Основы шведских вооруженных сил были заложены в ходе войны за независимость Швеции 1521–1523 гг., когда Густав I Васа, имея в своем распоряжении опытные местные отряды, крестьянское войско и дворянскую конницу, а также военные корабли, присланные из Любека, и несколько полков немецкой пехоты, изгнал датчан и де-факто разрушил Кальмарскую унию. Такой состав шведской армии предполагал поддержку идеи «вооруженного народа». Во всей Европе в то время единственной страной, где действовали аналогичные принципы, была Швейцария. Хотя после громких побед швейцарской армии над рыцарской бургундской армией другие европейские страны стали подражать тактике швейцарской пехоты, они отказались от создания национальных частей на основе народного ополчения, так как риски, связанные с такой организацией, полностью и ужасно проявились в начале XVI в., во время Гуситских войн и жестоких крестьянских восстаний в Германии. Ни правители, ни аристократы и дворяне, владевшие крупными поместьями, не захотели вооружать все более угнетаемых крестьян. Так началась эпоха наемных армий в Европе.

Однако шведская армия отличалась от общеевропейских стандартов не только организацией пехотных подразделений, но и тактикой, которая развивалась в направлении, полностью противоположном тому, что использовалось в европейских армиях. Пехота, построенная по швейцарскому образцу, состояла из пикинеров и алебардистов, вооруженных до зубов и защищенных доспехами. Легкая пехота – стрелки – составляла всего 10 %. А поскольку кавалерия состояла преимущественно из тяжелой конницы, защищенных доспехами копейщиков, тактика шведской армии зависела от тяжелого вооружения, которым были оснащены оба рода войск. Главной ее особенностью была ударная мощь. Именно поэтому сражения происходилии на открытой местности. Пехота, которая в боевом порядке всегда стояла в центре, обычно строилась в три формации одинаковой численности, равные, как по фронту, так и по глубине, т. е. в четырехугольники. Менее многочисленные подразделения приданной им легкой пехоты подготавливали решающий стрельбой огнем из огнестрельного оружия[6].

Организация шведской пехоты стала результатом изменения пропорции между тяжелой и легкой пехотой. В ходе длительного периода развития шведской армии – с 1279 по 1470 г., – характеризующегося доминирующим, как и на европейском континенте, положением конницы как основного рода войск, формируемого из дворян (frälse), крестьянская пехота, которая редко использовалась, избавилась от тяжелого вооружения и отказалась от стиля ведения войны, основанного на древнегерманских образцах. Арбалет почти полностью вытеснил старое алебардоподобное оружие (pålyxan) и длинное копье, предшественника швейцарской пики. Соответственно, шведское крестьянское ополчение эпохи Кальмарской унии состояло в основном из пехоты, вооруженной арбалетами, и небольшого числа воинов, вооруженных тяжелым холодным древковым оружием. Таким образом, подобный тип вооружения полностью исключал возможность использования тех форм боя и тактики, которые преобладали на континенте. Вместо этого была разработана чисто шведская тактика, получившая название «тактика препятствий» (bråttaktiken), которая характеризовалась умением пехоты использовать в бою возможности пересеченной и лесистой местности. Однако это означало, что крестьянское ополчение было малопригодно для ведения боя на открытой местности. Отсталость шведской пехоты по отношению к пехоте европейских армий напоминала положение дел, которое привело к трансформации датской армии в европейскую модель в конце XV в. Однако проведенное в начале XVI в. перевооружение шведской пехоты, в ходе которого арбалеты постепенно заменялись огнестрельным стрелковым оружием, таким как аркебузы и полугаковницы (это не было сделано по приказу о полном отказе от арбалетов), ни в коей мере не изменило тактики пехоты. Это означало лишь, что шведская пехота все больше превращалась в легкую пехоту, использующую определенный тип тактики. Более того, ее низкая боевая ценность стала причиной того, что Густав Васа, чтобы довести освободительную войну до успешного окончания, был вынужден обратиться к немецкой пехоте, способной вести наступательный бой. Таким образом, превращение легкой шведской пехоты в тяжелую создавало условия для более эффективного выполнения ею своих задач в будущем. Конница по-прежнему выставлялась дворянством, и ее развитие шло по европейскому образцу и в соответствии с духом времени.

Военная организация, введенная Густавом Васой после освободительной войны, заключалась в основном в отходе от национальной системы, которая была продиктована главным образом внутриполитическими соображениями. Швеция была почти банкротом и, кроме того, должна была выплачивать долги Любеку. Военная организация, которая и в мирное время потребляла значительные средства из государственной казны, в этих условиях должна была быть заменена системой, требовавшей только прямых расходов, связанных с войной. Король даже предвидел, что его программа укрепления государства вызовет протест, особенно со стороны консервативно настроенных слоев населения. Превращение ополченцев (lantvärn) в тяжелую пехоту, возможно, ослабило их страх перед кавалерией, а значит, уменьшило шансы государства на подавление возможных восстаний и бунтов. Опыт крестьянских восстаний в Германии был очень показателен в этом отношении и послужил серьезным предупреждением. Сам Густав Васа впоследствии убедился, как трудно было подавить восстание Нильса Дакке в 1542 г., хотя крестьяне, сражавшиеся под его командованием, использовали устаревшее оружие, бывшее когда-то вооружением lantvärn.

Международная обстановка привела к тому, что на некоторое время военные расходы были сокращены. Пока Кристиан II представлял угрозу для новых династий Швеции и Дании, скандинавские государства должны были сотрудничать, чтобы Дания не представляла угрозы для своего северного соседа. Однако если бы свергнутый монарх попытался вернуть себе утраченную корону, то первый удар пришлось бы принимать именно Дании, что дало бы Швеции время на подготовку и перевооружение. Благодаря смягчению отношений с Данией повысился боевой потенциал Швеции в отношении Русского царства[7].

Совокупность всех этих обстоятельств привела к тому, что Густав Васа решил пойти по стопам европейских государств и предпринять первую попытку реорганизации армии. Место ополчения, сражавшегося вместе с кавалерией, сформированной из дворянства, должна была занять спешно нанятая немецкая пехота. В мирное время, вплоть до конца 1530‐х гг., оборонительная структура армии состояла всего из двух формирований, основной задачей которых была защита короля. Это были Стокгольмская рота (Stockholmsfanikan) и Придворная рота (Hovfanan). Эту структуру можно считать характеризующую армию в целом, поскольку оба эти подразделения состояли наполовину из коренных шведов и наполовину из немцев.

Недостатки первого Военного ордонанса Густава Васы заключались в том, что решение проблем организации пехоты было решено отложить на будущее, что означало ухудшение стартовых условий перед неизбежной и радикальной реорганизацией, которая в любом случае должна была когда-нибудь произойти. В этих условиях последующие реформы пришлось ограничить только дворянской конницей. Ее перевооружение и оснащение Густав Васа прокомментировал в своей речи на риксдаге в Вестеросе в 1527 г. следующим образом: «Я требую метода, который сложился в других странах, чтобы мы тратили на оружие, лошадей и доспехи гораздо больше, чем было прежде, и мы должны следовать этому образцу в нашей стране, чтобы мы были готовы, когда в нашу страну придут иностранцы». Улучшение конницы было направлено на изменение, которое ставило размер обязанности по обеспечению rusttjanst в зависимость от богатства, в частности от количества наследственных поместий и владений в феодах. Цель состояла в том, чтобы ужесточить количественные и качественные требования, чтобы в распоряжение короля поступало как можно больше полностью вооруженных и экипированных всадников. Обязанность предоставлять полностью экипированного всадника за освобождение от налогов – Rusttjänst – еще рано было связывать с налогом, действующим в долгосрочной перспективе. Поэтому на протяжении всего периода своего правления Густав Васа довольствовался постоянно возобновляемыми соглашениями с дворянством. Тем не менее он заложил прочный фундамент для более эффективного исполнения обязательств по выставлению полностью экипированного всадника. В приведенной ниже таблице показаны последствия первой военной реформы, проведенной Густавом Васой.

Конница во время правления Густава Васы[8]

Королю даже удалось осуществить свой замысел по превращению конницы в тяжелую конницу из облаченных в доспехи копейщиков, о чем свидетельствуют данные 1537 г.:

Соотношение типов конницы во время правления Густава Васы [9]

Набранная в соответствии с военной реформой Густава Васы немецкая пехота насчитывала в период «Графской распри» (grevefejden) – междоусобной войны за престол Дании в 1534–1536 гг., до четырех рот, т. е. не более 2 тыс. человек, которые были уволены со службы по окончании войны. Вскоре после этого между Данией и Швецией возникли противоречия, побудившие короля повысить боеготовность. Поэтому в 1539 г. количество рот было увеличено до семи, включая пять немецких. Во время «Графской распри» процесс перевооружения армии продолжился. Затем в нее были включены еще семь немецких полков. После окончания боевых действий немецкие части в течение нескольких лет постепенно расформировывались по мере вступления в силу новой военной организации.

Трудности с быстрым набором иностранных войск привели к тому, что Густаву Васе пришлось трижды призывать войска из национальной пехоты. Поэтому король вернулся к методу, который он использовал в конце освободительной войны, а именно: осенью 1522 г. lantvärn (ополченцы) были заменены так называемыми fotgångare – пехотинцами, набранными из ополчения. В 1532 г. войска, состоявшие из lantvärn, были вновь призваны в строй для отражения вторжения войск Кристиана II после начала «Графской распри» (тогда в армию было набрано 1700 человек), а также в связи с началом восстания Нильса Даке. Именно тогда старый термин fotgångare, обозначающий пехотинца, был заменен на слово knektar. То, что набор национальных войск проходил параллельно с набором иностранных, имело для проводимой военной реформы прецедентное значение.

Также и в отношении конницы, которая формировалась независимо от войск, созданных на основе обязательства rusttjänst, с 1536 г. начал применяться новый способ набора. Его целью было формирование легкой конницы в противовес коннице, формируемой на основе дворянства (frälse). Она должна была оставаться непосредственно на службе государства. Каждый швед, независимо от состояния, получал право выставить от одного до четырех, а в обоснованных случаях и больше, всадников и обеспечить их оружием, снаряжением и лошадьми в обмен на годовое жалованье в 30 марок и круглогодичное обмундирование, а также бесплатное содержание всадника и лошади (так называемый borgläger – замковый лагерь). Такая форма комплектования была законодательно закреплена в связи с проведением военной реформы, что заложило основу для дальнейшего развития шведской конницы[10].

Когда после подавления восстания Нильса Даке политическая ситуация в стране стабилизировалась, наконец-то появилась возможность создавать национальную армию. Осуществив в 1544 г. военную реформу, Швеция стала первой европейской страной нового времени, не только построившей свою систему обороны на всеобщей воинской обязанности, но и имевшей постоянную армию в мирное время. В отличие от европейских государств, за исключением Швейцарии, Швеция имела собственные военные средства, что позволило ей отстоять свою свободу и свое место среди других государств. Кроме того, король восстановил свое положение главнокомандующего армией, на которое он имел право по закону и традиции с древнейших времен, хотя и условно в эпоху феодального государства.

Один немецкий историк так описывал особенности шведской армии: «Шведы… были первым народом, создавшим национальную армию. Швейцарцы – это, по общему признанию, храброе, простодушное войско, но не армия. Немецкие ландскнехты существовали с древнейших времен, но они не отождествляли себя с немецким государством. Французские банды играли слишком незначительную роль, чтобы называться национальной армией. Близки к этому понятию были испанцы. Голландская армия, напротив, отличалась типично интернациональным составом военнослужащих. Шведская же армия – это обученная военная организация, которая защищает Отечество и служит его величию и славе».

Ядром этой армии, существовавшей и в мирное время, были национальные наемные войска, которые появились уже на заключительном этапе восстания Нильса Даке. Король и риксдаг приняли решение об их законодательном усилении. Вместе с кавалерией, сформированной на основе rusttjanst, эти войска составили регулярную сухопутную армию. Она была усилена ополчением lantvärn, из которых король имел право в случае необходимости по первому требованию призвать каждого седьмого вооруженного человека из Смоланда и каждого пятого из других провинций. В случае необходимости «высшего ранга» король также имел право усилить армию, назначая в ее ряды призывников на основе принципа man ur huse – обязанности каждого хозяйства выставить воина. Таким образом, военная реформа дала неограниченную возможность призыва в армию шведских подданных.

Густав Васа благоразумно отказался от доведения численного состава пехотных подразделений до удовлетворяющей его численности путем регулярной воинской повинности, хотя Военный ордонанс, несомненно, предоставлял ему такую возможность. Применение такого метода в мирное время, чего раньше не было, могло вызвать протест. Ведь предыдущий Военный ордонанс был принят только потому, что король обещал, что крестьяне больше не будут участвовать в войне, так как эта обязанность будет возложена на профессиональную армию. Поэтому при наборе пехоты, как и легкой конницы, он основывался на свободном призыве, который уже применялся ранее и успел утвердиться в сознании народа. Королю также удалось заручиться необходимой поддержкой в приходах отдельных провинций для набора пехоты, поскольку он дал понять, что в случае неудовлетворительных результатов будет вынужден объявить всеобщую воинскую повинность. Призыв в армию мог быть дополнен так называемым tvångsuttagning – принудительным призывом, который представлял собой более мягкую форму набора. Эта мера позволяла оставить в покое настоящих крестьян и призвать в армию асоциальные элементы – пьяниц, лентяев, дебоширов, бродяг и т. д.[11]

В 1545 г. Густав Васа подсчитал, что адекватную оборону от возможной датской агрессии могут обеспечить около 6 тыс. пехотинцев. Однако рост напряженности в отношениях между Данией и Швецией, а также между Швецией и Русским царством с начала 1550‐х гг. заставил его увеличить численность пехоты. В 1553 г. пехотные подразделения насчитывали уже 9640 солдат. Для того времени это было довольно значительное число.

Однако новый Военный ордонанс не обладал необходимой эффективностью из-за несоответствия структуры армии, действовавшей в мирное время, и той, которая должна была применяться в военное время. Другая причина заключалась в сохраняющемся отставании от европейских армий в области вооружения и оснащения. Чтобы максимально снизить расходы на оборону, в мирное время не создавались новые боевые подразделения, но находящиеся на квартирах воины объединялись в группы. Это делалось только в отчетных и административных целях, для поддержания порядка в реестрах, которые служили основой для объявления мобилизации войск в случае войны. При объявлении мобилизации королевская пехотная гвардия (драбанты и Стокгольмская рота) должна была принять на себя командование всеми остальными пехотными войсками, а дворяне должны были стать командным составом во главе конницы. Таким образом, армия приобрела ярко выраженный боевой характер и ничем не отличалась от средневековой шведской армии. Самым важным изменением стало введение понятия повышенной боеготовности, что положительно сказалось на мобилизации и возможности использовать армию без оглядки на всевозможные ограничения, как это было в случае с lantvarn, когда солдат приходилось распускать по домам из-за посевной или уборки урожая.

Король упустил шанс сделать национальную пехоту более современной. В этом решении сыграл его собственный консерватизм и опыт восстания в Смоланде, где он столкнулся с превосходством огнестрельного оружия над тяжелым холодным оружием во время лесных столкновений. Король перенес этот опыт по отношению к военным действиям в целом. Поэтому, вопреки нововведениям, пришедшим с континента, пехота сохранила свой первоначальный характер «стрелковой пехоты», что означало невозможность ведения боя в открытом поле.

Только уроки Русско-шведской войны 1555–1557 гг. привели к существенным изменениям в Военном ордонансе. Под руководством принца Эрика удалось эффективно проводить мобилизацию: пехота была организована по немецкому образцу в пехотные роты (fanika, fanikor – знамена) по 500 человек в каждом, но с гораздо лучшим составом, чем в первоначальном варианте. Конница также была разделена на эскадроны (fana, fanor – хоругви), которые по образцу, действовавшему в других странах, насчитывали по 300 человек. При демобилизации в основном сохранялось деление пехотных частей на роты, так что в мирное время они продолжали существовать в организованном виде. Что касается конницы, то в течение нескольких лет после войны в наиболее крупных губерниях также была введена организация эскадронов легкой конницы, аналогичная пехоте. Это были так называемые региональные эскадроны (landsfanor). Таким образом, удалось добиться полного совпадения в организации войск, как в мирное, так и в военное время. В ходе войны также была предпринята попытка формирования тяжелой пехоты, и хотя она не увенчалась успехом, это стало доказательством того, что прежний консерватизм в этом отношении остался в прошлом.

Вместе с тем не был учтен опыт Русско-шведской войны 1555–1557 гг., показавший, что численность шведских войск была недостаточной. Решающую роль здесь, безусловно, сыграли финансовые факторы, которые были так важны для Густава Васы. Преувеличенная вера короля в эффективность вооруженной огнестрельным оружием пехоты, от которой он не желал отказываться, заслонила в его понимании важность резервов, предлагаемых ему устаревшими войсками lantvarn при определении пропорций[12].

Численность войск, выставляемых провинциями во время правления Густава Васы [13]

С учетом конницы, призываемой на основе rusttjanst, и немецких частей общая численность шведской армии превышала 15 тыс. человек. Однако у короля оставались неиспользованные ресурсы, эффективное использование которых зависело от последовательной реализации всеобщей воинской повинности.

Изменения, внесенные во внешнюю политику Эриком XIV после его вступления на престол, предъявляли принципиально более высокие требования к качеству и численности войск по сравнению с тем, что действовало в период защиты шведской независимости Густавом Васой. Армия должна была быть реформирована для наступательного боя в открытом поле, иначе цели экспансионистской политики не могли быть достигнуты. Однако тактические преобразования, которые были необходимым условием успеха, представляли собой более серьезную проблему, чем при Густаве Васе, поскольку военное искусство в Европе находилось на переломе, когда еще не было ясных признаков того, в какую сторону пойдут эти новые изменения.

До этого времени в Европе господствовала швейцарская тактика. Она заключалась в ведении боя войсками, выстроенными в большие четырехугольники. Однако в связи с техническим развитием артиллерии и стрелкового оружия эта тактика перестала работать. Кроме того, формации швейцарского типа не позволяли вместить в боевые порядки постоянно увеличивающееся количество стрелков. Поэтому возникла необходимость уменьшить четырехугольники, чтобы сократить потери от огня артиллерии, что облегчило размещение стрелков. Стрелковая пехота не могла защитить себя от атак ни тяжелой пехоты, ни конницы, поэтому её размещение по сторонам четырехугольника должно было дать ей защиту от пикинеров противника. Это было сделано путем размещения стрелков в непосредственных рядах пикинеров, благодаря чему они находились под их защитой. Эффективная защита требовала удвоения не более чем пяти шеренг стрелков. Порядок действий поясняется на прилагаемом рисунке. Таким образом, установление новых пропорций между тяжелой и легкой пехотой стало неизбежным.

Решающий скачок в развитии европейской пехоты, связанный с описанной выше проблемой, произошел в 1560‐х гг. у испанцев. Испанцы упразднили старое деление на три дивизии, численность которых регулировалась в зависимости от обстоятельств, а затем ввели новое тактическое формирование фиксированного размера и, используя идентичную модель, сделали это с военным формированием высшего ранга, т. е. с полком, который они назвали tercio. Важнейшим преимуществом этого стало то, что на основе полка удалось создать боевую группировку, в которой численность солдат была сокращена до 3 тыс. человек. Это облегчало выполнение поставленных задач. Испанский способ организации войск также отражал тенденцию к равному соотношению тяжелой и легкой пехоты. Для этого было установлено соотношение между этими двумя видами 1: 1, а не 10: 1, как в Германии в 1560‐х гг. В качестве боевого построения был сохранен четырехугольник, в который входила вся тяжелая пехота, входящая в состав полка. Часть легкой пехоты располагалась, как и прежде, в четырехугольнике, а остальные – в форме крыльев-четырехлистников по четырем углам четырехугольника. Такое жесткое организационное сочетание двух видов пехоты затрудняло практическое использование в соответствии с ее природой, что с самого начала было слабым местом нового формирования. Проблема эффективного взаимодействия тяжелой и легкой пехоты нашла в будущем революционное решение благодаря идеям, зародившимся в Нидерландах[14].

Когда Эрик XIV начал проводить свои собственные реформы, испанская тактика все еще находилась на экспериментальной стадии, и никто в Германии или Скандинавии не знал о ней. Король Швеции взял за образец для создания собственной военной организации тактику, применявшуюся в древние времена, поэтому она не распространялась на решения, принятые испанцами, поскольку они представляли собой не что иное, как улучшенный вариант швейцарской тактики. В рамках решений, принятых Эриком XIV в отношении пехотных войск, полк (regementet) представлял собой высший тип тактической единицы, а рота (fanikan) – низший тип тактической единицы. Путем выбора типа части и тактического построения, а также произведения ротой (fanikan) специального маневра получено выгодное решение, заключающееся в быстром и эффективном развертывании боевого порядка. Кроме того, каждая рота могла участвовать в учениях и в мирное время в том же боевом порядке, в котором она выступала во время боя. Боевой порядок роты состоял из 225 человек с тяжелым вооружением и прикрепленных к нему на флангах двух колонн стрелков по 45 человек в каждой. Глубина такого построения составляла пятнадцать шеренг. Использование подразделений столь малой численности как рота, а также тактического построения стало возможным благодаря расположению шеренг полка по образцу, принятому в римских легионах. Соотношение между тяжелой и легкой пехотой составляло 2,6: 2,5 и в основном совпадало с пропорциями, существовавшими в испанских частях. Уже за три десятилетия до создания голландской тактики Эрик XIV благодаря своей дальновидности разработал тактику пехоты, которая базировалась на тех же основах, что и те, которые совершили прорыв европейской голландской тактики в искусстве ведения войны[15].

Атака пехоты происходила следующим образом: когда первые шеренги достигали рубежа, где противник находился на расстоянии выстрела, первая шеренга стрелков открывала огонь. Затем эта первая шеренга скрывалась за другими шеренгами стрелков, позволяя следующей шеренге занять её место и произвести залп. Благодаря такой непрерывной смене одного ряда другим (так называемое караколирование) удавалось вести постоянный, но медленный огонь. Во время коротких пауз, которые делались для того, чтобы стрелки могли прицелиться и поразить цели, весь строй постепенно приближался к противнику на расстояние, с которого пикинеры могли начать атаку. Во время этого маневра шеренги стрелков быстро менялись местами, чтобы произвести последние залпы. Когда подразделения пикинеров разбивали последовательные ряды противника, стрелки с мечами в руках подключались к атаке. Начинался рукопашный бой. Оборонительный бой велся по описанной выше схеме с применением огнестрельного оружия. При атаке противник наталкивался на барьер, образованный наклоненными пиками. Стрелки в последний момент укрывались либо под пиками, либо за спинами пикинеров. Такой способ, зависящий от типа оружия, которым владеет пехота, был, конечно, аналогичен в разных школах ведения войны. Только с идеями Густава II Адольфа была проведена реформа способа ведения боя с применением огнестрельного оружия.

Здесь уже можно назвать наиболее важные составляющие этой реформы. Густав II Адольф утвердил одновременную стрельбу залпами тремя шеренгами стрелков. Это стало возможным благодаря тому, что первая шеренга при стрельбе становилась на колени, вторая – слегка пригибалась, а третья – стояла в полный рост. Благодаря тому, что стрелки, стоящие позади первых трех шеренг, могли протискиваться в промежутки между стоящими впереди стрелками, одновременный залп могли производить до шести шеренг. Это позволяло всем стрелкам произвести один залп непосредственно перед началом собственной атаки или для того, чтобы остановить атаку противника.

В коннице, как и в пехоте, тактическими соединениями являлись полки и эскадроны. Боевой порядок эскадрона состоял из 240 всадников, выстроенных в 16 шеренг. Благодаря инициативе Эрика в коннице также была введена единая тактика, основанная в том числе на нововведениях, пришедших в Швецию с континента. В тактике кавалерийского боя было два важнейших момента: сначала конный бой с применением огнестрельного оружия, а затем, когда залп приносил желаемый результат, атака с применением холодного оружия. Атака с применением огнестрельного оружия осуществлялась в форме караколе. Она заключалась в том, что шеренги всадников, последовательно сменяясь, производили залп из аркебуз и пистолетов, таким образом ведя постоянный, хотя и медленный огонь. Сугубо наступательный характер такой огневой подготовки подчеркивался тем, что часть легкой конницы также была вооружена пиками, чтобы придать атаке холодным оружием, которая должна была последовать за залпом, необходимый эффект. Однако новая тактика переоценивала роль огнестрельного оружия, что затрудняло проведение наступательных операций, для которых оно предназначалось[16].

Согласно Военному ордонансу Эрика XIV, Швеция и Финляндия должны были совместно выставить три регулярных пехотных полка и один легкой морской пехоты, всего 48 рот, общей численностью 25 тыс. унтер-офицеров и рядовых. К ним добавлялись три полка конницы. Национальный характер Военного ордонанса был впоследствии подчеркнут включением в него положения об ограниченном использовании иностранных войск. Эрик XIV доверял нации и никогда не разочаровывался в ней. Сам он однажды объяснил это так: «Мы должны иметь отличных солдат из числа шведов, когда придет время их использовать, так же, как мы бы имели отличные иностранные войска».

Условием быстрого развертывания пехотных частей было то, что набор в армию должен был полностью основываться на принципе всеобщей воинской обязанности или призыва. Введению этого изменения способствовало начало Скандинавской семилетней войны 1563–1570 гг., поскольку после подписания перемирия Эрик XIV автоматически получил право, согласно решению риксдага от 1544 г., немедленно объявить призыв в армию. В связи с тяготами и лишениями войны и благодаря успешной пропагандистской кампании короля новая форма набора в линейную пехоту была реализована без особых проблем. Тем самым король заложил фундамент будущего здания шведской державы и ее сильной армии. Однако эти изменения привели к тому, что между регулярной армией и ополчением (lantvärn) была проведена очень четкая граница. Со временем lantvärn превратился в ландштурм, который выполнял только задачи, связанные с местной обороной.

Военный ордонанс предъявлял высокие требования к тяжелой пехоте. Чтобы соответствовать им, три регулярных пехотных полка должны были насчитывать 9612 человек. Однако во время правления Густава Васы тяжелые доспехи получили не более 1300 человек. Кроме того, после Русско-шведской войны 1555–1557 гг. у них отобрали доспехи. Поэтому новые подразделения тяжелой пехоты пришлось формировать с нуля. Проблема заключалась в том, что практически со времен Средневековья и до конца правления Густава Васы Швеция имела только легкую пехоту. Поэтому изменения в этой области требовали длительного времени. Неудивительно, что Эрику удалось держать в постоянной боевой готовности только один полк тяжелой пехоты. В двух других лишь несколько рот получили положенное вооружение.

Развитие тяжелой конницы происходило за счет увеличения эскадронов королевской гвардии, формирования эскадронов, принадлежащих королевским сыновьям (принцу Юхану, принцу Карлу и принцу Магнусу), и строгого соблюдения обязательства rusttjanst дворянством. Это означало, что дворяне должны были выставлять большее количество всадников, чем ранее. Повышенные требования к дворянству и их сравнение с требованиями, появившимися на смотре оружия в 1563 г., иллюстрирует таблица «Численность дворянской конницы на смотре в 1563 г.»[17]

Численность дворянской конницы на смотре в 1563 г.[18]

Однако в 1563 г. королю удалось заставить дворянство выставить значительные силы. Три эскадрона с общей численностью 642 всадников, с которыми дворянство приняло участие в экспедиции на Хальмстад, считаются самым многочисленным дворянским ополчением за всю эпоху Васа. Численность региональной легкой конницы (landsfanor) увеличилась незначительно. В одной только Швеции её постоянная численность поддерживалась на уровне 2000 человек. Иностранная наемная конница, использовавшаяся преимущественно в Ливонии, состояла главным образом из подразделений тяжелых всадников.

Организация пехоты в 1563 и 1566 гг.[19]

Усилия, которые Эрик XIV посвятил реорганизации армии, привели к значительным результатам, о чем свидетельствуют приведенные таблицы. Уже в первый год войны количество пехотных рот было увеличено до уровня, соответствующего количеству трех регулярных полков и потребностям корабельного полка (skeppsregementet). С 1559 г. численность пехоты и конницы была удвоена. Оказалось возможным поддерживать столь значительно увеличившуюся численность войск и в будущем.

Однако когда Эрик XIV потерял власть, армия деградировала, поскольку Юхану III и его военным советникам не хватило понимания того, как сохранить достижения предшественника. Уже те, кто стоял во главе восстания против Эрика, включая принца Карла, позволили реакционной оппозиции, которую Эрику ранее удалось обуздать, взять верх, а затем нанесли смертельный удар по тяжелой пехоте, приказав лишить её тяжелого холодного оружия и доспехов. Исправить эту роковую ошибку в дальнейшем не удалось, и неуклюжие попытки возродить тяжелую пехоту провалились. Таким образом, поскольку пехота вновь стала преимущественно легкой (стрелки), применение пехотной тактики, разработанной Эриком, основанной на испанском образце, стало невозможным. Поэтому организация пехотных частей приняла тот же вид, что и в Средние века, и при Густаве Васе: пехота состояла из стрелковых отрядов и одиночных немногочисленных подразделений с тяжелым вооружением, которые были зажаты между стрелковыми и фланговыми частями. Вооружение стрелков по-прежнему составляли аркебузы и полугаковницы (halvhakar), напоминавшие аркебузы, использовавшиеся в Европе. В 1592 г. Швеция импортировала – и, по общему мнению, впервые в своей истории – небольшую партию мушкетов из Нидерландов. Шведская пехота утратила способность сражаться на открытой местности, но неудобства, связанные с этим, сглаживались характером столкновений с русской армией: это были в основном стычки и битвы за опорные пункты.

По тем же причинам аналогичный процесс происходил и в коннице, поскольку Швеция перестала содержать столь большое количество тяжелой конницы. Пики были практически исключены из вооружения, так как их заменило стрелковое оружие, и таким образом сформировался вид тяжелой конницы, который на континенте назывался кирасирами. Конница сохранила боевой доспех (drabbtyg) – доспех в «три четверти», без защиты голеней и сабатонов, который в новой ситуации должен был защищать от пуль. Следствием этого изменения стало создание конницы со стрелковым оружием в качестве средства ведения боя. Конница, набранная из дворян (rusttjanst), стала аналогом европейских кирасиров, а региональные эскадроны (ландсфанор) представляли собой сочетание легких кирасиров и аркебузиров. Тактика ведения боя была ограничена караколированием, в результате чего конница утратила свой прежний наступательный (ударный) характер[20].

Организация конницы в 1563 и 1566 гг.[21]

Гармония, существовавшая во времена правления Эрика XIV между организацией отдельных частей/подразделений и тактикой боя, перестала существовать во время правления Юхана III. Полк, который, особенно в пехоте, выполнял важную задачу, был немедленно упразднен. Только в самом конце своего правления, в связи с увеличением численности пехоты в полевой армии, король был вынужден ввести специальное организационное деление. Столь значительное ухудшение качества, произошедшее в тактическом плане в период правления Юхана III, стало причиной будущих бед и неудач в войнах с Речью Посполитой. В то время в распоряжении Речи Посполитой находилась армия высокого качества, структура которой отличалась от европейской и состояла в основном из конницы.

Когда Скандинавская семилетняя война закончилась, в шведской армии произошли неблагоприятные количественные изменения. Сильная структура армии, введенная Эриком XIV и продержавшаяся, по сути, до конца войны, означала большее количество войск, чем требовалось в связи с предстоящей войной с Русским царством. Кроме того, после тяжелой войны с Данией необходимо было думать об улучшении экономического положения. Поэтому в 1571 г. в Военный ордонанс были внесены изменения. Новые правила, включенные в него, оставались в силе на протяжении почти всего царствования Юхана III. Однако введение обязательной службы в пехоте создало возможность формирования знамен, выходящих за установленные рамки. Также и города – как это было во время Русско-шведской войны 1555–1557 гг. – были вынуждены формировать роты. Шведские города выставили такие роты в 1591 г. Они были сформированы по образцу роты, который финские города ввели годом ранее. Пехота в Швеции обычно состояла из 25–28 рот, а конница – из 1 королевского, 2 княжеских (после смерти Магнуса остался только один) и 5 региональных (ландсфанор) эскадронов. К этому следует добавить только один эскадрон, формировавшийся в рамках rusttjanst дворянством. Всего, таким образом, в коннице было от 7 до 9 эскадронов. Конница была сокращена за счет упразднения подразделений тяжелой конницы (hingstridarfanor, ездящие на жеребцах), созданных Эриком XIV. В итоге остался только эскадрон лейб-гвардии (Hovfanan), который был переброшен в Финляндию. Войска, находившиеся в княжестве Карла – Финляндии, согласно положению завещания Густава Васы, выводились из-под непосредственного управления короля. Однако это не распространялось на княжество Магнуса. Оно не вернуло себе военной независимости, которую когда-то отнял у него Эрик. Принц Карл сохранил в своих провинциях ту военную организацию, которая была создана при Юхане III. Численность войск в провинциях постепенно сокращалась[22].

Для Финляндии новый Военный ордонанс означал значительное сокращение войск и возврат к ситуации, сложившейся при Густаве Васе. Здесь сохранились лишь одна-две роты пехоты и один эскадрон конницы. К ним можно добавить войска, сформированные в рамках rusttjanst дворянством. Такие неблагоприятные пропорции в войсках на территории Финляндии – особенно в условиях войны с Русским царством – сохранялись до 1578 г. После этого началось их изменение. В следующем году число рот было увеличено до четырех, в 1580 г. – до шести, а в 1582 г. – до семи. С включением в 1581 г. в состав эскадронов (kännefanan) наемной дворянской конницы (besoldningsryttare), получавшей жалованье, деньги на содержание коней и квартиры, их число в коннице увеличилось до двух, не считая дворянского эскадрона (adelsfanan). Вооруженные силы Швеции развивались и во время перемирия 1583–1589 гг. Согласно плану короля, пехота должна была формировать полк из одиннадцати или, по крайней мере, десяти рот, что соответствовало численности полка в Европе. Столь значительное увеличение произошло не позднее 1589 г., когда конница насчитывала четыре эскадрона. Благодаря набору, проведенному в 1590 г. в связи с войной с Русским царством, число рот финской пехоты удалось довести до четырнадцати. В 1593 г., т. е. через три года после подписания перемирия с Русским царством, они еще существовали – правда, в значительно ослабленном составе.

Besoldningsryttare (дословно «платная конница») – в период правления Густава Васы и его сыновей так назывались войска наемной конницы, получавшие годовое жалованье, деньги на жилье и корм лошадям. За исключением ситуации, описанной ниже, солдаты этого формирования имели при себе доспехи, снаряжение и лошадей. За используемых на службе лошадей, которых было от 1 до 6 на каждого всадника, они получали деньги на корм (foderpenningar), на каждую лошадь отдельно. Основное отличие besoldningsryttare от традиционной шведской конницы заключалось главным образом в способе набора, а также в том, что besoldningsryttare содержались за счет государства, тогда как обычные всадники получали только жалованье и должны были сами содержать себя в период, когда они находились на квартирах и не участвовали в военных походах. Среди конницы, называемой besoldningsryttare, различают конную гвардию – hovfanan, gardsfanan, hingstridare i drabant, а также драгунские эскадроны, сформированные, вероятно, в период правления Карла IX. Hingstridare, выполнявшие вначале роль своеобразных телохранителей, позднее были переведены в квартиры, разбросанные по замкам и королевским владениям, где ездили на лошадях, большинство из которых содержалось в королевских конюшнях. Кроме того, им бесплатно выдавались «доспехи, седла, сбруя и огнестрельное оружие» из королевской оружейной комнаты. На основе ордонансов Юхана III и после того, как Карл IX ввел указ о денежном довольствии национальной конницы, besoldningsryttare постепенно превратилась в конницу, организованную по старой системе распределения (aldre indelningsverket) – где государство предоставляло освобождение от налогов (frälse) тем, кто финансировал и выставлял вооруженных всадников[23].

В состав армии были включены и немногочисленные региональные войска Эстонии. По-прежнему существовала «эстонская рота» (estefanikan), известная еще со времен короля Эрика XIV. На основании указа от 20 декабря 1581 г. было решено, что набор в это знамя будет производиться в эстонских городах. В 1586 г. в Выборге была сформирована городская рота (stadsfanikan). Она стала образцом для аналогичных рот в Нарве и Ревеле (1588 г.). Кроме того, эстонское дворянство формировало собственный дворянский эскадрон (adelsfanan). Местные крестьяне были освобождены от службы в ополчении (lantvärn).

Как и во времена Эрика XIV, набор иностранцев проводился в основном в конницу. На службу шведскому королю поступали немцы и шотландцы. В 1568 и 1569 гг. их численность значительно возросла. В 1569 г. конница насчитывала не менее 2204 иностранцев. Однако финансовые трудности государства, вызванные Скандинавской (Северной) войной, вынудили короля сократить численность наемников, содержание которых требовало больших затрат[24].

В 1570 г. в королевстве было шесть иностранных эскадронов, а именно: два немецких, три шотландских и один английский. Однако в начале следующего года правительство уволило этих людей, которые были отправлены в Швецию для участия в датской войне. Но уже в 1573 г. в Эстонии вновь появилось значительное количество немецкой конницы – гофлейтов, а в дополнение к ней в том же году было нанято большое количество шотландской конницы и пехоты. Таким образом, в конце 1573 г. в Эстонии насчитывалось 3200 человек иностранной конницы и 2320 человек шотландской пехоты. Для сравнения, в Финляндии и Эстонии в это время было 1250 национальных кавалеристов и 6500 национальных пехотинцев.

В 1574 г. немецкие гофлейты уничтожили шотландскую пехоту, а в начале 1575 г. отказались от шведской службы, отдав Дании замки северо-западной Эстонии в качестве залога за невыплаченное жалованье. Таким образом, король Юхан вскоре освободился, хотя и дорогой ценой, от максимального количества иностранных войск, жалованье которым он не мог выплатить и которые доставляли ему много беспокойства. После этого, во время русской войны, Швеция больше не держала на службе такое большое количество иностранцев[25].

Однако Понтус Делагарди в 1579–1582 гг. все же имел в Эстонии некоторое количество иностранных войск. Андреас Лорихс нанял для него несколько тысяч человек в Германии. После завоевания эстонских и ингерманландских крепостей число иностранцев вновь сократилось главным образом потому, что у короны не хватало денег, чтобы платить им. 21 февраля 1583 г. король писал Делагарди: «Поскольку стоимость иностранных войск для нас так велика, что мы должны платить одной роте столько же, сколько всем шведским войскам, вы можете отправить чужеземцев домой. Но если они довольствуются жалованьем, которое платят кавалеристам шведского главного флага, они могут оставаться на нашей службе». По всей видимости, в результате этого письма Понтус уволил более 300 немецких всадников. Когда мир был заключен, Юхан III приказал ему распустить их при первой же возможности. Неизвестно, был ли этот приказ выполнен, но в 1587 г. упоминается, что некоторое время в Ревеле находилось небольшое количество немецких всадников. Однако в то время они были отосланы за неимением провизии[26].

К 1591 г. наемная конница насчитывала всего несколько эскадронов и поэтому не играла существенной роли. В 1592 г. впервые был произведен набор в Нидерландах. В ходе этого набора в армию записались 765 всадников и небольшой отряд шотландской конницы. Командный состав состоял из 1 полковника, 1 подполковника и 14 капитанов, 2 из которых были шотландцами. К ним добавилась группа артиллеристов. Некоторые из этих офицеров были направлены на службу в военно-морской флот.

Сокращение численности армии, произошедшее во время правления Юхана III (увеличение численности финских войск не компенсировало сокращения шведских войск), на самом деле было больше. Хотя король и сохранил бюджет Эрика на содержание войск – 525 воинов в пехотной роте и 300 воинов в кавалерийском эскадроне, – но в целом ему не удалось сохранить необходимую численность подразделений. Результаты набора на службу, за исключением 1590–1591 гг., в целом были неудовлетворительными. Основной причиной было отсутствие уважения к Юхану III, который не проявил себя как лидер.

Эффективность призыва, проводившегося в рамках rusttjanst, была утрачена в связи с введением более выгодных квот для дворянства. Теперь они выставляли одного кавалериста с большей суммы ренты либо площади земли. Это было одним из вознаграждений за участие дворян в свержении Эрика XIV. Второй причиной стала потеря контроля над исполнением этой обязанности. Эскадроны дворян стали терять характер конницы, формируемой дворянством, так как им было разрешено включать в состав знамен своих besoldningsryttare, которые теперь составляли основную часть таких знамен. Rusttjanst королевских старост и муниципалитетов был отделен от Rusttjanst дворянства созданием так называемых fogdefanor. Один из них был учрежден в Финляндии (не позднее 1581 г.), другой – в Швеции в 1590 г. В их состав вошли, в частности, представители местного самоуправления и писари[27].

Численность армии во время правления Юхана III[28]

Как видно из прилагаемой таблицы, численность пехоты – несмотря на увеличение ее численности в Финляндии – осталась на уровне 10–11 тысяч воинов. Фактически это было несколько ниже максимальной численности пехотинцев во времена Густава Васы (1559), составлявшей 11 500 солдат. Столь резкое увеличение в 1590 г., являвшееся исключительным для того времени явлением, стало возможным благодаря предшествующему семилетнему перемирию и увеличению набора в армию. Следует, однако, добавить, что количество пехотных рот в тот конкретный год было не намного ниже, чем в среднем во время правления Эрика XIV. Лишь в конце правления Юхана III численность конницы становится выше, чем во времена его предшественника. Столь значительный рост был вызван главным образом усилением финской конницы.

Общее число воинов в шведской армии в 1580 г. оценивалось примерно в 18 000 человек, исходя из предположения, что подразделения были полностью укомплектованы, что было не так. В платежной ведомости от 1 марта того же года, учитывающей, насколько это возможно, только фактическое количество людей в подразделениях, говорится, что общая численность конницы и пехоты составляла всего 12 433 человека.

9 эскадронов – 2787 всадников.

Эстонский эскадрон Ханса Вахтмайстера – 318 всадников.

28 рот – 9346 пехотинцев.

В 1582 г. жалованье военным королевства рассчитывалось по следующему количеству воинов:

10 эскадронов – 2694 всадника;

31 рота – 10 363 пехотинца;

Морской персонал – 929 моряков;

Конница в Эстляндии и Ингерманландии (без шведских и финских подразделений) – 1,104 всадника;

Главнокомандующий и офицеры – 83.

Итого 15 413 человек.

За тринадцать лет, охватываемых настоящей работой, число шведских воинов не превышало последнего показателя. Общее число воинов в королевстве в то время не могло превышать 17 000 человек.

Странно поэтому, что в списке, составленном в 1581 г., говорится, что армия Понтуса Делагарди состояла из 10 795 всадников, сведенных в одиннадцать эскадронов, и 19 783 пехотинцев в семнадцати ротах, что в общей сложности составляет 30 578 воинов. Эти числа не имеют никакой ценности, так как невозможно представить, что среднее число людей в ротах в то время превышало 1000 человек, если известно, что в эскадронах по штату было всего 300 человек, а в ротах – 500, а также, если учесть, что число людей в ротах обычно было меньше, чем положено. Но остается загадкой, с какой целью был подготовлен документ, содержащий ложные числа.

В то время, о котором идет речь, максимальное количество воинов, имевшихся в распоряжении военачальников, составляло 10 000 или 11 000. Примерно столько было у Понтуса Делагарди при осаде Нарвы и Орешка. Обычно в походы отправлялись гораздо меньшие силы. Армия Класа Тотта в битве при Лоде (1573) насчитывала всего около 4000 человек, а в битве при Вендене (1578) Юрген Бойе имел с собой всего 3000 человек.

В начале войны 1570–1583 гг. Финляндия имела не более 1500 пехотинцев, а с 1582 г. ее войско включало четыре эскадрона и десять рот[29].

Неблагоприятное начертание границ означало, что Дания представляла постоянную угрозу для Швеции, особенно учитывая отсутствие у неё собственного флота. Густав Васа прекрасно осознавал это, понимал географические и коммерческие требования и необходимость создания флота. Он уже заложил основы национального флота, когда Любек отправил ему эскадру кораблей, которая помогла ему успешно завершить освободительную войну. За время его долгого правления на шведских и финских верфях было спущено на воду множество новых кораблей. Со временем с верфей сходили всё более крупные и мощные суда. К 1560 г. шведский флот насчитывал более 50 кораблей различных типов, а поскольку Эрик XIV также был заинтересован в его расширении и приумножении наследия своего отца, к 1566 г. флот состоял почти из 120 кораблей и судов, имевших около 2400 орудий и экипаж в 7000 человек. Это был пик развития шведского военно-морского флота в XVI в.[30]

К концу Северной (Скандинавской) семилетней войны флот Швеции достиг значительных размеров. В 1570 г. было подсчитано, что для флота королевства необходимо около 11 000 человек, из них 4217 моряков, 4510 воинов, 862 артиллериста. В то время экипажи финского флота, действовавшего у Нарвы, насчитывали около 1000 человек, из которых половина, должно быть, была матросами, а другая половина – солдатами-пехотинцами.

Юхан III нуждался в деньгах и поэтому продавал свои военные корабли. Так, например, в 1583 г. он приказал адмиралу Бенгту Юустену продать два корабля, один из которых находился в Выборге, другой – у Гельсингфорса. А в 1586 г. он приказал продать сразу девять. Поскольку он также подарил десятки кораблей своим родственникам и высшим чиновникам королевства, а также, поскольку несколько кораблей были настолько старыми, что потерпели крушение, количество военных кораблей резко уменьшилось[31].

Численность кораблей, входивших в состав флота в эпоху ранних Васа, колебалась из года в год. Изменялись их размер, тип, вооружение и экипаж. В шведской военно-морской терминологии для описания судов этого периода используются такие термины, как «корабль», «каравелла», «барк», «пинк», «пинас», «баржа», «лодка», «ладья», «галера» и «транспорт». Более крупные суда приводились в движение исключительно силой ветра, в то время как более мелкие, такие как галера, с парусно-вёсельным вооружением, использовали как паруса, так и весла. Из-за неудобной формы корпуса и сложного такелажа управление такими судами было непростым делом. Крупнейшими кораблями шведского флота того времени были «Stora Kravelen», построенный Густавом Васой в 1532 г., и «Mars», также известный как «Makalös» или «Jutehataren», спущенный на воду в 1564 г., во время правления Эрика XIV. Оба имели длину около 55 метров и ширину 15 метров.

Состав флота в портах Финляндии в 1579 г.[32]

Корабли были вооружены пушками, которые в то время по-шведски назывались skytt, byssor или stycken. Их отливали преимущественно из пруткового железа, а позднее из железа или меди. Названия и размеры пушек различались даже больше, чем типы отдельных кораблей. Иногда корабль вооружался в зависимости от поставленной задачи. Пушки самого крупного калибра размещались на нижней палубе, их стволы выступали через амбразуры в бортах. Более лёгкие пушки размещались на верхних палубах. К середине XVI в. вооружение шведских кораблей было значительно лучше, чем в последующие годы. Например, упомянутый ранее «Mars» нёс 173 пушки одиннадцати различных калибров. Личное оружие, обычно называемое в то время varjor, состояло из арбалета (который вышел из употребления во второй половине XVI в.), меча, топора, алебарды, копья, пики и аркебузы или мушкета. Кроме того, существовали зажигательные стрелы (fyrpilen), зажигательные ядра (fyrbollen) и другие зажигательные снаряды. Они использовались в ближнем бою, чтобы поджечь такелаж вражеского корабля. Снаряды для пушек обычно изготавливались из железа или свинца. У Швеции не было недостатка в материалах для строительства кораблей и их вооружения. Исключением были парусина и пенька, которые приходилось импортировать из-за границы. Высшим командующим флотом был сам король. Однако постоянной, организованной структуры для личного состава флота не существовало. Позднее управление флотом было поручено адмиралу, подчинявшемуся непосредственно королю и со временем ставшему называться «государственным адмиралом» (riksamirai). Главнокомандующий флотом, выходившим в море, носил титул адмирала, но мог использовать его только во время морского сражения. Некоторые должности на суше, например «адмирал верфи» (skeppsgdrdsamiral, varvsamiral), были более постоянными и непрерывными. Во времена правления Густава Васы командир корабля назывался просто «командор» (hóvitsman), а позднее – «капитан». Командный состав включал: шкипера (skeppare), который вскоре начал подчиняться командирам более крупных кораблей или сам командовал более мелкими судами, а также главного боцмана (hógbatsman), рулевого (styrman) и брандмейстера (arklimdstare) или бомбардира (konstapel). Боцман был правой рукой капитана (шкипера), а рулевой, которого часто нанимали для индивидуальных плаваний, выполнял преимущественно функции лоцмана. Артиллеристы и бомбардиры управляли корабельными орудиями[33].

Команды кораблей состояли либо из наёмных матросов, либо из тех, кто был набран по всеобщей воинской повинности. В ранний период правления Густава Васы, когда набор основывался исключительно на подписанном контракте, набирались представители разных национальностей: шведы, датчане, норвежцы, немцы, шотландцы, голландцы и другие. Однако по мере расширения флота он стал приобретать всё более национальный характер, поскольку на него нанимали всё больше шведов из прибрежных районов. Матросам не требовалась никакая подготовка, кроме той, которая была получена во время практической службы на борту или на верфи. Некоторые из них служили канонирами (bysseskyttar).

Чтобы заполнить некомплект в составе экипажа, повысить его боеспособность при абордаже и при высадке, на борт принимались подразделения пехотинцев под командованием сухопутных офицеров. Первоначально пехотинцы составляли около двух третей экипажа. Со временем их число сократилось примерно до половины или даже меньше[34].

Задачи, которые в начале правления Густава Васы легли на органы военной администрации и государственного управления, не вдохновили короля на создание самостоятельного органа, призванного координировать эти задачи. Все свои силы король направил на преобразование средневековой шведской армии в современные вооруженные силы, а значит, на создание сильной королевской власти и подчиненной ей центральной администрации. Время от времени восстанавливались существовавшие с древних времен высокие государственные должности, например маршал (marsken), но практического значения это не имело. Идея заключалась лишь в том, чтобы придать определенный шик молодому двору. Вопросы военного управления обсуждались либо на совместных заседаниях короля и королевского совета, либо совместно с чиновниками, отвечавшими за эти вопросы. Вопросы же военного управления обсуждались непосредственно в Палате (Kammaren).

В армии шел процесс некоторого упрощения военных структур. Он был вызван финансовыми соображениями и сокращением расходов на вооружение. Пока он продолжался, задачи технического характера, связанные с администрированием и управлением, носили относительно ограниченный характер. После преобразования средневековых вотчин в административные вотчины (förvaltningslän) и конфискации церковного имущества и поместий из армии также исчезли две ранее самостоятельные структуры: конница и пехота господ вотчинников (länsherrarnas ryttare, länsherrarnas knek-tar) и епископская конница (biskoparnas rytteri). С этого момента формирование конницы происходило только в рамках rusttjänst. Эффективность этой процедуры повысилась с введением рассмотренных ранее новых правил, основанных на величине собственности. Введение столь дифференцированной обязанности по предоставлению rusttjainst предъявляло значительно более высокие требования ко всей контрольной деятельности государства. Практический контроль, однако, осуществлялся, как и прежде, путем ежегодных проверок оружия (vapensyn), которые были предусмотрены государственным законодательством, но на практике не проводились, хотя это было обязательным. Это возлагалось на королевских инспекторов (mönsterherrar), которые обычно входили в состав Королевского совета. Проведение таких проверок облегчалось наличием подробных реестров, содержащих опись дворянских и вотчинных владений. Инспекторы сравнивали эти документы с подаваемыми дворянами имущественными декларациями, включавшими данные о доходах с каждого имения. В крайних случаях начиналось «расследование». В помощь инспекторам из Королевского совета выделялась группа сотрудников. Такой контроль за системой rusttjänst был достаточно обременительным делом.

Вторую часть армии Густава Васы мирного времени составляли упомянутые выше наемные пехота и конница, а также артиллеристы, которых король оставил на службе после окончания освободительной войны. В связи с необходимым и ожидаемым сокращением численность их была невелика. Вышеупомянутые категории военных относились к «двору короля». Слово «двор» здесь употребляется в довольно широком смысле. Жалованье членам двора и средства на его содержание, а также войска, связанные с двором, финансировались Палатой. Воины получали материал для обмундирования, а также фиксированное годовое жалованье, выплачиваемое им в разное время, и натуральное довольствие, то есть питание и проживание (borglager). Оружие выдавалось государством, но определенная сумма вычиталась из жалованья. Ввиду малочисленности солдат чиновники Палаты в основных отчетах указывали имя каждого из них[35].

Учет артиллерии, находившейся в крепостях и замках, велся местными губернаторами или начальниками замков. Они включали их в ежегодные отчеты, направляемые в палату. В реестрах содержался список вооружения, предназначенного для оружейных складов отдельных замков. В арсеналах, особенно в Большой оружейной палате королевского замка в Стокгольме, хранилось также небольшое количество оружия и доспехов, предназначенных для пехоты и конницы.

Юрисдикция королевского суда, состоявшего из назначаемых королем лиц, осуществлялась по средневековым образцам на основе так называемого судебного права (gardsritt). Позднее оно было дополнено специальными параграфами, касающимися придворной армии. Судебное право основывалось на существующем национальном законодательстве и дополняло его.

Процедура специального усиления армии, вызванного «Графской распрей», была возложена на постоянные органы государственного управления. Комендант Стокгольмского замка стал своеобразным координатором вербовки в пехоту, куда была передана вся процедура формирования подразделений пехоты. Непосредственным набором в отдельных регионах занимались местные власти, которые в некоторых случаях оплачивали набранных солдат. Проверка войск и оплата солдат во время войны первоначально осуществлялась традиционным способом – для этого назначались королевские инспекторы (mönsterherrar), а также клерки палаты (räkenskapsförare). На более позднем этапе войны выплату жалованья местным войскам взял на себя полковник пехоты Якоб Багге, который, кроме того, представлял в Палату подробные отчеты. Натуральное довольствие – питание и проживание – находилось в ведении высокопоставленного придворного чиновника.

Процесс значительного усиления шведской армии в 1530‐х гг., связанный с неопределенной внешней обстановкой, предполагал поступление на службу королю относительно большого количества иностранных рот и эскадронов. Этот процесс совпал с устремлениями Густава Васы, который, опираясь на существовавшую в других странах модель, намеревался преобразовать систему государственного управления и создать центральную администрацию. Под влиянием канцлера фон Пихи король попытался создать специальный государственный орган, который бы комплексно курировал все военные вопросы. Для этого был создан Военный совет, в который вошли два члена Королевского совета: Конрад фон Пихи и Стен Эрикссон Лейонхуфвуд (Левенгаупт). Из имеющихся источников следует, что король стремился к тому, чтобы Военный совет мог осуществлять постоянный надзор за армией, следить за ее боеготовностью, проводить набор в армию, организовывать проверки состояния армии и осуществлять юрисдикцию. Избавившись от фон Пихи и дистанцировавшись от дорогостоящих экспериментов по реформированию государственного управления, король упразднил и Военный совет. Вопрос о едином административном руководстве армией был поднят Густавом II Адольфом много лет спустя[36].

Процесс реализации Густавом Васой национального Военного ордонанса был затруднен – с административной точки зрения – отсутствием командного состава, которому король мог бы доверить выполнение принятых в 1544 г. решений, касающихся обороны страны. Поэтому создание нового Военного ордонанса и связанного с ним плана по определению постоянной организационной структуры армии, вероятно, происходило в сотрудничестве между королем и Советом. Подобный подход к вопросам оборонной политики использовался и в будущем, например, в 1559 г., когда напряженные отношения с Данией заставили короля назначить специальную комиссию по обороне. В ее состав вошли принц Эрик (возглавлявший комиссию), принц Юхан и два члена Королевского совета. Недостаток административных кадров в армии заставил Густава Васу при введении нового Военного ордонанса пойти на значительную децентрализацию. Формирование региональных пехотных и кавалерийских частей было возложено на олдерменов отдельных провинций. Однако, по-видимому, определенную функцию контроля за этой деятельностью выполнял комендант Стокгольмского замка, как это было во времена «Графской распри». А поскольку король уже на начальном этапе отказался от содержания подразделений в мирное время по финансовым соображениям, ему пришлось внести изменения в порядок ведения реестров набора, чтобы навести порядок в военной отчетности.

С созданием национальной армии, расходы на содержание которой – жалованье, вооружение и обмундирование – должно было взять на себя государство, значительно возросли и расходы государства на управление и администрирование. Еще до того, как новая структура армии достигла больших масштабов, надзор за ней осуществляли местные власти. В их ежегодных отчетах, направляемых в палату, содержались и счета на содержание войск. Однако по мере того как отдельные подразделения становились все более многочисленными, а налогов, собираемых местными властями, уже не хватало для покрытия установленных потребностей, расходы на их содержание пришлось возложить на Палату. В связи с возвращением к старой практике вопросы, связанные с выплатой солдатского жалованья и организацией солдатских квартир, перешли в ведение королевских инспекторов (mönsterherrar), которым помогали специально назначенные чиновники Палаты (räkenskapsförare). Вся эта канцелярская деятельность обычно осуществлялась в пределах церковных округов, поскольку реестры призывников составлялись с учетом церковного деления страны. Система содержания солдат, особенно в подразделениях пехоты, была достаточно сложной и заключалась в разделении на три категории, введенном Густавом Васой из соображений экономии. К первой категории относились пехотинцы, которые находились на службе целый год и поэтому получали годовое денежное жалованье, материал для обмундирования и содержание по квартирам (бесплатное жилье и бесплатное питание). Во вторую категорию входили солдаты, которые служили только определенное время и получали меньшее жалованье, а также суточные на квартиры. В третью категорию попадали солдаты, освобожденные от службы в мирное время и имевшие право только на небольшое годовое жалованье. Оружие предоставлялось государством, но за это из жалованья солдата вычиталась определенная сумма. Все солдаты получали материал для обмундирования. Конница получала годовое жалованье по тем же правилам, что и солдаты первого разряда пехоты, но оно было значительно выше[37].

С тех пор как после Русско-шведской войны 1555–1557 гг. Густав Васа стал содержать различные формирования уже в мирное время, несколько упростились и структуры управления армией. Существовавшее разделение на различные категории солдат в пехотных частях было упразднено. Однако наиболее характерным было то, что содержание войск и вся отчетность осуществлялись в соответствии с их назначением в отдельные соединения.

Управление войсками в сочетании со снабжением вооружением приобретало все большее значение по мере увеличения численности армии. Вся деятельность была сосредоточена в Стокгольме, где прежние оружейные склады, существовавшие в королевском замке, были перестроены и приспособлены к новым нуждам. Произошло разделение: артиллерийские орудия и приборы к ним были размещены в Большом арсенале, а оружие для пехоты и конницы – в Малом арсенале. Оба арсенала были объединены с пороховым складом. Составлением отчетов занимались специально назначенные «оружейные писари» (arkliskrivare), которые одновременно являлись и «сборщиками» (uppbördsmän). Большая оружейная палата использовалась как для сухопутных войск, так и для флота. Этот обычай сохранялся на протяжении всего правления династии Васа. Отчеты о состоянии артиллерии в арсеналах, имевшихся в других замках страны, включались в отдельные отчеты и финансовые счета по каждому замку в отдельности в порядке, описанном ранее. Закупка оружия и доспехов (вооружения) за рубежом напрямую подчинялась Палате, которая либо прибегала к посредничеству купцов, либо назначала для этого специального представителя. При этом в импорт не включались закупки артиллерии, так как они полностью обеспечивались отечественным производством. Палата занималась также импортом материалов для обмундирования. В начале эпохи Васа его приходилось импортировать в полном объеме. Лишь позднее эти потребности стали частично покрываться за счет внутреннего производства, которое осуществлялось на суконных фабриках (vantmakarierna)[38].

В плане юрисдикции вновь созданная национальная армия получила то же положение, что и придворные подразделения. На нее также распространялось судебное право. Дополнением к этому стали военные артикулы, изданные Густавом Васой в 1545 г., которые еще более укрепили положение короля как главнокомандующего армией. Можно сказать, что эти статьи напоминали законы, действующие в XX в. Эрик XIV правил слишком короткое время, чтобы реализовать все свои идеи административной и военной реформы. Однако некоторые из его реформ оказались постоянными. К ним относится, например, введение военной бухгалтерии, т. е. финансовых счетов отдельных воинских частей и подразделений. Этим занимались ротные писари (mönsterskrivare) в отдельных пехотных и кавалерийских подразделениях, которые и вели отчетность. Отчеты по отдельным войскам включали годовые расходы и направлялись в Палату.

Жалованье пехотинцев в период правления Эрика XIV осуществлялось по правилам, установленным в правление Густава Васы. В 1561 г. впервые был установлен реальный бюджет. Однако из-за высоких требований, предъявляемых Эриком к войскам страны, он был вынужден во время Скандинавской (Северной) войны выплачивать солдатам полевое жалованье, известное как «месячный оклад». Однако выплачивалось оно только во время военных действий, и его временный характер подчеркивался тем, что это ежемесячное жалованье называлось «пожертвованиями» (skänkepengar), которые король в своей щедрости дарил солдатам. Однако прецедентом стали налоговые льготы (hemmansfrihet), которые предоставлялись пехотинцам и кавалеристам за участие в военной кампании. Те, кто пользовался такими льготами, фиксировались местными властями в отчетах о размере «годовой ренты» по реестрам, предоставленным различными воинскими формированиями, в которые входили как командиры, так и рядовые солдаты. Это создавало дополнительную нагрузку на чиновников палаты, которые должны были проверять обоснованность льгот.

Значительное расширение административных задач в отношении армии произошло в период правления Эрика XIV, когда всеобщая воинская повинность стала основой для набора в пехотные части. Этим занимались специальные призывные комиссии (utskrivningsnämnder). В их состав входили командир соответствующего подразделения, инспектор (mönsterskrivare) и бургомистр, уездный староста, уездная комиссия и духовенство соответствующего прихода. В дальнейшем в эту группу назначались люди, которые впоследствии принимали участие в работе призывных комиссий в одной или нескольких губерниях. Большую и совершенно новую задачу представляло не только объявление о призыве, но и контроль за его проведением, включая составление статистических данных, которые содержались в ротных реестрах (roteringslängder) и реестрах призыва (utskrivningslängder). Оба реестра отправлялись в Палату, где их тщательно изучали[39].

Чтобы предотвратить конфликты, которые часто возникали из-за произвола и пристрастности представителей властей, 4 января 1577 г. Юхан III обнародовал точные правила призыва. В них среди прочего оговаривалось, что приоритет следует отдавать вербовке свободных людей, а не ненужных слуг священников и мещан. Владельцы наследственных и вольнонаемных домов, а также арендаторы, не имевшие наемной прислуги, освобождались от обязательной воинской повинности. Однако, если в доме было более двух сыновей или более одного слуги, из него могли быть взяты один или несколько человек. С 1580 г. воинская повинность стала проводиться более точно по провинциям. Тогда Юхан III постановил, что в каждое подразделение должны были быть набраны люди из определенных местностей. Он заявил, что заметил, что два или три командира брали воинов из одной и той же провинции и что такая процедура приводила к двойному бремени для людей – сокращению рабочих рук и лишним переходам.

Указ, отданный королём пехотным начальникам, назначенным для проведения обязательной воинской повинности 6 апреля 1583 г., во многом проливает свет на процедуру набора. В ней говорилось, что губернаторы должны созвать всех крестьян и священников своих округов, их сыновей, слуг и членов военизированных формирований, а также кавалеристов, солдат, свободных, вольноотпущенников и других, в назначенный день в церковь каждого прихода, где из них будут отобраны наиболее подходящие для военной службы. Если кто-либо не прибудет к месту призыва или спрячет своих сыновей или слуг, на него налагается штраф. После того как новобранец был внесен в списки, от его родственников требовалось поручительство, чтобы он не сбежал. Если же он сбегал, поручитель должен был заплатить штраф или занять его место в подразделении[40].

Когда после прихода к власти Юхана III были расширены привилегии дворянства, было предусмотрено, в частности, что его арендаторы, проживающие в радиусе 7 км от поместья, освобождаются от воинской повинности. Однако дворяне не довольствовались этим правом и добивались, чтобы освобождение распространялось на всех крестьян поместья, даже феода. Поскольку им долгие годы удавалось защищать своих крестьян от рекрутской повинности, слуги податных и ленных домов толпами переезжали в их поместья, служа там бесплатно, в надежде таким образом избежать военной службы. В феодах часто можно было встретить четырёх, а то и пятерых взрослых слуг в доме, где можно было легко управляться, а в ленных домах слуг было слишком мало, так что трудно было поддерживать порядок. Как и в домах знати, слуги скрывались у буржуазии, священников, всадников, писцов, придворных и других. Поэтому в армию приходилось набирать слишком молодых или неподходящих людей, которые, по словам короля, едва ли могли пройти целый день с оружием в руках. Юхан III хотел положить конец этой практике, запретив в вышеупомянутом указе от 1583 г. дворянам и другим лицам укрывать своих подданных и слуг от призыва. Тот, кто нарушал этот запрет, должен был быть оштрафован на 60 талеров за каждого человека, которого он пытался защитить, и должен был лишиться своего феода, если он у него был.

А поскольку во многих местах три или четыре крестьянина стали жить в одном хозяйстве, пытаясь избежать военной службы, рекрутерам было приказано следить за тем, чтобы люди, переезжающие в такие хозяйства, зачислялись в армию[41].

Благодаря тому что домовладельцам, поставлявшим на службу всадника, были предоставлены льготы по налоговым платежам, в королевстве еще в XVI веке зародился своего рода институт рустхоллар. Как ни странно, зачатки закона о рустхолларах также можно найти здесь в период правления Юхана III. В Финляндии (по крайней мере, примерно с 1580 г.) военный призыв был частично организован таким образом, что десять дымов давали одного пехотинца. Поэтому эти солдаты были известны как «десятичники» или «дымные солдаты». 7 мая 1584 г. Понтус Делагарди издал прокламацию из Турку, в которой говорилось: «Поскольку крестьяне, которые должны были отправить каждого десятого человека на военную службу, не все последовали воле короля в этом вопросе, я уполномочил Арвида Таваста, командира пехоты, штрафовать на сорок марок за каждый дым, не выполнивший своих обязательств». В 1586 г., когда нужно было пополнить роты финских городов, Юхан III издал открытое письмо, в котором говорилось, что каждые десять дымов в северной Финляндии должны направить воина в указанное подразделение – система, которой, согласно письму короля, придерживались в Финляндии и раньше. В одно и то же подразделение нужно было набирать мужчин из городов Финляндии, а если вакансии не могли быть заполнены, фогт Кристер Андерссон должен был набирать неженатых мужчин отовсюду, где он мог их найти.

Поскольку Арвид Таваст во время похода на Орешек в 1582 г. заметил, что роты из Швеции гораздо слабее финских по численности, он посоветовал королю установить для Швеции такую же систему десяти человек, как и в Финляндии. По мнению Таваста, без этой системы роты не могли бы поддерживаться в укомплектованном состоянии. Из его письма видно, что новый метод призыва еще не был введен в широкую практику в Швеции, хотя он уже был опробован там, по крайней мере, один раз (1577) в Уппланде и Вестергётланде. В конце правления короля Юхана (1591) было постановлено, что двадцать домов во всем королевстве должны совместно назначать человека в армию и обеспечивать его одеждой и оружием[42].

Правительство было очень озабочено размещением войск. Когда люди не находились в походе или несли другую службу, их размещали в замковых лагерях, то есть в замках и королевских поместьях, или (чаще) у крестьян и священников, в городах. А поскольку на собственные средства короны можно было содержать лишь часть войск, с подданных короля обычно брали дополнительный налог. Этот дополнительный налог надолго становился бременем для народа. Иногда, однако, он приводил к снижению других дополнительных налогов.

Количество продовольствия и других предметов первой необходимости, предоставляемых солдатам, размещаемым в замке, определялось различными правилами, касающимися замкового лагеря. В первые дни Плюсского перемирия Понтус Делагарди, очевидно по приказу короля, обнародовал следующие правила, касающиеся замкового лагеря. Всадник должен был получать в общей сложности три талера в месяц с десяти дымов. Если крестьяне не могли платить этот дополнительный налог деньгами, они должны были выплачивать налоги продуктами или вещами в соответствии с установленной ставкой. Арвид Таваст должен был разместить пехотных капитанов, лейтенантов и прапорщиков при священниках, которые должны были платить каждому из них столько же, сколько крестьяне платили всаднику. Унтер-офицеры, также размещавшиеся при священниках, получали только два талера в месяц. Пехотинцу полагалось полтора талера в качестве продовольственного довольствия. Однако последнее правило не распространялось на десятичников, и крестьянам разрешалось содержать их по своему усмотрению[43].

В Швеции армии никогда не предоставлялся замковый лагерь, и вскоре Юхан III захотел, чтобы и в Финляндии все было устроено так же. Уже в 1584 г. он приказал отменить замковый лагерь для пехоты. Поэтому Арвид Таваст постановил, что солдаты должны зарабатывать на жизнь у своих родителей или работать на крестьян. Это, однако, вызвало большое недовольство среди воинов, и Таваст был вынужден сообщить королю, что «солдаты массово дезертируют из-за этого приказа; все финские городские роты, таким образом, потеряны для вас». Тогда Юхан III счел за лучшее предоставить старым солдатам на время лагерь в замке. Через несколько лет главнокомандующий армией Юрген Бойе решительно воспротивился упразднению замкового лагеря, указывая Юхану III на то, что у финских солдат не было собственных домов, как у большинства шведов, и что в Финляндии в эти бедные времена невозможно было заработать на жизнь даже в городах. Наконец, Бойе не подчинился приказу короля в упомянутом вопросе. Однако он уменьшил солдатам ежемесячный паёк, так что каждый получал только половину бочки зерна или половину талера, теперь солдат получал около половины эре в день на пропитание. Лишь «десятичникам» Бойе запретил бесплатный ночлег, и они жаловались на этот запрет[44].

Находясь в замковом лагере, воины часто поступали несправедливо и жестоко по отношению к крестьянам. Совершая марши, отряды также плохо обращались с сельским населением. Уже в 1571 г. королю доложили, что солдаты плохо вели себя в Финляндии. В 1572 г. крестьяне в приходах Тенниля, Холлола, Асиккала и Ламми сильно пострадали от насилия солдат. Особенно обвиняли в мародерстве шведских всадников. В 1574 г. всадники уппландского эскадрона ротмистра Матса Ларссона Крууса нападали на жителей, избивали их и грабили их имущество, «так что они вряд ли были более мирными, чем враги». Точно так же вели себя всадники под командованием Юхана Столхандске. Получив сведения о вандализме, совершенном всадниками в Финляндии, король приказал фогтам, если у них не было достаточного количества войск, с помощью отряда крестьян отобрать у них оружие, а затем наказать наиболее виновных по законам войны. Однако фогты, похоже, не смогли сдержать насилие всадников, хотя король часто напоминал им об этом. В 1583 г. в Финляндии несколько человек были застрелены всадниками эскадрона Смоланда, ротмистром которого был Карл Стенбок[45].

Покидая замковый лагерь, всадники часто оставляли позади группу женщин, уволенных слуг и других людей без особого рода занятий, которые доставляли крестьянам значительные проблемы.

Население жаловалось правительству на ущерб, причиняемый замковым лагерем. В письме, отправленном Юхану III тремястами крестьянами, среди прочего говорилось: «Финские юноши, среди которых много молодых священников и мещан, только что окончивших школу, используют возможность, предоставляемую им замковым лагерем, чтобы грабить в своей собственной стране и претендовать на то, чтобы быть столь же могущественными, как представители старой знати. Они переезжают из одного замкового лагеря в другой, устраивая вечеринки, а их слуги крадут у крестьян лошадей для упряжки. Они также часто отбирают скот у сельских жителей в качестве ежемесячного пропитания, так что сотням крестьян пришлось покинуть свои дома»[46].

Чтобы предотвратить злодеяния войск, Юхан III неоднократно запрещал размещать их среди крестьян, приказывая держать их в замках и королевских поместьях. Такие приказы издавались, например, в 1575 и 1580 гг. и особенно после перемирия. Однако долгое время их не удавалось выполнить. Лишь в начале 1587 г. королю сообщили, что конница отныне будет содержаться в замках и поместьях. Однако война, начавшаяся в 1590 г., вскоре заставила командиров отступить от этой системы.

В связи с проступками солдата в разных частях страны время от времени проводились инспекции. Так, 12 ноября 1584 г. Юхан III написал Хенрику Хорну, что он и несколько дворян должны выяснить, где и как солдаты проявляли насилие, наказать виновных и указать фогтам, что они сами должны собирать с крестьян ежемесячный паек для солдат. У солдат вошло в обычай собирать этот паек по домам, и это давало им хорошую возможность для вымогательства. Однако не все расследования и судебные дела смогли защитить крестьян от насилия солдат. В 1590 г. король приказал Юхану Юханссону, камергеру Финляндии, выяснить, какие товары разграбили здесь солдаты, чтобы уменьшить жалованье солдат на сумму, соответствующую цене этих товаров[47].

Жители Остроботнии, похоже, чаще других обращались с жалобами к королю. Например, в 1584 г. они сообщили, что в замковом лагере одновременно находятся рота пехоты, несколько всадников и 130 матросов и что последние вынуждают их платить слишком много денег вместо ежемесячного пайка. В результате матросы были переведены из Остроботнии в Турку. Но вскоре адмирал Арвид Столарм сообщил правительству, что матросов нельзя содержать в Турку, а Понтус Делагарди написал королю, что остроботнийцы говорили неправду, поскольку в то время с ними не было расквартировано ни конницы, ни пехоты. Тогда Юхан III приказал отправить матросов обратно в Остроботнию и потребовал заплатить им за те недели, что они пробыли в Турку. Но на этом дело не закончилось, так как через несколько дней остроботнийцы снова доложили Юхану III, что матросы причинили им зло. К концу войны, однако, жалобы из Остроботнии касались в основном конницы. Хорошо известно, как в 1592 г. остроботнийцы своими постоянными жалобами добились того, что их наконец-то освободили от необходимости содержать солдат, кроме собственной пехоты. Однако указ, изданный за несколько месяцев до смерти Юхана III, не был исполнен[48].

В южной Финляндии крестьяне иногда сопротивлялись, когда на их землях размещались войска. В 1575 г. жители Хюиттинена и Лоймаа изгнали со своих земель уппландских всадников. В 1583 г. в Корпоо произошел небольшой спор между крестьянами и шестнадцатью всадниками главного эскадрона, разместившимися там. А в 1584 г. жители северного Саво отказались держать замковый лагерь для моряков Корелы. Начальник этого замка Ларс Торстенссон Рам поселил в приходах Рантасалми и Тависалми 45 моряков, среди которых было два корабельных мастера, четыре лодочника и два артиллериста. Сначала крестьяне выдали морякам провизии на полгода, но затем, ни добром, ни угрозами, их не удалось убедить содержать замковый лагерь вторую половину года.

В провинции Кюменкартано произошла небольшая стычка между крестьянами и властями по поводу платы за содержание войск в замковом лагере. Дело обстояло следующим образом. Осенью 1587 г. крестьяне из Пюхтяя и Элимяки посетили Юхана III, чтобы пожаловаться, в частности, на дополнительные налоги, после чего получили от короля открытое письмо, в котором говорилось, что их жалобы будут расследованы и что солдаты пехоты должны сами зарабатывать себе на жизнь. Но по возвращении из Швеции жалобщики отправились по стране, сообщая народу, что всадникам и морякам не нужно платить дань больше, чем пехотинцам. В результате некоторые крестьяне провинции Порвоо, уже заплатившие налог за всадников для отправки в Эстляндию, обратились к фогту с просьбой вернуть уплаченное. В ответ на это губернатор Саво и Карелии Юрген Бойе вызвал к себе крестьян Пюхтяя и Элимяки, которые, по его мнению, проявили наибольшую наглость и неповиновение. Он спросил их, почему они отказываются снабжать войска, которые в то время располагались в замках и королевских поместьях, необходимыми средствами к существованию, как это делали другие королевские подданные. На это люди, побывавшие в Швеции, ответили, что король обещал, что им больше не придется платить такую дань. По просьбе Бойе приходской священник перевел для них письмо от Юхана III. Но и после этого крестьяне не поверили, что дело было изложено правдиво. Они пригрозили, что скажут своему фогту и другим властям, что в один прекрасный день научат их читать, и пообещали побить того, кто первым заплатит дань. После этого губернатор посадил двух крестьян в тюрьму на одну ночь. Неизвестно, были ли крестьяне наказаны, как предлагал королю Юрген Бойе. Следует отметить, что стычка возникла из-за того, что крестьяне, не умевшие прочитать письмо короля на шведском языке, были дезинформированы о его обещаниях[49].

Казна давала солдатам в качестве годового жалованья деньги и одежду. Всадникам обычно платили 10 талеров и выдавали 6 локтей (брабантских) ткани. Однако всадникам главного и придворного эскадронов платили 24 талера в год. Пехотинцу платили 1,5 талера в год и выдавали 6 локтей более дешевой (немецкой) ткани в качестве вещевого довольствия. Несколько пехотных рот получали повышенное годовое жалованье в различных случаях, например, когда они были гарнизоном в захваченных замках.

Тем крестьянам, которые получали снижение налогов за службу в коннице, годовое жалованье, разумеется, не выплачивалось, если снижение налогов было достаточным для компенсации этого жалованья.

Как упоминалось выше, в походах воинам, по крайней мере коннице, часто платили месячное жалованье, которое значительно превышало их годовое жалованье за тот же период. Однако люди, получавшие месячное жалованье, не получали еду бесплатно, а должны были покупать ее за свой счет. В финской коннице месячное жалованье составляло 5–6 талеров.

В пределах королевства всадники фрэльса должны были содержать себя и лошадь за свой счет, но в чужой стране им приходилось содержать себя не более четырнадцати дней, после чего казна выплачивала им такое же месячное жалованье, как и остальным всадникам.

Следующий расчет, сделанный в 1579 г., показывает годовое жалованье различных видов войск, находившихся в то время на территории Финляндии и Эстляндии.

Пехоте (6606 человек в 18 ротах) полагалось: денег 11 020 талеров и одежды стоимостью 14 920 талеров, итого 25 940 талеров.

Конница (1885 человек, 7 эскадронов) должна была получить: денег 21 965 талеров и одежды на сумму 9922 талера, итого 31 887 талеров.

Эстляндский эскадрон (317 человек) получил, отдельно от остальной конницы, в общей сложности 33 102 талера в виде месячного жалованья и денег на лошадей за весь год.

Морскому персоналу (1202 человека) полагалось 5830 талеров деньгами и 5189 талеров одеждой, итого 11 019 талеров.

Полевой артиллерии Выборга (126 человек) и артиллеристам Новой крепости Выборга – 400 талеров деньгами и 415 талеров одеждой, всего 815 талеров.

Ревельской артиллерии (50 человек) и крепостным войскам (112 человек) полагалось в общей сложности 1556 талеров.

Таким образом, общая сумма жалованья и обмундирования армии (в 1579 г.) составила 10 4319 талеров.

Из приведенных выше цифр видно, что эскадрону эстонской немецкой конницы было заплачено больше, чем семи шведским и финским эскадронам, вместе взятым.

Иностранцам всегда приходилось платить гораздо больше, чем национальным войскам. В 1574 г., когда Швеция соддержала в Эстляндии 5520 иностранных наемников, было подсчитано, что жалованье этих людей составляло 504 526 талеров за два года, тогда как годовое жалованье национальных подразделений, насчитывавших 7750 человек, составляло тогда всего 32 898 талеров[50].

Тот факт, что военным приходилось годами ждать выплаты жалованья, порождал недовольство и препирательства. В целом дисциплина солдат не заслуживала похвалы. Не говоря уже о восстаниях иностранных наемников, которые часто были весьма опасны, и мы видели, что даже шведы восставали против своих командиров. Шведские солдаты из Эстляндии и России часто уходили в Финляндию без разрешения. Даже когда главнокомандующим был Понтус Делагарди, они осмелились проявить неповиновение. 3 декабря 1580 г. король Юхан опубликовал открытое письмо, в котором сообщил, что слышал о том, что в армии есть ссорящиеся люди, которые намеревались покинуть вражескую страну самовольно, и призывал других вернуться в Финляндию, даже если эта страна таким образом обеднеет и разорится, как это уже случалось в некоторые годы. Делагарди было приказано наказывать ослушников в соответствии со шведскими законами и Военным уставом. Выше уже упоминалось, что шведы отказались отправиться в завоеванную Корелу в качестве гарнизона, поэтому там пришлось разместить финнов. Даже после того, как значительная часть армии после похода на Орешек некоторое время оставалась в России, Понтус обнаружил большое нежелание. Тогда король написал ему, что не стоит отчаиваться по таким причинам и что еще можно найти способ решить этот вопрос.

Мало того, что солдаты часто воровали имущество крестьян, а иногда даже осмеливались грабить товары из обозов. Так, в сентябре 1587 г. люди герцога Карла силой похитили из замка Турку большое количество провизии и т. д.[51]

Финны также считались недисциплинированными, хотя и в меньшей степени, чем шведы. В 1582 г. несколько воинов пришли из Выборга с лейтенантом из роты Юхана Катта в Турку, чтобы попросить жалованья. Однако Ларс Хольгерссон, управляющий Руунунвараи, не смог дать им то, что они просили, без контрольного списка. Услышав это, они сломали два замка сарая и самовольно взяли столько ткани, сколько посчитали нужным. Ларс Хольгерссон написал начальнику пехоты Арвиду Тавасту, требуя наказать виновных в самоуправстве. Однако в своем письме он сообщил, что не знает, сколько ткани было взято и какие люди ее взяли.

Время от времени солдаты сбегали из замков, потому что долгое время голодали. В 1578, 1579 и 1580 гг. десятки людей из роты Хямэ ушли в Остроботнию, Лапландию, Кайнуу и Швецию. Известно, что в 1578 г. а Выборге палач обезглавил пойманных дезертиров[52].

Во время правления Юхана III и Сигизмунда III Васы в военном управлении произошли лишь незначительные изменения. Юхан III несколько усовершенствовал систему выплаты жалованья. Карл IX, напротив, попытался переложить обязанность по содержанию армии на отдельные провинции как в мирное, так и в военное время. Таким образом, он хотел обратиться к системе выплаты жалованья, введенной Юханом III для обеспечения определенного количества войск. Решение проблем содержания армии – есть много указаний на то, что оно должно было осуществляться в соответствии с принципами территориальной системы (indelningsverket), – к сожалению, стало невозможным из-за негативного отношения риксдага. В связи с непрекращающимися войнами годовое жалованье, которое было незначительно повышено, пришлось выплачивать деньгами, а в качестве компенсации за пропитание, которое солдаты получали на квартирах, им выдавался так называемый зернозаменитель (spannmålsunderhåll). Кроме того, они были освобождены от уплаты налога.

Только при Густаве II Адольфе управление стало развиваться более динамично. На основе упомянутой выше структуры региональных полков королю удалось ввести новое военно-административное деление государства, а также сохранить в региональных полках военное командование, подобное тому, которое в наше время осуществляют командиры дивизий. Закрепление функции полкового писаря позволило создать единый учетный аппарат в отдельных формированиях. На основе нового распределения полков по районам улучшилось проведение всеобщей воинской повинности, так как каждая часть была приписана к определенному призывному участку. Призывные комиссии стали функционировать в соответствии со структурами, сохранившимися в основном до недавнего времени. Их официальная деятельность основывалась на взаимодействии военного командира региона и командира пехотного полка[53].

Сразу после прихода к власти Юхан III назначил губернатором Эстляндии Габриеля Кристерссона Оксеншерна вместо Хенрика Классона Хорна, которому он не доверял. Новый губернатор – дед великого канцлера Акселя Оксеншерна – был уже пожилым человеком. Его положение в Эстляндии стало очень сложным, и он не смог по-настоящему справиться с трудностями. Его очень беспокоило неповиновение немецких наемников.

Уже в начале правления Эрика XIV Швеция наняла несколько тысяч немецких всадников. Среди этих наемников было много ливонских дворян, которые потеряли свои хозяйства или иным образом обеднели во время войны. Многие из них, по-видимому, отказались от Кетлера или герцога Магнуса, когда последний не смог удовлетворить их требования о жалованье. К знатным всадникам присоединились сыновья буржуа из Ревеля и других ливонских городов. Было также немало авантюристов из Германии, для которых война была средством к существованию. Эти наемные всадники из Эстляндии были известны под общим названием «гофлейты». Это были беспокойные и неуправляемые люди, и их поведение уже было довольно вызывающим во времена правления короля Эрика, когда им не выплачивали жалованье в срок.

Нехватка средств, которая почти всегда тормозила работу государственных чиновников в Эстляндии и Финляндии, с самого начала стала препятствием для Оксеншерны. Уже 18 ноября 1568 г. он просил у короля денег на жалованье войскам, отмечая недовольство гофлейтов, которое было тем более опасным, что Россия, казалось, готовилась к войне. 26 октября Юхан III отдал приказ финским властям отправить Оксеншерне все неуплаченные за этот год налоги. Однако полученных денег оказалось недостаточно для полной выплаты задолженности по жалованью[131].

Осенью 1569 г. Клас Курсель, главнокомандующий эстонской армией, написал королю о задолженности по выплате жалованья гофлейтам. Юхан III ответил, что финский губернатор Ханс Ларссон Бьёрнрам должен снова доставить деньги в Эстляндию. В результате ревельский фогт Эрик Сланг отправился в Финляндию за налоговыми деньгами. Однако выплата жалованья задерживалась, и в результате среди гофлейтов росло недовольство. Тем временем король тайно поручил Оксеншерне схватить командиров непокорных гофлейтов и отправить их в Финляндию. Он также объявил, что гофлейты, желающие получить невыплаченное жалованье, должны прибыть в Швецию для участия в датской войне.

На это гофлейты ответили отказом, и Курсель был очень возмущен приказом короля. Они под руководством Класа Курселя, Юргена Икскюля, Юхана Майделя и Хенрика Буссмана 7 января 1570 г. внезапно захватили Ревель, объявив, что намерены удерживать его до тех пор, пока воины не получат жалованье. Оксеншерна и его семья попали в плен к мятежникам, но вскоре были освобождены. Однако ему пришлось согласиться с тем, что ливонская конница может оставаться в замке на время в качестве гарантии выплаты жалованья. Это было сомнительное дело. Чтобы предотвратить дальнейшую опасность, король приказал Класу Окессону Тотту и Хансу Бьёрнссону Лейону отправить из Финляндии в Ревель все войска, которые не были срочно нужны там. Оба этих дворянина уже провели некоторое время в Эстляндии и поэтому были знакомы с местными условиями. Теперь им предстояло любой ценой отвоевать крепость у гофлейтов[132].

На следующий день совет послал несколько человек к Курселю и его отряду, чтобы убедить их отказаться от дурного поведения и вместо этого призвать их стать верными шведской короне. В ответ Курсель заявил, что намерен держать крепость в залоге до тех пор, пока шведский король не выплатит причитающуюся ему сумму. Ни Оксеншерна, ни город не имели требуемой суммы денег и не обладали силой, способной подавить мятеж. Однако губернатор и его семья были освобождены, и при посредничестве совета было достигнуто соглашение, согласно которому Курсель и его сторонники будут удерживать крепость с принадлежащими ему пригородами до наступающей Пятидесятницы (начало июня), когда губернатор будет добиваться от Юхана надлежащей платы за них. Однако губернатор должен был покинуть крепость, а солдаты с обеих сторон должны были сохранять спокойствие по отношению друг к другу[133].

Герцог Магнус также проявил желание привлечь на свою сторону замок Ревель. 4 февраля он обратился с письмом к Совету, в частности к Курселю, прося разрешения на отправку посланников, которых он намеревался туда отправить. Губернатор возражал, а совет не согласился на эту просьбу, что, естественно, вызвало негодование герцога. Курсель же не только уступил, но и отправил в Леаль 100 всадников, которые сопровождали посланников до Уксенума (20 км от Ревеля), где им сообщили, что их не пустят в Ревель до тех пор, пока не будет получено разрешение шведского губернатора. Курсель, однако, распорядился, чтобы Магнус отправил 200 всадников из Аренсбурга в замок в Ревеле, что вызвало серьезные подозрения у шведской стороны и привело к тому, что перемирие, заключенное с Курселем, стало нежизнеспособным. Шведы же стали искать средства, с помощью которых они могли бы вернуть себе контроль над замком до прибытия всадников; Курсель, отослав часть своих людей, чтобы не потратить слишком много запасов замка, послал Майделя и Буссмана с двумя отрядами всадников навстречу прибывшим из Саарема. Тем временем шведскому вождю Нильсу Добблерну удалось хитростью стать хозяином крепости. Для этого он заключил тайное соглашение с двумя ренегатами, Ларсом Сиггессоном и Карстеном, которым он обещал не только прощение за совершенные ими преступления, но и обильное вознаграждение, если они помогут ему в аресте.

В ночь на 25 марта они напоили стражников ворот крепкими напитками и, когда все они крепко спали, впустили Добблерна с 300 воинами, которые заняли место, где хранились запасы, и затем начали стрелять. Курсель и его люди тщетно пытались спастись бегством, когда из открытых ворот в крепость хлынуло еще больше воинов. Несколько человек, оказавших сопротивление, были убиты, а Курсель и старшие командиры брошены в тюрьму. 31 мая Курселя и остальных мятежников судили. Класс Курсель, Бальтасар Хеллер, Фромхольд Дийкер и Хенрик Хак, были приговорены к смерти, и этот приговор был приведен в исполнение 3 июня. Некоторые, такие как брат Класса Курселя – Хенрик, Юрген Икскюль Эрнст, были отправлены в Швецию в цепях и спасли свои жизни только благодаря заступничеству герцога Карла. Майдель и Буссман с солдатами, которыми они командовали, перешли на сторону русских[134].

Герцог Карл, считавший, что Клас Окессон Тотт ускорил вынесение смертного приговора Класу Курселю, был по этому поводу очень возмущен. Герцога тогда подозревали и даже позже обвиняли в том, что он каким-то образом был причастен к заговорам Курселя. Вряд ли эти обвинения могли иметь какое-либо основание, хотя герцог был другом Курселя.

В конце июня шведы двинулись на Леаль, и после нескольких недель осады, в ходе которой был убит Добблерн, замок был сдан. Вскоре после этого прибыло несколько тысяч русских, которые, получив известие о том, что шведы владеют крепостью и что приближается шведский полководец Клас Тотт, поспешили вернуться в Дерпт и Вирланд (Вирумаа) из опустошенного уезда Вик, где напали на дворян в их хозяйствах. Польский посланник Андреас Шприль предложил Юхану передать Ревель в состав польской короны, чему шведский король был удивлен. Он также упрекает своего шурина в том, что тот заключил перемирие с Россией без ведома шведов, хотя гонцы и письма просили его включить Швецию в мирный договор[135].

Были попытки использовать ревельские конфликты в интересах царя. Два ливонских дворянина, Таубе и Краузе, находившиеся в российском заточении и перешедшие на службу к Ивану IV, в то время, когда замок еще находился во владении Курселя, написали в Ревель от имени немцев, живущих в Дерпте, призывая горожан сбросить шведское иго, но получили издевательский отказ.

До этого Иван IV уже разработал другой план по завоеванию Эстляндии и других прибалтийских провинций для России. Обнаружив, что ливонские немцы ни при каких условиях не желают становиться его подданными, он решил, что сможет достичь своей цели, поставив управлять этой провинцией немецкого князя под русским покровительством[136].

Уже в 1567 г. царь вызвал к себе плененного главу Ливонской конфедерации Фюрстенберга и в присутствии Иоганна Таубе и Элерта Крузе предложил ему управление Ливонией с условием, что от имени народа он будет почитать царя и его наследников. Фюрстенберг отказался нарушить присягу императору и был увезен обратно в город Любим.

Таубе и Крузе, доставленные в качестве военнопленных в Москву, поступили на царскую службу. Чтобы угодить царю, они убедили его сделать такое же предложение датскому принцу герцогу Магнусу или Готхарду Кетлеру герцогу Курляндии и Семигалии в надежде, что кто-нибудь из них будет готов его принять. Таубе и Крузе, однако, отправились в Раковор и в начале 1569 г. написали в Ревельский совет письмо с просьбой прислать к ним переговорщиков, поскольку у них есть нечто важное для города и всей страны, но они должны держать это в тайне и тем более не раскрывать шведскому правительству[137].

Ревельские власти, не желая вступать в переговоры без ведома губернатора, все же сообщили ему о просьбе русской миссии. Тогда губернатор счел нужным вместе с ревельскими эмиссарами, синдиком Конрадом Деллингхаузеном и советником Фредриком Сандштедтом, направить от имени шведского правительства Дитрика Каферна и Хенрика Рутена. Они встретились в Раковоре 5 апреля с немцами и, чтобы лучше изучить ситуацию, представились городским депутатам. На первом заседании Таубе произнес обширную и воинственную речь. Он объяснил, что из-за внутренних разногласий и разногласий между правителями страны, а также из-за длительной войны Ливония подверглась величайшим страданиям, но тем не менее была оставлена всеми князьями без помощи. Император не беспокоился о Ливонии, лишь отправив в Россию легата, который не смог ничего выяснить, но привез домой ответ, что царь намерен воевать с Ливонией до тех пор, пока не вернет ее в свое владение. Датский король стремился для себя и своего брата Магнуса к миру и дружбе с русскими, а Польша показала, что она скорее угнетатель, а не защитник. Швеция вела мирные переговоры с Россией, особенно во время заточения Юхана, но когда царь обнаружил, что положение там совершенно иное, чем заявлял Эрик, мирное состояние было полностью аннулировано, а со Швецией нельзя заключить никакого соглашения, если она не готова отказаться от своих притязаний на Эстляндию. Отправлять туда посланников было бесполезно, поскольку царь принял решение, осуществлению которого до сих пор мешала чума в Москве, передать Ливонию в качестве наследства под свое владычество и всеми силами бороться с Ревелем. Поэтому он призвал их тщательно обдумать, смогут ли они в долгосрочной перспективе противостоять силе царя, или же они могут найти средства, с помощью которых можно было бы избежать кровопролития[138].

Именно по этой важной причине Таубе и Крузе пожелали посоветоваться с ревельцами и заверили их, что они не желают никакой награды ни от Ревеля, ни от царя; последний осыпал их почестями и богатством, и в своих усилиях они имели в виду только благо ливонских городов. Сам царь любит немцев, так как сам принадлежит к этому народу, и желает, если Ревель обратится к нему, освободить город от поляков и шведов и восстановить его прежние права. На эту длинную речь ревельские посланники ответили, что с величайшей благодарностью за любезность, оказанную городу, они тем не менее не имеют поручения обсуждать эти вопросы, поскольку Совет не ожидал, что будет подано такое прошение, тем более что шведский король надеется на урегулирование с царем. Если бы они представили предложение Совету в письменном виде, решение могло бы быть принято уже давно; теперь же они любезно просят сообщить, что именно должно быть представлено Совету, и обещают ответить как можно скорее. Господин Таубе и господин Крузе попросили отложить заседание до следующего дня. По этому случаю слово взял Таубе; он повторил свои утверждения, сделанные накануне, и подчеркнул, что Ревель, после низложения своего законного короля Эрика, освободился от связи со Швецией, но если жители по-прежнему будут придерживаться этого государства, с которым Россия отказалась от мира и всяких торговых отношений, то гнев царя будет распространен и на них. Если же Ревель пожелает подчиниться России, то царь решил, что благодаря их влиянию он получит большие преимущества: жители не только станут хозяевами города и замка с его владениями, но и будут освобождены от русских чиновников и налогов, а также смогут свободно торговать с Нарвой и немецкими городами. Если бы они решили присягнуть царю, то могли бы по своему усмотрению выбрать немецкого князя, которому присягнули бы на верность. Однако этот правитель должен был быть связан клятвой с царем, как немецкий принц с императором. Короче говоря, царь хотел быть только защитником этого города и будет храбро защищать его от всех врагов. Если Ревель пожелает вступить в переговоры с Ригой по этому вопросу, то это будет на усмотрение совета, так как царь намеревался заключить вечный мир с императором и другими соседними князьями, а также с турками, чтобы добиться их обращения. На это предложение посланники Ревеля сказали, что огорчены известием о том, что царь обратил свой гнев против города, но просили задержать нападение до тех пор, пока совет не ответит на это прошение, которое было вручено им в письменном виде по возвращении в Ревель[139].

Сразу же после этого Таубе и Крузе обратились к герцогу Курляндии и предложили ему от имени царя стать королем Ливонии, если он присоединится к России и предаст Польшу. Но Готтард Кетлер не удостоил это предложение даже отказом. Напротив, 3 августа на Люблинском сейме Курляндия была объединена с Польшей, привилегии герцогства были подтверждены, а Кетлер был принят в качестве уездного князя Речи Посполитой.

При таких обстоятельствах Юхан, естественно, напрасно ждал благоприятных известий из России, а обращение, с которым он обратился к герцогу Магнусу, чтобы тот передал себя под защиту Швеции, вызвало резкое недовольство как датского короля, так и герцога. Таубе и Крузе, напротив, удалось склонить слабого и властолюбивого принца на свою сторону. Он охотно принял их уловку и решительно отверг дружеское предупреждение, посланное ему Кетлером. В сентябре Магнус отправил Антона Врангеля, Класа Ардекаса и Конрада Баурмейстера в Москву для переговоров с царем[140].

После успешных переговоров через своих посланников 13 марта 1570 г. Магнус выехал из Аренсбурга в Москву. Иван Грозный щедро одарил Магнуса и в начале июня 1570 г. объявил его «королем Ливонии». Новоиспеченный король присягнул царю. Согласно заключенному договору, Магнус, выступая в поход, должен был привести по 1500 всадников и пехотинцев, которые содержались за русский счет. В случае если он поведет войско отдельно от царя, то будет считаться выше всех русских воевод. В Ливонии сохранялись все прежние права, вольности, суды и религия. Ливонским городам даровалась беспошлинная торговля в московских областях. В свою очередь, обеспечивал свободный проезд в русские земли «всем заморским купцам со всяким товаром, а также художникам, ремесленникам и военным людям». Отдельным пунктом оговаривалось: «Если Рига, Ревель и другие города ливонские не признают Магнуса своим королем, то царь обязывается помогать ему против всех городов и против всякого неприятеля»[141].

Шведы в это время владели восемью замками на южном берегу Финского залива, завоеванными при Эрике XIV: Ревель и замок Падис в Харьюмаа, Пайде в Ярвамаа, Каркус на крайнем юге за пределами Эстляндии, Лоде, Гапсаль и Леаль в Ляэнемаа и Пейде (Маасааренлинна) на северо-востоке побережья острова Сааремаа.

Иван Грозный решил начать военные действия против шведов захватом Ревеля. Царь считал, что с падением Ревеля шведскому владычеству в Эстляндии пришел бы неизбежный конец.

В то время Ревель стал самой мощной крепостью в Прибалтике. Протяженность стен Старого города составляла около 2,5 км, высота – от 6 до 8 метров. Стены были усилены более чем 45 башнями. С юго-запада к Старому городу примыкал Вышгородский замок (Domberg или Тоомпеа). Перед всеми шестью городскими воротами были возведены предмостные укрепления и мощные орудийные башни («Толстая Маргарита» и «Кик-ин-де-Кёк»). Предмостные укрепления обычно состояли из двух круглых башен, вынесенных на внешнюю сторону рва. Между башнями располагался подвесной мост, перекинутый через ров и ведущий к внутренним воротам. Обе пары ворот, внутренние и внешние, были оборудованы опускными решетками. Диаметр башни «Толстая Маргарита» составляет 24 метра, а толщина стен первого этажа – 4,7 метра[142].

Согласно ревельской «Артиллерийской книге», начатой в 1559 г., на вооружении крепости стояли 240 орудий (короткоствольные «Steinkatze», мортиры, шланги, фальконы, фальконеты, серпантины, серпантинеллдо, поттхунде (тюфяки), гаковницы, доппельгаковницы и 99 ручных мушкетов[143].

По имеющимся источникам трудно точно сказать, сколько войск находилось в Ревеле в то время. В исторических трудах нет сведений о шведском гарнизоне в замке. Однако из документов ясно, что он был относительно немногочисленным. Городские стены защищало ополчение и 330 наемных немецких солдат. Ополчение было разделено на 34 отряда. Если каждый из них, как и регулярный взвод, состоял из 20 человек, то общая численность городского ополчения составляла 680 человек.

После того как гофлейты Класа Курселя перешли на службу к герцогу Магнусу и шведские военные силы в Эстляндии значительно сократились, весной – летом 1570 г. туда были направлены новые войска. Весной 1570 г. воины свергнутого короля Эрика XIV, которых осенью 1568 г. привезли из Швеции в Финляндию, поскольку король Юхан сомневался в них, получили приказ отправиться в Ревель. Одновременно губернатор восточной Финляндии Ханс Бьёрнрам должен был отправить туда 50 всадников. Финскому эскадрону Туре Петерссона, находившемуся в Швеции, также было приказано отправиться в Ревель на усиление гарнизона. Этот эскадрон, по-видимому, прибыл туда уже в мае. В Эстляндии он, вероятно, находился под командованием Ханса фон Ольденбурга, так как об эскадроне Туре Петерссона сведений за это время не встречается. В 1570 и 1571 гг. в составе эскадрона Ханса фон Ольденбурга находилось около 200 финнов. Какое из упомянутых конных подразделений находилось в Ревеле во время осады, неизвестно. Вероятно, эскадрон Ротгера фон Мундуса был частью гарнизона.

Что касается пехоты, то, судя по всему, эстонские роты Ханса Грота и Ларса Юханссона в тот момент находились в Ревеле. Последняя входила в состав отрядов, которым было приказано отправиться туда летом 1570 г. Возможно, что в Ревеле также находилась рота Нерике и что в конце октября туда была отправлена рота Сёдерманланти (Бенгта Нильссона), в которой на тот момент было всего 300 человек; остальные солдаты роты разбежались по домам незадолго до того, как полк прибыл в Стокгольм[144].

Ближайшими помощниками Оксеншерны были Клас Окессон Тотт и Ханс Бьёрнссон Лейон. 6 июня 1570 г. Тотт был назначен главнокомандующим всех войск, размещенных в Ливонии. 29 сентября 1570 г. старый и слабый Оксеншерна был отстранен от должности, а вместо него верховным главнокомандующим Ревеля и Эстляндии был назначен Ханс Бьёрнссон Лейон.

Большая часть армии Магнуса состояла из местных ливонских дворян и их вооруженных формирований. Основу армии составляли эскадроны («знамена») гофлейтов Иоганна Майделя, Хенрика Бойсмана, Ганса фон Цейца, Юргена Тизенгаузена и Рейнольда фон Розена. К сожалению, численность этих эскадронов неизвестна. В этот период в Германии и Дании обычная рейтарская рота состояла из 200–300 всадников. Можно предположить, что эскадроны Магнуса насчитывали столько же воинов. Известно, что эскадрон Тизенгаузена был направлен для поддержки другой русской армии, осаждавшей замок Виттенштейн (Вейсенштейн, Пайда), и не принимал участия в боях под Ревелем. К началу осады Ревеля Магнус имел три эскадрона ротмистров И. Майделя, Г. Бойсмана и Г. фон Цейца. Все наемное войско Магнуса насчитывало не более полутора тысяч человек

Служившие в конном строю гофлейты мало годились для ведения осад. Вероятно, как и датские и немецкие рейтары, они носили доспехи (кирасу, состоящую из нагрудных и наспинных лат), возможно, наручи с перчатками и открытый шлем без забрала. Немногие всадники могли позволить себе трехчетвертной доспех из-за его высокой стоимости. Наступательное вооружение было представлено длинным мечом или шпагой и двумя пистолетами в ольстерах у седла. Слуги ливонских дворян возили с собой дальнобойное огнестрельное оружие – аркебузу (или мушкет). Они также могли быть вооружены арбалетами.

Русским войском, направленным на Ревель, командовали воеводы князья М.Ю. Лыков и Н.И. Кропоткин. Местом сбора этого войска стал Псков. Лыков прибыл туда со своими сотнями из Полоцка, Кропоткин – из Феллина. Воеводы имели невысокий местнический статус. Ранее они никогда не получали под свое начало отдельные соединения (рати) и занимали должности сотенных голов. Обычно царь ставил во главе больших армий представителей самых знатных фамилий: Мстиславских, Шуйских, Шереметевых и других. Возможно, знатным аристократам было «невместно» служить под началом герцога Магнуса назначенным, согласно договору с царем, главнокомандующим.

По оценке И. Бабулина, войско Лыкова и Кропоткина насчитывало около 3000 воинов: до 2000 детей боярских и боевых холопов, примерно 350 казаков жилецких и неустановленное число казаков «охочих» (вольных), 500 стрельцов под началом голов Ивана Мячкова и Григория Рудакова, а также «легкий наряд» из 4 пищалей с запасом снарядов на 300 выстрелов к каждой.

Все русско-ливонское войско под стенами Ревеля к началу осады едва ли превышало 4500 воинов с 4 орудиями. Столь немногочисленные силы, не имевшие тяжелой осадной артиллерии, очевидно, не могли вести общий штурм города[145].

21 августа войско Магнуса подошло к стенам Ревеля. 23 августа осаждающим удалось захватить двор Св. Иоанна вместе с госпиталем и всеми каменными домами, находившимися в трех сотнях метров от стен города. Гарнизон в ходе вылазки смог отбить двор, который был затем сожжен дотла. 29 августа Карлу Хенрикссону Хорну удалось в ходе незначительной вылазки захватить в плен одного тяжелораненого сына боярского и привезти его в город[146].

Имевшиеся четыре орудия до 6 фунтов калибром, очевидно, ничего не могли сделать не только с каменными стенами, но и с укреплениями на валах. Ревельцы видели, что у осаждавших не было осадной артиллерии. Герцог Магнус написал ревельцам, что царская артиллерия скоро прибудет: «Вас обнадеживали из Нарвы и других городов, что царь-де пришлет только 4 мортиры и 2 картауны; я, в свое время, доберусь до тех, кто распространил такой слух; Ревель же ошибается, полагая, что царь не пришлет еще более»[147].

2 сентября русская артиллерия получила значительное подкрепление из Нарвы, после чего установленные на горе полуторные пищали стали интенсивно обстреливать 6‐фунтовыми ядрами город, не причинив ему особого вреда[148].

Оксеншерна, Тотт и Лейон 24 августа 1570 г. написали из Ревеля королю письмо, в котором сообщали, что у них недостаточно людей, пороха и провизии. Они жаловались, что с имеющимися силами они не могут ничего сделать против осаждающих, и просили короля прислать флот, чтобы доставить им помощь. 1 октября Юхан III ответил, что отправил из Стокгольма в Эстляндию все суда, пригодные для использования в Финском заливе, а из Кальмара – флот под руководством Хенрика Арвидссона Гилленанкара. Из Стокгольма в Ревель направлялась одна рота Седерманланда. Король полагал, что гарнизон Ревеля достаточен для обороны такой укрепленной крепости. Из-за позднего времени года не было возможности отправить достаточного для полевых сражений количества солдат. В любом случае содержать большие силы в Ревеле было бы невозможно. Таким образом, положение дел необходимо было объяснить жителям Ревеля. Хотя русские препятствовали ввозу с сухопутной стороны, это, по мнению короля, не было опасным, поскольку средства могли быть доставлены в город морским путем из Финляндии, Швеции и Германии.

10 октября 1570 г. Юхан III написал финским властям, чтобы они отправили в Ревель зерно, соль, рыбу, масло и другие товары с юга Финляндии. Кроме того, священнослужители должны были проинструктировать священников, мещан и зажиточных крестьян. Посылать туда провизию и бревна на продажу; отправителям должны были сказать, что они могут спокойно переправиться через море, пока в воде находятся корабли. Ханс Ларссон вскоре смог сообщить королю, что отправил в Эстляндию столько продовольствия, сколько можно было собрать. Несомненно, и другие власти здесь сделали все возможное.

29 сентября 1570 г. в Ревель прибыл флот адмирала Гилленанкара. В письме Юхану III адмирал сообщил, что своими небольшими силами он не может нанести никакого ущерба противнику на суше и что его флоту не хватает боеприпасов. В ответе от 24 октября Юхан написал, что флот не должен начинать бой, поскольку он еще не получил сообщений от своих послов и не хотел давать русским повод для нападения. Гилленанкару оставалось только попытаться перехватить все корабли, идущие к Нарве. Из-за отсутствия материальных средств на флоте адмиралу посоветовали обратиться за помощью к властям Финляндии[149].

В течение месяца флот держал Ревельский порт открытым, так что припасы, отправленные из Финляндии, действительно были получены там. Однако власти Ревеля в письме от 4 ноября Юхану III жаловались, что флот не принес им особой пользы. Перевезя на острова у Ревеля скот, спасенный крестьянами от осаждающих войск, флот отправился на зимовку.

Как и ревельские власти, горожане обратились за помощью к Юхану III. Они также сообщили о бедственном положении города германскому императору, королю Польши, Ганзейскому союзу и герцогам Померании.

Они попросили императора Максимилиана I запретить ганзейским городам плавать в Нарву, что было очень выгодно русским. Если бы русские и Магнус не получали припасов из Любека, они не смогли бы долго оставаться под стенами Ревеля, говорилось в письме ревельцев.

Сигизмунду II Августу горожане (на двенадцатой неделе осады) заметили, в частности, что царь, если ему удастся овладеть Ревелем, не удовлетворится этим, а попытается стать правителем всей Ливонии и даже Балтийского моря. Узнав, что города Рига, Пярну и Пруссия поставляют продовольствие в русский лагерь, они обратились к королю Польши с просьбой запретить этим городам помогать своим врагам. Сам Юхан III надеялся, что поляки окажут ревельцам вооруженную помощь, но Сигизмунд заключил с Россией перемирие в 1569 г., которое было продлено в 1570 г. на три года.

15 ноября 1570 г. Ревельский совет направил письма в Висмар, Росток, Штральзунд и Штеттин с просьбой о поставках боеприпасов, зерна, солода, пива и других необходимых вещей. Вряд ли пришла какая-то помощь от соседних государств.

Посылая агентов и письма в Ревель, Магнус пытался обещаниями и угрозами убедить осажденных открыть перед ним городские ворота. Он хвастался, что вместе с царем намерен изгнать шведов как из Эстляндии, так и из Финляндии. Таубе и Краузе также несколько раз писали в Ревель от имени Магнуса, пытаясь объяснить, какие огромные преимущества принесет городу союз с Москвой. Однако эти предложения не смогли соблазнить ревельцев[150].

16 октября к Ревелю подошли земский отряд Ивана Хирона Петровича Яковлева и опричный отряд Василия Ивановича Умного Колычева. Общая численность этих отрядов не превышала 4–5 тыс. человек.

Воеводы «направили ревельцам воззвание, угрожая жестокими карами за сопротивление». Когда город отказался сдаваться, опричники с большой жестокостью опустошили Гарриенский уезд (Харьюмаа), убивая, грабя и сжигая. В начале февраля опричники отправили в Россию 2000 саней, груженных провиантом.

Магнус, понимая, что зверства опричников лишат его поддержки ливонских дворян, попытался прекратить их деятельность, что привело к резкому столкновению с воеводами. Иван IV встал на сторону герцога, и в феврале 1571 г. И.П. Яковлев и В.И. Умной-Колычев были арестованы и отправлены в Москву. Этот арест в письме к властям Ревеля приближенные Магнуса поспешили объяснить как наказание за жестокости против ливонских подданных их господина. «Когда царь узнал о таких воровских проделках, то приказал в прошлую субботу увезти отсюда обоих воевод в оковах, удалил всех опричников»

Тем временем в начале ноября 1570 г. в Ревеле разразилась чума, занесенная с кораблей. Продолжавшаяся до весны болезнь не обошла и лагерь осаждающих. Тем не менее чума не помешала русским и ливонцам вести военные действия до середины марта 1571 г.[151]

12 января 1571 г. к Ревелю прибыл отряд кн. Ю.И. Токмакова «с тяжелыми орудиями и мортирами», которые через день с оборудованных позиций стали делать первые пристрелки, выпуская ядра «от 16 до 25 фунтов, а также и в 6 фунтов; но убитых, кроме одного стрелка на валу и двух бедных женщин, родных сестер, которых одним выстрелом убило на печи, не было». Через три дня установленная напротив Глиняных ворот у Блейхберга батарея мортир начала забрасывать зажигательные ядра в город. Однако прибытие тяжелой осадной артиллерии не решило вопроса взятия города. Обстрел самых крупных орудийных башен «Толстая Маргарита» и Больших Морских ворот не дал результата – ядра не смогли пробить толстые стены. Огненные снаряды также не смогли поджечь город – «пожарные» команды ревельцев вовремя засекали падения зажигательных ядер и тушили их[152].

17 января русские сделали еще одно укрепление, а на следующий день заняли в окрестностях города оспенный дом – госпиталь, находившийся на берегу моря, у Больших Морских ворот, рядом с самой мощной орудийной башней «Толстая Маргарита». Гарнизон предпринял вылазку, в ходе которой завязался ожесточенный бой. Ревельцам не удалось выбить русских, но они получили важные сведения от пленного, поэтому ближе к вечеру они предприняли вторую вылазку. Госпиталь был захвачен, в затем разрушен и более не давал осаждающим никакой выгоды.

22 февраля русские пушкари начали обстрел города из построенных напротив Больших Морских ворот и орудийной башни Толстая Маргарита шанцев. Воеводы не смогли придвинуть пушки достаточно близко к городу, чтобы их выстрелы могли сделать пролом в крепостной стене, а с зажигательными ядрами ревельцы успешно справлялись.

Стойкость гарнизона возросла благодаря известию о Штеттинском мирном договоре, которое 22 февраля прислал им герцог Юхан Фридрих Померанский.

2 марта русские перед Большими Морскими воротами возвели три деревянных острожка – полевых укрепления, которые служили опорными пунктами для штурмов и давали возможность препятствовать вылазкам осажденных из крепости. Однако ревельцы в ходе вылазки 5 марта смогли захватить острожки, разобрать их и отвезти бревна в город. Гарнизон атаковал одновременно в двух местах. У Глиняных ворот гофлейты Магнуса «были так дерзки и храбры, будто целиком хотели проглотить ревельцев», но понесли значительные потери. Были убиты сын Элерта Крузе и один из Будтброкенов из Рижского архиепископства, один из Врангелей из Таттерса и много других воинов.

Магнус начал все больше и больше отчаиваться в завоевании города и проводить советы по отступлению, но перед этим он послал своего проповедника Кристофера Шраффера, человека здравого смысла, к городским воротам, чтобы провести еще одну беседу с некоторыми членами совета. Он похвалил царя и попытался оправдать его тиранию, которая распространялась только на русских; с другой стороны, он был истинным другом немцев. В заключение он, как обычно, попросил передать Ревель Магнусу, но получил отказ, и ему дали понять, что его просьба не может быть удовлетворена. Таубе и Крузе, напротив, попытались возбудить в Ревеле раздор, написав в совет; их посланник обещал на встрече в Раковоре сдать город и в противном случае никогда бы не посоветовал своему господину предпринять эту осаду; но поскольку они не могли представить ничего в письменном виде, это не было принято во внимание. Лифляндский кавалерист Генрик Буссман также активно участвовал в этом деле; из вражеского лагеря он сообщал своим знакомым, что на финской границе заключен мир между Швецией и Россией на условии, что Швеция уступит царю Ревель. Но он добился в своих замыслах не больше, чем другие. С другой стороны, между командирами Магнуса возникли разногласия, и он, возлагавший столько надежд на это предприятие, был вынужден 16 марта отступить от Ревеля[153].

Русские войска отступили к Нарве, откуда русский отряд вскоре напал на Финляндию по льду, распространив разрушения на огромные территории. Сам Магнус вместе с ливонцами отправился в замок Оберпален и разместил там своих людей.

В тот же день, когда Магнус подошел к Ревелю, эскадрон гофлейтов ротмистра Георга Тизенхусена отправился осаждать замок Пайда. Гарнизон, возглавляемый Германом Флемингом, с успехом ее отстоял. Осада Пайды закончилась одновременно с осадой Ревеля, и затем Тизенхузен разместил свою конницу, большинство которой составляли ливонские дворяне, в деревне Упаккала. Но Карл Хорн с тремя сотнями воинов отправился туда из Ревеля через лес. Ночью воины Хорна внезапно напали на лагерь Тизенхузена, перебили всех его людей до единого и захватили большую добычу.

1571 г. оказался неудачным для Ивана IV. Во время осады Ревеля он узнал о заключении мира между Швецией и Данией. Вскоре после этого Таубе и Краузе попытались захватить город Дерпт у русских и, не имея успеха, бежали к королю Польши. Ливонская конница, нанятая царем, в основном перешла на шведскую службу. В связи с этими событиями герцог Магнус, опасаясь, что попал под подозрение царя, поспешил вернуться на Сааремаа. Царь, который умел придерживаться своих планов, скрыл свое негодование и снова попытался привлечь герцога на свою сторону. Поскольку невеста Магнуса умерла, Иван Грозный предложил в жены ее сестру, которая была еще ребенком, подтвердив свое обещание завоевать Эстляндию в его пользу. Магнус вскоре снова согласился на предложения царя, тщетно надеясь получить королевство для себя[154].

Вдобавок ко всем прочим трудностям, выпавшим на долю царя, вскоре после осады Ревеля Россию постигло страшное бедствие. Крымский хан Девлет Гирей, претендовавший на территории Казани и Астрахани, внезапно и неожиданно напал на Москву. Поскольку большая часть русского войска находилась в Эстляндии, хан 24 мая 1571 г. подошел к столице, не встретив сопротивления. Город был подожжен и сгорел дотла за несколько мгновений; в его руинах погибло, по преданию, 80 0000 человек. Царь укрылся в Ростове. Татарская проблема вынудила Ивана IV оставить Эстляндию на год в покое.

В этих условиях осенью 1571 г. Ханс Бьёрнссон Лейон заключил перемирие с русскими в Эстляндии. Однако Юхан III не принял это перемирие, которое Ханс Бьёрнссон заключил по собственной инициативе. Король назвал его Hönefred – «куриным перемирием», и царь также не подтвердил его. Ханс Бьёрнссон умер в феврале 1572 г. После него главнокомандующим стал Клас Окессон Тотт, занимавший также пост начальника Ревеля и губернатора Эстляндии.

В начале правления Юхана III верховным главнокомандующим в Финляндии был Ханс Ларссон Бьёрнрам. В его обязанности входила забота о безопасности страны. В организации обороны ему энергично помогал Андреас Нильссон Сабельфана, комендант Выборгского замка.

Вскоре после вступления Юхана III на престол Бьёрнрам предупредил его о планах России, за которыми необходимо внимательно следить. Король ответил, что, по его мнению, в данный момент не стоит опасаться вторжения в Финляндию, поскольку у царя достаточно дел в других странах. Однако он приказал Хансу Ларссону снабдить крепости гарнизонами и провиантом, а также подготовить оборону на границе на случай, если русские действительно будут замечены в подготовке к войне.

Зимой 1569/70 г. информация из России была настолько тревожной, что Ханс Ларссон приказал финским дворянам нести в Выборгском замке гарнизонную службу. Король, однако, не доверял поступавшей информации о намерениях русских.

Когда осенью 1570 г. армия под предводительством герцога Магнуса осадила Ревель, казалось, было все больше оснований опасаться вторжения в Финляндию. Магнус даже угрожал напасть на Финляндию. В то же время до выборгских властей, которые всегда держали своих шпионов наготове, доходили сообщения о том, что русские собрали в Орешке большое войско для вторжения в Финляндию. Неудивительно, что оборона Финляндии теперь все больше и больше беспокоила Юхана III.

Узнав, что стены Выборгского замка непрочны, Юхан III осенью 1570 г. приказал Андреасу Нильссону срочно начать укрепление города – построить в слабых местах деревянные укрепления с земляным наполнением, а также засыпать землей ранее построенные укрепления. Немедленно развернулись активные строительные работы. Из Швеции в Выборг были отправлены ружья, пушки, ядра и порох. Король также приказал своим командирам своевременно доставлять припасы в Выборг и Савонлинну[155].

8 декабря 1570 г. оборона Финляндии была поручена Хенрику Хорну, Хансу Бьёрнраму и Ивару Магнуссону Сяркилахти. Последний был назначен главнокомандующим финской армией. Флемингу было приказано помогать вышеупомянутым господам своими советами.

В начале осени финские дворяне получили приказ снабдить Выборгский замок достаточным количеством провианта и сена, чтобы следующей зимой быть там со своими людьми и лошадьми, если они там понадобятся. Но этот приказ не был выполнен. Поэтому в декабре он был повторен под угрозой конфискации вотчин.

Численность войск в Финляндии зимой 1570/71 г. составляла чуть более 2000 человек, в т. ч. 192 всадника. В ноябре 1570 г. главные силы были размещены в Выборге, а несколько отрядов были направлены в Яаски и Эуряпяя для охраны границы. Чтобы увеличить численность армии, Ханс Ларссон приказал созвать крестьянское ополчение. Кроме того, в подходящих местах должны были быть поставлены деревянные острожки. Однако крестьянское ополчение было бесполезно против подвижной русской армии, состоявшей из конницы, способной за короткое время покрыть большие расстояния, достигая тем самым своей цели, которая заключалась не в чем ином, как в разорении и разграблении. Иван IV, чье внимание было обращено в основном на Эстляндию, не имел планов завоевать Финляндию. Король Юхан советовал своим военачальникам объявить, чтобы жители приграничья бежали со скотом, зерном, сеном и другим имуществом в Выборг или Савонлинну[156].

В конце 1570 г. в Финляндию вторглись царские отряды. Вероятно, были задействованы отряды воевод Корелы Григория Григорьевича Колычева и князя Андрея Мосальского и воевод Орешка Замятни Ивановича Сабурова и Зыка Тыртова.

Корела и Орешек входили в состав Водской пятины Новгородской земли. В Полоцком государевом походе 1563 г. «ноугородцких помещиков Вотцкие пятины дворовых 193 ч., городовых 655 ч», всего 848[157]. Можно предположить, что в это число входила большая часть детей боярских всей Водской пятины, способных к дальней полковой службе. Несомненно, что в распоряжении воевод Корелы и Орешка детей боярских осталось значительно меньше – 200–300, так как основная часть могла нести службу в Ливонии.

Малочисленный отряд Ивара Магнуссона смог нанести воеводам некоторые потери, но все-таки был вынужден отрываться от преследования. В начале февраля 1571 г. более крупный отряд вторгся в Финляндию, неся смерть и разрушения. Немногочисленные шведские войска не могли оказать сколько-нибудь значимого сопротивления.

Во вторжениях в Финляндию принимали участие отряды, как служилых татар, так и ногайцев. Ногаев к русским военным мероприятиям привлекало «право повольного грабежа», т. е. возможность разжиться трофеями и полоном. По мере нарастания кризиса в Ногайской Орде, когда сокращались площадь кочевий и поголовье скота, пустели торговые магистрали, интерес к русской службе усиливался. Конные рейды по вражеской территории под формальным главенством царских военачальников давали мирзам шанс обогатиться и, следовательно, привлечь к себе подданных, «улусных людей». В период российско-ногайского политического сотрудничества бии не препятствовали таким устремлениям мирз и без возражений отпускали их в Россию[158].

По свидетельству иностранцев, «русские власти используют… татар… против поляков и шведов, почитая безумнейшею мерою употреблять их на противоположной границе». Это была разумная предосторожность, принимая во внимание массовую миграцию из Ногайской Орды в Крымское ханство. К концу XVI в. конница ханства уже в значительной степени состояла из ногаев, поэтому направлять ногайские отряды на русской службе против них было рискованно. Следует отметить, что в большинстве случаев мирзы со своими отрядами, за немногими исключениями, включались в состав действующей армии вне росписи полков[159].

Вполне возможно, что после заключения перемирия с Речью Посполитой ногайские отряды отправились на «свийские рубежи» – русско-финскую границу.

Отряды из Ногайской Орды в большинстве своем отправлялись на царскую службу организованно, по решению бия, высших мирз или съезда знати. Впервые в большом количестве ногайская конница, вероятно, участвовала в государевом походе на Полоцк зимой 1563 г. Наиболее активно ногаи использовались Москвой в 1560–1570‐х гг. во время войны с Великим княжеством Литовским. После вокняжения в 1578 г. бия Уруса отношения между Русским царством и ногаями резко охладели, и посылка последними войск на царскую службу практически прекратилась[160].

Кроме того, был еще один путь попадания ногаев на русскую службу, теперь постоянную, состоявший в высылке биями в Россию своих противников, если те не могли или не желали отправляться в Крым или Мавераннахр. В 1561 г. таким образом появились в Москве мирза Тохтар б. Ураз-Али с братьями и семьюдесятью человеками свиты, а в 1564 г. сыновья свергнутого Исмаилом бия Юсуфа – родоначальники князей Юсуповых. Царь, убедившись в лояльности новоприезжих подданных, назначал им большое жалованье, гораздо большее, чем доходы от кочевий. Это стало еще одним стимулом для переезда тюркских аристократов в Русское царство[161].

Согласно сформировавшемуся протокольному порядку запроса подмоги из Ногайской Орды, русские власти указывали желательное число воинов и срок, к которому им надлежало прибыть в Москву; определяли театр военных действий («Немцы», «литовского короля земля», «свейского короля земля»); завершалось обращение стандартной формулой: «А как они из войны придут, и мы их, пожаловав, к вам отпустим». Пользуясь нарастающей усобицей в Орде, Посольский приказ обращался к самым влиятельным мирзам по отдельности. Также частым было освобождение товаров, ввозимых ногайскими купцами, от всех торговых пошлин[162].

Обычно запрашивались две-три тысячи всадников, но ногайские власти никогда не направляли в Россию более двух тысяч за один раз. Обращалось внимание на качество воинов – «толко чтоб конны были и молодцы добры – чтоб нашему имени и вашей Орде в непослушника нашего земле было явно». Наличие кочевников в армии Русского царства, как и слухи об этом, создавали психологический дискомфорт и сеяли смятение в рядах противника. При переговорах с западными партнерами, чтобы усугубить эффект от привлечения ногаев, российская сторона в десятки раз завышала их численность. Так, в мае 1566 г. дьякам было велено известить прибывшее литовское посольство о том, что мирзы «на государеву службу ходят, не отъезжая, тысечь по дватцати и по тритцати, и сколко коли государю нашему надобе». Через три года послу, снаряжавшемуся к польско-литовскому королю Сигизмунду II Августу, в инструкцию была включена та же фраза, но с «уточнением»: «тысечь по сороку и по пятидесять»; то же повторилось в 1571 г.[163]

Получив информацию о вторжении царских отрядов, король Юхан призвал Ивара Магнуссона отправиться в ответный поход в Корельскую и Ижорские земли, в случае если ожидаемый ответ царя покажет, что он действительно намерен начать войну.

Однако запланированный поход было невозможно осуществить хотя бы из-за нехватки войск. К тому же у финских военачальников вскоре появилось достаточно забот на собственной территории. Ведь в марте русские, прекратив осаду Ревеля, напали на Финляндию из восточной части Эстляндии по льду. Неизвестно, сам ли герцог Магнус или кто-то из его подчиненных послал их туда.

В результате трех набегов южное побережье Финляндии от границы до Гельсингфорса было опустошено. В волости Эуряпяя было сожжено 487 домов из 1115, т. е. почти половина. В деревне Каукъярви опустело 14 домов. В волости Яаски было опустошено 39 домов. В Выборгском приходе разрушения, по-видимому, были не очень сильными, хотя царские отряды действовали в непосредственной близости от города. С другой стороны, весь приход Койвисто был разрушен. В Сяккиярви, где общее число домов составляло 286, дотла сгорела, пожалуй, одна восьмая часть.

Царские войска разорили все три прихода в Кюменской волости. В Виролахти, во время третьего набега, они поступили совершенно безжалостно, спалив 230 домов. В усадьбе и церковном доме было разграблено много продовольствия, собранного для выборгского гарнизона. В Вехкалахти таким же образом было уничтожено 236 домов, более половины от общего числа. В волости Пюхтяя было сожжено 30 из 385 домов.

Вся восточная половина волости Порвоо была разгромлена. В Пернае опустело 70 домов. Город Порвоо был уничтожен огнем и мечом, так что все движение в нем прекратилось почти на десять лет. Сгорела и городская церковь. Большинство домов в общине Порвоо опустели после разорения. В Сипоо было обнаружено 111 сгоревших или опустевших домов, а в муниципалитете Гельсингфорс – 83 дома. Помимо прочего, были разграблены фермы в Порвоо и Гельсингфорсе. Общее количество разоренных и опустевших домов составило 383 в Пернае, 487 в Порвоо, 298 в Сипоо и 305 в Гельсингфорсе.

Помимо мест, разрушенных на материке, большинство крупных островов в Финском заливе, таких как Сейскари (Сескар), Лавансаари (Мощный), Суурсаари (Гогланд), Тютерсаари (Большой Тютерс) и Хаапсаари, также были опустошены в ходе набегов по льду Финского залива[164].

Даже в тех частях страны, которые не были затронуты войной, в 1571 г. царила всеобщая бедность. Урожай предыдущего лета был плохим, и теперь нехватка продовольствия стала весьма ощутимой. Юхан III закупил для Финляндии зерно из Германии. Однако зерно, которое Виллам де Вейк летом доставил в Турку, вскоре было вывезено оттуда в Ревель. Разорение продолжительное время делало еще более обременительной частую выплату дополнительных налогов. Во многих провинциях простолюдины не могли даже вынести их уплаты. Король сказал, что он бы послал в Финляндию дополнительные войска, если бы не забота о том, что их нельзя было содержать за счет местных ресурсов. Трудно было достать достаточно провизии даже для замков.

Летом 1571 г. после смерти Ханса Ларссона Бьёрнрама командование всеми силами в Финляндии, до прибытия сюда нового главнокомандующего Банера или его заместителя Ивара Сяркилахти, было поручено Герману Флемингу.

В июле бывший король Эрик XIV был перевезен из замка Турку в Кастельхольм, что на Аландских островах. Эрик был доставлен в замок Турку в июле 1570 г., очевидно, из-за раскрытого в 1569 г. заговора с целью его освобождения в Швеции. В Турку у него была возможность обратиться за помощью к царю, бывшему союзнику. Переводчик Юхан Ольссон, которому было разрешено говорить с его отцом Эриком, устно выразил его пожелания в России. В апреле 1571 г. тот же переводчик привез Эрику письменный ответ от Ивана Грозного, в котором обещал прислать войско для спасения заточенного короля. Однако на этот раз крымское нашествие помешало царю осуществить свои замыслы. Тайные планы Эрика вскоре стали известны, и это стало причиной того, что замок Турку перестал считаться надежным местом заточения. Он пробыл в Кастельхольме всего три месяца, и в ноябре 1571 г. его увезли в Швецию[165].

24 декабря 1571 г. в Новгород прибыл царь Иван IV со своим сыном князем Иваном Ивановичем. Вместе с царем прибыли: «Да перед государем в передовом полку воеводы князь Петр Тутаевич Шейдяков, слуга и боярин князь Михайло Иванович Воротынской да боярин Никита Раманович Юрьев. Да в передовом же полку король Арцамаггнус да нагайские люди Бай мурза с товарищи.

В сторожевом полку бояре князь Иван Федорович Мстисловской да князь Никита Раманович Одоевской, да окольничей князь Дмитрей Иванович Хворостинин. Да в сторожевом же полку царь Саинбулат Бекбулатович с своим двором.

В ертауле князь Василей Юрьевич Голицын да князь Ондрей Васильевич Репнин. Да в ертауле же нагайские мурзы Иль мурза с товарищи.

У наряду князь Юрьи Иванович Токмаков да Дмитрей Григорьевич Плещеев»[166].

25 декабря 1571 г. рать, состоящая из большого полка воеводы Ивана Михайловича Большого Морозова, передового полка воеводы князя Дмитрия Михайловича Щербатого и сторожевого полка воеводы Якова Федоровича Волынского из Орешка, вышла в поход «Свийские земли воевать, села Лебяжья и иных сел»[167]. Несмотря на трехполковой состав, судя по количеству воевод, рать была немногочисленной – 1000–1200 детей боярских.

Считается, что царь в Новгороде готовил поход на «непослушника свейского Ягана короля за его неисправление». 7 января на своем дворе «на Никитине улице» царь принял находившихся в заключении с 1569 г. членов шведского посольства, которые просили его, чтобы он «гнев свой утолил и рати свои унял и войною на Свейскую землю не ходил». Царь согласился отложить поход и продолжить мирные переговоры. Он счел необходимым объяснить свои претензии на Екатерину Ягеллонку и дурное обращение с послами, возложив вину за то и другое на шведскую сторону: «Не мы отправляли своих послов в Швецию за сестрой польского короля госпожой Катариной, – нас привели к этому те обещания и письма, которые мы получали от послов. Они рассказывали, что герцог Юхан умер и у него не осталось ни детей, ни наследников. Поэтому мы просили отдать нам его вдову. Поверив лживым рассказам, мы отправили в Швецию послов, которые вернулись оттуда, испытав оскорбления и несправедливость, словно за тяжкий грех, а ваш король даже не стал говорить с ними, кормили же их, словно каторжников. Чтобы отомстить, мы разрешили плохо обращаться с вами и отнять ваши вещи».

Царь выдвинул следующие требования: «Сначала за тот позор и несправедливость, которые его послы испытали в Стокгольме, нужно выплатить ему 10 000 иоахимсталеров, не принимая во внимание то, сколько золота, серебра, серебряных кубков, золотых цепей, иоахимсталеров и шведских денег отняли у нас в Новгороде. Как велика была эта награбленная добыча, трудно сказать, а также оценить, кто потерял больше-русские в Стокгольме или мы в Новгороде. Другим условием мира царь объявил, что Ваше Величество должны прислать ему 100 всадников, снаряженных на немецкий манер, их он якобы решил использовать против враждебных татар. Но это же не что иное, как наглость! Третьим условием мира является то, что Ваше Величество должны уйти из всей Ливонии, оставив ее Великому князю, который якобы является наследником и господином этой земли, что он ничем не мог доказать. Четвертое условие таково, что Ваше Величество в знак крепкой дружбы должны послать ему мастеров Горного дела»[168].

19 января 1572 г. посольство выехало из Новгорода и 7 февраля добралось до Выборга, из которого начало свой путь в Россию 2 сентября 1569 г

Отложив поход в Эстляндию на весну, царь отправил в Великий мясоед, вероятно в конце января, в поход на Финляндию рать царя Саинбулата Бекбулатовича (которого вскоре крестят в православную веру, и он станет Симеоном Бекбулатовичем). Рать включала большой, сторожевой и передовой полки. Воеводами большого полка были князь Василий Юрьевич Голицын и боярин Никита Романович Юрьев; передового полка – Михаил Яковлевич Морозов и князь Григорий Федорович Мещерский; сторожевого полка – Замятня Иванович Сабуров и боярин князь Василий Андреевич Сицкий. В составе большого полка был двор царя Саинбулата, а в передовом полку «Иль мурза с товарищи» ю Как записано в разрядной книге: «А воеводы по государеву указу свитцкую землю воевали до Выбору. И в селе в Лаврицах немецких многих людей побили и языки поимали»[169].

Русские устремились вглубь Карелии и обосновались в волости Лаппе (Лаппееранта – Лаврица). По рассказам пленных и шпионов, их было около 47 000 человек. Однако несомненно, что эти сведения были сильно преувеличены.

Рать Саинбулата опустошила большую часть финской Карелии. В циркулярном письме, разосланном духовенству епархии Турку 25 ноября 1572 г., епископ Юустенский описал плачевное состояние Карелии и остальной Финляндии, заявив, что более несчастного и мрачного времени, чем это, не было с тех пор, как датчане были изгнаны из королевства.

В 1572 г. Эуряяпя почти полностью опустел. Только 13 из 1115 домов были заселены. Однако вскоре люди снова начали возвращаться, так что в следующем году количество заброшенных домов составило всего 227.

В Яаски и Руоколахти в 1569 г. пустым был только один дом. В 1570 г. таких домов было 10, в 1571 г. – 27, в 1572 г. – 98. Таким образом, и здесь разрушения 1572 г. были более серьезными, чем в предыдущем году. Всего в этих двух приходах насчитывалось чуть более тысячи домов.

В Выборгском приходе, где всего насчитывалось 443 дома, в 1572 г. было сожжено 272, то есть более половины от общего числа. В Койвисто после разрушений предыдущей зимы грабить было нечего. Однако в 1572 г. там было уничтожено 79 домов.

В приходах Лаппее и Тайпале, в которых насчитывалось 1503 домов, упоминается всего 105 «сожженных или иным образом покинутых» домов, хотя русские оставались там еще некоторое время. Их добычей стали трофеи, собранные для военных в доме приходского священника Тайпале. Весь скот был разграблен в поместье Кирвесниеми, а здания сожжены дотла.

Когда в марте рать Саинбулата ушла, шведская армия была рассредоточена по всей стране в крепостных лагерях. Содержание воинов легло новым бременем на плечи жителей. Войска, размещенные в Выборге, совершали набеги на город и грабили имущество крестьян Выборгской волости и Эуряпяя. Банер, опасаясь, что подобный урон постигнет и Яаски, отправил туда Эрика Бернгтссона Сланга, Бергта Эрикссона Лиустера и Мартина Бьёрна, чтобы предложить прихожанам добровольно оказать помощь войскам. Они согласились, чтобы не быть ограбленными, выплатить за каждое третье животное в своем стаде – 69 волов, 428 коров, 98 телок, 581 овцу и т. д. Такое количество было немалым для прихода, только что разоренного русскими. Остается только удивляться, что у жителей к тому времени осталось так много скота. Видимо, до прихода русских они успели спрятать большую часть своего имущества[170].

Еще летом 1571 г. шведы перехватили письмо Ивана IV, в котором царь сообщал, что хочет воевать со Швецией всеми силами. Теперь Юхан III решил собрать как можно большую армию и отправить ее в Финляндию. Время считалось очень подходящим для того, чтобы отомстить за весь ущерб, нанесенный набегами, так как считалось, что русские силы были истощены нашествием крымских татар. Однако это предположение оказалось ошибочным.

Верховным главнокомандующим армией в Финляндии был назначен советник Густав Банер. Следует отметить, что Юхан III вряд ли мог выбрать более неподходящего человека на пост главнокомандующего. Густав Банер родился в 1547 г., и ему было всего 24 года, когда на него возложили обязанности главнокомандующего. Очевидно, что у Банера было слишком мало военного опыта. Его назначение на ответственный и важный пост главнокомандующего объясняется тем, что он принадлежал к шведской аристократии и встал на сторону герцогов, когда они восстали против короля Эрика.

В мандате, выданном Банеру 5 августа 1571 г., говорилось, что он должен руководить всеми делами в Финляндии, стараясь предотвратить опасность и вред для своих подданных; с этой целью ему поручалось верховное командование как над армией, размещенной в Финляндии, так и над флотом, отправленным в Нарву. В вопросах управления он также являлся полноправным представителем короля, имея право назначать губернаторов и других чиновников, а остальные военачальники должны были помогать ему, информируя о состоянии и условиях в стране. В Эстляндии Ханс Бьёрнссон и Клас Окессон должны были действовать в военных вопросах так, как того требовали проекты Банера.

Штаб главнокомандующего состоял из Ивара Сяркилахти, Хенрика Хорна и Германа Флеминга. Ивар Сяркилахти был в основном военным маршалом, то есть командующим кавалерией. Хенрик Хорн сначала должен был стать начальником пехоты, но затем на эту должность был назначен Герман Флеминг. Юхан III объяснил Банеру причину своего решения тем, что Герман Флеминг был моложе Хорна. Король также сказал, что заметил, что Флеминг часто хорошо проявлял себя в военных действиях в Эстляндии. Старый Хенрик Хорн, который, напротив, был хорошим сторонником Финляндии и лучше, чем кто-либо другой, мог помочь Банеру советом и делом, был назначен главным советником в войне. Немного раньше Эрик Сланг был отправлен в Выборг для оказания покровительства Андреасу Нильссону. Наряду с этим ему приходилось вести военные дела и в других местах. В частности, он получил приказ от Ивара Магнуссона и Германа Флеминга взять из Финляндии столько новых войск, сколько удастся собрать. Эрик Сланг и Хенрик Симонссон были назначены военными комиссарами. В их обязанности входило поддерживать связь с войсками, присутствовать на смотрах, доставлять жалованье и т. д. Хенрик фон Минден был назначен заместителем (лейтенантом) главнокомандующего и одновременно командиром пехоты в Смоланде. Король назначил Бернгта Эрикссона Лиустера секретарем главнокомандующего[171].

Юхан III очень рассчитывал, что новый главнокомандующий добьется успехов. Кроме всего прочего, многочисленные предложения из-за границы внушали оптимизм. Маркграф Бадена Кристофер, шурин Юхана, обещал привести на шведскую службу большое количество конных и пеших воинов, а сам во главе этого войска отправиться через Пруссию в Россию, насколько хватит сил. Это намерение, однако, не имело последствий. Сигизмунд II Август, король Польши, не хотел вступать в союз со своим шурином против России, но оба договорились, что будут действовать вместе, чтобы не допустить товаров в Нарву. Секретарь короля, Свен Элафссон, привез от герцога Пруссии обещания денег, зерна и войск. Кроме того, Юхан сообщил Банеру, что купец из Антверпена Герман Пеппер предложил ему 80 000 талеров в качестве займа. Также речь шла о найме нескольких тысяч стрелков из Гаскони на службу королю.

В июле 1571 г. несколько шведских подразделений получили приказ собраться в портах, откуда их должны были отправить в Финляндию. Король приказал забрать корабли, необходимые для перевозки войск, с Аландских островов, шведского побережья и архипелага, пообещав владельцам разумную арендную плату. Войска отправлялись из Уппланда, Даларны и других более северных провинций. 18 сентября несколько судов вышли в Финляндию из Стокгольма, Гефле и Гельсингфорса. Из Стокгольма также были отправлены корабли герцогу Карлу для перевозки конницы в Сёдерманланд, где не хватало судов для транспортировки. Сам король в августе приехал в Кальмар и приказал провести смотр войск, которые должны были быть отправлены из Эстергётланда и Смоланда. Но морские порты этих провинций также испытывали острую нехватку кораблей. Поэтому все корабли и суда, которые уже привезли людей и припасы из Швеции, было приказано вернуть из Турку и Выборга, а также из остальной Финляндии. Что, очевидно, задержало начало плавания.

Вскоре король столкнулся с другими противниками. В начале октября один корабль с пехотой Смоланда наконец-то смог выйти из Эланда в море, а три других корабля, в основном из провинции Смоланда, уже собрались в городе Вестервик, где они должны высадить войска. Но едва солдаты одной из рот получили свое жалованье, как начали проявлять неповиновение против командиров, угрожая их жизни. Большинство из них бежало домой. Солдаты подавали жалобы, в том числе на то, что их забирают в Финляндию после того, как обещали, что им не придется служить за границей. В связи с этим Юхан III счел нужным объяснить им в письме, что Финляндия – не чужая страна, а самая большая и лучшая из шведских провинций и что королевство в Датской войне, как и во всех других войнах, получило от Финляндии больше помощи, чем от любой другой провинции. Пригрозив дезертирам самым суровым наказанием, Юхан тем не менее пообещал помиловать их, если они вернутся вовремя и выполнят свой долг. Солдаты вскоре одумались и отправились в поход. Но по дороге они грабили и совершали другие акты насилия, а некоторые из них снова подстрекали к неповиновению. Король опасался, что по прибытии в Финляндию они вызовут брожение в армии. Поэтому он приказал Банеру держать начеку кавалерию и финских ополченцев, чтобы с их помощью арестовать солдат, если они начнут бунтовать из-за жалованья или еды. В ноябре в портах Смоланда еще было недостаточно транспортных судов. Из-за их отсутствия многие кавалерийские подразделения не были отправлены[172].

Финляндия набрала целую армию новых солдат, которым все еще не хватало необходимого снаряжения. Поэтому король приказал жителям нескольких шведских провинций собрать для них ружья и холодное оружие. Из Стокгольма в Финляндию также были отправлены пушки и другие военные припасы. А поскольку ресурсы Финляндии были признаны недостаточными для большой армии, прибывающей сюда, то всем морским шведским городам был отдан приказ во время паводка доставить в Финляндию все виды товаров, необходимых здесь для продажи, как то: запасы продовольствия, одежды, обувь, меха и т. д.

Для пропитания войск правительство было вынуждено обложить все королевство дополнительным налогом. Собранные в Швеции налоги должны были быть доставлены в Финляндию еще до зимы, но из-за отсутствия кораблей сюда удалось отправить лишь часть из них. В Финляндии Хенрик Хорн вместе с другими военачальниками должен был назначить подходящих людей для сбора упомянутого налога с каждой провинции. Дело это было не из легких и казалось тем более обременительным, поскольку из-за бедности в Финляндии прошлогодние платежи, как и большая часть корабельного налога, еще не были уплачены. Банеру было предоставлено право уменьшать или увеличивать размер нового налога в соответствии с требованиями закона и ресурсами провинции. В Остроботнии купец Ханс Фордел согласился заранее заплатить дополнительный налог за население, но затем смог получить неплохую прибыль, взимая его с крестьян.

Даже с дополнительными налогами правительство не могло обеспечить достаточное количество провизии для большой армии, и это привело к печальным последствиям – росту недовольства среди воинов.

Примерно в то же время, когда в Финляндию прибыли войска, начала распространяться чума. Еще в 1570 г. чума разразилась в России. В Финляндии первые вспышки болезни случились осенью 1571 г. в Турку и некоторых других местах. Чтобы защитить солдат от заражения, король запретил Банеру размещать их в таких районах, где распространялась чума, и, видимо, с той же целью приказал отправить солдатам в Финляндию анис, перец, лавровые ягоды и другие специи(!). Вместе с тем он призывал главнокомандующего следить за тем, чтобы в армии царил добрый, христианский порядок, «чтобы Бог не раздражался на гнев, а духовенству настоятельно приказывалось советовать народу часто молиться, чтобы снять наказание за этот грех». В начале 1572 г. чума уже охватила Стокгольм. Однако к концу этого года эпидемия чумы там прекратилась.

В октябре Банер, уже прибывший в Финляндию, получил от короля письма, предписывающие ему и его помощникам вступить в переговоры с русскими в случае, если царь предложит мир. Условия мира должны были заключаться в том, что Швеции будет позволено беспрепятственно сохранить в Ливонии восемь замков, находившихся в ее владении, а также всю Финляндию в границах, которые были приняты при Густаве Васе. Иван IV должен был сам подтвердить мир, целуя крест и скрепив договор. Если русским посланникам было приказано заключить только перемирие, королевским делегатам разрешалось согласиться и на это.

Насколько далек был мир, можно судить по требованиям Ивана IV, которые упомянутые выше ливонские дворяне Юхан Таубе и Элер Краузе в свое время письменно изложили королю. Эти требования заключались в следующем: чтобы Сигизмунд, шурин Юхана III, если он хочет сохранить право наследования, которое он, как потомок Ягеллонов, имел на Великое княжество Литовское, стал вассалом царя, платящим налоги от имени этой земли; чтобы Юхан, король, отказался от всей Ливонии; чтобы Эрик XIV был освобожден и отправлен к царю; чтобы был возмещен ущерб, нанесенный русским посланникам в Стокгольме при захвате города герцогами; чтобы король подарил Ивану IV рудник у русской границы и предоставил царю несколько достойных рудокопов.

Юхан III не принял перемирие, которое заключил Ханс Бьёрнссон Лейон в Эстляндии. Юхан писал Банеру, что ему вообще не нужно было слушать о перемирии, и, поскольку королю становилось все более ясно, чего ему ждать от России, он приказал главнокомандующему вступить в бой 31 октября.

За неделю до этого Юхан III дал Банеру письменные инструкции о том, как действовать, если мир не будет достигнут. Главнокомандующий должен был держать армию на вражеской земле, чтобы не допустить обнищания Финляндии. В первую очередь следовало попытаться захватить Орешек, который, несмотря на сильную позицию, был, насколько король слышал, укреплен слабыми стенами. Если Орешек не удастся захватить Швеции, то нужно было построить крепость в устье Невы и, особенно если татары тоже досаждали России, разрушить и сжечь другой берег Невы в сторону Новгорода и провинции Орешек и Корела, чтобы царь не смог послать в Финляндию большое войско с этой стороны. Однако главнокомандующий, пояснил король, не обязан был следовать этим приказам до конца, а должен был действовать по обстоятельствам и пользоваться каждым благоприятным случаем[173].

Состав конницы под командованием Густава Банера[174]

Юхан III предупредил, что солдаты не захотят строить новую крепость, если будут подозревать, что возводить ее придется им самим, он посоветовал Банеру сказать им, что король намерен использовать иностранцев. Однако в письме Юхан добавил: «Но главнокомандующий должен знать, что финны будут размещены в упомянутом форте в качестве гарнизона, хотя об этом нельзя сообщать им до завершения работ». Юхан III призывал Банера распространять другие ложные слухи. Солдатам должны были сказать, что Эрик XIV мертв и что Польша и даже Дания собираются помочь Швеции против русских. Такие сведения, по мнению короля, могли бы поднять дух солдат.

26 ноября 1571 г. Густав Банер со своими войсками отправился из Турку в Выборг. Он отправился не по морю, а по старой дороге через Южный Хяме. На момент выхода из Турку армия насчитывала чуть более 3300 воинов, в т. ч. из 876 всадников и 2364 пехотинцев. К семи шведским ротам, первоначально следовавшим с главнокомандующим, присоединились одна в Сомеро, три в Холлоле и шесть в Валкеале (?). К четырем эскадронам по пути присоединился немецкий. Таким образом Банер привел в Лаппе пять эскадронов и семнадцать рот. В их состав в то время входило 1066 всадников и 5184 кавалериста, т. е. всего 6250 человек. В Лаппее, по-видимому, в лагерь прибыли также три эскадрона, ведь в армии насчитывалось около 1800 всадников, когда Банер продолжал путь из этого лагеря в Выборг. Эскадрон финской конницы и рота пехоты, очевидно, были расквартированы в Выборге еще до прибытия туда армии Банера[175].

У Банера также имелись артиллерийская команда, состоящая из 62 полевых артиллеристов, 32 корабельных артиллеристов, 8 крепостных артиллеристов, 9 фуражиров, 3 сержантов артиллерии и 8 артиллеристов.

Когда армия была сосредоточена, она состояла из 8 эскадронов и 21 роты. Таким образом, в распоряжении Банера (в январе и феврале 1572 г.) было не менее 1900 всадников и 7000–8000 пехотинцев, всего около 9000—10 000 воинов. Такие силы были довольно большими по меркам Швеция того времени. Даже позднее королевство не смогло бы мобилизовать в течение 25‐летней войны большие силы, по крайней мере, до 1590 г.

Состав пехоты под командованием Густава Банера[176]

Несмотря на многочисленную армию, Банер ничего не добился. 8 февраля он писал из Выборга Юхану III, что отсюда «можно было бы предпринять экспедицию против врага, но суровая зима и обилие снега стали препятствием»[177]. Солдаты, по его словам, были непокорны и неохотно шли в поход, потому что им не могли выплатить жалованье. Особенно роптала пехота. Конница, хотя и подчинялась начальству, оказалась слишком слаба, чтобы противостоять русским на поле боя.

Это письмо показывает крайнюю некомпетентность Банера. Снег и мороз мешали ему, но они не могли удержать русских от похода через Карелию. Хотя правительство проявило непростительное бездействие в обеспечении войск продовольствием, запасы продовольствия в Выборгском замке еще не закончились. Банер сообщал о многочисленности русских войск, о которых он вряд ли мог иметь точные сведения. В его распоряжении находилась большая часть шведской армии, которая была хорошо обучена и имела опыт семилетней датской войны.

Банер, похоже, отправился навстречу русским только с конницей. Он не вступил в бой с русскими и не добился успеха. И именно этого некомпетентного человека Юхан III назначил возглавить поход на территорию России!

Возможно, король ошибся, не предоставив Хенрику Классону Хорну, хорошо знавшему финские условия, более значимую роль в армии. В качестве советника Банера этот опытный человек мог бы принести большую пользу, но по тем или иным причинам он не пошел на войну и остался в своих поместьях. Неизвестно, был ли в армии и Герман Флеминг. Он должен был стать комендантом Выборгского замка, прежде чем его назначили начальником пехоты.

Юхан III очень возмутился, когда услышал о неудаче действий Банера. Он писал: «Мы замечаем, что вы поступаете совсем не так, как было по нашему приказу. Если сейчас ничего нельзя сделать, значит, мы отправили в Финляндию слишком много военных. Те, кто советовал вам дождаться нападения русских и вообще запретил вам ворваться в их страну, имели очень мало понимания в вопросах войны. Если бы вы отправились в Россию по нашему приказанию до того, как выпало столько снега, большого ущерба можно было бы избежать»[178].

Поначалу король не хотел признаваться себе, что все войска, которые он направил в Финляндию, не смогли ничего сделать. «Мы думаем день и ночь, – писал он в своем письме Банеру,М. Древлехранилище, как нам продолжать войну, даже если бы это казалось невозможным, и не беспокоиться о том, что может сказать Финляндия ввиду недостатка припасов и нежелания войск»[179]. Он призвал Банера в полной мере отомстить за ущерб, нанесенный русскими. Из Стокгольма главнокомандующему было отправлено столько денег, сколько можно было собрать на тот момент, для новых начинаний.

Однако летом Банера отозвали. В связи со смертью Сигизмунда II Августа ему было приказано отправиться в Польшу в качестве агента короля Юхана. Затем Ивар Сяркилахти на некоторое время занял пост главнокомандующего. 6 августа 1572 г. ему было приказано отправиться с герцогом Карлом в Эстляндию. На некоторое время обязанность главнокомандующего были возложены на Ивара Магнуссона Сяркилахти. В конце концов, должность главнокомандующего была вручена Герману Флемингу.

Летом 1572 г. в Финляндию вторгся небольшой отряд и остановился на лугу у границы. Ивар Сяркилахти со своими войсками отправился его прогонять. Вероятно, что русские не смогли причинить никакого вреда, потому что в документах этот инцидент больше не упоминается.

Юхан уделял все меньше внимания мирным переговорам с Иваном IV, так как надеялся, что польский король Сигизмунд II Август заключит союз со Швецией. После Штеттинского мира отношения между Польшей и Данией начали охлаждаться из-за проектов герцога Магнуса, которые ставили под угрозу ливонские территории Польши. Вместо этого Сигизмунд все больше сближался со своим шурином Юханом III. В 1571 г. Юхан отправил Андреаса Лорихса, голштинца на шведской службе, в качестве своего агента в Польше. Лорихс стал первым постоянным послом Швеции за границей, и в этом качестве он прослужил при польском дворе около тринадцати лет. Летом 1572 г. оба правителя находились в процессе заключения союза, когда переговоры были прерваны смертью Сигизмунда II Августа, последнего мужчины династии Ягеллонов, 7 июля 1572 г. Хотя в начале следующего года в Польшу были отправлены новые посланники, им не удалось ничего добиться. Внимание поляков было приковано к предстоящим королевским выборам, а мирный договор, который Польша заключила с Россией в 1570 г., все еще оставался в силе. После победы над крымскими татарами в битве при Молодях в августе 1572 г., царь снова захотел предпринять поход против шведов[180].

В июне 1572 герцог Карл согласился возглавить оборону Эстляндии, предложив королю Юхану отдать ему в вотчину шведскую часть Ливонии. Юхан с радостью принял это предложение. В договоре, в частности, оговаривалось, что если герцогу удастся своими силами завоевать дополнительных союзников за морем, то он сохранит эстонские владения в своей наследственной собственности. Юхан пообещал герцогу корабли, войска, оружие, провиант и деньги; из Финляндии был назначен командующий финской армией Ивар Магнуссон Сяркилахти, который должен был сопровождать герцога в Эстляндию. Согласно договору, король должен был дать Карлу полмиллиона шведских марок на жалованье армии в Эстляндии и Финляндии, и относительно скоро он выплатил около 310 000 марок из этой суммы. Герцог немедленно приступил к действиям, собрав войска из Швеции и Финляндии и отправив двух ротмистров, Отто Вейденштрауха и Антониуса Пфлоэ, набрать наемников из Германии. К концу осени в Эстляндии было собрано 3400 пехотинцев и немного всадников. В Ревеле уже радовались прибытию герцога, но в октябре 1572 г. тот сообщил Юхану, что решил пока отложить свое отправление, поскольку не смог получить обещанную сумму денег в полном объеме, а поздний сезон затрудняет переправу через море. Герцог Карл еще в 1570 г. обещал взять на себя власть в Эстляндии. И даже позже, несколько раз, он намеревался отправиться туда во главе шведских войск, но эти намерения так и не воплотились в реальность[181].

Юхан III был очень недоволен, когда герцог отказался ехать в Эстляндию в 1572 г. Этот вопрос стал причиной первого спора между ними. Он был улажен в следующем году, но, как известно, и после этого братья часто враждовали. Окончательный мир между ними был достигнут лишь за пару лет до смерти Юхана.

7 сентября в Ревель прибыли шведские и немецкие отряды кнехтов и рейтаров. В сентябре и октябре 1572 г. прибывшие в Эстляндию отряды участвовали в набегах на Раковор и столицу «Ливонского королевства» Оберпален. Крепости оказались всадникам не по зубам, поэтому, разграбив окрестности и захватив много скота, шведские отряды вернулись в Ревель.

В декабре 1572 г. главнокомандующий Клас Окессон Тотт предпринял более масштабное предприятие – осаду Оберпалена. Сам он с основной частью войск совершил набег на удерживаемую русскими территорию, но две тяжелые пушки отправил к Оберпалену. Однако в его плане была допущена большая ошибка. Власти в Эстляндии совершенно не позаботились о получении информации из России, где тем временем была собрана большая армия и проведены другие приготовления к походу[182].

21 сентября Иван IV вместе с сыновьями Иваном и Федором направился в Новгород «для своего дела немецкого». Поход готовился всю осень. Вероятно, первоначальной целью похода был Ревель, но сил, достаточных для его захвата, собрать не удалось. Еще в сентябре была отправлена пятиполковая рать в «Казань на изменников на казанских людей на луговую черемису»[183].

Тем не менее в районе Нарвы и Яма была собрана большая рать, включавшая государев полк боярина князя Федора Михайловича Трубецкого и окольничего Василия Ивановича Умного Колычева; большой полк царя Саинбулата Бекбулатовича, князя Петра Тутаевича Шейдякова, князя Василия Юрьевича Булгакова-Голицына и окольничего князя Осипа Михайловича Щербатого; передовой полк бояр и воевод князей Ивана Андреевича Шуйского и Никиты Романовича Юрьева; полк правой руки бояр и воевод князя Ивана Федоровича Мстиславского и Михаила Яковлевича Морозова; полк левой руки боярина и воеводы князя Семена Даниловича Пронского и окольничего князя Дмитрия Ивановича Хворостинина; сторожевой полк воеводы князя Ивана Петровича Шуйского и Ивана Дмитриевича Колодки Плещеева; ертаул воевод князей Андрея Васильевича Репнина и князя Петра Ивановича Хворостинина[184].

Артиллерией руководил князь Юрий Иванович Токмаков и Василий Федорович Ошанин, а также 7 голов[185]. Исходя из количества голов, артиллерийский парк мог насчитывать около 50 орудий, в т. ч. два десятка крупнокалиберных.

Судя по записи в разрядной книге, государь в Новгороде не дождался «… замосковных и украиных городов детей боярских и понизовые люди»[186]. Чтобы заменить отсутствующие контингенты «королю Арцымагнусу да царевичю Будалею и боярину князю Василью Ондреевичю Сицкому велел государь итти на Яму город. А из Юрьева воеводе князь Василью Юрьевичю Голицыну велел государь к себе притти в Ругодев. А из Вильяна Василью Воронцову с теми людьми, которые ним в Вильяне, итти х Пайде или к Ракобору. А окольничей князь Осип Михайловичь Щербатой с Вотцкою и с Шеломскою петиною на Яме городе готов»[187].

Окончательное решение выступать было принято в конце ноября или в самом начале декабря 1572 г. 3 декабря Иван IV велел прибыть к себе в Ям боярам и воеводам всех полков, где сказал «походу своего на Свийские немцы не откладывать; а которые дети боярские ныне идут за государем, и тем детем боярским молвити, чтоб оне на государеву службу были готовы по прежнему государеву указу и службу свою тем показали и с службы не съезжали; а которые дети боярские поворотились назад, а поевятца в Новегороде, и тех выслать за государем тотчас»[188].

В середине декабря армия Ивана IV из Нарвы двинулась на территории Эстляндии, занятые шведами. Ханс Бойе, комендант замка Пайда, как и главнокомандующий Класс Тотт, допустил ошибку. Узнав, что русские уже прибыли в замок Раковор, он принял их за небольшой отряд, который собирался по дороге захватить пушки Класа Окессона. Чтобы защитить пушки, он немедленно выслал своих людей из замка, оставив там только 50 солдат и 500 крестьян.

Вскоре после этого русская армия прибыла к стенам Пайды. Проломные пищали в течение 6 дней сосредоточенного огня сделали бреши в стенках замка. И 1 января 1573 г. русские воины пошли на штурм: «И взя Пайду не во многи дни и немец изсече всех, и на огне жгоша. И тут у приступа убили ближнего царева и думнаго дворянина Малюту Скуратова. А взяша город на Васильев вечер». Гибель царского фаворита вызвала гнев царя, «и многих немець погуби лютой смертию»[189].

Тем временем войска царя сеяли хаос и в Ярвамаа и Харьюмаа, где беззаботные и ничего не подозревающие жители праздновали Рождество. Когда Клас Окессон узнал, что царская армия подошла к Пайде, он отказался от осады Оберпалена и вернулся в Ревель. Две картауны, оставленные в Ниенгофе, 11 января достались русским, захватившим этот город.

Захватив Пайду, Иван IV в сопровождении государевого полка и контингентов татарских царевичей Михаила Кайбуловича и Будалея, а также ногайцев Иль-Мурзы вернулся в Новгород. Именно здесь в апреле состоялась свадьба короля Магнуса и тринадцатилетней Марии Владимировны.

Покидая Эстляндию, царь оставил там достаточно большое количество войск для продолжения войны. Эти силы были разделены на рать Магнуса и рать Саинбулата Бекбулатовича. Магнус вместе с воеводами князем Петром Тутаевичем Шейдяковым и князем Никитой Романовичем Юрьевичем, а также с нарядом князя Юрия Ивановича Токмакова отправились к крепости Каркус. В середине января, после интенсивного артиллерийского обстрела, крепость пала[190].

Рать царя Саинбулата Бекбулатовича состояла из 6 конных полков и не имела наряда. Большой полк возглавляли воеводы князья Иван Федорович Мстиславский и Михаил Яковлевич Морозов; передовой полк – воеводы князья Василий Юрьевич Голицын и Дмитрий Иванович Хворостинин; полк правой руки – воеводы князья Иван Андреевич Шуйский и Иван Дмитриевич Колотка Плещеев; полк левой руки – воеводы князья Семен Данилович Пронский и Осип Михайлович Щербатый; сторожевой полк – воеводы князья Иван Петрович Шуйский и Василий Андреевич Сицкий; ертаул – воеводы князья Андрей Васильевич Репнин и Петр Иванович Хворостинин[191].

Иван IV направил рать Саинбулата Бекбулатовича на Ревель. Очевидно, что задачей, не имеющей осадной артиллерии, рати был не захват города, а разорение окрестностей.

Что касается численности рати Саинбулата Бекбулатовича, то, принимая во внимание, что в 1577 г. при государе в 5 полках (без наряда и государева полка) было 12 тыс. воинов. В набеговом походе численность воинов могла быть вдвое меньше, так как значительная часть не ушедших с Иваном в Новгород войск отправились в поход с Магнусом и Шейдяковым, или составили гарнизон Пайды, но менее 6–7 тыс. в 5 полках и ертауле не могло быть[192].

В течение нескольких дней рать Саинбулата Бекбулатовича опустошала прилегающие к Ревелю земли крепостей Гапсаль, Лоде и Леаль в Ляэнемаа. Клас Окессон Тотт, по необъяснимой причине не оказывал никакого сопротивления русским и татарским отрядам. Наконец после многочисленных просьб местных властей, собрав свои силы, насчитывавшие 1000 кнехтов, 600 рейтаров и несколько сотен гофлейтов, Клас Окессон решил дать бой.

Подробных сведений о ходе сражения не имеется. Согласно Рюссову, Окессон встретил полки Мстиславского у г. Лоде около 21 января. Двигавшиеся в авангарде ливонские гофлейты, по приказу Тотта, атаковали русский отряд. Потерпев поражение, гофлейты, бежали кто в Пернов, кто в Фикель, кто в Лоде, ослабив главные силы. В течение двух дней гофлейты распространяли весть о поражении шведов.

Можно предположить, что после разгрома шведского авангарда главные силы Класа Окессона отступили, а довольные успехом воеводы не вели преследования и в течение следующего дня оставались на месте. Шведы тем временем в соответствии со своей «брэттактик» обустроили укрепления и засады.

23 января войско Мстиславского традиционным походным порядком – ертаул, передовой полк, полк правой руки, большой полк, полк левой руки и сторожевой полк двинулось в поход. Исследователь Олег Комаров отметил, что в разрядных книгах при описании сражения не упоминаются татары Саинбулата. Они, очевидно, продолжали находиться в загонах. Шведы, вероятно, пропустили передовые отряды и обрушились на полки правой руки и большой. Были выведены из строя воеводы этих полков. Лишившись управления, полки правой руки и большой бросились в бегство, опрокинув следовавшие за ними.

Часть войск, возможно ертаул и передовой полк, пришла в себя и нанесла увлекшимся преследованием шведам серьезные потери. Так, Рюссов сообщает о гибели «несколько шведов, как то: Яспер (Каспар) Ларсен и Яспер Нильсен, шведские ротмистры, Вольмар Бракель, прапорщик, Лудвиг Дуве из Шенгофа, Юрген Фифгузен, Герман Анреп, Михель Шлойер, гауптман ревельских кнехтов, и много других дворян и хороших гезелей»[193]. Таким образом, погибло несколько командиров эскадронов и рот.

О потерях Рюссов сообщает, что 23 января «маленький шведский отряд, всего не более 600 всадников и 100 (1000) кнехтов победили более 16 000 русских, 7000 убили, остальных обратили в бегство, две мили гнались за ними и отняли у них весь обоз, около 1000 саней, нагруженных всякими припасами и добычею»[194]. Также в руки шведов попали две полковых, скорострельная и три затинных пищали[195].

Рюссов значительно завышает потери русской рати. Из разрядных книг известно, что в бою погиб князь Иван Андреевич Шуйский – первый воевода полка правой руки, были ранены князья Иван Федорович Мстиславский – первый воевода большого полка и Михаил Яковлевич Морозов, также «дворян и детей боярских и стрельцов многих побили».

Победителям достались большие трофеи: «Когда шведы побили неприятеля и разделили добычу, то с большими почестями и богатой добычей вернулись домой и привели в город Ревель более 1000 московитских валлахов (коней). Тогда лошади были очень дешевы в Ревеле и не считались редкостью собольи и куньи шубы, а также русские деньги и украшения. Шведские кнехты ежедневно приносили на ревельский рынок на продажу много вещей, взятых в добычу»[196].

Поражение под Лоде ускорило завершение похода, но напоследок рать Саинбулата Бекбулатовича и князя Ивана Федоровича Мстиславского разорила окрестности Пярну и Феллина, а также захватила Ропу-мызу. Следует отметить, что разорение шведской части Эстляндии продолжилось и после похода. Воевода Пайды Михаил Безнин «по государеву указу под Колыванью был, и колыванские места воевал, и многих немецких людей побил, и языки поимал»[197].

В это время между комендантами Пайды и Ревеля был поставлен вопрос об установлении перемирия в Эстляндии. Уже 25 февраля 1573 г. комендант Пайды Дмитрий Андреевич Бутурлин писал Класу Окессону, что царь отправил Василия Чихачева в Выборг для передачи письма королю Юхану с пожеланием всего наилучшего. Он также сообщил ему, что воеводам на границе Новгорода и Ливонии запрещено нападать на территорию короля Юхана. Наконец, Бутурлин попросил Класа Окессона не допустить вторжения шведских войск и в царские земли – неизвестно, что тот ответил на это предложение.

Известно лишь, что на эстонской границе не удалось добиться перемирия, хотя в конце года было заключено перемирие на финской границе. Недостаток продовольствия в армии, по-видимому, помешал Класу Окессону развить успех при Лоде и отвоевать территории у русских. Предыдущей осенью в Ревель было доставлено слишком мало фуража. Затем, когда из-за холодной зимы и поздней весны Финский залив замерз до Пятидесятницы, помощь из Швеции не могла быть доставлена раньше мая. В таком затруднительном положении правительство обратилось к Эббе (Лейонхуфвуду) из Раасепора с просьбой о предоставлении в долг зерна и других продовольственных товаров. Аналогичная просьба была обращена к королеве-вдове Екатерине, которая, по-видимому, в то время находилась в Кастельхольме на Аландских островах. Летом 1573 г. шведскую армию удалось спасти от голода, отправив большую ее часть из Эстляндии в Финляндию, где она расположилась замковым лагерем[198].

После возвращения Юустена из России король Юхан написал Герману Флемингу и Андреасу Нильссону в Выборг, что больше не хочет посылать своих комиссаров в Россию, а должен продолжать воевать всеми силами. Однако чтобы успокоить русских и получить лучшую возможность для сосредоточения войск, он приказал распустить на финской границе такие слухи, что намерен отправить к царю комиссаров и своих родственников.

6 августа 1572 г. Герман Флеминг был назначен главнокомандующим войсками, размещенными в Финляндии. Согласно плану короля, он должен был вести отсюда армию для разорения Корельской и Ижорской земель одновременно с походом герцога Карла из Эстляндии[199].

Летом и осенью 1572 г. несколько отрядов армии Банера были отправлены из Финляндии в Эстляндию для участия в походе герцога Карла, а другие вернулись в Швецию. Таким образом, в Финляндии зимовало сравнительно немного войск. Поэтому сюда же было направлено несколько эскадронов из Швеции, в т. ч. большое количество немецкой конницы проследовало вокруг Ботнического залива до Хяме. Шведским дворянам также было приказано прибыть в Финляндию. Также им было предоставлено право вместо личной военной службы выплатить деньги на содержание всадников

Финские дворяне вновь получили от короля приказ быть готовыми со своими слугами и лошадьми к походу, когда этого потребует главнокомандующий. Дворяне, не имевшие достаточно земли для содержания лошади и полного комплекта вооружения, были обязаны предоставить для войны пеших солдат, и хотя вдовы и несовершеннолетние дети дворян ранее были освобождены от военных сборов, теперь они должны были вносить в общую оборону либо людей, либо деньги. Опыт двух предыдущих зим показал, что необходимо увеличить количество конницы в Финляндии. Поэтому в качестве дополнительного налога у духовенства, мирян и простого народа было отобрано несколько сотен лошадей, которые должны были поступить в распоряжение стрелков.

23 июля 1572 г. Юхан III написал Андреасу Нильссону Сабельфану, коменданту Выборгского замка, что поход в Корельскую и Ижорскую землю должен быть отложен, чтобы не помешать действиям герцога Карла в Эстляндии. Герцог не предпринял поход, поэтому в середине зимы Герман Флеминг решил действовать, узнав через своих шпионов, что царь отправил свои войска в Эстляндию[200].

Действительно, шведские намерения были вскрыты воеводами Орешка. Иван IV из Новгорода прислал «для береженья в Орешек от Карлуса, короля свийсково [герцога Карла], воевод Ивана Дмитреевича Плещеева да Василья Васильева сына Розладина; да в Орешке же готов намесник князь Григорей Путятин». Находившийся с зимы в Орешке Замятня Сабуров был отозван царем в Новгород[201].

Однако к декабрю 1572 г. воевода Иван Дмитриевич Плещеев был отозван из Орешка в Ям, где собиралась государева рать для похода на Пайду. Плещеев вместе с князем Иваном Петровичем Шуйским возглавил передовой полк. Василий Розладин также был отозван из Орешка и стал одним из голов государева полка[202].

Таким образом, прибывшие летом на усиление обороны Орешка воеводы к зиме были отозваны в Ям. Вероятно, с ними убыли сотни местных детей боярских, годных к дальней полковой службе, и часть стрельцов.

В Кореле воеводой остался князь Андрей Мосальский[203]. Силы, имевшиеся в его распоряжении, не могли противостоять в поле крупному отряду Флеминга. Воевода мог надеяться только на крепость стен.

29 декабря 1572 г. Флеминг выступил во главе отряда, насчитывавшего не менее 1500 всадников, из Выборга в Корельскую землю. Сея хаос и разрушения, отряд Флеминга достиг крепости Корела. Там он сжег два деревянных острожка, один к северу от Корелы, другой к югу. После двух дней отдыха войско Флеминга продолжило поход, уничтожая все деревни, расположенные на берегах Ладожского озера. Были подожжены монастырь и склады, где было собрано большое количество запасов. Из Корелы Флеминг отправился на северо-запад в большое село Куркийоки, где в течение двух дней сжег дотла село, церковь и два монастыря. Многочисленные отряды двигались по окрестностям, уничтожая имущество и убивая людей. Однако большинству мужчин Корельской земли удалось спастись, убежав на лыжах в укрытие леса, а женщины и дети были безжалостно истреблены. 8 января 1573 г. Флеминг вернулся в Выборг[204].

Вскоре после этого войска Германа Флеминга напали на окрестности Орешка, разорив их вплоть до реки Невы. Тем временем выпало столько снега, что конница не могла совершать дальнейшие походы. Поэтому Герман Флеминг снабдил лыжами некоторое количество пехоты, а Бернгт Янссон привел 900 крестьян с лыжами. 19 февраля Флеминг повел лыжные отряды в поход на Ижорскую землю. Снова было сожжено множество домов, в том числе пять десятков хуторов, и убиты тысячи людей.

Теперь в Финляндии считали, что войска Ивана Грозного не смогут вернуться в земли южнее Ладоги в течение нескольких лет – настолько опустошены русские пограничные районы в результате этих походов. Однако с точки зрения приближения окончания войны эти походы ничего не дали. Ущерб, который могло нанести русской державе разорение этих земель, оказался недостаточным. От набегов страдали только жители приграничных районов.

Весной 1573 г. Юхан III назначил Германа Флеминга адмиралом флота, намереваясь отправить его в поход на Нарву. Но в то же время король настаивал на том, что должно быть продолжено разорение русских пограничных земель. После похода на Нарву Флеминг, по замыслу короля, должен был опустошить Ингерманландию, сжечь по-возможности Копорье и построить деревянную крепость на каком-нибудь острове на Неве. Тем временем воевода Савонлинны Георг Магнуссон должен был совершить поход в Корельскую землю, чтобы уничтожить то, что еще не было разрушено.

Несмотря на все настоятельные просьбы короля, поход Флеминга летом 1573 г. на Нарву не состоялся. Вероятно, причиной этого царившее в Финляндии желание мира. Очевидно, что мира горячо желали те, кто своими глазами видел последствия набегов в разоренных провинциях. Когда главнокомандующий армией в Эстляндии Класс Окессон Тотт, после приема у короля в Швеции летом, в сентябре посетил Финляндию, он рассказал здесь, что между Юханом и царем существует взаимопонимание, и поэтому предостерег командующих от походов в Россию. Но король, получив об этом известие, вскоре написал в Финляндию, что Клас Окессон неправильно понял его намерения, так как ему самому было неясно, желает ли царь направить послов на границу, а благоприятные возможности для разорения русских земель следует использовать[205].

В 1573 г. Юхан III решил использовать армию и флот королевства в совместных действиях против Нарвы. Если бы этот порт перешел под контроль Швеции, доступ товаров в Россию прекратился бы и король был бы избавлен от многих забот. Весной Герман Флеминг был назначен адмиралом флота, который должен быть отправиться к Нарве для оказания помощи осаждающим с моря, но общее руководство предприятием было передано главнокомандующему армией, а Эстляндии Класу Окессону Тотту. Оба они получили подробные инструкции от короля. Флот Флеминга должен был встать в устье реки Нарвы, блокировать крепость Нарва с моря и ждать прибытия армии Тотта, после чего они вместе должны были осадить город.

Командованию в Эстляндии Флеминг приказал перевезти на своих кораблях не только солдат, отправленных из Ревеля в Финляндию весной этого года, но и две трети пехоты, расквартированной здесь предыдущей зимой, а также все войска, которые должны были выставить финские города (кроме Выборга). Немного позже из Финляндии был отправлен Хенрик фон Минден. Он был назначен командиром пехоты, отправлявшейся в Эстляндию. Что касается всадников, находившихся в то время в Финляндии, то ливонцам, смоландцам и эстергётландцам было приказано отправиться в Ревель. Для осады король приказал прислать из Выборга необходимые осадные и полевые орудия, порох и ядра.

Поход на Нарву не был осуществлен. По всей видимости, ему помешал недостаток средств и нежелание войск – те же препятствия, которые часто тормозили шведские военные действия при Юхане III. Таким образом, значительная часть войск осталась в Финляндии на все лето[206].

Приготовления шведов не ускользнули от внимания государевых людей. 10 августа из Нарвы и Пайды царю писали, «что хотят немецкие люди приходить к Ругодеву на кораблех для городовово стоянья».

Царь приказал быть в Нарве осадными воеводам князьям Василию Мосальскому и Неклюду Путятину. Вылазочными воеводами царь назначил князей Семена Черкасского и Дмитрия Кропоткина. В случае прихода к Нарве большой осадной армии городу должны были помогать псковские наместники князья Петр Тутаевич Шейдяков и Иван Петрович Шуйский.

Позднее Иван IV прислал роспись воеводам по полкам «как придут к Ругодеву немецкие люди для городовово стоянья, и тогды быть воеводам по полком: «В большом полку из Ругодева воеводы князь Семен Ардасовичь Черкаской да из Вильяна Василей Федорович Воронцов. В передовом полку из Орешка воеводы князь Иван Тевекелев да ис Пайды Михаило Ондреев сын Безнин. В сторожевом полку из Юрьева князь Микита Кропоткин да из Ракобора Петр Нащокин; да в большом же полку ис Пайды Ондрей Федоров сын Нагово с нагайскими людьми»[207].

Фактически в большом полку воеводами были князья Семен Ардасович Черкасский, Петр Иванович Татев, Дмитрий Васильевич Кропоткин, князь Петр Иванович Барятинский. В передовом полку – окольничий Василий Федорович Воронцов и Михаил Андреевич Безнин. В сторожевом полку – князья Никита Борисович Приимков Ростовский, Никита Кропоткин, Субота Пушкин.

Король Юхан продолжал требовать от своих военачальников активных действий, причем Нарва оставалась в центре его внимания. 1 августа 1573 г. он дал Класу Окессону новую инструкцию, в которой среди прочего говорилось следующее. Армии следовало забрать как можно больше эстонских крестьян с территорий, контролируемых Россией, и использовать их для строительства осадных валов. После завоевания Нарвы Класу Окессону следовало начать осаду Ивангорода. Если ни одну из крепостей не удастся захватить, он должен был, по крайней мере, сжечь посад и с помощью флота перекрыть реку Нарву, потопив корабли, выходящие из Нарвского порта, независимо от того, чьи они были. Если после завоевания крепостей обнаруживалось, что их невозможно защитить из-за отсутствия войск и припасов, то их следовало сжечь или разобрать до основания. Если русские не смогут оказать никакого сопротивления, прилегающую местность следовало разорить и сжечь. Однако женщин и детей нужно было пощадить, чтобы Бог не прогневался, ведь это обернулось бы бедствием. В случае приближения русской армии, не имевшей слишком большого превосходства, Клас Окессон должен был вступить с ней в бой. Замок Раковор, расположенный между Ревелем и Нарвой, осаждать не следовало.

Хенрик Хорн, Ивар Сяркилахти и Эрик Хаконссон Сланг получили задание позаботиться вместе с адмиралом о том, чтобы в поход отправились прибывшие из Финляндии войска. Согласно письму от 7 августа 1573 г., в Эстляндию должны были отправиться 10 рот, еще 3 находились там уже с зимы. Известно, что осенью роты прибыли в Ревель[208].

Немецкие наемники в Эстляндии были недовольны задержкой с выплатой жалованья. Чтобы успокоить ситуацию, король решил послать туда в качестве комиссаров трех шведских дворян, а именно: Арвида Густафссона Стенбока, Ханса Кайла, и Эрика Габриельссона Оксеншерну. Следует отметить, что Арвид Густафссон не участвовал в переговорах, поскольку оказался виновником непредумышленного убийства в Финляндии, за что король приказал заключить его в тюрьму.

Инструкция, врученная комиссарам 28 августа 1573 г., показывает, насколько невыносимо тяжело пришлось от безденежья королю Юхану. Он мог передать своим агентам только часть денег, которые правительство должно было гофлейтам. В результате этого он опасался, что они не согласятся отправиться в поход, а вместо этого займутся грабежом, поэтому посоветовал комиссарам обосноваться на время на мысе Порккала или в Гельсингфорсе и пригласить командиров наемников, чтобы договориться с ними по финансовым вопросам. Если бы гофлейты потребовали выплату всей задолженности, комиссары могли бы, сказал король, предоставить им несколько эстонских замков и уездов в качестве залога.

Переговоры с командирами гофлейтов, проходившие, по-видимому, в Ревеле, закончились тем, что комиссары 3 октября 1573 г. согласились передать им суда с серебром, отправленные королем в Эстляндию, стоимость которого исчислялась в 26 000 талеров, а также передать Гапсаль, Леаль и Лоде с их уездами в качестве залога до следующего Иванова дня (1 ноября 1574 г.). Если наемники не получили бы к этому времени полную оплату, им предоставлялось право передать упомянутые замки любому христианскому властителю, кроме царя и герцога Магнуса[209].

Помимо шведских и немецких войск, собравшихся в Эстляндии осенью 1573 г., в октябре туда прибыло большое количество шотландской пехоты и кавалерии. Юхан III послал Арчибальда Рутвена, шотландского генерала на службе Швеции, чтобы нанять 2000 местных воинов. Однако в июне, июле и августе в Швецию прибыло гораздо больше шотландцев, чем было приказано. Данные об их численности разнятся. По одним данным, число шотландцев составило 3500 человек, по другим – почти 5000. Значительная часть новоприбывших была бедными дворянами-кальвинистами, все они оказались ненадежными и склонными к авантюрам.

Их прибытие поставило корону и жизнь Юхана III под неожиданную опасность. Шарль де Морне, француз, пользовавшийся большой популярностью у короля, начал переговоры с Рутвеном и несколькими другими шотландскими офицерами о перевороте в Швеции. Между ними был заключен заговор, целью которого было освободить Эрика XIV из заточения, свергнуть Юхана с престола и передать корону герцогу Карлу. Но заговорщики откладывали исполнение задуманного до тех пор, пока Хью Кахун, шотландский капитан, которого Рутвен посадил в тюрьму, не раскрыл их зловещие планы королю в начале октября 1573 г. В то время он не хотел верить сообщению. Таким образом, Кахун был выведен на сцену по настоянию заговорщиков, и в то время дело не расследовалось. Однако у Юхана возникли подозрения, и он ускорил отправку шотландцев из Швеции. С большим трудом им выплатили жалованье, и в октябре отправили через Финляндию в Эстляндию. По пути шотландцы грабили имущество крестьян и творили в Финляндии всевозможные злодеяния, как и в Швеции. Из Эстляндии они попытались вернуться в Финляндию, за что выборгским властям было приказано сделать все возможное, чтобы не допустить этого[210].

Когда все шотландцы были перевезены в Эстляндию, у Класа Окессона, по-видимому, было почти 11 000 человек, что для того времени было очень много.

Армия, собранная в Эстляндии и Финляндии в конце 1573 г., насчитывала 4478 всадников и 8820 пехотинцев, что в общей сложности составляло 13 298 человек. Из них в Финляндии было, вероятно, не более 2500 человек. До прибытия войск Рутвена в Эстляндии находилось 7 эскадронов немецкой и 2 эскадрона шотландской кавалерии. В дополнение к ним с Рутвеном прибыли 3 эскадрона шотландцев. Кроме того, в Финляндии и Эстляндии находилось по 5 эскадронов шведов и финнов. Таким образом, общая численность конницы составляла 17 эскадронов. Пехоты имелось 28 рот, в т. ч. 7 рот шотландцев, привезенных Рутвеном, и 21 рота шведов и финнов[211].

В начале ноября в Ревель прибыл Понтус Делагарди. Юхан III приказал ему ускорить поход на Нарву. На случай, если Клас Окессон не отправится в поход, Понтус, видимо, получил приказ возглавить армию.

После того как гофлейты были удовлетворены, возникли новые трудности в подготовке похода. Осенью Клас Окессон отправил обратно тяжелые орудия, привезенные им из Выборга. Король не без оснований критиковал действия главнокомандующего. Он писал ему: «Успех экспедиции уже выглядит сомнительным, поскольку у вас больше нет артиллерии. Поскольку наше серебро было сдано, а замки заложены и, возможно, никогда не будут возвращены, было бы очень неразумно жалеть пушки и боеприпасы. Если мы сейчас не отвоюем у русских ни одного замка или земли, то все наши большие затраты окажутся напрасными»[212].

Несмотря на отсутствие тяжелой артиллерии, подготовка к походу все же велась. Однако в последний момент возникли проблемы с шотландскими наемниками. Они, получив двухмесячное жалованье в Швеции, обещали служить королю, даже если впоследствии жалованье будет задержано, но теперь они отказались идти в поход, если им не выдадут дополнительно месячное жалованье. Понтус смог раздобыть для них деньги, взяв кредит у некоторых купцов в Ревеле, которым ему пришлось отдать в залог собственные ценности. С неохотой шотландцы отправились в поход.

3 января 1574 г. армия вышла поход, но не дошла до Нарвы, а стала осаждать Раковор. Неизвестно, почему командование армии не выполнило прямой приказ короля. Может быть, оно не решилось оставить Раковор в тылу армии, а может быть, рассчитывало, что сможет без особых усилий завоевать его. Ситуацию усугубляло то, что к Раковору отправилось 21 рота и 11 эскадронов (5000 воинов), а не вся армия[213].

В свою очередь, царь отправил на поддержку гарнизона Раковора трехполковую рать князя Семена Ардасовича Черкасского. В большом полку воеводами были князья Семен Ардасович Черкасский, князь Петр Иванович Татев, Дмитрий Васильевич Кропоткин и Петр Иванович Барятинский. В передовом полку воеводы – Василий Федорович Воронцов, Михаил Андреевич Безнин. В состав передового полка также входили ногайцы и романовские татары, возглавляемые Андреем Федоровичем Нагим. В сторожевом полку воеводы – князья Никита Борисович Приимков-Ростовский, Никита Иванович Кропоткин, а также Субота Федорович Пушкин[214]. Обычно в этот период в полку было два воеводы, здесь же три-четыре. Общее количество воевод в трехполковой рати Черкасского близко к количеству пятиполковой рати. Вероятно, и численность ее составляла не около 3000, а 5000 воинов.

Гарнизон Раковора насчитывал не менее 300 стрельцов и 20 помещиков, если исходить из численности контингента, принявшего участие в государевом походе 1577 г. Скорее всего, численность гарнизона была в 1,5–2 раза больше. Обороной города руководили воеводы князь Даниил Борисович Приимков-Ростовский и Петр Афанасьевич Нащокин. Принимая во внимание, что Приимков-Ростовский был первым воеводой сторожевого полка, можно предположить, что гарнизон был усилен несколькими сотнями детей боярских[215].

Осадив Раковор, войска Делагарди окружили его шанцами. Поскольку осадная артиллерия (6 картаун и 2 мортиры) прибыла из Ревеля на пару недель позже войск, русские успели укрепить оборону замка. С самого начала обстрел пошел неудачно – одним выстрелом были убиты и артиллермейстер, и шанцмейстер, затем лопнули колеса у картаун. Гарнизон с великой доблестью отразил два штурма в январе.

Третий штурм, совершенный армией Делагарди 2 марта, несмотря на разрушение артиллерией одной из башен, также оказался неудачным. Отправляясь на него, шотландцы отказались переносить лестницу в замок, хотя и обещали это сделать. Тогда, предложив определенную сумму денег, начальник пехоты Хенрик фон Минден уговорил нескольких шведов отвести их к пробитой в стене бреши. Теперь шотландцам пришлось атаковать, но они остановились на полпути. А когда четыре шведских роты, которые впоследствии были отправлены в бой, были отброшены, штурм провалился. В его ходе погибла еще тысяча человек. Согласно отчету Юливялскари Гермерса (Яакко Местари), после осады ему нужно было оказать помощь 700 раненым. Несколько сотен раненых были доставлены в Гельсингфорс, где в июле оставалось около 120 из них[216].

Попытка взять Раковор с помощью подкопа также оказалась неудачной. Работы велись чрезвычайно неумело, и гарнизону было ясно, в каком месте ведется подкоп, так что он смог сорвать замысел шведского командования. Безуспешны были попытки поджечь крепость. Усомнившись в успехе осады Раковора, воины разграбили прилегающие уезды[217].

15 марта Понтус Делагарди незаметно покинул лагерь во главе отряда, надеясь застать гарнизон замка Тольсбург (на берегу Финского залива в 20 км от Раковора) врасплох. Попытка взять крепость без стрельбы не увенчалась успехом. Небольшой гарнизон из нескольких десятков стрельцов во главе с воеводой Иваном Сабуровым отстоял город. Потеряв несколько кнехтов, Делагарди с большим позором отступил[218].

После этого Делагарди и Карл Хорн повели шесть эскадронов и столько же рот пехоты на Дерпт, где, по их словам, видели русские войска. Однако они не встретили ни одного русского воина, поэтому сразу же вернулись в Раковор, разорив сельскую местность.

В разрядной книге записано: «А как к Юрьеву немецких людей почают, и государь велел воеводам итти вь Юрьев князь Петру Ивановичю Татеву, да князю Миките Борисовичю Приимкову Ростовскому, да князю Миките Ивановичю Кропоткину, да князю Петру Ивановичю Борятинскому з детьми боярскими со всеми людьми опричь татар. А над людьми велел государь быть воеводам князю Семену Черкаскому, да Василью Воронцову, да Ондрею Нагому, да Михаилу Безнину со всеми тотары и с новокрещены; а детем боярским велел государь быти вь Юрьеве с воеводами»[219]. По всей видимости, рать Черкасского по какой-то причине разминулась с армией Делагарди.

За успешную оборону Раковора и зимнюю кампанию 1573/74 г. царь пожаловал по золотому воеводам: Афанасию Шейдякову, Семену Черкасскому, Петру Татеву, Никите Приимкову-Ростовскому, Василию Воронцову. Ползолотого удостоились Иван Плещеев, Петр Барятинский и Дмитрий Кропоткин. Головы Андрей Полев и Михаил Безнин, дьяки Мелентий Иванов и Иван Нефедьев получили по четверти золотого[220].

В шведском войске после неудачного похода разразился кризис. Проявился давний разлад между немецкими и шотландскими наемниками. Первые были недовольны вторыми, потому что те получили в Швеции деньги, предназначавшиеся немцам. Сообщалось также, что шотландцы украли у других запасы продовольствия. Случилось также, что капризное поведение, которое проявили шотландцы при нападении на замок Раковор, вызвало всеобщее негодование остальной части армии. Небольшая проблема в конечном итоге привела к кровопролитному бою между немецкой кавалерией и шотландской пехотой 17 марта под Раковором. Некоторые шотландцы затеяли драку с торговцем пивом в немецком лагере, и вскоре в спор вмешались солдаты с обеих сторон. Шотландская пехота захватила пушки и направила их на немцев, открыв огонь. Затем немцы атаковали шотландский лагерь, убив 300 сопротивлявшихся там солдат, а также 400 мужчин и 100 женщин, раненных при осаде Раковора. Некоторые из шотландского лагеря бежали в замок, где их отправили к царю. По преданию, царь приказал их убить, так как ему сообщили, что они военнопленные. В этой стычке погибло всего 30 немцев. Гарнизон Раковора имел возможность наблюдать странное зрелище: осаждающие убивали друг друга. Клас Окессон и Понтус Делагарди тщетно пытались образумить разъяренных людей. Из шотландской конницы в бою участвовал только один эскадрон.

Три дня спустя, по словам Рутвена, немцы убили возле лагеря 300 шотландцев, которые везли добычу с территории России. А перед тем, как немцы покинули лагерь, они еще и сожгли, по той же истории, 80 шотландцев в некоем здании[221].

В конце марта Клас Тотт, поняв, что не сможет сломить сопротивление защитников Раковора, отказался от осады. В начале апреля он вернулся в Ревель после трехмесячного похода на Раковор.

Рутвен, люто ненавидевший Класа Окессона, обвинил его в неудачном исходе похода, заявив, что тот с самого начала выступал против осады замка. Среди прочего он заявил, что прибытие артиллерии задержалось на двадцать дней. Орудия, когда они наконец прибыли, были в плохом состоянии, и Тотт поставил их в неподходящих местах, откуда они не могли попасть в замок. С другой стороны, Понтус Делагарди, написав об этом королю, не упрекнул Класа Окессона в ошибках или неумелости. По его мнению, замок можно было бы взять путем поджога, если бы не сопротивление шотландцев, нежелание немцев и шведов, нехватка пороха и патронов, многочисленный гарнизон и зима, которая сильно затрудняла действия пехотинцев.

28 марта, перед тем как покинуть лагерь в Раковоре, была проведена инспекция шести немецких эскадронов. В них насчитывался 1841 всадник. Шотландцев на смотре, судя по всему, не было. Они исчезли из шведской армии после резни в Раковоре. Позднее Рутвен обвинил Класа Окессона Тотта в том, что тот забрал оружие у ушедших шотландцев, так что несколько из них были убиты крестьянами. Он также обвинил Класа Окессона в ужасной стычке между наемниками, которая, по его словам, произошла из-за того, что Тотт перед боем раздал немецким солдатам порох и свинец. На суде, который проходил в Швеции над шотландцами-заговорщиками, Клас Окессон защищался от этих и других обвинений, выдвинутых Рутвеном. Суд оправдал его[222].

Шотландских командиров, участвовавших в заговоре Морнея, ждал плачевный конец. Их проекты стали полностью разоблачены после того, как они прибыли в Эстляндию. Еще до начала поездки в Раковор старый капитан Бальфур, с которым Морней впервые начал обсуждать переворот и который, видимо, боялся, что рано или поздно дело станет известно, попытался бежать из Эстляндии, но был пойман. На допросе, который был проведен по этому поводу, он рассказал о заговоре. Новые сведения были получены от некоторых других шотландских командиров после третьего штурма Раковора. Понтус Делагарди, которого, как и герцога Карла, вскоре заподозрили в участии в заговоре или, по крайней мере, в том, что он заранее знал о намерениях заговорщиков, сообщил о признаниях шотландцев королю в письмах из Эстляндии от 8 января и 23 марта. После суда в Швеции Морней, который был виновен больше других, был обезглавлен в 1574 г. Бальфур был обезглавлен четыре года спустя, вероятно, за попытку побега. Рутвен умер в заточении. Несколько заговорщиков, по-видимому, были убиты в ходе осады Раковора. XVI век был временем заговоров и государственных переворотов, и дворянство Шотландии тогда было очень известно своим участием в них[223].

Во время осады Раковора Клас Окессон обратился за помощью к Герману Флемингу, и тот решил отправиться в Эстляндию. Он взял четыре роты, а также приказал находившимся в Финляндии всадникам двигаться в Эстляндию через мыс Порккала. Однако время и маршрут похода неизвестны. В одном из источников упоминается, что трое крестьян из волости Порвоо потеряли своих лошадей, когда Флеминг послал их исследовать прочность льда и получить другую информацию в 1574 г. Казалось бы, это указывает на то, что Флеминг со своей пехотой выступил по льду Финского залива из Порвоо. Из некоторых писем короля видно, что Флеминг, как только прибыл в Эстляндию, вернулся в Финляндию по настоянию Класа Окессона и Понтуса Делагарди. Вероятно, он привел свои войска в лагерь шведов незадолго до того, как они отправились в обратный путь.

За некоторое время до того, как весть о провале осады Раковора дошла до Юхана III, он приказал Класу Окессону и Понтусу Делагарди поспешить атаковать Нарву. Он сказал, что заметил, что флот не может сделать ничего эффективного для предотвращения морской торговли Нарвы, потому что каждый год военные корабли слишком поздно оснащаются для выхода в море. 5 апреля 1574 г. он снова написал им по тому же поводу. Из этого письма видно, что к тому времени он уже знал, что Раковор не был завоеван. В нем Юхан, в частности, писал: «Если мы не добьемся большего, чем то, что было достигнуто до сих пор, мы сожалеем обо всех расходах, которые мы понесли из-за этого дела, потому что это величайший ущерб и разрушения, издевательство и позор для нас и Шведского королевства, что мы не победили такого же бессильного и побеждённого врага». Трудно сказать, что именно имел в виду Юхан, говоря о поражении царя. Возможно, речь идет о сражении при Лоде. Однако когда последнее письмо короля прибыло в Ревель, поход был уже невозможен, хотя бы потому, что большая часть шведской пехоты бежала в Финляндию сразу же после отхода от Раковора. Давно запланированный поход армии в Нарву и на этот раз не состоялся[224].

По этим причинам Юхану III в конце концов пришлось возложить свою единственную надежду на флот, командующим которого 6 апреля 1574 г. он вновь назначил Германа Флеминга. Согласно инструкциям короля, Флеминг должен был отправиться с военными силами в Нарву, захватить деревянную крепость рядом с городом, укрепить ее и разместить там гарнизон или, по крайней мере, если не удастся овладеть крепостью, закрыть устье реки Нарвы затопленными в ней кораблями. В случае если в Нарве не будет достаточно кораблей для удовлетворения этой потребности, их должны были взять у частных лиц в Финляндии, заплатив за них. Юхан считал, что мир не заставит себя ждать, и поэтому хотел, пока еще есть шанс, заблокировать устье нарвской гавани, чтобы внешняя торговля из России могла впоследствии идти только через Выборг, как это было во времена короля Густава.

Для сопровождения военных кораблей из Финляндии пришлось брать лодки, укомплектованные крестьянами из Уусимаа. Флемингу также было приказано получить 45 защищенных телег с гаковницами из Стокгольма, Ревеля и Выборга, которые должны были обеспечить защиту войск при высадке. По мнению главнокомандующего, в состав войск должны были быть фогти, кроме финских всадников Ларса Торстенссона, все пехотинцы, которые зимовали в Финляндии, и столько же тех, кто побывал в Эстляндии, кого можно было убедить отправиться в путь. Однако пожилым и обеспеченным шведским солдатам, пришедшим из Раковора, уже было разрешено вернуться на родину при условии, что они найдут там себе замену. Хенрик Хорн, в обязанности которого входило получение необходимых запасов продовольствия для флота, заверил короля, что обеспечит необходимое[225].

Так что весной все уже было готово для похода. Но тут среди шведских солдат начались волнения, что на некоторое время задержало выход. Значительная часть из них не хотела следовать за Флемингом за море, а, напротив, собиралась самовольно вернуться в Швецию. Король, обеспокоенный неповиновением, приказал сообщить недовольным, что намерен отпустить их домой. В то же время он убеждал Флеминга и остальных отправиться в поход. Шведских солдат снова удалось уговорить идти в поход.

Ларс фон Келлен был назначен вторым помощником Германа Флеминга. Эрик Сланг и казначей Андреас Мартинссон Сварт проверили людей, отправляющихся в поход на Нарву, и выплатили им жалованье. Для этого из Швеции через Хенрика фон Миндена были отправлены деньги. Минден, которому сначала было приказано остаться комендантом Выборга, теперь получил приказ сопровождать Флеминга и, как и прежде, был поставлен во главе всей пехоты.

Большая часть войска, как видно, провела около месяца в лагере в Виролахти, прежде чем двинуться в путь. Только в середине осени (возможно, в начале августа) Флеминг смог отплыть в Нарву. Тем временем он и его военные корабли были заняты атаками на торговые суда Любека в Финском заливе[226].

Обороной Нарвы руководили наместник и воевода князь Семен Ардасович Черкасский и воевода князь Василий Васильевич Мосальский. Воеводой одной из деревянных крепостей (острога) был князь Иван Семенович Лобанов-Ростовский[227]. Вероятно, воеводы могли рассчитывать только на постоянный гарнизон, усиленный несколькими сотнями детей боярских, поскольку основные силы были отправлены к Ревелю.

О самом Нарвском походе сохранились скудные сведения. Согласно некоторым письмам из канцелярии короля, посад Нарвы и деревянные крепости за ее пределами были сожжены, а Ингерманландия сильно разорена. Хотя русская территория была атакована два раза, люди Флеминга не понесли никакого ущерба, поскольку русские не оказали никакого сопротивления. Таким образом, о случившемся было впервые доложено королю, который по случаю этих побед приказал отслужить благодарственный молебен и спеть Te Deum во всех церквях. Однако в хрониках упоминается, что, когда флот встал (после нападения?) в устье нарвской гавани, поднялась страшная буря, которая сорвала корабли с якорей и выкинула корабль адмирала на берег. Экипажи и десант частично утонули в море, частично попали в плен. Флагманский корабль «Финский Мемнон» был спасен и отбуксирован в Турку, но не восстанавливался. Герман Флеминг, должно быть, не находился на борту во время шторма, поскольку не упоминается, что он подвергался опасности. Русские, судя по всему, захватили только состоявшего на службе Швеции немецкого капитана-капера Антониуса Пфлоэ, который год спустя был повешен как пират в Нарве[228].

Поход оказался не во всех отношениях успешным, как можно было предположить из первых официальных отчетов по этому поводу. Несомненно то, что устье реки Нарвы не было полностью закрыто, хотя, возможно, это и было главной целью. Три корабля были затоплены в реке, но Герман Флеминг сообщил королю, что для ее перекрытия потребовалось бы пятнадцать или шестнадцать кораблей… Дело оказалось очень трудным, и его решили отложить до другого времени, поскольку, согласно докладу Флеминга, его можно было осуществить только весной – летом, когда паводки прекратятся.

Большинство шведских солдат, вернувшихся из Нарвского похода, вскоре после этого отправили домой. В начале сентября в Финляндии оставалось всего две роты. Их сопровождали в Финляндии три роты шведских солдат, которые не были в Нарве. Герману Флемингу было приказано предложить им остаться здесь на зиму.

Уже весной король, опасаясь, что после ухода шведов в пограничных крепостях не хватит гарнизонов, приказал Хенрику Хорну взять столько солдат, сколько он сможет собрать в Финляндии. Благодаря этому Ларс Юханссон и Андреас Хаконссон должны были увеличить число людей в своих подразделениях. Король хотел, чтобы здесь были учреждены новые роты, если людей будет больше. Но последнее намерение в тот год выполнить не удалось[229].

В меморандуме, отправленном из лагеря у Раковора 23 марта 1574 г., Понтус Делагарди советовал королю назначить другого главнокомандующего в Эстляндии, поскольку войска ненавидели Класа Окессона Тотта за его жадность. В Ревеле ходили слухи, что Тотт отправил в Финляндию вместе с женой товары на восемь тысяч талеров, захваченные в водах Нарвы. Этот слух кажется очень маловероятным, но король, недовольный Класом Окессоном, особенно тем, что тот не смог осуществить поход на Нарву, решил отозвать его из Эстляндии. В начале мая Тотт прибыл в Швецию, где герцог Карл назначил его губернатором Нерке.

Если Понтус критиковал Класа Окессона в надежде, что сам сможет занять его место, то он сделал правильный расчет. Но поначалу его положение казалось шатким. В письме от 19 апреля король сообщил, что рад отметить лояльность Понтуса, и призвал его хорошо заботиться о Ревеле и эстонских делах. Но не прошло и месяца после отправки этого письма, как Юхан III приказал Понтусу прибыть в Швецию «по разным причинам» и в то же время приказал адмиралу Класу Флемингу занять на время пост верховного главнокомандующего в Эстляндии. Что могло изменить мнение короля, можно сказать наверняка: 5 июня он приказал Понтусу остаться в Эстляндии, где ему предстояло провести переговоры с непокорными немецкими наемниками. Однако на этом дело не закончилось. В начале июля Делагарди было приказано во второй раз отправиться в Швецию, а Хенрику Классону Хорну – отправиться в Ревель, чтобы занять пост губернатора. Однако когда Хенрик Хорн сообщил королю, что не может поехать в Ревель, так как страдает от боли, король счел за лучшее оставить Понтуса на его месте. 6 сентября 1574 г. Делагарди был прямо уполномочен быть главнокомандующим всеми войсками, размещенными в Эстляндии[230].

В мае царская рать отправилась к Ревелю. Она включала большой полк воевод князей Петра Ивановича Татева и Андрея Федоровича Нагого, передовой полк воеводы Михаила Андреевича Безнина и сторожевой полк воеводы князя Василия Васильевича Тюфякина[231].

Рюссов оценивает численность рати П.И. Татева в 10 000 русских и татар, но, исходя из численности воевод, она вряд ли превышала 2000 детей боярских и аналогичного количества татар.

Встав лагерем под Ревелем, ратники Татева сожгли почти все деревни, существовавшие под городом, отбили и увели большую часть скота, угнанного зимой из окрестностей Раковора. Также был взят большой полон. До конца июля русские и татары, денно и ночно, без устали разоряли уезд Харьюмаа и окрестности Ревеля[232].

Единственным военным мероприятием, которое Понтус Делагарди смог уговорить предпринять ненадежных и беспокойных немецких гофлейтов после осады Раковора, стал рейд в середине лета 1574 г. к южной границе шведской территории. Но когда в самом начале пути всадникам сообщили, что русский отряд напал на Леаль, они засомневались, а некоторые захотели вернуться назад. Ведь этот замок был одним из отданных им в залог за невыплаченное жалованье. С большим трудом Понтус уговорил их остаться. Он сжег окрестности Оберпалена, затем опустошил окрестности Феллина и, наконец, на некоторое время расположил свои войска лагерем между Феллином и Каркусом. 17 июля он вернулся в Ревель. 29 июля русские и татары внезапным нападением смогли отбить у немцев награбленное у Оберпалена и Феллина.

Гофлейты, которым в награду были обещаны товары, захваченные в водах Нарвы, заставили Делагарди поспешно вернуться из лагеря в Феллин, когда узнали, что любекские корабли должны быть отправлены из Финляндии в Стокгольм. Чтобы заставить гофлейтов снова действовать, особенно если они понадобятся для помощи Герману Флемингу у Нарвы, король еще раз призвал Понтуса предложить им упомянутые товары, и, соответственно, приказал коменданту замка Ларсу Ларссону отвести захваченные корабли, которые уже дошли до Турку, вместе с товарами в Ревель. Для переговоров с иностранными войсками, главной целью которых было получение пехотинцев для кораблей, 25 октября 1574 г. в Эстляндию прибыл и Хенрик Хорн. Товаров любекских купцов оказалось недостаточно для полной выплаты жалованья, гофлейты не приняли предложения представителей короля. Наемники заключили Хорна в тюрьму в Гапсале и, вероятно, убили бы его, если бы он не сбежал. Только командиры эскадронов и небольшое количество гофлейтов согласились взять предложенный им товар. 25 января 1575 г. остальные замки сдались датскому королю. Швеция снова потеряла весь Ляэнемаа[233].

Шведские всадники были не более послушны, чем немцы. Так, шведские эскадроны Мартина Крууса, Юхана Столхандскена и Петера Ларссона своим нежеланием и неподчинением сорвали поход, о котором Понтус Делагарди уже договорился с немецкими всадниками. Первые два упомянутых эскадрона были отправлены в Финляндию в сентябре 1574 г.

Летом 1574 г. в Эстляндии было очень мало шведской пехоты. После осады Раковора в Ревеле оставалось не более двух рот. Но даже им вскоре было разрешено покинуть Ревель, и вместо них из Выборга были запрошены старые финские ветераны Андреаса Хаконссона. Но так как их было слишком мало, чтобы усилить гарнизоны, король приказал взять достаточное количество молодых людей из всех рот Финляндии, чтобы в общей сложности набрать 600 человек. Уже в июле и августе несколько сотен пехотинцев были отправлены в Эстляндию. Понтус поначалу был недоволен пополнением. Он писал герцогу Карлу: «У нас недостаточно людей. Сюда прислали несколько плохо обмундированных молодых людей из других рот, и они тут же начинают болеть и умирать». Однако ближе к осени в Эстляндию из Финляндии прибыли две шведских пехотных роты вместе с солдатами Андреаса Хаконссона[234].

В то время дела Швеции в Эстляндии обстояли очень плохо. Нехватка средств, которая также была причиной нежелания военных, парализовала активные действия. В течение нескольких месяцев летом 1574 г. армия в Ревеле вообще не получала хлеба, а вынуждена была питаться исключительно рыбой и маслом. Тогда казалось, что голод заставит солдат покинуть крепость. Хенрику Классону Хорну, как и в предыдущем году, было приказано отправить помощь для Эстляндии из Финляндии, но он сообщил Ревельскому совету, что не может отправить провиант тем летом, так как все финские корабли нужны для перевозки войск для похода против Нарвы. Большая часть пороха, который должен был быть доставлен из Финляндии в Ревель осенью предыдущего года, так и осталась на полуострове Порккала. 22 декабря 1574 г. Понтус Делагарди писал секретарю короля Юхану Хенрикссону: «В случае осады Ревеля московитами мы будем испытывать недостаток в людях, порохе и провизии. Прошу вас сообщить об этом королю, поскольку, если помощь не будет послана, мы окажемся в величайшей опасности. Я считаю, что флот должен быть послан нам на помощь, как только сойдет лед. Если этого не сделать, король потеряет этот замок. Что тогда будет с теми, кто живет в Финляндии, я оставляю на ваше рассмотрение».

В таких условиях Понтус Делагарди ничего не добился после прекращения осады Оберпалена. Он также не смог предотвратить набеги русских на шведскую территорию, в течение всего лета часто подходивших к стенам Ревеля для стычек с гарнизоном. 4 сентября 1574 г. Понтус получил приказ вместе с пехотой норрланда Кристера Нильссона и финской пехотой Андреаса Хаконссона, а также шведскими и немецкими всадниками отправиться на помощь Флемингу под Нарву. Однако к тому времени, когда Понтус получил этот приказ, Флеминг уже вернулся в Финляндию. Сразу же после этого король написал Понтусу: «Вы не можете получить там подкрепления, но вы все равно должны двинуться на врага. И теперь, когда все закончилось под Нарвой, вы должны попытаться захватить другие крепости, а затем предпринять поход на Псков или Новгород. Ведь мы заметили, что у русских не хватает войск». Стоит ли говорить, что и тогда Делагарди не смог выполнить приказ короля.

К счастью для Швеции, после битвы при Лоде русские вели войну очень пассивно. Подтверждением этому служит начавшийся в 1573 г. обмен письмами между комендантами Пайды и Ревеля. 18 августа 1574 г. из шведского лагеря воеводе Пайды Михаилу Андреевичу Безнину был отправлен письменный вопрос, согласен ли он на перемирие до тех пор, пока правители не примут решение о заключении постоянного мира. Ответ Безнина, который он дал на следующий день, содержал резкие обвинения и угрозы по поводу того, что шведские войска, по его мнению, незаконно находятся в районе Пайды[235].

Следующие письма, которыми обменялись в августе, можно здесь не рассматривать. Более интересны два письма от 21 сентября 1574 г., отправленные в Ревель, одно – воеводе Пайды, другое – Ивану IV. Первое из этих писем, по-видимому, свидетельствует о том, что Безнин за некоторое время до этого в какой-то мере выступал за перемирие, а из обоих писем также следует, что германский император предпринял шаги для примирения воюющих сторон. Что Юхан III уполномочил военачальников в Эстляндии вести переговоры о мире с русскими и что датский губернатор Сааремаа Клас фон Унгерн предложил посредничество в заключении мира от имени своего короля, – здесь следует отметить, что Иван IV давал полусерьезные и бессмысленные обещания агентам императора, а Унгерн ничего не сделал для заключения мира.

Когда уполномоченные, которым предстояло вести переговоры со шведскими наемниками, прибыли в Ревель, они 26 октября 1574 г. написали в Пайду письмо с вопросом, что царь решил по поводу перемирия. Они указывали, что шведский главнокомандующий не получил ответа на свои последние письма о перемирии, которые он отправил царю и некоторым его воеводам; в ожидании этих ответов он, однако, отозвал свои войска от русской границы. Воеводы Пайды ответили, что воевода Михаил Андреевич Безнин отправился к царю и что они, в свою очередь, желают сохранить перемирие до возвращения Безнина и оглашения царской воли[236].

Однако Безнин не вернулся, так как вместо него был назначен князь Михаил Васильевич Оболенский. С ним ревельские власти продолжили свои переговоры. Оболенский, как и его предшественник, обещал, согласно воле царя, не допустить наступления русских войск по ту сторону границы. Тогда власти Ревеля предложили ему послать агентов для согласования с ними условий перемирия. Но Оболенский ответил 28 ноября 1574 г., что не может согласиться на проведение переговоров, так как вопросы перемирия должны быть оставлены на усмотрение посланников германского императора.

Иван IV, несмотря на переговоры, готовил войско для вторжения в шведские владения на территории Эстляндии. К концу 1574 г. у Дерпта была сосредоточена пятиполковая рать.

26 января 1575 г. царь велел командующему войском служилому татарину князю Афанасию Шейдякову идти на Ревель и его пригороды. Вместе с Никитой Романовичем Юрьевым Шейдяков командовал большим полком. Воеводами передового полка были князья Семен Ардасович Черкасский и Михаил Юрьевич Лыков. В полку правой руки были воеводы князья Роман Агишевич Тюменский и Петр Иванович Татев. В полку левой руки – боярин Петр Васильевич Морозов и Михаил Васильевич Тюфякин. В сторожевом полку – воеводы князья Даниил Андреевич Ногтев и Василий Федорович Воронцов. Рати был придан наряд, возглавляемый князьями Юрием Ивановичем Токмаковым и Дмитрием Вельяминовым[237].

Силы были собраны значительные, поэтому царь поставил Шейдякову более масштабные цели: двигаясь по маршруту Ревель, Гапсаль, Падисе, Кегель, Каст, Фелькс, Фикель, Лоде, Леаль, Руин, Гельмет, Эрмесс, Буртник, и на обратном пути к Юрьеву куда лучше и обширнее разграбить и разорить эстляндские земли[238]. Таким образом, Иван IV не обращал внимания на то, что часть этих местностей была под властью датского короля, а часть – под польской короной.

30 января рать Шейдякова подошла к Ревелю. Жители города, опасаясь осады, уничтожили за городом свои сады, сараи и дома, а также и рыбачьи дома, а чего не успевали сломать, то сжигали. Поэтому часть рати завязала бой с гарнизоном, часть разместилась лагерем в 6 км восточнее города. В течение дня русские и татары сожгли здесь все, не пожалев также и домов у монастыря св. Бригитты, кроме того, взяли в плен монахинь. На следующий день, под прикрытием 1000 всадников, рать Шейдякова сняла лагерь и продолжила поход.

Сначала Шейдяков двинулся к Гапсалю, на дороге опустошив окрестности Падиса и побережье у Падиса и Кегеля, захватив большой полон. Действия русской и татарской конницы облегчались тем, что за всю зиму не выпало снега. Поэтому ратники Шейдякова разъезжали повсюду, не спрашивая дороги, и проезжали не только через деревни, но и по нехоженым пустырям, чащам и болотам, разыскивая укрывшихся жителей и их скот.

Шейдяков и воеводы, вероятно, предполагали, что жители Гапсаля благодаря хорошим отношениям между Россией и Данией встретят их как друзей. Однако ожидания не оправдались. Гофлейты сделали несколько вылазок из крепости. В ходе одной из них они слишком далеко удалились от стен и были окружены. Часть гофлейтов была перебита, а те, кто смог вырваться, погибли в давке у ворот замка в ходе панического бегства. 30 гофлейтов были взяты в плен и отправлены в Москву.

Вся местность вокруг Падиса, Гапсаля, Лоде, Фикеля, Леаля и островов Дагё, Моне, Момсё, Нук, Саарема, за исключением земель вокруг Аренсбурга, была разграблена и опустошена. Подойдя к Пярну, рать Шейдякова сожгла старый город. Жители нового Пярну, опасаясь осады, сожгли дома за городом. Перед тем как двинуться на Салис, русские сожгли несколько немецких кораблей. По пути на Салис полки Шейдякова взяли в полон много жителей, которые, вследствие перемирия, считали себя в безопасности[239].

2 марта в Ревель прибыло письмо от Магнуса, в котором герцог просил принять несколько человек из Оберпалена, которые дали бы совет, как горожанам следует вести себя в это печальное время и избежать надвигающихся несчастий. Он также отправил подобное письмо в Пярну, но получил от обеих сторон одинаковый ответ, что они не нуждаются в его помощи. Тогда Магнус захватил крепость Салис, отрезав тем самым Пярну от Ревеля и Риги. Рижане смогли вернуть контроль над Салисом, но затем русские отвоевали его.

В ответ на действия Шейдякова власти Ревеля и фогты Харьюмаа в совместном письме от 14 февраля написали Оболенскому, который неоднократно заявлял, что получил от царя приказ соблюдать перемирие, но не сдержал своего слова, в то время как Швеция соблюдала «христианское и честное» перемирие. Ответа на это письмо не последовало, и ревельцы все же написали Оболенскому 6 марта 1575 г., указывая, что они уже имеют право возобновить военные действия, но не хотят этого делать, поскольку царь и король Юхан решили начать мирные переговоры.

Весной 1575 г. Понтус Делагарди посетил Швецию, а 16 июня получил мандат губернатора Эстляндии. К тому времени, когда он вернулся в Ревель, были хорошие надежды на мир, так как было известно, что агенты королевства скоро соберутся у р. Сестры. Поэтому Понтус взял с собой в Эстляндию несколько пленных русских, думая, что вскоре сможет обменять их на шведов… В письме от 15 июля он обратился к Ивану IV с предложением по этому поводу. В том же письме он жаловался, что воевода Пайды и крестьяне, получившие земли в окрестностях этого замка, ежедневно грабят и жгут шведскую территорию, хотя было известно, что царь запретил своим подданным под страхом наказания заниматься какими-либо работами до заключения мира посланниками правителей. О выкупе пленных в тот раз, по-видимому, также не было и речи.

В 1575 г. положение Делагарди было столь же шатким, как и прежде. 22 июля он вновь обратился к королю с просьбой о выделении дополнительных войск, провизии, боеприпасов, денег и одежды для солдат. Эстонское дворянство было недовольно, а ревельская буржуазия все больше уставала от шведского правления и причиняемого им вреда[240].

Видимо, именно эти сложные обстоятельства заставили Делагарди осенью подать в отставку. Тогда Юхан III попытался уговорить Густава Банера, в прошлом злополучного главнокомандующего шведской армией, отправиться в Эстляндию. Когда тот отказался, господину Понтусу было приказано пока оставаться в должности. Однако 30 сентября 1575 г. Карлу Хорну было приказано занять его место. Но в ноябре Понтус заявил, что готов остаться в Ревеле на некоторое время. Король ответил, что он по-прежнему будет занимать пост главнокомандующего, а Карл Хорн и Кристер Андерссон Гилленгрип будут его помощниками. Только в марте 1576 г. Понтус покинул Эстляндию.

Летом 1575 г. Ревелю не угрожала осада, так как пятиполковая рать Симеона Бекбулатовича с большим нарядом в это время была занята завоеванием польской территории, осадив Пярну 27 июня. Крепость была немедленно окружена траншеями, а установленные на батареях 74 больших орудия, 9 мортир и 4 картауны начали обстрел. Зажигательные ядра мортир произвели многочисленные пожары в городе. Защитники крепости отразили пять штурмов, но 9 июля сдались. Вслед за Пярну пали Гельмет, Эрмес, Руен и Пуркель. Поляки, чье внимание в то время было приковано к выборам короля, оставили свои ливонские земли на произвол судьбы[241].

Когда русские захватили Пярну, между Иваном IV и Польшей уже несколько лет действовало перемирие, если не считать того, что в начале 1575 г. русские войска уже побывали в окрестностях этого города, разорив их.

В то время даже те державы, которые не находились в состоянии войны друг с другом, нередко пытались отнять друг у друга замки в Эстляндии. Король Дании Фредерик II, купив у наемников замки и их вотчины в Ляэнемаа, хотел присоединить остальную часть шведских владений в Эстляндии. Герцогу Карлу в марте 1575 г. донесли, что датчане вооружаются против Швеции и что Фредерик II вступил в тайные переговоры с Иваном IV, чтобы без промедления взять Ревель. Данкей, посланник французского короля в Дании, часто писал своему государю об этих планах. Чтобы урегулировать напряженные отношения между Данией и Швецией, 1 июня 1575 г. состоялась встреча в Ульфсбеке и Кнареде. Там делегаты Юхана III вынуждены были согласиться с тем, что Дания сохранит три замка.

Однако не прошло и трех месяцев после этой встречи, как датский комендант замка Куренсааре Клас фон Унгерн в августе 1575 г. неожиданно захватил у Швеции четвертый замок на Сааремаа. Хотя Юхан III писал королю Дании об этом нарушении договора, его жалобы не возымели действия. Унгерн вознамерился вернуть Дании последние шведские территории в Эстляндии. Чтобы подготовить это дело, он пригласил Понтуса Делагарди и некоторых членов Ревельского совета на обсуждение в замок в Падисе, куда сам прибыл с датскими и ливонскими дворянами 1 сентября 1575 г. Здесь он объявил о своем требовании передать замок в Падисе датчанам. Разумеется, его предложение встретило жесткое сопротивление со стороны Понтуса, но тайными уговорами он убедил членов Ревельского совета написать Фредерику II и германскому императору Максимилиану II письмо с просьбой о помощи[242].

Несколько представителей Ревельского магистрата, опасаясь, что шведы не смогут защитить город от царских войск, ранее вступили в тайные переговоры с королем Дании в надежде, что он овладеет городом и защитит его. Юхан III, которому сообщили об этих планах, конечно, пришел в ярость. 18 сентября 1575 г. он написал Понтусу Делагарди, что после отправки в Эстляндию новых войск он должен сурово наказать жителей Ревеля, если выяснится, что они потворствовали вероломным интригам[243].

Мечтам датчан о владениях в Эстляндии вскоре пришел плачевный конец. Несмотря на то что Россия и Дания договорились о вечном мире, Иван IV в январе 1576 г. отправил рать дерптского наместника и воеводы князя Афанасия Шейдякова «воевать ливонских немец». Рать состояла из трех полков: большого под командованием князей Афанасия Шейдякова и Петра Васильевича Морозова; передового – князей Семена Ардасовича Черкасского и Михаила Юрьевича Лыкова; сторожевого – князей Романа Агишевича Тюменского и Михаила Васильевича Тюфякина. Относительно небольшую рать – около 3000 детей боярских и татар, сопровождал наряд князя Юрия Ивановича Токмакова[244].

В конце января крепости Лоде, Леаль и Фикель, которые годом ранее были уступлены Фредерику II гофлейтами, сдались рати Шейдякова без сопротивления, хотя они были хорошо укреплены и снабжены провиантом. Таким образом Дания одним ударом была лишена своей территории на материковой части Эстляндии.

9 февраля рать Шейдякова подошла к крепости Гапсаль, обороняемой довольно многочисленным гарнизоном, хорошо снабженным для длительной осады. Несмотря на это, гофлейты, считавшие, что должны отомстить за невыплаченное жалованье, 12 февраля легкомысленно сдали крепость русским, не сделав ни одного выстрела. Воевода наряда Юрий Токмаков вскоре после этого умер. Несмотря на смерть одного из воевод, рать Шейдякова продолжила поход, разорив и разграбив остров Саарема.

Датский наместник фон Унгерн весной внезапно напал на Гапсаль. Ему удалось нанести потери гарнизону и пленить нескольких гофлейтов, перешедших на службу царю. Однако крепость он взять не смог.

Король Фредерик был разгневан этими действиями русских и, в соответствии с пожеланиями шведского короля, запретил своим подданным торговать в Нарве. Когда царь оправдывался тем, что не знал, что эти замки принадлежат Дании, а Фредерик узнал, что Юхан сам побуждает чужеземцев привозить товары своему врагу, он отменил свой запрет и возобновил прежние отношения с Россией. Король Юхан заявил, что корабли были посланы, чтобы узнать о местонахождении русских и утвердить владычество Швеции в этих водах[245].

18 февраля рать Шейдякова осадила Падис. Русские не стали рыть шанцев вокруг крепости, а немедленно начали обстрел. 20 февраля комендант Ганс фон Ольденборг сдал Падис.

Еще 31 января Юхан III, опасаясь, что Падис не удастся отстоять, написал ревельским комендантам, чтобы они разобрали замок, а не оставляли его гарнизон и пушки русским, но письмо короля пришло слишком поздно. Теперь власть Швеции в Эстляндии ограничивалась Ревелем и его ближайшими окрестностями.

Шведы попытались отвоевать Падис. Начав осаду 29 апреля, предприняли несколько штурмов, но гарнизон под руководством воевод Суботы Пушкина и Петра Лукина успешно отразил их. Наконец, шведы в мае «со стыдом и позором ни с чем возвратились домой, потому что нечего было больше грабить в окрестностях и маркитанты не хотели больше привозить пива, так как у солдат не было больше никаких награбленных вещей, чтобы заплатить ими за пиво»[246].

Два императорских посла, прибывшие из Москвы в Ригу, написали ревельцам 30 мая, что они пытались добиться перемирия в Москве; это не удалось, но царь заявил, что не будет предпринимать никаких военных действий, если жители будут вести себя тихо. Несмотря на это, русские в течение всего лета совершали набеги на Ревель из Пайды и Падиса.

Русский отряд из Пайды пришел к Ревелю, чтобы захватить скот, пока шведы осаждали Падис. Им удалось увести много скота в окрестностях, но, собрав ополчение, ревельцы преследовали русских и отобрали награбленное, а также захватили лошадей.

После этого русские вновь попытались вступить в переговоры с Ревелем, для чего использовали Хенрика Геллингхаузена, сына советника этого города, который в результате совершенного убийства был вынужден бежать к ним. 10 июня он написал из Пайды в совет письмо с просьбой дать ему возможность приехать в Ревель, «чтобы тайно сообщить вам предложение царя всея России, выгодное для вас и для короля шведского, если только вы поверите мне недостойному. Да будет вам известие, что царь всея России ничего не требует от вас кроме смирения о чем вы узнаете также из имеющихся при мне грамот за печатями. Но если же, чего Боже сохрани, вы этого не пожелаете, то вам предстоит полнейшее разрушение вашего города мечем и огнем, так что ни один младенец в колыбели не будет оставлен в живых и для примера всего мира царь сделает это разрушение подобным разрушению Иерусалима». Он также обратился к своим нескольким горожанам, которых считал друзьями. Власти и эти горожане не поверили Геллингхаузену и не впустили его в город[247].

Рюссов сообщает, что 22 июня более 5000 русских и татар из Пайды подошли к Ревелю и угнали скот. У воевод Пайды Ивана Дмитриевича Плещеева и Увара Вешнякова вряд ли были столь многочисленные силы. Согласно Рюссову, «немецкие гофлейты, числом около ста всадников, и городские ландскнехты вместе с несколькими бюргерами и слугами наскоро вооружились, и в четырех милях от города нагнали неприятеля, отбили у него скот, причем нескольких татар и русских убили и нескольких взяли в плен»[248].

26 июля шведы и немцы из Ревеля отправились к Пайде, чтобы застать татар врасплох и отомстить за грабежи. Одновременно отряд из 50 эстонских ополченцев двинулся к Пайде другой дорогой. Татары обнаружили шведов и встали на ночевку у деревни Орендаль (в окрестностях Падиса), чувствуя себя в безопасности. Незамеченные татарами эстонцы ночью атаковали лагерь с громкими криками на немецком языке. Думая, что это все немцы и шведы, свыше 400 татар бежали через чащи и болота, оставив много лошадей и вооружения.

Так как русские и татары неустанно грабили Ревель и прилегающие уезды, в город постоянно бежало множество разоренных крестьян с женами и детьми, и, когда запасы продовольствия стали подходить к концу, власти разрешили крестьянам отправиться на русскую территорию и нанести ей максимальный ущерб. Предводителем одного из отрядов был Иво Шенкенберг, которого называли ливонским Ганнибалом. Этот отряд и другие отряды совершали набеги, поджидали русских в чащах и болотах, грабили их имущества, часто приводили пленных и так запугали русских и татар, что те даже не осмеливались выглянуть из своих крепостей[249].

Поскольку Швеция в то время могла противостоять русскому оружию не больше, чем Польша и Дания, Иван IV решил, что настало время для окончательного завоевания Ливонии. Он решил захватить Ревель.

9 апреля 1576 г. Карл Классон Хорн получил приказ отправиться в Ревель, где он должен был принять на себя управление, несмотря на свой возраст и немощь. После того как Понтус Делагарди уехал в Швецию, а Хенрик Хорн еще не прибыл в Эстляндию, Карл Хорн временно командовал в Ревеле. Он, как и Понтус, неоднократно обращался к королю с просьбой освободить его от этой должности, но Юхан III отклонил эти просьбы.

Большое беспокойство Карла Хорна вызвало неповиновение шведской армии. Главной причиной этого, по-видимому, было то, что солдат не отпустили из Ревеля так скоро, как они надеялись. Уже в начале 1576 г. некоторые пехотинцы попросили освободить их от гарнизонной службы, и 5 февраля король сообщил им, что удовлетворит их просьбу следующим летом. Месяц спустя Юхан III решил, что в Ревеле слишком много войск, и приказал Андреасу Хаконссону и его финским пехотинцам отправляться на родину, а в Ревеле должны были остаться только две роты, или 700 человек. Однако по прошествии трех недель он сообщил солдатам, что, хотя он и позволил некоторым из них уехать, теперь, в связи с изменившимися обстоятельствами, он решил поступить иначе. Похоже, что солдаты уже тогда намеревались покинуть Ревель самовольно. Юхан III написал им, что они ни при каких условиях не должны покидать замок, пока на смену им не придут войска из Швеции.

Летом 1576 г. вспыхнул бунт, в ходе которого пехотинцы проявили неповиновение командирам, а затем разбежались. Некоторые уппландские всадники даже напали на Карла Хорна, чтобы убить его, хотя им это не удалось, и затем ушли в Финляндию. Король приказал местному главнокомандующему Герману Флемингу отдать всадников под трибунал и безжалостно приговорить виновных к смертной казни. Что касается пеших воинов, то Юхан III написал Карлу Хорну, что они должны получить по заслугам в Швеции[250].

3 сентября 1576 г. Иван IV и Боярская дума решили, что царь весной 1577 г. возглавит поход в Ливонию. Царский поход должен был предварять поход рати князя Федора Ивановича Мстиславского на Ревель. Государь распорядился «сбиратися всем людем московская земли и новгородские с татаром в Новгороде за неделю до Рождества».

Наряд рати Ф.И. Мстиславского[251]

Рать Ф.И. Мстиславского состояла из пяти полков и наряда. В полках имелось 10 воевод и 48 сотенных голов, в наряде соответственно 2 и 9. Информации о численности рати не сохранилось. Можно предположить, что ее численность равнялась войску, с которым Иван Грозный отправился летом 1577 г. в поход на польскую часть Ливонии, но без государева полка. Исходя из этого предположения, рать Мстиславского насчитывала: 4000 детей боярских, 3500 стрельцов, 1100 казаков и 3300 татар.

Наряд насчитывал до 46 орудий, которые транспортировали около 10 000 человек посохи. Согласно разведданным ревельцев, наряд насчитывал 44 орудия, среди которых выделяются следующие пищали и пушки: «Молодец» – 60 ревельских фунтов, «Свиток» – 60 фунтов, «Соловей» – 52 фунта, «Гладкая» – 36 фунтов, «Певец» – 10 фунтов, «Лев» – 10 фунтов, полуторные – по 15 фунтов. Калибр некоторых орудий значительно преувеличен, но в названиях перечисленной артиллерии сомневаться не приходится – в разрядных записях сохранилось упоминание о транспортировке первого орудия: «Да у пушки у «Молотца» был голова Борис Тимофеев сын Ординцова…»[252]

Когда осенью 1576 г. распространилось известие о том, что русские собираются осадить Ревель, король решил отправить подкрепления в Эстляндию. 19 ноября Юхан III написал главнокомандующему финской армией Герману Флемингу, чтобы тот отправил 500 человек в Ревель в открытый сезон, так как опасался, что из-за льда в конце сезона шведские войска не смогут покинуть Финляндию. Чтобы финны чувствовали себя в безопасности, Флеминг приказал задержать здесь солдат Свена Эрикссона, которые направлялись из Швеции в Ревель. Еще до того, как поступил приказ короля, шведская пехота была отправлена из Финляндии на другой берег Финского залива. Отсюда же в Эстляндию были отправлены лошади для артиллерии. Они были доставлены из Эспоо через море.

Сколько и каких воинов было в Ревеле в конце 1576 г., сказать трудно. В конце августа Юхан III приказал увеличить гарнизон до 1500 пехотинцев, помимо роты Ханса Грота. Что касается кавалерии, то в городе могли быть немецкие гофлейты Ханса Вахтмайстера и, возможно, какой-нибудь другой эскадрон. По ряду причин гарнизон был не очень многочисленнен. Впоследствии комендант замка Хенрик Хорн счел необходимым созвать ополчение[253].

Карл Хорн, который, как мы знаем, временно командовал в Ревеле до прибытия туда своего отца Хенрика Классона, осенью 1576 г. донимал короля просьбами о помощи. В результате в Эстляндию было приказано доставить крупные партии зерна и других продуктов питания из Швеции и Финляндии. Так, властям северной Финляндии, южной Финляндии, Порвоо и Раасепора было приказано доставить в Ревель в общей сложности 62 ½ ласта зерна (1 ласт = 2000–2450 кг) и 45 ластов масла.

Эти товары должны были быть освобождены от налогообложения. 252 бочки зерна и 38 ластов масла должны были пойти на выплату жалованья солдатам, а 2748 бочек, или 57 ¼ ласта зерна и 7 ластов масла, должны были пойти на снабжение замка. Кроме того, король потребовал прислать из Гельсингфорса 6 или 7 ластов соли. Неизвестно, сколько этих товаров было отправлено в Эстляндию до наступления зимы[254].

Не все припасы, отправленные из Швеции в Ревель, прибыли вовремя. Штормы, бушевавшие с необычайной силой всю осень, потопили некоторые грузовые суда еще до того, как они покинули Швецию. Одно судно, которое уже достигло порта Ревеля, было выброшено на берег. Несколько судоводителей пренебрегли своими обязанностями и, выгрузив грузы в финских портах, вернулись в Швецию. Кроме того, ранняя зима и неожиданно сильные морозы привели к тому, что Финский залив замерз раньше, чем обычно. Поэтому суда, которые поздно покинули Швецию, не смогли выйти из финских портов и остались там зимовать.

В 1576 г., как и во время первой осады, ревельцы обратились за помощью в Германию, к которой Эстляндия все еще считалась в некотором роде принадлежащей. Сам Юхан III, по-видимому, призывал их к этому. В июле 1576 г. послы Ревеля рассказали об опасном положении города на Ганзейских днях в Любеке, и представители ганзейских городов отправили в августе сочувственное письмо Ревельскому совету, но помощи из Германии город, похоже, не получил.

В том же году император Максимилиан II сообщил Ивану IV, что из-за Ливонии необходимо отправить из Германии в Москву большую миссию. Эта миссия, однако, в то время не была реализована и, вероятно, не могла бы повлиять на ход войны, даже если бы отправилась в Россию.

Хенрик Хорн с большой тщательностью и заботой привел в порядок стены и башни Ревеля, укрепив их блокгаузами. На стенах и башнях были установлены до 240 орудий различных типов и калибров. По свидетельству Рюссова, «все валы, рондели, башни и передовые укрепления города были в таком изобилии снабжены пушками и таранами, что некоторые из них во все время осады ни разу не были употреблены в дело».

Карлу Хорну, который, как известно, семь лет назад уже защищал Ревель, теперь было приказано усиленно заботиться о безопасности города, а сам Хенрик Хорн большую часть времени проводил в замке. Во время осады Хорны не жалели себя, всегда прибывая туда, где они были нужны. Часто они сами стреляли из пушек и слишком смело подвергали себя опасности. День и ночь они обходили стены и башни, проверяя охрану. Их пример вызвал воинственный энтузиазм и среди гарнизона.

В Ревеле было известно о применении русскими зажигательных ядер во время осады Полоцка, поэтому значительное внимание было уделено борьбе с ними. Хенрик Хорн приказал перенести сено, солому и другие легковоспламеняющиеся материалы со дворов в подвалы. Кроме того, ревельские власти наняли отряд Иво Шенкенберга, состоящий из 400 крестьян, которые должны были денно и нощно нести вахту, чтобы возгорания, устроенные ядрами, были погашены своевременно. Кроме того, почти все дома в Ревеле были с тремя чердаками, и каждый чердак отделялся от другого толстыми бревнами и весь был выложен каменными плитами и покрыт толстым слоем земли, так что если бы на чердак и попало огненное ядро, то потолок не мог легко прогореть. Что касается каменных ядер, то если ядро пробивало один чердак, то еще оставались невредимыми два других. Поэтому горожане в своих комнатах нисколько не опасались ядер. Благодаря этим мерам предосторожности было предотвращено множество разрушений[255].

23 января войско Мстиславского подошло к Ревелю. В течение нескольких дней русские ратники воздвигли у города четыре лагеря: «Первый лагерь был у верхней мельницы, на горе и во рвах, второй на каменной горе в каменистых оврагах, вдоль всей горы, третий лагерь у водяного дома в песчаных горах; четвертый лагерь был татарский вдоль Иервекульского озера…» Вокруг города были вырыты траншеи. Затем стрельцы построили пятый лагерь у горы Св. Антония, что южнее города. Западные подступы к городу прикрывались конными патрулями[256].

Ведя работы, русские ратники не начинали никаких стычек. 26 января гарнизон предпринял вылазку, чтобы получить сведения о планах русских. Ревельцы достигли лагеря у госпиталя Св. Юхана в песчаных горах. Русские в готовности ожидали, когда противник удалится от города, чтобы окружить и уничтожить его. К сожалению, орудия выстрелили преждевременно, и ревельцы беспрепятственно отступили за стены.

В этот же день на горе св. Антония начали оборудовать артиллерийские позиции и устанавливать на них орудия. На следующий день – в воскресенье 27 января начался обстрел города из крупнокалиберных орудий. 52‐фунтовое железное ядро угодило в церковь Св. Николая во время обедни, но ранило только одного человека. В этот же день зажигательными ядрами был подожжен новый оспенный дом, половину которого жители смогли спасти от огня. Русские продолжали ожесточенно обстреливать город, выпуская до 300 зажигательных ядер в день.

28 января к 8 вечера русские придвинулись ближе к городу, устроив свои окопы недалеко от известковой печи замка и построив большие блокгаузы. Осажденные с тревогой ожидали начала штурма. Когда тревога утихла, небольшой отряд шведских кнехтов совершил вылазку и ворвался в окопы и блокгауз, захватив пленного, от которого получили ценные сведения о численности войска, командовании. Пленный также показал, что сила укреплений Ревеля произвела удручающее впечатление на русских, которым стало ясно, что это не Полоцк или Пярну. Узнали ревельцы о намеченном направлении главного удара, так как два гофлейта, долгое время служившие Швеции, Дидрик Мунцард и Ганс Кок, незадолго до осады перешли к русским, и сообщили о слабости городских укреплений напротив горы Св. Антония[257].

По свидетельству Рюссова, «1‐го февраля русские совершенно опустошили прекрасный монастырь Мариендаль, ордена Св. Бригитты; алтари низвергли и из самых больших камней понаделали много каменных ядер, сняли прекрасную крышу и стропила и увезли их в лагерь. В то же время они разрушили виселицу для воров, стоявшую перед Ревелем, повырывали бревна и увезли их в лагерь»[258].

3 февраля Лоренс фон Коллен, капитан шведских кнехтов, в пьяном виде самовольно и без согласия губернаторов, с 50 воинами совершил вылазку. Шведам удалось захватить и увезти в город одно орудие. Сам Колен был тяжело ранен и на следующий день умер от ран. В Ревеле были недовольны этой вылазкой, так как замышляли более масштабную акцию. Теперь же русские стали лучше стеречь свои окопы. После этого гарнизон стал ожидать штурма, рассчитывая успешно отразить его и захватить орудия контратакой.

5 февраля у города появились русские парламентеры с требованием капитуляции, которую шведы не хотели выполнять ни на каких условиях. Кнехты приняли их за лазутчиков и стали стрелять в них, поэтому парламентеры были вынуждены поспешно отступить.

На следующий день русские построили еще один шанец, под высоким ронделем перед кузнечными воротами у горы Св. Антония. 7 февраля в ходе вылазки ревельцам удалось сжечь его, потеряв всего двух человек. Однако на следующую ночь это место было вновь занято русскими и укреплено еще сильнее[259].

Обстрел не смог разрушить прочные и толстые стены Ревеля. Поэтому воеводы решили прекратить их обстрел, продолжая изредка бросать «большие бомбы в город, в собор и замок, в башни…». Командование гарнизона решило, что русские закладывают мины, чтобы подорвать стену или башню, и приказало заложить контрмины. Так как намерения русских были неясны, воинам было обещано вознаграждение за захват пленного. Несмотря на все усилия, захватить пленного не удалось. Наконец в 3 утра 14 февраля к Большим Морским воротам прибыл татарский дворянин со своими слугами.

Перебежчики сообщили: «1) что лейтенант главного полководца и знатнейший воин Иван Васильевич Селиметин (Шереметев) Кольцов убит ядром из города; после раны он жил еще три дня, а потом тело его с торжественной процессией было отправлено в Москву; он обещал великому князю или взять город Ревель или не явиться живым перед его лицо. 2) Что ревельцы уже застрелили более 1000 русских, убивая иногда одним выстрелом от 30 до 40 человек. 3) Что много русских уже тайно убежало из лагеря. 4) Что pyccкие очень опасаются, чтобы ревельцы когда-нибудь не взяли их орудий из окопов. 5) Что 1200 татар в Финляндии причинили убытки и при этом их самих утонуло около 500 человек. 6) Что прибытие великого князя только басня, чтобы только напугать как русских, так и ревельцев. 7) Что русские в шанцах начали подкапываться, но неизвестно, как далеко они подкопались. Так как эти татары прибыли в Ревель друзьями, то их везде пускали ходить со стражей, губернаторы завели их также в королевскую крепость Ревельского замка, где татары открыли такие замыслы неприятеля насчет отступления, которыми нельзя было пренебрегать». Сведения, полученные от татар, подтвердил через несколько дней сын боярский, захваченный в ходе вылазки к мосту Св. Юхана[260].

Ранним утром 17 февраля русская артиллерия открыла огонь, который был сильней, чем ранее. Вероятно, воеводы решили показать серьезность своих намерений. 18 февраля два знатных боярина прибыли к Глиняным воротам с письмом от царя, в котором просили пропустить посланников из Москвы, но, к их великой досаде, получили отрицательный ответ. В отместку русские довольно жестоко отплатили сильной стрельбой каменными и огненными ядрами.

Видя, что огонь по городу обычными и зажигательными ядрами не приносит результата, воеводы решили разрушить башню, называемую Кик-ин-де-Кёк (Kiek in de Kök – загляни-ка в кухню), равной которой не было во всей Ливонии. Башня имела 6 этажей, ее высота составляла 46 метров, толщина стен – 4 метра. В 1577 г. на этой башне было установлено тяжелое орудие весом 968 кг. Благодаря столь мощному орудию гарнизон успешно обстреливал русский лагерь и подавлял артиллерийские батареи.

После нескольких дней обстрела осадная артиллерия к 1 марта сделала пролом шириной до 4 метров и убила коменданта башни. Однако, из-за ронделя, защищавшего башню, брешь была пробита на высоте, и штурмующая пехота не могла туда залезть[261].

7 марта гарнизон совершил вылазку силой 40 кнехтов и нескольких гофлейтов, с целью выманить осаждающих в окопы и поле. Уловка удалась, и укрывшиеся на всех башнях, валах и ронделях стрелки вместе с артиллерией нанесли русским потери.

На следующий день русские наконец сожгли корабли в гавани Ревеля. Рюссов в своей хронике удивлялся: «…диво, что они так долго не трогали их; без сомнения, они хотели, чтобы все видели расположение русских к городу. Но все это были одни козни и коварства»[262].

9 марта гарнизон совершил вылазку силой 400 кнехтов и 100 всадников, чтобы захватить укрепления у горы Св. Антония и взять пленных. В завязавшемся бою ревельцы смогли захватить укрепление и захватить 6 пленных. Однако по неосторожности ревельцы понесли значительные потери. Перед вылазкой было решено, что как только пленные будут в городе, то трубач немедленно должен затрубить из города и все должны были отойти. Хотя сигнал отступать был дан, Клас Гольсте и Аннибал, видя, «что убито много русских, а остальные обратились в бегство и что теперь шанцы принадлежат им, они потому не обратили внимания на сигнал трубача, но хотели преследовать неприятеля дальше и уничтожить шанцы, вполне уверенные, что и другие сделают точно то же. Но когда упомянутый гауптман с немногими оставшимися с ним обернулся, то все остальные уже уехали в город. A русские, бежавшие в глубокий ров, вырытый ими под землей к городу, увидя, что ревельцы ушли, за исключением немногих, толпами повылезли изо рва, которого нисколько не остерегся гауптман, осилили и убили упомянутого городского начальника с немногими другими; в этой стычке ревельцы потеряли ландскнехтов, добровольцев и людей Аннибала, всего около 30 человек. Пока происходила эта стычка, со всех ревельских башен и валов стреляли из орудий по русским, находившимся в верхних шанцах; русские не осмеливались даже подумать хоть раз пустить ядро или стрелять, потому ревельцам тем удобнее было распоряжаться по своему произволу в нижних шанцах»[263].

Информация, полученная от пленных, обрадовала весь Ревель. Жители и гарнизон узнали о том, что царь приказал снять осаду и что 3000 детей боярских уже ушли, а орудия уже вывозятся с позиций.

11 марта русские сняли лагерь у горы Св. Антония и с орудиями направились к лагерю у верхней мельницы. Несмотря на строгий запрет от командования гарнизона много молодых кнехтов, бюргерских детей и крестьян отважились преследовать русских. В ходе завязавшихся стычек русские убили, ранили и пленили 20 из них[264].

13 марта русские отряды сожгли все остальные лагеря и к полудню покинули окрестности Ревеля. Осада, длившаяся почти 7 недель, завершилась. Хорошо укрепленный город оказался не по зубам русскому войску и артиллерии. По словам Пискаревского летописца, «послал царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии под Колывань воевод князя Федора Ивановича Мстисловского с товарищи. И воеводы под город пришли и по городу били, и стояли много время и война велика была, а град крепок и запасен всем, понеже пришло море под стену его. И тут убиша боярина Ивана Меньшове Васильевича Шереметева и иных от дворян и детей боярских. И видя воеводы, что град тверд, и пошли прочь»[265].

Потери рати Мстиславского, по оценке Рюссова, составили свыше 3300 человек только убитыми. Несколько орудий, в т. ч. одна 225‐фунтовая мортира, разорвались от интенсивной стрельбы. Потери гарнизона от огня артиллерии составили около 40 кнехтов, в ходе вылазок погибло не более 50 воинов. В ходе обстрела города погибло 20 крестьян, живших в хатах. Повреждения стен и зданий от артиллерийского огня были незначительны[266].

Теперь Хенрик Хорн вновь завоевал расположение Юхана III. У короля были все основания благодарить его за доблестную оборону Ревеля. Старый вождь вернулся в Финляндию той же весной. В награду он получил поместье в северной Финляндии, которое до этого было вотчиной шведского владыки Хогенскильда Бельке.

1 июля Юрген Бойе, который некоторое время был начальником конницы у Германа Флеминга в Финляндии, был назначен верховным главнокомандующим в Эстляндии; ему помогали Ханс Эрикссон, Клас Бьёрнссон, Йоханнес Бередес и Георг Ренссон. Однако, поскольку в том году русские больше не досаждали Ревелю, Герман Флеминг оставил Юргена Бойе в Финляндии в качестве своего заместителя, поэтому 29 октября король вновь приказал последнему отправиться в Ревель, одновременно выдав ему мандат коменданта крепости.

В хрониках говорится, что в Ревеле в начале 1577 г. было достаточно провизии, чтобы продержаться даже в том случае, если бы осада длилась целый год. Такое утверждение не согласуется с фактами. Уже 14 февраля Хенрик Хорн писал Класу Окессону, что припасы из Финляндии должны быть отправлены в Ревель, как только откроется море. Король также не считал, что запасов провизии, которые он привез в Ревель, хватит надолго. Поскольку на финском побережье имелись большие запасы зерна и других продуктов питания, привезенные из Швеции осенью 1576 г., Юхан III 13 марта 1577 г. приказал при первой возможности отправить их в Эстляндию на случай, если русские надолго задержатся в Ревеле. Однако во время осады помощь не была доставлена[267].

После окончания осады ревельцы опасались, что русские вскоре вновь начнут опустошать эти края с еще большей силой. Поэтому Хорн решил разграбить всю Эстляндию и особенно русские владения, чтобы там невозможно было содержать армию. Хорн тем не менее не только отправлял солдат, но и позволял мещанам и крестьянам попытать счастья. Они совершали набеги на Вирланд (Вирумаа), Йервен (Ярвере) и Дерптскую епархию с такой же жестокостью, какую русские проявляли во время грабежей Гарриенского уезда.

Обездоленные жители страны также вынуждены были жить грабежом, поэтому они присоединялись к бандам бродяг, а поскольку те благодаря знанию страны были гораздо удачливее немецких воинов, возникла серьезная размолвка, которую губернатору и главнокомандующему все же удалось уладить. Ранней весной Шенкенбергу было позволено вторгнуться со своими крестьянами в поместья Йервена и Вирланда, населенные русскими; жители были убиты, а дома разграблены. Он дошел до Пярну и отправил русских и даже немцев, которые были на царской службе без гроша в кармане в тюрьму в Ревель. Затем он разорил окрестности Раковора, Лаиса (к юго-востоку от Пайды), Гапсаля, Лоде и Леаля и привез домой богатейшую добычу.

Тем временем Ганс Вахтмайстер отправился со своими всадниками к замку Пайда, который был сильно укреплен русскими; несмотря на это, крепость была взята штурмом, а гарнизон перебит, после чего окрестности снова подверглись опустошению. Эти опустошения, естественно, принесли большие богатства в Ревель, но в остальной части Эстляндии трудности достигли своего апогея[268].

В дополнение ко всем прочим бедствиям в 1577 г. в Эстляндию пришла чума. Она началась во время Великого поста и продолжалась до дня Петра и Павла. В Ревеле умерло много людей. Эта же чума распространилась в Дании и в немецких приморских городах, таких как Любек и Штеттин. Сначала шведское правительство распорядилось в обязательном порядке осматривать корабли, прибывающие из этих городов, а когда болезнь была завезена на кораблях в Эрегрунд и Нючёпинг, осенью того года всем иностранным судам было запрещено заходить в приморские города королевства.

Ещё летом 1576 г. Юхан III приказал Хенрику Хорну выдать этому городу 1500 талеров из тех денег, которые финские дворяне задолжали королю за удержание причитающихся им налогов. В связи с этим дворяне в конце года заявили, что не могут собрать столько денег, но предложили выплатить такие суммы налогов, которые они сами соберут со своих подданных. 28 марта 1577 г. король написал Класу Окессону, что тот должен доставить 1500 талеров наличными, взяв их из годового налога и остатков налога или откуда он сможет их достать, поскольку на превращение в деньги уплаченных дворянами налогов уйдет слишком много времени. Уже в июле Юхан напомнил Класу Окессону об этом вопросе, и, вероятно, город Ревель наконец получил деньги.

Жители Ревеля, опасаясь, что Иван IV снова пошлет свою армию осаждать их город, продолжали просить помощи в Германии. В 1577 и 1578 гг. городской совет одно за другим отправлял письма императору Рудольфу II, курфюрстам, князьям и десяткам немецких городов, вплоть до Кельна и Франкфурта-на-Майне, умоляя доставить в Ревель зерно и боеприпасы. Совет, как и прежде, указывал немецким дворянам, а также королю Польши на то, что царь, если ему удастся создать военно-морскую армаду, может стать хозяином Балтики. Ревельцам, похоже, была оказана некоторая помощь, хотя и не такая большая, как было обещано вначале. Баторий, заявивший, что передаст 200 ластов ржи, в итоге весной 1579 г. передал 100 ластов[269].

Во время осады Ревеля Юхан написал царю письмо, в котором упрекал его за разорение южной Финляндии, ведь перемирие на финской границе не закончилось, но все же предложил ему переговоры на границе. Царь не ответил, так как намеревался совершить новый поход в Ливонию.

К облегчению шведов и ревельцев, Иван IV прекратил попытки завоевания Ревеля и летом 1577 г. вторгся в Ливонию, большая часть которой в то время находилась под властью Польши. Было ясно, что война с Речью Посполитой неизбежна. Поэтому царь решил использовать внутриполитические затруднения Речи Посполитой – восстание в Данциге, отвлекавшее внимание нового польского короля Стефана Батория.

13 июля, собранная в Пскове шестиполковая рать, насчитывавшая 19 416 воинов и 12 430 посохи, при 36 пищалях и 21 пушках, начала знаменитый триумфальный поход по центральной Ливонии[270]. Многочисленность царской рати производила на гарнизоны крепостей противника такое впечатление, что большинство из них сдалось без боя. За два месяца похода было захвачено почти 30 крепостей. Непокоренными остались Рига и две небольшие крепости. В сентябре царь вернулся в Юрьев. Русское могущество в Ливонии достигло своего апогея, и уже казалось, что Польша, так же как и Швеция, не способна защитить свои владения здесь.

11 сентября царь из Володимерца (Валмиеры) отправил «немецкие земли воевать к Колывани» трехполковую рать. В большом полку воеводами были князья Андрей Васильевич Трубецкой и Петр Иванович Татев; в передовом полку – думной дворянин и воевода Михаил Андреевич Безнин; в сторожевом полку – воевода князь Василий Васильевич Тюфякин[271]. Судя по количеству воевод, рать была немногочисленной – до 2000 детей боярских.

Очевидно, что столь небольшие силы не представляли для Ревеля угрозы. Согласно Рюссову: «…когда войска великого князя выступили из рижского архиепископства, везенбергские, нарвские и русские двинулись к Ревелю; а так как днем они не осмеливались проходить мимо города, то прошли мимо его после Михайлова дня (29 сентября), в одну темную ночь и зажгли хату, крытую соломой у мельницы Св. Юхана; в темноте показалось страшное зарево, причинившее тревогу в городе. Тогда у мельницы Св. Юхана и в песчаных горах слышались ужасные вопли и крики русских; с таким криком они поспешно прошли мимо. На следующий день за ними погнались, но не могли догнать их»[272].

Однако победы 1577 г. стали последними для Ивана IV в этой войне. После того как царь уехал из Дерпта в Москву, крестьянам и полякам удалось до конца года отвоевать некоторые из потерянных замков, в том числе и Венден.

Герцог Магнус, титулярный король Ливонии, во время вторжения русских заявил, что будет защищать те города, которые сдадутся ему, и поэтому попал под подозрение Ивана. Вызвав его, царь схватил Магнуса у Вендена, а затем увез с собой в Дерпт. Здесь, однако, Иван разрешил герцогу вернуться к жене в Каркус. Но когда Магнус узнал об истинных намерениях Ивана, то вскоре покинул свой замок ради короля Польши и бежал на Куршские острова. В это время его брат Фредерик II заключил с царем договор, согласно которому Сааремаа оставался у Дании. После побега Магнуса гарнизон, который тот разместил в замке Оберпален, сдал замок шведам в феврале 1578 г.[273]

Как только русская рать осадила Ревель, Мстиславский отправил 1200 татарских всадников под командованием Кутука-мурзы по льду Финского залива в южную Финляндию. Они прибыли с острова Прангли в Эстляндии на остров Мьёлё (Исосаари), который находится примерно в пяти километрах от Гельсингфорса. Оттуда они попытались пройти прямым путем в этот город, но за несколько дней до этого южный ветер пригнал морской лед к архипелагу Уусимаа, разбив его на курганы высотой в дом, так что татарам пришлось отказаться от своей попытки, поскольку их лошади не могли добраться до побережья у Гельсингфорса. Теперь они разбили лагерь на острове в 6–7 км от материка.

На следующий день 200 человек отправились на разведку. Они прошли по льду 40 км на запад до полуострова Порккала, и им так удалось сохранить свой путь в тайне, что никто не знал об их прибытии до раннего утра, когда они напали на несколько деревень Порккала, убив или пленив жителей. Ревельский фогт Бенгт Юустен, секретарь короля Йоханнес Берндес и немецкий ротмистр Руткер Мундус оказались в это время в Порккале, где уже несколько недель ждали подходящей погоды, чтобы переправиться через море в Ревель. Их сопровождали несколько немецких всадников и 200 пехотинцев, которые были расквартированы в близлежащих деревнях. Несколько разрозненных солдат были ранены во время первой татарской атаки. Не зная, насколько велики силы татар, шведские командиры не решились вывести против них свои войска, а собрали солдат в крестьянском доме, где, укрепив позицию дощатыми заборами, ждали прихода татар. Но те не напали на них, а направились в волость Сиунтио, к усадьбе финского губернатора Класа Окессона, в Сюндбю, где в то время находилась его жена. Однако из Порккалы госпоже Тотт было своевременно отправлено сообщение, а жителям соседних деревень – аналогичное предупреждение. Эти меры, несомненно, предотвратили большой ущерб, но кажется, что упомянутые командиры могли бы добиться большего, если бы не запаниковали. Пока татары грабили соседние деревни, в Порккале наконец началась стрельба из двух орудий. Как только татары услышали грохот орудий, они бросились к берегу с награбленным добром и ушли тем же путем, что и пришли[274].

На следующий день командиры отвели свои войска, стоявшие лагерем в Порккале, в Гельсингфорс, где находилась рота солдат герцога Карла. Объединенные силы должны были противостоять татарам, если они вернутся. Однако татары не покидали острова в море восемь дней подряд, так что в Гельсингфорсе не знали, ушли ли они или всё ещё находятся в засаде на финской стороне.

Тем временем в Уусимаа из Выборга прибыл главнокомандующий войсками, расположенными в Финляндии, Герман Флеминг, взяв с собой конницу и пехоту. Сначала он разбил лагерь в Гельсингфорсе, но вскоре отправился в Эспоо.

Именно тогда – 1 февраля 1577 г. – основные силы татар атаковали побережье Уусимаа по льду. Оно сразу же разделилось на несколько групп, которые одновременно ворвались в приходы Порвоо, Сипоо, Гельсингфорс, Эспоо, Киркконумми, Сиунтио и Инкоо. Убивая, грабя и сжигая, они двигались от деревни к деревне и захватили много добычи. Среди прочего, они захватывали большое количество молодых людей и уводили их с собой[275].

Герман Флеминг действительно имел в Эспоо довольно большой военный отряд, но доставить помощь во все эти места одновременно было невозможно. Однако Мартин Бойе с небольшим отрядом удачно сражался с татарами. Бойе отогнал один из татарских отрядов, убив и взяв в плен несколько всадников. Те, кто остался, как говорят, бросили своих лошадей в море – бухты которого, по крайней мере в некоторых местах, были снова открыты, – и утонули там вместе с пленниками. Многие другие татары, устремившиеся к островам на лодках или верхом, утонули. Половина татарской армии, по словам перебежчика, погибла во время набега.

Хотя в нескольких местах шведам и финнам удалось отбить у врага добычу, разрушения, причиненные им, все равно были огромными. Несчастье крестьян Уусимаа усугублялось жестокостью татар. Они не довольствовались тем, что забивали людей до смерти, но перед этим подвергали их пыткам, часто ужасным. Возвращаясь в Эстляндию, они убивали пленных, которые не могли следовать за их всадниками, и оставляли на морском льду замерзать насмерть маленьких детей. В письме, отправленном герцогу Карлу и описывающем набег татар, говорится, что было ужасно слышать рассказы о зверствах, совершенных ими. В качестве примера рассказчик упоминает, что в одном доме татары зажарили ребенка и положили его обгоревшее тело на стол, накрыв тканью, чтобы родители, придя домой, сразу же увидели его. Подобные акты жестокости, по мнению автора письма, были верными признаками последнего суда[276].

Одним из свидетельств ужаса в Финляндии являются разговоры о странных предзнаменованиях, которые видели в небе. В военном лагере в Эспоо 26 февраля в северном небе видели белый крест и пять солнц в круге цвета радуги, а именно два фиолетовых и два белых солнца. Внутри круга находился лук без тетивы, а в нём – три стрелы, расположенные рядом.

Когда пленных татар спросили, почему они бросились в Финляндию как враги, хотя на этой стороне еще действовало перемирие, они ответили, что их главнокомандующий приказал им напасть, получив сообщение, что Финляндия также является частью территории Ревеля и что через захват этого замка она перейдет к русским. «Из этого видно, – добавляет автор письма, – какие намерения у московитов в отношении Финляндии и какое значение имеет Ревель как форпост Финляндии, хотя многие этого не понимают».

После татарского набега войска были размещены на южном побережье Финляндии в двух лагерях: в Эспоо и Пюхтяа. По-видимому, были и небольшие отряды в Гельсингфорсе и Порккале. В море стояли дозорные, которые должны были сообщать о прибытии русских.

Приходы Сипоо и Гельсингфорса подверглись страшному опустошению. В первом из них 23 деревни были сожжены частично или полностью. Самым восточным из них был Спютсунд на морском полуострове. Трасск, Невас и Бокс были уничтожены вдоль реки Невы в Сипоо; Хито – вдоль реки Сипоо. Эрикснес, Хангельбю, Каллбек, Скраддарбю, Массбю, Иммерсбю и церковная деревня. Большинство западных деревень Сипоо также были разорены, а именно: Эстерсунд, Карбю (?) Хокансбёле, Гумбёле, Вестерсунд, Хусё, Меллункюля, Пуодинкюля (Бутбю) и Нордшё. На архипелаге был сожжен Лёпарё. Таким образом, татары уничтожили 53 налоговых дома в Сипоо, то есть 84 дыма. Всего в волости насчитывалось 187 налоговых домов, а общее количество дымов составляло 320[277].

В приходе Гельсингфорса было разграблено и разрушено 18 деревень. Друмсё, Дегерё, Кулосаари (Брандё), Тёлё, Мунккиниеми, Хейкеби, Пиккухуопалахти, Талинкюля, Мяккюля, Конунгсбёле, Кило, Хиндерсняс, Исохуопалахти Клоббског, Бредвик и Отняс были сожжены морем. Татары также сожгли Туомаринкюльке и Фастбёле, первый – около Оулункюля, а второй – около нынешней станции Тиккурила. Всего в приходе Гельсингфорса было уничтожено 36 налоговых домов (50 дымов), общее число домов в этом приходе составляло 183, а дымов – 317.

Неизвестно об ущербе, нанесенном другим приходам. Есть свидетельство тогдашнего священника Сюнтио, Томаса Ольссона, в котором он говорит, что 9 крестьян в деревне Пьёли (Бёлен) и 2 в Фогельвике были убиты, когда татары пришли в приход, убивая людей и забирая их имущество в качестве добычи. В Киркконумми были разграблены два дома. Хотя татары, вероятно, вторгались в приход Порвоо, в учетных книгах архивов не упоминается ни одного разрушенного дома. То же самое можно сказать об Эспоо и Инкоо. Возможно, в этих местах побывали лишь небольшие группы татар, которые были немедленно изгнаны финскими войсками[278].

После возвращения флота из похода в Нарву осенью 1574 г. наиболее крупные корабли были поставлены на зимнюю стоянку в Стокгольме, а более мелкие – в Турку. Главнокомандующий армией Понтус Делагарди по приказу короля хотел задержать три или четыре небольших корабля, которые привезли в Ревель захваченные у любекцев товары, но военные комиссары не дали согласия и отправили корабли обратно в Финляндию. Таким образом, осенью иностранные торговые суда смогли заходить в Нарву без уплаты таможенных пошлин. Многие из них по нескольку дней стояли у острова Найссаар и недалеко от Ревельской гавани, и отсюда невозможно было отправить ни одного корабля, чтобы захватить их.

Адмирал Клас Флеминг сообщил королю в начале 1575 г., что он не будет оснащать более чем три корабля. Но в то же время он и некоторые другие финские командиры в частном порядке предлагали оснастить пять-шесть кораблей. Юхан же требовал, чтобы все военные корабли, находившиеся тогда в Финляндии, были как можно скорее приведены в порядок и отправлены в Юрхамн, где их должен был встретить корабль из Стокгольма. Властям Финляндии пришлось позволить своим каперам сопровождать королевский флот, в противном случае они были бы потеряны для короны.

В начале мая каперы короля захватили французский корабль, шедший из Нарвы к побережью Померании, принадлежавший Жаку Граве из Дьеппа. Корабль был приведен в Гельсингфорс, где была составлена опись его товаров. Юхан III разрешил Понтусу Делагарди, эстонскому губернатору, использовать этот корабль и его товары для выплаты жалованья войскам, а также для других целей. На корабле Граве находились курьер германского императора, возвращавшийся из России, и царский гонец Никон Ушаков, направлявшийся в Германию. Адмирал Клас Флеминг попросил у короля меха и одежду Ушакова. Однако Юхан не согласился на это, так как слышал, «что на борту было больше товаров, чем указано в списке». Напротив, король приказал Бернгту Эрикссону[279] потребовать от Класа Флеминга и остальных вернуть то, что они взяли с корабля.

Понтус Делагарди много раз писал Хенрику Гилленанкару, чтобы тот отправил в Ревель некоторые из захваченных кораблей, товары которых понадобились бы для выплаты жалованья гарнизону, но адмирал игнорировал его просьбы. Однако у Гилленанкара был приказ Юхана III подчиняться приказам Понтуса. Пожаловавшись королю на его грубость, Понтус сообщил ему, что Хенрик Гилленанкар не хочет ничего делать против воли герцога Карла, но ждет от него ответа, будут ли освобождены захваченные корабли, многие из которых имели патенты, выданные герцогом. Следует отметить, что Гилленанкар был родом из Сёдерманланда, провинции герцога Карла.

Юхан III был очень разгневан, когда узнал, что герцог выдал патенты чужестранцам, плывущим в Нарву. Он приказал Хенрику Арвидссону доставить товары любекцев в Стокгольм, даже если герцог Карл будет этому мешать. Спор между Юханом и герцогом по этим и другим вопросам был настолько острым, что Швеция начала опасаться внутренней войны. Однако спор был улажен, и осенью король вернул корабли любекцам, после того как они заплатили ему пошлину за свои товары. Однако Юхан III воспользовался случаем, чтобы заставить любекцев платить другие деньги. Он оштрафовал судовладельцев за уничижительные слова, сказанные о нем мэром и советом Любека.

Уже начав патрулирование в водах Нарвы, Гилленанкар уже сообщил королю, что из-за нехватки ресурсов ничего другого сделать не представляется возможным. По этой причине Юхан приказал ему привести флот к Стокгольмскому архипелагу. Однако адмиралу пришлось оставить пять-шесть кораблей и все в Ревеле. Это было связано, с одной стороны, с просьбами Понтуса Делагарди о присылке подкреплений, с другой стороны, со слухами о намерении Ивана IV построить у входа в Ревельский порт деревянные крепости, чтобы воспрепятствовать ввозу товаров. В Ревель свезли пушки с военных кораблей.

Весной 1576 г. почему-то опасались появления каперов в Балтийском море. Затем король послал Петера Сигурдссона оснастить финские военные корабли. Однако ему не разрешили отправиться с ними до тех пор, пока он не получил дальнейшие распоряжения от Хенрика Арвидссона, назначенного адмиралом для блокады Нарвы. В состав флота Гилленанкара входили, помимо четырех финских кораблей, еще три-четыре шведских военных корабля.

Указания, данные адмиралу 16 июня 1576 г., содержали более или менее то же самое, что и указания предыдущего года. Ему пришлось постараться завладеть всеми судами, ходившими в Нарву, Пярну или другие места, принадлежавшие русским, за исключением тех кораблей, которые имели морские свидетельства, выданные Фредериком II. Особое внимание следовало уделить кораблям рижан, потому что, говорилось в инструкции, они проявили большую гордость и доставили неприятности королю[280].

В том году были захвачены и другие корабли. Это видно, в частности, из того, что осенью Гилленанкару было приказано оставить в Ревеле пеньку, лен и сало из взятых им в качестве добычи товаров.

К осени 1576 г., когда распространилась весть о том, что русские собираются осадить Ревель, Гилленанкар, очевидно, уже вывел большую часть кораблей из Финского залива. Тогда Магнусу Стренгу было приказано вместе с несколькими небольшими кораблями, еще остававшимися в нарвских водах, охранять суда, которые везли припасы из Швеции в Ревель. Однако сильные штормы стали препятствием для оказания помощи крепости.

Как и в предыдущие годы, весной 1577 г. в нарвские воды были направлены военные корабли, часть из которых зимовала в Турку, часть – в Стокгольме. Странно, но в начале года Юхан III решил оставить управление финскими кораблями Хансу Эрикссону, хотя он в это время находился в осажденном Ревеле. В то же время король написал корабельному мастеру Томасу Нильссону, что он должен начать приводить в порядок военные корабли, если Ханс Эрикссон не сможет прибыть в Финляндию в ближайшее время.

Для оснащения флота крестьян облагали налогом на пеньку, деготь и другие предметы первой необходимости, а для найма матросов губернатору Финляндии Класу Окессону было приказано платить 500 марок из «жалованья слугам».

Финский флот состоял из семи кораблей, и к ним должны были присоединиться четыре корабля, направленные из Швеции. Однако, судя по всему, летом в строю находилось только девять кораблей.

В том году флотом по-прежнему командовал Гилленанкар. Инструкции адмирала мало чем отличались от тех, что он получал в предыдущие годы. В них, в частности, говорилось следующее: «Защищать наших подданных от насилия русских, а также препятствовать перевозке товаров в их страну – ведь мы, как и другие христианские короли и правители, имеем право следить за тем, чтобы никто не использовал принадлежащие нам моря во вред нам и не усиливал наших врагов, мы послали Хенрика Арвидссона с флотом в финские воды, чтобы захватить все корабли и торговые суда, идущие в города, находящиеся в русском владении, включая те, которые имеют паспорт, подписанный нами или королем Дании. Если на каком-либо корабле есть грамоты, выданные русскими, то его люди, как злейшие враги Шведского королевства, должны быть безжалостно избиты до смерти и брошены в море»[281]. Чуть позже король написал Хенрику Арвидссону, что слышал о том, что его паспорта, как и паспорта короля Дании, были использованы не по назначению. По этой причине все корабли без исключения должны были быть конфискованы и отправлены с грузом в Стокгольм.

Когда Юхан III летом узнал, что французские и английские корабли пришли в пролив Эресунн между Данией и Швецией, чтобы идти оттуда в Нарву, он сообщил об этом адмиралу и приказал захватить их. Юхану также сообщили, что некоторые купцы из Любека, получившие от него паспорта для отплытия в Нарву, загрузили свои корабли военными припасами, которые они намеревались продать русским. В то же время до Швеции дошли слухи, что русские снарядили корабли, чтобы предотвратить экспорт товаров в Ревель и нанести ущерб Уусимаа. Хенрику Арвидссону было приказано пресечь подобные намерения.

Но хотя Юхан, как уже говорилось, призвал Гилленанкара конфисковать все корабли, идущие в Нарву или из Нарвы, он вскоре изменил свое решение и снова приказал разрешить беспрепятственное плавание тем кораблям, на которых имеется паспорт, выданный им или антверпенским купцом Аретом Хофслагом. Последний обещал заплатить королю до праздника Иакова в том же году 1000 талеров за каждый выданный ему корабельный паспорт, и Юхан не мог отказаться от столь заманчивого предложения. Однако Хофслаг не выполнил своего обещания, и тогда король, заподозрив его в предательстве, вскоре написал Гилленанкару, что все корабли с паспортом Хофслага должны быть отправлены в Стокгольм.

Собственным кораблям датского короля также было позволено свободно плавать, а вот корабли датских подданных должны были быть захвачены.

5 июня 1577 г. Хенрик Гилленанкар захватил французский корабль, перевозивший сало, воск, лен и другие подобные товары. По номенклатуре можно судить, что корабль уже возвращался из Нарвы. Тем же летом было захвачено несколько любекских кораблей. Два или три из них упоминаются в бухгалтерских книгах архива Шведской палаты. В начале июля флот Гилленанкара захватил не менее девяти кораблей. Король приказал часть кораблей разгрузить на месте, другие отправить в Стокгольм.

Хенрик Гилленанкар узнал, что в Нарве находится много иностранных кораблей, которые, как считалось, либо собираются совершить совместный прорыв, либо останутся в Нарве, пока шведские военные корабли не уйдут на зимовку. Когда он сообщил об этом королю, тот приказал финскому губернатору Класу Окессону снабдить флот продовольствием, чтобы корабли могли ходить по морю до более позднего, чем обычно, осеннего времени.

К июлю Юхан III уже решил использовать свой флот для другой цели. Ему доложили, что царь собирает силы для нападения на Ливонию и берет для этого войска с финской границы и из Нарвы. Поэтому король решил, что сейчас есть хорошая возможность атаковать Нарву, и приказал Гилленанкару отвести флот к Нарве, разрушить город и деревянную крепость рядом с ним, а также нанести русским как можно больший урон. В то же время он призвал Карла Хорна послать Гилленанкару помощь из Ревеля[282].

Юхан III даже написал главнокомандующему финской армией Герману Флемингу, который в то время готовил поход в Ингерманландию с просьбой спланировать свой путь так, чтобы прибыть к Нарве одновременно с Гилленанкаром.

Таким образом, согласно пожеланиям короля, Нарва должна была быть атакована сразу с трех сторон: из Финляндии, Ревеля и с моря. Однако план не удалось осуществить полностью, так как Флеминг смог достигнуть только Копорья, после чего вернулся в Финляндию. По какой-то причине о Карле Хорне не было слышно в окрестностях Нарвы, пока там находился Гилленанкар.

Собрав свой флот на острове Прангли, к северо-востоку от Ревеля, Гилленанкар сначала проплыл небольшое расстояние на восток до острова Экхольм (Мохни). После того как корабли пробыли здесь один день, прибыли пять датских торговых судов, матросы которых намеревались доставить в Нарву соль и сельдь. Но Гилленанкар позвал моряков и купцов на борт адмиральского корабля «Сванен» и предупредил, чтобы они туда не ходили. Он рассказал им о своей цели и, чтобы показать, что он говорит совершенно серьезно, позволил им увидеть орудия. «Вот такие вещи, – сказал он, – я собираюсь взять с собой в Нарву. Если вы отправитесь туда до того, как я приведу флот, и будете там ранены, вам больше не на что будет жаловаться». Один из датчан ответил на это: «Пусть ведет флот», и сразу после разговора один из торговых кораблей ушел в Выборг, три отплыли на запад, но пятый корабль, хозяином которого был Хенрик Кохусен, мещанин из Миддельфарта, остался на месте – об этом следует упомянуть потому, что шведы тогда, как мы вскоре увидим, столкнулись в Нарве с сильным противодействием со стороны того же Кохусена.

Город Нарва находится, как известно, на эстонском берегу реки Нарва, в 13 километрах от устья реки. В то время ее еще называли немецкой Нарвой, когда ее хотели отличить от Ивангорода на правом (противоположном) берегу реки, т. е. русской Нарвы. В устье Нарвы были построены две деревянных крепости. Первая из них, находившаяся к северу от устья очень близко к берегу моря, имела длину со стороны реки 277 локтей (125 м), а с западной, или морской, стороны длина ее стен составляла 147 локтей (66 м). Крепость к югу от устья имела длину 150 локтей (67 м) и ширину 140 (63 м). Обе крепости имели несколько четырех-, пяти- и шестиугольных башен[283].

Гарнизон Нарвы возглавляли князь Семен Ардасович Черкасский и князь Иван Семенович Лобанов. Известно, что в 1575 г. Лобанов был воеводой одной из крепостей в устье Нарвы, оборону другой крепости возглавлял «воевода князь Василей Мосалской».

О численности гарнизона Нарвы и деревянных крепостей информации, к сожалению, нет. Известно, что в государевом походе на польскую Ливонию летом 1577 г. участвовали 20 помещиков, 42 новокрещеных татар и 300 стрельцов из «Ругодева»[284]. Можно предположить, что в этот поход была взята половина гарнизона Нарвы.

21 августа, незадолго до полудня, флот Гилленанкара прибыл в устье реки Нарвы. Вскоре после этого войска были переправлены на лодках на русскую сторону реки, где северная деревянная крепость была немедленно взята силой и подожжена. Нападение, по-видимому, было настолько внезапным, что ошеломленный гарнизон не успел оказать эффективного сопротивления. В ходе сражения 75 русских были убиты и 5 взяты в плен. Пока горела крепость, Гилленанкар и его люди вернулись на флот, взяв с собой пять самых маленьких кораблей, и поплыли вниз по реке к южной деревянной крепости, которая находилась немного дальше от устья, чем северная. Когда корабли оказались в пределах досягаемости пушек, русские открыли по ним огонь с одной из шестиугольных башен в углу форта. С адмиральского корабля открыли огонь, и башня загорелась. Тогда Гилленанкар приказал своим артиллеристам прекратить стрельбу, так как думал, что русские сами подожгли башню и собираются бежать. Но русские все-таки потушили пожар, после чего башню в течение двух часов обстреливали с пяти кораблей, так что ее пушки замолчали. Тем временем в реку вошел весь флот Гилленанкара, и после непродолжительного обстрела, в том числе зажигательными ядрами, башня вновь была подожжена. Одновременно с этим на лодках был высажен десант. Русские скрылись в ближайшем лесу, а моряки бросились к крепости, стремясь захватить как можно больше добычи, пока она не сгорела дотла. При взятии крепости были ранены два моряка[285].

На следующий день Гилленанкар намеревался направить свой флот к Нарве, чтобы сжечь ее предместья и уничтожить Ивангород, но ветер и течение не позволили кораблям идти дальше. Поэтому, посадив десант на лодки, он пустил их в плавание вверх по реке, а сам в это время отправил часть воинов в сторону Нарвы по суше. Но когда шведы приблизились к городу, и лодки, и войска на берегу стали подвергаться ожесточенному обстрелу со стороны французских, немецких и датских торговых судов на реке, а также со стороны самого города. Тогда Гилленанкар понял, что русские начеку и что проникнуть до города без больших потерь невозможно, и после короткой стычки с врагом вернулся к флоту, сжигая по пути все деревни между Нарвой и устьем.

Затем шведы обвинили вышеупомянутого датчанина Кохусена в том, что он не предпринял более удачной попытки захватить Нарву. Он, пока сжигали северную деревянную крепость, проник на своем корабле между шведскими военными кораблями в устье самой Нарвы, несмотря на все запреты, и ему не смогли помешать, потому что все лодки были на берегу, а адмирал запретил стрелять из пушек, чтобы в Нарве не узнали о прибытии флота. Однако корабль Кохусена был захвачен к югу от устья. Сам он сел в лодку и поспешил в Нарву. Считалось, что Кохусен сообщил там информацию о планах шведов и количестве людей, за что его корабль был отдан на разграбление. Несомненно, Гилленанкар имел неосторожность пригласить датских купцов на свой корабль у острова Экхольм и показать им свое оружие и снаряжение[286].

На третий день корабли вернулись в море, после чего у северной деревянной крепости высадили десант. Оттуда пехота на небольших лодках двинулась по реке Россонь к реке Луге, сжигая и уничтожая все, что можно было уничтожить. По замыслу Гилленанкара, он должен был двигаться на юго-восток по этой реке до Яма, где намеревался сжечь посад. Но когда от пленных стало известно, что накануне вечером из Нарвы прибыло русское подкрепление, шведские воины расхотели продолжать поход. К тому же началась сильная гроза и дождь, так что порох намок. Поэтому адмирал счел целесообразным вернуться к кораблям, разорив местность по обе стороны нижнего течения реки Луге. Погрузив десант, флот пошел сначала к острову Лавансаари (Мощный), куда прибыл 26 августа.

Поход на Ям не принес шведам большой добычи, поскольку, когда разнеслась весть о прибытии шведского флота и сожжении деревянных крепостей, местные жители спрятали свои пожитки в лесах и болотах. Деревни опустели настолько, что в них не нашлось ни крошки хлеба, а скота едва хватало, чтобы прокормить войска.

Поэтому, когда на флоте снова стало не хватать продовольствия, король велел адмиралу просить провизию у Класа Окессона или у властей Уусимаа.

В октябре Гилленанкару было приказано отправить как можно больше морских войск в Выборгский замок, а корабли перевезти на зиму в Турку[287].

В отместку за нападения русских на Финляндию Юхан III решил совершить поход на приграничные русские земли. В тот же день, когда закончилась осада Ревеля, он написал Класу Окессону и Герману Флемингу: «Поскольку приближается день Петра и Павла (29 июня), мы намерены послать большую армию на родину московитов, а также экспедицию всеми воинами Финляндии. Вы также должны позаботиться о том, чтобы финский флот был оснащен как можно скорее»[288].

В мае 1577 г. Класу Окессону было приказано посоветоваться со знатью Финляндии о том, как следует организовать поход. Затем он, Хенрик Хорн, который уже вернулся из Ревеля, и Герман Флеминг посетили короля, чтобы доложить о ситуации в Финляндии и обсудить военные вопросы. В итоге было решено, что к 10 августа будет организован большой поход как по суше, так и по морю.

Клас Окессон Тотт в то время был губернатором всей Финляндии. Он был назначен на эту должность 28 сентября 1576 г. после Хенрика Классона Хорна, который в то время был отправлен в Эстляндию на должность коменданта Ревеля. В сентябре 1577 г. должность верховного главнокомандующего была разделена между Хенриком Классоном и Класом Окессоном, причем первый был назначен управлять северной частью Финляндии, а второй – южной. Предполагалось, что одному человеку трудно управлять всей Финляндией из-за огромных размеров страны.

Герман Флеминг долгое время был главнокомандующим военными силами, размещенными в Финляндии. Его ближайшим помощником был Георг Бойе, как и в предыдущем году, фельдмаршал, или командующий кавалерией. Хенрик фон Минден, как и прежде, командовал всей пехотой, а Бенгт Сёфрингссон Юустен командовал артиллерией.

Опытный и искусный солдат Андреас Нильссон Сабельфана, который в начале 1576 г. был освобожден от командования Выборгским замком, но затем остался в нем в качестве помощника нового фогта Эрика Сланга, теперь, когда времена казались более опасными, снова был назначен комендантом Выборга. Клас Окессон и Хенрик Хорн также получили приказ находиться здесь, пока войска находились на вражеской территории.

Теперь король с нетерпением готовился к походу. Было решено отправить в Финляндию все войска, которые можно было мобилизовать из Швеции. 7 июня шести командирам рот было приказано собрать своих солдат и в течение трех недель прибыть с ними в Стокгольм, откуда они должны были отправиться в Финляндию. 27 июня Мартин Ларссон, ротмистр конницы из Уппланда, получил приказ переправить свой эскадрон через море. 6 июля Андреас Ларссон получил разрешение мобилизовать шведских дворян. Они также должны были отправиться в Финляндию.

В Финляндии все дворянские всадники были призваны к оружию. Эти всадники были отделены от придворного эскадрона, к которому они принадлежали с 1575 г., и сведены в финский дворянский эскадрон. Их командиром 13 июня был назначен Нильс Михельссон.

Теперь дворяне были обязаны нести военную службу более строго, чем раньше. Нильс Михельссон должен был следить за тем, чтобы каждый нес службу в соответствии с размером своих владений. В его предписании говорилось: «Финские дворяне и дворянки должны впредь, особенно во время этой войны, нести полную кавалерийскую службу, вместо того чтобы как прежде содержать некоторое количество пехотинцев»[289]. Дворянским вдовам, владевшим вотчинами рыцарей, предписывалось поставлять пехоту в соответствии с положением о привилегиях дворянства.

Что касается городов, то Турку должен был выставить 40 всадников, Пори – 20, Раума – 10, Гельсингфорс – 15 и Выборг – 15, все в полном вооружении.

Каждый священник и церковнослужитель должен был предоставить одного всадника. Слуги духовенства должны были быть верхом. Даже те оруженосцы, которые имели некоторый доход от казны, должны были сопровождать армию в походе.

Жители, которые зимой путешествовали по Швеции в качестве торговцев, а летом жили в Финляндии, должны были быть зачислены в армию. Ибо король слышал, что, давая в долг свои товары, они берут непомерные проценты и тем самым обманывают и обедняют всех, кто торгует с их людьми.

Юхан III написал губернатору Савонлинны Арвиду Тавасту, что тот должен взять 1000 всадников из провинции Савонлинна, держать их в резерве и затем отправиться в поход.

Герман Флеминг во время своего визита в Стокгольм предложил королю взять в поход не более 3000 крестьян из Финляндии. Эта количество показалось королю слишком низким. Он считал, что в такой большой стране, как Финляндия, можно собрать больше людей, тем более что во многих местах на одном хуторе жило шесть или даже восемь крестьян. Поэтому он приказал губернаторам собрать большее количество людей, а именно 4000 человек из Выборгской и Савонлиннской провинций и 2000 человек из других провинций (Остроботния, Сатакунта, Турку, Хямеенлинна, Раасепор и Порвоо). Таким образом, общая численность крестьян составила 6000 человек, помимо солдат, выставленных от городов, церквей, воевод и других. Через пару недель король уже требовал взять 6000 человек из Выборгской и Савонлинской провинций, а также прислать столько же людей из других провинций[290].

Не позднее 10 августа все должны были собраться в Выборге. Тех, кто не подчинился приказу, того ждало наказание: священники лишались доходов и должностей, купцы и другие мещане – домов, дома сборщиков налогов должны были отойти государству, а арендаторы королевских земель, помимо других наказаний, должны были получить штраф в шестнадцать талеров.

Фогты должны были помочь в сборе войска, и, кроме того, каждый должен был действовать в своем округе таким образом, чтобы 20 сборщиков налогов и 60 арендаторов королевских земель обеспечили войско одной крепкой лошадью с седлом и уздечками.

Осенью 1576 г. финским воеводам, жившим на берегу моря, было приказано построить корабли для перевозки королевских грузов в Ревель, Выборг и другие места. В июне 1577 г. им сообщили, что они должны держать эти и другие корабли в резерве для похода в Россию до тех пор, пока они не понадобятся главнокомандующему Герману Флемингу.

В разгар подготовки похода Юхан III получил письмо от царя, который в то время готовился к завоеванию Ливонии, с предложением продлить перемирие. После вторжения русских в Уусимаа король сообщил царю о своем недовольстве нарушением мирных договоров. Иван не стал возражать, сообщив о желании сохранить перемирие с Финляндией в силе до 6 декабря. Эрик Бернгтссон Сланг, комендант Выборгского замка, знавший о предложении царя, спросил Юхана, как ему действовать на границе. Король ответил, что ему ясны замыслы царя, с помощью которых он хочет лишь выиграть время. Поскольку поход должен быть осуществлен в это время, ни о каком перемирии не может быть и речи. Чтобы русские не узнали о здешних планах, нужно распространить слух, что король склоняется к перемирию и что в Выборге каждый день ждут от него письма по этому поводу.

Юхан III решил, что это очень хорошая возможность для осеннего похода. Ему сообщили, что царь умер, а два его сына ссорятся между собой за власть, и тогда король приказал Андреасу Нильссону, коменданту Выборга, вступить в переговоры с гарнизонами Орешка и Корелы о сдаче Швеции без боя. Король также получил информацию о том, что часть русской армии была направлена против татар, которые якобы вторглись в Россию, и что шведские военачальники в Эстляндии нанесли русским большой урон.

Как мы знаем, эти слухи оказались беспочвенными. В то самое время, когда король думал, что Иван IV умер, тот с середины июля до середины сентября находился в своем триумфальном походе по Ливонии.

Согласно более конкретным инструкциям, данным Юханом III главнокомандующему, экспедицию лучше всего было направить в Ингерманландию, а оттуда – в Нарву, где Флеминг должен был сжечь деревянные укрепления и по возможности весь город. Из Нарвы маршрут должен был пролегать как можно ближе к Новгороду. Обратный путь должен был пролегать через Ореховский и Корельский уезды, и Флеминг должен был оставаться там, насколько это было возможно, долго, до самого конца зимы[291].

У короля были все основания, учитывая предыдущие кампании, часто напоминать Герману Флемингу, что он должен удерживать своих людей от совершения жестоких поступков. Среди прочего Юхан писал ему: «Когда вы достигнете вражеской земли и Бог дарует вам успех, вы должны убедительно предостеречь своих солдат от убийства детей, стариков, нищих, священников и обитателей монастырей, которые не могут себя защитить, и от изнасилования женщин, чтобы Бог в своем гневе не лишил нас своего благословения, но милостиво даровал нам победу».

В середине июля Юхан III приказал Герману Флемингу собрать войска и без промедления отправиться в поход. Хенрик Хорн должен был помочь Флемингу в выполнении этой задачи. Флеминг, однако, выразил мнение, что поход не может быть подготовлен так быстро, как просил король, но Юхан III не прислушался к его возражениям.

Трудно определить общую численность войск Флеминга. Из кавалерии, вероятно, три эскадрона, не считая лейб-гвардии главнокомандующего в количестве 65 всадников, участвовали в походе, а именно: придворный эскадрон Бернгта Иварссона, состоявший из 9 офицеров и чиновников и 216 всадников; финский (главный) эскадрон Мартина Бойе: 10 офицеров и 273 всадника; Уппландский эскадрон Мартина Ларссона: 8 офицеров и 155 всадников. Таким образом, в армии Германа Флеминга было около 800 всадников.

Финский дворянский эскадрон, в котором служил 131 всадник, в то время еще оставался в Финляндии. Часть этого эскадрона должна была находиться при главнокомандующем, другая часть была направлена в Выборг в качестве гарнизона.

Согласно сохранившимся документам, летом 1577 г. в Финляндии находилось девять рот, или около 3400 пехотинцев. До сих пор нет точных сведений о том, какие именно пехотные подразделения отправились в поход. Однако скорее всего у Флеминга было больше войск, чем указано здесь, поскольку в письме к нему король сказал: «Мы ожидаем, что вы, со всей нашей военной мощью, нанесете врагу в сто раз больший урон, чем тот, что был нанесен в Эстляндии».

В Финляндии на тот момент располагались следующие пехотные подразделения: норрландские роты Ларса Олафссона и Кристера Нильссона, общей численностью 720 воинов; рота Свена Эрикссона из Вестергётланда, 200 воинов; бывшая рота Андреаса Хаконссона из Выборга, 148 воинов; 4 новые финские роты, 2000 воинов[292].

Мартин Андерссон, Бенгт Юханссон и Израиль Паульссон упоминаются как начальники крестьянских отрядов, сопровождавших армию. Арвид Хенрикссон Таваст привел 800 крестьян из Саво.

В августе армия отправилась из Выборга в Корельскую землю, как и планировал король. Отсюда Герман Флеминг прошел, грабя и разрушая, до Орешка, переправился через Неву и, наконец, достиг Копорья, откуда вернулся, не продолжив путь в Нарву. К началу ноября армия Флеминга вернулась в Выборг. В начале октября отряд Арвида Таваста отправился обратно в Савонлинну через Лаппеенранту и Руокониеми. Андреас Сабельфана, пока армия Флеминга находилась на русской территории, охранял границу. В соответствии с приказом он также направил в Финляндию отряды, прибывшие с опозданием из-за рубежа[293].

Осадным воеводой Корелы с конца марта (благовещеньева дня) 1576 г. был Василий Константинович Кобылин[294]. В разрядной книге за 1575 г. записано: «Тово же году был в Кореле Василей Костентинов сын Кобылин, а от нево были в головах князь Иван Сонцов Засекин да князь Григорей Зубок Засекин. И как побили немецких людей, и Василей Кобылин посылал с сеунчом к государю от себя князь Ивана Сонцова и государь его пожаловал за сеунч»[295].

Согласно Сестрорецкому договору, на финской границе до января 1577 г. действовало перемирие. Летом 1575 г. на р. Сестра проходили очередные переговоры. Вероятно, в разрядной книге ошибка.

Следует отметить, что запись в разрядной книге за 1578 г. сообщает: «А в Кореле велел государь быти воеводе Михаилу Ондреевичю Безнину, а с ним царя Семиона Бекбулатовича Тверскаго стольники и дворянине. С писменым головою со князь Иваном князь Ондреевым сыном Сонцовым Засекиным да головы же были из удела изо Твери с Михаилом Безниным князь Григорей Сонцов Засекин да князь Ондрей князь Васильев сын Елецкой. Приезжал к государю от Михаила Безнина с сеунчом в Слободу князь Федор князь Дмитреев сын Хованской»[296].

Разрядная книга за 1578 г., в иной редакции, дополняет, что Михаил Безнин был отправлен в Корелу «по вестем» – то есть в связи со шведским походом. Вместе с ним были отправлены сотни и сотенный голова царя Симеона Бекбулатовича – вышеупомянутый Иван Сонцев Засекин[297].

Михаил Безнин, как сказано ранее, возглавлял один из полков, направленный царем из Валмиеры к Ревелю по завершении государева похода 1577 г. Успехов у Ревеля в сентябре – октябре 1577 г. государевы полки не достигли, едва ли сеунч, привезенный Хованским, был по этому поводу. Возможно, по пути в Корелу Безнин и его воины столкнулись с армией Флеминга и нанесли ей поражение.

Результаты похода Германа Флеминга были ограниченными. Разорение поселений в приграничных землях никак не повлияло на исход войны. Несомненно, неудача похода во многом объясняется тем, что он не был своевременно подготовлен, так как король поторопился с его проведением.

По дороге Флемингу принесли известие, что царь идет со всеми своими силами, чтобы выступить против него. Еще находясь в России, Флеминг написал об этом королю. В своем ответе Юхан сказал, что Флеминг, Юрген Бойе и Хенрик фон Минден позволили себя обмануть и запугать ложными слухами, распространяемыми русскими.

Поэтому поначалу Юхан считал поход неудачным, но позже, по его словам, он осознал, что ущерб, нанесенный Флемингом русским, был немалым. Тогда он счел необходимым написать епископам королевства, чтобы в церквях вознесли благодарность за то, что «военная сила, с милосердной Божьей помощью, смогла мечом и огнем разрушить три крепости в России»[298].

В конце 1577 г., после возвращения Германа Флеминга из похода, Андреас Нильссон Сабельфана, прекрасно понимавший, какой вред наносит Финляндии затягивание войны, написал из Выборга воеводе Орешка, пытаясь оправдать действия Флеминга и призывая коменданта договориться с царем о продлении перемирия на финской границе на несколько лет. На первый взгляд это не понравилось Юхану III. «Такие представления, – писал он в письме Хенрику Классону, – только увеличивают гордость врага. Мы ни в коей мере не отступали от положений перемирия. Поэтому Андреасу Нильссону не пришлось бы нас защищать, но у него были бы все основания «ругать» царя за то, что он нарушил перемирие как вероломный деспот. Если перемирие будет соблюдаться, мы не хотим, чтобы Эстляндия была исключена из него. Более того, перемирие должно быть не на один-два года, а на несколько лет. И чтобы иметь хоть малейшее доверие к нему, его должен подтвердить сам царь, поскольку он не будет считать обязательным соглашение, заключенное воеводой»[299]. Андреасу Нильссону и Эрику Бернгтссону король написал, что впредь им запрещается обсуждать с русскими мир на любых условиях без его согласия.

Вскоре после возвращения из Ингерманландии Герман Флеминг был отстранен от командования и назначен комендантом Выборга и Саво. В ноябре 1577 г. Хенрик Классон Хорн был назначен новым главнокомандующим. Старый Хенрик Хорн пользовался полным доверием Юхана III в то время, когда осада Ревеля была еще свежа в его памяти. Король написал ему об этой новой должности: «Поскольку мы считаем, что вам нужна помощь из-за вашего возраста и болезненности, ваш сын Карл Хорн должен стать вашим маршалом. Должность губернатора северной Финляндии пока займет Клас Окессон. Но если вы не сможете принять пост главнокомандующего, то Клас Окессон станет во главе армии, а вы будете губернатором всей Финляндии этой зимой». В письме, направленном Класу Окессону, король отметил, что ему нужен опытный человек на пост главнокомандующего армией в Финляндии, который мог бы вести войну с благоразумием и умением. Хенрик Хорн, не колеблясь, немедленно приступил к действиям.

Хенрик фон Минден после похода Флеминга, результаты которого, как уже говорилось, поначалу не удовлетворили Юхана III, попросил об отставке. Однако король приказал ему остаться во главе всей пехоты, а в качестве его помощника назначил Арвида Хенрикссона Таваста, под командование которого должна была перейти пехота и ополчение Финляндии[300].

В конце 1577 г. Юхану III сообщили, что царь разместил большую часть своих войск на литовской границе. Когда стало казаться, что русское вторжение, которого ожидали и боялись в Финляндии, не состоится, король поручил местным военачальникам осуществить набеги в приграничные русские территории, посоветовав им направить войска на север к Соловецкому монастырю или в другие места, которые еще не были разорены. Зимой 1577/78 г. набеги в Россию осуществлялись как из Выборга, так и из Саво.

Но Юхан III не удовлетворился этими набегами, которые совершались сравнительно небольшим количеством воинов, а потребовал, чтобы главнокомандующий сам отправился в Россию во главе всех сил, имеющихся в этот момент в наличии. Таких призывов к Хенрику Хорну было несколько. Среди прочего король писал ему: «Ты должен держать подданных великого князя в напряжении, чтобы унизить его. Поэтому возьми в Ингерманландию все войска, которые сможешь собрать в Выборге и других местах, а также ополчение из Эуряпяя. Если ты не можешь возглавить армию из-за возраста, пусть вместо тебя отправится Клас Окессон с Карлом Хорном или любой из них с Хенриком фон Минденом»[301]. В частности, Юхан указал на необходимость вторжения в Россию, если русские будут осаждать Ревель, поскольку, по его мнению, нападение со стороны Финляндии отвлечет русских от крепости.

Похоже, что Хенрик Хорн был обеспокоен заданием, которое Юхан III поручил ему вышеупомянутыми приказами. Он писал об этом Арвиду Тавасту, губернатору Саво: «Король приказал мне, если я ничего не узнаю о прибытии врага, напасть на его страну либо по льду, либо через границу. Вы можете себе представить, как я сейчас оснащен для такой экспедиции. Тем не менее, я сделаю все, что в моих силах. Поэтому я прошу вас без промедления прислать в Пюхтяя 500 или 600 воинов, умеющих ездить на лыжах, для усиления этого небольшого отряда»[302].

Как видно из этого, Хенрик Хорн считал, что запасов не хватает и что войск слишком мало. Что касается предыдущего пункта, то, очевидно, у него были все основания для недовольства, поскольку правительство редко знало, как обеспечить армию достаточным количеством провианта и других нужд. Численность имевшихся войск неизвестна. Стоит отметить, что в Финляндии в это время было несколько шведских подразделений.

Состав конницы армии Хенрика Хорна[303]

В начале 1578 г. – как перед походом, так и после возвращения из него – Хенрик Хорн держал большую часть своих войск в двух лагерях: один в деревне Куппинен в Пюхтяя, другой – в Салменкюля в Вехкалахти. В деревне Куппинен, по-видимому, находился штаб. Часть войск была расквартирована в Элимяки. В этих районах уже были лагеря во время войны. В Куппинен и Салменкюля были расквартированы в начале февраля и середине марта шесть эскадронов. Также здесь находилось, по меньшей мере, шесть шведских рот. Также имелась рота пехоты, собранная дворянами, с Андреасом Ларссоном в качестве капитана, и морская рота из 250 человек под командованием Томаса Нильссона.

Шведские роты в армии Хенрика Хорна[304]

Такой лагерь всегда доставлял неудобства крестьянам, ведь в то время они не могли организовать питание войск, не обременяя людей. Поэтому жители Пюхтяя с нетерпением ждали момента, когда армия покинет их приход.

В феврале 1578 г. Хенрик Хорн отправился в Россию с четырьмя эскадронами и четырьмя ротами, а также с артиллерией под командованием Бенгта Юустена и Сигфрида Ларссона в качестве артиллермейстера. Вероятно, не все подразделения были укомплектованными, поэтому можно предположить, что армия Хорна насчитывала около 2000 или 2500 воинов, не считая ополченцев.

Марш проходил от Вехкалахти (или Виролахти) через острова Таммио и Мощный по льду Финского залива. Армия вышла на берег Ингерманландии у Пярнаспяя, а затем, разоряя земли по берегам реки Луги, добрались до Яма, пригород которого был сожжен. Оттуда Хенрик Хорн отправился к Копорью. Все деревни по пути были уничтожены. После Копорья армия вышла на берег залива у Колканпяя, а оттуда отправилась в Финляндию. 24 февраля поход завершился. Войскам пришлось бросить немало своих лошадей, вероятно, потому, что они были измотаны[305].

Воеводами Яма и Копорья с осени 1576 г. были, соответственно, Василий Степанович Собакин и Григорий Собакин[306]. Со 2 февраля 1578 г. воеводой Яма стал Василий Константинович Кобылин, а в Копорье оборону возглавили воевода Третьяк Зубатый и осадный голова Семен Муравьев[307]. В государевом походе 1577 г. участвовали 40 стрельцов из Яма и 80 стрельцов из Ивангорода. Вероятно, они к февралю вернулись в состав гарнизонов своих крепостей.

По-видимому, армия Хенрика Хорна встретила слабое сопротивление в Ингерманландии. Произошло несколько стычек, в которых рота Хяме потеряла 40 человек.

У похода Хенрика Хорна не было другой цели, кроме как разорить Ингерманландию, согласно указаниям Юхана III. Эта цель была достигнута. Король Юхан приказал Хорну – как и Герману Флемингу до него – не позволять солдатам совершать жестокие поступки на вражеской территории. Но главнокомандующие не могли при всем желании удержать свои войска от насилия над жителями, и, несмотря на запрет короля, в Ингерманландии снова было убито множество людей, не принимавших участия в войне. Юхан, недовольный этим, сказал, однако, что винит в этом не главнокомандующего, а воинов.

Финские священники, мещане и крестьяне предоставили не так много людей, как было приказано Хорну. И некоторые из них подстрекали других к неповиновению. Когда Юхану III сообщили об этом, он написал Класу Окессону, губернатору Финляндии: «Не всех нарушителей можно приговорить к смертной казни, их, несомненно, слишком много для этого. Священников и тех буржуа и крестьян, у которых есть имущество, следует штрафовать, а бедняков после суда отправлять на шведские рудники. Смертной казни подлежат только зачинщики и агитаторы»[308].

Похоже, что некоторые финские крестьяне в то время стали недовольны шведским правительством. Люди находились в очень тяжелом положении. Жестокость воинов, частые бунты и непосильные налоги доводили их до отчаяния. По Финляндии ходили мятежные разговоры. Говорят, что некоторые крестьяне по собственной инициативе готовились рубить деревья в лесах, что, видимо, должно было стать формой сопротивления сборщикам налогов и другим угнетателям народа.

Однако жители приграничных уездов Яаски и Эуряпяя всегда были готовы к борьбе с царскими подданными. Крестьяне Эуряпяя в это время тоже были в России, грабили и разрушали. Сразу после возвращения Хенрика Классона в Финляндию из зимнего похода из Выборга к границе был отправлено одно подразделение. Воинов сопровождал знаменитый партизан Туомас Теппойнен и его отряд.

В свою очередь русские провели несколько набегов на приграничные уезды Финляндии. После крупных набегов 1571 и 1572 гг. здесь было долгое время спокойно. Но в 1578 и 1579 гг. русские отряды, по-видимому, вторглись в Эуряпяя и Яаски. В результате набегов в 1579 г. количество заброшенных домов в Эуряпяя составляло почти половину от общего числа домов, а Яаски более четверти.

Хенрик Хорн, своими глазами видевший, какой ущерб нанесла война Финляндии, по возвращении из похода посоветовал королю заключить мир или перемирие. Однако этому совету не последовали в течение многих лет, хотя король обещал обсудить этот вопрос с советом.

Интересно отметить, какие мысли о военных действиях посещали в то время Юхана III. Ему часто говорили, что великий князь мертв, и он готов был строить какие-то ветряные мельницы на таких и подобных необоснованных слухах. О его доверчивости и тщетных надеждах свидетельствует, в частности, письменная инструкция, которую он дал Хорну. «Если великий князь умрет, то, несомненно, в России будет большой разлад. В таком случае Хенрик Хорн должен призвать всех русских правителей и крестьян, живущих вблизи границы, сдаться шведской короне. А если земли будут разделены между сыновьями великого князя, Хенрик Хорн должен пообещать помочь тому, чья часть окажется ближе к границе, при условии, что тот отдаст королю полосу земли от монастыря Святого Николая на Соловецких островах до Ингерманландии или хотя бы территорию между финской границей и рекой Невой. Если великий князь еще жив, но поляки и татары домогаются его, пусть Хенрик Хорн вступит в мирные переговоры, требуя возвращения завоеванных русскими замков в Ливонии, а также Орешка и Корелы. Но если Россия будет в прежней силе, нужно попытаться заключить перемирие на десять или хотя бы на четыре года»[309].

Летом 1578 г. Хенрик Хорн и Карл Хорн посетили короля в Стокгольме. Юхан III, отказавшись от попыток мирных переговоров, приказал им начать новые разорительные походы из Выборга.

Первым следствием этого приказа стало то, что тем же летом Андреас Нильссон отправил отряд с несколькими небольшими пушками к Кореле, где они сожгли острог, расположенный рядом с крепостью. Саму крепость шведы трижды поджигали зажигательными ядрами, но гарнизону каждый раз удавалось потушить огонь. Усилиям обороняющихся помогал сильный ливень, который шел в это же время. Единственным последствием похода стало то, что с тех пор гарнизон и жители Корелы поняли, что нужно быть осторожнее и подумать о том, как защитить замок от зажигательных ядер.

С середины марта 1578 г. обороной Корелы руководили воевода Аталык Квашнин и голова Федор Ододуров; в Остроге – великого князя Семиона боярин Григорий Никитич Борисов. Вылазочными и походными воеводами Корелы были князья Иван Андреевич Сонцов Засекин и Григорий Осипович Засекин[310].

Вскоре после похода на Корелу Хенрик Хорн начал готовить еще один поход. Он решил послать из Выборга против Орешка своего сына Карла с «2000 человек, частью пехоты, частью ополчения». Посылать в поход кавалерию считалось невозможным, так как ей пришлось бы пересекать болота и топи. Предполагалось разрушить два острога, расположенные вблизи Орешка, и опустошить как можно больше земель между ним Выборгом.

Но осенью 1578 г. в Финляндии имелись сравнительно небольшие силы, так как было приказано отправить несколько отрядов в Эстляндию, где русские напали и 25 июля захватили замок Оберпален. Таким образом, у Хорнов остались только войска в Выборге и его окрестностях.

Пехота армии Хенрика Хорна[311]

Согласно указу о размещении войск в Финляндии, летом здесь находились уппландский эскадрон Мартина Ларссона, финский эскадрон Мартина Бойе и дворянский эскадрон Кнута Юханссона. Численность эскадронов, вероятно, равнялась 250–300 всадникам. Однако тем же летом 100 всадников из эскадрона Бойе находились в Саво. Что касается пехоты, то у Выборга находились четыре роты. Планировалось перевести в Выборг часть эстергётландской роты Карла Нильссона из Саво, оставив там 179 кнехтов. Кроме того, имелось 156 моряков и артиллеристов.

В этих условиях Хенрик Хорн обратился к савакотам и попросил Арвида Таваста, фогта Савонлинны, прислать ему на помощь 1200 ополченцев в Выборг. А чуть позже он приказал отправить оттуда в Выборг сто всадников Мартина Бойе и эстергётландскую роту Карла Нильссона, которые уже некоторое время держали лагерь в замке Саво, чтобы присоединиться к остальной армии в Лаврентьев день (23 августа). Однако вскоре Арвид Хенрикссон дал понять, что ему трудно собрать столько ополченцев. Тогда Хенрик Хорн объявил, что его устроит, если из обеих провинций будет прислано в общей сложности 600 ополченцев. Он приказал отправить этих людей на лодках в подходящее место по реке Вуокса. Там ополченцы должны были ждать, пока остальная армия не будет готова к отплытию и пока они не получат более конкретные приказы от Карла Хорна. Главнокомандующий также указывал, что савокотам следует быть начеку после прибытия в Вуокси, чтобы русские не застали их там врасплох. В ноябре Арвид Таваст сообщил главнокомандующему, что он послал несколько человек для сбора необходимого количества ополченцев[312].

К тому времени в Финляндию уже прибыли две шведских роты и 500 моряков, также из Швеции должны были прибыть два шведских эскадрона и рота. Финская рота Валентина Гёдинга была пополнена новобранцами. Хенрик Хорн рассчитывал, что общее число пехотинцев и моряков составит 2500 человек, не считая ополчения из Саво.

Подразделения, прибывшие из Швеции[313]

* Эскадрон, ротмистр.

Главнокомандующий уже сообщил в Саво, что намерен собрать армию до того, как выпадет слишком много снега. Но, к сожалению, больше ничего не известно об этом походе, даже о том, был ли он осуществлен в тот раз.

Осенью 1578 г., когда пришли вести, что шведы намериваются вторгнуться в новгородскую землю, царь отправил в Новгород боярина князя В.И. Мстиславского[314].

7 декабря Иван IV отправил князей М.И. Внукова и В.И. Почуя Белоголова-Ростовского в Новгород, чтобы собрать детей боярских Водской пятины на службу в Псков воеводе А.И. Хворстинину. У посланников царя была трудная задача, многие сыны боярские скрывались от службы. Причем часть из них сбежала из гарнизонов ливонских крепостей. Внукову и Белоголову-Ростовскому были даны широкие полномочия: «А которые дети боярские учнут бегати, и им имать детей их и людей, да где про них скажут, и им тамо посылать, да, сыскав тех детей боярских, велено бить кнутом да и дать их на поруки, а за поруками их выслать на государеву службу во Псков. А которых детей боярских не изъедут и скажут про них, что они бегают же, а живут по иным пятинам, и им посылать в те пятины, где про ково скажут, и велеть им имать да приводить к себе да бить кнутом, а за поруками отвести на государеву службу во Псков… а государево денежное жалованье будет им сполна во Пскове. А хто по списку с ним детей боярских не поедет, и тем быти казненым, а поместья их и з животам и с хлебом имать на государя»[315]. Если бы Внуков и Белоголов-Ростовский не смогли выполнить поручение царя, им самим грозила опала и даже смертная казнь.

Польский король Стефан Баторий, как только решил вопрос с мятежным Данцигом, приступил к восстановлению владений Речи Посполитой в Ливонии. Его полководцы начали отвоевывать все больше и больше русских завоеваний, и в конце года Бирингу удалось отвоевать Венден.

Юхан искал помощи у иностранных держав для продолжения борьбы с Иваном IV. В начале июня 1578 г. он написал курляндскому герцогу, призывая ливонские города к твердой обороне, а к прусскому герцогу Георгу Фредерику отправил Дидрика Анрепа и Юхана Косктилла. Шведский посланник Лорих добился в Варшаве подтверждения отношений между Швецией и Польшей, после чего Стефану Баторию был предложен союз между двумя армиями, также было напомнено о поставках зерна для их содержания.

С другой стороны, датский король, который постоянно вел себя враждебно к Швеции, открыто встал на сторону царя. В начале года он отправил в Москву Якоба Утфельда и Грегориуса Утстранда, чтобы те от его имени пожаловались на захват русскими некоторых датских владений, но при этом предложили заключить постоянный мир с реальными выгодами для обоих государств. Фредерик желал получить часть Эстляндии и обещал изгнать оттуда шведов, но Иван не согласился на подобные условия и предложил пятнадцатилетнее перемирие при условии, что датский король признает Ливонию и Курляндию принадлежащими царю; с другой стороны, Саарема должен был стать датским владением. Фредерик обязывался не снабжать Польшу и Швецию ни людьми, ни деньгами для войны с Русским царством, со своей стороны, царь обязывался не оказывать никакой помощи врагам Дании. В Норвегии должны были быть восстановлены старые границы и должна была царить полная свобода торговли, так что немецкие мастера, намеревавшиеся отправиться в Москву, должны были беспрепятственно проезжать через Данию.

Даже польские посланники посещали царя, но не смогли добиться примирения. В начале февраля пятиполковая рать князя Ивана Федоровича Мстиславского с нарядом отправилась отбивать Венден, который был плохо снабжен как людьми, так и продовольствием. Рать Мстиславского стояла у крепости 4 недели. Осадная артиллерия пробила «пролом великой».

К Бирингу шло подкрепление из Риги, и русские отступили, произведя три штурма, прежде чем они успели прибыть. Затем поляки атаковали Ленневаден, где гарнизон под руководством воеводы князя Ивана Михайловича Елецкого также оказал мужественное сопротивление[316].

В феврале 1578 г. власти города Оберпален, который после бегства герцога Магнуса оказался совершенно беззащитным, отправили в Ревель послов к шведским властям с просьбой взять их под покровительство Швеции. После некоторых колебаний, не имея королевского приказания, шведские чиновники на свой страх и риск приняли это предложение. В Оберпален был направлен гарнизон, который возглавил Иоанн Ведтберг фон Ангерн.

Ранней весной в шведских владениях начался сильный голод, поэтому 1 июня воины из Ревеля и Оберпалена двинулись в поход на Дерпт, где у русских были большие запасы зерна. 4 июня предместье города было сожжено, много русских вместе с женами и детьми они убили и сожгли и была взята большая добыча.

После того как шведское войско вернулось в Оберпален, его большая часть ушла с добычей в Ревель. Узнав об этом, несколько сотен русских и татарских всадников в отместку стали опустошить окрестности города. Небольшой шведский отряд попытался помешать этому, но был обращен в бегство, в результате преследования некоторые шведы были убиты, а другие – пленены.

15 июля к Оберпалену подошла трехполковая рать князя Ивана Юрьевича Булгакова-Голицына. После 10 дней осады гарнизон крепости был вынужден сдаться. Шедший из Ревеля отряд из 1200 воинов под командованием Юргена Бойе и Ганса Вахтмейстера в это время был в 35 км от Оберпалена. Узнав о сдаче крепости, шведы повернули назад[317].

Согласно приказу царя, взяв Оберпален, рать князя Ивана Юрьевича Булгакова-Голицына должна была идти на Венден. Однако воеводы затеяли местнический спор и «замешкались опять и х Кеси не пошли и государь послал к ним с кручиною с Москвы дьяка посольсково Ондрея Шолкалова, а велел государь князя Ивана Булгакова с товарищи и с нарядом отвесть под Кесь; а из Слободы послал государь дворенина Данила Борисовича Салтыкова, а велел им итти х Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними»[318].

Только в начале октября трехполковая рать князя Ивана Юрьевича Булгакова-Голицына выступила из Дерпта. Большой полк возглавлял сам Булгаков-Голицын, вторым и третьим воеводами были соответственно боярин князь Василий Андреевич Сицкий и князь Михаил Васильевич Тюфякин. Воеводами передового полка были окольничий и воевода Федор Васильевич Шереметев и князь Андрей Дмитриевич Палецкий. Сторожевой полк возглавляли окольничий и воевода князь Петр Иванович Татев и князь Петр Иванович Хворостинин. Нарядом руководил окольничий и воевода Василий Федорович Воронцов[319].

Численность рати князя Ивана Юрьевича Булгакова-Голицына неизвестна. Встречающаяся в литературе численность русской рати в 18 000 человек представляется завышенной. Ведь в более масштабном государевом походе 1577 г. в Лифляндию участвовало 19 416 воинов и 12 724 посошных с 36 пищалями и 21 пушкой[320].

Известно, что в 1577 г. царем «а людей со князь Иваном Голицыным послано в Кесь город: сотня ево, князь Иванова, детей боярских 115 человек, а с Васильем Салтыковым ево полку детей боярских 225 человек. И обоево детей боярских 341 человек; Да с ними же юрьевских стрельцов 503 человека, да полоцких стрельцов 564 человека. И обоево стрельцов 1067 человек. И всево детей боярских и стрельцов – 1408 человек»[321].

В росписи государева похода 1577 г. указано, что численность детей боярских у третьего воеводы большого полка боярина князя Василия Андреевича Сицкого составляла 466. Из этой же росписи известно, что второй воевода передового полка князь Петр Иванович Татев располагал 366 детьми боярскими[322].

По имеющимся разрозненным данным, первый воевода большого полка обычно располагал 400–500 детьми боярскими, второй и третий – 300–350 и 200–250 соответственно. Последние числа характерны для первого и второго воевод остальных полков. По количеству полков (3) и воевод (8) можно предположить, что она насчитывала около 2–2,5 тыс. детей боярских. Численность стрельцов составляла не менее 1000, а, скорее всего 2000 воинов.

Что касается татар, то в походе 1577 г. участвовали «и обоево стрельцов и казаков 7905 человек; а з детьми боярскими и с охотники и с сокольники людей 15 189 человек» и «тотар по наряду 4227 человек»[323]. Исходя из соотношения категорий служилых людей, вероятная численность татарского контингента в войске Булгакова-Голицына составляла до 1500 воинов.

Общая численность ратных людей в войске Булгакова-Голицына, вероятно, составляла 2000–2500 детей боярских, до 2000 стрельцов и казаков, до 1500 служилых татар. Всего 5500–6000 воинов. Возможно, еще имелось до 1500–2000 послужильцев детей боярских.

Благодаря изысканиям историка Алексея Лобина известен состав артиллерии, с которой рать Булгакова-Голицына осаждала Венден:

5 или 6 мортир (калибром от 1? до 6 пудов);

1 пищаль «Волк» (40 фунтов);

1 пищаль «Ястреб» (25 фунтов) или «Сокол» (16 фунтов)?

1 пищаль «Девка» (20 фунтов);

1 пищаль «Девка» (20 фунтов);

1 пищаль «Соловей» калибром до 15 фунтов;

1 пищаль «Собака» (10 фунтов);

1 пищаль «Гладкая» (калибром до 8 фунтов);

5 полуторных (калибром в 6 фунтов);

3 «скорострельные» (калибром в 1 фунт)[324].

Всего 20–21 орудие. Если в государевом походе 1577 г. на 59 осадных орудий приходилось 12 274 посошных, то не будет ошибкой оценить возможную численность посохи рати Булгакова-Голицына в 4000–4500 человек.

Шведы не смирились с падением Оберпалена и решили атаковать русские владения в Ливонии. Для похода в Ревеле были собраны три шведских эскадрона ротмистров Матса Ларссона, Кнута Йонссона и Ханса Вахтмейстера, а также три шведские роты и рота немецких кнехтов города Ревеля под общим началом Ханса Грота. Этот отряд возглавил Юрген Бойе[325].

По оценке Парадовского, Бойе располагал 1300–1500 пехотинцами и 700–800 всадниками. Также Парадовский приводит имена командиров рот – ими были Мортен Буллер, Йон Гислессон, Сигвард Якобсон и Ханс Грот[326].

16 сентября армия Бойе покинула Ревель и отправилась к Пярну. Здесь шведы узнали, что русские подошли к Вендену с 18 000 человек и с осадными пушками, картаунами и мортирами. Также стало известно, что польский губернатор Ганс Биринг со своим отрядом направлялся в направлении Лемсала (северо-западнее Вендена), чтобы дождаться прибытия шведских войск.

Понимая, что его отряд слишком малочислен для помощи Вендену, Бойе отправил Каспара Тизенгаузена к находящемуся у Риги Анджею Сапеге, чтобы договориться о совместных действиях. Поляки весьма удивились этой просьбе, поскольку шведскому отряду не хватало припасов, а тот факт, что шведы проделали столь долгий путь, чтобы безвозмездно помочь польской крепости с большой опасностью для собственной жизни, также заставил их задуматься. Ответ от поляков не приходил, и многие шведы хотели вернуться в Ревель, но Бойе поручил новому посланнику Класу Мексону выяснить, что у поляков на уме. Сапега приказал последнему в сопровождении польского командира вернуться с сообщением, что он знает о присутствии русских, но он еще не знает, в каком месте русские нападут; поэтому он предлагал Бойе подождать еще день или три, после чего поляки соединятся со шведами и попытаются дать русским решительный отпор.[327]

Нужно сказать, что прежде чем сомкнулось кольцо осады, комендант крепости Миколай Суходольский успел отправить гонцов Анджею Сапеге, командующему войсками Речи Посполитой в Лифляндии.

Вести из Кеси застали Сапегу в замке Новы-Млын близ Риги. Сапега немедленно отправился в Строп, где стояли две гусарские хоругви – его собственная и ротмистра Вацлава Жабы (всего около 300 воинов). Он прибыл как раз вовремя, так как к замку приближался отряд татарской конницы численностью до 1000 всадников. Небольшой отряд литовских гусар (предположительно 16, поскольку это они имели осёдланных лошадей) атаковал татар, убив несколько из них. Татарская конница отступила, взяв в плен лишь одного литовского оруженосца, который, однако, оказался малоценным источником информации.

По слухам, это столкновение настолько деморализовало татар, что 12 из них перешли на польскую сторону и сообщили Сапеге о численности и действиях рати Булгакова-Голицына. Сапега немедленно отправил гонцов, призывая разбросанные по окрестностям отряды собраться в Стропах. Гонец от Суходольского доложил о значительном превосходстве противника, поэтому стало ясно, что гарнизон, насчитывающий 200 пехотинцев, долго не продержится без подкрепления[328].

Несмотря на то что стены Вендена были значительно повреждены русской артиллерией в феврале 1578 г., крепость все же оставалась «крепким орешком». Стены из горного доломита были усилены десятью башнями. Самые крупные из башен – Северная и Южная – имели толщину до 4 м[329].

С 15 по 20 октября наряд достаточно быстро обрушил участок стены, который поляки накануне осады восстановили деревянно-каменными конструкциями. Ответным огнем крепостных орудий были убиты командовавший нарядом окольничий и воевода Василий Воронцов и его помощник Даниил Салтыков. По решению воевод наряд возглавил князь Михаил Федорович Гвоздев[330].

В то время как рать Булгакова-Голицына осаждала Венден, шведы подошли к Буртнику (около 30 км к северу от крепости), но против ожидания не встретили тут поляков, и 20 октября они отправились в Мойан (в 20 км от крепости) и разбили лагерь. Вечером туда же прибыла армия Сапеги.

Следует отметить, что армия Сапеги с юга и армия Бойе с севера двигались по дороге Трейден – Вольмар на расстоянии 5—15 км к западу от Вендена и благодаря этому не были обнаружены татарскими отрядами, ведшими разведку на восток от реки.

Сапега располагал 1100 литовскими воинами, 900 польско-литовскими всадниками из Лифляндии (хоругви Сапеги, Мацея Дембиньского, Ленарта Кетлича, Вацлава Жабы, Дмитрия Рагозы, Гаврилы Пятигорца, Збышевского), 400 витебскими пешими стрельцами и несколькими сотнями лифляндских дворян под командованием Николая Корфа, Яна Бирига и Вильгельма Платера. Всего 3000 воинов с 18 легкими полевыми орудиями[331]. Парадовский оценивает численность польско-литовского войска примерно в 2000 человек, в частности, он сомневается в наличии 400 стрельцов[332].

Объединенная польско-шведская армия направилась на восток по дроге Лемсаль – Венден. После ночного марша под холодным и проливным дождем союзники, ведя бой с русскими дозорами, утром 21 октября достигли реки Гауя[333].

Здесь они услышали выстрелы русской артиллерии перед Венденом и заметили на другом берегу около 1000 русских и татарских всадников, которые засыпали поляков и шведов градом стрел. Потери союзников в конях были значительными. Сапега приказал развернуть у берега 4 орудия, огонь которых отогнал русско-татарскую конницу. Благодаря этому польско-литовские хоругви форсировали реку вплавь, причем каждый всадник посадил за собой пехотинца. Контратака русско-татарской конницы была отражена орудийным огнем. В этой ситуации Булгаков-Голицын решил занять оборону на высотах вдоль дороги на Венден, с севера примыкающих к лесу. В шанцах и лагере Булгаков-Голицын оставил пехоту, а конницу развернул перед лесом – татар на правом, а детей боярских на левом крыле. Польско-литовские хоругви были вынуждены атаковать в гору, что ослабило удар гусар.

Около 16 часов польско-литовская конница атаковала детей боярских, а шведская – татар. Караколируя, рейтары сосредотачивали огонь из пистолетов на определенных людях, с легкостью ломая боевой порядок татар, и, перейдя в атаку с рапирами в руках, загнали их в лес. Тем временем под натиском гусар дети боярские начали отступать к лагерю. Вслед за ними между возами и палатками в лагерь ворвались поляки и шведы, решившие, что битва уже выиграна. В ходе боя были случайно подожжены запасы пороха, и теперь русские стрельцы были лишены возможности вести огонь из ручниц.

Рассчитывая на то, что шведы и поляки увлекутся грабежом лагеря и обоза, русско-татарская конница начала собираться на опушке леса для контратаки. Сапега приказал хоругвям принять боевой порядок, вследствие чего Голицын отказался от боя и отвел конницу в лес к северу от ручья, впадающего в реку Гауя. Часть польско-литовских войск перешла в преследование[334].

Разрядная книга сообщает, что «воеводы тогды з дела побежали и наряд покинули, а товарыщей своих бояр и воевод покинули же. А побежали з дела князь Иван Юрьевич Голицын, окольничей Федор Васильевич Шереметев, князь Ондрей Палецкой да дьяк Ондрей Щелкалов»[335]. Оставшиеся воеводы не могли бросить наряд, так как это означало покрыть себя позором перед царем.

В шанцах, насыпанных у стен Вендена, продолжало оставаться, по польским оценкам, до 4000 ратников, готовых сражаться до последнего. Когда вечером к шанцам приблизились шведские и польские пехотинцы, они были атакованы 1200 ратниками, вооруженными только холодным оружием. Разразился ожесточенный рукопашный бой, продолжавшийся два часа после наступления темноты. Попытка прорыва не удалась, и стрельцы отошли в шанцы и лагерь. Не имея пороха, оставленные конницей, утром 22 октября стрельцы сдались[336].

Согласно информации, приведенной Аленом Абраамом: «Объединенное войско атаковало и его, но ничего не смогло добиться, так как русские из лагеря вели ожесточенный огонь. Шведы и поляки, однако, оставались в полном вооружении в течение ночи, чтобы вступить в стычки с врагом. Он все же отступил, и на следующий день они стали хозяевами лагеря, где нашли 14 больших пушек и большое количество мелкого огнестрельного оружия»[337].

В руки победителей попал весь наряд – 20 (21) пищалей и мортир. В плен попали возглавлявший наряд воевода князь Михаил Федорович Гвоздев и дьяк Андрей Клобуков. Также были пленены воеводы сторожевого полка окольничий князь Петр Иванович Татев и князь Петр Иванович Хворостинин. Второй и третий воеводы большого полка боярин князь Василий Андреевич Сицкий и князь Михаил Васильевич Тюфякин погибли[338].

Йонас Хедберг приводит в своем исследовании очень точные и чрезвычайно интересные данные (скорее всего, основанные на письме самого короля Юхана III Васы Магнусу, герцогу Гольштейнскому). Русское войско потеряло убитыми 6280, 3000 пленными и 1720 было рассеяно по окрестностям[339].

Указанные числа автору представляются завышенными. Интересно, что общая численность потерь, указанная Хедбергом, составляет 11 000 человек, т. е. близка к общей численности рати Булгакова-Голицына.

В документе «Синодик по убиенных во брани» указаны, по подсчетам автора, имена и фамилии 163 детей боярских, павших в битве под Венденом[340]. Можно предположить, что большая часть детей боярских и татар избегла гибели или плена, чего не скажешь о стрельцах, артиллеристах и посохе.

Что касается артиллеристов, то Алексей Лобин развенчал миф, запущенный Р. Гейденштейном о том, что русские пушкари, не желая сдаваться в плен, повесились на собственных орудиях. В дореволюционной и советской историографиях этот миф неоднократно воспроизводился: «Когда из поставленных при этих орудиях пушкарей большая часть была перебита, а другие разбежались, то остальные, видя, что наши овладели лагерем, потеряв надежду на спасение орудий, и вместе с этим любовь к жизни, добровольно повесились на веревках, которые, как мы выше сказали, спускались сверху жерл»

В реальности же пушкарей на орудиях перебили литовцы, поляки и шведы, причем начальника русской артиллерии «Ивана Облоцкого, наместника Обдорского, казнили на большой пищали «Волк»[341].

Объединенное шведско-польское войско потеряло 200 шведов, 100 рижских воинов (вероятно, пехотинцев в польско-литовском войске), 60 hovfolk (термин, используемый для обозначения кавалерии, возможно, относящийся к ливонской шляхте) и нескольких поляков (литовцев)[342].

Аален Абраам сообщает, что потери шведов и поляков не превысили 100 человек, среди которых наиболее высокое звание имел Гартвиг Ляйдебур, лейтенант эскадрона Ханса Вахтмайстера[343].

Шведы вернулись в Ревель в начале ноября с богатой добычей (в том числе с 1000 татарских лошадей); что касается захваченной артиллерии, то было решено, что Сапега и наиболее высокопоставленные польские командиры должны доставить ее в Ригу и там устроить справедливое распределение, на что они дали письменное обязательство[344].

Битва под Венденом стала поворотным пунктом в Русско-шведской войне. Теперь шведы, ранее вынужденные думать главным образом об обороне, отныне могли перейти в наступление.

Баторий написал Юхану письмо с просьбой продолжить совместные действия шведского войска с польским в войне против России, а по ее окончании разделить победу со своим шурином. Юхан ответил через своего посланника, что он намерен напасть на русских с сильным войском в наиболее выгодных местах, а каждое королевство должно оставить себе то, что завоюет. Он также напомнил о своих старых притязаниях и потребовал часть орудий, которые поляки присвоили себе после битвы при Вендене. Однако ничего, кроме дружеских обещаний, из этого не вышло, и Юхан, который не мог жалеть о связи с Баторием, вынужден был оставить все как есть[345].

После того как осенью 1578 г. было приказано отправить из Швеции несколько подразделений конницы и пехоты для усиления армии в Финляндии, Юхан III стал требовать, чтобы Хенрик Хорн снова совершил поход в Россию. Поход должен был быть осуществлен на еще не разоренные места Новгородской земли. В своем письме Хенрику Классону король написал: «Даже если бы мы хотели пожалеть вас из-за вашего возраста, мы все равно должны использовать вас в качестве главнокомандующего в Финляндии предстоящей зимой, тем более что вы знаете эту страну лучше, чем кто-либо другой»[346].

Вскоре после этого до Юхана III дошли вести о победе, которую шведская и польская армии одержали над русскими при Вендене 21 октября 1578 г. Воодушевленный этой победой, король в декабре призвал Хенрика Классона как можно скорее отправиться в поход. Хорн должен был решить, идти ли ему через Выборг или пересечь Финский залив с берегов Уусимаа. На этот раз целью похода было не только разграбление сельской местности, но и захват крепостей. Юхан III написал главнокомандующему, чтобы тот постарался захватить Нарву, Ям или Копорье. Король добавил при этом, что Хорн, если снег не позволит выступить в Ингерманландию, должен отправиться к Кореле. Следовало избегать длительных осад, в ходе которых можно было потерять много людей. Вместо этого Хенрик Хорн должен был с помощью зажигательных ядер поджигать крепости и завоевывать их внезапными атаками. По возможности войска должны были провести лето на Новгородской земле, чтобы Финляндия не была окончательно разорена.

Чтобы помочь армии Хенрика Классона, ревельские власти получили приказ выслать навстречу ему всадников под командованием Ханса Вахтмайстера. Хорн договорился с ревельскими властями, чтобы его войска и всадники из Ревеля встретились в Нарве, и, вероятно, поляков тоже попросили о помощи.

Сведения о военных силах, находившихся в Финляндии в начале 1579 г., несколько неполны. Однако, что касается кавалерии, можно с определенной долей уверенности сказать, что это были те же войска, что и в предыдущем году, в также вестергётландский эскадрон Георга Прица и эстергётландский эскадрон Паина Эрикссона. Что касается пехоты, то в южной части Финляндии тогда было около восьми рот. А в Саво, по-видимому, находились еще три роты: Петера Хаконссона из Эстергётланда, Мартина Ларссона из Норрланда и Амброзиуса Хенрикссона из Саво[347].

Роты, находившиеся в южной Финляндии[348]

В распоряжении главнокомандующего был 131 артиллерист во главе с артиллерийским мастером Петером Юханссоном.

Конечно, Хенрик Хорн не мог взять с собой в Россию всю свою армию. Часть ее пришлось оставить для защиты Финляндии.

Фельдмаршалом, или командующим кавалерией, стал Карле Хорн, а командующим пехотой – Арвид Таваст.

Финляндию снова призвали выставить ополчение, хотя крестьяне жаловались на это. Король приказал, чтобы ополченцев в походе ставили в середину армии, чтобы они не могли сбежать, как раньше. Крестьянам, оставшимся дома, было приказано исполнять конскую повинность, по одной лошади с четырех налоговых домов.

Армия была собрана в Вехкалахти, Пюхтяя, Элимяки и Пернае. В последней волости деревни Кислом и Мертилахти использовались в качестве походных лагерей. Упоминается, что один лагерь был в Роколе (Рукола?) около 3 февраля[349].

В середине зимы, когда Хенрик Хорн отправился в Россию, на льду вдоль берегов Финского залива выставлялись дозорные, как солдаты, так и ополченцы. В течение двух месяцев 12 человек несли караульную службу у Пеллинга. Всадники Палне Эрикссона, у которых не было лошадей и которые, как уже говорилось выше, не могли поэтому отправиться в поход с Хенриком Хорном, были посланы в несколько мест, таких как Порккала и Сантахамина, где они должны были следить за возможным появлением врага.

За некоторое время до отъезда Юхан III попросил главнокомандующего провести некоторые улучшения в войсках. По-прежнему немногие пехотинцы были вооружены длинными пиками и алебардами, что затрудняло отражение атак конницы. Поэтому король посоветовал Хорну заказать сани со щитами, на которые можно было бы установить пушки для борьбы с конницей. А поскольку битва при Вендене показала, что доспехи очень полезны, то теперь необходимо было приобретать аналогичные доспехи в Финляндии как для кавалерии, так и для пехоты. Однако, видимо, пушечные сани были признаны нецелесообразными, поскольку впоследствии о них не упоминалось. В какой степени доспехи могли еще поставляться солдатам в Финляндии в то время, неизвестно[350].

В ту зиму выпало так много снега, что дороги в большинстве мест были занесены. Кроме того, после Рождества стояли сильные морозы. По этой причине Юхан III посоветовал главнокомандующему держать армию в Финляндии до тех пор, пока не установится более теплая погода и не сойдет снег. Однако Хенрик Хорн не получил вовремя письмо с советом от короля.

О походе Хенрика Классона летописи ничего не сообщают, кроме того, что, пройдя через Выборг, он опустошил местность до окрестностей Новгорода. Насколько можно судить по другим источникам, выход из Выборга состоялся 5 февраля, а поход длился всего две или три недели.

В письме, отправленном 6 апреля из Ревеля Юхану III Хансом Эрикссоном из Принккала и секретарем короля Йоханнесом Берндесом, утверждалось, что армия Хенрика Хорна насчитывала 10 000 человек. Король считал, что Хенрик Хорн взял с собой в Россию слишком мало войск. 27 февраля Юхан написал выборгским военачальникам Герману Флемингу, Андреасу Нильссону и Эрику Бернгтссону, чтобы они задержали в Выборге ненужное количество солдат и что им следует либо использовать оставшихся в Финляндии людей для нового похода, либо отправить эти отряды, которые должны были покинуть Выборг вслед за войском Хорна, тем более что Хенрику Хорну было приказано взять с собой много осадных орудий, для перевозки которых требовалось немалое количество людей. Однако «осадные орудия», похоже, не использовались на протяжении всего похода. Как и в предыдущих походах, единственное, чего удалось достичь, – это разорение сельской местности.

Юхан III, узнавший о том, что шведская армия убила в России много крестьян, в письме Хенрику Хорну заявил, что их следовало бы отправить в королевство в качестве пленников и использовать в качестве рабочих в шахтах, замках и поместьях.

В назначенное время из Ревеля армия под командованием Ханса Эрикссона отправилась в поход. Пройдя мимо Дерпта, она вторглась в Псковскую землю, сжигая церкви, дворянские поместья и деревни, и захватила большую добычу. Проведя некоторое время на берегах Чудского озера, Ханс Эрикссон отправился к Нарве, чтобы, как было условлено, встретить там армию Хорна. По прибытии ему сообщили, что Хорн уже вернулся в Финляндию. Поход Ханса Эрикссона был примечателен тем, что шведы из Эстляндии впервые пересекли Чудское озеро и вторглись в псковские земли[351].

Юхан III упрекнул Хенрика Хорна в том, что тот не пошел по Нарвской дороге и не придерживался плана, согласованного с ревельцами. В то же время он в несколько резких выражениях выразил свое недовольство тем, что экспедиция из Финляндии не достигла большего. Среди прочего он писал: «Действия не были предприняты с той силой, на которую мы надеялись. Нетрудно найти оправдание, когда наши приказы не выполняются. Осенью препятствием служат дождь и распутица; зимой – мороз и снег; весной – ручьи и снова распутица; летом – жара, реки, озера и болота; в любое время года – недостаток ресурсов. Так обычно бывало и раньше». Однако король ошибался, считая причины, которыми пытался оправдаться главнокомандующий, пустыми отговорками. Очевидно, что неудача предприятия была связана с сильными морозами, которые причиняли людям огромные страдания, а также с нехваткой провизии и зимней одежды.

Примерно в то же время, когда армия Хенрика Хорна разоряла Ингерманландию, из Финляндии было совершено несколько набегов. Один отряд ополченцев из Выборга вторгся в Ореховский уезд, два других отряда – из Савонлинны и Остроботнии разорили Корельский уезд.

Хотя армия Хорна ничего не добилась, русские войска, похоже, находились в то время в подавленном состоянии. Шведскому оружию не было оказано никакого сопротивления. В Финляндии тоже обнаружили, что опасаться нападения русских больше не стоит. Король считал, что Бог наконец-то наказал Ивана за его тиранию, поскольку якобы выяснилось, что царю больше не хватает ни храбрости, ни людей[352].

Бездействие русских в отношении финской стороны объясняется тем, что внимание Ивана IV в то время было приковано главным образом к Польше. В 1578 г. отношения между Россией и Польшей стали еще более напряженными, а в июне 1579 г. Стефан Баторий объявил России войну. Здесь же отметим, что пламя войны распространилось на обширную территорию. Боевые действия бушевали вдоль западной границы от берегов Северного Ледовитого океана России до Западной Двины. Бои велись не только на литовской стороне, но и у Чудского озера, в Эстляндии, в Ингерманландии, в Карелии, в Саво, в Остроботнии и даже на границах Лапландии.

Весной Юхан III приказал отправить в Швецию корабли, которые использовались для блокады Нарвы и провели зиму в Турку. Корабельному мастеру Петеру Харальдссону было приказано привести их в порядок, а финские фогты должны были снабдить их провизией на четыре месяца.

Пока здесь снаряжали корабли, адмирал Хенрик Гилленанкар в мае вышел из Швеции с несколькими кораблями в немецкие воды, и вскоре Петер Харальдссон получил приказ спешить из Финляндии с кораблями к нему. Но финский флот не был готов к плаванию, пока адмирал в июне не вернулся из своей экспедиции. Тогда король приказал Петеру Харальдссону отплыть из Финляндии в Ревель и ждать новых распоряжений от Гилленанкара. Последний собирался отплыть в Нарву, но утонул в море близ Ваксхольма 1 июля 1578 г. Бенгт Юустен сменил его на посту адмирала в Финском заливе. Флот, состоявший тогда из одного среднего корабля («Ormen») и девяти малых судов, снова разместился в Финляндии на зиму.

В апреле 1579 г. в Финском заливе появилось множество торговых судов, некоторые даже дрейфовали со льдом. Похоже, моряки ждали открытой воды, чтобы добраться до Нарвы, пока шведские военные корабли не будут готовы к отплытию. Два голландских корабля обосновались прямо у ревельской гавани. Их хозяева предлагали свои товары, но требовали такие непомерные цены, что договориться не удалось. В Ревеле решили, что голландцы просто проверяют, нет ли там военных кораблей. Однажды ночью они отправились в плавание, взяв курс на Нарву. Однако дрейфующие льды не позволили им добраться до устья реки Нарвы, и им пришлось бросить якорь под островом Прангли. Теперь здесь одновременно находилось семнадцать торговых судов, пять из которых были крупными, хорошо оснащенными пушками. Тогда коменданты Ревеля, Ханс Эрикссон из Принккала и Йоханнес Берндес, отправили в море один военный корабль и небольшую ладью, чтобы помешать судам, не имевшим надлежащего прохода, плыть в сторону Нарвы. Неизвестно, удалось ли ревельцам выполнить эту задачу[353].

В 1579 г. Юхан III решил оснастить все корабли, как те, что находились в Стокгольме, так и те, что зимовали в Финляндии, хотя это было невозможно сделать в таком количестве. Петеру Харальдссону было приказано организовать это дело так, чтобы финские корабли были готовы к отплытию на Пасху. Вместе с этим Юхан III написал ему, что он должен запросить у буржуазии финских купеческих городов пять кораблей по пятьдесят фартингов на восемь недель, чтобы обеспечить нужды флота. Зерно, оставшееся на Финском архипелаге осенью 1578 г. и предназначавшееся для отправки в Выборг, пришлось использовать для снабжения их и военных кораблей.

В предыдущие годы значительная часть моряков покидала флот и уходила либо на частную службу, либо в сухопутную армию. Эта было связано с тем, что матросам платили недостаточное жалованье, а их снабжение было очень неудовлетворительным. Чтобы собрать средства на оплату труда моряков, весной 1579 г. правительство решило продать несколько сотен бочек дегтя. Также было принято постановление о том, что сбежавших моряков следует разыскивать по всему королевству и снова отправлять на флот.

Бенгт Юустен вновь был назначен командующим флотом, действовавшим в Финском заливе. Как и прежде, флот должен был охранять судоходство в водах Нарвы и собирать таможенные пошлины с заходящих в город торговых судов. Но кроме этого, король приказал Юустену попытаться завоевать Нарву или, если это не удастся, построить деревянную крепость в устье реки Нарвы. По мнению короля, крепость должна быть настолько мала, чтобы не было необходимости держать в ней гарнизон более двух-трех сотен человек. В случае, если станет известно, что русские готовят нападение на Ревель, Юустен, прибыв из Нарвы, должен был передать в крепость людей и провиант с флота. Он также должен был попытаться перехватить русских посланников, которые находились в Дании и должны были вернуться в середине лета.

Одновременно с тем, как Юхан III отдавал эти приказы, он был готов пойти на довольно хитрый метод, чтобы возбудить подозрения и раздоры среди русских. Он посоветовал Бенгту Юустену доставить письма, написанные на русском языке, воеводам царя, призывая их подчиниться шведскому правлению. И даже если они не соглашались на предложение, все же адмиралу приходилось благодарить их новыми письмами, как будто они обещали предать царя. Эти письма затем передавались в руки Ивана Грозного, чтобы он, согласно замыслам, поступил с этими воеводами так же, как и с другими, попавшими под его подозрение. Остается надеяться, что подобные провокации, если они и были осуществлены, не увенчались успехом[354].

В итоге из Швеции в Финляндию с адмиралом были отправлены только два корабля – «Engeln» и «Renen», но они были довольно большими. В состав финского флота того времени, по-видимому, входило двенадцать кораблей. Из них десять, вероятно, отправились в нарвские воды.

Численность экипажей финского флота того времени составляла в общей сложности 436 моряков и 99 артиллеристов. Кроме того, при походах флот обычно имел роту пехотинцев. 6 июня адмирал смог сообщить королю из Гельсингфорса, что захватил несколько торговых судов и привел их в Финляндию.

Уже 10 мая четыре голландских судна были захвачены у Ревеля. Голландцы заплатили датскую таможенную пошлину в Ютландском проливе и получили паспорт короля Швеции, а также охранную грамоту от его адмирала. Но когда корабли застряли между островами Найссаари и Прангли, посреди ночи к ним подплыли три неизвестные лодки, из которых на палубы голландских судов вылезли люди с криками: «Спускайте паруса, негодяи!» Вскоре после этого нападавшие начали стрелять, в результате чего двое матросов и один купец были убиты, а несколько купцов были ранены. Поскольку голландцы не могли не думать, что имеют дело с пиратами, команда одного судна оказала сопротивление. Но когда экипажи остальных трех судов не решились взять в руки оружие, стычка закончилась тем, что голландские суда с деньгами и товарами были доставлены в качестве добычи в Ревель, где экипаж сопротивлявшегося судна был подвергнут суровому заключению и приговорен к смерти. Эта история казалась бы невероятной, если бы не то, как безжалостно и воровато обычно поступали капитаны боевых кораблей и каперы военных кораблей Юхана III при встрече с иностранными торговыми судами. Конечно, вооруженное сопротивление голландцев, которое вполне объяснимо, если вспомнить, что у шкиперов были документы, выданные Юханом III, дало шведам хорошую возможность объявить захваченные корабли трофеями. На них оказалось 7500 талеров, а также груз товаров, включая вино, инжир, изюм, соль, простое сукно и т. д.

Франсиско де Эрасо, который в то время был испанским послом в Швеции, написал 28 июня 1579 г. несколько насмешливое письмо королю Филиппу II об этом случае. «Я не могу выразить словами, – говорил он, – как доволен Юхан III тем, что его флот захватил пять голландских судов, перевозивших соль и другие товары в Россию. Груз на судах мог стоить от 25 000 до 30 000 талеров. Затем он использовал их для выплаты части жалованья своим военным. И, делая такие вещи, он считает себя равным другим правителям»[355]. Как мы видим, Эрасо ошибся в количестве кораблей.

В вышеупомянутом письме, в котором Юустен рассказывал королю о захваченных им торговых судах, он также спрашивал, кто собирает таможенные деньги с кораблей, идущих в Нарву. 3 августа Юхан III ответил, что Георг Ланге уже был отправлен в Эстляндию за пять недель до этого в качестве таможенного клерка. Что касается нарвской таможни, то король издал распоряжения, более или менее похожие на те, что были в предыдущие годы. 5 июня он приказал взять по одному розеннобелю с каждой мачты и по два талера с каждого грузового трюма. Но через несколько дней он написал адмиралу, что пошлина будет взиматься так же, как она взималась в Ютландском проливе датчанами. В общей сложности тем летом в нарвских водах Георг Ланге собрал 369 талеров таможенных пошлин.

Когда главной задачей адмирала в 1579 г. стало завоевание Нарвы, флоту было придано больше войск, чем обычно. Из Швеции в Нарвский поход были отправлены три роты, всего 1282 человека. Король написал Хенрику Хорну и Герману Флемингу, что они должны отправить около 1500 человек (три роты) финской армии в Юусало, чтобы они могли сесть на корабли, как только туда прибудет адмирал. Всего в распоряжении Бенгта Юустена, по-видимому, было семь или восемь рот[356].

Оборону Нарвы с 21 сентября 1578 г. возглавляли наместник и воевода князь Семен Ардасович Черкасский, Дмитрий Иванович Вельяминов и Михаил Борисович Чоглоков[357]. Таким образом, кроме приказа городовых стрельцов – 500 человек, гарнизон, судя по количеству воевод, включал до 1000 всадников – детей боярских и послужильцев.

Сначала Юхан III назначил Хенрика фон Миндена командующим пехотой на флоте. Однако вскоре он изменил свое решение и назначил Миндена заместителем Хенрика Хорна. Бенгт Юустен сожалел об этом, тем более что он страдал от болезни глаз и нуждался в помощнике. Король приказал ему выбрать одного из капитанов, чтобы тот возглавил пехоту.

18 июля Бенгт Юустен прибыл со своим флотом в устье реки Нарвы. Сначала он отправил вверх по реке пять торговых судов, которые были с флотом и на которых разместились три роты пехоты. На некотором расстоянии следовали боевые корабли, а за ними вновь следовали торговые суда под командованием Класа Экстеда, Иоахима Шееля и Маркуса Мундта.

Ветер был благоприятным, и торговые суда без труда добрались до деревянной крепости на окраине пригорода Нарвы. Тогда кораблям крикнули, чтобы они остановились, и открыли по ним огонь из пушек. Тогда стало ясно, что внезапность утрачена, и было решено сразу же сойти на берег. Клас Экстед повел роту Петера Хорда к северным воротам города. Но когда последний был ранен выстрелом, его солдаты отступили, и русские успели закрыть ворота. Таким образом, действия Экстеда не увенчались успехом. Другой военачальник, Маркус Мундт, повел отряд к западным воротам города, которые назывались «Вирусские ворота». Этот отряд захватил большую деревянную крепость со стороны городской стены, но также не смог овладеть воротами.

В то же время русские подожгли деревянный палисад, соединявший восемь деревянных острожков вокруг предместья. Огонь быстро распространялся от острожка к острожку, так что морякам и десанту пришлось трудиться второй день, чтобы не дать огню добраться до гостевого двора, где хранилось большое количество пеньки и льна. Пожар удалось потушить лишь после того, как четыре острожка сгорели, а пятый уже загорелся.

Пока солдаты тушили пожар и разбирали постройки, с кораблей были отправлены лодки, чтобы привезти находившийся там товар из предместья и гостевого двора. Таким образом, почти все корабли были заполнены до отказа[358].

На вторую ночь Клас Экстед с одним из отрядов отправился захватывать тайные ворота замка, о которых он получил информацию. Бенгт Юустен, в свою очередь, попытался отвлечь внимание гарнизона, одновременно предприняв более десяти атак на укрепления города и отправив 500 человек под командованием Иоахима Шееля сжигать дома перед воротами Ивангорода на другом берегу реки. Несмотря на все эти усилия, шведам так и не удалось взять под контроль ворота Нарвы.

Понимая, что захватить Нарву невозможно, Юустен созвал командующих войсками и сообщил им, что король приказал им в случае неудачи построить на берегу реки деревянную крепость и оборонять ее до тех пор, пока к ним не придет помощь. Бенгт Юустен предоставил командирам самим решать, останутся ли они в той части предместья, которую защищали три острожка со стороны суши и неповрежденный острожек со стороны реки, или предпочтут построить новую деревянную крепость в устье реки. Во время обсуждения этого вопроса до командиров дошла весть, что возле упомянутых острожков снова вспыхнул пожар. Потушить огонь было невозможно. Он распространился по всему пригороду, а также испортил сооружения и на берегу реки. Юустен решил, что один из воинов, которого предупредил разговор командиров, устроил пожар, чтобы избежать службы в предместье. Испугавшись огня, солдаты бросились к устью реки. Когда Юустен попытался уговорить их построить там укрепления, они заявили, что из-за недостатка строительных материалов на возведение даже самого маленького укрепления уйдет два-три дня, а за это время враг сможет напасть на них всей силой. Кроме того, они считали, что вряд ли удастся своевременно доставить из Финляндии дополнительные войска. По этим причинам они не хотели оставаться там ни при каких обстоятельствах. Поэтому у адмирала не было другого совета, кроме как вернуться. По приказу Хенрика Хорна он отплыл в Ревель, куда прибыл 28 июля и где оставил своих солдат[359].

Бенгт Юустен, обещавший Юхану III не покидать Нарву немедленно, а остаться там, чтобы дождаться помощи, в письме, в котором он рассказывал о походе, попросил у короля прощения за невыполнение обещания. Он указал, что отказ его воинов помешал его намерениям. Король ответил, что хотел бы, чтобы было сделано больше, но сказал, что доволен тем, чего добился.

Прибыв в Нарву, финский флот встретил в устье гавани двенадцать иностранных торговых судов, стоявших на якоре. Бенгт Юустен завладел большинством из них и укомплектовал их своими людьми.

Три из захваченных кораблей были из Дании. Один из них был пуст, а два других, принадлежавшие датскому королю, везли в общей сложности 34 ласта сельди. Рыба была роздана в Ревеле войскам, испытывавшим недостаток в продовольствии. Затем по приказу короля все три корабля были отведены в Стокгольм. У Юхана III затем было много хлопот с захватом собственных кораблей датского короля.

Среди торговых судов, обнаруженных в Нарве, было пять небольших французских кораблей. Хотя они имели паспорта шведского короля, четыре из них все же были захвачены, поскольку их экипажи оказали сопротивление финскому военному кораблю «Ормен» и застрелили его капитана, Петера Андерссона, когда тот потребовал таможенные пошлины с кораблей в море. На них было 74 центнера воска, 18 бочек сала, 120 связок шкур, 340 центнеров льна и большое количество пеньки.

Один из французских кораблей уже выгрузил свой груз, как и четыре английских судна, когда финский флот подошел к Нарве. Поскольку на них были паспорта шведского короля, Бенгт Юустен не стал их захватывать, но удовлетворился тем, что их экипажи обещали прийти к нему на обратном пути, чтобы заплатить пошлину. В качестве залога он получил по одному купеческому слуге с каждого корабля.

Странно, что адмирал, рассказывая об этом королю, ничего не сказал о том, что в Нарве он ограбил англичан на значительное количество товаров. Его добыча состояла из 62 ластов льна и 72 ластов пеньки. Стоимость этих товаров оценивалась в 1650 талеров, или 412 фунтов стерлингов[360].

Несколько капитанов последних пяти кораблей, которые находились в городе Нарве, когда прибыли военные корабли, оказались там в плохом положении, потому что Юстен оставил их корабли, хотя и взял с собой другие. Русские думали, что они тайно участвовали в шведских планах. Это подозрение казалось тем более обоснованным, что команда французского корабля была вынуждена сражаться против русских. Два лондонских купца и несколько французов были доставлены из Нарвы в Москву, где их держали в плену: англичан – одиннадцать месяцев, французов – пятнадцать. Когда их наконец признали невиновными и освободили, они сначала вернулись в Нарву, где получили обратно свой корабль. После загрузки корабля англичане отправились в несколько шведских портов для торговли. Но там власти забрали их корабль и добро, и им не осталось ничего, кроме одежды, в которой они были одеты. То же самое произошло и с французами. В Нарве они загрузили свой корабль товарами на сумму более двух миллионов шведских марок, чтобы переправить их во Францию. Но в море их встретили шведские корабли, которые отвели их суда в Стокгольм. Здесь король объявил корабли добычей, а товары конфискованными, несмотря на то что у них были паспорта, выданные им самим.

Такие рассказы, даже если в них есть некоторые преувеличения, показывают, какую грабительскую политику Юхан III проводил на море. Публично называлась причина захвата судов – предотвращение экспорта военных грузов в Россию, но на самом деле была и другая причина, по которой Юхан допускал эти грабежи и даже сам принимал в них участие. Это была его постоянная нужда в деньгах. Он пытался добыть средства такими странными и жестокими способами, так как обычных доходов государства во время войны было недостаточно. Но следствием подобных актов несправедливости стало то, что морская торговля в этом регионе была парализована.

Главнокомандующий Хенрик Хорн приказал адмиралу доставить все захваченные в море товары в Ревель. Там они должны были использоваться для выплаты жалованья войскам, особенно немецкой коннице. Однако позже король издал приказ, согласно которому большая часть товаров должна была быть доставлена в Стокгольм[361].

14 сентября в Ревель прибыли посланники короля Ханс Кранкк и Ларс Хольгерссон, которым было поручено сообщить заинтересованным сторонам, как поступить с нарвскими товарами. В Ревеле они узнали, что большая часть этих товаров уже была выгружена с кораблей и использована для найма немецких гофлейтов и других целей. Другую часть незадолго до прибытия посланников Бенгт Юустен отвез в Гельсингфорс, где вскоре распределил ее между своими военно-морскими силами. В гавани Ревеля в это время находились два крупнейших военных корабля – «Энгель» и «Рене», полностью загруженные пенькой. Они направлялись в Стокгольм, под конвоем корабля «Ормен». Осадка кораблей оказалась настолько большой, что их нельзя было успешно использовать у берегов Финского залива. Три судна, отобранные у датчан, также были отправлены в Стокгольм. В следующем году они были возвращены своим владельцам.

Когда Бенгт Юустен покидал Ревель, он получил приказ от главнокомандующего Хенрика Хорна как можно скорее привести флот обратно к Нарве, куда направлялась армия. Забегая вперед, следует сказать, что Бенгт Юустен не прибыл со своим флотом в Нарву, как было приказано, и попытка завоевать Нарву снова оказалась напрасной. В результате этих событий Бенгт Юустен потерял расположение Юхана III, и в следующем году он уже не был назначен адмиралом нарвских вод[362].

Еще весной 1579 г. было решено, что для того, чтобы провиант для флота был в лучшем положении, чем раньше, этих людей следует размещать в прибрежных деревнях, когда они не находятся на военных базах, в плаваниях или в замках. В то время было принято постановление о том, что замковый лагерь финского флота должен располагаться на следующих архипелагах: Корпоё, Наво, Кемиё, Параисо, Сауо, Рымяттыля, Тенхола, а также в прибрежных деревнях Перниё, Похья и Инко. Подданные, вместе с которыми размещались моряки, освобождались от других замковых лагерей, по крайней мере, согласно письму короля по этому поводу. В соответствии с этим приказом моряки были размещены на следующую зиму следующим образом: 236 человек в Перниё, Наве и Кемиё, 158 – в Корпооре, Рымяттыля и Тайвассало и 56 – в Тенхола. Всего в этих населенных пунктах было расквартировано 450 моряков[363].

В течение весны 1579 г. на территории Эстляндии происходили лишь незначительные стычки. В Вике (Ляэнемаа), например, произошло столкновение русского отряда с несколькими сотнями крестьян. В ходе боя крестьяне убили и ранили 130 стрельцов и обратили в бегство 70 русских всадников. Кроме того, несколько немецких всадников и пеших солдат были отправлены в Дерпт, чтобы получить информацию о военных планах русских.

В июле несколько тысяч татар вторглись в Гарриенский уезд (Харьюмаа). Для борьбы с ними выступили два шведских и немецкий эскадроны, две роты и Шенкенберг со своими крестьянами. Татары, узнав о приближении шведов, обратились в бегство. Шведы преследовали татар до Раковора, но оказались беспомощны перед артиллерией крепости и были вынуждены вернуться в Ревель[364].

Шенкенберг, однако, думал о том, чтобы напасть на татар у Раковора. Вместе со своим братом Кристофером он двинулся в путь через леса. Подойдя к крепости 27 июля, братья узнали о многочисленности татар. Иво хотел занять какое-нибудь выгодное место, а затем выманить татар, но Кристофер не согласился с ним и со своим отрядом безрассудно напал на татар, за ним последовали и остальные. В ожесточенном бою эстонцы дважды оттесняли татар к воротам Раковора и убили более 50 из них. Татары и русские, удивленные смелостью этого небольшого отряда, предположили, что в засаде стоит большая армия. Узнав, наконец, от пленного, что это не так, татары и русские бросились в атаку и окружили людей Шенкенбергов. Кристофер отказался сдаться и был зарублен. Иво, раненый, был пленен с примерно 60 крестьянами. Часть пленных были повешены в Раковоре, некоторые же были брошены в башню. Некоторым удалось бежать из башни и вернуться в Ревель. Иво вместе с 30 другими был увезен в Псков, где он предложил обменять себя на трех знатных бояр или дворян. Царь не принял это предложение – Иво Шенкенберг и его люди были казнены[365].

Хенрик Хорн едва успел вернуться из зимнего похода 1579 г., как Юхан III уже готовил новое военное предприятие. К этому времени аппетиты короля значительно возросли. Если раньше он призывал военачальников разорять русские пограничные волости и наказывать подданных царя, то теперь убедился, что такие действия бесполезны. Поэтому он посоветовал Хорну отдать предпочтение завоеванию территорий и действовать так, чтобы будущие поколения не испытывали страха перед русскими набегами. По крайней мере, Корельский уезд и все земли по эту сторону Невы должны были быть завоеваны для Швеции. В письме к Хенрику Хорну Юхан заявил, что не хочет заключать мир иначе как на хороших условиях, как бы долго ни длилась война и какие бы страдания она ни принесла Финляндии.

Зимой в Финляндии часто собиралась либо такая большая армия, что ее нельзя было должным образом содержать здесь, либо слишком мало войск для защиты страны. Этих бед, по словам короля, теперь можно было избежать, своевременно отправившись в Россию, а не откладывая попытку до поздней осени или зимы. В случае разгрома русской рати армию можно было бы держать на территории России всю зиму.

В инструкции, которую король дал главнокомандующему 29 апреля 1579 г., говорилось, в частности, что Хорн должен был вывести все военные силы, находившиеся в Финляндии, а также ополчение из Эуряпяя, Яаски и Саво против крепости Корела, взяв с собой осадные и полевые орудия с необходимым количеством боеприпасов и прочее, необходимое для осады. После захвата Корелы крестьяне и другие жители должны были обустроить его, чтобы можно было обороняться от русских. Но ни в коем случае нельзя было задерживаться в Кореле более чем на две-три недели, так как главной целью экспедиции был Новгород. Армия должна была идти к последнему по такому маршруту, чтобы Ревельская армия могла встретить ее по пути. Затем обе армии должны были вместе двинуться к Новгороду.

Когда в начале 1579 г. стало казаться, что между Польшей и Швецией будет заключен союз против России, король Юхан надеялся, что поход на Новгород будет иметь важные последствия. Он уже писал Хенрику Хорну, что шведская армия вместе с поляками может «вторгнуться и завоевать территории Пскова и Новгорода, после чего союзные правители смогут навязать царю Ивану любые условия мира, какие пожелают». Однако эти намерения оказались пустыми мечтами.

Летом Юхан изменил свой первоначальный план. Он решил, что вместо того, чтобы двигаться через Корельский уезд, Хенрик Хорн переправит армию в Ревель и пойдет на Новгород из Эстляндии[366].

Состав конницы армии Хенрика Хорна

Фельдмаршалом Хорна, то есть командующим кавалерией, был назначен Юрген Бойе. На его место из Финляндии в качестве комендантов Ревеля были присланы Сванте Эрикссон Столарм и Магнус Херманссон Флеминг из Кийала, и 17 июня 1579 г. Сванте Эрикссон был назначен верховным комендантом замка. Арвид Таваст командовал пехотой. Хенрик Хорн написал королю, что Таваст ни при каких обстоятельствах не может быть уволен из армии, поскольку Таваст был очень хорошим человеком и нравился солдатам. Мастеру полевой артиллерии Петеру Юханссону было приказано сопровождать Хенрика Хорна в пути с его артиллерией, а адмиралу Бенгту Юустену – помогать Хорну с его войсками и артиллерией, когда это потребуется.

Штаб Хенрика Хорна состоял из следующих финских дворян: Карла Хорна, Юргена Бойе, Арвида Столарма, Ханса Эрикссона, Хенрика фон Миндена, Юхана Бёклера и Йоханнеса Берндеса. С каждым из них было по несколько всадников; так, у Юргена Бойе, как у главнокомандующего, было 12, у Карл Хорна – 8, а у нескольких других – по 6. Однако не все эти господа сопровождали Хорна в походе из Ревеля. Ханс Эрикссон из Принккала, например, встречается во время похода среди господ этого замка.

Согласно первоначальному решению короля, Хорн должен был взять с собой в Россию почти все войска королевства, а именно 17 000 человек. В это войско входили:

Шведские и немецкие всадники – 4000 человек.

Старые шведские и финские солдаты – 7000 человек.

Новые солдаты, взятые из городов, – 1000 человек.

Новые финские солдаты – 2000 человек.

Ревельцы – 2000 человек.

Саперы – 1000 человек.

Артиллеристы – 100 человек.

Однако вскоре планы пришлось изменить. Весной 1579 г. было решено, что в поход отправятся 10 эскадронов, или 2937 всадников, и 20 рот, или 7730 пехотинцев, итого 10 667 воинов. Но не все подразделения могли быть собраны в Эстляндии[367].

Согласно вышеупомянутому приказу, в поход из Финляндии должны были быть отправлены 7 эскадронов, 1937 всадников. Кроме того, был эскадрон Юхана Кнутссона, личный состав которого набирался из людей финских священников, городов и муниципалитетов.

Эскадрон Бернгта Иварссона был только что сформирован. Согласно письму короля, он должен был состоять в основном из людей, которые ранее выбыли из своих эскадронов, и из бывших слуг фогтов. По всей видимости, эскадрон был оставлен в Выборге, когда остальные отправились в Эстляндию вместе с Хенриком Хорном.

Что касается пехоты, то из Финляндии должно был отправиться 20 рот (6302 пехотинца), не считая роты Юхана Кнутссона.

Состав пехоты армии Хенрика Хорна

В армии под командованием Юргена Бойе, которая должна была отправиться в поход в Россию из Эстляндии, имелось 10 эскадронов и рот общей численностью 4365 воинов.

Конница.

Эскадрон Ханса Вахтмайстера – 400 всадников.

Эскадрон Арета Ассера – 400 всадников.

Всего 800 всадников.

Однако люди, которые должны были встать под знамена Ассера, еще не были набраны весной.

Пехота.

Рота Сигфрида Якобсона (Уппланд) – 400 пехотинцев.

Рота Йоэна Гисленссона (Смоланд) – 400 пехотинцев.

Всего 800 пехотинцев.

Конница.

Дворянская конница 200 всадников.

Прибыли из Швеции в Эстляндию.

Шведские дворянские всадники, отправленные в Эстляндию, были направлены на службу под знамена Каспара Тизенхузена среди всадников Эстергётланда.

Пехота.

Рота Сигфрида Якобсона (Уппланд) – 65 воинов.

Рота Хедена Юханссона (Вестманланд) – 500 воинов.

Рота Ханаса Олафссона (Даларна) – 500 воинов.

Рота Нильса Олафссона (Эстергётланд) – 500 воинов.

Рота Климента фон Ислебена (Смоланд) – 500 воинов.

Рота Эрика Аксельссона (Вестергётланд) – 500 воинов.

Всего 6 рот – 2565 воинов[368].

Правительство решило увеличить численность всех рот до полной численности, т. е. 500 человек, и для этой цели был произведен набор по всей Швеции, но полностью укомплектовать роты не удалось. Летом 1579 г. Финляндии было приказано набрать 1000 человек пехоты, а городам было приказано предоставить роту численностью 500 человек для похода Хенрика Хорна. Однако рота финских городов, судя по всему, была сформирована лишь два года спустя.

В отношении гарнизона Выборга правительство издало противоречивые приказы. 31 июля король написал Герману Флемингу, что гарнизон крепости должен состоять из: финской конницы Бернгта Иварссона; воинов, выставленных городами, священниками, фогтами и ранее возглавляемых Юханом Кнутссоном, новых финских пехотинцев и ополчения из Эуряпяя, Яяски, Саво и Уусимаа. По-видимому, две роты старых и две роты новых пехотинцев оставались в Выборге на протяжении всей военной кампании (помимо конницы и крестьян).

В вышеупомянутом письме, отправленном Герману Флемингу, также предписывалось, чтобы Иоахим Диркссон Брандин, как только Хорн покинет Ревель, отправился в поход на Корельский уезд с ополчением, оставив в Выборге ополченцев из Уусимаа. По-видимому, для защиты Финляндии не требовалось больше войск, поскольку у царя было достаточно дел с поляками и татарами. Иоахим Диркссон позже отправился со своими войсками в Россию, но не смог добиться там ничего значимого[369].

Тем временем 1 июня Иван IV с Боярской думой решили совершить поход в Ливонию. В разрядной книге записано, что «на Немецкую и на Литовскую землю», без указания точной цели похода. Одновременно было составлено расписание рати – государев, большой, правой руки, передовой, сторожевой и левой руки полки, а также наряд[370].

Численность рати «государевого немецкого похода 1579 г.», известна из разрядной книги: «За государем же в походе были князей служивых Черкаских и Оболенских, и Суждальских, и Ярославских, и Стародубских, и Мосальских, и дворян выборных 212 человек; из городов дворян и детей боярских Московские земли 9211 человек; новогороцких помещиков и юрьевских 1109 человек; да новокрещенов ис пятин из юрьевских и из московских городов и с царевичи з Будалеем да с Мустафалеем ево татар и нагайских людейх ис Романова и с Кучюком шелкаловским с товарищи из Новагорода Муралей с товарищи, и царева двора князей и мурз, и казаков, и кадомских князей и мурз и казаков с мордвою, бортники и цненских людей с мордвою и темниковских и арзамаских мурз и казаков, и олаторской мордвы бортников и с новокрещены, и казанских тотар и нагайских людей татар; всево 6061 человек. Да стрельцов и казаков 3119 человек, и обоих – 15 119 человек. Да з государем же из земель: вятчан, галичан, унжан, ис Парфеньева, ис Калинина, ис Суздали, ис Соли, из Чухломы, с Окологородья, с Костромы, ис Корякова, из Белогородья, из Юрьевца, ис Кусива, из Немды, ис Ышкилева, из Лещова, из Жохова, из Балахны, из Ерославля, из Белоозера, из Луху, из Нижнева Новагорода, из Мурома, из Гороховца, с Кинешмы, ис Мещеры, з Двины, с Вычегды, ис Соли Вычегоцкой, ис Пенега, с Устюга, ис Тотмы, ис Каргополя, ис Перми 4580 человек. И обоево тех людей 17 580 человек. И всево всяких людей 27 969 человек»[371].

Числа, указанные в записи, имеют пропуски, и итог неверный. Исследователь Олег Комаров, сопоставляя современную публикацию разрядной записи с опубликованной в XVIII в., а также с росписью «государевого немецкого похода 1577 г.» считает, что 9211 детей боярских, 6061 «татар», 5119 стрельцов и городовых казаков, 7580 «плавных людей». В сумме дает 27 971, т. е. только на 2 человека больше от указанной суммы в разрядной записи[372].

Следует отметить, «что и далее, при описании боевых действий, упоминаются отряды донских казаков. По предположению Олега Комарова, эту плавную рать собирались использовать при осаде Риги или Ревеля»[373].

Иван IV c сыном Иваном 7 июня прибыл в Новгород. По прибытии в город царь отправил подкрепления «воевать Ливонские земли и курлянских немец за реку за Двину» трехполковую рать. В состав этой рати, возглавляемой Василем Дмитриевичем Хилковым и Игнатием Александровичем Кобяковым, входило несколько тысяч ногаев, татар и черемисов. Воеводы «побили в Курлянской земле немецких людей», за что царь их и других начальных людей наградил золотыми монетами. К концу лета полки вернулись из Ливонии и разместились у Пскова, куда прибыл царь[374].

Часть войск была сосредоточена у Пскова для действий против польско-литовской армии Стефана Батория. Получив известие о подходе Батория к Полоцку, царь 1 августа отправил на помощь рать Бориса Васильевича Шеина и Федора Васильевича Шереметева. После отправки помощи царь реорганизовал оставшиеся «для походу» у Пскова войска в пятиполковую рать с нарядом[375].

В это же время пришли известия из Эстляндии, но не из Нарвы. Воевода Тарваста Иван Иванович Сабуров 1 августа прислал царю письмо, «что хочет быть к Тарвасу Анца Борис с нарядом воевода свийских немец». Царь отправил подкрепление – отряды Петра Афонасьевича Нащокина, Петра Волконского, Игнатия Кобякова и Ивана Фустова[376]. Эти отряды ранее входили в состав рати Хилкова, ходившей в июне «за Двину».

Хенрик Хорн, который летом посещал короля для получения инструкций, 23 июня написал из Стокгольма начальнику пехоты Арвиду Тавасту о мобилизации войск в Финляндии, призывая Таваста отдать приказ солдатам, размещенным в различных местах, чтобы все они пришли на морское побережье до 13 июля, чтобы оттуда на кораблях отправиться в Ревель. Чуть позже Хорн повторил этот приказ. 17 июля он напомнил Тавасту, что солдаты должны под страхом смерти поспешить к морю, чтобы к 29 июля быть в Ревеле или хотя бы на кораблях. Незадолго до этого капитаны финских кораблей получили от правительства приказ захватывать все встречающиеся суда и использовать их для перевозки войск.

4 августа сам главнокомандующий прибыл в Ревель, куда адмирал Бенгт Юустен, возвращаясь из похода на Нарву, за неделю до этого привел флот, как было описано выше. В середине августа в Ревель еще не прибыли эскадроны Мартина Ларссона и Каспара Тизенхузена и девяти рот. В ожидании остальных войск Хенрик Хорн отправил более 4000 человек в поход в Ляэнемаа, а его сын Карл Хорн с 2000 человек отправился к Пайде. Попытка овладеть этой крепостью внезапной атакой, однако, не увенчалась успехом[377].

Еще в Ревеле Хенрик Хорн столкнулся с трудностями. Когда армия, наконец, сосредоточилась, выяснилось, что в ней меньше пехоты, чем обещал король. Кроме того, не хватало провианта. 26 августа четырнадцать командиров рот написали Юхану: «Мы не получили достаточно продовольствия ни из Финляндии, ни из Эстляндии; нам не дали ни денег, ни одежды; поэтому мы испытываем нужду во всем. Чтобы раздобыть продовольствие, солдаты вынуждены продавать свою одежду и даже оружие, ибо голод – это тяжелое испытание. Следует также опасаться, что из-за недостатка продовольствия они не смогут преодолевать большие расстояния в походе, а останутся на обочинах дорог и таким образом попадут в руки врага».

Поначалу в армии не хватало пороха, а тот, что удалось получить с флота, был старым и оказался непригодным для использования. Поэтому Хенрик Хорн вывез из Ревеля значительное количество пороха, так что в крепости осталось всего 2 бочки ружейного пороха и 1 ласт пушечного пороха. Кроме того, воины, не получившие жалованье, роптали и проявляли неповиновение. После долгих обсуждений главнокомандующий, наконец, заставил их пообещать, что они будут в походе до Дня Мартина (11 ноября). Однако воины дали понять, что отправятся домой, если не получат обещанного жалованья до этого дня. Сообщив обо всем этом королю, Хенрик Хорн попросил прислать ему еще пехотинцев, порох и другие припасы. Он даже отправил Арвида Столарма в Швецию, чтобы ускорить оказание помощи[378].

В Ревель было доставлено письмо от короля Польши, который в то время победоносно сражался с русскими у Полоцка, в котором он, очевидно, интересовался планами шведов, поскольку в ответе Хенрика Хорна говорилось, что он собирается идти в Россию по Псковской дороге. Однако Хорн не упомянул, что намеревался отклониться от этого маршрута на восток (на Новгород), поскольку не хотел, чтобы его намерения стали известны преждевременно.

Он решил сначала захватить Нарву, которая в последнее время подвергалась сильным нападениям со стороны флота. Эта новая идея Хенрика Хорна, похоже, не понравилась Юхану III, который в августе написал главнокомандующему: «Нет необходимости осаждать по пути Нарву или Раковор, потому что такая осада приведет к потере людей и времени, но эти замки можно взять внезапным броском или склонив комендантов к сдаче. Однако главное – завоевание Новгорода. Ибо, овладев кремлем в этом городе, мы завоюем всю Новгородскую землю. Но если мы не возьмем его вовремя, то королю Польши придется это сделать, потому что нам сообщили, что Новгород, Псков, Смоленск и Полоцк тайно предложили сдаться ему. Наши войска должны достичь Новгорода раньше поляков, ибо мы не хотели бы, чтобы Польша расширила свою территорию до рек Сестра и Нева»[379].

Для этой кампании Хенрик Хорн собрал большой осадный парк, частично из Выборга, частично из Ревеля, который включал 11 проломных картаун, 6 зажигательных мортир, множество полевых орудий и достаточное количество ядер. Однако Хорн не думал, что сможет перевезти всю эту большую артиллерию по суше, поэтому приказал адмиралу Бенгту Юустену доставить тяжелые осадные орудия к Нарве на кораблях. Завершив приготовления к плаванию, он многозначительно заметил адмиралу, к которому, похоже, не испытывал полного доверия, как важно, чтобы флот отплыл вовремя, поскольку, учитывая позднее время года, вскоре ожидаются холода и осенние дожди, при которых войскам будет трудно продолжать осаду. В ответ Юустен заявил, что намерен поспешить в Нарву, как только доставит на свои корабли припасы из Гельсингфорса. Когда главнокомандующий спросил его, почему он не отправил свои небольшие корабли в море за провиантом задолго до этого, Бенгт Юустен ответил, что некоторые из них уже отправились в Финляндию с этой целью. Хенрик Хорн также напомнил Юустену, что он не позволит флоту дойти до Сантахамина или Варгескяри, а должен бросить якорь в Исосаари, чтобы отплыть оттуда, как только подует подходящий ветер, и адмирал заверил его, что ему нет необходимости вести свои корабли в Гельсингфорс, хотя он сам намеревался отправиться на лодке в этот город на три или четыре дня. На последний вопрос Хенрика Хорна, когда, по мнению адмирала, он сможет прибыть в Нарву, Юустен ответил, что будет там еще до истечения четырнадцати дней, поскольку в это время года ветер дул в основном с юго-запада и, следовательно, был благоприятен для тех, кто плыл от архипелага Уусимаа в сторону Нарвы[380].

29 августа армия Хенрика Хорна выступила из Ревеля и 14 сентября прибыла к Нарве. Во время похода впереди армии было отправлено 150 всадников на разведку. Они храбро бросились в атаку на татарскую орду, не зная, насколько она велика. В битве шведы были разгромлены или взяты в плен. Спаслись и вернулись только командир Иоахим Грефве и 3 его солдата.

За этой бедой вскоре последовали другие, более серьезные. Горьким разочарованием стало отсутствие флота, который должен был доставить осадные орудия. После выхода в поход армии Хорна флот провел тринадцать дней в гавани Ревеля, где его сначала потрепал встречный ветер. Адмирал был полностью виноват в том, что не снабдил провизией хотя бы два или три корабля, чтобы при благоприятном ветре они могли последовать за артиллерийскими кораблями в Нарву, в то время как сам он отправился на финскую сторону для снабжения других военных кораблей. Вероятно, он мог бы получить в замке Ревель или в городе провизию, необходимую для этих трех небольших кораблей, но после отъезда Хорна ему ни разу не представился случай обсудить эти вопросы с властями Ревеля. Более того, он явно препятствовал доставке провианта войскам в Нарве. Когда ревельские мещане, погрузив продовольствие на шестнадцать кораблей, спросили адмирала, могут ли они отправить свои корабли в Нарву, тот ответил, что считает неосмотрительным отправлять их до того, как он выведет военный флот к реке Нарве, поскольку там находятся французские и английские корабли, с которых он взял заложников во время Нарвского похода и экипажи которых могут напасть на них. Он категорически заявил, что не позволит никому плыть в Нарву, пока сам не приведет туда боевые корабли. Когда флот достиг финского побережья, сам Бенгт Юустен сразу же отправился в Гельсингфорс, как и собирался с самого начала. Затем капитаны кораблей – по собственному желанию, как говорят, – привели все корабли в Варгескяр. Поскольку в то время был благоприятный ветер, который продержался три дня, несколько капитанов Юустена уговаривали его отправиться в плавание, напоминая о торжественном обещании, данном главнокомандующему. Но Юустен не прислушался к их совету, и таким образом была упущена хорошая возможность. Позднее Хенрик Хорн рассказал королю, что адмирал бездельничал в Гельсингфорсе, устраивал пиры и раздавал экипажам товары, захваченные летом у Нарвы, хотя главнокомандующий, уже настороженно относившийся к подобным вещам, советовал ему отложить раздачу трофеев до более подходящего времени[381].

Согласно разрядной книге, армия Хенрика Хорна подошла к Нарве 27 сентября, причем с артиллерией. Сложно понять, почему такая разница в датах, ведь в то время действовал Юлианский календарь. Можно предположить, что 27 сентября на помощь городу выступила русская рать. Находившийся в Пскове Иван IV отправил из города три полка «пособлять Ругодеву». Большой полк возглавляли воеводы Тимофей Романович Трубецкой и Роман Дмитриевич Бутурлин; передовой полк – воеводы князь Семен Ардасович Черкасский и князь Михаил Васильевич Ноздроватый; сторожевой полк – воеводы князь Иван Самсонович Туренин и Владимир Васильевич Головин[382].

Царь, вероятно, счел, что рать Трубецкого недостаточно сильна, и приказал отправить к Нарве три полка из Юрьева Ливонского. Воеводами большого полка были князь Василий Дмитриевич Хилков и Игнатий Александрович Кобяков; передового полка – Михаил Андреевич Безнин и князь Петр Афонасьевич Волконский; сторожевого полка – Петр Афанасьевич Нащокин и Иван Тимофеевич Фустов[383].

Даже без рати Трубецкого одного только предосудительного поведения Юустена было достаточно, чтобы сорвать планы Хорна. Из-за отсутствия тяжелых орудий осада Нарвы не могла быть эффективной. Таким образом, русские смогли доставить подкрепления из Пскова в Нарву, гарнизон который поначалу был малочисленным, и вскоре, по словам Хенрика Хорна, в крепости оказалось столько же пехоты, сколько в лагере осаждающих.

Условия жизни в этом лагере были ужасающими. Еще до того, как войска покинули Ревель, начались дожди, и шесть недель подряд они шли, так что солдатам почти всегда приходилось носить мокрую одежду. В любом случае их одежда была совершенно неподходящей. Сырость и холод вскоре вызвали болезни среди солдат, и некоторые из них умерли.

Однако самым большим недостатком для осаждающих было отсутствие продовольствия. В ходе войны это уже не раз подрывало усилия командиров. Хорну оставалось только сожалеть, что шведское правительство при всем своем старании не догадалось организовать питание войск более целесообразным образом. Теперь пропитание солдат зависело от отрядов фуражиров, которых Хорн высылал в окрестности Нарвы для сбора провианта. Но эти отряды могли собрать очень мало, так как сзади за ними всегда следовали отряды татарской конницы. Когда фуражиры, собравшись, вступали в бой с татарами, те сразу же обращались в бегство на своих быстрых конях, но когда первые разбегались по деревням, татары снова внезапно настигали их и истребляли. Нередко татары подстерегали их и на обратном пути, отбирая всю добычу. В деревнях было очень мало еды, а когда в лагерь иногда привозили рожь, ее нельзя было молоть, потому что все мельницы в окрестных деревнях были разрушены. Солдаты дробили зерно камнями, но приличного хлеба не получали. Правительство отправило в Ревель железные мельницы для войск, но они прибыли только после того, как Хорн уже отправился в поход. В конце концов, нехватка хлеба в шведском лагере стала настолько велика, что сотни людей умерли от голода. Видя безмерные страдания солдат, Хенрик Хорн был на грани отчаяния. Среди прочего он сообщил королю о том, как солдаты, устав от лишений, сознательно ищут смерти в бою, и заявил, что жалеет о том, что вообще согласился отправиться в поход. В том же письме, в котором он говорил об этом, датированном 22 сентября, он наконец объявил, что обязан безотлагательно вернуться домой, если флот не привезет ему в тот же день пушки, провизию и здоровых людей. По его подсчетам, в то время у него было менее 2000 всадников, не более 3000 пехотинцев, которые были способны носить оружие. Четыре дня спустя пять ротмистров, находившихся в лагере, также написали Юхану III, что, по их мнению, из-за ослабления войск больше ничего нельзя сделать в этом походе[384].

Ко всему прочему, главнокомандующий страдал от тяжелой болезни. Еще находясь в Ревеле, Хенрик Хорн заболел, но, надеясь на скорое выздоровление и опасаясь – как он сам говорил – подозрений, он отправился во главе армии, как и обещал королю. Болезнь, однако, не оставила Хорна во время осады, а все больше подтачивала его силы. Наконец он решил вернуться в Ревель.

Армию он поручил Юргену Бойе и своему сыну Карлу, поставив перед ними задачи, которые были крайне сложными, учитывая состояние армии в то время. Он приказал им с конными и пешими, которые еще могли следовать за вождями, взять, если возможно, Каркс, Хельме и другие небольшие замки далеко на юге. После этого они должны были оставаться на территории противника до поздней осени, а когда наступит зима, пойти и осадить Новгород, чтобы помешать русским напасть на Финляндию, как это было у них в обычае зимой. Благодаря письму, пришедшему от короля Польши, Хенрик Хорн надеялся, что тот пошлет подкрепление шведской армии.

Однако для Юргена Бойе и Карла Хорна оказалось совершенно невозможным следовать указаниям главнокомандующего. Пугающая нехватка провизии, истощение и нежелание солдат вынудили их отправиться прямым путем в Ревель, как только они закончили осаду Нарвы 28 сентября 1579 г.

Так как многие солдаты, особенно пехотинцы, настолько ослабели от болезни, что не могли бы самостоятельно идти по грязным дорогам, и так как было замечено, что даже здоровые люди не могут тащить за собой пушки, – большинство лошадей артиллерии пало, – Хенрик Хорн заключил соглашение с Мартином Мартинссоном, купцом из Любека, что тот за плату в 100 талеров доставит 350 больных в Гельсингфорс, а пушки и припасы – в Ревель. Надо полагать, что Мартинссон выполнил свое задание в соответствии с договором. С его корабля, пришедшего в Нарву за некоторое время до этого, было закуплено значительное количество пива для людей[385].

Обратный путь главных сил оказался совершенно катастрофическим. Множество солдат падало на обочину дороги из-за сильного утомления. Те, кто не смог подняться, вскоре были убиты русскими и татарами, преследовавшими шведов вплоть до окрестностей Ревеля. В руки преследователей также попали повозки и лошади.

Таким образом, Нарвский поход обернулся для Швеции значительными потерями, и в ту зиму о походе на Новгород уже не могло быть и речи. Вместо этого король вскоре начал готовить поход на Корелу.

По приказу Хенрика Хорна в Ревеле был проведён смотр вернувшейся из-под Нарвы армии. Эта армия тогда состояла из 2496 здоровых и 1215 больных пехотинцев, а также 1565 всадников, из которых 220 принадлежали к эскадрону Кнута Юханссона, 340 Мартина Бойе, 257 Мартина Ларссона, 140 Каспара Тизенхаузена, 348 Георга Прица и 260 Ханса Вахтмайстера[386].

Армия находилась почти в состоянии разброда. 9 октября Хенрик Хорн писал об этом королю: «Солдаты непослушны и непокорны; каждый хочет идти туда или оставаться там, где считает нужным; приказы командира уже никого не волнуют; необходимость заставляет меня уступать их требованиям. Такое нежелание не лишено оснований, ведь в течение восьми недель они спали под открытым небом, а днем находились окопах, залитых водой по пояс. Я прошу Ваше Величество подумать о том, как сохранить им жизнь, когда они страдают еще и от недостатка пищи и одежды»[387].

Вероятно, потери армии Хорна были бы еще больше не затей воеводы рати Трубецкого местнического дела. Запись разрядной книги гласит: «И Володимер Головин на Романа Бутурлина бил челом государю в отечество, что ему меньши Романа Бутурлина быть немошно. А Роман бил челом государю на Володимера Головина о безчестье, а клал грамоту на отца ево на Василья Петровича Головина, что был отец ево меньши отца Романова в Казани в 67‐м году. И государь велел Володимерово челобитье записать»[388].

Разбор этого дела продолжился после возвращения рати в Псков при личном участии государя. В итого постановившего «Романа Бутурлина оправить, а Володимера Головина обинил, а велел послать Володимера Головина к Роману Бутурлину головою»[389].

В Ревеле было очень мало продовольствия. Вскоре после того, как войска ушли в Нарву, нехватка продовольствия в замке стала поводом для беспокойства. Кроме того, как уже говорилось выше, Хенрик Хорн взял с собой в экспедицию запасы пороха из Ревеля. Власти крепости, Сванте Столарм из Кийала, Магнус Флеминг и Ханс Эрикссон из Принккала, в письме, отправленном королю 17 сентября, писали: «Как мы можем защищать замок без пороха, ядер и провизии. Если мы не получим помощь в ближайшее время, солдаты, вероятно, будут вынуждены бежать из-за голода»[390]. Вскоре после этого из Вестерботтена прибыла небольшая партия провизии, но ее оказалось недостаточно.

Поскольку прокормить армию в Ревеле было невозможно, Хенрик Хорн отправил тех, у кого еще оставались лошади, в замковый лагерь в Финляндии. Старые, опытные всадники, потерявшие своих лошадей во время похода, также получили провиант. Но таким безлошадным, которые прослужили совсем недолго или не использовались в военных походах, было разрешено отправиться в путь и самим добывать себе пропитание. По всей видимости, часть пехоты была отправлена в Финляндию, а часть была отправлена в родные края в Швецию. Следующей зимой лагеря снова были организованы в Финляндии в деревнях Кислом, Мертилахти и Куппинен.

Шведские солдаты хотели уехать в Финляндию, и Хенрику Хорну пришлось полагаться на финские средства, чтобы обеспечить своих людей. Однако за некоторое время до этого он обратился к правительству с просьбой избавить Финляндию от излишних лишений, поскольку этот год был годом бедствий и страна очень обеднела после долгой войны.

Он также предложил королю отправить в Выборг не более 500 солдат в дополнение к четырем ротам, находившимся в крепости, и сообщил правительству, что немецкая конница не приносит такой пользы, которая компенсировала бы большие расходы на ее содержание, и спросил, годны ли немцы к военной службе.

Однако после осады Нарвы Юхан III больше не прислушивался к предложениям Хенрика Хорна и даже не отвечал на его письма. Сильно обидевшись на главнокомандующего за неудачный поход, он написал Класу Окессону, что никогда не сможет забыть, как все средства были потрачены впустую и сколько хороших людей погибло в том злополучном походе. Деньги, потраченные в том году на восстановление вооруженных сил, по словам короля, следовало бы оставить в казне или выбросить в морские глубины. Хенрик Хорн и Бенгт Юустен должны были ответить за свое поведение по отношению к шведскому королевству[391].

Затем Совет несколько раз расследовал это дело в 1580 и 1581 гг., допрашивая, в частности, военачальников и особенно Понтуса Делагарди, который для этого расследования ездил в Ревель, Гельсингфорс и в войска за информацией, а также Сванте Эрикссона из Кийала, который был комендантом Ревеля. Все они свидетельствовали, что Хенрик Хорн был полностью невиновен и что Бенгт Юустен, который пытался обвинить Хорна своими подстрекательскими письмами, не выполнил своего долга. Поэтому Совет снял с Хенрика Хорна ответственность за неудачу похода[392].

Вышеизложенное свидетельствует о факторах, приведших к неудаче похода на Нарву. То, что Юустен вел себя непорядочно и своим поведением сделал невозможным успех, не вызывает сомнений. Вероятно, он завидовал Хорну в том, что ему выпала честь захватить Нарву, тем более что за несколько недель до этого он сам безуспешно пытался разгромить Нарву. В любом случае Хенрик Хорн сильно ошибся, не взяв с собой осадные орудия, когда отправлялся в путь, и, оставив их на попечение другого человека, в котором он, похоже, сомневался с самого начала.

После неудачи под Нарвой в 1579 г. Юхан III запросил мнение герцога Карла и Совета о военных делах Швеции и возникших трениях с Данией. В заявлении Государственного совета, сделанном в Вадстене 19 февраля 1580 г., указывалось, что народ и армия истощены долгой войной, и королю предлагалось попытаться заключить мир с Россией при помощи посредника. Герцог Карл, который незадолго до этого давал королю аналогичный совет, согласился с этим заявлением, когда у него спросили его мнение. Однако этот совет не имел никаких последствий. Сам Юхан хотел продолжать войну, а известия о победах, одержанных Баторием над русскими, придали ему уверенность. В итоге ход событий показал, что Юхан не ошибся в своих надеждах переломить ход войны.

Вскоре после возвращения Хенрика Хорна из похода Юхан III назначил вместо него главнокомандующим армией Юргена Бойе, героя Вендена, и приказал Бойе отправиться на завоевание Корелы. Но осада этой крепости, сказал король, не должна длиться больше недели или, самое большее, двух недель, чтобы люди не умерли от голода и холода. Чтобы обмануть русских, войска сначала должны были двигаться в направлении Орешка. Новый главнокомандующий должен был взять с собой войска из Финляндии, а также крестьян Саво, Эуряпяя и Яаски, по одному человеку от каждого дома. Тем финским дворянам, которые согласятся остаться в Кореле после того, как он, как надеялись, перейдет к Швеции, были обещаны вотчины.

Королю доложили мнение финнов, что мир не будет достигнут в ближайшее время, если замок будет захвачен у русских. Он также слышал, что некоторые финны поэтому не очень склонны рисковать головой при штурмах. Поэтому он написал Класу Окессону: «Вы должны знать, что мы не намерены заключать мир с великим князем, пока не расширим границы королевства по крайней мере до Невы, как бы долго ни продолжались действия и сколько бы ни было бедности и несчастий в Финляндии, ибо лучше продолжать борьбу, пока силы врага подавлены, чем позволить ему снова восстановиться. Если ничего не сделать этой зимой, то мало что удастся сделать следующим летом. Ибо тогда мы не сможем мобилизовать наши силы из-за больших расходов на свадьбу принцессы Елизаветы, а также из-за чумы, голода и потери времени для королевства»[393].

Как раз в то время, когда Юхан III был в самом разгаре своих приготовлений, в Швецию прибыл посланник от царя. Но его прибытие не смогло умерить воинственный энтузиазм Юхана.

Уже в начале 1580 г. король дал точные указания, как действовать после завоевания Корелы. Однако в тот раз эти инструкции оказались ненужными, поскольку Юрген Бойе не смог отправиться в поход.

Но следствием этих планов стало то, что Финляндии снова пришлось содержать большие военные силы, что легло непосильным бременем на крестьян. Поскольку они часто жаловались Юхану III на постойную повинность, тот написал губернатору Финляндии Класу Окессону: «Так как по нашей воле войска должны были размещаться не в сельской местности вместе с подданными, а в наших замках и поместьях, нам очень неприятно, что наши распоряжения не были выполнены в этом вопросе. Поэтому эти обстоятельства должны быть изменены как можно скорее, чтобы по окончании похода пехотинцы и гофлейты были размещены в наших замках и поместьях»[394]. Подобные приказы свидетельствуют о том, что у Юхана III, по крайней мере, хватило доброй воли освободить простых жителей Финляндии от постойной повинности. Однако все равно пришлось размещать солдат у крестьян.

Когда зимой поход на Корелу не состоялся, неутомимый король снова начал организовывать походы в лето 1580 г. Он надеялся, что результаты будут благоприятными, тем более что король Польши в то время готовил новое вторжение в Россию. Он приказал Юргену Бойе отвести часть армии в Ревель и ожидать дальнейших распоряжений. В то же время он написал Карлу Хорну, что пока Юрген Бойе находится в Эстляндии, тот должен вести часть армии из Финляндии к Орешку, где с помощью мастера-строителя Петера Хертига построить крепость на берегу Невы.

Однако летом 1580 г. не удалось добиться большего, чем предыдущей зимой. В письме Класу Окессону король писал: «Мы ожидали, что ты и многие другие в Финляндии будут больше заботиться о нашей воле, тем более что это лето было бы хорошей возможностью победить русских, которых со всех сторон окружают сильные враги. Вы должны безотлагательно приехать к нам, чтобы мы объяснили вам, как именно следует вести дела»[395].

Как уже не раз бывало в предыдущие годы, все усилия Юхана III оказались напрасными, поскольку армия не была обеспечена достаточным количеством провианта для походов. Поэтому в июле 1580 г. губернатору Финляндии было приказано послать всем фогтам требования, чтобы они без промедления собрали зерновые, перемололи их и испекли хороший хлеб, который затем следовало доставить в Гельсингфорс или в другое место по морю.

Юхан III уже решил, кто возглавит новый поход. 30 июня 1580 г. король написал Класу Окессону: «Понтус Делагарди вскоре будет отправлен отсюда в Финляндию, чтобы дать более подробную информацию о кампании этого лета»[396].

Верительные грамоты новому главнокомандующему были выданы 25 августа, и в тот же день он отправился из Стокгольма в Турку. Его советниками и помощниками были назначены Герман Флеминг, Георг Бойе и Карл Хорн. Последний возглавил в походе конницу, а Арвид Таваст, как и прежде, командовал пехотой. Хенрик фон Минден получил в свое распоряжение всю артиллерию Финляндии, включая ту, что хранилась в крепостях, а Андреасу Нильссону было предложено сделать все возможное содействие.

Инструкция, которую Понтус Делагарди и три его ближайших помощника получили от короля, содержала примерно следующие слова: «Когда людям будет выплачено жалованье и выдан провиант на месяц или более, так как можно было предположить, что они не будут готовы до тех пор, пока они сами не смогут добыть что-нибудь в стране противника, главнокомандующий должен привести к Кореле армию, жителей городов и всех крестьян, которые могут быть мобилизованы из Финляндии. Этот замок, построенный из дерева, должен быть обстрелян ядрами, стрелами и зажигательными ядрами. Когда он будет захвачен, его необходимо перестроить и укрепить. Если Корелу не удастся захватить, вокруг нее нужно построить небольшие деревянные укрепления, чтобы предотвратить ввоз провизии. Затем армия должна отправиться к Орешку и построить там форт, чтобы по крайней мере территория по эту сторону Невы оставалась под шведским контролем. Армия не должна сжигать дома в уездах Корелы и Орешка. Также не разрешается убивать там людей, включая крестьян и других сопротивляющихся. Жителей следует убедить стать подданными Швеции. Если главнокомандующий не сможет, покинув Корелу, немедленно приступить к осаде Орешка, он должен навести мосты через реки и совершить набег на Новгород или другое место для обеспечения провиантом своих войск. Если же окажется, что противник ослаблен и вынужден сражаться с поляками, он должен дойти до Новгорода Великого и попытаться его завоевать. Войска должны оставаться в России всю зиму. В случае, если это окажется невозможным из-за болезни или по другим причинам и солдаты должны будут вернуться в Финляндию, они должны быть размещены в замках, дворянских усадьбах и городах. Немецкие гофлейты после завершения экспедиции будут отправлены в Эстляндию, и им не будет позволено оставаться в Финляндии. Если господина Понтуса постигнет смерть или он заболеет, то пост главнокомандующего займет Герман Флеминг, а после него Карл Хорн»[397].

Главнокомандующий был наделен широкими полномочиями и широким кругом обязанностей. 10 июня 1580 г. Юхан III приказал властям Финляндии конфисковать вотчины дворян и других жителей этой страны до завершения намеченного похода. Теперь Понтусу предоставлялось право вернуть вотчины тем, кто проявит храбрость и пригодность во время похода. Однако в письме короля по этому поводу было добавлено, что вотчины не будут дарованы никому, пока поход не достигнет какого-либо результата.

Понтус был обязан не допускать иностранные корабли в Нарву и Пярну. Таким образом, флот, использовавшийся в Финском заливе, находился под его командованием.

В то же время, когда Понтус Делагарди получил эти письменные инструкции, Юхан III издал две прокламации для армии в Финляндии. Во второй, в частности, говорилось: «При огромных расходах, которые вот уже девять лет тратятся на ведение войны, мало что удалось сделать, потому что наши приказы не выполняются. Даже в прошлом году было много пренебрежения со стороны тех, кто командовал армией. Но поскольку поляки и татары теперь досаждают великому князю, так что он не знает, в какую сторону повернуться, мы намерены снова предпринять поход в Россию. Господин Понтус возглавит армию»[398].

В другом открытом письме король сообщил, что Делагарди получил приказ мобилизовать всю армию. В то же время Юхан призвал народ к повиновению главнокомандующему и его помощникам и пообещал прислать комиссаров для выплаты жалованья, добавив, что если не удастся сразу выплатить все, что причитается солдатам, то оставшаяся часть будет выплачена, когда люди, завершив поход, вернутся в Финляндию. Однако это обещание король не смог выполнить.

Все финские дворяне обязаны были сопровождать главнокомандующего в его походе. Они должны были привести в армию воинов, лошадей и вооружение в соответствии с размерами своих поместий и вотчин. А так как они привыкли использовать своих всадников среди наемных гофлейтов, им одновременно сообщили, что впредь такое не допускается.

Учитывая тот факт, что 1580 г. ознаменовал собой радикальные изменения в ведении войны: шведские армии начали тогда свое триумфальное шествие по разным странам, которое продлится почти полтора века, стоит немного прояснить, каковы были численность и состав шведской армии в то время, когда Понтус Делагарди прибыл в Финляндию.

По расчетам, всего в армии насчитывалось 18 227 человек, при условии полного укомплектования всех подразделений, а именно 300 человек в эскадроне и 500 человек в роте, не считая офицеров. Однако, как уже неоднократно было показано выше, подразделения были недукомплектованы. В связи с этим, для точности подсчетов, возможно, следует вычесть четверть от указанного числа.

В коннице было 9 эскадронов, насчитывавших 3023 всадника. Среди них были финские эскадроны, а именно эскадроны Мартина Бойе и Кнута Юханссона, а также дворянский эскадрон под командованием Нильса Олафссон[399].

В составе пехоты было 28 рот, 6 из которых были финскими. Общее число пехотинцев, если считать большинство рот полными, могло достигать 13 514 человек.

На военных кораблях и судостроительных верфях служило 1202 человека военно-морского персонала.

Полевая артиллерия включала 126 артиллеристов. На фортах их было сравнительно немного.

Годовое жалованье всего войска оценивалось в 144 679 талеров, из которых 95 842 ½ талера составляло действительное денежное жалованье, а 48 836 ½ талера – вещевое жалованье. Правительство не сочло нужным посылать много людей из Швеции, так как чума была довольно широко распространена по ту сторону Балтики и следовало опасаться, что через шведских солдат она перекинется в Финляндию. В результате король приказал мобилизовать как можно больше воинов в Финляндии. Среди прочего по всей стране каждый должен были выставить по одному человеку, а все финские дворяне должны были вооружить своих слуг. По крайней мере, было решено послать несколько подразделений из Швеции. Некоторым командирам подразделений из Норрланда было приказано отправиться в Финляндию достаточно рано, чтобы прибыть до 24 августа. Гофлейтам Ханса Вахтмайстера также было приказано отправиться из Ревеля в Выборг.

Делагарди встретил в Финляндии меньшее количество войск, чем сообщалось[400].

Состав конницы армии Понтуса Делагарди[401]

Известно, что у Корелы находилось двенадцать пехотных рот, которым в конце января или начале февраля 1581 г. были выданы деньги в качестве награды за взятие крепости. Помимо восьми пехотных рот, упомянутых выше, денежное вознаграждение должны были получить следующие четыре: Юхана Юханссона из Яаски и Эуряпяя; Ларса Бенгтссона из Саво; Ларса Георгссона из Даларны; Петера Хорда из Норрланда.

Состав пехоты армии Понтуса Делагарди[402]

Согласно этому расчету, конница насчитывала 1538 всадников. Если предположить, что пехота состояла из двенадцати рот, как следует из последнего списка, то ее численность составляла около 5000 человек. Таким образом, общее число конницы и пехоты составляло около 6500 человек. К ним следует добавить 122 артиллериста, 163 кавалериста (frälse, т. е. фрэльсе – освобожденных от повинностей) и 237 матросов, прикомандированных главнокомандующим к армии. Исходя из всего этого, армия Понтуса Делагарди должна была насчитывать чуть более 7000 человек, не считая крестьянского ополчения. Таким образом, это была не очень большая армия[403].

Одновременно с отправкой Понтуса Делагарди в Финляндию из Швеции прибыли королевский лейтенант Андреас Кейт (комендант Форсхольма), камергер Георг Стааке и камергерский библиотекарь Ларс Хольгерссон. Им было приказано провести инспекцию войск и выплатить воинам полугодовое жалованье. Для последней цели в их распоряжении было чуть более 13 000 талеров. Они привезли с собой из Стокгольма 8000 талеров; Понтус предоставил им 820 талеров; 854 талера были собраны в Финляндии в некоторых волостях; остальное было получено более мелкими частями. Из этих денег 8938 талеров было выдано всадникам, 3078 талеров – пехотинцам, 122 талера – артиллеристам и 239 талеров – матросам.

Осенью того года из Швеции были отправлены припасы в Гельсингфорс, откуда их нужно было доставить в Ревель, Выборг и другие места, где находились войска. Финеке и Торду Хенрикссонам было поручено следить за распределением продовольствия в Гельсингфорс.

Дополнительный продовольственный налог, который в том году нужно было заплатить за все королевство, разумеется, тоже брали с Финляндии. Кроме того, в качестве дополнительного налога на нужды войск снова потребовали обувь и овчины.

Понтус Делагарди прибыл в Выборг 2 октября в сопровождении финского губернатора Класа Окессона Тотта. Когда были проведены смотры, выплачено жалованье и сделаны другие приготовления, армия выступила из Выборга. Отправив в Россию с пехотой и артиллерией Германа Флеминга, Арвида Таваста и Хенрика фон Миндена, Понтус Делагарди сам последовал за ними с конницей и 23 октября остановился в 20 км от границы. Здесь солдаты вскоре начали жаловаться, что им приходится тащить пушки в плохую погоду. Уговаривая, обещая по ½ марки на человека в качестве награды. Понтус, однако, убедил их продолжать тянуть орудия.

Армия Делагарди достигла Корелы 26 октября. В это время подразделения, направленные из Савонлинны, еще не прибыли. В ожидании их главнокомандующий приказал сделать плоты и доставить к крепости лодки. На них переправили через реку несколько рот и один эскадрон. Командовали этим отрядом Герман Флеминг, Хенрик фон Минден и Арвид Таваст. Осадные укрепления были построены по обе стороны крепости и города – они находились на разных островах, – и, разместив на реке лоцманов и лодки для блокады, шведы так обложили Корелу, что никто из нее не мог ни войти, ни выйти. Войска из Савонлинны наконец прибыли 3 ноября, а на следующий день к Кореле прибыли две роты из Норрланда[404].

К сожалению, сведений о составе и численности гарнизона Корелы автор не обнаружил. Можно предположить, что он насчитывал 200–300 стрельцов, до 100 детей боярских с послужильцами и несколько сотен ополченцев. Возглавляли оборону крепости воеводы Аталык Иванович Квашнин и Федор Ододуров[405].

4 ноября начался жестокий обстрел плохо укрепленного города зажигательными ядрами. Этот метод, который привез в Швецию Понтус Делагарди, оказался очень эффективным. Вскоре загорелся один из деревянных фортов на окраине города, потом другой, за ним третий. Вскоре огонь охватил весь город. Делагарди сожалел, что огонь уничтожил много зерна, соли и других товаров, а его люди не могли их спасти, так как русские вожди не вступали с ним ни в какие переговоры, пока большая часть города не сгорела дотла.

В конце концов, не имея выбора, кроме как сдаться или погибнуть в огне защитники отправили двух парламентеров объявить, что готовы оставить замок шведам. Тогда Понтус Делагарди попросил, чтобы Аталык Квашнин, воевода крепости, сам пришел к нему с некоторыми горожанами, чтобы обсудить этот вопрос. Обсуждение закончилось тем, что им разрешили выйти из замка в личной одежде; больше им ничего не разрешили взять с собой. Пока Понтус занимался другими делами, 5 ноября русские собрали все свои лучшие вещи в несколько больших плотов, которые они спрятали у крепостной стены, и, посадив на плоты столько людей, сколько они могли выдержать, быстро поплыли вниз по течению. Однако не всем беглецам удалось скрыться, и некоторые из них погибли в ходе побега[406].

О потерях шведов в личном составе сведений не имеется. В письме королю Делагарди сообщает, что «перед Кексгольмом (Корелой) мы израсходовали только один ласт пороху (2000 кг)». Король мог с полным основанием утверждать: «Мы без каких либо особенных потерь и пролития крови приобрели для него (Шведского королевства) крепость Кексгольм и город»[407].

Королевский комиссар Андреас Кейт, проводивший инспекцию в Выборге, прибыл в захваченную Корелу. Делагарди и Кейт вскоре начали обсуждать с командирами подразделений направление движения вглубь русской территории. Командиры согласились идти как можно дальше, но попросили выплатить солдатам остаток жалованья. Было обещано, что деньги будут высланы из Швеции в самое ближайшее время. Понтус написал королю письмо с просьбой прислать несколько тысяч талеров, чтобы удовлетворить солдат.

7 ноября Андреас Кейт и Георг Стааке отправились, чтобы предоставить королю подробную информацию об условиях в Кореле. Вместе с ними главнокомандующий отправил письмо Юхану III, в котором, в частности, сообщал о завоевании Корелы.

Понтус Делагарди сначала намеревался осадить Орешек, что ему посоветовал сделать король. Однако, обнаружив, что у него нет достаточных запасов для осады сильно укрепленной крепости, он решил попытать счастья у Копорья и Ивангорода.

10 ноября Карл Хорн, уже отправившийся во главе армии на юг, разбил лагерь в деревне Салитсанранта, в 40 км от Корелы. Сам главнокомандующий оставался в Кореле еще несколько дней, организуя оборону захваченной крепости.

Главнокомандующий прибыл к армии 12 ноября. Погода в это время была плохая; реки вышли из берегов и частично разрушили и без того плохие мосты, затопив дороги в низинах. От холода и нужды солдаты начали болеть; они были плохо одеты, так как большая часть теплой одежды, полученной ими после осмотра, осталась в Финляндии. Местность, где расположили лагерь, так часто подвергалась опустошению, что из нее уже нельзя было достать продовольствие, а это делало невозможным долгое пребывание здесь. Как только Понтус Делагарди прибыл в лагерь, командиры подразделений собрались в его доме, чтобы обсудить эти проблемы. 600 пехотинцев и 200 всадников, а также артиллеристы и конюхи бежали из армии по указанным причинам. Делагарди оказался перед выбором – стоит ли ему задерживаться в завоеванных землях или вовремя отступить к границе, пока болезни не стали слишком распространенными среди людей. В итоге решили дать войскам отдохнуть 5–6 недель в приграничных районах Финляндии, пока земля не замерзнет. Делагарди видел, что предложения командиров полностью оправданны, и ему ничего не оставалось, как отказаться от похода и отвести войска обратно через границу. Однако в Салитсанранте было решено предпринять зимний поход при первой же возможности, к которому все обещали подготовиться к Новому году. Затем войска были расквартированы на шесть недель в крепостях Саво и Выборг[408].

В письме из Салитсанранты от 14 ноября Понтус Делагарди сообщал королю о непреодолимых трудностях, с которыми он столкнулся во время похода на Корелу, и о размещении войск в Финляндии. Он также сообщал, что больше не намерен штурмовать небольшие крепости Ингерманландии, а хочет отправиться в Новгород, а затем в Эстляндию. И в том же письме он снова напомнил Юхану III, что для поддержания боеспособности войск необходимо посылать им деньги.

Получив известие о завоевании Корелы, Юхан III поблагодарил армию за верность и доверие, проявленные во время осады. В то же время он приказал людям снова отправиться в Россию и оставаться там до лета или столько, сколько потребует главнокомандующий, поскольку, по его словам, его подданные в Финляндии из-за грабежей и невыносимых налогов впали в такую нищету, что не могут больше содержать армию, как это было в течение десяти лет. Он также указал на то, что время было очень подходящим для продолжения войны, поскольку король Польши в то время также победоносно сражался с Россией.

Что касается невыплаченного жалованья, которое требовали солдаты, то Юхан III пообещал выплатить его при первой же возможности. Однако он отдельно написал Понтусу Делагарди, что из-за позднего времени года их нельзя отправить морем, и поэтому с Финляндии нужно взять дополнительный налог.

Хотя из Швеции не поступило денег для выплаты жалованья войскам, король все же прислал 4000 талеров в качестве награды для конных и пеших воинов, участвовавших в завоевании Корелы. Эти награды были розданы в последние дни января и первые дни февраля 1581 г.[409]

Завоевание Корелы стало началом длинной череды успехов шведов, ведь в 1581 г. Понтус Делагарди вел армию Юхана III от победы к победе.

Летом 1580 г. шведские и ревельские кнехты, при поддержке крестьянского ополчения, под командованием Дидерика Анреца и Аренда Ассериена осадили Падис. Воеводами крепости были Михаил Чихачев и Михаил Шишкин. Численность гарнизона, к сожалению, неизвестна. Находившаяся недалеко от Ревеля крепость была выгодным исходным пунктом для набегов на его окрестности. Падис русскими был укреплен так, что почти невозможно было взять его с помощью орудий.

Узнав, что Падис не имел значительных запасов провианта, шведские военачальники решили прибегнуть к долговременной осаде. 14 ноября, получив сведения от перебежчиков об истощенности защитников от голода, Дидерик Анрец и Аренд Ассериен предприняли попытку штурма, но потеряли 100 человек. Несмотря на неудачу, осада продолжилась. Многочисленные перебежчики сообщали, что гарнизон от великого голода и изнурения не долго продержится, многие защитники умерли с голоду или лежат больные от голода или язвы. На Рождество к Падису прибыл ревельский губернатор Ханс Эрикссон и отправил воеводе Чихачеву трубача, чтобы начать переговоры, но тот был застрелен. Вскоре шведы узнали от предателей, что осажденные «съели не только своих лошадей, собак и кошек со всеми их внутренностями, не только съели все лошадиные шкуры, свои сапоги и башмаки и кожу с седел, но сушили сено и солому, мяли их, делали из них муку, варили из этого кашу и долгое время таким образом обходились без хлеба – а также, что некоторые из простых ратников убили маленького мальчика лет шести и тайно съели его, также как и двух детей, уже раньше умерших». Поэтому 28 декабря шведы предприняли еще один штурм, и русские помогали приставлять лестницы, поднесенные к стенам, и сами спустились по ним. Они были пощажены, так они были совершенно истощены и в течение 13 недель не пробовали хлеба. Остальных кнехты и ополченцы перебили, погиб и Михаил Чихачев. Второй воевода Михаил Шишкин был оставлен в живых для допроса. В лагере разразилась эпидемия чумы, и все воины переболели ей. По мнению Рюссова, 60 русских всадников легко могли бы выручить Падис, если бы сами не страдали от этой же болезни[410].

Вследствие чумы стороны не могли вести боевые действия. Казалось, что в Эстляндии было установлено перемирие. Все думали, что этой зимой боев больше не будет, потому что даже гофлейты уехали из Ревеля в Финляндию. Однако это мнение оказалось обманчивым, поскольку вскоре шведские войска из Финляндии неожиданно атаковали русские владения в Эстляндии.

После возвращения в Выборг из неудачного похода в Ингерманландию Понтус Делагарди 25 ноября вновь попросил у короля денег на выплату жалованья войскам. В ответ Юхан III указал, что уже распорядился взять деньги с Финляндии. Этот дополнительный налог, который должен был пойти как на укрепление Корелы, так и на выплату жалованья, был довольно большим для обстоятельств того времени. По расчетам, он должен был составить 8178 талеров. В случае задержки выплаты денег Понтусу Делагарди было приказано взять у адмирала Эрика Сланга столько захваченных у Нарвы товаров, сколько было необходимо для удовлетворения войск. Для зимнего похода в Россию финским войскам были выданы дубленки, обувь, носки и перчатки[411].

Главнокомандующий также просил короля как можно скорее прислать ему 1000 пехотинцев из Швеции. Однако в то время перевезти туда столько людей не удалось. Однако король 10 января 1581 г. написал Делагарди, что он приказал роте Сигфрида Якобссона из Уппланда отправиться зимой в Финляндию, и в то же время объявил, что рота и эскадрон Каспара Тизенхузена из Эстергётланда также будут направлены сюда. Однако три недели спустя Юхан приказал Класу Окессону собрать людей из Финляндии и спешно отправить их в дополнение к армии, потому что в то время из Швеции нельзя было отправить никого, кроме роты Сигфрида Якобссона. Подразделения из Эстергётланда не могли быть отправлены в Финляндию, поскольку лед в Аландском море еще не был достаточно прочным.

Всего Понтус Делагарди собрал для зимнего похода, по-видимому, 3000 или 4000 человек.

Закончив приготовления, Понтус привел свое войско в Выборг, откуда по замерзшему Финскому заливу отправился в Ревель. Оттуда он перебросил часть пушек, войск и припасов в Раковор. Пехота подошла к Раковору 5 февраля и сразу же начала осадные работы. Но поскольку дороги были в плохом состоянии, тяжелые орудия не могли быть перевезены достаточно быстро на 90 км расстояние. Поэтому, прибыв в лагерь, Понтус использовал полевые орудия, привезенные из Финляндии 1 марта, чтобы обстрелять зажигательными ядрами деревянную крепость, построенную русскими перед старым немецким замком. Она немедленно загорелась, и, когда русские обнаружили, что не могут погасить пламя, они подожгли сами остальные деревянные укрепления и жилища. Защитники отступили под укрытие старых крепостных стен. 2 марта осаждающие установили тяжелые пушки и начали обстрел, продолжавшийся 2 дня. Воевода Сабуров отправил в лагерь Понтуса парламентера с предложением сдаться при условии, что ему будет обеспечен свободный проход. Когда его просьба была удовлетворена, 4 марта 1581 г. русские с женами и детьми вышли из замка. Всего их было около тысячи человек. Им разрешили взять свои вещи. Шведы захватили в крепости большое количество провизии, пороха, ядер и пушек. Во время осады шведы потеряли всего четыре человека убитыми и нескольких раненых[412].

Герман Флеминг и Арвид Таваст были отправлены из Раковора для осады Тольсбурга. Когда гарнизон узнал о сдаче Раковора, он 8 марта открыл ворота крепости шведам еще до прибытия артиллерии осаждающих.

Дороги к этому времени стали труднопроходимыми из-за оттепели, но по льду еще можно было добраться до Финляндии. Делагарди не упустил такой возможности и отправил часть своих войск обратно в Финляндию, оставив гарнизоны в обеих захваченных крепостях.

Гарнизон Раковора составили 316 пехотинцев из Норрланда и 110 гофлейтов. В небольшом замке Тольсбург первоначально было размещено 100 пехотинцев из Хельсингланда и Гестрикланда и 20 гофлейтов. Весной – зимой 1581 г. из Раковора было совершено несколько набегов, чтобы взять добычу на русской территории, которая окружала замок с востока и юга. Так, 100 всадников и 100 пехотинцев отправились на юг на третий день Пасхи (11 апреля). Однако из-за непогоды пехота и половина всадников вскоре вернулись. Только 50 лучших всадников перешли по льду на другой берег Чудского озера и привели в замок несколько сотен голов скота. Тем временем из Ревеля в Раковор прибыли 80 всадников Ханса Вахтмайстера. Вскоре они были отправлены той же дорогой к Чудскому озеру, чтобы захватить добычу. Когда эти всадники на обратном пути проезжали мимо Нарвы, 100 стрельцов и 50 татар бросились за ними в погоню. Однако атака нарвцев была отбита. Кроме того, из Раковора к Дерпту были отправлены 50 воинов и 100 крестьян. Они также захватили некоторую добычу. Чуть позже 100 крестьян были отправлены на юго-запад для охраны дороги на Пайду, чтобы русские не пришли с той стороны и не помешали крестьянам из Раковора совершать весенние вылазки. Поскольку замок находился недалеко от моря, небольшой корабль был оснащен как рейдерское судно. Яакко Рённик из Ревеля, назначенный его капитаном, после упорного боя захватил у Нарвы судно, перевозившее воск, сало и лен[413].

Летом в Ревеле узнали, что по приказу царя из Дерпта и некоторых других ливонских замков в Россию вывезены пушки, а также о намерениях разобрать замок Оберпален и вернуть Дании замки Ляэнемаа. Это навело шведов на мысль, что царь считает невозможным защитить ливонские территории России от поляков. Властям Ревеля докладывали, что царь находится в подавленном состоянии, поскольку крымские татары одновременно досаждают России, и что он всеми силами пытается заключить мир с Баторием. Чтобы получить информацию о положении дел в русской части Ливонии, Эрик Оксеншерна отправил всадников Ханса Вахтмайстера на разведку к замкам Оберпален и Дерпт, а также 200 солдат и несколько гофлейтов в Ляэнемаа. В то же время рота Сигфрида Якобссона по приказу Карла Хорна отправилась в Финляндию для обороны захваченной Корелы, а рота Мартина Ларссона была отправлена в Раковор, в Ревеле к тому времени оставалось не более 400 солдат.

Уже в начале лета король приказал Оксеншерне отправить из Ревеля Георга Эрикссона Ульфспарре на завоевание Гапсаля, Леаля и Лоде. Однако поход на эти замки был отложен до июля. Затем Карл Хорн, возглавивший армию в Эстляндии в отсутствие Понтуса Делагарди, начал действовать. Он отвоевал уезд Ляэнемаа у русских, которые удерживали его с 1576 г. После четырехдневной осады замок Лоде сдался 22 июля 1581 г. Когда об этом узнали в Фиккеле, его гарнизон поджег замок и ушел. Леаль достался Хорну 27 июля, после того как осаждающие захватили ее деревянные постройки, обстреляв их зажигательными ядрами. Потом пришел черед Гапсаля, самого сильного замка в Ляэнемаа. Но русские оказали здесь упорное сопротивление, так что осада продолжалась до тех пор, пока Понтус Делагарди не вернулся в Эстляндию из Гельсингфорса[414].

11 июля 1581 г. Юхан III отправил гарнизону Дерпта примечательное письмо-предупреждение. В этом письме среди прочего были такие слова: «Всем известно, как Бог наказал великого князя за его притеснения и позорные дела. Вам также хорошо известно, что ваш господин несправедливо начал войну против нас. Но Бог, любящий справедливость, помог нам, так что ваш господин ничего не выиграл ни от своей гордыни, ни от лживых слов, которые он использовал против нас. Среди прочего он сравнивал нас и наших предков с новгородскими правителями, но мы думаем, что теперь он уже видит разницу. Он также написал нам, что мы происходим из крестьянской деревни в Смоланде. Он возмутительно лгал на этот счет. Наши предки жили в собственных замках и поместьях, а не в крестьянских деревнях, как нагло лгал ваш господин, этот содомский тиран. Но мы надеемся, что он скоро раскается во всем, что сделал нам. Вы должны знать, что мы приказали нашему военачальнику Понтусу Делагарди отправиться в Дерпт. И если вы хотите избежать окончательной гибели, вы должны оставить свой замок нам и признать нас своими хозяевами. В этом случае мы помилуем вас и позволим сохранить ваше богослужение и вашу веру. Мы также хотим восстановить церкви и монастыри, которые наши люди сожгли в этой войне. Мы также обещаем солдатам, купцам, крестьянам и всем остальным, кем бы они ни были, лучшие условия существования, чем те, которые они имели до сих пор». Аналогичные письма в тот же день были отправлены в Орешек, Ям, Новгород, Гапсаль и Пайде, а в сентябре 1582 г. – в Псков, Гдов и снова в Орешек.

Весной 1581 г. Юхан III вновь сделал завоевание Великого Новгорода важнейшей задачей своей армии. 10 марта он приказал Понтусу Делагарди реализовать следующий план. Во-первых, по обе стороны от устья реки Нарвы нужно было построить небольшую крепость из земли и камня, чтобы предотвратить ввоз товаров в Нарву по морю. Такое же укрепление должно было быть построено у Орешка. Кроме того, для осады Орешка следовало отправить несколько сотен солдат и около 1000 финских ополченцев, а также закупить несколько судов и больших лодок для действий в Ладожском озере, чтобы предотвратить подвоз провианта в крепость. Сделав это, главнокомандующий должен был отправиться на завоевание Великого Новгорода, который был плохо укреплен. Если бы он был завоеван шведами, то другие крепости в этих краях было бы легко захватить, считал король[415].

Но вскоре после того, как Юхан III отдал эти приказы главнокомандующему, он получил информацию о том, что Баторий снарядил большую армию для захвата Пскова, Нарвы и других русских крепостей. Однако Юхан III ни за что не отдал бы Нарву Польше. Он писал Понтусу Делагарди: «Вы понимаете, что если король Польши позволит осадить Нарву, то нет ничего более верного, чем то, что он завладеет замком. Но это мы должны своевременно предотвратить. Поэтому вы должны как можно скорее послать войска, которые сейчас находятся в Финляндии и Эстляндии, осадить этот замок, чтобы никакие припасы не могли достичь его ни по суше, ни по морю, пока вы не сможете принять меры со всей вашей военной мощью и артиллерией»[416].

Осада Нарвы весной 1580 г. ни к чему не привела, но взятие этой крепости стало главным объектом шведских военных операций с этого времени. «Овладение Нарвой для Швеции стало важным еще и потому, что в 1580 г. датчане должны были подтвердить свое право свободного прохода. Король сказал Понтусу: «Наши агенты на датской границе против нашей воли согласились, чтобы датчане имели свободное плавание в Нарву. Это согласие не может быть отозвано. Если мы теперь хотим предотвратить экспорт товаров в страну врага, у нас нет другого совета, кроме как предпринять завоевание Нарвы»[417].

Не успел Понтус Делагарди отбыть в Эстляндию, как два смельчака, тоже иностранцы на шведской службе, летом 1581 г. собрались с небольшим отрядом ворваться в Нарву. В сентябре 1580 г. Андреас Лорихс и поморский капитан Йоахим Шеель сообщили Юхану III, что попытаются захватить Нарву или Пярну морем или, по крайней мере, захватят корабли и товары в портах этих городов. Они обязались отдать королю половину трофеев, а король пообещал им два корабля для этого рейда.

Однако весной следующего года Юхан III, который, видимо, начал сомневаться в лояльности Лориха, написал тому, что не может предоставить ни денег, ни кораблей, и заявил, что нападение должно быть осуществлено открыто силами армии, так что планируемый внезапный рейд не нужен.

В апреле 1581 г. Лорихс по приказу короля нанял 2000 наемников из Германии. В начале июня он привез этих солдат из Данцига в Гельсингфорс. 27 июня 1581 г. Юхан сообщил Карлу Хорну в Эстляндию, что Лорихс получил приказ отправиться с Хорном и его немцами на осаду замков Ляэнемаа и в то же время отправил приказ властям Ревеля, чтобы они дали Лорихсу пушки, пули и порох. Однако, переправив свои войска из Гельсингфорса в Эстляндию, Лорихс не стал присоединяться к войскам Карла Хорна, а решил самостоятельно осуществить свой первоначальный план. Юхан III, узнав от Понтуса, что Лорихс привел своих людей к Васкнарве, написал последнему, что во всех вопросах он должен действовать, советуясь с главнокомандующим[418].

Взяв с собой половину наемников, Лорихс все же подошел к Нарве, а Шеель и Экстед взяли на борт другую половину отряда и отправились к реке Нарве. Однако под Нарвой Лорихс отвернул. Видимо, он окончательно убедился, что не может незаметно добраться до нее даже со своим небольшим отрядом. Позже он рассказал, что Шеель и Экстед на самом деле не собирались атаковать Нарву, а главным объектом их интереса был грабеж торговых судов в городской гавани. В гавань Пярну они идти не хотели, хотя он и уговаривал их туда зайти. Когда в августе в Ревель прибыл Понтус Делагарди, он принял на службу нанятых Лорихсом воинов, но не дал ему командовать ими. Затем Лорихс вернулся к войскам у Нарвы и объявил, что намерен отправиться в Швецию к королю. Однако по пути он повернул в Данциг и остался там.

Тогда его обвинили в том, что он не собирался завоевывать Нарву для Швеции, а сговорился с Баторием, чтобы отдать замок Польше. Понтус Делагарди донес королю о планах Лорихса. Через несколько лет секретарь короля Нильс Раш обманом захватил Лорихса в Данциге и в цепях доставил в Швецию. Здесь над Лорихсом состоялся суд, который закончился тем, что 22 октября 1584 г. его приговорили к смертной казни как растратчика и обезглавили. На суде также прозвучали обвинения в том, что он, бежав из Эстляндии, тайно работал за границей, чтобы возвести на трон Швеции Густава, сына Эрика XIV[419].

Весной – летом 1581 г. Понтус Делагарди и несколько финских дворян отправились в Швецию, где 10 июня обсуждали с королем о походе на Нарву. Вскоре после этого разговора Понтус вернулся в Финляндию. 5 июля он был назначен верховным правителем Эстляндии и, находясь в Швеции, поспешил с отправкой войск. Король также предоставил в его распоряжение военно-морской флот, назначив вице-адмиралом Класа Флеминга. В Стокгольме и Кальмаре у частных владельцев было отобрано множество кораблей для перевозки войск и провианта. 25 июля король смог сообщить главнокомандующему, что войска из Швеции уже в пути.

В тот год были предприняты усилия, чтобы обеспечить войска достаточным количеством продовольствия. Из Эльвсборга, Кальмара, Вестервика и других приморских городов в Ревель и Гельсингфорс отправлялись дополнительные запасы провизии, взятые в Швеции. Финским представителям было приказано получать деньги в Ревеле и хранить их до тех пор, пока они не понадобятся главнокомандующему.

В инструкциях, которые король дал главнокомандующему и его советникам Герману Флемингу, Юргену Бойе и Карлу Хорну 18 июня, говорилось, в частности, следующее. Понтус, собрав свою армию и артиллерию и взяв с собой флот, собранный в Финском заливе, должен был осадить Нарву. В случае, если ничего не удастся сделать против Нарвы, он должен был напасть на Ингерманландию и попытать счастья у Орешка, Яма или какой-либо другой крепости, а также построить укрепления в устье реки Нарвы. На Чудском озере должны были быть собраны ладьи и лодки, а их экипажи должны были отправиться на псковскую сторону, чтобы узнать, где находится войско польского короля, и собрать припасы для лагеря. Точно так же тысяча всадников должна была быть отправлена на Новгородскую дорогу для сбора информации. Церкви и монастыри не подлежали разграблению. Священники, монахи, женщины, дети и старики должны были быть пощажены. А поскольку подданные короля в Финляндии обеднели от долгой войны, главнокомандующий должен был как можно дольше удерживать армию на русской территории. В случае смерти Понтуса Делагарди главнокомандующим должен был стать Герман Флеминг, а затем Юрген Бойе или, если бы и это не удалось, Карл Хорн[420].

Даже после получения этого указания король все еще думал о завоевании Новгорода. Уже в августе он писал Понтусу Делагарди: «Самым большим ущербом, который мы могли бы нанести России в этом году, было бы захват Новгорода. Если это удастся сделать, маленькие крепости Ингерманландии не смогут долго защищаться, и армии, возможно, придется разбить зимний лагерь в самом Новгороде»[421].

3 августа 1581 г. в Гельсингфорсе было проведено совещание, чтобы обсудить план похода. Сначала планировалось собрать армию на архипелаге Питкяпааси (остров Долгий Камень, южнее Выборга), но когда от шпионов и других людей стало известно, что плыть оттуда опасно, на совещании было решено, что все пехотинцы и артиллерия сначала останутся на острове Сантахамин, недалеко от Гельсингфорса. Затем Понтус Делагарди должен был отдать приказ из Ревеля о дне, когда они должны были отплыть. Поскольку корабли, предназначенные для перевозки конницы, были плохими, и поэтому существовала опасность кораблекрушения в случае шторма, было решено сразу же отправить конницу в Ревель. Только сто всадников из эскадронов Мартина Ларссона и Нильса Олафссона получили приказ сопровождать пехоту и артиллерию. Делагарди должен был написать Хенрику фон Миндену, чтобы тот доставил войска из Выборга и пушки оттуда на Питкяпааси. Затем Хенрик фон Минден должен был либо ждать на Питкяпааси, пока ему не сообщат, где его люди присоединятся к войскам на острове Сантахамин, либо, если ветер будет благоприятным, отплыть со своими пушками и людьми на Сантахамин.

Флот, который тогда сосредоточился у Гельсингфорса (остров Сантахамин), был больше обычного. Вице-адмирал Эрик Бернгтссон Сланг находился при флоте, но Клас Флеминг не упоминается среди участников совещания в Гельсингфорсе. 9 августа он уже прибыл с военными кораблями к берегам Эстляндии у острова Прангли, чтобы отправиться оттуда в Нарву, как было условлено между ним и Делагарди. Неизвестно, были ли суда под командованием Класа Флеминга теми же самыми, что вышли из Гельсингфорса несколькими днями ранее, или Флеминг привел другие суда к Прангли непосредственно из Швеции.

Корабли назывались «Lybiske Ormen», «Delfinen», «Mersepinkan», «Svalan», «Falken», «Strutsen», «Hägern», «Klosshuggaren», «Lille Engelen», «Necken», «Flyspånen», «Finske Barken», «Raumo Barken», «Engelen», «Svenske Ormen», «Nypråmen», «Lybiske Murianen», «Dufvan», «Lille Svanen», «Jonas», «Juten», «Stormpinkan», «Girsen» и корабль Понтуса Делагарди, у которого не было другого названия[422].

Состав конницы армии Понтуса Делагарди[423]

Во время совещания в Гельсингфорсе в городе, вероятно, уже находилось 4 эскадрона и 6 рот. Конница: эскадрон Кнута Юханссона, финский дворянский эскадрон Нильса Олафссона, финский эскадрон Мартина Бойе и эскадрон Мартина Ларссона. Финские роты Олафа Эрикссона, Валентина Гёдинга и Ларса Нильссона и шведские роты Магнуса Гудмундссона, Ларса Георгссона и Хедена Юханссона.

Понтус Делагарди собрал в Ревеле 16 000 воинов, но не все они отправились в поход на Нарву. Сравнивая некоторые сохранившиеся списки припасов, можно прийти к выводу, что Нарву осаждали не более 16 рот (2 финские) и 8 эскадронов (3 финских), а также 138 артиллеристов. Таким образом, в распоряжении Понтуса Делагарди под Нарвой должно было быть 2400 всадников и около 7000 или 8000 пехотинцев, что в общей сложности составляет около 10 000 человек.

Состав пехоты армии Понтуса Делагарди[424]

Возможно также, что в осаде Нарвы участвовали только 12 пехотных рот, так что общее число воинов в армии должно было составлять около 8000. Двенадцать рот, как мы вскоре увидим, получили призовые деньги после взятия Нарвы, и утверждается, что в штурме участвовала вся армия. Более того, Данкей, который в то время был датским послом в Копенгагене, слышал, что Понтус победил с армией в 7 или 8 тысяч человек.

В главном эскадроне в то время служили, помимо шведских и финских аристократов и их всадников, также и немцы. Среди воинов этого эскадрона были: Юхан Спарре, Густав Браге, Герман Флеминг, лейтенант Ларс Германссон Флеминг, Клас Германссон Флеминг, Эрик Бернгтссон из Мялкила, Граббак Ан, Арвид Эрикссон, Рейнгольд Ниерот, Ханс фон Витингхофф, Юхан Анреп, Дитлеф Хастфер, Хенрик Курсель, Георг Стааке, Ханс фон Билефельт, Вильям Тет, Сакари Кёллер и капитан ла Бланк.

Как и в предыдущем году, Карл Хорн командовал кавалерией, Арвид Хенрикссон Таваст – пехотой, а Хенрик фон Минден – артиллерией.

Герман Флеминг и Арвид Хенрикссон сопровождали отряд, доставленный на кораблях из Гельсингфорса в Нарву. Они прибыли в устье реки Нарвы 18 августа. Ожидая прибытия главнокомандующего, Арвид Хенрикссон приказал своим солдатам вырыть блокадные траншеи и построить защитные частоколы вокруг нарвских укреплений.

Понтус Делагарди сразу после прибытия в Ревель направился с отрядом на помощь Карлу Хорну, осаждавшему замок Гапсаль. Осада к тому времени зашла так далеко, что русские, сочтя бесполезным продолжать сопротивление, сдали замок шведам 9 августа, получив обещание свободного отхода[425].

По возвращении из Гапсаля в Ревель Понтус Делагарди выплатил жалованье войскам. Затем армия Делагарди отправилась по суше на Нарву, куда подошла 26 августа.

Гарнизон Нарвы возглавляли воеводы Дмитрий Андреевич Елизаров Гусев, Дмитрий Иванович Обиняков-Вельяминов, Михаил Борисович Чоглоков. Воеводами Ивангорода были Андрей Тушин и Бауш Карин[426].

Нарва была взята в осаду. Основная часть войск осаждала крепость с эстонской стороны, но 60 всадников и четыре роты под командованием Германа Флеминга были размещены на восточной стороне. 31 августа русские совершили вылазку из Ивангорода, убили четырех шведских артиллеристов и еще нескольких солдат, а также захватили одну пушку-фалькон. Наконец 24 тяжелых орудия были установлены на позиции и 4 сентября начали обстрел Нарвы с трех сторон. После двух дней непрерывного обстрела, когда в стенах образовались бреши шириной 6 с половиной метров, Понтус Делагарди послал в город парламентера с требованием сдаться. Но получил отрицательный ответ. Тогда Понтус решил штурмовать крепость. При первом же штурме (6 сентября) были захвачены и город, и замок. Делагарди издал публичную прокламацию, разрешавшую всем, кто участвовал в штурме, разграбить город в течение 24 часов, и теперь шведские войска с неослабевающей жестокостью громили поверженную Нарву, убив 7000 человек, в том числе 2000 стрельцов, 300 детей боярских, а также мещан, жен и детей. Несомненно, Понтус заслуживал порицания за то, что не смог сдержать жестокость своих воинов. Однако часть жителей города уцелела. Кроме того, имеется информация, что 14 сентября на острове на реке Нарва находилось 700 военнопленных. Примечательно, что Юхан III заранее дал согласие на разграбление, хотя и приказал пощадить женщин, детей и других уязвимых людей[427].

Четыреста стрельцов, посланных на помощь Нарве, прибыли слишком поздно. Они были рассеяны шведской кавалерией.

После взятия Нарвы солдатам были вручены награды. В отчетах казначея Петера Поитца упоминаются 12 рот, получивших эти награды: Мартина Ларссона, Магнуса Гудмундссона, Олафа Гудмундссона, Юхана Бенгтссона, Хедена Юханссона, Петера Хорда, Ларса Георгссона, Андреаса Андерссона, Абрама Нильссона, Нильса Сунессона, Валентина Гёдинга и Олафа Эрикссона.

Захватив Нарву, Понтус Делагарди начал осаждать Ивангород. Здесь понимали, что от царя в то время нельзя было ожидать никакой помощи, потому что у него было достаточно дел с поляками. Поэтому гарнизон, опасаясь той же участи, что постигла защитников и жителей Нарвы, после разрушения части стен вступил в переговоры с Делагарди и 18 сентября сдал крепость, за разрешение свободно уйти. Некоторые жители и воины, опасаясь царской немилости, стали подданными Швеции. Среди них наиболее примечательным был городской воевода Афанасий Бельский, о котором еще будет сказано далее.

Понтус Делагарди продолжил завоевывать другие крепости Ингерманландии, воспользовавшись унынием, которые вызвало у русских падение Нарвы. 19 сентября его войска подошли к Яму, где произошло то же самое, что и в Ивангороде. В течение недели шведы построили осадные укрепления и установили артиллерию. На следующий день после начала обстрела гарнизон выслал парламентеров и 28 сентября оставил крепость шведам. Осмотрев крепость Копорье, Понтус 7 октября отправил из Яма Арвида Хенрикссона с пехотой и артиллерией. 11 октября начались осадные работы, но вскоре они были прекращены по просьбе гарнизона, а 14 октября русские покинули Копорье. Васкнарва также досталась шведам[428].

Еще летом из Ревеля был отправлен отряд из эскадрона и трех рот под командованием Юхана Коскула и Каспара фон Тизенхузена для захвата замка Пайда. Когда осаждающие перекрыли подвоз провианта в замок, защитники были вынуждены испытать сильный голод. После взятия Яма Понтус отправил на помощь осаждающим две роты под командованием Карла Лерттуа и Юргена Бойе. Прибыв 2 ноября к Пайде, Бойе сразу же приказал вырыть вокруг него блокадные траншеи, но когда они были закончены, Понтус вызвал его в Ревель. 23 ноября Делагарди получил известие, что гарнизон Пайды готов сдать замок по соглашению. Тогда Понтус Делагарди сам отправился туда и 26 ноября принял капитуляцию.

Юхан III начал использовать новые титулы в своих официальных документах в 1581 г. он назвал себя королем Швеции, Готов и Вендов, Финляндии. Великим князем Карелии, Ингерманландии и Шелонской Пятины, а также герцогом Эстляндии и Ливонии[429].

Захват Нарвы шведами привел к значительным изменениям в торговой политике северных стран. У Юхана III больше не было необходимости отправлять флот в нарвские воды, по крайней мере, с той целью, что раньше. После того как Швеция завоевала не только Нарву, но и Копорье с Ямом, Россия стала почти изолирована от Балтийского моря, не имея другого выхода к Финскому заливу, кроме реки Невы. Находясь на Яме, Понтус указал королю на то, что через Ингерманландию можно свободно проезжать между Выборгом и Нарвой. Однако так продолжалось недолго, поскольку по Тявзинскому договору Швеция была вынуждена вернуть Ингерманландию России.

Полная деморализация русских войск в 1580 и 1581 гг. вызвала изумление современников. Французский посол Данкей писал об этом своему королю: «Шведы овладели Гапсалем, Лоде, Леалем и обеими Нарвами, где они не встретили сопротивления в замках. Многие удивляются, как силы московского царя, которого опасались не только ближайшие христианские правители, но и турки и персы, теперь настолько ослаблены, что он не может противостоять семи или восьми тысячам человек. Но может быть, что, презирая власть короля Швеции, он обратил свое внимание только на поляков и татар, которые более могущественны и их следует опасаться, чем указанный король». То же самое говорил и Юхан Берндес, секретарь Юхана III, в письме, отправленном королю 18 января 1581 г.: «Что касается состояния Эстляндии, то эта провинция до сих пор была свободна от обычных набегов. Опросив военнопленных и крестьян, я не нашел иной причины этому, кроме той, что тиран Московии направил все свои силы против короля Польши, и эта причина кажется правдоподобной, поскольку во время долгой осады замка Падисе он не смог собрать даже умеренного войска, чтобы освободить осажденных и выгнать из лагеря наш небольшой отряд солдат и крестьян»[430].

Стремительные завоевания Понтуса Делагарди объясняются как раз тем, что России в то время приходилось воевать против трех врагов. Иван IV отвел свои лучшие войска от границ Эстляндии и Финляндии против поляков. В то же время с юга его землям угрожали крымские татары.

Татарский хан Мехмет Гирей через своих посланников уже предлагал союз Юхану III в 1579 г. Он убеждал короля собрать армию против русских, заявляя, что придет на помощь шведам с 200 000 всадников, если ему заплатят определенную сумму денег. В своем ответе от 16 сентября 1579 г. Юхан III указал, что из-за позднего времени года ничего нельзя сделать в это время, но в то же время попросил Мехмет Гирея привести свою армию в Россию в следующем году, чтобы ханские агенты могли завладеть имуществом, которое король приготовил ему в Данциге.

Союз с татарами обсуждался на совещании, состоявшемся в феврале 1580 г. Собравшиеся пришли к мнению, что Мехмет Гирей должен быть проинформирован о невозможности похода следующим летом; предполагалось, что эта информация позволила бы избежать выплаты денег хану. В письме от 28 февраля 1580 г. Юхан III, по-видимому, отозвал свою просьбу о том, чтобы ханское войско вторглось в Россию следующим летом. Таким образом, предложение Мехмет Гирея не имело в то время прямых последствий, и Иван IV вскоре добился от татар перемирия на один год.

Но летом 1581 г. татары опустошали Рязанскую землю, и в то самое время, когда Понтус Делагарди готовился к походу на Нарву, к царю Юхану вновь прибыли посланцы от Мехмет Гирея. В привезенном ими письме они призывали Юхана III к продолжению войны. В Швеции к послам отнеслись с большой благосклонностью, и, когда они отправились в обратный путь, им вручили подарки и письма хану, его жене и другим родственникам. Неизвестно, что именно содержали эти письма, но они точно не жалели обещаний дружбы. Несмотря на все переговоры со Швецией, татары при Мехмет Гирее больше не нападали на Россию. Им мешала долгая война, которую они вели с Персией по принуждению турецкого султана. Однако хан подстрекал черемис к восстанию, которое прекратилось только после смерти Ивана IV[431].

Выше уже говорилось, что между Польшей и Швецией не было заключено никакого союза, хотя обеим империям приходилось бороться с общим врагом, и что Баторий был очень обеспокоен распространением шведской власти к югу от Финского залива. Вероятно, чтобы на время отвлечь внимание Швеции от балтийских провинций, поляки в 1581 г. предложили Юхану III, чтобы Швеция и Польша совместно отправили флот в Белое море для завоевания русской территории в Беломорской Карелии. Юхан ответил, что граф Георг Пфальцский уже призывал к подобному походу и что если поляки начнут его, то Баторий сможет получить от Швеции корабли, припасы и людей. Однако этот проект не увенчался успехом.

Подозрительно относясь к Баторию, король Юхан, как уже говорилось, часто напоминал Понтусу Делагарди о необходимости следить за польскими действиями. Например, в августе 1581 г. он писал главнокомандующему: «Поскольку мы слышали, что король Польши хочет получить всю Ливонию, вы должны быть начеку, ибо, если мир между Польшей и Россией будет заключен без нашего ведома, вы можете представить, чего можно ожидать от поляков». А в другом письме чуть позже король сказал: «Мы понимаем, что поляки не пожелают нам того счастья, которое мы имели. Поэтому вам не нужно заботиться о том, злы или счастливы король Польши и его подданные, а следует стараться завоевать все, что можно завоевать в Ливонии и России»[432]. Девизом политики Юхана III, по-видимому, было beati possidentes (блаженны владеющие), и нельзя отрицать, что этот принцип оказался верным в Эстляндии.

После захвата Пайды шведы начали осаду замка Оберпален, который находился примерно на полпути между Пайдой и Дерптом, а в Пярнуском уезде с лета находился присланный из Ревеля отряд, состоявший из эскадрона и роты под командованием Рейнгольда Ниерота. Целью отряда было предотвратить ввоз в Пярну провианта. Если бы это удалось, то вскоре в замке возникла бы острая нехватка провизии. Около 13 ноября Понтус Делагарди отправил на помощь небольшому отряду 400 всадников, две роты пехоты и несколько крестьян и приказал Ниероту переместить свои войска ближе к Пярну, «чтобы не дать полякам осадить его». Но когда был заключен Ям-Запольский мир, главнокомандующий польской армией Замойский 17 января 1582 г. отправил Понтусу Делагарди письмо, в котором предупреждал его не брать ливонские замки, поскольку Россия уступила их Польше. Вскоре Понтус снял осаду с Пярну и замка Оберпален. В это время польский староста Эрнст Вейер, как посланник своего короля, попросил вступить в переговоры с Понтусом, и переговоры велись между Пярну и Пайдой. Вейер должен был потребовать передачи Польше уже завоеванных Швецией замков, включая Нарву, но Понтус, разумеется, отказался, и Вейер остался с пустыми руками[433].

Незадолго до этого большой отряд польских казаков, отделившись от основной армии, вторгся в Ингерманландию, где разграбил и разрушил 700 домов. Казаки также намеревались, или так считалось, броситься на Нарву. 26 января секретарь короля Хенрик Матинссон Хуггут, который в то время находился в Нарве, написал королю об этих делах: «Некоторые из правителей Польши, как я понимаю, не желают Швеции счастья, «которое дал нам Бог». Это видно из того, что казаки причинили большое насилие подданным Вашего Величества, многие из которых поэтому бежали в Россию. И хотя канцлер пытался объяснить этот вопрос, выяснилось, что в этом направлении имеет место обман. Также тайно было сообщено, что та же группа с несколькими тысячами венгров планирует внезапно захватить Нарву. Для этого уже подготовлено несколько сотен лестниц, по которым они намерены взобраться на стены. Также они намерены напоить стражников, чтобы их появление не было вовремя замечено. После этого объясняется, что заговор зародился не у поляков, а что казаки, не подчиняясь никакому правительству, сами взяли на себя ответственность за нападение. Капитан Ларс сообщил мне об этом, и я считаю его честным и достойным доверия человеком»[434]. Лаврентий Каньоли, о котором здесь идет речь, как уже говорилось, посетил польский лагерь под Псковом и только что вернулся оттуда. Очевидно, по дороге кто-то рассказал ему о секретных проектах. Если действительно были такие планы, то Понтус Делагарди, будучи своевременно проинформированным, смог воспрепятствовать им.

6 января 1582 г. Иван IV решил отправить «в Свицкие немцы бояр и воевод своих по полком», т. е. задумывался поход в Финляндию. Предполагалось, что в Новгороде соберется рать в составе пяти полков. Согласно разрядному списку: большой полк должны были возглавить боярин и князь Ф.И. Мстиславский, И.В. Годунов и М.А. Безнин; полк правой руки – боярин В.И. Мстиславский и П.Я. Салтыков; передовой полк – боярин князь В.Ю. Голицын окольничий князь Д.И. Хворостинин; сторожевой полк – князь И.К. Курлятев-Оболенский и М.Г. Салтыков; полк левой руки – князь В.А. Тюменский да князь М.А. Щербатов.

Полки большой и правой руки собирались в Торжке; передовой и правой руки – в Вышнем Волочке; сторожевой – в Ржеве. Воевода большого полка в Валдае собирал детей боярских деревской пятины, Твери и Клина.

Ровно через месяц – 6 февраля царь приказал боярам князьям Ф.И. и В.И. Мстиславским, т. е. воеводам полков, собравшимся в Торжке и Вышнем Волочке, двигаться в Новгород. По прибытии воевод в Новгород Иван IV «им итти в поход в Немцы не велел, а велел стоять в Новегороде Великом, а велел им отпустить в поход воевод по новому розряду князя Михаила Петровича Катырева Ростовского».

Рать Катырева-Ростовского также состояла из пяти полков. Воеводами большого полка были М.П. Катырев-Ростовский и М.Г. Салтыков; полка правой руки – В.А. Тюменский и М.В. Ноздроватый; передового полка Д.И. Хворостинин и М.А. Безнин; сторожевого полка П.Я. Салтыков и М.А. Щербатов; полка левой руки В.В. Головин и А.Я. Измайлов».

Обстоятельства похода сообщает одна из разрядных книг: «А ходили воеводы к Ругодеву, да к Яме городу, да в Свицкую землю за Неву реку, а было им дело с немецкими людьми в Вотцкой петине в селе в Лялицах… И божиею милостию и пречистыя Богородицы молением немецких людей побили и языки многие поимали; и было дело: наперед дело передовому полку окольничему и воеводам: князю Дмитрею Ивановичю Хварастинину да думному дворенину Михаилу Ондреевичю Безнину, и пособил им большой полк, а иные воеводы к бою не поспели; и к государю воеводы послали с сеунчом. И государь прислал к воеводам з золотыми»[435].

Понтус Делагарди в феврале получил сведения о намерениях царя отправить войско в поход либо на Нарву, либо в Финляндию. Делагарди отправил ротмистра Юхана Спарре с главным эскадроном в Финляндию и приказал собрать в Выборге местных всадников и пехотинцев. Сам же он собрал восемь эскадронов в устье реки Нарвы, чтобы иметь возможность оттуда двигаться либо в Финляндию, либо в другие места, куда придут русские. Однако когда в течение нескольких дней о русских не было никаких вестей, а запасы фуража в лагере стали подходить к концу, он решил отправить пока свои войска к Орешку и держать их там до тех пор, пока не станет известно, куда направляются русские. Финский эскадрон Мартина Бойе, эскадрон Мартина Ларссон из Финляндии и эскадроны из Уппланда отправились впереди остальных в деревню Лялица, которая находилась в 15 км от Яма по пути к Орешку. Там они услышали, что по лесным дорогам движется большое русское войско, чтобы застать шведов врасплох. Всадники едва успели изготовиться, как начался бой. Шведы отразили две атаки, но, в конце концов, им пришлось бежать, так как русские были в большинстве. В бою были убиты или взяты в плен тридцать гофлейтов Понтуса и группа эстонских крестьян, ехавших с обозом. Однако русские, также понесшие потери, сочли за лучшее следующей ночью уйти в Новгород. Делагарди сначала преследовал их со всеми восемью вышеупомянутыми эскадронами, но, обнаружив, что их не догнать, а, также узнав, что русские войска получили подкрепление численностью в несколько тысяч человек, вскоре вернулся. Затем он приказал Юргену Бойе и Хансу Вахтмайстеру отвести кавалерию к Орешку, велев им оставаться там как можно дольше. Однако его приказ не был выполнен, и всадники, миновав Копорье, разошлись в разные части Финляндии. Сам он поспешил в Ревель, поскольку его все еще беспокоили намерения поляков[436].

Тем временем в Финляндии Арвид Таваст по приказу Делагарди собрал пехоту в Выборге – по какой-то причине конница не прибыла – и отправил Туомаса Теппойнена с несколькими солдатами к Новгороду для сбора информации. Из Выборга 4 марта он написал Понтусу, что если русское войско достигнет Нарвы, то он придет ему на помощь через Койвисто. В то же время он просил Понтуса послать туда всадников, чтобы встретить его, так как у него не было всадников.

Рать Катырева-Ростовского не пошла на Нарву. Вместо этого набегу подверглась Финляндия. 10 марта русские ворвались в приход Эуряпяя, который теперь подвергся жестоким разрушениям. В Муоле, Кивеннаве и Ууселлакирко было убито или уведено 1385 человек – мужчин, женщин и детей. Все 563 дома были оставлены после набега. Когда общее число домов в приходе составляло 1138, отмечается, что еще половина из них была разрушена. Однако следует отметить, что число опустевших домов выросло до 528 уже в 1579 г., когда русские также разграбили Эуряпяя, и с тех пор оставалось примерно на этом уровне[437].

Удивительно, что в 1582 г. финская армия не смогла предотвратить русский набег. Возможно, пассивность было связана с тем, что в Выборге не было конницы. Русская конница, разорив Эуряпяя, вскоре вернулась в Россию. По всей видимости, они пробыли в Финляндии всего один день. Известно, что финская армия уже 17 марта разбила лагерь в Пюхтяа, где в то время находился Герман Флеминг.

Зимой 1581/82 г. Понтус Делагарди столкнулся с трудностями в получении припасов для конницы и пехоты, размещенных в замках Эстляндии и Ингерманландии. Он приказал крестьянам завоеванных территорий платить дополнительный налог на содержание войск, и Юхан III, конечно, с радостью одобрил эту меру. Но бедным жителям завоеванных территорий, которые уже долгое время находились в состоянии войны, не хватало денег. Поэтому Делагарди обратился за помощью к Швеции. Ему ответили, что дополнительный налог, который тогда платили со всего королевства, нужно будет перевезти в Ревель и Нарву во время следующей навигации. Однако солдаты нуждались в продовольствии еще до того, как растаял лед, и вполне вероятно, что той зимой войска, расквартированные на эстонской стороне границы, снова будут испытывать нехватку продовольствия.

Размышляя о том, как доставить припасы, Понтус не забыл о Финляндии. Он предложил правительству ввести здесь налог на скот, и король Юхан согласился и с этим предложением.

Делагарди также не хватало денег: агенты короля, Георг Стааке и Ханс Кранкка, привезли ему из Швеции всего 4000 талеров. Юхан пытался ободрить Понтуса обещаниями. Он написал, что поставит вопрос о деньгах перед сословиями королевства, которые были созваны на встречу в 20‐й день Рождества. Но в то же время Юхан снова решил проверить, какие деньги придут из Финляндии. Стааке и Кранкка смогли донести до Класа Окессона сомнительное сообщение о том, что Финляндия, из которой Швеция уже выжала последние средства, должна заплатить 8000, а то и 10 000 талеров в качестве дополнительного налога в пользу армии. Этот налог должен был взиматься с городов, священников, воеводств и простого народа. Деньги было приказано собрать немедленно и без промедления отправить Понтусу Делагарди. Правительство было готово без колебаний получить 10 000 талеров с голодающей Финляндии, в то время как со Швеции можно было получить не более 4000 талеров.

Было даже решено переселить людей из Финляндии в опустевшую Эстляндию. Класу Окессону сообщили, что несколько сотен крестьян с женами, детьми и имуществом должны быть отправлены в Эстляндию, где их наделят землей в королевских имениях. Юхан III считал, что это вполне может быть осуществлено, поскольку финские крестьяне, по его словам, постоянно воюют за землю у себя дома. Однако неясно, удалось ли осуществить план короля.

Понтус Делагарди также попросил у правительства больше людей на 1582 г., и король пообещал усилить армию по меньшей мере 1000 всадниками и 2000 пехотинцами. В то же время он написал Класу Окессону и Арвиду Тавасту, что Финляндия должна оснастить все свои десять рот. В 1581 г. в Финляндии уже были сформированы три новых роты в дополнение к тем, что были сформированы здесь ранее, а в 1582 г. по приказу короля была сформирована еще одна.

В Эстляндии также был отдан приказ сформировать роту пехоты из горожан и крестьян. С другой стороны, король приказал, чтобы немецкая конница была укомплектована только всадниками, нанятыми Хансом Вахтмайстером, и людьми из дворянства.[438]

В результате завоевания Яма и Копорья большая часть Ингерманландии оказалась под контролем Швеции. Войска, размещенные в Эстляндии и Финляндии, могли относительно легко сообщаться друг с другом даже зимой. Однако этому сообщению угрожала крепость Орешек в верховьях Невы, которая стала еще более важной для военных действий после того, как Нарва перешла под власть Швеции. Из Орешка русские также могли на ладьях нападать на прибрежные районы Финляндии.

В июле 1581 г. русские совершили набег на уезд Кюме, разграбили его и сожгли церковь. В том же году были разрушены четыре дома на островах Готланд и Хапсаари.

В 1582 г. русские снова вышли на ладьях по Неве в Финский залив и нанесли ущерб южному побережью Финляндии. 30 июля 1582 г. они разграбили приход Виролахти, взяв в качестве добычи много провизии и других товаров. В Вехкалахти также были разграблены и сожжены дома. Однако, судя по всему, разрушения не были очень масштабными и вскоре были исправлены, в результате чего количество опустевших домов в последующие годы было не больше, чем раньше. Вероятно, силы русских были сравнительно невелики. Набегам также, по-видимому, подвергся Уусимаа[439].

Когда сведения о последнем набеге достигли Выборга, против русских были отправлены адмирал Карельской флотилии Мартин Бьёрнрам с ротой из Выборга. Но русские ушли, видимо, до того, как Бьёрнрам смог прийти на помощь жителям побережья.

Еще до этих событий Юхан III несколько раз призывал своих военачальников к походу на Орешек. После завоевания Нарвы он стал все настойчивее, поскольку Орешек был тогда единственной русской пограничной крепостью, с которой у Швеции еще оставались проблемы. Однако король хотел дать армии время на отдых после сражений 1581 г. Поэтому в ноябре 1581 г. он приказал Класу Окессону Тотту направить к Орешку только один отряд. Из Финляндии – распорядился король – должны были быть отправлены, во-первых, все воины, которые стояли здесь предыдущим летом; во-вторых, все солдаты, которые провели лето в Кореле и Выборге; в-третьих, люди, предоставленные городами, священниками и старейшинами; в-четвертых, войска Теппойнена; в-пятых, крестьяне Яаски и Эуряпяя. Всего в Финляндии должно было быть собрано 1500 или 2000 воинов. Однако Орешек был сильно укреплен и не мог быть взят такими силами. Согласно плану короля, следовало лишь построить по обе стороны Невы вблизи Орешка небольшие деревянные крепости, которые служили бы сдерживающим фактором для его гарнизона и препятствовали бы ввозу провианта и военных припасов. Но в начале следующего года Понтус Делагарди сообщил королю, что появилась прекрасная возможность напасть на Орешек. Король, естественно, обрадованный этим сообщением, поддержал предложение Делагарди отправиться в поход. Он обещал дать Понтусу, если тот сможет завоевать Орешек, один из ливонских замков в качестве наследственного владения, а также 250 крестьян оттуда и столько же из Копорья или Орешка. Однако по каким-то причинам зимой запланированный поход не состоялся[440].

Если не считать сражения под Лялицей и мелких стычек в Эуряпяя, Корельской земле и Остроботнии, первая половина 1582 г. была относительно спокойной. Русские войска оставались пассивными.

В августе 1582 г. Юхан III вновь настаивал на том, что главное наступление должно быть предпринято на Новгород. В инструкциях, данных в то время Понтусу Делагарди, говорилось, в частности, что «главнокомандующий должен идти к Великому Новгороду и попытаться захватить этот город после победы над врагом в полевом сражении, но небольшой отряд должен быть послан для осады замка Орешек и строительства укреплений перед ним»[441]. К моменту написания этих приказов большая часть войск, размещенных в Финляндии, уже направлялась к крепости Орешек.

Имеются сведения, что воевода Афанасий Бельский, попавший в плен к шведам в Ивангороде, готовил план захвата Орешка. 17 сентября 1582 г. Юхан III, как уже упоминалось выше, направил письмо гарнизону крепости, призывая его сдаться. К тому времени осада Орешка уже началась.

В конце июля пехотный командир Арвид Таваст получил от Понтуса Делагарди приказ отправиться в Выборг и доставить оттуда войска. По прибытии туда он 10 августа отправил с Хенриком Хорном 30 всадников и одну роту на разведку к Орешку. С остальной пехотой он отправился 11 августа морем в сторону Невы. От острова Туппурансаари (Вихревой), где Таваста ждали пять рот, корабли на веслах дошли до оконечности мыса Койвисто, а оттуда, при благоприятном ветре, за 21 августа доплыли до Невы.

В составе флота под командованием Мартина Андерссона, доставившего войска, было 24 корабля. Большинство из них были лишь небольшими кораблями. Самые большие корабли, «Фалькен» и «Баркен», были введены в реку с большим трудом.

Арвид Столарм, комендант Ивангорода, получил приказ прибыть в Финляндию и отсюда сначала отправиться на разведку в сторону Орешка. Он должен был взять с собой несколько сотен всадников и пехотинцев и помешать крестьянам Орешка, жившим по эту сторону Невы, собрать урожай. Столарм некоторое время ждал в Выборге всадников, но они не собрались так скоро, как он надеялся, он 17 августа отправился в море вслед за Арвидом Тавастом и, догнав его по дороге, похоже, пришел вместе с ним к устью Невы[442].

Клас Флеминг, фогт Савонлинны, также был в числе первых, кто отправился на Неву. Его отец Герман Флеминг еще некоторое время оставался в Финляндии. Находясь у острова Долгий Камень (у Виролахти), он ускорил отправку конницы и артиллерии.

В ожидании прибытия новых войск Арвид Хенрикссон Таваст держал своих солдат в двух лагерях по обе стороны Невы. На этом месте когда-то находилась крепость, которую, как считается, построил Магнус Ладулос. В письме к Юхану III Таваст сообщает, что он располагался на полуострове между двумя реками, с одной стороны его были три рва, с двух сторон – два рва, а с четвертой – ручей. В том же письме он посоветовал королю заново обнести старую крепость валами и рвами на случай, если Орешек не удастся захватить.

Когда к Неве была подвезена артиллерия и собрано больше войск, включая четыре эскадрона, они отправились к стенам Орешка, куда прибыли 11 сентября.

Крепость была сильно укреплена. Ее стены были усилены круглыми башнями, а расположение было очень выгодным, так как она находилась в устье широкой и полноводный реки.

В первый же день в лагерь привели пленных, которые рассказали, что в крепости находится сотня детей боярских и их послужильцев, а также пятьсот стрельцов и казаков, вместе с людьми, которые жили за стенами до прихода шведской армии. Что касается артиллерии, то, по их сведениям, она состояла из двух больших и четырех средних фельдшлангов, а также пушек меньшего размера. Количество больших пушек кажется незначительным, но вскоре выяснилось, что это сообщение соответствует действительности.

Известно также, что пленники упоминали о том, что в это время татары напали с целью захвата Казани и что царь направил туда свои главные силы.

В то же время военачальники, среди которых, вероятно, уже тогда находился Герман Флеминг, узнали, что 2000 татар идут на помощь Орешку. В результате 12 сентября из лагеря было отправлено 100 всадников и 1000 пехотинцев для борьбы с татарами. Дальнейших упоминаний об этом отряде нет, поэтому вполне вероятно, что шведский отряд даже не видел татар. Младший Флеминг, напротив, сообщает, что в начале осады Арвид Столарм отправился в Ладогу на разведку и что он доставил в лагерь три ладьи рыбы, где этот груз пригодился. Вряд ли, что оба сообщения относятся к одному и тому же походу[443].

В письме, в котором командование армии сообщало королю о прибытии к Орешку, они также затрагивали проблему, замеченную в лагере. Среди солдат можно было услышать много ропота и жалоб из-за нехватки хлеба. Несколько всадников и пехотинцев уже два месяца жили за счет запасов продовольствия, которые они взяли с собой на один месяц. В заключение командиры заявили: «Если мы не получим здесь еду, то боимся, что не сможем долго стоять здесь лагерем»[444]. Такое заявление действительно было плохим предзнаменованием. Тем более что подходило русское войско.

Разрядная книга сообщает, что «сентября в 1 день пришли свицково немецково Ягана короля немцы с нарядом к государеву городу к Орешку». Получив информацию о начале осады, Иван IV приказал рати князя Андрея Ивановича Шуйского выступить из Новгорода на помощь. В распоряжении Андрея Шуйского была крупная рать, состоявшая из пяти полков. Большой полк возглавляли князья Андрей Иванович Шуйский и Василий Михайлович Лобанов Ростовский; полк правой руки – князь Иван Иванович Голицын и Михаил Глебович Салтыков; передовой полк – князь Василий Агишевич Тюменский и думный дворянин Игнатий Петрович Татищев; сторожевой полк – воевода князь Семен Ардасович Черкасский да Владимир Васильевич Головин; полк левой руки – воеводы Григорий Федорович Колычев Гуща и Игнатий Александрович Кобяков[445].

На Ладоге находилось 50 или 60 русских лодок, доставляющих припасы в крепость. Осаждающие не могли остановить их приход, так как поначалу в лагере было всего пять или шесть кораблей. Хотя корабли и лодки были запрошены из Финляндии, они не прибыли вовремя.

Тем временем в Кореле начались работы по ремонту шести небольших кораблей. Завершив оснащение, они 27 сентября отправились к Орешку во главе с Бенгтом Юустеном, назначенным адмиралом флотилии Корелы после Мартина Бёрнрама. У Юустена насчитывалось 142 человека, но на инспекции, состоявшейся 28 октября 1582 г. на северном берегу Невы у Орешка, присутствовало только 103 человека. К Орешку прибыли еще 600 финских солдат[446].

Первым делом Бенгт Юустен отогнал русские лодки. Они отступили под защиту крепостных стен.

Ожидалось прибытие помощи из Эстляндии во главе с Юргеном Бойе, но к началу осады она не пришла. Неизвестно, сколько подкреплений было получено из Эстляндии. Сам Юрген Бойе, возможно, не прибыл к Орешку, поскольку его здоровье в то время было настолько слабым, что он вряд ли смог бы сесть на лошадь. Поэтому он попросил Понтуса убедить короля позволить ему остаться для обороны эстонских замков.

Даже в конце сентября шведские конные отряды все еще находились на пути к Орешку. Когда, наконец, все собрались в лагере, армия состояла (вероятно) из 10 эскадронов и 21 роты. В дополнение к пехоте имелись и корабли.

Главный эскадрон Юхана Спарре.

Эскадрон Кнута Юханссона Курки.

Финский дворянский эскадрон Бенгта Херникссона.

Эскадрон Мартина Ларссона (Уппланда). Прибыл в начале сентября по морю.

Эскадрон Карла Густаффсона Стенбока (Смоланд).

Эскадрон Арвида Дракена (из Эстергётланд).

Эскадрон Свена Андерссона (из Вестергётланд).

Эскадрон Уильяма Уоллеса (из Вестергётланд).

Эскадрон Мартина Бойе (Финляндия).

Эскадрон Нильса Олафссона (Финляндия).

Рота Нильса Суненссона (Смоланд).

Рота Андреаса Хаконссона (Смоланд).

Рота Бенгта Магнуссона (Смоланд).

Рота Хакона Петерссона, затем Юхана Амундссона (Смоланд).

Рота Магнуса Юхонссона (Вестергётланд).

Рота Андреаса Юхонссона (Вестергётланд).

Рота Ларса Андерссона (Эстергётланд).

Рота Юхана Бенгтссона (Уппланд).

Рота Юхана Ольссона (Стокгольм).

Рота Хедена Юхонссона (Вестманланд).

Рота Олафа Гудмундссона (Даларна).

Рота Мартина Ларссона (Хельсингланд).

Рота Петера Хардина (Вестерботтен).

Рота Амброзиуса Хенрикссона (Саво)

Рота Олафа Петерссона (Саво).

Рота Юхана Каттина (из западной части Выборгского уезда).

Рота Ларса Эрикссона (из Яаски и Эуряпяя).

Рота Ивара Эрикссона (из города Выборга).

Рота Свена Тёренссона (из других городов Финляндии).

Рота Бенгта Петерссона[447].

Таким образом, в осаждающих Орешек войсках, по-видимому, было больше солдат, чем под Нарвой, и, по крайней мере, намного больше, чем при взятии Корелы. Однако невозможно указать точные числа, поскольку многие роты шведской пехоты были укомплектованы далеко не полностью.

Крестьяне Яаски, как видно, пришли к Орешку вместе с войсками. Неизвестно, были ли с войсками и савакоты. Однако известно, что Амброзиус Хенрикссон, глава савакотского ополчения, в 1582 и 1583 гг. в некоторых походах брал с собой 5000 крестьян – больше, чем обычно. Поначалу эти люди были заняты на строительстве укреплений по обе стороны Орешка. Одно укрепление, на острове Мунккисаари (группа островов, также называемых Монашескими из-за располагавшегося на них Никольского монастыря), состояло из 24 каменных брустверов, а другое, на стороне Эуряпяя, – из 4.

Через несколько недель, однако, болезни, спутники голода, начали поражать войска, и о главнокомандующем в Эстляндии не было слышно. Поэтому люди попросили Германа Флеминга не ждать господина Понтуса, а начать обстрел крепости, пока армия не слишком ослабла от болезней. Обстрел был начат 6 октября, а через два дня часть стены была разрушена у западного угла крепости, напротив Мунккисаара. Сразу же были отправлены войска на лодках для штурма. Говорят, что первыми у ворот замка появились матрос с «Мартина» и корабельный кок Ларс Петерссон, которые также взяли с собой смолу и хворост в гавань, где подожгли лодки под крепостной стеной. Атака была настолько успешной, что одна из башен была захвачена. В ней разместили две роты пехоты, но они не смогли удержать ее дольше получаса. Русские вскоре воспряли духом и вытеснили нападавших, так как река замедлила прибытие подкрепления. Тогда было решено отказаться от штурма, пока Делагарди не прибудет в лагерь. Но 14 октября на помощь осажденным на 80 лодках прибыли 500 стрельцов. 15 октября главнокомандующий наконец достиг Орешка, и через три дня был предпринят еще один штурм, но к тому времени армия была настолько истощена голодом и болезнями, что и эта попытка не увенчалась успехом.

Вскоре Делагарди сообщил финскому губернатору Класу Окессону, что ему придется отказаться от осады Орешка, если он не получит новых запасов продовольствия. Поэтому Тотт приказал фогту Эуряпяя немедленно доставить в лагерь хлеб и другую провизию, которую можно было везти на лошадях, поскольку из Хяме нельзя было отправить помощь только на санях. Однако у Эуряпяя, видимо, не было в запасе средств, поскольку в начале прошлого года русские разорили уезд. Кроме того, приказ Класа Окессона был получен только к моменту окончания осады[448].

В то же время по всей Финляндии в качестве дополнительного налога взимались овчины, обувь и носки для воинов, но эта помощь не могла поступить к ним вовремя.

О недовольстве и пессимизме, царивших в войсках после неудачных штурмов, свидетельствует письмо, отправленное королю делегатами от войск. В этом письме, в частности, говорилось: «Мы все вместе, дворяне и простолюдины, всадники и пешие, умоляем Ваше Величество рассмотреть состояние королевства и бедность подданных, которые во время этой долгой войны были разорены многими налогами, а голод, холод и болезни, которые всегда и особенно во время походов тяготили людей, как это случилось во время этого несчастного путешествия. Кроме того, сейчас мы обнаружили, что у войск недостаточно пороха и пуль. Поэтому мы предупреждаем и просим Ваше Величество, ради Бога, прислушаться к этому совету наших подданных и рассмотреть способы установления мира, ибо и страна, и армия устали и измучены преследованиями, которые поставили их на грань гибели. Далее мы сообщаем Вашему Величеству, что главнокомандующий Понтус Делагарди провел здесь консультации с войсками, пытаясь убедить их остаться на вражеской территории. Однако нам становится тяжело лежать на земле всю зиму, страдая от голода и болезней. И поскольку мы знаем, что в этом походе погибнет много людей, мы не пожелали скрывать этого. Мы также не сомневаемся, что Ваше Величество вместе с дворянством и сословиями подумает, как навсегда покончить с этой затянувшейся войной»[449].

Клас Флеминг рассказывает, что 20 октября войска отправились из лагеря у Орешка к Ладоге, которой достигли через 10 дней. Крепость обстреливали зажигательными ядрами, но толку от них не было, так как у осаждающих не хватало пушек. Таким образом, и этот поход ничего не дал, напротив, были потеряны и люди, и лошади.

7 ноября 1582 г. лагерь у Орешка был окончательно покинут. Понтус Делагарди впоследствии обвинил Германа Флеминга, Арвида Столарма, Арвида Таваста и других командиров в неудачном исходе осады. Он писал герцогу Карлу, что крепость попала бы в руки шведов, если бы командиры дождались его прибытия, а не начали стрелять и штурмовать по своему почину. Однако главной причиной провала похода стало то, что Делагарди прибыл к осаждающим уже тогда, когда они были подавлены голодом, а в крепость пришло подкрепление. Финские войска отплыли от Орешка вниз по Неве на лодках, а затем продолжили путь к Выборгу.

Корабли из Корелы, по-видимому, оставались у Орешка дольше, чем армия. Только в начале декабря корабли были погружены на повозки, после того как солдаты Амброзиуса Хенрикссона перетащили их вверх по реке от гавани до крепости.

В инструкциях Понтусу Делагарди и его командирам, в частности, говорилось: «Поскольку жители Финляндии в результате длительных военных действий доведены до бедности и нищеты, главнокомандующий должен держать армию в стране противника как можно дольше. А когда, наконец, придется вернуться из похода, пусть защитники расположатся на границах и в завоеванных крепостях, а затем пусть солдат разместят в замковых лагерях»[450]. Похоже, Понтус попытался действовать в соответствии с этими приказами. Поэтому большая часть войск после осады некоторое время оставалась в уезде Орешка, забирая оттуда провиант.

Конница вышла оттуда в направлении Новгорода уже около 11 ноября, но не смогла продвинуться вперед из-за русских войск и вскоре вернулась, потеряв много лошадей.

Обнаружив, что не может овладеть Орешком, Понтус Делагарди предложил новгородскому воеводе перемирие. Царь, который должен был направить свои войска против татар, теперь казался более склонным к заключению мира, чем раньше.

Но даже во время обсуждения перемирия Юхан III все еще размышлял над своей старой идеей построить деревянную крепость рядом с Орешком. Теперь он поручил реализацию проекта Арвиду Тавасту и Арвиду Столарму. Приказ короля поставил их в довольно сложное положение, поскольку в Финляндии не было достаточной военной силы для осуществления проекта. Между командирами и Юханом III возникла оживленная переписка.

В самом начале 1583 г. король писал Столарму и Тавасту: «Хотя поход на Орешек закончился неудачно, мы все равно собираемся попытать счастья там. А чтобы армия не оставалась в Финляндии без дела, причиняя убытки населению, после того, как вы соберете там всех солдат, а также крестьян Саво и Эуряпяя, вы должны этой зимой как можно скорее отправиться к Орешку, где запас дров и земли надо устроить на этой стороне Невы, против замка». Указ был повторен 19 апреля, когда король указал вместе с ним, что на основании этого положения можно будет не только сохранить все земли на финской стороне Невы под властью Швеции, но и заставить Орешек сдаться. Он добавил: «Если бы прошлым летом вы построили деревянную крепость, как только достигли Орешка, она значила для шведской короны больше, чем бочка золота»[451].

Тем временем Юхан III также отдал приказ по тому же вопросу Понтусу Делагарди. Однако король, кажется, вскоре обнаружил, что главнокомандующий прохладно отнесся ко всему замыслу, поскольку счел необходимым сказать ему: «Если мир не может быть заключен, крепость должна быть построена, и мы не хотим знать о каких-либо отговорках в этом деле. Мы также не будем обращать внимания на то, что могут сказать против нашего намерения, и на сомнения, которые могут возникнуть у вас и других людей по поводу такого предприятия»[452].

Письмо короля от 19 апреля, о котором говорилось выше, пришло к Арвиду Тавасту только 24 мая 1583 г. В ответ тот сообщил, что готов выполнить пожелания короля при условии, что все необходимое для похода будет в наличии. Упомянув, что в Финляндии в то время было всего четыре роты пехоты, он продолжил: «Я приказал командирам здешних подразделений взять с собой двухмесячный запас провизии для своих людей и прибыть в Выборг не позднее середины лета. Финская пехота так разбросана, что ее не собрать раньше этого срока. Я не могу призвать солдат из замков, ибо они нужны там для работы. Иначе здешние люди не захотят отправляться в поход, пока не получат одежду, деньги и достаточно провизии, чтобы продержаться несколько месяцев на вражеской территории, ведь они часто были вынуждены возвращаться из походов из-за голода. Конница, по крайней мере, не двинется в путь по моему приказу. Поэтому было бы лучше, если бы Ваше Величество сами написали ротмистрам, которые на основании полученного Вами письма смогли бы убедить своих людей. Крестьянам Яаски и Эуряпяя доверять нельзя, ибо они ходят в походы только за добычей, а ее по эту сторону Новгорода сейчас нет. Но если войска прибудут в Выборг в назначенный день и для них будет закуплено необходимое пропитание, я с радостью последую с ними, стараясь сделать все, что в моих силах. Однако я не верю, что мне удастся чего-либо добиться в качестве руководителя похода, поэтому я смиренно прошу Ваше Величество написать господину Понтусу, чтобы он взял на себя это дело. Далее сообщаю, что с русскими заключено перемирие на день Петра и Павла (29 июня), когда будут проведены новые мирные переговоры. Если они не сдадут Орешек по этому случаю, было бы желательно, чтобы шведская армия была готова отправиться в Россию для защиты тех, кто придет строить упомянутую крепость. Пехотинцев, которых я смогу собрать в Выборге, я пущу туда на работу до получения дальнейших указаний от Вашего Величества»[453]. В своем письме королю Арвид Таваст, таким образом, давал обещания, хотя и несколько расплывчатые, отмечая при этом препятствия, стоящие на пути задуманного предприятия.

Таваст обратился с более откровенным письмом к секретарю короля Хансу Кранкку. Он просил его походатайствовать в том, чтобы ему не дали задание, которое он не сможет выполнить из-за ослабления болезнью и нежелания солдат.

Весной (в мае) Столарм посетил Юхана III в Швеции. По возвращении он написал Тавасту 6 июня: «Король не желает ничего слышать о наших трудностях, но приказал нам при первой же возможности отправиться к Орешку, как вы можете видеть из прилагаемой доверенности. Никуда не уезжайте, пока я не призову вас к разговору»[454].

В июне Столарм и Таваст готовили поход. Столарм попросил Таваста собрать финскую пехоту на Длинном Камне до дня Петра и Павла. Король обещал прислать деньги с Хенриком Хуггутом для содержания этого войска. Трем ротмистрам финской конницы, а именно Мартину Бойе, Акселю Курье и Георгу Хорну, было приказано выделить 200 человек в распоряжение Столарма и Таваста. Четырем капитанам пехоты было приказано прибыть сюда из Швеции, однако неизвестно, добрался ли кто-нибудь из них до Финляндии. А Хенрик Эрикссон (Сабельстьерна?) по приказу Столарма отправился в Стокгольм за оружием, необходимым для похода.

Переписываясь со Столармом о строительстве деревянной крепости, король Юхан запретил ему сообщать об этом Класу Окессону и Понтусу Делагарди, которые, как он знал, были против этого. Однако Арвид Столарм отправился к первому и написал об этом второму.

Понтус все еще сомневался в успехе предприятия. Он призвал обоих командиров отложить строительство деревянной крепости до завершения мирных переговоров. В то же время он объявил, что посоветовал Юхану III отказаться от всего предприятия. Но Столарм написал Арвиду Тавасту, что сомневается, что король откажется от дела, которое он вел с необычайным рвением. «Бог знает, кто будет доволен», – добавил он с беспокойством.

В другом письме, отправленном Понтусом Делагарди из Ревеля Столарму и Тавасту 28 июня, он, в частности, писал: «Из вашего письма я заметил, что король серьезно настаивает на строительстве крепости на Неве, кто бы ни выступал против этого и что бы ни советовал. Поэтому я оставляю на ваше рассмотрение, как можно сделать хорошую и сильную крепость в безлюдном месте вражеской страны, да еще в столь короткий срок, как сейчас, до осени. В конце концов, существует нехватка строительных материалов и продовольствия. Даже если бы осенью удалось собрать припасы и отправить их на кораблях, следует помнить, что Нева замерзает с первыми морозами и что от моря до верховьев реки очень далеко. Кроме того, я думаю, что русские, если бы им удалось занять место между морем и крепостью, смогли бы помешать перевозке провианта; к тому же люди на кораблях подверглись бы большой опасности. Я указываю вам на все это и не беру на себя ответственность, если по указанным мною причинам возникнут трудности при строительстве крепости. Я не хочу противиться милостивой и высокой воле Его Королевского Величества, но, учитывая прошлый опыт, советую начать строительные работы весной»[455]. Арвид Эрикссон немедленно переслал копию этого письма Арвид Тавасту, сообщив, что оригинал письма он сохранит для будущих справок.

Тем временем Юхан III уже отдал приказ о походе на Орешек, отличный от того, который ранее получили Столарм и Таваст. 1 июня 1583 г. он поручил Столарму, Тавасту и Юустену построить деревянную крепость на острове, где когда-то стоял замок. Сам король, видимо, понимал, что построить и оборонять деревянную крепость в непосредственной близости от Орешка очень сложно, и принял во внимание совет, данный ему Тавасту после осмотра руин замка в устье Невы.

В июле Столарм отправился в Нарву, где в то время проходили переговоры о мире. Вновь написав Тавасту, он, в частности, сказал: «Я отказался от миссии, которую король уполномочил нас выполнить на Неве, по воле владыки Понтуса и Класа Окессона, а также из-за короткого лета и русских дел. В следующий вторник мы с русскими вступим в переговоры, которые, я думаю, не продлятся много дней. Надеюсь, мы скоро увидимся, даже если мне придется ехать к вам в Хяме»[456].

Таким образом, все планы по строительству деревянной крепости, похоже, были оставлены.

После заключения Ям-Запольского мира русские не добились в войне со Швецией больших успехов. Надежды царя на преимущества, которые этот мир должен был принести России в борьбе со Швецией, не оправдались. Прочность мира в то время казалась неопределенной, поскольку вскоре между Польшей и Россией возникли новые трения. А когда к тому же Иван IV не смог подавить черемисское восстание и не мог предсказать, в какой момент ненадежные крымские татары нападут на Россию, он пожелал заключить мирный договор со Швецией.

В Швеции также хотели завершить войну. В 1580 г. канцлер Хогеншильд Бильке писал канцлеру Нильсу Юлленшерну по этому поводу: «Все города королевства истощены от затяжной, ненужной войны и непосильных налогов, которые она приносит. Крестьяне обеднели от повседневных забот, так что повсюду, где ни оказываешься среди простого народа, слышишь жалобные жалобы»[457]. Самые влиятельные люди королевства убеждали короля прекратить войну. Как уже упоминалось, Хенрик Хорн, вернувшись из зимнего похода 1578 г., советовал Юхану III заключить мир; герцог Карл и совет также указали ему на необходимость этого в начале 1580 г.

Наконец, король Юхан сам начал склоняться к миру. За несколько дней до начала осады Орешка он дал Понтусу Делагарди мандат на переговоры с русскими. В мандате, среди прочего, говорилось: «Хотя мы послали главнокомандующего Понтуса Делагарди с нашими войсками в Россию, чтобы преследовать мечом и огнём великого князя, этого тирана, его земли и подданных, мы, тем не менее, будучи христианским королём и не желая видеть пролития невинной крови, на случай, если великий князь пожелает мира, дали господину Понтусу мандат на переговоры на таких условиях, чтобы мы могли сохранить всё, что мы уже отвоевали у великого князя или что ещё будет завоевано в ходе этой военной кампании»[458].

Когда Понтус Делагарди после осады Орешка написал новгородскому воеводе, князю Василию Ивановичу Голицыну-Булгакову, об обмене пленными, с которыми, как он слышал, в России обращались плохо, он также сообщил ему, что король уполномочил его заключить перемирие с русскими, если представится такая возможность. 6 декабря 1582 г. гонец Понтуса, переводчик Габриэль Юханссон, вернулся из Новгорода в Ям для встречи с главнокомандующим. Там он сообщил, что новгородский наместник немедленно отправил царю письмо Понтуса и что в России поговаривают о скором заключении мира.

Однако Голицын не ответил на письмо Понтуса, а поручил написать от его имени князю Ивану Семёновичу Лобанову-Ростовскому. В ответе говорилось, что шведский король, если он хочет мира, должен направить своего представителя к царю, и обещал воздержаться от боевых действий во время переговоров. Что касается обмена военнопленными, Лобанов поставил условие, что обе стороны должны предоставить их список.

Несмотря на то что он не получил ответа от самого князя Голицына-Булгакова, Понтус 29 декабря 1582 г. снова написал ему, спрашивая, дана ли ему доверенность на переговоры. Шведский главнокомандующий также заявил, что не намерен вторгаться в Россию в течение двух месяцев с этого дня. Письмо заканчивалось следующими словами: «Если нам удастся договориться о перемирии на время, то оба государя могут договориться письменно или через послов о постоянном мире или о более длительном перемирии. Но если вы не дадите определённого ответа в течение двух месяцев, то я буду считать, что вы действовали обманно, и буду действовать соответственно. Я пошлю вам список русских пленных, находящихся в этих местах (Эстляндии и Ингерманландии), а также достану для вас сведения о военнопленных, которые сейчас находятся в Швеции и Финляндии»[459].

В тот же день он отправил Ивану IV письмо, в котором, излагая свою переписку с Голицыным-Булгаковым, просил царя разрешить новгородскому наместнику заключить четырёх- или пятилетнее перемирие.

Не получив ответа из Новгорода в течение длительного времени, Делагарди решил снова отправиться в военный поход в феврале 1583 г., на этот раз, как тогда говорили, к Синим горам (Дудергофские высоты). В это время один сын боярский привез в Ревель письмо от новгородских воевод, в котором они сообщали, что, по слухам, шведское войско готово вторгнуться в Россию, и просили отложить наступление, поскольку великий князь хотел через четырнадцать дней отправить своего представителя на границу, в Гдов, для переговоров об условиях мира. Делагарди немедленно отказался от похода и отправил в Новгород письмо, в котором извещал, что сам он и с ним несколько других шведских командиров готовы прибыть к границе в сопровождении четырёхсот всадников, чтобы предварительно определить место для переговоров. Финский губернатор Клас Окессон Тотт и комендант Нарвы Герман Флеминг уже 28 января 1583 г. получили приказ выступить в качестве послов на мирных переговорах. Однако вскоре после смерти Флеминга ротмистру Карлу Густафссону из Тофтахольма и Юргену Бойе, ленсману южной Финляндии, было приказано в апреле отправиться на переговоры.

Шведским послам была вручена верительная грамота 12 апреля 1583 г. Согласно ей, в состав миссии, помимо вышеупомянутых лиц, входили также новый комендант Нарвы Карл Хорн, фельдмаршал Ханс Вахтмайстер и секретарь Йоханнес Берндес. Однако имя Юргена Бойе в верительной грамоте не упоминалось.

В нескольких письмах Юхан III давал своим представителям указания относительно условий мира, иногда требуя передачи Швеции Орешка с его уездом или, по крайней мере, территории по эту сторону Невы, иногда ограничиваясь получением побережья Ингерманландии и острова посреди Невы, близ её устья, а также половины города Сермакс в Онежском уезде. Карельский берег, традиционно входивший в состав территории Корельского уезда, который должен был быть передан королю. Юхан III особо предупредил Класа Окессона и Понтуса Делагарди не отдавать уже завоёванных территорий, пригрозив, что в случае нарушения его приказа им придётся отдать свои наследственные поместья в качестве компенсации.

Король также дал указания послам о том, как им следует вести себя на встрече. Он приказал им стоять выше остальных и говорить высокомерно, словно с негодованием. Он также посоветовал им спросить подобающими словами, понял ли уже царь, что его королевское величество – великий правитель, а не сын смоландского крестьянина. Послам не разрешалось называть Ивана IV императором или великим правителем, а только царём и великим князем[460].

Подготовительная встреча, на которой должно было быть определено место переговоров, состоялась на Дудоровском погосте в марте 1583 г.

Сами мирные переговоры начались в первых числах мая у впадения реки Плюсса в реку Нарву. Посольства разбили шатры, но ни одна из делегаций не хотела заходить в шатер другой. Тогда шатры были поставлены рядом, а между ними поставлен стол. Таким образом, послы могли разговаривать друг с другом, даже сидя в своих шатрах. Когда же русские потребовали возвращения завоёванных Швецией территорий, то шведские послы не согласились с этим требованием и переговоры на этом закончились. Было лишь решено отложить их на два месяца, то есть до 9 июля, когда послы должны были снова собраться в том же месте. Понтус Делагарди в письме герцогу Карлу от 9 июня 1583 г. сообщил, что он согласился провести новую встречу, поскольку в тот момент не был готов немедленно начать поход в Россию.

Делагарди, по-видимому, считал мир настолько необходимым для королевства в то время, что, по его мнению, в худшем случае пришлось бы пожертвовать несколькими завоеваниями ради его достижения. В вышеупомянутом письме герцогу Карлу он писал: «По моему мнению, король выиграл, даже если он вернёт великому князю Ям и Копорье, если это принесёт вечный мир с Россией»[461]. Понтус Делагарди ранее, вскоре после того, как был поднят вопрос о мире, писал советникам в том же духе. Король тогда сообщил Понтусу, что такие условия его совершенно не устраивают. Похоже, Понтус сомневался, сможет ли король Юхан окончательно удержать крепости Ингерманландии. Как известно, Швеции пришлось отказаться от них впоследствии.

Когда двухмесячное перемирие подходило к концу, 1 июля 1583 г. шведским представителям были вручены новые полномочия. Состав делегации был тот же, что и на первой встрече: Клас Окессон Тотт, Понтус Делагарди, Карл Густав Стенбок, Юрген Бойе, Карл Хорн, Ханс Вахтмайстер и секретарь Йоханнес Берндес.

Царем «на съезд на рубеж посланы послы апреля в 15 день для свийсково дела»: князь Иван Семёнович Лобанов-Ростовский, думный дьяк Игнатий Петрович Татищев, Иван Андреевич Фифилатьев, дьяки Дружина Пантелеевич Петелин, Михаил Иванович Бурков, и Богдан Огарков и подьячий Осанн Завесин[462].

Переговоры начались лишь 31 июля. Послы снова переговаривались из своих шатров; и снова постоянного мира достичь не удалось, поскольку русские потребовали от Швеции вернуть крепости. 10 августа 1583 г. было решено лишь заключить трёхлетнее перемирие. Срок его действия должен был исчисляться со дня Петра и Павла (29 июня) 1583 г. до того же дня в 1586 г. Швеция оставила за собой завоёванное[463].

Согласно договору, заключённому в Плюссе, военнопленные с обеих сторон подлежали отправке на родину. За несколько недель до мирной конференции Юхан III уже отправил переводчика Мартина Томассона, чтобы тот разузнал о русских пленных в замках, поместьях, рудниках, городах и других местах, где они могли находиться. Переводчик должен был доставить их в Стокгольм, откуда их должны были отправить в Нарву. Король запретил отправлять их в Финляндию, опасаясь, что они предоставят России сведения о положении дел. В то время в Финляндии, должно быть, не было военнопленных, поскольку 20 декабря 1581 г. король приказал перевести всех, кто содержался в замках и поместьях, на шведские рудники.

На момент заключения договора в России находилось около двухсот шведских и финских пленных. Известно, что среди них не было командиров.

23 февраля 1584 г. обе стороны выразили желание освободить пленных. Однако этому мероприятию препятствовали. Гдовский воевода Никита Иванович Головин и нарвский комендант Карл Хорн, которым правительства поручили обмен пленными, отправили первый – боярина Ивана Судакова, а второй – коменданта Ивангорода Нильса Олафссона, к устью реки Плюссы для обсуждения этого вопроса. Но когда Олафссон потребовал отдать трёх шведов за одного сына боярского и отказался принять плату, обсуждение в тот момент прекратилось. Русские хотели обменять пленного на пленного или заплатить выкуп[464].

Неизвестно, сколько военнопленных было обменяно. Не всем из них было разрешено вернуться на родину из России, по крайней мере, в тот раз.

В 1573 г. тон писем Ивана IV к королю Юхану стал более сдержанным. Казалось, он уже склонялся к перемирию. Рассмотрим переписку между двумя правителями в это время.

Большинство упомянутых ранее писем Ивана IV содержали такие выражения гордыни и враждебности, которые едва ли можно встретить в документах, исходящих из канцелярий других правителей. В начале 1573 г. царь все еще писал Юханау III в оскорбительном тоне. 6 января, гордясь завоеванием Пайды, он писал королю: «И это правда, что ты из крестьян. Скажите нам, как звали вашего деда и каким человеком он был. Когда наши купцы во времена твоего отца привозили в Выборг сало и воск, твой отец брал в руки кожаные перчатки и сам осматривал эти товары на кораблях, для чего и приезжал в Выборг. Разве это теперь работа правителя? Если бы твой отец не был сыном крестьянина, он бы так не поступил». Ответ Юхана III также был надменным. В письме от 10 мая 1573 г. он сказал: «Богохульные эпитеты, которыми вы называете нашего покойного отца, короля Густава, вы можете оставить при себе. Вы говорите о нашей семье, как слепец, ибо не знаете о ней ничего, кроме того, что слышали от нескольких предателей и негодяев, которые рассказывали вам сказки. Мы благодарим Бога за то, что можем с уважением упоминать наших родителей. Когда наш дед по отцовской линии был коронован, Императорский совет и все остальные признали его самым знатным в королевстве и в роду королей и правителей Швеции до него. Откажись же от лжи своей, ибо она позорит тебя самого, и ты своими глупыми словами ничего не добьешься».

Но 9 июня 1573 г. сын боярский Василий Чихачев привез Юхану грамоту от царя Ивана IV. Она была вручена ему в марте 1571 г., и в ней царь объявил, что Юхан, который не хотел отпускать своих послов к новгородскому наместнику, теперь может отправить большую делегацию к самому царю для обсуждения мира. В ответе, данном Юханом III 23 июня, было заявлено (как король писал и раньше), что он никогда не намеревался отправлять своих послов в страну, где международное право неизвестно. Царь, если он действительно хочет мира, должен отправить своих послов на р. Сестра, куда в этом случае прибудут и шведские послы. 5 сентября Иван IV повторил свою просьбу прислать к нему шведских послов, пообещав им охранную грамоту. Но король Юхан 20 ноября 1573 г. ответил, что охранной грамоте царя нельзя доверять. Тем не менее король, как и в предыдущем письме, настоятельно просил Ивана отправить своих агентов на границу.

Летом 1573 г. Юхан III заключил в тюрьму в Финляндии Василия Чихачева, а осенью следующего года – Владимира Пивова, еще одного посланника Ивана. Причиной этих арестов стало то, что Иван IV не позволил переводчикам Энгельбрехту Нильссону и Ларсу Бернгтссону, отправившимся в Россию, вернуться домой. Он просто сообщил Юхану, что они нужны там для обучения шведскому языку двух маленьких мальчиков, на что король ответил, что послал переводчиков по делам королевства, а не для того, чтобы использовать их в качестве учителей для детей. Василия отправили в замок Турку, где он после продолжительной болезни скончался в конце 1574 г. В это время Пивов был доставлен из Хямеенлинны на границу для выкупа Энгельбрехта Нильссону. Юхан всегда отправлял свои письма к царю сначала в Выборг, откуда они переправлялись, в крайнем случае с русским гонцом или военнопленным, либо в Орешек, либо в Новгород. Письма царя воевода Орешка также отправлял в Выборг замка. Здесь Андреас Нильссон срывал с них печати и, отдав их переводчикам, отправлял с переводом к королю.

Выше уже говорилось, что Герман Флеминг в октябре 1573 г. получил приказ стать маршалом Класа Окессона, хотя впоследствии ему было разрешено остаться в Финляндии. Поэтому в то время, когда он должен был находиться в Эстляндии, Хенрик Хорн был назначен на должность главнокомандующего войсками, расположенными в Финляндии. Как и прежде, верховное командование в Выборге осуществлял Хорн. В то же время несколько дворян были назначены комендантами этого замка, а именно: Эрик Хаконссон Сланг, Сванте Эрикссон Столарм, Тённес Олафссон Вильдеман, Юхан Кнутссон из Мониккалы, Петер Ларссон из Таркистена, Ханс Эрикссон из Принккала и Арвид Олафссон из Ванханкюля. Андреас Нильссон Сабельфана по-прежнему оставался фогтом замка.

Король поручил Хенрику Хорну совершить поход в Россию. По прибытии в Выборг в начале декабря Хорн немедленно начал подготовку. Однако вскоре среди командиров возникли сомнения в осуществимости этого предприятия. Той зимой у Финляндии было сравнительно мало конницы – всего пять эскадронов, или 1800 воинов. Ввиду конницы кавалерии Хорн намеревался отправить с ней в Россию 500 стрелков. Но в Выборге начали опасаться, что замки страны окажутся в опасности, если их гарнизоны будут значительно сокращены. По этой причине было решено отложить поход.

Однако Юхан III не оставил этот вопрос без внимания. 21 февраля 1574 г. он написал Хенрику Хорну: «Московит ослаблен и находится в большой боли и беде, что видно из того, что он часто предлагал нам мир, хотя поднимать этот вопрос противоречит его гордой натуре. Этой зимой он не организовал никакого вторжения в Финляндию, да и не может этого сделать из-за татар и турок. Поэтому вы должны взяться за оружие против Орешка, как только узнаете, что в Эстляндии что-то предпринято». Хенрик Хорн заверил короля, что Выборг будет оставлен, как только туда прибудет Герман Флеминг, вновь назначенный главнокомандующим. Но войска не были направлены в Ореховский уезд, поскольку, как уже говорилось выше, Флеминг решил отправиться с ними в Эстляндию. Не успел Юхан III узнать об этом решении, как до него дошли сведения, что Хенрик Хорн и Герман Флеминг рассредоточили свои силы и не собираются идти дальше границы: в гневе он пригрозил им наказанием, если они не подчинятся его приказам, и в то же время уполномочил Бернгта Иварссона из Ярппиля принять на себя верховное командование, если Флеминг и Хорн все еще не выступили. Тем временем, однако, последние сообщили королю о своем изменившемся плане в письме, отправленном из Канкайса 5 марта 1574 г. Получив это письмо, Юхан был вынужден признать обоснованность выдвинутых ими причин.

Как мы уже видели, Юхан III считал, что татары и турки доставят царю столько проблем, что он не сможет защитить свою страну от Швеции и что тогда его можно будет принудить к миру одновременными походами из Эстляндии и Финляндии. Уполномоченные короля, Ханс Кайле и Эрик Габриельссон Оксеншерна, которые в начале марта 1574 г. возвращались из Ревеля в Швецию знали, что вся русская военная сила была направлена для противостояния этим южным врагам. Однако татары в то время не нападали на Россию, по крайней мере, крупными силами. Следующие большие татарские нашествия произошли лишь в последнее десятилетие XVI в.

Кажется странным, что в начале 1574 г. Юхан III так настаивал на том, чтобы Хорн и Флеминг отправились в поход, ведь Финляндия уже договорилась с русскими о некоем перемирии. Король написал им, что им не нужно следить за соблюдением перемирия.

Осенью 1573 г. (вероятно, в ноябре) в Выборг поступило предложение от воеводы Орешка об установлении перемирия на финской границе. Власти Выборга немедленно сообщили об этом королю и решили обратиться к новгородскому наместнику за подтверждением перемирия. В ответе Юхан предупредил их, чтобы они не верили Ивану, этому бесчестному тирану, который не заботится ни о своем слове, ни о своей клятве; только если предполагаемый поход не может быть осуществлена из-за эпидемии или по другим причинам, они могут согласиться на перемирие. В это время комендант Выборгского замка Андреас Нильссон Сабельфана, очевидно, в конце декабря 1573 г., договорился с новгородским наместником, что оружие на финской стороне будет находиться в состоянии покоя до 29 июня 1574 г. Таким образом, перемирие должно было продлиться шесть месяцев. Это местное перемирие было очень похоже на то, которое Ханс Бьерссон Лейон заключил в Эстляндии в 1571 г. 17 января 1574 г. Юхан III сообщил царю, что согласен с тем, чтобы перемирие действовало до Пятидесятницы (30 мая 1574 г.) того же года или дольше. Но Иван не подтвердил его, а когда к тому же на рубеже года до Финляндии дошли вести о том, что русская рать собирается в Новгороде, положение здесь считалось настолько шатким, что крестьяне приграничных районов укрывали свое имущество посреди зимы. Перемирие, однако, оставалось нерушимым. Русские даже не вступали здесь в пограничные стычки, хотя шведская армия в это время осаждала замок Раковор.

Когда перемирие закончилось, Сабельфана попросил у короля разрешения продлить его, отметив, что Финляндия выиграет от того, что сможет без риска собрать урожай осенью. Юхан III согласился с его предложением, но посоветовал ему говорить с русскими от своего имени, а не от имени короля, и настаивать на прекращении боевых действий хотя бы до ближайшей Пасхи, а лучше – на год. Теперь между русскими и финскими военачальниками было решено, по-видимому, в начале августа 1574 г., что на границе будет действовать перемирие до дня Петра и Павла, то есть до 29 июня 1575 г.

Летом 1574 г. в Выборге было очень мало войск. Поэтому по окончании первого перемирия Хенрик Хорн приказал Арвиду Тавасту созвать всех всадников из числа финской знати. Но в Выборге в августе собрались лишь немногие из них, да и то не все имели при себе лошадей. К счастью, в их услугах тогда уже не нуждались. 11 августа Хенрик Хорн написал Тавасту, что, поскольку на границе было согласовано перемирие, им разрешено отправиться домой.

Примечательно, что в конце сентября Юхан III все еще не знал о возобновлении перемирия. По крайней мере, в это время он все еще призывал Класа Флеминга, Класа Окессона и Германа Флеминга заключить перемирие с воеводой Орешка, добавив, что в противном случае нападение из Выборга на Корельский и Ореховский уезды должно быть начато без промедления.

Уже 7 сентября 1574 г. Юхан отдал вернувшемуся из Нарвы Флемингу приказ отправиться в поход на пограничные русские земли. Королю было хорошо известно, как мало в Финляндии войск, но он, видимо, считал, что многочисленное войско не слишком нужно в таком походе, целью которого были только грабеж и разорение. Он посоветовал Флемингу взять с собой всадников, столько пехоты, сколько он сможет найти в Выборге, дворян и столько крестьян, сколько он сможет собрать. Но Флеминг отказался от похода, заявив, что не может возглавить его из-за болезни. Тогда задача была возложена на Хенрика фон Миндена, а Ларс фон Келлен был назначен его заместителем и одновременно командиром всей пехоты, которая должна была участвовать в походе. Юхан III написал им 28 сентября, что все войска Финляндии должны быть отправлены для разорение Ореховского уезда, если русские не согласятся заключить перемирие или провести переговоры о постоянном мире. Согласно приказу короля, все зерно должно быть сожжено или вывезено в Финляндию, чтобы у русских не было возможности напасть отсюда следующей зимой. Для шведских рудников должно быть взято столько пленных, сколько удастся получить, а женщины и дети должны быть оставлены в покое.

Даже если бы не было договоренности о перемирии, осуществлению замыслов короля помешал бы мятеж шведских войск, находившихся в то время в Выборге. Смоландцы Магнуса Петерссона и солдаты герцога Карла под командованием Ингевальда Старка всячески демонстрировали свою твердость по отношению к финским властям и, наконец, насильно отобрав у командиров знамена, отправились в сентябре из Выборгского замка в Швецию, по пути совершая насилие над жителями страны. К тому времени, когда королю сообщили об этих событиях, они уже достигли провинции Турку, где намеревались переправиться через море. Тогда Юхан приказал Класу Флемингу и Класу Окессону попытаться помешать им. Если взбунтовавшиеся воины не соглашались добросовестно вернуться в Выборг, эти командиры получали право собрать достаточное количество войск, чтобы заставить их вернуться сюда. В одном из своих трудов Юхан говорит, что эти беспорядки были вызваны подстрекательством некоторых провокаторов, которые скандировали, что солдаты не обязаны сражаться за Финляндию, потому что это не их страна. Он пригрозил бунтовщикам самым суровым наказанием, если они в ближайшее время не вернутся. В итоге в Выборг они так и не вернулись.

Чтобы лучше контролировать все дела здесь, верховным комендантом Выборгского замка был назначен вице-адмирал Клас Флеминг. Эрику Хаконссону Слангу, Андреасу Нильссону Сабельфану и многим другим дворянам было приказано помогать ему. В случае попытки вражеского штурма Финляндии Клас Окессон также должен был оставаться в этом замке. Герман Флеминг вновь был назначен главнокомандующим всеми войсками, размещенными в Финляндии. Хенрик фон Минден и Ларс фон Келлен были поставлены во главе пехоты.

Когда бунтовщики покинули Выборг, в городе осталась только одна рота. Поэтому гарнизон самой важной крепости Финляндии нужно было как можно скорее усилить. Король приказал своим военачальникам собрать там всех солдат Финляндии, даже матросов. Финским дворянам было приказано всю зиму служить в Выборге. В случае необходимости в крепость должны были отправить и предводителя крестьян Эуряпяя Теппойнена с его людьми.

Осенью 1574 г. планировалось отправить в Финляндию войска из Швеции, но эта миссия была начата слишком поздно, и сезон в итоге помешал ее выполнению. Опасаясь, что зимой в Финляндию придут русские, Юхан III посоветовал местным властям собрать новые войска от духовенства и других людей. Священники должны были предоставить человека и лошадь от каждого прихода, каждый дворянин должен был предоставить пехотинца, а горожане должны были собрать 200 человек. Кроме того, в случае необходимости нужно было собирать людей от домов по всей Финляндии. Однако правительство должно было знать по опыту первых лет войны, как трудно собрать ополчение и как мало толку от него в момент опасности. Однако той зимой вторжения в Финляндию не произошло. Русские не хотели нарушать перемирие. Вместо этого царская армия в начале 1575 г. вторглась в Эстляндию.

Чтобы солдаты, оставшиеся здесь, были довольны, 2 декабря 1574 г. Юхан III уполномочил Сванте Эрикссона Столарма из Кийала, Эрика Хаконссона Сланга из Виурилы и Бернгта Эрикссона Лиустера из Лапвика проинспектировать их и выплатить жалованье. Для этого из Швеции были отправлены деньги с Ларсом фон Келленом. А когда этого оказалось недостаточно, значительную сумму заняли, в частности, у самых богатых людей Финляндии. Юхан написал Класу Флемингу, что отберет две трети его лена и других аристократов, таких как госпожа Кирсти из Йоэнсуу, Клас Окессон и Хенрик Хорн, если они не окажут помощь по мере своих средств.

Уже в начале войны Юхану III было очень трудно собрать необходимые средства для армии. Регулярных налогов было недостаточно для покрытия расходов, не помогали и дополнительные налоги, хотя они и ложились тяжким бременем на народ. В 1573 г. было взято восемь дополнительных налогов, в основном на иностранных наемников. Неудивительно, что такое тяжелое налогообложение должно было вызвать недовольство в королевстве, тем более что было замечено, что даже правительство короля не отличалось бережливостью. Учитывая бедность и недовольство, царившие в Финляндии, Совет и герцог Карл в 1573 и 1574 гг. несколько раз призывали короля к миру или перемирию.

Тем временем между царем и королем Юханом продолжался обмен письмами об окончательном мире. Однако подготовка шла медленно. Уже 17 января 1574 г. Юхан отправил первую доверенность своим агентам, назначенным для обсуждения, а 11 октября послал им еще одну.

Но в тот год из мирной конференции ничего не вышло. В инструкции, которую король дал шведским посланникам 18 августа 1574 г., впервые говорилось: «Если великий князь русский отправит своих делегатов на финскую границу, о чем мы его просили, наши посланники также должны отправиться на р. Сестру. В ходе консультаций они должны дополнить свои требования по обстоятельствам, особенно если Всемогущий Бог дарует нашему оружию успех или если они обнаружат, что татары и поляки или собственные подданные великого князя притесняют его».

Инструкция содержала следующие особые положения.

I. Что касается Ливонии, то комиссары должны были потребовать возвращения Пайды и Каркуса, захваченных русскими. Однако в случае, если они не согласятся сдать эти замки, переговоры не могли быть прекращены, но требование должно было быть отозвано. Если царские посланники попытаются получить западные земли для герцога Магнуса, им должны были сказать, что германский император имеет право на шведские территории в Эстляндии по Штеттинскому договору. Если же император и король Дании заявят, что уже обещали Магнусу Ляэнемаа, шведские агенты должны были спросить, какую компенсацию получит король Юхан. В частности, нужно было спросить русских, уступят ли они Швеции уезды Орешка и Корелы в обмен на передачу Магнусу Ляэнемаа. Однако решение этих вопросов лучше отложить до другого, более подходящего времени.

II. Уполномоченные короля должны были приложить все усилия, чтобы вместо Нарвы местом для морской торговли снова был назначен Ревель, Выборг или Гельсингфорс. Но если русских не удастся убедить согласиться на это, то нужно было договориться с ними о том, что торговля между двумя королевствами должна быть свободной.

III. Нужно было указать русским, что Юхан III – сын короля и что его отец происходит из знатнейшего шведского рода, – разумеется, потому, что Иван в своих письмах пренебрежительно отзывался о происхождении короля.

IV. В случае невозможности достижения прочного мира предполагалось заключить перемирие на десять или восемь лет, а то и меньше.

V. Если русские потребовали от шведской короны какого-либо имущества из Ливонии или Финляндии, например рудников, комиссары должны были сказать, что они не имеют права давать такие обещания.

VI. Они должны были предложить обмен военнопленными.

VII. После заключения на границе мира или перемирия шведские комиссары должны были потребовать, чтобы оно было подтверждено не только письменно, но и актом крестоцелования, который великий князь, как и король, должен был выполнить сам. Акт крестоцелования не должен был передаваться никакому губернатору.

VIII. Если же окажется, что на совещании ничего нельзя будет сделать, и если великий князь пожелает послать своих агентов в Швецию и просить делегатов короля приехать в Россию, то на это должно было быть дано согласие при условии, что охранная грамота, данная им великим князем, будет признана вполне обязательной. Таково вкратце было содержание длинных инструкций, данных посланниками Юхана. Советы, данные в них, оказались впоследствии совершенно излишними.

24 декабря 1574 г. король Юхан отправил в Выборг охранную грамоту для русских послов, а 6 февраля 1575 г. – еще одну охранную грамоту. В конце 1574 г. уполномоченные Юхана получили охранную грамоту от царя, который обещал доставить своих представителей на границу к 24 февраля 1575 г.

Но вскоре после этого король получил информацию о том, что русские вторглись в Эстляндию. Эта новость вызвала подозрения относительно истинных намерений царя. Юхан уже призвал своих местных военачальников быть начеку и готовиться к походу на Ореховский уезд и Новгород летом следующего года, для чего им должна была быть предоставлена помощь из Швеции. Однако опасения короля оказались беспочвенными.

В начале июля 1575 г. полномочные представители государств собрались на р. Сестре. От имени короля прибыли Клас Флеминг, Клас Окессон Тотт, Хенрик Хорн, Герман Флеминг и Эрик Хаконссон Слэнг. Русскими посланниками были князья Василий Андреевич Сицкий и Петр Иванович Барятинский, а также секретарь Терентий Лихачев. После того как спор о месте встречи был улажен и финские делегаты согласились перебраться на русскую сторону реки, 8 июля состоялось обсуждение условий соглашения. Русские объявили о претензиях Ивана на Ревель и все остальные замки, принадлежавшие Швеции в Эстляндии. По их словам, если эти замки и их территории будут сданы, то царь будет считать короля своим братом и объявить ему амнистию, чтобы его посланники могли вести свои дела с самим царем. Когда шведские послы с самого начала не согласились с такими требованиями, царские посланники, наконец, дали понять, что у них есть приказ договориться о двухлетнем перемирии, которое должно было действовать только на финской границе, так как царь хотел взять польскую Ливонию под свою власть. После некоторого времени сомнений посланники короля все-таки согласились на локальное перемирие. Согласно договору, заключенному 13 июля, на границе Финляндии должен был сохраняться полный мир с 20 июля 1575 г. до того же дня 1577 г. Об Эстляндии не было сказано ни слова. Король отправил своего посланника к царю для обсуждения вопроса о заключении прочного мира. Наконец, в договоре говорилось, что во время перемирия шведские посланники могут свободно посещать царя, а его посланники – короля; их нельзя оскорблять ни словом, ни делом.

20 августа 1575 г. Юхан III письменно подтвердил перемирие, а 12 ноября спросил царя, намерен ли он сохранить перемирие и, в соответствии с договором, отправить своих агентов к царю или на финскую границу для обсуждения постоянного мира. На это письмо Иван IV ответил в июне 1576 г., заявив, что не намерен менять то, что обещали его посланники. В то же время он выразил свое удивление тем, что Юхан не отправил посланников в Россию, и призвал короля сделать это без промедления. Также, по словам гонца, он передал для шведских посланников книгу для записей. Ответ Юхана, датированный 12 августа 1576 г., содержал следующее. В договорной грамоте, заключенной на р. Сестре, не говорилось, что только король должен направить своих посланников для переговоров о заключении длительного мира, но указывалось, что представители обоих правителей могут свободно посещать другие государства для переговоров; царь, однако, говорилось далее в письме, оставил при себе королевского придворного Юхана Скалми. В течение полугода король не мог знать, как царь отнесется к шведским послам, особенно если учесть, что епископ Турку и его спутники пострадали в России; в охранной грамоте, которую Иван дал шведским послам, не было таких сильных и точных слов, какие были бы необходимы. Кроме того, царь ничего не сказал о прибытии русских агентов в Швецию; поэтому Юхан не мог послать своих делегатов к царю. Если он хотел заключить постоянный мир, нужно было действовать по той же процедуре, что и в предыдущем году: агенты обеих держав должны были встретиться друг с другом на р. Сестре. Король был готов послать четырех знатных господ и с ними двести солдат; царь должен был сделать то же самое; когда постоянный мир будет заключен, государи могли послать друг к другу большую делегацию для подтверждения этого мира. В ноябре того же года царь сообщил Юхану, что не желает посылать своих уполномоченных на границу, так как там нельзя решить никаких вопросов; уполномоченные короля должны были обратиться к нему, если они желают продолжать переговоры. Кроме того, Иван выразил удивление тем, что король не доверяет выданной ему охранной грамоте, но тем не менее отправил в Швецию другую. На этом ответе Ивана IV обмен письмами между монархами о заключении постоянного мира, похоже, на время прекратился. Через несколько недель русская армия отправилась осаждать Ревель.

Положение Финляндии во время перемирия было своеобразным. Здесь был мир, но в то же время каждый год сюда присылали корабли, чтобы помешать русской морской торговле и переправить войска в Ревель. Разумеется, русские могли более эффективно действовать в Эстляндии, пока им не приходилось опасаться нападений со стороны Финляндии. Поэтому жители Эстляндии были очень недовольны перемирием, от которого выиграла лишь часть королевства и которое привело лишь к более ожесточенным боям на их земле.

В 1575 г. в приграничных районах Финляндии, многие из которых пережили ужасы набегов в первые дни войны, деловые отношения между соседними народами вновь как бы находились на грани возобновления. В Финляндию приезжали русские купцы. Но им не разрешалось свободно передвигаться по стране.

После перемирия король написал несколько писем местным фогтам, призывая их позаботиться о заселении опустевших домов и ферм и обещая освободить от налогов на три года тех, кто возьмет эти фермы под обработку. Несомненно, власти старались выполнить эти распоряжения. В приходе Эуряпяя, наиболее пострадавшем от грабежа, замечено, что крестьяне вернулись в свои покинутые места жительства под охраной солдат, поскольку в 1576 г. там упоминалось вдвое меньше заброшенных домов, чем в предыдущие годы.

Хотя война до 1573 г. в течение нескольких лет не привела к полному разорению Финляндии, она нанесла экономический ущерб. Даже в период перемирия значительная часть средств Финляндии направлялась в Эстляндию. В 1573 г., когда в Эстляндии требовалось содержать огромное количество иностранных наемников, Хенрик Хорн в апреле получил приказ доставить в Ревель 8000 или 10 000 старых полноценных талеров и вообще все деньги, которые он мог отправить из Финляндии. Осенью Понтусу Делагарди было поручено собрать в Финляндии для найма иностранцев налог на масло, который местные власти еще не успели отправить в Стокгольм, и другие не отправленные налоговые поступления. В то время, судя по всему, отсюда в Ревель отправлялось довольно много зерна. Например, волости Раттула было приказано доставить 10 ластов (20 тонн) зерна, уездам Порвоо и Раасепор – 10, Халико и Раисио – 12, Пииккиё – 8 и Вехмаа – 10. В последующие три года Эстляндия должна была платить за зерно, другие припасы, деньги и лошадей. 21 июня 1575 г. было предписано бессрочно передать Ревелю неинкорпорированную часть Раасепорской волости с его налогами и поденным жалованьем. Осенью того же года правительство разослало в эту часть страны приказы о поставках продовольствия в Ревель, так как предупреждали, что он будет осажден русскими. Однако помощь, которую тогда присылали из Финляндии, была не более успешной, чем из Швеции. В следующем, 1576 г. Финляндии пришлось снова отправлять помощь в Эстляндию. В следующем году Финляндия прислала 4000 талеров денег для выплаты жалованья немецким всадникам и собственным войскам. Деньги было решено взять из налогов на 1577 г., как только они будут собраны. Но из-за всеобщей бедности вывезти такую большую сумму до наступления зимы не представлялось возможным. Поэтому губернатор Финляндии Клас Окессон Тотт предложил королю взять для этой цели деньги, которые в то время причитались с наемников, ленсманов и других обеспеченных людей в Финляндии. На это предложение Юхан III дал свое согласие, но только в том случае, если русские внезапно придут осаждать Ревель.

Еще в 1573 г. Хенрик Хорн считал, что Финляндии будет трудно вынести военные расходы, и особенно сожалел о том, что средства страны вывозятся из страны, хотя они были здесь очень нужны. Когда весной 1575 г. королевские агенты, в том числе Хенрик Хорн, прикомандированный к русской границе, указали Понтусу Делагарди, что Финляндия не может одновременно снабжать Ревель, Выборг и флот. Юхан III, получив об этом информацию, написал им, что налоги Финляндии и Остроботнии отныне должны использоваться только для снабжения Выборга, а замки в Ливонии должны снабжаться провиантом из Швеции. В это время по-прежнему необходимо было ездить в Ревель – хотя и для получения провианта из Финляндии, но только на несколько недель, то есть до тех пор, пока не будет получена партия помощи из Швеции. Таковы были обещания короля Юхана, которые он вскоре забыл выполнить и которые, следовательно, ничего не значили. Однако год спустя, обложив все шведские провинции налогом, он обосновал эту меру тем, что одна Финляндия не может содержать большую армию, которую необходимо было в то время снарядить.

Одним из последствий отправки финских средств в Эстляндию было то, что в собственных крепостях часто ощущался острый дефицит. В Выборге не хватало средств на пропитание, а гарнизонам не могли вовремя выплатить жалованье. Осенью 1573 г. Арвид Таваст, ротмистр финского дворянства, сообщил, что одежда солдат, расквартированных в Выборге, изношена. Когда в 1575 г. стало заканчиваться продовольствие, Андреас Нильссон был вынужден отправить часть гарнизонных солдат в крепостной лагерь для проживания с крестьянами.

В 1576 г. в целях экономии средств из четырех финских замков было уволено большое количество слуг. Их число, которое в то время составляло 1095 человек, сократилось до 538. Из Выборга, например, было уволено 135 человек, осталось 269.

В период перемирия в командовании замков произошло несколько изменений. В начале 1576 г. Андреас Нильссон Сабельфана подал в отставку с поста коменданта Выборгского замка, и 27 января его сменил Эрик Сланг. Сообщая об этом Андреасу Нильссону, Юхан сказал, что догадывается, что должность фогта, которую он занимал долгое время, уже начинает казаться ему обременительной; поэтому он освобождается от нее, но должен оставаться среди командиров замка в качестве помощника Эрика Бернгтссона. Последнее распоряжение было возобновлено, когда Сланг вскоре после этого сообщил королю, что он слаб и не привык к должности смотрителя замка. В тот же день, когда Эрик Бернгтссон был отправлен в Выборг, Бернгт Эрикссон Лиустер был назначен фогтом замка Турку. Незадолго до этого в Савонлинне произошла смена военачальника, о которой речь пойдет ниже. 18 сентября 1575 г. король назначил Германа Флеминга верховным командующим Выборга и Савонлинны и главнокомандующим войсками в Финляндии.

Во время перемирия в Финляндии оставалось лишь небольшое количество войск. Еще весной 1575 г. Хенрик Хорн советовал правительству отозвать шведских всадников, которые жестоко обращались с народом. Тогда ему ответили, что это невозможно до тех пор, пока не будет заключен мир. Осенью шведские войска были высланы из страны, поэтому Герман Флеминг получил разрешение взять несколько сотен человек из Финляндии в качестве гарнизонов крепостей.

В 1575 г. распределение конницы, оставшейся в Финляндии, было несколько изменено. Всадники Эстергётланда были объединены в дворянский эскадрон, который возглавил Бернгт Иварссон (Грён). Отправляясь в поход, Бернгт Иварссон также получил право призвать всадников финской знати и использовать их под своим флагом. В то время в Финляндии было два эскадрона: первый под командованием Бернгта Иварссон, а второй – Мартина Бойе. Общая численность их, вероятно, составляла менее 600 человек, поскольку король приказал вычеркнуть из списков неудовлетворительных всадников, а таких было немало среди шведской и финской конницы. 28 мая 1576 г. было приказано разделить конницу на два отряда, один из которых должен был разместиться под Выборгом, а другой – под Гельсингфорсом. Однако этот приказ не удалось полностью выполнить следующей зимой, поскольку в Выборг не было своевременно доставлено достаточное количество сена для лошадей.

Во время перемирия здесь было четыре или пять рот. В Выборге было около двухсот артиллеристов, но только 60–70 собственно канониров. К артиллеристам причисляли и целую группу ремесленников (колесников, плотников, канатчиков, кузнецов, токарей и колесников). Зимой в Выборге находился отряд военных моряков.

Любопытно, что в Финляндии больше не было размещено ни одного подразделения, хотя перемирие считалось шатким. В том же году, когда было заключено перемирие, король уже призывал местных фогтов быть настороже в отношении планов русских. Тот факт, что Иван IV не хотел утвердить перемирие, вызвал беспокойство и страх в Финляндии. В начале 1576 г. в Выборг пришло сообщение о сборе русских войск в Яме и Копорье. Незадолго до этого Герман Флеминг счел необходимым собрать в Выборге всадников финской знати. Однако той зимой царская армия все же вторглась в Эстляндию, а не в Финляндию.

О состоянии дел в Финляндии в конце 1576 г. можно судить по письму короля к Герману Флемингу. Главнокомандующий сообщал, что получил информацию о том, что русские собираются броситься на границу, и Юхан довольно поспешно дал ему свои инструкции по этому сообщению. По словам короля, он и раньше предвидел это нападение, но сами финские дворяне убеждали его вывести шведские войска из страны. «Мы не можем, – добавил он, – ничего сделать, кроме как оставить это дело и всю эту провинцию на волю Всемогущего Бога». Однако он приказал усилить гарнизоны крепостей, а при вторжении от каждого дома должен быть поднят человек для сопротивления. В частности, из священников, мещан, фогтов и других людей должны были быть взяты всадники, а также как можно большее число лыжников. Если не удастся противостоять русским в открытом поле, следует рыть рвы и строить деревянные укрепления. Два подразделения, которые должны были отправиться из Швеции в Ревель, пришлось оставить в Финляндии. Теперь сюда нельзя было отправить никакие другие войска. Тем не менее слухи о прибытии большого войска должны были распространяться в Финляндии, чтобы подданные могли обрести надежду и уверенность. Легко видеть, что положение Финляндии в отношении обороны было тогда ничуть не более надежным, чем в начале войны.

По Ореховскому договору 1323 г. граница между Саво и Новгородской республикой проходила от района Сямингинсало до современного Варкауса, оттуда по рекам Суоннейоки и Конневеси до Кейтелеса, откуда она продолжалась (за пределами Саво) до берегов реки Пюхяйоки и по ней до Ботнического залива. Таким образом, на момент заключения мира северная часть, почти половина нынешнего Саво, была отведена Новгородской республике. Однако за двести пятьдесят лет, прошедших до правления Юхана III, пограничные условия изменились. После 1540 г. Густав Васа завез переселенцев из Саво в районы вокруг современных Куопио и Иисалми, где в то время еще не было постоянного населения. Таким образом, эти обширные территории стали частью Саво. За счет новых поселений эта провинция несколько расширилась на восток. К началу войны восточная граница Саво проходила, как уже говорилось, по Пуруве и Ориве, а затем на север до восточной стороны Куопио. Новая граница, о которой Швеция не договаривалась с Россией, была, однако, неопределенной. По другую сторону от нее находился Корельский уезд, северные районы которого были очень малонаселенными.

Провинция Саво была разделена на два сельских округа и шесть административных волостей: в округ Большой Саво входили волости Юва, Весулахти и Пеллосниеми, а в округ Малый Саво – волости Сяэминг, Рантасалми и Тависалми (Куопио). Из этих волостей наиболее населенными были Пеллосниеми, Юва и Рантасалми. В обширном районе Тависалми было очень мало жителей. В это время во всем Саво было всего четыре церкви. Хотя в 1577 г. Юхан III призвал власти Савонлинны заставить крестьян построить хотя бы восемь церквей, он был вынужден отказаться от этой идеи, так как савакотам потребовались все силы и ресурсы для войны.

Город Савонлинна, конечно же, был центром военной деятельности савакотов. Этот пограничный замок, основанный Эриком Аксельссоном, имел гарнизон из 60–80 воинов. Иногда к ним добавлялся отряд солдат, например, в 1577 г. – около 70 всадников. За столом фогта, куда входили фогт, его слуги, гости замка и солдаты, в 1571 г. в среднем было 197 человек, в 1577 г. – 158, а в 1589 г. – только 66. За столом наемных слуг ели около 70 человек.

В первые годы войны гарнизон крепости имел вполне достаточные запасы продовольствия. Но с тех пор ситуация изменилась к худшему. По мере того как провинция становилась все беднее в результате набегов, получать припасы для крепости становилось все труднее. Нехватка стала очень заметной после того, как в 1583 г. было принято постановление о том, что Корела должна получать припасы из Большого Саво, так что только три прихода – Сяэминки, Рантасалми и Тависалми – платили налоги в Савонлинну. В 1586 г. Гёдик Финке, фогт Савонлинны, пожаловался королю, что деньги из этих приходов уходят и в другие места. Так, например, из их регулярного налога оказывалась помощь Выборгскому госпиталю, выплачивалось жалованье выборгскому школьному учителю, многим селитренным варницам и другим. Кроме того, в том же году из Корелы был отправлен дополнительный налог Малого Саво. Из-за нехватки на тот момент Савонлинне пришлось сократить численность обслуживающего персонала.

В начале правления Юхана III фогтом Савонлинны был Георг Магнуссон из Нокии. Он был назначен на эту должность еще в 1567 г.

После смерти Георга Магнуссона 10 августа 1575 г. фогтом Савонлинны был назначен Арвид Хенрикссон Таваст. В 1576 г. ему в помощники были направлены Петер Ларссон из Таркистена и Йоахим Диркссон Бранд. Сванте Эрикссон Столарм из Киялы и Юхан Скайтте из Киялы встречаются соответственно в 1577 и 1578 гг.

Уже в 1575 г. Герман Флеминг, в то время главнокомандующий войсками, размещенными в Финляндии, был назначен верховным главнокомандующим Савонлинны и Выборга. Этот приказ был продлен 20 ноября 1577 г.

После того как Герман Флеминг сообщил Юхану III, что Арвид Таваст является искусным воином, король приказал ему присоединиться к армии в начале 1578 г., если русские нападут на Финляндию той зимой и если он понадобится новому главнокомандующему Хенрику Хорну. Но только в начале следующего года Таваст был назначен командиром пехоты.

Гёдик Финке из Аутинена был фогтом Савонлинны до 1600 г. Его отцом был Густав Финке, которому Густав Васа поручил важные дела (в том числе заселение диких земель) в Финляндии. Гёдик Финке участвовал в битве при Лукколинне и, по-видимому, был тяжело ранен в ней, так как позже говорил, что потерял в ней здоровье. В Савонлинне с 1582 по 1584 г. его помощником был Мартин Ольссон из Исонкюля, а в 1589 г. – Соломон Илле.

В Саво предпосылки к началу боевых действий появились уже в 1570 г. Русские захватили земли на финской стороне границы и засеяли их рожью, а следующей зимой царские подданные совершили насилие над жителями Саво. Король велел савакотам во время жатвы отбирать у русских рожь.

На рубеже 1572 и 1573 гг. на границах Саво произошли первые ожесточенные бои. В то самое время, когда Герман Флеминг разорял западные берега Ладоги, отряд солдат с группой крестьян из Савонлинны и Остроботнии рассеял большое русское войско, которое устремилось в Финляндию, но не продвинулось более чем на 3 км по эту сторону границы. В ответ со стороны Саво и Остроботнии было предпринято вторжение в Россию и была разорена значительная территория. Георг Магнуссон, возглавлявший поход, в награду получил от короля щит, шлем и был произведен в рыцари.

Летом следующего года Юхан III приказал Георгу Магнуссону отправиться в Корельский уезд, чтобы уничтожить то, что там уцелело после предыдущих походов. Сван Столарм должен был оборонять Савонлинну, пока фогт находился в России. В 1573 г., незадолго до заключения первого перемирия на финской границе, Магнуссон отправился в набег со своими савакотами.

После этого в течение четырех лет на стороне Саво не было значительных столкновений. Когда боевые действия возобновились, жители Саво стали опасаться русских набегов. Поэтому в 1577 г. люди бежали из сельской местности под прикрытие замка. А осенью того же года король приказал савакотам рубить деревья в лесах, чтобы укрыться. Возможно, небольшие отряды совершали набеги на приграничные районы Саво, но поначалу с русской стороны в провинцию Савонлинна не производились крупные походы.

Набеги в то время начали сами савакоты, и в этом в какой-то степени был виноват король Юхан. Он призвал местные власть совершать набеги на приграничные русские уезды.

В период между зимами 1577 и 1578 гг. из Саво было совершено в Россию не менее трех походов. Их обычно возглавлял Иоахим Диркссон Бранд из Муурилы. В его распоряжении был гарнизон замка и крестьяне провинции, а также норрландская рота Кристера Нильссона, который на некоторое время остановился в Саво.

Когда савакоты впервые вторглись в Россию, а это произошло незадолго до Рождества 1577 г., они сожгли дотла девятнадцать приходов и истребили их население. Главнокомандующий финской армией Хенрик Хорн писал Арвиду Тавасту, фогту Савонлинны, по этому поводу: «Такие нападения заслуживают похвалы в наше время, и дай Бог, чтобы они совершались часто».

Следующий поход из Саво последовал годом позже. Клас Флеминг 5 февраля 1579 г. отправил 2000 воинов и крестьян под руководством Иоахима Диркссона в Россию. Таким образом, савакоты были в пути в то самое время, когда главнокомандующий Хенрик Хорн совершал зимний поход на Новгород. Войско Диркссона обошло вокруг Белого моря, разрушая и сжигая, не встречая сопротивления. Поход длился четыре недели.

До этого момента Иван IV, очевидно, хотел избежать стычек на финской стороне. Его внимание было обращено главным образом на Ливонию, где в октябре 1578 г. русские потерпели серьезное поражение. Кроме того, он опасался, что поляки и татары готовят нападение.

В апреле 1578 г. воевода Корелы послал двух человек к Класу Флемингу, чтобы предложить перемирие в Саво и Карелии. Когда Флеминг спросил мнение главнокомандующего армией Хенрика Хорна по этому вопросу, тот написал ему, что знает, что король примет перемирие, если только не окажется, что о нем сначала просила шведская сторона. В связи с этим Хорн посоветовал Флемингу ответить посланникам следующим образом. У них не было с собой письма от воеводы Корелы, так что они могли приехать, не зная об этом, но даже если бы тот написал, Флеминг не мог бы ничего решить без приказа главнокомандующего шведской армией и высшего должностного лица правительства Финляндии. Если русские действительно хотят перемирия, то необходимо, чтобы новгородский воевода отправил письмо Хенрику Хорну или Класу Окессону. Однако, скорее всего, воевода Корелы не предпринял никаких дальнейших шагов для заключения перемирия. В мае 1579 г. фогт Малого Саво Хенрик Ларссон все же отправился на границу, чтобы обсудить перемирие с русскими, но переговоры не привели ни к каким результатам. Следующим летом отряды Хенрика Ларссона трижды совершали набеги в Русскую Карелию, грабя и убивая.

К тому времени русские уже решили возобновить набеги, и теперь жители северного Саво были жестоко наказаны за свои злодеяния. Летом 1579 г. русские разорили несколько деревень в приходах Сяэминг и Тависалми.

Пострадавшие савакоты вскоре, по-видимому, привели свои дома в порядок. Хотя количество заброшенных домов в этих двух приходах увеличилось в результате набега, оно выросло не так сильно, как можно было бы подумать. Затем начиная с 1582 г. оно быстро увеличилось, но для этого было много других причин, кроме набегов.

Клас Флеминг считал своим долгом отомстить за разрушение области Куопио русским карелам, которые также пытались, хотя и безуспешно, застать врасплох сторожевые корабли, вышедшие из Савонлинны. Собрав около 1000 человек, в основном крестьян, осенью 1579 г. он отправил их в Корельский уезд. Карелы часто прятались со своими товарами на островах Ладоги, когда узнавали, что из Савонлинны идут войска. Поэтому пятьдесят три лодки были направлены из Саво в Ладожское озеро. Здесь они нашли укрытие русских карел и взяли много добычи. Немногим из застигнутых врасплох удалось спастись. Однако вскоре о случившемся узнали в Кореле, откуда по суше было отправлено 600 человек и еще один отряд на ладьях для преследования савакотов. Узнав об этом, савакоты решили, что лучше всего атаковать двигавшийся по суше отряд, пока другой не успел прийти им на помощь. Внезапной атакой они сумели рассеять его. В этом бою савакоты взяли несколько пленных и несколько лошадей. Они не стали сражаться с отрядом, плывшим на ладьях, а сразу же поспешили в Савонлинну. В ходе набега савакоты потеряли только девять крестьян и одного замкового слугу. Эти люди, отделившиеся от основной части отряда на лодках в поисках добычи, попали в руки отряда, двигавшегося по озеру.

Сообщая королю об этом походе, Клас Флеминг также рассказал о своих новых боевых планах. Часть его письма, касающаяся этих проектов, приводится здесь слово в слово. Она гласила: «Хотя люди, недавно прибывшие из России, нуждаются в отдыхе, я все же перевооружил их. Амброзиус Хенрикссон, который уже возглавлял савакотов, снова поведет их в Россию в то самое время, когда Иоахим Диркссон выступит в поход из Выборга. Люди Саво по возможности постараются встретить Иоахима Диркссона в Корельском уезде в соответствии с письменными инструкциями, которые мой отец Герман Флеминг получил от Вашего Величества. Хотя граница уже настолько опустела, что в ней мало что может быть полезным для людей, и хотя до этой водной провинции трудно добраться, савакоты проникнут туда настолько далеко, насколько смогут. Тем временем та часть жителей провинции, которая останется дома, и воины замка будут следить за врагом с этой стороны. Но, с Божьей помощью, если задуманный поход закончится благополучно, план состоит в том, чтобы, как только замерзнут озера и реки, напасть из Саво по ту сторону восточной границы Остроботнии, где русским еще не причинили никакого вреда. Для этого Ваше Величество соблаговолит приказать фогтам Остроботнии и Торнио собрать столько войск, сколько они смогут мобилизовать из своих административных округов, и отправить их в поход так, чтобы два войска могли встретиться друг с другом в каком-нибудь подходящем месте».

В ответ на последнее предложение Класа Флеминга Юхан III сообщил ему, что старый пехотный капитан Ханс Гарп был послан собрать войска из Хельсингланда, Гестрикланда, Вестерботтена и Остроботнии, и что эти войска должны были зимой напасть на Россию через остроботнийскую границу. Что касается савакотов, то у короля была другая идея, о которой Флемингу сообщил его отец. В чем заключалось эта идея, известно из письма, отправленного Юханом 20 ноября 1579 г. главнокомандующему армией Юргену Бойе. В то время король был занят походом против Корелы под командованием Бойе, в котором должны были принять участие жители Саво. Однако, как известно, поход в тот раз окончился ничем. Только в конце 1580 г. савакоты были отправлены в Корелу, когда Понтус Делагарди отправился осаждать эту крепость.

Уже раньше в Саво набирали большое количество простолюдинов для усиления действующих войск в южной Финляндии. Так, в июне 1573 г. фогт Савонлинны получил приказ собрать столько крестьян, сколько требовал главнокомандующий Герман Флеминг для своего похода. Хотя этот поход не состоялся, но в результате приказа Флеминга в начале следующего года в Саво было собрано 2000 крестьян. Зимой 1576/77 г. 700 крестьян из Саво под командованием главнокомандующего были отправлены под предводительством Амброзиуса Хенрикссона и Хенрика Симонссона в лагерь в Уусимаа. Однако большинство савакотов бежали домой, получив зерно и другие припасы от короны. Уже упоминалось, что летом 1577 г. король призвал Германа Флеминга взять с собой тысячи крестьян из провинций Выборга и Савонлинны и что Арвид Хенрикссон был со своими савакотами в походе, который в сентябре того же года была предпринят из Выборга в Корельскую и Ижорскую земли. Когда в начале 1578 г. Хенрик Хорн получил приказ короля отправиться в зимний поход и посчитал, что у него слишком мало солдат, он попросил Арвида Хенрикссона прислать ему 500 или 600 крестьян из Саво, оснащенных лыжами, в Пюхтяа-Куппис, где стояла армия. Летом 1578 г. по приказу короля в южной Финляндии был организован поход на Орешек. Как уже упоминалось выше, главнокомандующий Хенрик Хорн призвал крестьян из Саво для пополнения армии. С наступлением зимы он приказал оснастить людей лыжами и взять у сельских жителей лошадей для перевозки грузов. Когда Арвид Хенрикссон сообщил Юхану III, что собрал 600 крестьян, король в январе 1579 г. приказал ему набрать еще столько же, чтобы довести общее число до 1000 человек. Эти люди должны были быть сведены в две роты. Король также обещал позаботиться о том, чтобы большая часть войска была снабжена оружием.

Из крестьян, набранных в 1579 и 1580 гг., в Саво были сформированы две роты: Малого Саво, под командованием часто упоминаемого Амброзиуса Хенрикссона, и Большого Саво, первым командиром которого, по-видимому, был Ларс Бенгтссон. Поначалу у солдат в округе Савонлинна не было другого оружия, кроме копий. Крестьяне отказывались выдавать им луки, которые им самим были необходимы для защиты провинции. В результате Клас Флеминг напомнил королю о его обещании, попросив доставить в Савонлинну из средств короны несколько сотен ружей и луков, чтобы солдаты могли их приобрести. Одновременно он объявил, что крестьяне также желают иметь ружья, к которым большинство из них привыкло. Юхан III ответил, что в настоящее время не может отправить оружие из Швеции, поскольку там свирепствовала чума, и опасались, что зараза будет занесена в Финляндию. Однако Герману Флемингу было приказано отправить савакотам из Выборга столько оружия, сколько они смогут купить. Таким образом, снаряжение новых солдат в Саво, очевидно, было сложной задачей.

В последующие годы рота из Малого Саво использовалась в военных действиях, в походах из Саво, для охраны границы, а также на строительных работах в Выборге и особенно в Кореле. Роту Большого Саво чаще всего можно было встретить в Эстляндии, но время от времени она находилась и в Кореле.

В то же время, когда в Саво создавались пехотные роты, Юхан Кнутссон из Мониккалы сформировал новый эскадрон, который состоял из бывших вассалов и слуг фогтов, священников, бюргеров и дворян со всей Финляндии. Этот эскадрон участвовал в походе на Россию в сентябре и октябре 1579 г.

Можно было бы подумать, что после завоевания Корелы в Саво стало спокойнее, так как русская граница отодвинулась дальше. Однако это было не так. Уже в 1581 г. из Саво было предпринято новое нападение на Россию, одновременно с походом Понтуса Делагарди в Эстляндию и Ингерманландию.

Юхан III, узнав о том, что русские начали строить деревянную крепость в северной Карелии, опасался, что они используют ее как базу для захвата части провинции Саво. В начале 1581 г. он обратился к Понтусу Делагарди за информацией по этому вопросу и приказал главнокомандующему позаботиться о том, чтобы крепость была разрушена.

Затем Делагарди вызвал из Савонлинны в Выборг Класа Флеминга, призвав его подготовить поход для этой цели. Но поначалу в Саво не знали, где находится эта крепость. Однако остроботнийцы, которые за некоторое время до этого совершили набег на русские земли, сообщили, что они приходили к укрепленной деревянным частоколом деревне под названием Руковаара, где встретили отпор русских карел. Поэтому Флеминг отправил людей в Остроботнию и Корелу, чтобы получить более подробную информацию об этой крепости. Однако их отчеты были настолько неубедительными, что даже не удалось выяснить, была ли деревянная крепость в северной Карелии. Говорили, что Руковаара находится в 350–400 км от Корелы в сторону Лапландии. Рассказывали также, что предыдущей весной, когда наступили морозы, одна половина здания крепости обрушилась, а ограда упала на землю, и что летом царь отправил воеводу выбрать более подходящее место для крепости. Воевода начал строить новую крепость ближе к Белому морю у Юскьярви (Юшкозеро?).

Было решено, что Клас Флеминг возьмет с собой в Россию две роты солдат, а также крестьян из Саво. Ханс Гарп из Остроботнии и Израэль Паульссон должны были собрать как можно больше людей, а различные подразделения должны были встретиться друг с другом в указанном месте. Люди из Остроботнии и Рауталамма не упоминаются как участники похода.

12 февраля 1581 г. Клас Флеминг отправился из Савонлинны с 500 солдатами, 1500 крестьянами, одни на лыжах, другие на лошадях, 40 всадниками и 10 полевыми орудиями, чтобы сжечь деревянную крепость. Сначала Флеминг направился на северо-восток, чтобы добраться по этому маршруту до Руковаары. Но после четырех дней перехода через большие озера (в том числе через хребет Оривей) и дикую местность и достижения границы Корельского уезда ему сообщили, что дальше двигаться к деревянной крепости невозможно. Поэтому отряд повернул на юго-восток и преодолел 140–150 км по трудным дорогам, пока не добрался до большой деревни у Тулемаярви (Тулмоозеро). Оттуда он снова двинулся на север. Пройдя еще 80 км, Клас Флеминг наконец узнал, что русские оставили деревянную крепость осенью предыдущего года после завоевания Корелы, вернувшись на Соловецкие острова. Клас Флеминг попытался достичь границы Остроботнии, но когда в дороге не оказалось корма для лошадей, ему пришлось отказаться и от этой идеи. Тогда они решили отправиться в поход на Новгородскую землю, насколько позволит погода. Крупные деревни на границе провинции Корелы сначала попросили заплатить налог, а когда ответа не последовало, их сожгли и уничтожили по всему Олонецкому краю до Александро-Свирского мужского монастыря и даже на несколько десятков километров дальше в сторону Новгорода. Женщин, детей и стариков пощадили. 9 марта Флеминг со своими пушками и людьми вернулся в Салми, откуда через Импилахти, Сортавалу и Пюхяярви отправился в Савонлинну.

В 1582 г., когда большое количество крестьян из Саво, по-видимому, участвовало в походе на Орешек, стычек на границах провинций, вероятно, не было.

После заключения Плюсского договора в 1583 г. набеги из Саво на ту сторону границы прекратились, но вместо этого карелы в последующие годы совершали набеги на восточные районы Саво.

Рогозин, крестьянин из Сортавалы, уехавший в Россию, вскоре прославился как партизанский лидер. В 1582 г. он остановился в Туулосъярви, и в Финляндии в то время опасались, что он вторгнется в Саво. Однако, судя по всему, вторжение в тот раз не состоялось. Но брат Рогозина, который был священником, и его сын в последующие годы часто совершали набеги на Саво и Кайнуу.

Летом 1584 г. партизанские отряды двинулись вдоль границ провинции Савонлинна, а в августе того же года совершили набег и разграбили 12 домов, убив или уведя в плен их обитателей. Также сообщается, что они занимались грабежами летом и осенью 1585 г. В это время они, по-видимому, сильно досаждали рыбакам, которые оставили свои дома, поскольку Юхан III приказал Гёдик Финке следить за тем, чтобы савакоты, отправляющиеся на промысел, были в большом количестве и вооружены. Когда незадолго до Рождества того же года русские подплыли к пограничным районам между провинциями Остроботния и Савонлинна, они были атакованы. В ходе рукопашного боя савакоты отбили 32 финских пленников, которых русские везли с собой. Из документов неясно, какие именно набеги возглавляли Рогозины.

Фогты Савонлинны и Корелы иногда действовали сообща, чтобы отразить набеги. В 1587 г. Амброзиус Хенрикссон был послан с 200 солдатами и группой ополченцев на помощь гарнизону Корелы. Им удалось изгнать более многочисленный, чем обычно, русский отряд, обосновавшийся в Суйстамо. Однако, как мы увидим позже, до этой вражеской силы добраться не удалось.

Пришедшие из-за границы партизаны, которых коменданты финских крепостей в своих письмах называли «лесными бандитами», часто с вероломной жестокостью пытали военнопленных до смерти. Одних они пытали раскаленными утюгами, другим отрубали руки и ноги, третьим протыкали живот так, что внутренности вываливались на землю. Среди прочих подобным пыткам подвергся предводитель ополчения Саво Эрик Хенрикссон, которого убила группа партизан, захватив на границе Остроботнии в 1588 г. Предполагается, что подобную жестокость применяли и савакоты на территории Карелии, хотя шведские источники не дают никакой информации на этот счет.

Фогт Савонлинны Гёдик Финке с радостью отомстил бы русским за набеги. Он предложил властям Корелы и королю совершить поход в русские земли, но ему ответили, что во время перемирия не разрешается совершать военные походы в Россию.

Поскольку в Саво всегда опасались набегов, власти Савонлинны, как и власти Выборга, использовали шпионов для выведывания русских замыслов, а на границе постоянно находилась стража. Эта охрана обычно возлагалась на гарнизоны замков, земскую стражу, слуг-фогтов и особенно на крестьян, так как савакотская пехота часто использовалась в других регионах. Однако зимой 1579/80 и 1581/82 г. границу охраняла рота савакотов под командованием Амброзиуса Хенрикссона. А поскольку к концу перемирия русские набеги стали еще более опустошительными, в 1589 г. савакотские войска были отправлены на границу вместе с крестьянскими отрядами. Пурувеси, Ориведе и озера со стороны Куопио летом патрулировались войсками, содержавшимся в замковых лагерях.

Но никакие меры предосторожности не могли предотвратить вторжение русских отрядов в Саво. Со временем пограничная служба стала очень утомительной для крестьян, и они жаловались на нее губернатору. Еще одним тяжким бременем для савакотов, как и для остальных финских крестьян, был крепостной лагерь. Уже в 1571 г. финские всадники Ларса Торстенссона и немецкие всадники Берндта фон Грёнингена находились в скотоводческом поместье Сайрала. Пару лет спустя в Саво в замковом лагере разместились 104 финна и 147 эстергётландских всадников. Однако неясно, получали ли эти люди средства к существованию от крестьян или от короны. Однако прямо говорится, что в 1574 г. в замковом лагере находились всадники Ларса Торстенссона и норрландская рота Кристера Нильссона. Вскоре после этого в письме короля упоминается, что крестьяне Саво были обременены расходами на войска. С другой стороны, Хенрик Хорн сурово упрекал савакотов за нежелание предоставить жилье воинам. 8 ноября 1575 г. он писал Арвиду Хенрикссону: «В провинции Савонлинна крестьяне, которые платят налог, более щадимы, чем в других местах, и нет желания устраивать там крепостной лагерь. По этой причине солдаты Кристера Нильссона, отправленные туда Андреасом Нильссоном (Сабельфаной) на некоторое время, пока не будет получено больше провизии для Выборга, как говорят, отправились домой вокруг Ботнического залива. Жители этой провинции, однако, обязаны подчиняться командованию, как и другие жители этой страны, и ни в коем случае не должны быть изолированы, как это произошло сейчас. Вы можете быть сочтены виноватым, если Выборгский замок окажется под угрозой из-за недостатка войск. Не стоит так сильно обращать внимание на крики и жалобы крестьян, чтобы все королевство не понесло ущерб. В это трудное и опасное время каждый обязан оказывать посильную помощь».

Если во время перемирия савакоты проявили некоторую снисходительность к крепостному лагерю, то вскоре после возобновления войны в 1577 г. все изменилось. В 1576 и 1577 гг. рота Кристера Нильссона вновь находилась в провинции Савонлинна, но в начале следующего года было отозвана. Тогда финские всадники Мартина Бойе и на некоторое время уппландские всадники Мартина Ларссона и эстергётландская рота Карла Нильссона расположились крепостным лагерем в Саво. В начале 1579 г. там на пять месяцев остановился гестрикландский эскадрон Мартина Ларссона, а в конце года из Ревеля прибыла вестманландская рота Хедена Юханссона, которая пробыла там тринадцать месяцев. В 1580 г. финские всадники Мартина Бойе и Нильса Олафссона также находились в Саво. Одних этих примеров достаточно, чтобы показать, что крепостной лагерь был серьезным делом для жителей Саво и вызывал большое недовольство. Посланники из всех приходов Саво отправились к королю, чтобы сообщить ему, что провинция обеднела из-за большого количества войск. А когда в 1583 г. распространился слух о перемирии, крестьяне отказались выплачивать месячный паек даже собственным солдатам провинции. Амброзиус Хенрикссон отправил начальнику пехоты Арвиду Тавасту письмо, в котором жаловался, что крестьяне проявляют неуважение к солдатам и даже вступают с ними в драки.

С другой стороны, народ обвинял солдат в насилии, и у крестьян, вероятно, было гораздо больше причин для жалоб, чем у солдат. Уже во время первого перемирия на финской границе Йост Смоппер расследовал насильственные действия солдат в Саво и Остроботнии. В 1584 г. Амброзиус Хенрикссон и Нильс Нябб, заместитель главного провиантмейстера, также объезжали Саво, расследуя жалобы крестьян на всадников и других солдат. После этого подобные расследования проводились часто. Нильс Нябб и Ханс фон Ольденбург, верховный провиантмейстер Финляндии, проводили их в Малом Саво в феврале и декабре 1585 г., а первый – также в 1586 и 1587 гг. Арвид Таваст и Арвид Столарм, начальник пехоты, занимались теми же делами в 1588 и 1589 гг. Неизвестно, чем закончились все эти расследования.

Представители жителей Саво жаловались королю на крепостной лагерь, но в то же время сообщали, что жители не могут выплатить долги по налогам за предыдущие годы. Тогда Юхан III предоставил крестьянам Саво передышку.

Я мало говорил о трудностях, которые принесла савакотам война. Мы видели, как крестьяне Саво несли службу на границах своей провинции, как их в большом количестве забирали на поля сражений и призывали в армию. По этим причинам большая часть сельскохозяйственных работ савакотов оставалась невыполненной. Добавьте к этому годы лишений и набеги, продолжавшиеся даже в период перемирия, и энергичные савакоты, в конце концов, начали выдыхаться.

Об этом свидетельствует и тот факт, что количество опустевших домов росло с угрожающей скоростью. В 1571 г. в Большом Саво было насчитано 185, в 1577—170, в 1579—29, в 1580—144, в 1581—128 и в 1582—222 наследника, чьи дома опустели, а в последние годы перемирия – гораздо больше, а именно в 1587 г. 552, в 1588—521, в 1589—649. Что касается Малого Саво, то мы отмечаем следующие числа: 13 в 1571 г., 113 в 1577, 89 в 1579, 126 в 1580, 202 в 1581, 310 в 1582, 90 в 1587, 792 в 1588 и 476 в 1589. Эти числа свидетельствуют о плачевном состоянии провинции. Некоторое время опустевших домов было так много, что они составляли более половины от общего числа налоговых домов. Что касается Тависалми, то в 1588 г. говорилось, что большинство жителей этого прихода были либо убиты, либо пленены и уведены в Россию, либо бежали.

Но у оставления домов были и другие причины, кроме войны. Среди них особого упоминания заслуживает авантюрный дух жителей Саво. Беспокойные савакоты продолжали покидать свои дома, как это было во времена Густава Васы. Если поля в окрестностях их домов начинали истощаться и больше не приносили таких обильных урожаев, как раньше, или если рыбалка и охота в родных краях ухудшались, многие жители Саво не утруждали себя новой обработкой земли, а уходили в другие края. Арвид Таваст жаловался в 1577 г. королю, что некоторые крестьяне в провинции бросают свои хозяйства и без разрешения уходят в Остроботнию. В результате Юхан III написал фогту Остроботнии, что тем савакотам, которые по небрежности и лени оставили имения короны в запустении и попали в его юрисдикцию, не позволят стать там постоянными жителями или тунеядцами.

Через несколько лет савакоты начали переселяться в Швецию. Летом 1580 г. королю Юхану доложили, что предыдущей зимой герцог Карл приказал вывезти из Саво большое количество холостых мужчин, которые весной были переправлены в Швецию из Турку, Пори и Мустасааре вместе со своими женами и детьми. Король был очень недоволен этим приказом, отданным без его ведома, и обратился за объяснениями к губернатору Финляндии Класу Окессону и фогту Савонлинны Класу Флемингу. Их ответы точно не известны. Однако из письма Юхана III следует, что Флеминг заявил, что дело обстоит не совсем так, как думал король. Возможно, Флеминг сообщил ему, что савакоты были привезены в герцогство не в качестве солдат, а для работы на соляных шахтах. В последующие годы в герцогстве появилось большое количество савакотов в качестве воинов, и их число должно было увеличиться за счет новых поселений. Но даже к концу своего правления король Юхан не слишком благосклонно относился к беспокойным перемещениям савакотов. 19 мая 1587 г. он приказал губернатору восточной Финляндии Юргену Бойе предупредить жителей провинции Савонлинна, чтобы они не покидали свои дома. Когда на лесных землях герцогства стало не хватать места для поселения, савакоты в конце XVI в. и начале следующего перебрались и в более северные шведские провинции. Известно, что потомки финнов, переселившихся в Вермланд во времена короля Юхана, сохранили там свой язык и национальные обычаи до наших дней.

Когда к власти пришел Юхан III, Остроботния состояла из десяти, а с 1573 г. – из одиннадцати волостей (приходов): Кеми, Ии, Лиминка, Салойнен, Пюхяйоки, Калайоки, Каарлепый, Пиетарсаари, Вёйри, Кырё и Мустасаари, которые располагались на берегу моря или, по крайней мере, недалеко от него. Внутренние районы провинции были в основном необитаемы.

В северной Остроботнии, или Кайнуу, в рассматриваемое время не было никаких возделываемых полей, за исключением окрестностей озера Оулу. Первые жители, 140 крестьян, были присланы сюда из Саво Густавом Васой в 1552 г. Новый приход, в котором уже в 1559 г. появился первый священник и который назывался Оулу Эрямаа, в 1570 г. насчитывал около 190 домов.

Леса, занимающие сотни квадратных миль, окружали приход Оулу Эрямаа. В этих лесах жили только оленеводы-лапландцы, а также рыбаки и охотники из Остроботнии, Хяме и Саво. Далеко, за восточными лесами, находились поселения карелов, которые простирались до самого Белого моря.

С незапамятных времен жители Остроботнии и Русской Карелии активно взаимодействовали друг с другом. В мирное время велась оживленная торговля из Олонца и Корельского уезда в порты Ботнического залива. Но было и множество сражений и стычек. Причиной их было то, что, согласно Ореховскому договору, Северная Остроботния фактически должна была принадлежать России, но перешла в руки Швеции в результате финского заселения.

В то время, как и сегодня, для перевозки из Русской Карелии в Остроботнию использовались крупные водные пути. Наиболее часто использовалась летняя дорога, которая вела из Карелии вдоль озер Кемийоки и Куйтти, а затем по маршрутам Соткамо или Хюринсалми к озеру Оулу. Другая общая дорога, по-видимому, вела из района Кандалакши через Коутаярви к реке Кемийоки в Остроботнии.

Война 1570–1595 гг. привела к продолжительным боевым действиям в Остроботнии. Набеги уничтожили земледелие в Оулу Эрямаа и вскоре разорили северные прибрежные поселения Остроботнии.

Боевые действия остроботнийцев были примерно такими же, как и у савакотов. Жители Саво и Олонца совершали набеги на жилища друг друга, так и остроботнийцы и русские карелы несли друг другу разрушения и смерть. В Остроботнии, как и в Саво, крестьянам из года в год приходилось самим охранять границу. Выступая против врага, крестьяне иногда, хотя и в относительно небольшом количестве, поддерживались регулярными солдатами из обеих провинций, но в целом остроботнийцы сражались в большей изоляции от остальных провинций, чем савакоты. В Саво были умелые командиры, которые организовывали походы, но в Остроботнии мы не встречаем ни одного способного человека во главе войска, пока Пекка Весайнен не возглавил его в конце войны.

В целом пограничные столкновения того времени очень похожи на то, что мы читали о военных действиях североамериканских индейцев. Из мрачных лесов в тихую деревню или одинокий дом внезапно заявляются несколько десятков или сотен вооруженных людей. Сразу же начинаются ужасы разрушений и бедствий. Самое ценное из движимого имущества жителей забирается как добыча, их дома сжигаются дотла. Тех, кто осмелится сопротивляться, немедленно забивают до смерти. Беглецов тоже убивают, но зачастую только после того, как они подверглись жестокому избиению. Архивные документы свидетельствуют об ужасающей жестокости звериного обращения с побежденными. Среди методов пыток – сжигание на слабом огне и отрубание рук. Стороны не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей.

Хотя со времени пограничных боев прошло уже четыреста лет, некоторые смутные воспоминания о них, похоже, сохранились в народе до наших дней. Русские карелы называют те древние сражения «войной воровства», «войной утаивания» и «войной заговора». А в Остроботнии долгую войну Юхана III называли «Старая вражда».

Немного известно про первые два года войны в Остроботнии. Хотя часть южной Финляндии была опустошена, жизнь в Кайнуу была почти мирной. В 1572 г. люди из России, как и прежде, приезжали в порт Оулу для торговли.

Однако уже в конце 1571 г. Юхан III отдал приказ фогтам Остроботнии и Вестерботтена держать крепкую охрану на границах и посылать шпионов, чтобы узнавать о намерениях русских. В то же время король написал им, что все имущество, принадлежащее русским в их административных округах, должно быть конфисковано, как только станет известно о начале войны.

После этого часто издавались приказы об организации пограничных патрулей. В начале войны рота Остроботнии, очевидно, находилась в Эстляндии. Но Кристер Нильссон, командир роты Норрланда, прибывшей в Кайнуу в 1573 г., получил от короля приказ оставить 100 человек, когда он уезжал в Савонлинну летом 1573 г. Эрик Нильссон, фогт Остроботнии, получил приказ охранять границу по очереди с крестьянами. Однако, как мы вскоре увидим, никакая охрана не могла предотвратить нападение русских отрядов на провинцию. В обширных лесах вдоль границы было нелегко обнаружить русских.

Зимой 1572/73 г., как уже упоминалось выше, крестьяне из Остроботнии вместе с савакотами противостояли набегам и одновременно совершили поход в Россию. Этот поход был организован по приказу губернаторов. В то время среди остроботнийцев было много нежелающих, которые бежали при первой же возможности. Вероятно, у них были знакомые в карельских деревнях, на которые совершались набеги. Говорят, что некоторые крестьяне сообщили русским о походе. Когда фогт Остроботнии сообщил об этом королю, тот получил приказ прибыть в Швецию весной со всеми этими преступниками.

В течение 1574–1575 гг. карелы, чтобы отомстить за нанесенный им ущерб, два или три раза ходили грабить и разорять районы вокруг озера Оулу. Из 190 домов в приходе Оулу Эрямаа 60 были сожжены во время этих походов.

Вскоре после этого остроботнийцы, в свою очередь, отправились в Россию. Этот поход, видимо, не принес большого вреда, поскольку единственное упоминание о нем – это то, что проводник партии, крестьянин по имени Рааппана, сбежал, когда они достигли другой стороны границы. За свое преступление он был приговорен судом к смертной казни, но затем помилован.

Эти походы проводились несмотря на то, что в конце 1573 г. на финской границе уже было заключено перемирие, которое затем было подтверждено на два года в 1575 г. Однако, если не считать нескольких эпизодических актов кровопролития, таких как убийство четырнадцати русских рыбаков в глубине страны, пограничные бои на некоторое время прекратились даже на дальнем краю Севера. Русские купцы вновь появились на границе, а затем и на морском побережье. А изгнанные жители Оулуской пустоши начали отстраивать свои сожженные дома.

В Кайнуу хотели продолжить перемирие даже после возобновления боевых действий в 1577 г. в южной Финляндии. Эрик Кранк, замеситель фогта Остроботнии, был представителем крестьян в пограничном районе Кайнуу, чтобы продлить перемирие. Однако это не устроило Юхана III. Он написал фогту, что слышал о том, что человек по имени Кранк, о котором он ничего не знает, посмел заключить перемирие с подданными царя. Кранк не может остаться безнаказанным за этот самовольный поступок. Было довольно странно, что человек, не занимавший никакого официального положения и совершенно неизвестный правительству, вступил в переговоры о перемирии. Тот факт, что Кранк, вероятно, уже в то время командовал остроботнийской конницей, в какой-то мере объясняет это. Чтобы положить конец всем попыткам заключения перемирия в Остроботнии, король в марте 1578 г. приказал воеводе этой провинции при первой же возможности отправиться в конный набег.

В это время в Остроботнию прибыли четыре роты из Норрланда и Даларны, которым было приказано отправиться в южную Финляндию. Пока эти войска задерживались на севере, король, услышав, что они обременяют народ своими хлопотами, отдал строгий приказ продолжать путь. Но часть войска – по крайней мере рота Магнуса Гудмундссона, в которую входили люди из Хельсингланда и Гестрикланда, – все же осталась там на некоторое время, возможно для того, чтобы поддержать крестьян в их военных походах.

В 1578 г. возобновились пограничные столкновения, которые становились все более разрушительными. Неизвестно, какая сторона их начала. Отмечается лишь, что в середине лета русское войско оказалось на берегах озера Оулу, а другое из Лапландии – на берегах реки Кемийоки.

В Оулу Эрямаа восточные деревни снова были сожжены. Разорению подверглись Мелалахти на северной стороне озера Оулу и Палтамо на южной стороне озера. Даже на самом большом острове озера Оулу, Манамансало были сожжены три дома. С моря в эти районы была направлена помощь, когда поступила информация о появлении русских. Воины Магнуса Гудмундссона, по-видимому, сопровождали крестьянское ополчение в этой экспедиции, о которой больше ничего не известно.

Русские карелы, пришедшие в приход Кеми из Лапландии, сожгли деревни Рованиеми и Коркала. Тогда жители в страхе стали оставлять пустыми даже те дома, где еще не было видно врага. А после того как карелы перебили множество рыбаков во внутренних водоемах, остроботнийцы некоторое время не решались отправиться на озера внутри страны для ловли рыбы.

Осенью 1578 г. главнокомандующий Хенрик Хорн затребовал отряд из Остроботнии в Юго-Восточную Финляндию. Однако в то же время этому отряду было приказано провести «поход разрушения» в Русской Карелии, прежде чем отправиться на юг. Предполагалось, что с помощью запугивания они убедят русских призвать к перемирию на севере.

Но Иван IV, похоже, был проинформирован об этих планах. В том же году 1578 г. он отправил из Москвы воеводу Озерова в Соловецкий монастырь с запасом боеприпасов. Озерову было приказано взять сотню воинов из прибрежных волостей и позаботиться об обороне монастыря. В 1579 г. ему поручили сделать вокруг монастыря деревянные укрепления (острог), на которых установили девять пушек.

Весной – летом 1579 г. из Кайнуу в Русскую Карелию, Кемскую волость, был совершен поход, значительно разоривший ее. В битве, разгоревшейся у Маслозера, русские были разбиты, а сам Озеров погиб.

Видно, что во время своего похода остроботнийцы также атаковали крепость Руковаара. В ходе штурма крепости были израсходованы порох и свинец, по 1 фунту на каждого воина.

Надежда Хенрика Хорна на то, что разорительный поход сможет удержать карелов от новых нападений, не оправдалась. В то же лето они снова сожгли дома у озера Оулуярви (в том числе Сяраисниеми) и в Ии. Затем были разорены территории вплоть до Йликииминка.

К тому времени опасность, казалось, нависла даже над провинцией Вестерботтен. Фогт этой провинции узнал, что русские собрались у залива Канна, откуда намеревались по реке атаковать как Эстергётланд, так и Вестерботтен. Поэтому король приказал держать наготове шпионов и распорядился, чтобы в случае необходимости из Онгерманланд были доставлены войска для помощи защитникам Вестерботтена.

В конце 1579 г. Ханс Гарп был отправлен из Швеции в Остроботнию, чтобы возглавить местные войска. Таким образом, он занял место Ханса Кранка. Гарпу было приказано организовать охрану в провинции, а затем отправиться со своими людьми в набег. В инструкциях, данных ему, в частности, говорилось, что он должен собрать в Онгерманланде, Восточной и Западной Остроботнии отряды воинов и других боеспособных людей и отправиться через Лапландию в Россию в места, которые до этого не были разрушены, и там мечом и огнем сеять хаос. Он также должен был призвать лапландцев, плативших налоги царю, перейти под власть Швеции. А если русские построили в Северной Карелии несколько деревянных крепостей, Гарп должен был попытаться завладеть ими и укрепить их, а также монастыри, чтобы окружающая провинция осталась под властью Швеции.

Теперь в Остроботнию было доставлено и некоторое количество оружия. Незадолго до приезда Гарпа было отправлено 24 длинных ружья, а с собой он привез 1 железную пушку, 2 маленькие пушки, 4 корабельных орудия, порох и пули.

Осенью – зимой 1580 г. Ханс Гарп совершил поход на русскую территорию. Считается, что он вел с собой 3000 человек – немалое число, учитывая условия, существовавшие в то время на северной периферии. Но, согласно сведениям русских летописей, поход закончился катастрофой. Русское правительство отправило воеводу Киприана Аничкова с небольшим отрядом для защиты Русской Карелии. Он ждал прихода остроботнийцев в наспех выстроенном на финляндской границе в Кемской волости Ринозерском остроге. Три дня длилась здесь битва, пока отряд Гарпа не был разбит и изгнан. Несколько человек остроботнийцев были убиты или взяты в плен, два их командира пали, а победители захватили много оружия.

После этого остроботнийцы в течение девяти лет не могли больше совершать набеги. Им становилось все труднее защищать собственные дома. Вскоре им пришлось ждать мести.

Уже следующим летом русские вторглись в Кайнуу, и затем в течение 1580–1582 гг. они сеяли разрушения в низовьях Иийоки, одновременно продолжая разорение территорий вокруг озера Оулу. В конце 1580 г. в Оулу было всего 48 крестьян, которые могли платить налоги. В 1581 г. русские вторглись в приход Ий и сожгли деревни Ий, Олхава, Куйваниеми, Симо и другие. Были разрушены дом священника, дома регистратора и управителя. Тогда против них были подняты люди из Сиикайоки и Калайоки. Ополченцам удалось нанести русским некоторый урон, поскольку было захвачено оружие и даже взяты пленные. В следующем году прибрежные деревни Ии, в которые вернулись жители, были снова разграблены, а церковь сожжена. В эти годы набеги, вероятно, не совершались на приход Кеми.

Бедствие в Остроботнии в то время было велико, но правительство, похоже, не осознавало этого. Когда в 1581 г. жители Йи обратились к Юхану III с просьбой освободить их от уплаты неуплаченных налогов, указав, что причиной их просьбы является то, что они потеряли свои дома, скот и другое имущество в результате русских набегов, король ответил, что предоставит помощь тем, кто понес наибольший ущерб, добавив, что он не думает, что все жители прихода пострадали одинаково. Аналогичные обещания о половинной выплате налогов он дал крестьянам Лиминги и Кеми. Первые жаловались правительству на то, что постоянная охрана границ ложится на них тяжким бременем, а вторые ясно дали понять, что содержание и перевозка военных отрядов приводит их к обнищанию. Крестьяне Остроботнии, как письменно, так и через своих гонцов, часто сообщали королю о неудобствах, связанных с войной, таких как различные дани и крепостные лагеря. Иногда им обещали отменить или уменьшить какой-нибудь дополнительный налог, но в целом их жалобы мало чего достигали.

На Йи набеги не совершались после 1583 г., когда между Швецией и Россией было заключено перемирие, но русские карелы ежегодно приходили в Оулу в первые годы перемирия. В августе, сентябре и октябре 1584 г. набеги на Оулу были особенно разорительными. Число обитаемых домов, которое в предыдущем году уже увеличилось на девяносто семь, сократилось на сорок три. В 1585 г. были сожжены последние дома в приходе Оулуярви – этот край снова превратился в настоящую безлюдную пустыню.

Любопытно, что в то самое время, когда внутренние районы Кайнуу подвергались набеги, Юхан III решил в 1585 г. совершить поход из Остроботнии, чтобы заставить жителей северной части Корельского уезда подчиниться ему. Этот поход он поручил своему «доверенному лицу» Михаэлю Паульссону Мунку, который должен был возглавить отряд из 200 пехотинцев из Остроботнии. Мунк должен был взять с собой чиновников Лиминги, Йи и Кеми и с их помощью выяснить, по каким рекам можно переправить лодки из Остроботнии в Корелу. Он прибыл в Остроботнию, но, судя по всему, не смог далеко зайти в дикие земли за Кайнуу.

В сентябре 1585 г. русские совершили набег на деревни Рааппана и Куръенполви, расположенные вдоль реки Оулу, недалеко от Нискакоски, входившей тогда в состав прихода Лиминга, и даже сожгли деревню Юоркуна на пятый день Рождества. Продвигаясь вдоль реки Оулу, они уничтожили такие деревни, как Оулунниска, Ахмасярви, Утаярви и Сангинярви. В Лиминге в 1587 г., по сообщениям, 41 дом был сожжен или покинут жителями из страха. Таким образом, разрушения были отнюдь не сильными. Но в 1586 и 1587 гг. было убито около нескольких сотен лиминганцев, которые ушли на берега озера Оулу, чтобы присмотреть за своими косами и рыбой в глубине страны. В 1586–1589 гг. русские грабили лесную деревню Сиикасаво, где в общей сложности было уничтожено 24 дома.

Король считал, что русские, нападавшие в последние годы, были выходцами из Корельского уезда. В одном из писем он назвал их «корельскими крестьянами» и «корельскими бандитами». Однако многие набеги, по-видимому, совершались из более отдаленных мест. Не говоря уже о русских карелах, в период перемирия русские отряды прибывали из Олонца.

В то время власть Швеции не распространялась на северные районы Корельского уезда, то есть на район озера Пиелисъярви, поэтому приладожским карелам было легко нападать как на Саво, так и на Остроботнию. Шведское правительство проявило непростительную беспечность, не оставив свои войска для защиты Остроботнии. Из этой провинции было взято много людей для пехоты, но остроботнийская рота использовалась в других местах, сначала в Эстляндии, как упоминалось выше, а затем, с 1574 г., в основном в юго-восточной Финляндии, пока в 1581 г. она снова не была переведена в Эстляндию. Только после 1586 г. остроботнийская рота стала чаще назначаться для охраны границы совместно с крестьянами. Правительство не всегда довольствовалось даже переброской войск из Остроботнии. По крайней мере, в одном случае, в 1582 г., встал вопрос о том, чтобы отправить крестьян, охранявших границу, в другое место, куда хотел направить их главнокомандующий Понтус де ла Гарди. Неизвестно, однако, была ли эта странная идея хотя бы частично реализована.

Когда в том же году жители северной Остроботнии попросили короля прислать им на помощь войска, он ответил, что из-за бедности крестьян войска туда послать нельзя. Правда, жители Оулу уже находились на грани окончательного разорения, а крестьяне Кеми и Йи также обеднели из-за набегов, но было бы относительно легко получить припасы для этих регионов из южных волостей Остроботнии, которые не были непосредственно затронуты войной и находились в менее тяжелом экономическом положении, чем другие части Финляндии. Напротив, эти приходы обладали гораздо большим богатством, чем, например, Савская и Выборгская губернии. Об этом свидетельствует и относительно небольшое количество заброшенных ферм в южной Остроботнии. В 1582 г. в Мустасааре было всего 9 заброшенных домов, в Кюрё и Вёйри – 36, в Пиетарсааре – 20, в Каарлепысе – 19, в Калайё – 2, в Пюхяйоки – 11 и в Салуа – 10. Если бы больше средств, которые корона собирала с Остроботнии в виде регулярных и дополнительных налогов, использовались в интересах этой провинции, их хватило бы на содержание необходимых там войск и организацию эффективной обороны. Вместо этого почти все они были переправлены в другие места. Их вывозили ко двору, в армию, на флот, в Стокгольмский замок, Турку, Выборг, Ревель, а также (с 1581 г.) в Корелу, Раковор, Нарву и Пайду.

Кроме того, значительная часть доходов короны отходила шведским аристократам. Причем эти вотчины были пожалованы не только в южной Остроботнии, но и весь приход Лиминга с 356 домами был уступлен 9 апреля 1580 г. Понтусу де ла Гарди в качестве обеспечения займа, который он сделал королю. После смерти Понтуса его детям было разрешено держать эту вотчину не менее одного года. 5 августа 1586 г. половина стандартного налога Лиминга была передана советнику Класу Бельке, который продолжал пользоваться ею и после смерти Юхана III.

С 1589 г. характер боевых действий в Остроботнии несколько меняется. Бои становятся ожесточеннее, разрушения – всё более тяжелыми. В упомянутом году остроботнийцы получают в качестве своего предводителя храброго Весайнена, который вновь воодушевляет их. Они уже осмеливаются отправляться на опустошение земель вдоль Белого моря. Русские же, напротив, продолжают расширять свои походы к берегам Ботнического залива. В этих северных регионах обе стороны также начинают использовать больше войск, и в 1590 г. для защиты Остроботнии основывается замок Оулу. Но эти события относятся уже к последнему периоду Русской войны и будут рассмотрены в связи с ним.