехорошую Вы манеру взяли, обывательскую, буржуазную – отмахиваться: “все вы склокисты”» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 80).

Другой раз Горький писал, что было бы лучше, если бы лидеры партии вместо склоки и взаимного поливания грязью взялись за составление полезных книг и брошюр. На что Ленин ответил: «Лидеров ругать дешево, популярно, но малополезно…»

В ноябре 1913 года Ленин, придравшись к словам в статье Горького, что «Бога у вас нет, вы еще не создали его…», «Бог есть комплекс… идей, которые будят и организуют социальные чувства, имея целью связать личность с обществом, обуздать зоологический индивидуализм», – разразился по адресу Горького грубейшей нотацией: «Все Ваше определение (бога. – Н.В.) насквозь реакционно и буржуазно… Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыносимейшая мерзость… Всякий боженька есть труположство… Вы против богоискательства только ради замены его богостроительством!.. А богостроительство не есть ли худший вид самооплевания?? Всякий человек, занимающийся строительством бога… “созерцает” самые грязные, тупые, холопские черты или черточки своего “я”, обожествляемые богостроительством… Вы, зная “хрупкость и жалостную шаткость”… мещанской души, смущаете эту душу ядом, наиболее сладенькими и наиболее прикрытыми леденцами и всякими раскрашенными бумажками!!… Что же это Вы такое делаете? – просто ужас, право!»[697]

Не передаем всех грубостей Ленина – укажем лишь, что они очень раздражали Горького. Не обращая внимания на попытки Ленина в следующих письмах смягчать грубость: «…не сердитесь, что я взбесился. Может быть, я Вас не так понял?» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 230) (письмо от 15 ноября 1913 года) – Горький, не порывая с большевиками, решил отдалиться от Ленина.

И действительно, в течение последующих пяти лет он не переписывался и не встречался с ним. Он увиделся с ним лишь осенью 1918 года в Кремле, приехав навестить Ленина после покушения на него Фанни Каплан. С Капри Горький (попавший под амнистию по случаю 300‐летия дома Романовых) уехал в декабре 1913 года в Петербург, послав Ленину в некотором роде отповедь за все испытанные им нападки. Хранится ли это письмо в каких-нибудь архивах или давно уничтожено – не знаем[698], в кратких чертах его содержание мне поведал сам Горький при одном разговоре, имевшем место летом 1916 года. «Что я написал Ленину? Написал, что он очень интересный человек, ума – палата, воля железная, но те, которые не желают жить в обстановке вечной склоки, должны отойти от него подальше. Создателем постоянной склоки везде являлся сам Ленин. Это же происходит оттого, что он изуверски нетерпим и убежден, что все на ложном пути, кроме него самого. Все, что не по Ленину, – подлежит проклятию. Я написал: “Владимир Ильич, Ваш духовный отец – протопоп XVII века Аввакум, веривший, что дух святой глаголет его устами, и ставивший свой авторитет выше постановлений Вселенских соборов”»[699], [700].

После такого письма о прежних отношениях нельзя было и думать. «У меня, – писал в 1916 году Ленин Покровскому, – к сожалению, порвалась отчего-то переписка с ним (Горьким. – Н.В.)…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 259). Он превосходно знал, отчего.

Отношения между ними стали еще более натянутыми во время войны. Узнав из газет, что Горький подписал протест против немецких методов войны, Ленин написал Шляпникову в октябре 1914 года: «Бедный Горький! Как жаль, что он осрамился, подписав поганую бумажонку российских либералишек» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 24). Знал Ленин и другое. Горький в 1915 году организовал в Петербурге журнал «Летопись»[701], куда Ленина не пригласил, тогда как в числе сотрудников указан А.А. Богданов, а для Ленина он bête noire[702]. Кроме того, направление «Летописи», в основе придерживавшейся лозунга «мир без аннексий и контрибуций», не отвечало политике Ленина – превращения войны в Гражданскую войну.

Приехав в 1913 году в Петербург, Горький в течение нескольких лет занимал совершенно особую позицию, противоположную той, что защищал с 1929 года при Сталине. Прожив восемь лет за границей, отрешаясь в значительной доле от большевистских идей и чувств, он, как никогда раньше, считал себя «западником» и «европейцем». Он резко противопоставлял Запад, Европу российскому Востоку. «Европеец, – писал он в “Летописи”, – вождь и хозяин своей мысли, человек Востока – раб и слуга своей фантазии. Запад рассматривает человека как высшую цель природы, для Востока – человек сам по себе не имеет значения и цены».

Лозунг «стать Европой» был постоянным рефреном Горького в 1914–1916 годах, и когда ему приходилось объяснять, что значит «быть Европой», – он неизменно отвечал: «Это значит быть не рабами, а свободными и культурными людьми, уметь работать и знать». Слова «знать» и «просвещать» не сходили с его языка, как могли то заметить все, кому пришлось, как мне, в то время часто встречаться с Горьким. Знанию он придавал значение почти всерешающего фактора. «Интересы всех людей имеют общую почву, где они солидаризируются, несмотря на неустранимое противоречие классовых трений. Эта почва – развитие и накопление знаний. Знание – это сила, которая в конце концов должна привести людей к победе над стихийными энергиями природы и подчинению этих энергий общекультурным интересам человека и человечества».

Идейные заботы Горького в это время можно характеризовать как своего рода революционное «культурничество», «просветительство», что вместе с влечением к западноевропейскому духу и укладу жизни резко расходилось с идейными настроениями Ленина, начавшего писать о сгнившем, продавшемся буржуазии европейском социализме. Ведь как раз в это время Ленин заимствовал у Гобсона отвратительную карикатурную картину о гниющей будущей Европе, «европейской федерации великих держав», паразитически живущей эксплуатацией народов Азии и Африки.

Идейный разрыв между Горьким и Лениным был явен, и можно было думать, что Ленин, а это он часто делал с другими, просто скинет Горького со своего счета.

Нет! Ленин очень практичный человек, ему нужен «хлеб», и, забывая прозвище Аввакума и многое прочее, он в январе 1916 года обращается к Горькому с просьбой посодействовать ему в получении заработка. Не считая уже возможным называть его по-прежнему «дорогим Алексеем Максимовичем», он именует его только «многоуважаемым». «Многоуважаемый Алексей Максимович! Посылаю Вам на адрес “Летописи”, но не для “Летописи”, а для издательства рукопись брошюры с просьбой издать ее.

Я старался как можно популярнее изложить новые данные об Америке, которые, по моему убеждению, особенно пригодны для популяризации марксизма и для фактического обоснования его…

В силу военного времени я крайне нуждаюсь в заработке и потому просил бы, если это возможно и не затруднит Вас чересчур, ускорить издание брошюры. Уважающий Вас В. Ильин» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 170).

Ответа на письмо нет. Не обращая на это внимания, Ленин шлет Горькому новое письмо, на этот раз с просьбой издать брошюру жены «Народное образование и демократия». Он сугубо рекламирует ее: «Автор занимается педагогикой давно, более 20 лет. И в брошюре собраны как личные наблюдения, так и материалы о новой школе Европы и Америки… Изменения в школе новейшей, империалистической эпохи очерчены по материалам последних лет и дают очень интересное освещение для демократии в России» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 182).

И на это письмо Горький ничего не ответил и, не намереваясь издавать полученные брошюры Ленина в своем издательстве «Парус»[703], просто передал их в издательство Бонч-Бруевича.

Снова, не обращая внимания на молчание Горького, Ленин в июле 1916 года посылает ему еще одно свое произведение – «Империализм как высшая стадия капитализма»[704], ставшее потом кораном Коминтерна. Относясь отрицательно к «Летописи» – журналу Горького, – Ленин тем не менее просит Покровского, жившего тогда в Sceaux, под Парижем, и поддерживавшего переписку с Горьким, «ходатайствовать», если книжка его не будет издана, о напечатании рукописи на страницах «Летописи». Ленин прибавляет: «Что касается до имени автора, то я предпочел бы обычный свой псевдоним, конечно. Если неудобно, предлагаю новый: «Н. Ленивцын» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 259) (письмо к Покровскому от 2 июля 1916 года).

Никакого ответа и на эту посылку Ленина Горький не дал, но в декабре 1916 года Ленин стороною узнал, что, прочитав рукопись, Горький выразил свое недовольство резкими выпадами в ней Ленина против Каутского. «О, теленок!» – со злостью восклицает Ленин по адресу Горького в письме к Арманд от 18 декабря 1916 года.

Хотя Ленин в письмах к секретарю Энциклопедического словаря жаловался на «исключительно дурные условия» по части литературного заработка, но, по-видимому, в первые месяцы по его приезде в Берн это не вызывало у него особенного беспокойства.

К концу 1915 года в настроении Ленина что-то меняется – об этом говорит письмо Крупской к Марии Ильиничне от 14 декабря 1915 года: «У нас скоро прекращаются все старые источники существования, и вопрос о заработке встает довольно остро. Тут найти что-либо трудно. Обещали мне урок, но дело все как-то тянется, обещали переписку – тоже ни черта. Предприму еще кое-что, но все сие весьма проблематично. Надо думать о литературном заработке. Не хочется мне, чтобы эта сторона дела падала целиком на Володю. Он и так много работает. Вопрос же о заработке его порядком беспокоит.

Так вот я хотела о чем попросить тебя. Я последнее время очень много занималась педагогикой вообще и историей педагогики в частности, так что подкована в этой области недурно. Написала даже целую брошюру “Народная школа и демократия…”[705] Вот я и хотела попросить тебя поискать издателя…

Жаль также, что не вышло дело с Гранатом. Володя писал им летом, но ответа не получил…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 454).

Невозможно думать, что родные, считавшие своим священным долгом всегда помогать Ленину, узнав, что денежный вопрос его «порядком беспокоит» и его положение таково, что Крупская вынуждена для заработка искать даже «переписку» – остались глухими к зову. Мобилизация помощи началась немедленно, и деньги стали направляться в Цюрих, куда в начале 1916 года перебрались Ленин с женой.

За первое полугодие 1916 года писем, относящихся к этому предмету, нет[706]. От того времени писем вообще почти не сохранилось, военная цензура многие не пропускала. Проследить, да и то с пропусками, поступление к Ленину денег можно лишь с сентября 1916 года. Так, 20 сентября 1916 года он извещает Елизарова, что «200 р. я получил и писал уже об этом; спасибо еще раз».

Обращает на себя внимание следующая фраза в этом письме: «…засяду писать что бы то ни было, ибо дороговизна дьявольская, жить стало чертовски трудно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 365).

Как далеко время, когда Ленин гордо заявлял, что не может писать «по заказу», когда метал гневные диатрибы[707] против «буржуазно-торгашеских», «продажных» нравов в печати. Проблема «хлеба» делает несгибаемого Ленина готовым «писать что бы то ни было».

Следующая порция денег – но неизвестно, сколько – получена им месяц позднее, на это есть указание в письме от 22 октября к сестре Маняше: «Очень благодарю за хлопоты с издателями и посылку денег» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 365).

Приходит и третья порция денег, о ней 26 ноября Ленин извещает ту же сестру Марию: «Мы живем по-старому. Дороговизна все сильнее. За деньги большое спасибо». В этом же письме Ленин уведомляет сестру, что он писал «М. Т.» (то есть Елизарову. – Н.В.) о «получении 500 руб. = 869 frs.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 367).

Неважно знать, из каких источников идут эти деньги: являются ли они гонораром, займами, если только они существуют из остатков «ульяновского фонда», сбором ли средств на помощь Ленину (такой сбор производился в 1916 году)[708] или тем, что выделял из своего заработка Елизаров, служивший в правлении общества «Пароходства на Волге». Но факт налицо: Ленин не оставлен без помощи. Деньги к нему идут. Идут уже несколько месяцев. Поэтому совершенно не понятно паническое письмо, посланное им в октябре 1916 года члену Центрального комитета Шляпникову, жившему в Стокгольме и поддерживавшему связи с Петроградом: «О себе лично скажу, что заработок нужен. Иначе прямо поколевать, ей-ей!! Дороговизна дьявольская, а жить нечем. Надо вытащить с и л к о м деньги от издателя “Летописи” (М. Горького. – Н.В.), коему посланы две мои брошюры (пусть платит; т о т ч а с и побольше!).

…Если не наладить этого, то я, ей-ей, не продержусь, это вполне серьезно, вполне, вполне»[709].

Это не язык Ленина, а насмерть испуганного человека. Это не лик громовержца, как раз в это время в своих статьях и на конференциях в Циммервальде и в Кинтале[710] призывавшего кровавой гражданской войной повергнуть ниц весь буржуазный мир. Это лицо простого обывателя, человека улицы, с ужасом повторяющего: «Дороговизна дьявольская», мясо вздорожало, сахар вздорожал, масло вздорожало. Ленин готов писать «что бы то ни было», лишь бы «не поколевать». Его письмо cri d’alarme[711], корабль тонет. Ленин клянется – «ей-ей, жить нечем». И именно это-то и странно. Ведь кроме того, что ему посылают из России, у него (что обнаружится позднее) есть еще дополнительные средства.

Ленинский SOS, панический призыв о помощи Шляпников не замедлил передать в Петроград. Отклик последовал довольно быстро. Свидетельство о том – письмо Ленина от 15 февраля 1917 года к сестре Марии: «Дорогая Маняша! Сегодня я получил через Азовско-Донской Банк 808 frs., а кроме того, 22/1 я получил 500 frs. Напиши, пожалуйста, какие это деньги, от издателя ли и от которого и за что именно и мне ли… Я не могу понять, откуда так много денег; а Надя шутит: “пенсию” стал-де ты получать. Ха-ха! Шутка веселая, а то дороговизна совсем отчаянная, а работоспособность из-за больных нервов отчаянно плохая»[712].

Не будем допытываться, откуда пришли эти деньги. С сомнением отнесемся и к потере Лениным работоспособности. Она у него громадна. Кроме множества статей и докладов, он за короткое время написал две книги: «Империализм как высшая стадия капитализма» и «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии»[713]. Получение удивившей своим размером денежной суммы, казалось бы, должно избавить Ленина от страха «поколеть» с голоду. Нет, он продолжает беспокоиться и ищет способы обеспечить себя верными и большими доходами. Их должно принести – как вы думаете – что? Издание «Педагогической энциклопедии»! План сего предприятия он весьма произвольно приписывает своей жене, но та в своих «Воспоминаниях» приписываемое ей авторство категорически отвергла, указывая, что «фантастический», по ее словам, план издания этой Энциклопедии составил Ленин. Мы понимаем теперь, что он серьезно говорил: «засяду писать что бы то ни было».

Вот что о сей «фантазии» Ленин писал своему шурину 18–19 февраля 1917 года (обратим внимание на дату!): «Из прилагаемого Вы увидите, что Надя планирует издание “Педагогического словаря” или “Педагогической энциклопедии”.

Я усиленно поддерживаю этот план, который, по-моему, заполнит очень важный пробел в русской педагогической литературе, будет очень полезной работой и даст заработок, ч т о д л я н а с а р х и в а ж н о.

Спрос теперь в России, с увеличением числа и круга читателей, именно на энциклопедии и подобные издания очень велик и сильно растет. Хорошо составленный «Педагогический словарь» или «Педагогическая энциклопедия» будут настольной книгой и выдержат ряд изданий.

Что Надя сможет выполнить это, я уверен, ибо она много лет занималась педагогикой, писала об ней, готовилась систематически. Цюрих – исключительно удобный центр именно для такой работы. Педагогический музей здесь лучший в мире.

Доходность такого предприятия несомненна. Лучше бы всего было, если бы удалось самим издать сие, заняв потребный капитал или найдя капиталиста, который бы вошел пайщиком в это предприятие.

Если это невозможно и если гоняться за этим значило бы лишь терять время, – Вам, конечно, виднее, и Вы, обдумав и наведя справки, решите этот вопрос, – тогда надо предложить сей план старому издателю, который, наверное, возьмется. Надо только, чтобы план не украли, т. е. не перехватили. Затем надо заключить с издателем т о ч н е й ш и й договор на имя редактора (т. е. Нади) обо всех условиях. Иначе издатель (и старый издатель тоже!!) просто возьмет себе весь доход, а редактора закабалит. Это бывает.

Очень прошу подумать об этом плане хорошенько, поразведать, поговорить, похлопотать и ответить поподробнее». В постскриптуме: «Издание – 2 тома, в 2 столбца. Выпускать выпусками, по 1–2 листа. Объявить подписку. Тогда деньги поступят быстро. Если удача, ответьте телеграммой: “Договор энциклопедии заключен”. Тогда Надя усиленно возьмется за работу»[714].

Письмо любопытное. В нем прежде всего сказывается присущая Ленину глубокая уверенность – раз он пропагандирует какой-нибудь план или идею, они не могут не иметь особую, высшую ценность. Нажимая на Елизарова, он уверяет его, что задуманная «Педагогическая энциклопедия» будет иметь большой успех, выдержит ряд изданий, станет «Настольной книгой» и, несомненно, окажется доходным предприятием. Авторитетный тон, с которым Ленин утверждает, что «Педагогическая энциклопедия», по его мнению (а в этой области он полный профан), «заполнит очень важный пробел» в педагогической литературе – вызывает улыбку. Однако в числе изданий, осуществлявшихся по указанию Ленина после его прихода к власти, этой знаменитой «настольной» энциклопедии нет. Он просто забыл о ней и о других затеях цюрихского периода жизни.

Проступает в письме и другая характерная черта Ленина: вечная подозрительность, неверие в самые элементарные людские добродетели. Всякий издатель, будучи представителем в этой области капиталистической фауны, по мнению Ленина – хищник. Даже в большевике Бонч-Бруевиче, которого в письме Ленин именует «старым издателем», он предполагает жулика, способного украсть, перехватить план, закабалить редактора, присвоить все доходы от предприятия.

Самое же замечательное, что письмо Ленина написано почти накануне февральского переворота 1917 года (оно пришло в Петербург 11 февраля). Политическая атмосфера в то время была заряжена электричеством. Кажется, никто из обладавших минимумом политического чутья не сомневался, что гроза близится неминуемо. Об этом начали говорить еще в конце 1915 года, когда В.А. Маклаков в произведшей большое впечатление статье в «Русских ведомостях» аллегорически изобразил царскую власть в виде шофера, ведущего машину (страну) к неизбежной гибели. Уже в 1916 году начались стачки рабочих. В январе они происходили в текстильном районе Иваново-Вознесенска, а в октябре – в Петрограде. Критика царя и царской фамилии, особенно после убийства Распутина[715], велась повсюду, почти открыто, без всякой осторожности. Правительственная власть, презираемая всеми, явно разлагалась. Чувствовалось, что нужен только небольшой толчок – и все рухнет.

Ленин читал и русские, и иностранные газеты, он получал письма из России из множества мест, даже из Сибири. В декабре 1916 года он сообщал Инессе Арманд: «Дорогой друг! Получилось сегодня еще одно письмо из СП(б) – в последнее время оттуда заботливо пишут… Письма… все о том же, об озлоблении в стране (против предателей, ведущих переговоры о сепаратном мире) etc.

Настроение, пишут, архиреволюционное» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 340). 19 февраля 1917 года Ленин сообщал ей же, что «получили мы на днях отрадное письмо из Москвы… Пишут, что настроение масс хорошее, что шовинизм явно идет на убыль и что наверное будет на нашей улице праздник» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 390).

Сигналов из России о приближении революционной грозы, которая развалит как карточный домик все здание самодержавия, у Ленина было предостаточно, но – странный и неопровержимый факт – эти сигналы отскакивают от него. Они не производят на него глубокого впечатления, он не делает из них обычных для него выводов. Передавая полученные известия Арманд, он не провозглашает: «революция идет», а спокойно спрашивает ее: «А на лыжах катаетесь? Непременно катайтесь! Научитесь, заведите лыжи и по горам – обязательно. Хорошо на горах зимой! Прелесть, и Россией пахнет»[716].

Вместо совета «собирайтесь» в Россию, Ленин, как видим, рекомендует Арманд учиться кататься на лыжах для будущих прогулок по горам Швейцарии. Но лучшее свидетельство того, что у Ленина не было ни малейшего предчувствия через две недели совершившегося свержения царской монархии – это, конечно, его письмо к Елизарову. Знаменитая хилиастическая машинка Ленина дала резкий перебой как раз накануне той революции, в процессе развития которой изменится судьба Ленина и он обрящет своего рода «бессмертие». До сих пор его жизнь, начиная со времени Кокушкино, за исключением некоторых коротких интервалов, аккомпанировалась чувством «быть накануне», а когда «канун» пришел, когда от зари переворота, скажем словами Добролюбова, отделяла «всего какая-нибудь ночь», – Ленин его не узрел.

«Никогда, кажется, – пишет Крупская, – не был так непримиримо настроен Владимир Ильич, как в последние месяцы 1916 и первые месяцы 1917 года. Он был глубоко уверен в том, что надвигается революция»[717]. Крупская говорит неправду. Мысль, «что надвигается революция», ему вообще присуща с того времени, как он прочитал «Что делать?» Чернышевского. Это его idée fixe[718], такая же постоянная его принадлежность, как татарские черты лица. Но ведь не об этом идет речь. Речь идет о Февральской революции 1917 года, а ее-то он совсем в это время не ждал. В январе 1917 года на собрании молодежи в Цюрихском народном доме, говоря о революции 1905 года, он видел в ней пролог будущей революции, однако приближения ее не ощущал, горестно полагая, что «мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[719].

Ничего уверенного «старикам» не мог сказать Ленин и об европейской революции, хотя доказывал, что капитализм и буржуазия стоят у пропасти. В «Сборнике социал-демократа» № 1 в октябре 1916 года он писал: «Социалистическая революция может начаться в самом близком будущем… Возможно, однако, что до начала социалистической революции пройдет 5, 10 и более лет».

В масштабе истории, оперирующей веками, срок в 25 лет может почитаться прогнозом, для ориентации повседневной политики и личной жизни смутная вера, что мировая революция может прийти скоро, а возможно, через 10 и более лет – никаким компасом служить не могла. Ленин потом стыдился своей слепоты и несколько раз настойчиво убеждал, что абсолютно никто не мог предусмотреть, что был так близок момент падения царской монархии. «За два месяца перед январем 1905 года и февралем 1917 года ни один, какой угодно опытности и знания, революционер, никакой знающий народную жизнь человек не мог предсказать, что такой случай взорвет Россию», – говорил Ленин на V Всероссийском съезде Советов в июле 1918 года[720].

Месяцем позднее, в полном противоречии с убеждением, что революцию можно сделать назначением восстания (такова была руководимая им Октябрьская революция), Ленин снова пытался реабилитировать свою слепоту. «Революцию нельзя учесть, революцию нельзя предсказать, она является сама собой. И она нарастает и должна вспыхнуть. Разве за неделю до Февральской революции кто-либо[721] знал, что она разразится? Разве в тот момент, когда сумасшедший поп вел народ ко дворцу, кто-либо думал, что разразится революция 5‐го года?»[722]

Ленин забыл, что в 1905 году, когда поп Гапон вел народ ко дворцу, он, Ленин, не только «думал», но и писал, что это начало революции и ей предстоит в ближайшем будущем разразиться во всей ее силе. Подобных дум у него не было накануне февраля 1917 года. Он искал тогда капиталиста, способного ему и жене обеспечить такую «архиважную» вещь, как заработок. Он полагал, что надолго, возможно, «на 5, 10 и более лет», обречен быть эмигрантом в каком-нибудь Цюрихе и, чтобы «не поколеть», изобретал планы получения заработка.

И так ли в действительности было тяжко материальное положение Ленина, что вынуждало его писать отчаянные письма: «жить нечем»? Нужно же дать на это ответ.

Начнем с одной странной мелочи. В Берне и Цюрихе Ленин с супругой посещали театры и кино, но «ничтожность пьесы, – писала Крупская, – или фальшь игры всегда резко били по нервам Владимира Ильича. Обычно пойдем в театр и после первого действия уходим. Над нами смеялись товарищи: зря деньги переводим»[723]. Подобные налеты на театры Ленин и Крупская практиковали и раньше. В Женеве в 1908 году им было трудно «после революции вновь привыкнуть к эмигрантской атмосферке. Целые дни Владимир Ильич просиживал в библиотеке, но по вечерам мы не знали, куда себя приткнуть… и мы каждый день ходили то в кино, то в театр, хотя редко досиживали до конца, а уходили обычно с половины спектакля бродить куда-нибудь, чаще всего к озеру»[724].

Такое бросание «зря» денег Ленин мог свободно себе позволить в 1908 году – ведь этот год относится к периоду его просперитэ. Но когда «жить нечем» – мыслимо ли «зря» бросать деньги? Привычек богемы, не думая о завтрашнем дне, тратить все, что есть в кармане, на какой-нибудь пустяк, у Ленина не было. Все что угодно, только не это: он человек весьма и весьма расчетливый.

Удивляет и другое обстоятельство, назвать его мелочью уже нельзя. Мы упоминали о его правиле: летом бросать работу и ехать куда-нибудь отдыхать. В годы жалоб на безденежье, на то, что «жить нечем», – это правило не отброшено. В 1915 году чета Лениных выехала из Берна, прожила с мая по конец сентября в отеле Мариенталь у подножия горы Ротхорн, в Соренберге, где «устроились мы очень хорошо». В1916 году, покидая Цюрих, Ленин и его супруга провели шесть недель в доме отдыха Чудивизе, «очень высоко, совсем близко к снеговым вершинам». Высокие местности выбирались потому, что «Ильич очень любил горы», а Крупская находила, что пребывание в таких местах – превосходное средство против базедовой болезни, которой она страдала.

Делать заявление вроде того, что «устроились мы очень хорошо», не было в правилах Крупской. Адресуясь к советскому читателю, нужно было тщательно избегать возбуждения у него зависти или мысли, что в эмиграции Ленин жил неплохо. Сообразуясь с этим, она всегда в описаниях их летнего отдыха сознательно вносила серые или черные тона, клала своего рода большую ложку дегтя в маленький сосуд с медом. Этот прием с большим нажимом применен и при описании их жизни в доме отдыха в Чудивизе. С усмешкой (ее вечный прием) она говорит: «Правда, это был “молочный” дом отдыха – утром давали кофе с молоком и хлеб с маслом и сыром, но без сахара, в обед – молочный суп, что-нибудь из творога и молока на третье, в 4 часа опять кофе с молоком, вечером еще что-то молочное. Первые дни мы прямо взвыли от этого молочного лечения, но потом дополняли его едой малины и черники, которые росли кругом в громадном количестве. Комната наша была чиста, освещенная электричеством, безобстановочная, убирать ее надо было самим, и сапоги надо было чистить самим»[725].

Мы понимаем, что Ленин и Крупская, привыкшие к мясной пище, употреблявшие мясо даже в постные дни, введенные в Швейцарии во время войны[726], могли «взвыть» от молочного стола. Все-таки в этом доме отдыха они прожили полтора месяца, и не все же в нем было плохо. Даже допустим, что, по выражению Крупской, «порядочная публика в сей дом не приезжала», трудно подавить естественно возникающие сомнения: возможны ли выезды на летний отдых, если денег нет, – ведь такие вакации[727] требуют дополнительной траты денег?

Колебания относительно того, нуждался или не нуждался Ленин во время войны, перестают иметь место при знакомстве со следующего рода фактами. После вооруженной демонстрации, организованной большевиками в июле 1917 года, Временное правительство, возглавляемое Керенским, хотело арестовать Ленина. Вовремя предупрежденный, он скрылся недалеко от Петрограда. При твердом желании найти его было нетрудно, но твердых желаний ни в какой области у Временного правительства не было. По своем приезде в Петроград из Цюриха Ленин поселился в доме № 48–49 по Широкой улице в квартире М.Т. и А.И. Елизаровых, с которыми жила и Мария Ильинична (матери Ленина уже не было в живых, она умерла в 1916 году). В этой квартире и был произведен обыск, только в одной комнате. Производившему обыск начальнику Контрразведывательного отделения штаба Петроградского военного округа Крупская заявила, что Ленин и она в квартире родных пользуются одной комнатой. Начальник Контрразведывательного отделения, нужно думать, был не настолько глупый, чтобы этому поверить, но, очевидно, большой законник, дальше указанной комнаты не пошел и вместе с тем любезно разрешил всем обитателям квартиры – Елизарову, его жене Анне, ее сестре Марии – присутствовать при обыске.

Что же такое найдено при обыске, бросающее свет на денежные ресурсы, которыми, кроме тех, что мы указывали, располагал Ленин, и его жена в Берне и Цюрихе? Обратимся к «Воспоминаниям» Крупской. У ее матери (с 1893 года почти не покидавшей дочь и Ленина) была сестра в Новочеркасске, умершая в апреле 1913 года. Она завещала Елизавете Васильевне свое имущество. О нем с наигранной усмешечкой Крупская выражается так: «серебряные ложки, иконы, оставшиеся платья да четыре тысячи рублей, скопленных за 30 лет ее педагогической деятельности»[728]. Деньги были получены в бытность Ленина в Кракове и на имя Крупской положены в один из тамошних банков. С началом войны вклад, как имущество подданной враждебной страны, подлежал секвестру, и Ленин и Крупская искали способы вытащить его из краковского банка. Для этой операции они по пути в Швейцарию и остановились в Вене «устроить дело с деньгами», – как пишет Крупская. «Чтобы вызволить их, – объясняла она, – надо было пойти на сделку с каким-то маклером в Вене, который раздобыл их, взяв за услуги ровно половину этих денег. На оставшиеся деньги мы[729] и жили, главным образом во время войны[730], так экономя, что в 1917 г., когда мы возвращались в Россию, сохранилась от них некоторая сумма, удостоверение в наличности которой было взято в июльские дни 1917 г. в Петербурге во время обыска в качестве доказательства того, – прибавляла Крупская с иронией, – что Владимир Ильич получал деньги за шпионаж от немецкого правительства»[731].

Объяснение Крупской открывает перед нами совершенно неподозреваемый и непредполагаемый источник средств, которыми, помимо всяких других, обладал Ленин во время войны. Подойдем поближе к этому «неожиданному открытию». Итак, при обыске найдено «удостоверение» о наличности «некоторой суммы» (Крупская ее не называет), оставшейся у Ленина и Крупской от полученного наследства. Протокол о результатах обыска хранится в Архиве Октябрьской революции (Фонд III, инвентарь № 42, т. 7, с. 28). В руках мы его не держали, надеемся, что его содержание передано точно в № 5 за 1923 г. журнала «Пролетарская революция». В протоколе перечисляется, что при обыске отобраны шесть немецких книг, статья Ленина на немецком языке, пять телеграмм, заявление Каменева, записка Ленина к Каменеву, начинающаяся словами «Entre nous»[732], девять писем на немецком языке, два на французском, две записные книжки, адрес завода Феникса и книжка Азовско-Донского Коммерческого банка № 8467 на имя г-жи Ульяновой, то есть Крупской. Никакого другого банковского документа протокол обыска не упоминает. Следовательно, удостоверение о наличности некоторой суммы есть не что иное, как чековая книжка, № 8467 указанного банка, а через него, кстати сказать, родные несколько раз переводили в Цюрих деньги Ленину.

Сколько же денег в момент обыска находилось на текущем счете Крупской? В том же номере «Пролетарской революции» (см. с. 282) редакция журнала, а редактором его была А.И. Ульянова-Елизарова, в маленьком примечании сообщает: «На текущем счету Н.К. Крупской лежало 2000 рублей. Деньги эти принадлежали редакции выходившего тогда печатного органа секции работниц».

Мы разводим руками от удивления, и ему предстоит нарастать! Кому надо верить? Следуя за Крупской, эти деньги являются остатком от наследства новочеркасской тетки, по словам же Ульяновой-Елизаровой – деньги принадлежали какому-то органу какой-то секции каких-то работниц. А.И. Ульянова, пуская в ход первую пришедшую ей в голову выдумку, не предполагала, что через несколько дней, забыв ее версию, Крупская будет в своих «Воспоминаниях» утверждать другое и, главное, вытащит на свет божий историю с наследством, а о нем лучше бы молчать.

В этой истории слишком много странного. Почему, например, вместо ссылки на 2000 рублей Крупская предпочла туманные слова о «наличности некоторой суммы»? В июле 1917 года, на шестом месяце революции, плодившей инфляцию, две тысячи рублей не представляли большой ценности. В интересах Крупской было назвать эту сумму, подчеркнуть ее малость и вместе с тем высмеять тех, кто в этой наличности на книжке № 8467 нелепо хотели видеть след денег, якобы платимых Ленину за шпионаж[733].

Но, может быть, на этой книжке находилась не в июле, а в предыдущие месяцы большая сумма и две тысячи были лишь ее маленький остаток? Не имея возможности ответить на этот вопрос, будем иметь дело только с двумя тысячами. Малейшая попытка разобраться в природе этих денег, не просто верить, а то, что нам о них сообщают, а сообщаемое проверить, кидает от одной загадки к другой. В самом деле, сделаем следующий расчет. По завещанию Крупская, по ее словам, получила деньгами четыре тысячи рублей. «Вызволяя» их из Краковского банка, Ленин и она уплатили маклеру в Вене «ровно половину», то есть две тысячи рублей. Сколько же осталось? Никакая «диалектика» не отменяет арифметику. Осталось две тысячи – и на это «мы жили до войны», то есть 1915, 1916, 1917 годы вплоть до конца марта, когда в пломбированном вагоне Ленин выехал в Петроград. Если «жили» на эти деньги, значит, тратили, однако после их трат эти деньги не исчезают и в виде все тех же 2000 рублей оказываются на текущем счете в Азовско-Донском банке!

Наследство от тетки, представленное русскими рублями, прибыв в Краков, должно было конвертироваться в австрийские шиллинги. Шиллинги, переведенные через Вену в Берн, должны были обратиться в швейцарские франки. Нужна была еще третья операция, чтобы «остаток» от непрожитых Лениным и Крупской франков снова превратился в русские рубли и в виде 2000 рублей предстал на текущем счете № 8467. Когда же, где, при каких условиях, по какому курсу Ленин и Крупская произвели эту третью операцию? При последних переводах денег из Петрограда в Цюрих через Азовско-Донской банк Ленин за 500 рублей получил 869 франков – о том указание в одном из его писем. Пользуясь этим индексом курса, мы должны заключить, что к концу пребывания Ленина в Цюрихе остаток от наследства должен был составлять 3476 франков, именно эта сумма, обмененная на русские рубли, дает 2000 рублей. За полный пансион в Чудивизе Ленин и Крупская (см. ее «Воспоминания») платили пять франков за двоих в день. Предположив, что их жизнь в Цюрихе со вкушением не только одних молочных продуктов (от них «они взвыли») была даже вдвое дороже (что, конечно, преувеличено), общий расход составил 300 франков в месяц. Не будь у них ничего, кроме указанных 3476 франков, то и тогда, без лишений, без всякого заработка и без прихода денег (а они приходили!) из России – имеющихся у Ленина средств хватило бы по меньшей мере на 10 месяцев. Почему же Ленин посылал панические письма? Непонятно!

Чтобы понять это «непонятное», приходится просеивать, сопоставлять, взвешивать такие факты и мелочи, которые могут быть найдены лишь за кулисами, в области скрытой, скрываемой, умалчиваемой жизни. В этом трудность. Умолчание и конспирирование Крупской, ее затуманивание средств, на которые Ленин и она жили за границей, совершенно исключает доверие к ее словам. Можно, например, предположить, что полученное наследство было больше, чем четыре тысячи рублей. Тетушкины «серебряные ложки и иконы», о которых Крупская столь презрительно упоминает, при ликвидации имущества, может быть, тоже составили какую-то ценность. По этой причине или потому, что маклеру в Вене было уплачено меньше, чем, для красного словца, с преувеличением рассказывает Крупская, чета Лениных прибыла в Берн с суммой, наверное, превышающей восемь тысяч франков. Не без основания, же Ленин, приехав из Кракова, писал сестре Анне 14 ноября 1914 года: «В деньгах я сейчас не нуждаюсь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 355). Если бы полученное наследство было менее 8 тысяч франков, остатка в виде 3476 франков (2000 рублей) к моменту отъезда в Россию не могло бы быть. Уйти от этого «математического» вывода нельзя, но вместе с тем придется признать, что все, от начала до конца, указания Крупской ложны.

Нужно к этому прибавить, что, кроме денег новочеркасской тетушки, в руках Ленина были другие средства. Вот какие. С 1914 по 1917 годы за границей, в Швейцарии, находились два члена Центрального комитета большевиков Ленин и Зиновьев. В дополнение Ленин в сентябре 1915 года «кооптировал» в ЦК Шляпникова, жившего в Стокгольме. Этому ЦК из трех человек формально принадлежал денежный фонд партии, состоящий из каких-то остатков наследства Шмита и небольших поступлений от сбора денег среди эмигрантов-большевиков или им сочувствующих. Всем фондом фактически распоряжался только Ленин с помощью Крупской. На средства из этого фонда со времени переезда Ленина из Кракова были изданы 26 номеров журнала «Социал-демократ» (№ 33–58), два «Сборника Социал-демократа» (в октябре и декабре 1916 года), сборник статей Ленина и Зиновьева «Социализм и война» (2000 экземпляров) и несколько прокламаций. Из того же фонда Ленин выдавал средства разным лицам при выполнении ими партийных или, правильнее сказать, ленинских заданий – ведь, по убеждению Ленина, то, что нужно делать партии, знал только он и больше никто. Например, письмом в Христианию[734] летом 1915 года Ленин извещал Коллонтай: «Деньги Вам высылаем завтра». В августе того же года Ленин писал Шляпникову, собиравшемуся нелегально ехать из Стокгольма в Россию: «Финансовые дела наши Вам известны: Надежда Константиновна писала подробно (кроме посланных, обещаны 600 frs. до 10.Х. + 40 frs. еще через месяц. Итого 1000 frs. На большее пока нет надежды)» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 132–133).

Партийным фондом Ленин распоряжался как скупой и расчетливый хозяин и, по своему обыкновению, всегда ссылался на то, что партийный фонд исчерпан. Просимую у него сумму он неизменно стремился уменьшить. Той же Коллонтай он в сентябре 1915 года писал: «Денег нет, денег нет!! Главная беда в этом!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 139). На просьбу Радека Ленин в это же время ответил: «Вопрос о деньгах обсудим с Григорием (Зиновьевым. – Н.В.). Мы сейчас сидим без денег!!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 152).

Жалуясь на безденежье, Ленин тем не менее 19 сентября 1915 года сообщал Шляпникову: «Мы обдумываем план издания прокламаций и листовок для транспорта в Россию. Не решили еще, где издавать, здесь или в скандинавских странах. Надо выбрать самое дешевое, ибо расстояние не важно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 149–150). Деньги, значит, все-таки были, раз обдумывали указанный план и раз регулярно выходил журнал и печатались разные сборники. Потребность разоблачать, клеймить, наставлять, проповедовать, указывать «что нужно делать», потребность выражать это в печатном слове (в крайнем случае в письме) у Ленина была почти такой же физической потребностью, как есть и пить. Требуя перепечатки своих тезисов из № 47 «Социал-демократа» (вышел в октябре 1915 года), Ленин 30 марта 1917 года писал Ганецкому: «Эти тезисы теперь архиважны». Убежденный, что устами его глаголет сама истина, Ленин, конечно, считал, что в обнародовании его директив, «тезисов», статей, наставлений и заключается главнейшее назначение денежного фонда партии.

Но представим себе, что в 1916 году Ленину было действительно «нечем жить». Зиновьев в это время получал из фонда жалованье («диету»). Неужели же Ленин, имея большее, чем Зиновьев, право на партийное жалованье, все-таки предпочел бы «поколеть», но не коснуться денег, предназначаемых для печатания творимых им «тезисов» и «директив»? Предположение настолько и абсурдно, и смешно, что немедленно отпадает. Если Ленин «поколеет» – то кто же тогда будет «творить тезисы»? Пока существовал некий «партийный фонд»[735], и к нему вдобавок существовал фонд «новочеркасской тетушки» Крупской, – о «поколевании» не могло быть и речи. В таком случае, что же значат панические призывы Ленина, почему он «серьезно уверяет, что тонет от нужды»? Попробуем дать объяснение этой загадки, заключающей в себе и странную историю с чековой книжкой № 8467.

Накануне Октябрьской революции 1917 года Ленин в статье «Удержат ли большевики государственную власть?» заявил, что он никогда не испытывал нужды: «О хлебе я, человек, не видавший нужды, не думал. Хлеб являлся для меня как-то сам собой, нечто вроде побочного продукта писательской работы»[736],[737].

Сколь ни громадно – положительное, по мнению одних, отрицательное, по убеждению других, – историческое значение писательской работы Ленина, не она кормила его, приносила хлеб. Ему не следовало бы, обнаруживая явную неблагодарность, забывать, что в хлебе его сыграли роль и пенсия матери, и доходы от Кокушкина – имения деда, и доходы от Алакаевки, и наследство астраханского Ульянова[738], и помощь Елизарова, и субсидии Ерамасова, и наследство Шмита, и наследство новочеркасской тетки.

Но в основном его заявление правдиво и честно: он действительно никогда не знал нужды. О том свидетельствует его протекшая жизнь, начиная с счастливого детства в Симбирске. Не зная никогда богатства, чураясь и презирая его, он в то же время привык иметь скромную, сытую, без всяких провалов, жизнь. Что бы ни происходило, а хлеб с маслом, «бифштекс», чистую рубашку, чистое белье он должен иметь и привык иметь. Это его прожиточный минимум. Он не «морализировал» по этому поводу, так как моральными «бирюльками» он никогда не занимался. Он не «философствовал», для него все тут было ясно и просто. Прожиточный минимум определен его давними привычками, воспитанием, – он должен материально обеспечить ему работоспособность, то есть ту идейную и политическую активность, без которой был бы утерян самый смысл его, Ленина, существования. И так как он «оптимист», то убежден, что так или иначе, а деньги на жизнь – откуда бы они ни шли – у него будут.

Вопрос о хлебе встал впервые у него только во время войны. В его понимании война была естественной предпосылкой, пролегоменой[739], входом в мировую революцию, а ее он хотел всю жизнь и ждал, как верующий человек ждет Мессию. Для развязывания очищающей мир от всякой скверны революции нужно, по его убеждению, идти на все жертвы. Ленин пришел в бешенство, слушая в 1920 году на заседании II Конгресса Коминтерна речь немецкого делегата Криспина, заявившего, что революцию в Германии можно произвести лишь в том случае, если рабочие будут знать, что она «не слишком» ухудшит их положение. «Допустимо ли, – воскликнул Ленин, – говорить в коммунистической партии в таком тоне? Это контрреволюционно. У нас в России… уровень благосостояния ниже, чем в Германии, и когда мы ввели диктатуру, то последствия выразились в том, что рабочие стали голодать сильнее и уровень их благосостояния сделался еще ниже»[740]. Для торжества революции, вещал Ленин, и это было его давнишнее убеждение, нужно идти на жертвы, не бояться тяжелых лишений. «Победа рабочих недостижима без жертв». Ухудшение положения трудящихся во время войны есть необходимое звено в цепи бедствий, создающих революционизирование психологии рабочих масс, тем самым способствующее превращению войны внешней в войну гражданскую. Ухудшение положения рабочих вызывается неизбежным во время войны ростом цен, дороговизной жизни, следствием инфляции, бременем военных непроизводительных расходов, уменьшением производства предметов потребления и т. д.

Ленин – стратег мировой революции, казалось бы, должен только радоваться, что разложение хозяйственной жизни с его спутником – дороговизной жизни, охватывая воюющие страны, уже бьет по таким нейтральным странам, как Швейцария. Что же мы видим? «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie»[741]. В полном противоречии со своими политическими взглядами Ленин клянет рост дороговизны жизни в Швейцарии, она бьет его, и она действительно была очень значительна. В сравнении с 1914 годом стоимость жизни в 1915 году поднялась на 19 %, в 1916 году – на 40 %, в 1917 году продолжала расти и в среднем за год поднялась на 80 %. Забывая убеждение, что торжество революции требует лишений, Ленин в четырех письмах этого периода с каким-то ужасом повторяет: «Дороговизна дьявольская», «дороговизна все сильнее», «дороговизна совсем отчаянная…»

Ленин в домашних туфлях совсем не похож на бога с Олимпа. Это не олимпиец, а самый обыкновенный человек, каких сотни миллионов, человек, законно боящийся, что со стола исчезнет порция мяса или масла. Ни он, ни Крупская в это время, разумеется, не голодают, у них есть деньги и, несмотря на это, Ленин нервничает. Если бы он знал, что через полгода наступит революция, его расчеты были бы иными. Но мы видели, что на этот счет у него не было ни малейшего предчувствия. Он думал, что предстоят еще годы эмиграции в тяжелой военной и послевоенной обстановке, и он спрашивал себя, как же прожить при «дьявольской», идущей скачками, дороговизне.

Почему же «паника», находящая себе выражение в письме к Шляпникову, охватывает его именно во второй половине 1916 года, после августа?

Два события, для него важные, происходят в это время. Первое – смерть матери. В одном из своих последних писем к ней (12 марта 1916 года) он писал: «Надеюсь, что у вас нет уже больших холодов, и ты не зябнешь в холодной квартире? Желаю, чтобы поскорее было тепло и ты отдохнула от зимы» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 364). Ей не пришлось долго отдыхать с приходом теплой погоды: 25 июня она скончалась[742]. Для Ленина это тяжелый удар. Мать он любил, а кроме того, как бы далеко от нее ни находился, она всегда была его опорой, поддержкой. Вся ее жизнь была служением детям, особенно ему. С полной уверенностью он мог бы себе сказать, что пока мать жива – она не даст ему потонуть. И вот ее нет. Волнует Ленина и другое событие. Вскоре после смерти матери была арестована его сестра Анна, о чем Елизаров известил его условными терминами. «Весть о том, – отвечал ему Ленин, – что Анюта в больнице (тюрьме. – Н.В.), меня очень обеспокоила… Буду с нетерпением ждать вестей почаще, хотя бы кратких» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 364–365).

Арест сестры Анны обеспокоил Ленина по двум причинам. Во-первых, по партийным и политическим соображениям, а во-вторых, из соображений чисто личного характера. С исчезновением Анны обессиливалась большевистская организация Петрограда. В это время ее «возглавляли» или, лучше сказать, в ней шевелились такие будущие знаменитости, как Калинин, Молотов и Андреев. По-видимому, этим персонам, связи и переписке с ними Ленин в то время не придавал значения, потому что, узнав об аресте сестры, жаловался Шляпникову: «Никакой переписки!! Никого, кроме Джемса (конспиративная кличка Анны Ильиничны. – Н.В.), а теперь и его нет!!»[743] Ценной политической фигурой Ленин свою сестру все же не считал. «Что касается Джемса, – писал он тому же Шляпникову, – то он никогда не разбирался в политике, всегда стоял против раскола. Прекрасный человек – Джемс, но на эти темы его суждения неверны глубоко»[744]. Решающим аргументом в таком суждении у Ленина было: «Джемс всегда стоял против раскола»!! Тем не менее, заявлял Ленин, – «Джемс прекрасный человек». Еще бы! Мы уже видели, что с 1895 года Анна Ильинична обслуживает Ленина в качестве верной, преданной, неутомимой исполнительницы его всегда многочисленных поручений. Никто лучше Анны не исполнял его поручения и, за исключением матери, никто так зорко не следил за тем, чтобы «Ильич» не испытывал материальных стеснений. Дружески относясь к всегда спешившему ему навстречу Елизарову, любя «Маняшу» более, чем Анну (она все-таки была против «раскола» партии – это не забывается!), Ленин знал, что как бы Маняша и Елизаров ни старались быть ему полезными, они не могут заменить практичную, настойчивую, опытную в ведении его дел Анну. Смерть матери и арест сестры[745], почти одновременное исчезновение двух «ангелов-хранителей», создали у Ленина чувство провала, беспокойства перед слагающимися новыми для него условиями жизни. Под влиянием этого чувства Ленин в октябре 1916 года и послал Шляпникову: «Ей-ей, не продержусь, это вполне серьезно, вполне, вполне» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 302).

Но это не было серьезно. Было совсем несерьезно. Мысль, что он может самым вульгарным образом «поколеть» с голоду, никогда, ни на одно мгновение у него не возникала. Она совершенно не согласуется с его натурой.

Достоевский об Иване Карамазове говорил, что у него «исступленная, неприличная жажда жизни». Явно видимая, такая же неистовая, исступленная жажда жизни с бессознательной тягой к политическому бессмертию была и у Ленина. В этом, быть может, и есть один из таинственных магнитов, притягивавший к нему многих и многих людей.

Неистовая жажда жизни не покидала его и в годы болезни, перед смертью. Как лев он боролся с болезнью и смертью, с редким, ребяческим послушанием исполняя все требования лечивших его докторов[746]. Надежда возвратить работоспособность не покидала его до конца, даже когда, потеряв дар речи, с отнявшейся, парализованной правой рукой и ногой, он превратился в полутруп. Можно ли поверить, что в 1916 году этому человеку, переполненному волей и жаждой жизни, близка была мысль, что ему предстоит «поколеть с голоду». Есть от чего расхохотаться!!

Что же тогда представляет письмо к Шляпникову? После того, что сказано и показано на предыдущих страницах, ответа, в сущности, можно бы и не подсказывать. Горький был прав, указав в числе черт Ленина «хитрецу Василия Шуйского». «Хитрецой» – и в очень большом количестве – он, несомненно, обладал, и она очень часто проступала на его очень подвижном лице. И это какая-то странная хитреца. Хитрые люди о своей хитрости не говорят, ее прячут, а Ленин открыто преподавал своим товарищам: нужно уметь идти на «всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытия правды»[747],[748]. У него это логически связывается с убеждением – цель оправдывает всякие средства, а такое убеждение он усвоил от Чернышевского еще в Кокушкине в 1888 году. В область денежных дел Ленин всегда вносил «хитрецу», «умолчание», «сокрытие правды», и эти приемы в деликатной форме он допускал и в сношениях с родными. Во времена «Искры» (1901–1903 годы), с целью побудить товарищей «тащить» со всех сторон деньги в партийную кассу, Ленин, скрывая правду, пугал их, что касса пуста («жить нечем») и «Искра» накануне финансового краха. В письме Горькому из Парижа (14 ноября 1910 года) он жаловался, что на затеянную им «Рабочую газету»[749] «собрали 400 frs. с трудом»[750], тогда как в руках большевистского Центра, помимо всяких секретных сумм, было 30 тысяч франков, с ведома меньшевиков и по настоянию Ленина выделенных из капитала Шмита на издание литературы типа «Рабочей газеты». Отвечая в апреле 1908 года на приглашение Горького приехать к нему на Капри, Ленин накануне приезда сообщил, что не может сказать – приедет или нет. «…Не знаю, найду ли денег: как раз теперь затруднения…»[751] Никаких финансовых затруднений у него тогда не было. Мы видели, что это была эпоха его благоденствия. «Хитрые» маневры для увеличения «финансов» партии Ленин пускал в ход и тогда, когда, получив капитал Шмита, большевистская партия приобрела, по признанию Крупской, «прочную финансовую базу». Т.И. Алексинская, свидетель не всегда надежный, но в этом случае заслуживающая доверия, писала, что в 1908 году она помогала Крупской (та об этом упоминает) вести корреспонденцию с партийными организациями. Чтобы письма не привлекали к себе внимания полиции, Алексинская составляла «скелеты», ничего не значащие, невинные сообщения, а Крупская между строк симпатическими чернилами вставляла разные директивы Ленина.

«В посланиях Ленина, – сообщает Алексинская, – я часто встречала просьбу о деньгах[752]. Нужно писать так, – ей объясняла Крупская, – чтобы их (кому адресуются письма) разжалобить, иначе товарищи из России нам не пришлют денег. Нужно, чтобы они верили, что если не получим немедленно денег, мы все погибли. Письма должны быть слезливыми. – Это вас шокирует?» – спросила Крупская, видя смущение Алексинской. Тут, как и всегда, Крупская была только эхом Ленина.

Оригинальность Ленина в том, что в его самооценке отсутствовало столь обычное и у многих больших людей – мелкое самолюбие, самолюбование. А всего этого было изрядное количество, например, в Троцком, после Ленина виднейшей фигуре Октябрьской революции. Троцкому не было и 48 лет, когда он начал писать автобиографию, с тщеславием рассказывать о своей жизни и свершенных в ней революционных подвигах.

Ничего подобного этому тщеславию не было у Ленина, но у него было нечто другое и неизмеримо большее. Он непоколебимо верил, что в нем олицетворяется идея и участь Великой Революции, что только он один обладает верным знанием, как вести революцию, обеспечить ей успех, и поэтому-то ему, всевидящему водителю, нужно сохранять и оберегать свою жизнь.

Вопросом – почему «только он один» обладает безошибочным знанием – Ленин вряд ли когда занимался. Вера в свою избранность и предназначенность вошла в него с давних пор, и по своей психологической сути она подобна вере, что жгла душу Магомета, когда тот гнал арабов на завоевание мира. При всем своем грубом материализме и воинствующем атеизме Ленин все-таки своеобразный религиозный тип. На поддержку себя он смотрел как на поддержку революции, а при таком понимании – цель оправдывала все средства и, следовательно, хитрости, сокрытие правды, умолчания, слезливые или пугающие письма (гибну! жить нечем! тащите побольше денег!) делались приемами законными, естественными, не могущими вызывать никакого осуждения.

В 1916 году Ленин с тем большим основанием считал необходимым применять этот прием, что с беспокойством рассчитал, что с капиталами от новочеркасской тетки и тем, что он может взять из оставшегося партийного фонда, придется в течение, может быть, очень долгого времени жить в Швейцарии при порожденной войной растущей дороговизне, без твердых перспектив что-либо заработать в легальной прессе.

Конечно, нельзя сказать, что нужные деньги он хотел получить только пуганием о близости к «поколеванию». Для заработка он был готов писать «что бы то ни было». Сестре Маняше он писал, что готов взяться за всякие переводы. Он просил ее зондировать, нет ли издателя, например, на такие книги: Hobson «Imperialism», Kemmerer «Technischer Fortschritt», Gilbert «Motion Study»[753]. Ленин не знал, что книга Джильберта была переведена на русский язык в 1913 году. «Если не подошли, извести, буду искать других» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 365–366) (письмо от 22 октября 1916 года).

Писать или переводить ради заработка детективные романы он не станет, перо его к такому жанру литературы никак не приспособлено, но что он может пойти на разные выдумки, неожиданные трюки, этому доказательство – его «фантастический» план «Педагогической энциклопедии».

Фразу Горького, что у Ленина была «хитреца Василия Шуйского» (а это не комплимент!), мы взяли из его некролога о Ленине, помещенного в журнале «Русский современник» (1924, № 1). Можно предвидеть замечание, что Горький действительно говорит о хитреце Ленина, но дает такой его общий образ, который исключает наше истолкование поступков, мыслей, психики Ленина.

Чтобы не было обвинений, что мы искажаем лицо исторической личности, посмотрим, что же Горький говорит? Главнейшее расхождение вот в чем. В то время как мы утверждаем, что Ленин считал нужным заботиться о себе, умел охранять себя и создавать необходимую для него материальную обстановку жизни, Горький утверждает обратное. Ленин будто бы «совершенно не умел заботиться о себе, но зорко следил за жизнью товарищей. Его внимание к ним возвышалось до степени нежности, свойственной только женщине, и каждую свободную минуту он отдавал другим, не оставляя себе на отдых ничего… Но в этом его чувстве я никогда не мог уловить своекорыстной заботливости, которая иногда свойственна умному хозяину в его отношении к честным и умелым работникам».

Можно ли согласиться с цитированным пассажем, изображающим Ленина почти персонажем из Евангелия? Нет ли тут фальши, которая, несмотря на талант Горького, так замечается во многих его произведениях?[754]

Мы говорим о Ленине-эмигранте, до прихода к власти. Горький же берет кремлевский период жизни Ленина и весьма незаконно психику этого времени обобщает, делает из нее черту, якобы присущую натуре Ленина. Ленину, живущему в Кремле, действительно не нужно было о себе заботиться. О нем заботились другие, все заботились. Период его личной «борьбы за существование» был окончен, был позади. Ни о какой материальной прозе, о которой ему нужно было заботиться, например, в Берне и Цюрихе, то есть о квартире, освещении, пище, одежде и т. п., больше не приходилось думать. У него уже все было. Под его рукой, можно сказать, находились все ресурсы государства.

Было бы диким, чудовищным эгоизмом, если бы, находясь в таких, с точки зрения личного благополучия, исключительных условиях, Ленин совершенно забыл о своих товарищах, не оказал бы им помощи. В эмиграции, слыша о нужде и самоубийствах от голода, Ленин говорил: «Партия не “Армия спасения”, она может помогать лишь наиболее полезным для революции лицам». Встав у власти, имея для этого возможности, Ленин, естественно, расширил круг помощи.

Чем, например, он мог в эмиграции «помочь» Горькому? Ничем. Но после того, как осенью 1918 года Горький, подавляя свое раздражение Лениным, в сущности, отрекаясь от всего того, что после Февральской революции и накануне Октябрьской писал в газете «Новая жизнь» о Ленине, склонился перед ним, – последний в отношении к нему проявил много заботливости. Узнав, что Горький начал харкать кровью, Ленин настойчиво советовал ему уехать лечиться за границей и, что было особенно важно, обещал ему выдать из запасов Государственного банка необходимую иностранную валюту. «В Европе, – писал Ленин Горькому, – в хорошем санатории будете и лечиться и втрое больше дела делать.

Ей-ей.

А у нас ни леченья, ни дела – одна суетня. Зряшная с у е т н я. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу Вас»[755].

Он писал это в августе 1921 года. То был уже не прежний Ленин, а человек, во многом разочаровавшийся от всего испытанного, до крайней степени уставший, в том же письме говоривший о себе: «Я устал так, что ничегошеньки не могу»[756].

Вкусивший от древа познания добра и зла, этот Ленин моментами бывал очень недалек от экклезиастических чувств «суета сует – все суета». С истощенными силами этот Ленин не мог уже драться с прежним ражем. Он менее злился, стал более мягким, более снисходительным, а потому и более заботливым о людях. И все-таки и тогда в общении Ленина проявлялось нечто отличное от того, что утверждает Горький. В сентябре 1913 года, узнав, что Горький болеет, Ленин писал ему: «То, что Вы пишете о своей болезни, меня страшно тревожит. Хорошо ли Вы поступаете, живя без леченья на Капри… Я страшно боюсь, что это повредит здоровью и подорвет Вашу работоспособность… Право, съездите-ка Вы к первоклассному врачу в Швейцарии или в Германии, – позаймитесь месяца два с е р ь е з н ы м лечением в хорошем санатории. А то расхищать зря казенное имущество, т. е. хворать и подрывать свою работоспособность – вещь, недопустимая во всех отношениях» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 210–211).

Если бы Ленин не считал Горького ценным «казенным», то есть принадлежащим революции имуществом, если бы Горький не писал полезных, нужных для революции произведений, он, конечно, им не интересовался бы и ему не пришло бы в голову в Лондоне шарить рукой в постели Горького, узнавая, не сыро ли в ней белье. Не отпустил бы он ему в 1921 году и иностранной валюты, если бы не рассчитывал на пользу, могущую быть оказанной за границей писателем, к слову которого прислушивались. Заботливости Ленина о некоторых товарищах, и, в частности, о Горьком, последний придал такое обобщенное, искаженное представление и толкование, сделал такой фальшивый вывод, что в цитированном пассаже Ленин превратился в не-Ленина.

Попробуем выпрямить искажение:

Ленин с детских лет был «командиром». С 1890 года за ним и около него уже целая политическая свита. В течение своей жизни он был в хороших отношениях по меньшей мере с сотней лиц, но только с двумя – с Мартовым и Кржижановским – на очень короткое время был на «ты»[757]. Вне политического и теоретического единомыслия, вне деловых отношений у него ни с кем, кроме родных, особенно с сестрой Маняшей, не было прочного душевного, эмоционального контакта. Строжайшее правило, которое сформулировал себе Ленин осенью 1900 года, после глубоко потрясшего его столкновения с Плехановым: «…надо ко всем людям относиться без сентиментальности, надо держать камень за пазухой»[758] – осталось у него на всю жизнь. Он всегда был настороже. Всегда недоверчив. Всегда с опаской следил, нет ли у его окружения, его товарищей каких-либо уклонов от системы идей, им разделявшихся. Его ожесточенная борьба на II съезде партии в 1903 году за такой, казалось бы, пустяк, как «параграф 1‐й» устава партии (определение о принадлежности к партии), не может быть понята, если не знать, что он хотел в формах организации установить «осадное положение» (его слова), не позволяющее проявляться в партии никаким уклонам.

Несмотря на его глубочайшее недоверие к людям, к нему тянулась масса людей: он, несомненно, обладал неким таинственным магнитом. Бухарин даже говорит – «исключительным обаянием».

После Октября 1917 года за этим притяжением к Ленину – если в нем покопаться поглубже – стояло чувство благодарности к тому, кто вытащил из низов наверх тысячи самых маленьких людей и в качестве членов господствующей партии поставил на важные посты управления государством.

Расходясь с кем-либо теоретически и политически, Ленин обычно порывал с ним всякие личные отношения. «Все, уходящие от марксизма, мои враги, руку им я не подаю и с филистимлянами за один стол не сажусь»[759], – сказал он мне в конце нашей последней встречи.

Моральными качествами своих товарищей Ленин никогда не интересовался. Кржижановский рассказывает, что в Сибири, когда в присутствии Ленина о ком-нибудь говорили: «он хороший человек», Ленин всегда насмешливо спрашивал: «А ну-ка скажите, что такое хороший человек?..» По словам того же Кржижановского, он с полнейшим равнодушием относился к указанию, что «то или иное лицо грешит по части личной добродетели, нарушая ту или иную заповедь праотца Моисея». Ленин в таких случаях – я это слышал от него – говорил: «Это меня не касается, это Privatsache»[760], или «на это я смотрю сквозь пальцы».

Относясь индифферентно к морали, Ленин под «хорошим человеком» разумел выдержанного марксиста, ценного, на взгляд Ленина, партийца, революционного боеспособного человека, очень полезного его партии, а потом, после 1917 года, нужного и полезного руководимому Лениным государству.

В 1914 году, в бытность Ленина в Кракове, откуда он руководил большевистской фракцией в Государственной думе и партийной петербургской прессой, к нему приехал большевик Самойлов, депутат IV Думы. Ленин, видевший его впервые, но считавший его полезным «винтиком» в машине революции, «партийным имуществом», узнав, что Самойлов болен, счел необходимым послать его лечиться в Берн. И давая жившим в Берне большевикам наказ оказать всякую помощь Самойлову, не владевшему ни одним иностранным языком, Ленин весьма серьезно писал: «Видимо, надо свозить Самойлова к лучшему нервному врачу и перевести в санаторий, где бы был систематический уход и присмотр.

Сделайте это, пожалуйста. Не стесняйтесь расходами на телефон и поездки: в случае надобности мы все это покроем, ибо во что бы то ни стало надо к осени поставить Самойлова на ноги» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 283).

Заботой о Самойлове руководили не какие-либо сентиментальные чувства, не особое сочувствие к данному лицу, не импульс дружбы или симпатии (Самойлова он не знал), а чисто утилитарная оценка с точки зрения пользы партии. Он считал, что речи Самойлова в Государственной думе по конспекту Ленина очень полезны. По этой причине – и только по этой – Самойлов почитался ценным «партийным имуществом», и его нужно беречь, охранять, делать «репарации», в данном случае в форме лечения.

Такой подход к людям, разумеется, не исчез у Ленина, когда он стал у власти и в качестве правителя страны познал острую нужду в исполнителях, способных со знанием, умением, пользой обслужить во всех областях Советское государство. Раз коммунистическая партия стала господствующей, из ее рядов, по взглядам Ленина, и нужно было выбирать людей на различные ответственные и командные посты.

При выборе этих лиц Ленин, естественно, вспоминал тех, кого близко знал в тюрьме, в ссылке, в эмиграции, по партийным съездам, по партийной переписке. Вместе с тем он очень скептически относился к их деловитости, знанию практической жизни, умению управлять государственными делами. На XI съезде партии 27 марта 1922 года Ленин с сарказмом говорил: «Вопрос в том, что ответственный коммунист – и лучший, и заведомо честный, и преданный, который каторгу выносил и смерти не боялся, – торговли вести не умеет, потому что он не делец, этому не учился и не хочет учиться и не понимает, что с азов должен учиться. Он, коммунист, революционер, сделавший величайшую в мире революцию, он, на которого смотрит если не сорок пирамид, то сорок европейских стран, с надеждой на избавление от капитализма, – он должен учиться от рядового приказчика, который бегал в лабазе десять лет, который это дело знает, а он, ответственный коммунист и преданный революционер, не только этого не знает, но даже не знает и того, что этого не знает… У нас 18 наркоматов, из них не менее 15‐ти – никуда не годны, – найти везде хороших наркомов нельзя…»[761]

Не менее грустную картину наблюдал Ленин и в промышленности, где беспартийным специалистам приходилось работать под началом таких горе-руководителей: «Коммунист, не доказавший своего умения объединять и скромно направлять работу специалистов, входя в суть дела, изучая его детально, такой коммунист часто вреден. Таких коммунистов у нас много, и я бы их отдал дюжинами за одного добросовестно изучающего свое дело и знающего буржуазного спеца»[762].

А.Д. Цурюпа, бывший вместе с Рыковым и Каменевым главным помощником Ленина в последние годы его жизни, часто болел и все-таки продолжал работать. Ленин, видя, что такая работа через силу не может продолжаться и, расстраивая ход дела, окончательно выведет из строя этого ценнейшего работника, прислал ему следующую записку: «Дорогой Александр Дмитриевич! Вы становитесь совершенно невозможны в обращении с казенным имуществом.

Предписание: три недели лечиться!..

Ей-ей, непростительно зря швыряться слабым здоровьем. Надо выправиться!»[763]

Термин на протяжении лет меняется: удостаивающееся внимания лицо называется то «партийным имуществом», то «казенным имуществом», но суть отношения к человеку остается одной и той же. Не нужно апеллировать к товарищеским чувствам или сочувствию к болеющему человеку, раз забота о нем диктуется в глазах Ленина гораздо более важным мотивом: Цурюпа[764] – ценное казенное имущество, беречь его командует raison d’État[765], польза «пролетарского государства», огромная нужда в добросовестных, умеющих, знающих свое дело начальниках, руководителях. Ленин относился к своим помощникам именно с «заботливостью, которая свойственна умному хозяину в его отношении к честным и умелым работникам».

Нельзя понять, почему Горький отрицает этот бесспорный факт, снабжает Ленина фальшивыми чертами вроде «женской заботливости», которую можно ему приписать только ради насмешки. Если эта фальшь продиктована не какой-либо целью и дипломатией, а идет просто от непонимания, тогда следует вывести, что Горький прошел мимо одной из самых существенных и оригинальных черт духовного существа Ленина. Он не понял, что, смотря на Самойлова, Цурюпу и многих других как на партийное, казенное имущество, подлежащее бережению и заботам, Ленин, с той же утилитарной и потусторонней точки зрения и с теми же практическими выводами смотрел и на самого себя: он тоже был партийным, казенным имуществом, притом самым ценным из всех подобных имуществ, принадлежащих коллективу. В этом пункте грубейшая утилитарная самооценка Ленина переплеталась с грубо атеистической по внешним признакам, а по своей натуре религиозной верой в свою предназначенность – быть орудием свершения великих исторических целей.

Понять до конца Ленина – далеко не простая вещь. Он гораздо сложнее, противоречивее, чем это видно из биографий его хулителей и тем более его казенных хвалителей.

Советский поэт Н. Полетаев в одном из своих стихотворений утверждал, что никому до сих пор не удалось дать, нарисовать, написать настоящий «портрет» Ленина:

Те, кто, не полагаясь на века (надежда плохая!), хотели бы ныне дорисовать «недорисованный» портрет, должны – при анализе Ленина, его политики, поведения, рефлексов жизни – ни на минуту не забывать, что у него «две души». Все зависело от того, какая из душ в какой области в тот или иной момент брала верх. В одной душе Ленина – хилиазм, революционный раж, свирепость, иллюзионизм, безграничная сектантская нетерпимость, отрицание допустимости каких-либо компромиссов, желание, ни с чем не считаясь, не осматриваясь по сторонам, прямо, кроваво, беспощадно идти к поставленной цели. В другой душе – осторожность, практический нюх, конформизм, хитрость, большая расчетливость, способность с помощью далеко идущих компромиссов и комбинаций гибко приспособляться к требованиям изменяющейся жизни. Кажущееся чисто механическим соединением в одном и том же человеке двух взаимоотрицающих друг друга душ не делает личность цельной, она представляется двоящейся. Однако, будь у Ленина только одна, например первая, душа, не будь у него духа компромисса, практической зрячести, умения различать, что можно, чего нельзя, в России после 1920 года не был бы введен нэп – эксперимент огромного социального значения и исторической поучительности. Этот эксперимент не дал всего, что мог и должен был дать, только потому, что почти немедленно после смерти Ленина начал уничтожаться ничему не научившимися людьми вроде Троцкого и таким азиатом, как Сталин.

Жизнь Ленина была борьбой двух начал – утопизма и реализма. В последние годы его жизни реализм явно оседлывал и побеждал утопизм, и одним из интересных начальных проявлений этой победы является следующая декларация Ленина в 1921 году:

«Для настоящего революционера самой большой опасностью, – может быть, даже единственной опасностью, – является преувеличение революционности, забвение граней и условий уместного и успешного применения революционных приемов. Настоящие революционеры на этом больше всего ломали себе шею, когда начинали писать “революцию” с большой буквы, возводить “революцию” в нечто почти божественное, терять голову, терять способность самым хладнокровным и трезвым образом соображать, взвешивать, проверять, в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь действовать по-революционному и в какой момент, при каких обстоятельствах и в какой области действия надо уметь перейти к действию реформистскому. Настоящие революционеры погибнут (в смысле не внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь в том случае, – но погибнут наверняка в том случае, – если потеряют трезвость и вздумают, будто “великая победоносная мировая” революция обязательно все и всякие задачи при всех обстоятельствах во всех областях действия может и должна решать по-революционному»[766].

Если собранный в нашей книге материал поможет любознательному читателю ближе узнать «малознакомого» Ленина, а честному художнику даст возможность завершить до сих пор «недорисованный портрет» его, воссоздав правдивый, а не приукрашенный образ этой гигантской исторической фигуры, – следовательно, автор писал книгу не напрасно.