© Григорьев Р., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

О работе отечественных спецслужб, разведке и контрразведке, написаны тысячи книг и сняты сотни документальных и художественных фильмов. Но лишь немногие произведения открывают нам завесу внутреннего мира человека, чья жизнь посвящена служению великому делу – обеспечению безопасности нашей Родины. К их числу можно отнести книгу «Петля Сергея Нестерова», которую под псевдонимом Руслан Григорьев написал ветеран органов госбезопасности Юрий Новиков.

Это откровенный рассказ о двадцати годах жизни оперативного сотрудника Комитета госбезопасности СССР, работе на своей и чужой земле, друзьях, товарищах, настоящей любви и великой трагедии – уничтожении Союза Советских Социалистических Республик. Некоторые читатели воспринимают произведение, как мемуары, описание жизни конкретного человека, но это не так. По признанию самого автора, события или действительно были, или могли быть, а образ главного героя и некоторых действующих лиц во многом собирательный. Рассказанная история оказалась близка многим: военным, сотрудникам органов безопасности, домохозяйкам и людям, не имеющим никакого отношения к работе спецслужб. Вот, завершающая часть письма учительницы средней школы, преподавательницы русского языка и литературы Натальи Курмаевой:

«…Спасибо Вам за Вашу книгу, за те чувства, которые испытываешь, читая ее. За то, что правдиво и честно рассказали не просто историю одного чекиста-офицера, а историю человека, которая создавалась вместе с историей той страны, которой уже нет. Но есть мы, поколение 90‐х. Мне сейчас столько же лет, сколько было Сергею тогда. И события того времени, благодаря Вашей книге, видятся иначе. А еще есть наши дети, им по 25, и они, к сожалению, зачастую не хотят знать: что и как было. Я думаю, Ваша книга и им будет очень нужна.

С уважением и благодарностью, Наталья. 27.07.2015 год».

В том же году на десятом, юбилейном конкурсе ФСБ России лучших работ о деятельности органов контрразведки книга «Петля Сергея Нестерова» была удостоена третьей премии. Повествование романа «Петля Сергея Нестерова» обрывается на трагической для главного героя ноте: прекращение служения государству, которого не стало, и выход в отставку – увольнение из органов государственной безопасности.

А что дальше? Конечно, читатель с нетерпением ждал продолжения истории, и оно состоялось: перед вами книга «Нестеров. Превращения».

Сергею сорок четыре, впереди ещё целая жизнь, а за окном «лихие девяностые», время перелома сознания людей, в том числе молодых, внутренний стержень которых только начал формироваться. В то время из всех щелей хлынули уголовники, мошенники, бандиты, спекулянты. Они почувствовали себя хозяевами жизни, в которой всё решают деньги. Как раковые опухоли, разрастались самые отвратительные качества человеческой натуры: жадность, предательство, подлость, трусость. Как быть Нестерову и его друзьям, жизнь которых строилась в соответствии с воспитанием и присягой, данной Отечеству? Чтобы прокормить свои семьи бывшим сотрудникам органов госбезопасности, и не только им, приходилось браться за любую работу. В документальном фильме «Новейшая история», прошедшем 12 декабря 2021 года на телеканале «Россия 1», президент нашей страны В.В. Путин, поддерживая реплику ведущего о тяжёлой экономической ситуации в девяностые годы, имея в виду себя, заметил: «Иногда приходилось подрабатывать и извозом. Неприятно об этом говорить, но, к сожалению, и это тоже было».

А ещё в то время служба человека в органах госбезопасности для многих коммерсантов и предпринимателей была своеобразной «чёрной меткой» – бывших чекистов на работу брать не хотели. Хотя сам Сергей Нестеров никогда себя «бывшим чекистом» и не считал: он твёрдо знал, что в профессии «бывших» не бывает. Что ни делай, а знания, навыки, опыт, убеждения, приобретённые за годы учёбы и работы в органах госбезопасности, никуда не испаряются, они всегда с тобой и помогают выжить в любых условиях.

У главного героя «Нестеров. Превращения» нет погон на плечах, за его спиной нет государства, которому он служил, но в нём навсегда остались любовь к Отчизне, Преданность и Честь. Эта книга о превращениях человека, в прошлой жизни – офицера КГБ СССР, который в силу обстоятельств, становился то одним, то другим, но всегда оставался честным перед собой и людьми, его окружавшими.

Шел к исходу декабрь девяносто второго года. По всем законам природы холода должны стоять, а за окном висел почти плюс. Зима сопротивлялась и вторые сутки непрерывно сыпала снегом, пытаясь отыграть утраченные позиции. Но все усилия были тщетны – красивые крупные снежинки ложились на землю и тут же таяли, превращаясь в черную безобразную массу. Настроение у Нестеровых соответствовало погоде. Вчера им позвонили из Института ревматологии, куда они положили Ольгу из-за болей в коленях, и попросили срочно приехать. Люба, конечно, сломя голову тут же полетела. Лечащий врач недовольным тоном, будто она в чем-то провинилась перед ним, сообщил, что, судя по рентгеновскому снимку, у Ольги туберкулез легких, и они вынуждены немедленно перевести ее в карантинный блок.

– Завтра утром вы должны забрать свою дочь и вот по этому направлению привезти ее в противотуберкулезный диспансер на обследование. – Доктор передал заполненный бланк и, вздохнув, добавил: – Хотя не знаю, чего тут еще обследовать, лечить надо.

И теперь они вчетвером через весь город ехали на «Жигулях» Нестерова на улицу Достоевского, в этот злосчастный противотуберкулезный диспансер. Молчали. Олежка на заднем сидении держал сестру за руку. По злому совпадению у нее сегодня был день рождения, и не какой-нибудь там, а настоящий юбилей – шестнадцать лет. Они хотели устроить Оленьке праздник: заранее договорились в Институте ревматологии, что ее отпустят, ребят пригласили, сюрпризы всякие приготовили, думали, что будет по-настоящему весело. А теперь…

В небольшом парке на территории диспансера белый нетронутый снег лежал пушистым покрывалом, и казалось, что находишься совершенно в другом, фантастическом мире, а не в черном, грязном и мрачном городе. Нестеровы шли гуськом по узенькой дорожке, протоптанной от ворот к входу приемного покоя. Впереди – Олег, за ним, стараясь держать себя в руках, Люба, потом Оленька и в конце – Сергей. Где-то на середине Ольга остановилась, повернулась к отцу и, еле сдерживая слезы, спросила: «За что мне все это, пап?» Тут она не выдержала и, спрятав лицо на его груди, разрыдалась. Сердце отца защемило и не отпускало. Нестеров успокаивал свою любимицу как мог и, убеждая себя и ее, твердил, повторяя одни и те же слова: «Это все неправда, доченька! Неправда! Слышишь, родная моя! Неправда!» С глазами, полными слез, она только кивала в ответ. «Все будет хорошо!» – повторял он, как заклинание, и сам истинно верил в то, что говорил.

Возможно, объяснения его состоянию надо было искать во вчерашнем телефонном разговоре с доктором Лебединским. Тот минут пять расспрашивал Любашу о самочувствии Ольги: есть ли кашель с мокротой; утомляемость; температура, когда последний раз проходила диспансеризацию, и много чего другого. А потом в свойственной ему задумчивости и неторопливости сказал: «Знаете, рентгеновский снимок – аргумент, конечно, веский, но я все-таки не был бы так категоричен в определении диагноза вашей дочки. Это еще надо посмотреть, как говорят в Одессе!» Нестеров тут же позвонил доктору Дилоре, Шамаханской царице, лечившей его в госпитале КГБ, потом Лене, вологодской купчихе и народной целительнице, с которой вел торговые дела, и обе в один голос, как сговорились, заявили, что никакого туберкулеза у девочки не видят. Может, эти разговоры повлияли на Сергея, может, что-то другое, но он не верил тому, что сейчас происходит, и чужим врачам тоже не верил.

Оформили младшую Нестерову быстро, с вещами они поднялись в палату. Шесть коек, одна посередине. Ольге досталась вторая от окна, рядом с женщиной с грудным ребенком. Трое больных, как потом выяснилось, с открытой формой туберкулеза лежали под капельницами. Пока раскладывали вещи, появилась лечащий врач, а с ней заведующая отделением, по всем повадкам – царь и бог в своем хозяйстве. Узнав, что Оле сегодня исполняется шестнадцать, милостиво отпустила ее домой и не терпящим возражений голосом напомнила: «Никаких внешних контактов, не целоваться и не обниматься, и чтобы завтра в девять обязательно была на месте!» Что-то подтолкнуло Нестерова, и он, оставив своих, пошел искать кабинет командира в юбке, чтобы поговорить и наладить с ней обычный человеческий контакт. На двери прочитал табличку: «ШЕВЧЕНКО Ольга Степановна, доктор медицинских наук, заведующая терапевтическим отделением № 1».

– Разрешите? – Она милостиво кивнула – Нестеров постарался быть максимально корректным. – Ольга Степановна! Я понимаю, что еще рано о чем-либо говорить – впереди анализы, обследования, но очень прошу вас: посмотрите на нашу девочку повнимательнее, может, какая-то ошибка произошла. Всякое в жизни бывает. В нашей семье каждому, кроме нее, самые страшные диагнозы ставили. Сыну в раннем детстве гидроцефалию мозга определили, педиатр сказал, что мальчик слабоумным будет, а он сейчас на юрфаке МГУ учится. Жене, после того как ногу на горных лыжах сломала и две операции перенесла, профессор ЦИТО пообещал вечную дружбу с костылями, а она бегает, так, что не любой догонит. Про себя даже говорить неудобно – светилы науки семь лет назад мне рассеянный склероз диагностировали, сказали, что больше двух лет не проживу. Вы посмотрите на меня, доктор: где я и где этот рассеянный склероз?

Нестеров говорил и видел, что слова его вызывают у заведующей отделением исключительно отрицательные эмоции. Едва сдерживая раздражение, переполненная чувством собственного превосходства и значимости, с высоты своего положения она произнесла, будто сделала одолжение.

– Извините, как вас по имени-отчеству? Сергей Владимирович? – Отработанным движением Ольга Степановна взяла со стола рентгеновский снимок и посмотрела его на свет. – Верхняя часть левого легкого в стадии распада, открытая форма туберкулеза. Она наша больная, понимаете, наша. Я не знаю, кто вас всех лечил и где лично вас лечили? Но, чтобы вы понимали, с кем сейчас разговариваете, скажу: я – главный консультант четвертого управления Минздрава. Понимаете, что это за учреждение? Вижу, понимаете, и все-таки напомню: обследование и лечение членов правительства. Так что, больше говорить нам, собственно, не о чем.

Что-что, а посыл: «Пошел вон!» Сергей услышал – не глухой. Он повернулся и пошел к выходу.

– Да! – Прозвучало, как выстрел, в спину. – Готовьте деньги, у нас лекарств нет, большую часть препаратов будете покупать сами. Доктор передаст вам список.

После консультации с лечащим врачом Сергей с кучей рецептов в кармане повез всех домашних назад, а по дороге все думал, что против единственного, но неотразимого аргумента врачихи-злыдни – рентгеновского снимка – все его предчувствия и провидения народных целителей гроша ломаного не стоят. И еще один вопрос не давал ему покоя: где взять деньги на лекарства? Они и так живут не шикуют. Мясо – один раз в неделю; забыли, когда последний раз что-то покупали из одежки Любе или ему. Опять же, Олег в МГУ учится, Ольга совсем взрослая стала, детям выглядеть надо соответственно. Все доходы и расходы посчитаны до копейки, и где взять деньги на лекарства – большой вопрос.

Не заходя домой, Сергей поехал в офис на Профсоюзную улицу, где обосновалась фирма, к которой пристроил его Перхушков, договорился о партии отличных итальянских колготок, которые отдавали по дешевке, пристроил их посреднику в Тропарево и, получив деньги, поехал в центр, на Знаменку, на встречу с Юрием Ивановичем. Две недели назад он попросил Сергея дать экспертную оценку безопасности реализации проекта в области фармакологии.

Согласно материалам, которыми он снабдил Нестерова, под Киевом есть сверхсекретная лаборатория, работавшая при советской власти на Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны СССР. Сейчас все ее сотрудники не у дел, финансирование закрыли, зарплату не дают, а жить чем-то надо. От безысходности ученые мужи вместо еще одного образца тайного оружия изобрели чудо-таблетку растительного характера, имеющую поразительные по эффективности свойства – при лечении заболеваний неврологического характера она заменяла сразу несколько дорогостоящих препаратов. Их перечень занимал почти полстраницы убористого текста. Материалы, которыми обеспечил его Юрий Иванович, на две трети состояли из химических формул, графиков и таблиц, в которых Нестеров абсолютно ничего не понимал. Продираясь сквозь научную терминологию, со справочниками и словарями в руках он добросовестно все проштудировал и кое-что важное для себя почерпнул. Во-первых, лекарство не имеет аналогов в мировой практике, а также отрицательных побочных явлений – основу составляют естественные природные компоненты; и, во-вторых, промышленное производство препарата не потребует крупных денежных вложений, основные затраты лягут на исследования и клинические испытания. В целом, в теории, на бумаге и лабораторном уровне все было прекрасно, но для дальнейших исследований нужны деньги, и немалые. Причем исключительно в твердой валюте: на начальном этапе – практически одномоментно шесть миллионов американских долларов, и на оставшиеся три этапа – двадцать три миллиона.

Понимая важность и значимость своего открытия, воспитанные советской системой и считающие, что подписку о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, никто не отменял, руководитель лаборатории и два его заместителя в обстановке строжайшей секретности занялись поиском людей, которые заинтересовались бы идеей производства чудо-лекарства и помогли найти так называемого спонсора. Видимо, так они и вышли на Перхушкова, интересы которого распространялись на очень многие сферы деятельности. Как говорят в таких случаях, от Адама до Потсдама и от Евы до Женевы.

Вопрос заказчика, сформулированный в сопроводительном письме к папке с материалами, звучал так: «Каковы потенциальные риски при реализации проекта по разработке, клиническим испытаниям, производству и внедрению препарата?»

Нестеров поднял свои связи в научно-технической разведке, там ему кое-чего поведали, а главное, подсказали, в каком направлении копать. Залез в библиотеки и, перерыв множество книг и специальной литературы, пришел к неутешительному выводу. Как только мировые производители лекарств узнают об исследованиях, проводимых под Киевом, а произойдет это достаточно скоро, поскольку деловая разведка у них поставлена очень хорошо, они уничтожат в прямом и переносном смысле этого слова всю лабораторию вместе с людьми и оборудованием. Чтобы камня на камне не осталось от этих глупых ученых, пытающихся подорвать их многомиллиардный бизнес. Монстры фармакологии прекрасно понимают: если появится безвредная, действительно лечащая таблетка, а за ней другие такие же, им придется закрыть огромное количество лабораторий, заводов и фабрик, уволить десятки тысяч рабочих, техников и инженеров, перестроить всю мировую систему здравоохранения и медицинского образования. Это же колоссальные затраты и сплошные убытки! Так что риски при реализации этого проекта были колоссальные, лучше бы вообще им не заниматься, целее будешь.

В офисе на Знаменке перед глазами Нестерова предстали Юрий Иванович, как всегда, в прекрасном настроении, и Саенко, президент банка «Телекрон», напыщенный самовлюбленный павлин, бывший секретарь парткома какого-то внешнеторгового объединения. Тоже улыбающийся, тоже всем довольный, но в первую очередь самим собой. Несмотря на определенную ограниченность Саенко, Перхушкову с ним было комфортно. Юрий Иванович прекрасно умел использовать чужие человеческие недостатки.

Сергей застал их что-то оживленно обсуждающих, с довольными счастливыми лицами.

– Сергей Владимирович, дорогой, проходи! – Сияющий Перхушков, протянув руку, привстал со своего места. – Ты даже не представляешь, как ты вовремя. Давай, давай, устраивайся…

– У вас такой счастливый вид, просто позавидовать можно, – подыграл Нестеров. – Что, произошел какой-то грандиозный прорыв?

– Как ты сказал: грандиозный прорыв? Молодец! Очень точное определение. Правда, Станислав Мирович? – Саенко, как китайский болванчик, со счастливой улыбкой закивал головой, а Юрий Иванович продолжил: – Лежащий на столе документ с печатью и в рамке не что иное, как свидетельство об открытии московского филиала Международной академии реконструкции экологии со штаб-квартирой в Вене. Президент филиала – Саенко Станислав Мирович, присутствующий здесь, ученый секретарь – доктор философии Стерлицкий Роман Васильевич, ты его не знаешь, и сейчас еще подойдет вице-президент, член научного совета венской академии Денни Шальнофф. Он хоть по паспорту австриец, но по сути наш, русский, по-моему, эмигрант во втором или третьем поколении. – Юрий Иванович прямо-таки светился от счастья. – Ты представляешь, какие перспективы открываются перед нами? Своим решением мы можем принимать в Академию с присвоением соответствующих званий достойнейших кандидатов – членов Верховного Совета, руководителей министерств и ведомств. Сейчас ротация руководящих кадров очень сильная, много новых людей приходит…

– А зачем, кому все это нужно? – Нестеров пока не мог дойти до сути проекта.

– Как кому? – С вызовом и даже обидой переспросил Саенко и тут же разъяснил тугодумам в лице Нестерова. – Всем надо! И, в первую очередь, нашему новому истеблишменту. – Станислав Мирович даже встал, чтобы придать должный вес своим последующим словам. – Допустим, назначают на должность министра российского правительства некоего Кортнева. Кто такой Кортнев? Кто знает Кортнева? Почему его назначают министром? Вопрос за вопросом. А вот если назначают академика Кортнева, вопросы автоматически снимаются. Он же академик! – Саенко потряс поднятой вверх правой рукой с вытянутым указательным пальцем. – Или, допустим, председатель Президиума Верховного Совета объявляет: «Слово предоставляется члену Верховного Совета Российской Федерации, академику Международной академии реконструкции экологии Кораблеву!» Звучит? А вы спрашиваете: «Кому это нужно?» – Последняя фраза прозвучала с нескрываемой обидой.

Конечно, Нестерова занимали совершенно другие проблемы, и в первую очередь история с дочерью, но, с другой стороны, игнорировать людей тоже нельзя, потому и спросил, чтобы только поддержать разговор.

– А ваш-то интерес какой?

– Это я тебе объясню как технический секретарь московского филиала академии, – включился Перхушков, который всегда старался не выпячиваться, но никогда не упускал своего интереса; всегда был рядом с кормушкой. – Кандидату, вернее соискателю на звание академика, надо заплатить вступительный взнос, подготовить научную работу объемом не менее трехсот страниц, найти оппонентов, получить отзывы на публикации, представить трактат на рассмотрение ученого совета. В общем, хлопот полон рот, как ты понимаешь. А тут мы, руководство московского филиала, которое для того и существует, чтобы освободить глубоко уважаемых людей от излишних треволнений. Все вопросы подготовки документов, согласования с заинтересованными инстанциями мы берем на себя.

– Понятно, – протянул Нестеров, а в голове пронеслось: «Это сколько же будет стоить звание академика? Тысяч пятьдесят, а может, все сто зеленых? Тут по мелочи не проскочит». – Слушай, Юрий Иванович! – приземлил он ситуацию. – Я заключение на материал по лекарственным препаратам привез. Помнишь, ты просил?

– Конечно, – без всякого интереса, почти безразлично отреагировал Перхушков. Взял у Нестерова папку с заключением и небрежно бросил ее рядом с собой на стол. – Только заказчик не я, а Шальнофф. Он с минуты на минуту должен подойти. Кофе, чай будешь? Ты хоть обедал сегодня?

Только тут Сергей вспомнил, что после завтрака маковой росинки во рту не было. Хотел ответить, но не успел.

– А вот и Шальнофф! – радостно объявил Юрий Иванович.

В дверях стоял мужчина, на вид ближе к пятидесяти: стройный, подтянутый, черные, коротко стриженные волосы «ежиком», правильные черты лица, с улыбкой на губах и холодным, колючим взглядом темных глаз. Он тут же включился в разговор.

– Ты еще скажи: «Помяни черта, и он тут как тут!» – Вошедший говорил с легким, чуть заметным акцентом, похожим на прибалтийский.

– Знакомьтесь! – Перхушков хоть и не был хозяином, но явно играл ведущую роль. – Сергей Нестеров, специалист по безопасности. Я тебе говорил о нем…

– Очень приятно! Денни Шальнофф, для друзей – Денис. – Он протянул руку, рукопожатие было крепким, чувствовалось – спортивный человек. – Вы привезли для меня заключение по материалам, которые передал вам Юрий?

– Возьми, пожалуйста, – Перхушков протянул ему папку.

– Прекрасно! – Шальнофф довольно улыбнулся. – Тогда, если не возражаете, я устроюсь тут в сторонке, надо посмотреть документы, вдруг будут какие-то вопросы к Сергею. А вы продолжайте, пожалуйста, продолжайте, не обращайте на меня внимания…

Саенко и Перхушков с головой погрузились в обсуждение условий принятия будущих членов в академию. Мелькали фамилии, цифры в долларах и рублях. Нестеров даже не пытался прислушиваться, он был занят совершенно другими расчетами: половину полученной за колготки суммы не позднее завтра надо отдать за партию говяжьей тушенки из Казахстана; оставшиеся деньги уйдут на лекарства для Ольги, если хватит, конечно. А как тогда Олег? Они же хотели ему кожаную куртку купить, знакомые из Турции привезли, как раз его размер…

– Сергей! – позвал его Шальнофф. – Можно вас?

Они сели друг против друга.

– Вы знаете, – с улыбкой начал Шальнофф, – это намного лучше, чем я ожидал. Прекрасный язык, хорошая аргументация и, главное, неожиданные, но четко обоснованные выводы. Очень хорошо…

Из левого внутреннего кармана он достал белый продолговатый конверт и протянул его Нестерову.

– Здесь пятьсот долларов. Вы, безусловно, заработали эти деньги. – Конверт был у Сергея в руках. – Вы не откажетесь в будущем от выполнения подобных просьб? У меня достаточно часто возникает такая необходимость, но я слабо знаю ваш рынок и особенности торговых отношений. – И, не встречая отказа, продолжил. – Я через господина Перхушкова буду передавать интересующие меня вопросы. Не возражаете? Вот и прекрасно! Будем считать, что договорились!

Они встали, больше Нестерову делать здесь было нечего. Он помахал всем рукой и пошел на выход, не веря, как благополучно разрешились его сегодняшние финансовые проблемы. Единственное, что не давало покоя, – чувство, что где-то раньше видел этого иностранца, хотя, может быть, он и ошибается.

Для Нестеровых пошли окаянные дни. Сергей работал как проклятый, продавал-покупал и опять продавал все что ни попадя: индийскую обувь, английскую парфюмерию, югославскую мебель, французскую колбасу и мясные деликатесы, все, что попадало в поле его зрения и возможностей. Но денег все равно катастрофически не хватало. Если бы не доллары, что он получал от Перхушкова за выполнение несложных для него заданий австрийца, он бы вообще не знал, что делать. Правда, Юрий Иванович требовал расписки на каждую сумму, что, конечно, напрягало, но выхода не было – Перхушков оправдывал получение расписок необходимостью отчета перед своим иностранным партнером.

Посещения Ольги в противотуберкулезном диспансере они делили на двоих: день Люба, день Сергей. И каждый раз в голубых глазах любимой доченьки он читал один и тот же мучительный вопрос: «Когда же все кончится, пап? Ты же обещал!» Да, обещал, но когда и как закончится весь этот кошмар – каждодневные капельницы, уколы, таблетки горстями – он не знал и постепенно стал терять надежду и веру на счастливый исход. Вдобавок ко всему Люба не выдержала напряжения и слегла с двусторонним плевритом. Спасибо Лебединскому, который примчался по первому звонку и по «скорой» положил ее к себе в больницу. Еще немного, и было бы поздно, потерял бы Сергей свою Любовь навсегда. Нестеров мотался как волчок между диспансером и больницей и еще успевал что-то заработать. Загнанный обстоятельствами в угол, он придумал, как выйти из ситуации с заданиями Шальноффа. Сергей отвозил их на исполнение в информационно-аналитическую фирму, сделанную выходцами из внешней разведки. Австриец был доволен качеством, а Нестеров – финансовым результатом: разница в его пользу составляла полтора раза. Во всей круговерти у Сергея на счету была каждая минута, и он даже мысли не мог допустить, чтобы заболеть или дать хоть какую-то слабину.

С того дня, как Оленьку положили в противотуберкулезный диспансер, прошло больше месяца. Нестеров только собрался в очередной раунд своего трудового марафона, как раздался телефонный звонок и незнакомый женский голос пригласил его после обеда, часа в три-четыре, приехать в диспансер: «Есть положительные новости по состоянию вашей дочери». «А сейчас нельзя сказать?», – моментально среагировал Сергей и тут же получил ответ: «Окончательные результаты будут готовы после пятнадцати часов». В задумчивости, чтобы это могло значить, он положил трубку, и тут телефон снова зазвонил. Нестеров в надежде, что дадут хоть какие-то разъяснения, на нервном срыве закричал:

– Да, да!!! Слушаю вас!

– Ты чего орешь, Сергей? Случилось чего? – услышал он спокойный голос Перхушкова.

– Конечно, случилось! Вот ты звонишь неизвестно почему и еще в такую рань! – В душе Нестерова смешалось разочарование и злость на Юрия Ивановича, который так не вовремя встрял со своим звонком.

– Ничего себе рань, без десяти девять, я уже два часа, как работаю! – с возмущением и обидой засопел Перхушков и стал объяснять ему, неразумному, причину своего звонка. – Ты же сейчас улетишь, и где я тебя искать буду? Денис просил передать, что будет ждать тебя в семь часов в кафе на углу Неглинки и Кузнецкого моста, там еще рядом магазин музыкальных товаров, знаешь?

– Знаю! Скажи: буду!

Еще бы не знать это кафе. Сколько выпито, перепито, хоть та же отвальная перед переходом в разведку. Но Шальнофф – это хорошо, деньжата сейчас очень нужны. Чего это он сам решил встретиться? Возможно, что-то серьезное и важное для него.

Хлопот по торговым делам было невпроворот, и обычно день пролетал как одно мгновение. В этот раз время тянулось мучительно медленно, но наконец назначенный час настал. В десять минут четвертого Нестеров поднимался по лестнице диспансера, где на втором этаже в самом конце коридора находилась Ольгина палата. Первым делом Сергей заглянул в ординаторскую, там сидело три-четыре врача: кто чай пил, кто карты больных смотрел.

– Здравствуйте! Светлана Семеновна здесь? – спросил он лечащего врача.

– Вы – Сергей Владимирович, папа Оли Нестеровой? – откликнулась совсем молоденькая докторша и предложила: – Пойдемте со мной, я должна ознакомить вас с документами.

С этими словами девушка встала и направилась к двери – Нестеров непроизвольно отметил, что все без исключения находившиеся в ординаторской врачи с необъяснимой для него тревогой посмотрели ей вслед.

Ключами, которые были у нее в кармане, молодая докторша открыла кабинет заведующей отделением и взяла лежащие на столе рентгеновский снимок и несколько заполненных бланков.

– Сергей Владимирович! – Голосок у докторши был тоненький, лицо бледное, и вся она была какая-то дерганая. – Хочу поздравить вас и вашу дочь, конечно. Вчера мы сделали повторный рентген, и сегодня с утра еще провели дополнительные исследования, – она бесшумно втянула в себя воздух и выдохнула: – У вашей дочери нет заболевания, которое диагностировали ранее, то есть туберкулеза. Произошла ошибка, дефект в первом рентгеновском снимке, некачественная пленка. Мы приносим вам свои извинения…

Она говорила что-то еще, но это все шло мимо его сознания. Он не чувствовал ярости, злости, возмущения или, наоборот, счастья, восторга, радости – ничего не было. Одна пустота, щемящая, звенящая пустота.

– Где Ольга Степановна, главный консультант четвертого управления? – почти шепотом спросил Сергей, голос куда-то пропал.

– Она на научно-практической конференции.

– А Светлана Семеновна?

– В отгуле после дежурства. – Девочка в белом халате и белой шапочке с таким же белым, как ее одежда, лицом сидела за столом заведующей отделением и в подрагивающих руках держала рентгеновский снимок и заключение.

– Понятно. – Голос окреп, и Сергей мог говорить так, как привык. – Оля в палате? Она знает?

Докторша часто закивала головой.

– Когда я могу забрать нашу девочку?

– Завтра, после одиннадцати. Надо подготовить документы, заключение подписать у главного врача…

– Завтра так завтра. – Нестеров поднялся и пошел к двери, потом остановился и обернулся. Докторица тут же вжалась в стул, казалось, приготовилась к самому худшему. – Ты, девочка, уходи отсюда. Суки твои начальницы, сами сбежали, а тебя подставили. А если б я убил тебя? Ударил и убил? – Его затрясло от внезапно охватившей злости, и он, не сдерживая себя, заорал на нее: – Вы же здорового человека полтора месяца вместе с туберкулезниками держали, больную из нее сделали, может, на всю жизнь. Сволочи вы все! А начальниц твоих надо расстрелять и повесить на заборе, чтоб другим неповадно было!

С последними словами что-то оборвалось у него в душе. Увидев напоследок круглые от ужаса глаза молодой докторши, Сергей, сдерживая себя, тихо закрыл дверь и на цыпочках, чтобы не шуметь, побежал к дочери. Ольга, как мама, поджав под себя ножки, сидела на кровати и тихо плакала. Слезы, как вода, ручейками текли по щекам. Увидев отца, всхлипнула и протянула навстречу похудевшие руки.

– Папка, милый, родной мой! Когда ты заберешь меня отсюда? Пожалуйста…

Они обнялись, два родных человечка, и уже нельзя было разобрать, где чьи слезы. И женщины, что лежали в палате, – три на капельницах и одна, кормящая грудью, – тоже плакали: то ли от счастья чужого, то ли от горя своего. Сергей с дочерью еще проговорили с полчаса в коридоре, и он дал слово, что не будет мстить докторам-подлецам. Потом сел на свои «Жигули» и полетел в больницу к жене. У главного входа мест не было, пришлось развернуться и оставить машину вдали, за углом. Сдал свою куртку в гардероб и по лестнице побежал к Любе. Рядом с одноместной палатой, куда по блату положили жену, стоял Лебединский со своей коллегой, молодой симпатичной докторицей. Увидев Сергея, он тут же прервал разговор и сделал шаг навстречу Нестерову.

– Дорогой Сергей Владимирович, ждал! Честное слово, ждал! – во весь голос, игнорируя больничную тишину и установленный порядок, всему миру объявил Константин Леонидович. – Кризис миновал, слава богу! Теперь она быстро пойдет на поправку. Как вы, как Ольга?

Сергей не успел ответить. Дверь палаты приоткрылась, и в проеме появилось бледное с синяками под глазами лицо Любы Нестеровой.

– Любовь Григорьевна! – вскинулся Лебединский. – Вам еще нельзя вставать, немедленно в постель!

– Извините, Константин Леонидович. Я услышала, что вы с Сережей разговариваете, и не выдержала…

– Любочка, солнышко мое! – Сергей был уже рядом. – Пойдем, я тебя уложу, – и, вспомнив про Лебединского, повернулся к нему. – Самое главное, дорогие мои, Оленька наша здорова! Нет у нее никакого туберкулеза!

Они втроем зашли в отдельный бокс, и Нестеров рассказал им, что произошло с Ольгой на самом деле. Люба, конечно, в слезы, а Константин Леонидович в состоянии крайнего возбуждения, отчаянно жестикулируя, пообещал устроить этим врачам-вредителям через горздрав кузькину мать, замучить их всякими проверками. За разговорами, охами и ахами, смехом и слезами время прошло незаметно, и, взглянув на часы, Сергей понял, что опаздывает: надо еще заехать в офис, произвести расчеты, понять, чем будет жить завтра, а потом к девятнадцати успеть на встречу с австрийским заказчиком. Нестеров быстро собрался, всех обнял, расцеловал и побежал вниз. Отдал гардеробщице номер от куртки и стоял, ждал, нервно постукивая пальцами по барьеру стойки, отделявшей гардероб от вестибюля. Внезапно из глубины хранилища одежды раздался протяжный полный отчаяния крик: «А-а-а! Еще одна, еще!!!» Из гардероба с сумасшедшими глазами выскочила пожилая тетка, которая принимала и выдавала верхнюю одежду, и бросилась к женщине, видимо, представительнице администрации, стоявшей рядом с возбужденными мужчиной и женщиной.

– А-а-а! Еще одна! – повторила гардеробщица, а бледная взбудораженная женщина-администратор, стараясь быть спокойной, подрагивающими губами сказала: – Вот видите! Есть еще один пострадавший. Так что давайте поспокойнее, приедет милиция и во всем разберется…

– Скажите, а что, собственно, происходит? – попытался сориентироваться Нестеров.

– Что происходит? – повторила вопрос администраторша и сама же ответила: – Из гардероба украли дубленку вот у этой женщины, а у мужчины – пальто…

– С бобровым воротником, между прочим, – добавил пострадавший и, обращаясь к Нестерову, спросил: – А у вас что было?

И Сергей на автомате, как обворованный зубной врач Шпак из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию», отбарабанил:

– Куртка кожаная, Турция, на меховой отстегивающейся подкладке, одна штука, триста пятьдесят долларов…

Не договорив, он бросился на улицу, вспомнив о ключах от машины, которые остались в кармане одежки. Завернув за угол, с облегчением вздохнул – «Жигуль» был на месте. Когда Сергей вернулся в больницу, с потерпевшими уже работал опер из местного отделения милиции. Пока он вел опрос, Нестеров позвонил домой, Олег, к счастью, оказался на месте, и пообещал быстренько привезти ему запасные ключи от машины и старое пальто. С милицейским опером Сергей управился быстро, время поджимало. Под протокол заявил, что претензий к администрации не имеет, имущественных требований предъявлять не будет. И при этом он все время улыбался. Понимал, что выглядит придурковато, но ничего с собой поделать не мог. Он знал, что по всемирному закону сохранения баланса надо было что-то отдать взамен свалившегося счастья: куртка – это ничтожная, мизерная плата за Оленьку и Любочку. Да он готов отдать все, что у него есть, за здоровье своих дорогих и любимых!

На Кузнецком мосту Сергей еле-еле нашел место, где приткнуть свою потертую машину, и зашел в кафе минута в минуту. Шальнофф сидел в самом конце, лицом к входу, и сразу его заметил. Первая же фраза австрияка: «Точность – вежливость королей и закон разведки» насторожила Нестерова. «Неужели Перхушков сболтнул? Да нет, вряд ли, на него не похоже. Тогда откуда?» Вопросы прозвучали, как трель будильника, и в нем тут же проснулся подполковник КГБ Нестеров.

Стол был накрыт. Водочка, селедочка с репчатым лучком, винегретик – все что полагается. И улыбающийся Шальнофф с холодными глазами. Глядя на внешне довольного иностранца, у Нестерова снова возникло подозрение, медленно, но верно переходящее в уверенность, что он видел этого человека раньше – зрительная память редко его подводила. И Сергей знал, что обязательно вспомнит, где он его видел, главное, чтобы поздно не было.

– Присаживайтесь! Водочки? – Графин в положении готовности был в правой руке австрийца.

– Извините! – Как можно любезнее ответил Нестеров, прикрывая ладонью рюмку. – Но я за рулем.

– Тогда закусывайте, как у вас говорят, чем бог послал! А я выпью рюмку за ваше здоровье!

Нестеров тут же воспользовался приглашением, поскольку за всеми радостными событиями поесть ему было некогда.

– Я знаю, – начал Шальнофф, – вы часто бывали в этом заведении…

– Бывал, – с набитым ртом не очень внятно вставил Сергей, но свой законный вопрос сформулировал и произнес четко. – Вам-то откуда это известно?

– Об этом потом, – ушел от прямого ответа Шальнофф и продолжил разговор совсем в другом направлении. – Скажите, господин Нестеров, вам нравится, как вы живете? Купить – продать. Как вы там говорите, «наварить». Правильно я сказал?

Нестеров, поглощая винегрет с селедкой, молча кивнул, и Шальнофф продолжил.

– Вы же первоклассный специалист, очень способный аналитик. Я уже не говорю о других ваших достоинствах.

«Еще один тонкий намек на толстые обстоятельства, – подумал Сергей и снова задал себе вопрос: «Где же я тебя видел, хрен ты с редькой?»

– А если учесть, что вы в силу своего характера, воспитания, образования и прошлой профессиональной деятельности не способны, как Перхушков, к надувательству людей…

– Перхушков-то чем провинился? – играя в наивность, невежливо перебил его Нестеров, а сам отложил в копилку слова австрийца о воспитании, образовании и профессиональной деятельности.

Иностранец иронично улыбнулся и пояснил.

– Дело в том, что проект под названием «Международная академия реконструкции экологии» – наше с ним совместное детище. Только цели и задачи у нас разные. Мы через этот проект подбираем и потом ведем в нужном направлении людей, которые в недалеком будущем сыграют решающие роли в наступающем процессе демократизации и рыночном развитии России. Обеспечиваем их грантами, стажировками в научных центрах Западной Европы и США. А Перхушков в проекте имеет другой, свой интерес, выраженный в конвертируемой валюте с тремя нолями. Знаете, сколько стоит у него полный пакет услуг для желающих получить звание академика? Девяносто восемь тысяч американских долларов. И, я вам скажу, от претендентов отбоя нет. Есть очень интересные, перспективные с нашей точки зрения люди…

– Вы дважды употребили себя во множественном числе. – Сергей забросал свой желудок первой порцией еды и теперь мог спокойно вести содержательную и интересную во всех отношениях беседу. – И кто же эти люди, позвольте спросить: благотворительный фонд, ассоциация, государственная организация? Кто эти ВЫ?

Шальнофф почти ничего не ел. Зато выпил еще одну приличных размеров рюмку водки и занюхал ее черным хлебом. Вопрос Нестерова его не смутил, вообще он держался крайне уверенно, с чувством явного превосходства.

– Мы – это люди, объединенные целью помочь вам, живущим в России, построить новое общество, основанное на демократических принципах и свободное от коммунистической идеологии. – Шальнофф снисходительно улыбался, считая столь расплывчатое объяснение вполне достаточным. – Однако вернемся к вашей персоне.

Он слегка откинулся на спинку стула, повернул голову чуть влево и характерным коротким движением вздернул подбородок, и тут Сергея пробило – он вспомнил.

В середине семидесятых, после реализации дела по распространению в Москве студентами Университета дружбы народов наркотиков, в малом зале совещаний шел «разбор полетов»: на экране мелькали фотографии, материалы видеосъемки. Среди всего этого богатства достаточно часто мелькала физиономия и фигура сотрудника Центрального разведывательного управления США, работавшего под дипломатическим прикрытием. Он использовал организатора распространителей наркотиков в целях сбора интересующей его информации. Нестеров еще тогда обратил внимание на характерный жест американца – вздернутый с поворотом головы подбородок. Один в один, как сейчас сделал его собеседник. Фамилию црушника Сергей, конечно, не помнил, и твердой уверенности, что это он, тоже не было, все-таки почти двадцать лет прошло, но можно было рискнуть и сыграть свою партию.

А Шальнофф очень уверенно гнул свою линию.

– Я что хочу сказать, господин Нестеров! Все то, чем вы сейчас занимаетесь, не стоит вас. С такой биографией, образованием, опытом работы в государственных структурах вам должно быть уготовано более достойное место, чем продавец и покупатель продовольственных и промышленных товаров. Извините за расхожий штамп.

– Да чего уж там, – играя в заинтересованность, бросил свою реплику Сергей и добавил: – Продолжайте, пожалуйста. Очень интересно, но пока это все общие слова и никакой конкретики. К тому же платят сейчас в госаппарате копейки, нормальному человеку на два дня жизни. А у меня семья, между прочим, дети…

– Я в курсе, господин Нестеров. Ваша дочь с открытой формой туберкулеза лежит в больнице, жена тоже тяжело больна, сын – студент МГУ…

– Вы хорошо информированы, господин Шальнофф! – Нестеров сделал удивленное лицо, надо было идти дальше. – Может, вы знаете, кем я был три года или двадцать лет назад?

– Безусловно! Не будем говорить про двадцать лет назад, зачем вспоминать далекое прошлое, а вот в девяносто первом году вы были заместителем начальника отдела по борьбе с террором КГБ СССР, и у вас были прекрасные результаты, – Шальнофф говорил уверенно, в наступательной манере. – Мы предлагаем вам вернуться в контрразведку…

– А почему не в разведку? Все-таки я там больше проработал, – с легкой иронией и недоверием в голосе отреагировал Сергей.

– Подполковник Нестеров невыездной по состоянию здоровья, а в центральном аппарате разведки вы нам неинтересны, да и перспективы вашего роста ограничены. Нет, именно в контрразведку, в Министерство безопасности. Еще пару реорганизаций этого ведомства, и в результате вы окажетесь на достойном вас и нас, конечно, месте. О материальной стороне вопроса можете не беспокоиться, мы вас поддержим, – закрепляя сказанное, Шальнофф без закуски опрокинул еще одну рюмку.

– А если я откажусь от столь лестного предложения?

– Не советую. По факту, вы уже сотрудничаете с нами. Причем, как это звучит на вашем сленге, на материальной основе. Выполняете наши задания, передаете письменные сообщения и получаете за свою работу вознаграждение в иностранной валюте. Все ваши расписки у меня. Что еще надо вашему карающему мечу?

Американец был абсолютно уверен в победе своего «справедливого» дела, а Нестеров выглядел внешне неважно, как спущенный воздушный шарик.

– И вы, значит, все материалы на меня передадите нашим? – почти обреченно, пряча глаза, сказал он.

– Не сразу, конечно, – спокойно, с чувством собственного достоинства, как и положено победителю, отреагировал Шальнофф. – Сейчас эта информация мало кого заинтересует, вас много таких. А вот позже, когда все устоится, успокоится, и вы куда-нибудь пробьетесь, а вы обязательно пробьетесь, по-другому быть не может, характер не позволит, вот тогда мы эту информацию и вбросим!

Он опять налил себе рюмку, выпил мелкими глотками, как не пьют водку здоровые русские мужики, подхватил ломтик лимона и бросил в рот. После стихийно возникшей паузы Нестеров поднял голову, в лице его не было ни подавленности, ни растерянности.

– Господин Денни Шальнофф! Хотя, какой к чертям собачьим Шальнофф, гражданин Австрии? Вы – американец, гражданин Соединенных Штатов Америки, сотрудник Центрального разведывательного управления, работавший в Москве в середине семидесятых под прикрытием третьего секретаря посольства США. – Сергей отчасти блефовал, полной уверенности не было, но игра стоила свеч. – Среди прочих у вас на связи был студент Университета дружбы народов, латиноамериканец, который руководил сетью распространителей наркотиков в Москве. И вы, вопреки всем вашим внутренним инструкциям, запрещающим работать с наркоторговцами, знали об этом, но, пользуясь благосклонностью резидента, все равно использовали мальчишку в своих интересах. После ареста студента и его допроса вас тогда быстренько, на всякий случай, чтоб скандала не было, отправили домой. А сейчас вы снова в Москве.

Лицо американца изменило свое выражение,

– Вы меня с кем-то путаете…

Но куража в его голосе не было, и Нестеров понял, что попал в точку.

– Да нет, не путаю. Надо же, насколько вы обнаглели, господа хорошие! Встречу назначили специально в этом месте, где мы с мужиками не одну бутылку водки уговорили, в двух шагах от здания КГБ. – Заметив подобие ухмылки на лице американца, Нестеров жестко отчеканил: – Да не гляди ты на меня так, будто стерли нас, чекистов, в порошок без остатка. Хрен тебе с редькой на рыжую морду! Или какая она там у тебя? Всех не перебьешь! Настоящих мужиков еще хватает, не переломите, кишка тонка. – Сергей держал инициативу разговора в руках и с издевкой, откровенно насмехаясь, продолжил: – Вербовать меня пришел, голубчик ты мой. Да шел бы ты лесом грибы собирать. Компромат у него на меня есть, мои письменные сообщения. А ты знаешь, что специально для тебя и твоего начальства их готовили сотрудники нашей внешней разведки. И вообще, все наше с тобой общение, дорогой ты мой, под контролем проходит. Я за каждое слово отчитываюсь перед кем надо. – Црушник с силой сжал зубы, на скулах заходили желваки, а Нестеров еще подбросил дровишек в костер. – Вы что себе вообразили, обезьяны заморские? Поверили, что, если один придурок, будь он даже президент, на всю ивановскую объявит, что США нам больше не враг, мы бросим против вас работать? А вот это видел? – Нестеров сунул ему фигу в нос. – Ни в жисть! Хоть перевернитесь кверху задом! Как был америкашка – враг номер один, так и остался. Я тут на рынке пленку самоклеющуюся в виде американского флага увидел – купил, не удержался. Сегодня же в унитазе наклею. А что, хорошо. Сел на толчок, поднатужился и прямо на американский флаг нас…

Удар справа он блокировал, а слева – не успел увернуться, црушник прилично ему врезал. Они схватились за грудки, обошли стол с поваленной посудой и драку продолжили в проходе. Псевдо Шальнофф был хорошо подготовлен и бил по науке, как учили. Сергей хорошо въехал ему промеж глаз, но и сам пропустил пару серьезных ударов в корпус, после чего понял: на дальней дистанции он проиграет. Используя небольшой просчет противника, нырнул ему под руку, обхватил за туловище и броском через себя, как учили в секции самбо, припечатал американца к полу. Тут же взял его на удушающий и стал давить воротником пиджака, слабо себя контролируя. Американец захрипел. И тут, как по заказу, в кафе влетел наряд милиции во главе с лейтенантом. Сержант подбежал и так переехал Нестерова по спине дубинкой, что тот обмяк и сполз с противника набок. Полузадушенный хрипящий американец лежал на спине рядом. Милиционеры подхватили под руки того и другого, вытащили на улицу и посадили порознь в два милицейских уазика-воронка, стоявших тут же.

После оформления всех необходимых бумаг дежурный капитан отпустил Нестерова, а иностранца как зачинщика драки и не очень трезвого, несмотря на протесты и призывы пригласить представителя посольства США, оставил в обезьяннике.

Времени было около одиннадцати. Нестеров вышел из отделения и оказался на Ильинке, откуда до Кузнецкого моста, где он оставил машину, рукой подать. Не успел сделать пары шагов, как из стоящей у тротуара черной «Волги» раздался до боли знакомый, но почти забытый голос:

– Сергей Владимирович! Может, подвезти?

Рядом с местом водителя открылась дверь, и из машины вышел Володя Моренов, его друг, бывший начальник отдела в Управлении контрразведки, с которым они расстались, чуть ли не врагами больше года назад. Обнялись, как сто лет не виделись, и будто не было никакой ссоры.

– Володя, дорогой, ты как здесь?

– Стреляли! – Улыбнулся Моренов. – Давай в машину, поговорим немного.

Они сели на заднее сиденье, водитель вышел. Первым начал Нестеров.

– Я так понимаю, ты же не просто так здесь оказался?

– Конечно, непросто, дорогой. И, предупреждая твой следующий вопрос, сразу скажу, что пока не ушел из конторы, работаю. Хотя давит на меня новое руководство все время. Думаю, скоро надоест мне все это. – Моренов замолчал, на секунду задумался, глядя прямо перед собой, потом тряхнул головой и с фирменной ироничной улыбкой продолжил: – Мы твоего собутыльника давно сопровождаем. А тут такой неординарный, можно сказать, случай. Тебя узнал человек из наружки, ты с ним вместе не один раз работал, сразу мне доложили: Грэг Уоррен встречается с бывшим сотрудником КГБ Нестеровым. Я, как услышал твою фамилию, руки в ноги и на место. Нет, думаю: Сергей Владимирович не может быть бывшим, он у нас как Ленин – живее всех живых. Ну и не обманулся, конечно. – Моренов от удовольствия даже зажмурился. – Ты мне вот что скажи: про американский флаг на дне унитаза сам придумал или кто подсказал?

– Так вы что, слушали нас? – сообразил Нестеров.

– А то! И слушали, и смотрели. Место же центровое, стационарно оборудованное, грех было не воспользоваться.

– Понятно. – Сергей понимающе кивнул головой. – С пленкой под звездно-полосатый – импровизация, если тебе это так важно. Мне нужно было, чтобы он контроль потерял, из себя вышел. А как это сделать? Он же профессионал, понимает, что на чужой территории всякое может быть, вот я и сварганил про флаг, американцы же сдвинутые на этом. А морду ему очень хотелось начистить…

– Значит, ты – провокатор? – подколол его Моренов.

– А как же! Нам, вольным стрелкам, без этого нельзя, – в том же тоне ответил Нестеров, – мы теперь птицы вольные, что хотим, то и воротим. А вы чего так долго? Он же меня чуть не угробил!

– Да мои сразу хотели ввязаться, я не дал. Вы, говорю, сейчас увидите, как Серега этого каратиста сделает. И не ошибся в тебе! Как ты ему сопатку начистил! Любо-дорого посмотреть!

– Ну и гад ты, Моренов!

– Не без того, конечно, – с ехидцей улыбнулся Володя, а продолжил уже серьезно. – Серега, слушай: возвращайся! Ты же оперативник! Хватит тебе по рынкам бегать…

– И ты туда же. Не, я свое отбарабанил, – с грустью, но как о деле решенном, отреагировал Нестеров. – А что вы с этим козлом делать будете? Они же теперь вроде как в друзьях у нас?

– Отпустим, конечно, а материал – в сейф, до востребования.

– Вот видишь, с одним козлом справиться не можете, а меня обратно зовете. Нет, брат, «все прошло, как с белых яблонь дым», как писал наш любимый с тобой русский поэт Сергей Есенин. – Нестеров вздохнул и закончил: – Ты извини, Владимир Андреевич, у тебя наверняка еще дела здесь, а я пойду, если позволишь. Мне завтра дочку из больницы забирать.

Нестеров выбрался из машины, закурил и быстрым шагом пошел в сторону Старой площади и Лубянки, а Моренов, глядя ему в след, вслух произнес:

– Эх, Серега! Да куда ж ты с нашей чекистской тележки денешься, дорогой ты мой человечище?

К ночи подморозило, небо развиднелось, уличные фонари горели ровным спокойным светом. Казалось, город снова стал чистым и красивым, будто не было черноты, мучившей его последние недели. Иллюзия, обман. Встанет солнце и высветит грязь, что скрывает ночь.

Танк подпрыгнул на месте, ударил выстрел, и за Москвой-рекой на фасаде Белого дома расцвел ужасный черный цветок с осколками осыпающегося стекла и бетона. Потом еще выстрел, еще…

Нестеров и Перхушков стояли в самом начале Кутузовского проспекта в разношерстной массе людей перед солдатами из оцепления. Сергею с трудом верилось в реальность происходящего. В ежедневной, даже ежечасной гонке на выживание, когда только и думаешь, как и чем кормить семью, не хватало времени разбираться, кто прав, а кто виноват: Ельцин или Верховный Совет? Но в любом случае, до чего же надо дойти, какие границы перейти, чтобы прямой наводкой из танков бить по Белому дому, фактически по своим?!

– Ну что? Насмотрелся? Теперь ты понял, что вовремя ушел из своего любимого КГБ? Бегал бы сейчас, мучился: где свои, где чужие? – В голосе Перхушкова звучали то ли издевка, то ли злая ирония, сразу не поймешь, но что-то явно обидное, нехорошее. – Да Бог с ними, Сережа! Пошли лучше делами займемся – покажешь, что наработал.

В расстроенных чувствах, с раздраем в душе, Нестеров крепко затянулся сигаретой, посмотрел на дымящийся Белый дом и щелчком отправил окурок к тротуару. Они стали выбираться из толпы. Спустились вниз к набережной, к первому дому по Кутузовскому проспекту, и остановились перед высокими массивными дверьми, над которыми тускло мерцала местами покрытая зеленью и привинченная ржавыми шурупами латунная табличка: «Подъезд № 4».

Раньше здесь была мастерская по ремонту слуховых аппаратов, но предприятие приказало долго жить: люди разошлись, оборудование исчезло, углы затянуло паутиной. Вот тут пустующее помещение и подхватил вездесущий Перхушков. Оформил аренду на кого-то из своих многочисленных друзей и стал искать, кто сделает ремонт. А тут ему на счастье Нестеров! Лучшей кандидатуры не сыскать – если возьмется, точно сделает. Опять же, деньги к нему должны прийти, миллион рублей – на этот счет у Юрия Ивановича были точные сведения. Значит, ему самому не надо вкладываться. Стал тогда Перхушков змеем-искусителем работать, уговаривать Нестерова: «Нет, ты послушай, Сергей Владимирович! Сдавать в аренду деловым людям офис в центре города, в начале Кутузовского проспекта, это же Клондайк, золотая жила! Греби деньги лопатой! И всех забот-то: подкрасить, подмазать, подклеить, и вперед! От желающих отдать тебе свои деньги отбоя не будет. Сергей Владимирович, бери! Не пожалеешь. Сделаешь ремонт – офис на два года твой, платить будешь только коммуналку. Это тебе мой подарок! За все хорошее, что ты сделал для меня!» Так уговаривал, что Нестеров не выдержал и согласился. Тем более что подоспел первый в его жизни долгожданный заработанный миллион рублей. Первый!? Надо же грамотно вложить деньги, не профукать. А что? Только начни: это – туда, это – сюда; глядишь, и нет миллиона. Конечно, кое какие деньги хотелось оставить на домашние нужды, но в итоге не получилось. Уверения Перхушкова, что работ здесь на копейку – подмазать, подкрасить – оказались явной профанацией. Чуть строители колупнули, и потянулось, скорее посыпалось, одно за другим, да так, что еле-еле в миллион влез, и ни рубля на домашние нужды не осталось.

Нестеров потянул на себя тяжелую дверь и, пропустив вперед Юрия Ивановича, шагнул за порог. В нос ударил запах свежей краски и белил, неизменных спутников внутриквартирного ремонта. Сергей хозяйским взглядом окинул открывшуюся картину и хмыкнул от удовольствия, вроде как похвалил сам себя. Светло, чисто. При входе место для секретаря и охранника, дальше – небольшой коридор, стеклянная дверь, за ней кухня с незаметным для посетителей выходом во двор. Слева, справа от коридора по два кабинета для работы персонала, по центру стол руководителя, в левом углу холла винтовая лестница на второй этаж, там строители построили дополнительные помещения. Готовый офис человек на десять, если не больше.

– Сергей Владимирович! Ну ты гигант! Не ошибся я в тебе, – одобрительно запел Перхушков, который еще не был здесь после ремонта. – А чего так тихо? Куда строители делись?

– Обед, наверное. Слышишь, посуда гремит. Пойдем посмотрим…

Как только Сергей произнес слово «обед», в животе у него призывно заурчало, поскольку завтракал он часов шесть назад.

– Хлеб да соль! – поприветствовал Нестеров рабочих, сидевших во главе с бригадиром за импровизированным столом. – Знакомьтесь! Мой товарищ – Юрий Иванович.

В ответ рабочие с набитыми ртами что-то невнятно пробурчали.

– Спасибо, Сергей Владимирович! – чинно, с достоинством поприветствовал бригадир, мужчина лет пятидесяти из старой рабочей гвардии. – Присаживайтесь, закусите с нами, чем бог послал! И вы, извините, не запомнил вашего имени-отчества, тоже, пожалуйста, присаживайтесь!

Откуда-то образовались табуретки, накрытые газеткой, а в правой руке Нестерова возник здоровущий бутерброд с колбасой, накрытый толстым куском сыра. Перхушков от угощения вежливо отказался.

– Ну, что там, на воле, Сергей Владимирович? Стреляют? Кто кого теперь лупцует? Красные белых или белые красных?

– Да разве, Степаныч, сейчас разберешь: где белые, где красные? – Нестеров тяжело вздохнул. – С моста танки по Белому дому бьют.

– Опять, значит, власть не поделили. Что ж им все неймется-то? – Бригадир недоуменно вскинул брови и с досадой махнул рукой. – Да пропади они все пропадом! – Он повернулся к рабочим и продолжил прерванный появлением нежданных гостей рассказ. – Я вам что говорю: молодежь разная бывает, и не всегда с ней правильно определишься. Я, например, всегда считал, что нынешние ребята не приучены к физической работе, белоручки, одним словом. А вот этим летом пришлось задуматься. – Бригадир отставил свою кружку с чаем в сторону. – Я с Васей Крохиным и его мужиками на Большом Козихинском банк ремонтировал. Прислали нам с другого объекта трех студентов на подсобные работы. Один, значит, на юриста в университете учится, другой – на дипломата, а третий – то ли на экономиста, то ли на финансиста, сейчас уже и не помню. Поставили мы их раствор лопатами мешать. Ничего не скажу, любому с непривычки тяжеловато будет, а эти совсем молодые, зеленые. И точно: вместе они только два дня продержались. Остался один юрист, а дипломат с экономистом даже за расчетом не пришли. Стыдно, наверное, стало, что сбежали. А этот паренек, хоть и невеликого роста, но ничего, настырный. Руки в кровь сбил, но работал до последнего дня. Видимо, с деньгами в семье плоховато, а может, безотцовщина, кто знает. Так что молодежь она разная бывает, и нечего всех одной краской мазать! – Он в упор тяжело посмотрел на одного из рабочих, с кем, видимо, и затеялся спор.

По ходу рассказа мастера Нестеров вспомнил, как пару месяцев назад Люба ему сказала, что их сын Олег руки сбил до кровавых мозолей на подработке где-то в центре города.

– А мальчишку, с которым вы работали, не помните, как звали? – на всякий случай спросил он бригадира.

Вспоминая, с секундной задержкой Степаныч ответил:

– Олег… Нестеров, кажется. – И тут же, не веря себе, спросил: – Однофамилец, что ли?

– Сын, – коротко ответил Сергей, сам не ожидавший такого поворота в разговоре.

Наступила тишина. Рабочие даже жевать перестали. Бригадир опустил глаза, задумчиво доел бутерброд и сказал, как припечатал:

– Хороший парень. Правильный, упорный.

Потом встал, аккуратно стряхнул крошки, налипшие на брюки, и позвал младшего в бригаде.

– Семен! Прибери тут, а потом выведи, как надо, плинтусы. Смотри у меня не халтурь, проверю. А я Сергею Владимировичу и товарищу, – он посмотрел в сторону Перхушкова, – оставшийся фронт работ покажу. Пойдемте, уважаемые!

Бригадир повел Нестерова с Юрием Ивановичем по объекту.

Они осматривали помещения на втором этаже и решали, как расположить лампы дневного освещения, когда снизу раздался голос одного из рабочих.

– Сергей Владимирович! Вас тут спрашивают!

В холле двое молодых мужчин вертели головами, рассматривая помещение, и что-то оживленно, но негромко обсуждали между собой. Один – русоголовый, широкий в плечах, ростом метр восемьдесят, не меньше, и весом за девяносто. Другой – худощавый подвижный брюнет с прямыми волосами, падающими на лоб. Каждый лет на десять моложе Нестерова. Сергей сразу увидел в них своего брата чекиста, подошел и начал с привычного обращения.

– Товарищи офицеры!

При этих словах Перхушков, быстро, но внимательно посмотрел на окружавшие его лица и, символически простившись, растворился, будто его и не было.

Посетители, услышав обращение, переглянулись, и тот, что выглядел посолидней, ответил за двоих:

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! Мы от Моренова Владимира Андреевича. Он предупредил, что шифроваться перед вами бесполезно, поэтому представляюсь, как положено, по последней должности: старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономическими преступлениями УКГБ по городу Москве и Московской области майор Мохов Кирилл Борисович.

– Оперуполномоченный Волков Михаил, Управление военной контрразведки, капитан, – представился второй.

– И как вы нашли друг друга, московская управа и военная контрразведка? – поинтересовался Нестеров.

– В Вышке на одном курсе учились, – ответил Мохов, и Михаил добавил: – Второй факультет, выпуск восемьдесят второго года, я с немецким языком, у Кирилла – английский.

– Понятно, – подвел первый итог Нестеров. – Давайте выйдем, неудобно здесь разговаривать.

Они вышли на улицу. Танки перестали бить по Белому дому, но в воздухе еще пахло порохом, незримо висели напряжение и тревога.

– Так с чем вас прислал ко мне Моренов, да еще в такое время? – Поворотом головы Сергей показал в сторону моста, на котором, судя по звуку работающих моторов, продолжали стоять танки. – Вы учтите, я от дел отошел и возвращаться не собираюсь, это все без меня.

Кирилл среагировал мгновенно.

– Да что вы, Сергей Владимирович! Мы с Мишкой еще в конце девяносто первого, не сговариваясь, с разницей в месяц ушли. У нас сейчас какой интерес? Моренов сказал, что вы ищете людей, кому нужен приличный офис? – Нестеров утвердительно кивнул. – Вот мы, собственно, по этому поводу к вам и пришли. По ценам Володя сориентировал, помещение мы осмотрели. Нам подходит. Правда, Мих? – Волков молча кивнул.

– Чем занимаетесь, друзья-товарищи? – Как-то само собой получилось, что разговор шел между Сергеем и Кириллом, Волков только курил, смотрел и слушал.

– Я третий год директорствую на автосервисе «Вольво», – начал Мохов. – Полгода назад мы с Михой сварганили ТОО «МВК»: Мохов – Волков и Компания. Через нее закупаем в Швеции запчасти для «Вольво» и продаем их сервису, где я директором. – Мохов ненавязчиво дал понять, что он не владелец сервиса и работает в этом случае на свой карман. – Раскручиваемся, в том числе и по ассортименту, на Голландию вышли, объемы растут, людей надо принимать, переговоры вести, короче, бизнес требует нормальных условий, и тут ваше предложение! Сергей Владимирович! Мы же те люди, которых вы ищете. – Кирилл широко улыбнулся – Одна контора – Комитет глубинного бурения. Можете позвонить Моренову, он обещал за нас поручиться.

– Позвоню, конечно. – Нестеров еще раз оценивающе посмотрел на собеседников, вариант вроде неплохой, главное, свои, комитетские, не подведут. – И что? Вас все устраивает?

– В основном да. Хотя, такие площади нам явно не нужны, хватит и половины. Хотите, я вам второго арендатора найду?

– А вы, значит, первый? – вопросом на вопрос с усмешкой жестко ответил Нестеров. Но Мохов не смутился, снисходительно улыбнулся, хотел даже похлопать хозяина по плечу, но осекся под взглядом Сергея. – Извините, Сергей Владимирович! Вперед немного забежал, но ведь от добра добра не ищут…

– Если добро действительно добро. Вот что, Кирилл! Давайте ваши координаты. – Мохов протянул Сергею заранее приготовленную визитку. – За неделю стройку закончим. За это время с Мироновым переговорю – узнаю, чего вы стоите. Если все нормально, без зацепок, милости прошу.

– Наши предложения по арендаторам будете рассматривать?

– Смотря кто будет. От хороших вариантов не откажусь. Еще вопросы будут? Нет? Тогда до связи! Как говорил мой первый в контрразведке начальник: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки!»

Мохов со своим приятелем сели в припаркованную рядом «Вольво» и покатили по набережной. Нестерову тоже надо было выдвигаться. Перед уходом заглянул на стройку, где показал электрику, как, по его мнению, надо сделать освещение на втором этаже. Стоявший рядом бригадир поддержал его и, провожая, стараясь быть деликатным, дал совет:

– Не мне вас учить, Сергей Владимирович! Но вы бы поаккуратней с товарищем, – намекая на Перхушкова, сказал Степаныч. – Скользкий он какой-то. Под монастырь вас подведет, честное слово! Не сейчас, так в другой раз.

Вечером, по дороге домой, Нестеров, вспоминая слова бригадира, не мог с ним не согласиться: «Прав, наверное, Степаныч. Юрий Иванович – сложный человек, все у него перемешалось. То друг закадычный, а то – жулик жуликом. Возьми хоть ту же историю с псевдоавстрийцем, црушником».

На ужин, он же обед, Люба поставила вермишелевый суп, сверху посыпала мелко нарезанный зеленый лучок, выращенный на подоконнике.

– Вы уже поели?

– Перед твоим приходом, я еще посуду помыть не успела. Хлеб будешь?

– Да нет, хлеб с хлебом… – Зачерпнув ложкой густой от вермишели суп, с удивлением спросил: – А мясо откуда?

– С рынка. Сегодня Ольгу с собой взяла, мужики, глядя на нее, все шеи себе свернули. На мясе молодой армянин стоял, так уговаривал, сил нет, за бесценок отдал, и Ольге все глазки строил: «Приходи еще, красавица!» И подмигивает.

– А она?

– Смеялась, а потом, когда отошли, ее аж передернуло: «Мерзкий тип!» – говорит.

– Понятно. Тебе-то мяса хватило? – спросил он, хотя ответ знал заранее.

Она отмахнулась.

– Ты же знаешь, я к мясу равнодушна. А тебе надо – ты у нас единственный кормилец.

– Так уж и единственный!? Ты в аптеке работаешь, опять же смена мне растет. Помнишь, Олег просил ему подработку устроить? Я его тогда Рашиду Ромашкину отдал, а он его к строителям пристроил. – Люба согласно кивнула головой, не понимая, куда он клонит. – Сегодня на стройке в офисе сидим обедаем, и бригадир рассказывает своим парням про упорного, настырного мальчишку-студента, который с непривычки до кровавых мозолей руки стер, но работу не бросил, не в пример своим дружкам. Догадываешься, про кого он? – Люба, не очень веря, все-таки еще раз кивнула головой. – Правильно. Олежек твой ненаглядный. Вот так наш сынуля характер проявляет, на карманные расходы зарабатывает, и правильно делает – настоящим мужиком будет. Кстати, где он у нас обретается?

– У себя в комнате.

– Занимается?

– Сам у него спроси. Может, заодно, поговоришь по-отцовски. Дерганый он какой-то стал. Со мной разговаривать не хочет. А если говорит, как одолжение великое делает.

– Не ты одна, с кем он так разговаривает. Я, честно говоря, тоже у него не в особой чести.

Дверь в комнату Олега была плотно прикрыта. Особо не раздумывая, Сергей шагнул за порог и тут же услышал:

– Стучаться не учили?

– Что-о-о?

– А то! Здорово, отец! Я говорю: стучаться надо.

– С каких это пор я у себя в доме стучаться должен?

– А с таких! Вы же сами отдали мне комнату. И ты, и мама. Сказали, что она моя. А раз моя, значит, посторонних прошу стучаться, прежде чем входить.

– Это кто здесь посторонний? Это я посторонний?! Да ты…

Олег не дал закончить фразу.

– Слушай, пап! Ну что ты заводишься на ровном месте. Давай спокойно разберемся. – Он почему-то в последнее время взял манеру разговаривать с родителями, как преподаватель с отстающими учениками. – Вы мне комнату дали? Дали. Значит, это моя территория, и я на ней живу, как хочу. Конечно, с соблюдением определенных правил. Но, скажем, гостей я могу пригласить? Девушку, например. У нас же могут быть с ней совместные интересы, коммерческие проекты. Правильно? – При этом Олег посмотрел на отца так, что непонятно было, шутит он или всерьез говорит. На всякий случай Сергей согласно кивнул, хотя под выражением «коммерческие проекты» между парнем и девушкой понимал совсем другое. – Я, собственно, в тебе не сомневался, потому и Карину пригласил. – Он посмотрел на часы. – Она, кстати, сейчас придет. Ты особо не удивляйся ее внешности и маму успокой.

– Погоди, не понял: что значит не удивляйся?

– Ну, темненькая она такая, даже, можно сказать, черненькая…

В прихожей раздался звонок. Олег, извинившись, встал, давая понять, что разговор закончен, и пошел открывать. Озадаченному Сергею ничего не оставалось, как перейти в гостиную, где при тускло горевшей настольной лампе и открытой в коридор двери Люба что-то вязала и смотрела телевизор.

Было девять часов вечера, начиналась информационная программа «Вести», в коридоре послышался шум и неясный разговор. Затем в проеме возник силуэт, мелькнули белые как снег зубы, и низкий женский голос произнес: «Добрый вечер! Меня зовут Карина!» Ни лица, ни рук, ни других частей тела старшие Нестеровы толком не рассмотрели. Олег, подталкивая гостью в спину, скороговоркой тихо бубнил: «Давай, давай, Карин! Проходи, не задерживайся». Дверь в комнату сына закрылась, щелкнул замок, родители молча сидели на диване. Первой очнулась Люба. «Сережа, это кто?» – сдавленным голосом тихо спросила она. Глава семейства, стараясь держать себя в руках, как можно спокойнее ответил: «Насколько я понимаю, это – Карина, негритянка, подружка Олега. Он сказал, что будет с ней какие-то коммерческие проекты обсуждать». И оба замолчали, не зная, что тут можно еще сказать. Карина, не прощаясь, ушла где-то за полночь.

На следующее утро Сергей решил довести начатый разговор до конца. Тем более, тут еще Карина появилась. Он дождался, когда Люба с Ольгой, ранние птички, разлетелись по своим делам, и приступил к делу.

– Мне кажется, мы с тобой вчера не договорили.

– Да? А я думал: все, финиш. Что-то еще непонятно?

– Да много чего. – Сергей сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. – Слушай! Ты чего себя так ведешь с нами?

– А как я себя веду? – вопросом на вопрос, не глядя в его сторону, ответил Олег.

– Как чужой. С утра буркнешь: «Здрасьте!», потом – фырк! – только тебя и видели. Целый день где-то пропадаешь, появляешься только к ночи. Ходишь злой, озабоченный. Замкнулся, слова из тебя не вытянешь. Мы уж не знаем, что и подумать. – Не видя обратной реакции, Сергей решил поддеть сына, расшевелить. – Открой нам с мамой глаза, дорогой ты наш Олежик: чем мы так провинились перед тобой? Может, тем, что родили, воспитали, к университету подготовили?

Олег, бросив исподлобья короткий взгляд, сделал недовольное лицо и нехотя стал отвечать.

– Ваших с мамой заслуг в моем появлении на свет никто не отрицает, и я в том числе…

– И на том спасибо, дорогой…

– Но дальше, извини, все не так, как вам представляется. Вот ты говоришь: «Воспитали». А когда вам было воспитывать? Вы же бросили нас, несмышленышей, безграмотным бабулям и дедуле и укатили в эту вашу тьмутаракань на целых пять лет.

– Что значит «бросили»? Ты говори, да не заговаривайся! Ты прекрасно знаешь, почему мы уехали и что мы там делали, и…

– Почему вы уехали, – перебил отца Олег, – это и ежику понятно. Тебе приказали, ты и поехал. А вот что ты там делал – это только твоему бывшему начальству известно. У вас же все секретно. – Он посмотрел на отца и, не скрывая иронии, улыбнулся. – Лично мне слабо верится, что там могло быть что-то серьезное. И потом, пап! Ну согласись: слежки, погони, шпионы – это ведь не про тебя.

«Ничего себе! – подумал Сергей. – Быстро я у него из героя в слизняка превратился. Ну погоди, Олеженька…» Но «годить» наследник не собирался. Как скорый поезд, он гнал без остановки к только ему известной конечной станции.

– Теперь по университету. Деньги на репетиторов вы давали, не отрицаю, но заниматься и поступать в университет я должен был сам, не как другие. – Заметив недоуменный взгляд отца, Олег усмехнулся. – А что ты удивляешься?! Ты, что, не знал? У нас половина курса, если не больше, без всяких репетиторов поступала; им все было обеспечено. Конечно, ты старался помочь, какие-то твои знакомые мелькали. Водку, помню, на кухне пили. Но на самом деле серьезно повлиять на ситуацию, когда я сдавал экзамены, ни ты, ни твои дружки не могли. – Он отхлебнул чай из кружки, посмотрел на родителя, проверяя реакцию начинавшего «закипать» Сергея, и спокойно продолжил. – На первом экзамене, на сочинении, я одну запятую не поставил. – Он поднял указательный палец вверх, заостряя отцовское внимание. – Одну! И мне, чтобы завалить и вывести на «трояк», стандартную формулировку впаяли: «Не полностью раскрыта тема». Ты тогда с друзьями засуетился, забегал, но сделать вы ничего не смогли. А другие смогли! Еще как смогли! Только из нашей группы два человека сочинение под диктовку переписывали, а сколько таких было на курсе? – Олег переменил позу, но наступательности не сбросил. – Второй экзамен – литературу, я, а не Пупкин какой-то, без всякого блата на «отлично» сдал. Я это точно знаю. Про экзамен по-иностранному я вообще не говорю: мой испанский не хуже, чем у преподавательницы, которая принимала экзамен. Так что она с чистой совестью и большим удовольствием поставила мне «пятерку». Историю я тоже сдавал на испанском, тетка попалась испаноговорящая и предложила сдать экзамен на языке, думала, откажусь, а я, естественно, согласился и еще одну «пятерку» заработал. Так кому я должен спасибо сказать за мои восемнадцать баллов и поступление в университет? Тебе, твоим дружкам или себе?

«Себе, конечно», – молча, вынужден был согласиться Сергей. Все так и было: сочинение, литература, испанский. С историей Олегу, конечно, повезло – из четырех экзаменаторов он попал, как по заказу, к преподавательнице, читающей лекции студентам на испанском языке. Что поделаешь? Везение – свойство его натуры. Он с детства везунчик. Но все равно обидно. Они с Любой недоедали, недопивали, Ольгу обделяли, и она, бедняжка, ради брата все терпела. Они каждую копейку берегли, потому что репетиторы из университета стоили безумно дорого. А здесь получается, что он у нас единственный белый и пушистый, умник-разумник, а они так – никчемные людишки.

Распирая черепную коробку, в затылке и висках стала копиться тяжесть и появилась тупая ноющая боль.

– Послушай! – наступал Олег, не обращая внимания на лицо отца, покрывающееся красными пятнами. – Не я затеял этот разговор, ты сам решил расставить точки над «i». Хочешь выяснить наши отношения? – Короткий, острый взгляд в сторону кивнувшего отца. – Ну что ж, давай! Раз и навсегда, и не будем больше к этому возвращаться! – Младший Нестеров нехотя улыбнулся и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. – К матери у меня никаких претензий нет и быть не может. Ее первая и главная задача – накормить нас, с чем она неплохо справляется. С тобой, конечно, сложнее. – Он посмотрел на отца, как смотрят на безнадежно больных людей, у которых одна дорога – на кладбище. – Ты, конечно, работаешь, копейку приносишь в дом. НО! Первое и главное, чего ты пока не можешь, но должен понять: пришло другое время! Понимаешь: дру-го-е! Такие, как ты, идеалисты, или, как хочешь по-другому назови, ушли! Скрылись, исчезли, их нет! Пришли другие люди. Прагматики, которые сами живут и других ставят в рамки своих законов. А законы у нас теперь какие? Все решают деньги! Есть они, причем чем больше, тем лучше – ты на коне. Добиваешься всего, что тебе нужно, берешь от жизни свое. Хочешь пример? Пожалуйста! Кольку Бондаренко из нашего класса помнишь? У него отец начальником нашего районного ГАИ был? – Сергей кивнул. – Деньги у них всегда водились, но это было тишком, не выпячиваясь. Зато теперь, когда наличие капитала не пятно на репутации, а достоинство, Бондаренки развернулись по-настоящему. Старший – генерал в Главке. Три машины, дача в Серебряном бору, пятикомнатная квартира, еще Кольке квартиру купили. Папаня своего наследника на должность замначальника ГАИ в наш район поставил, настоящее и будущее сына обеспечил. – Он изучающе посмотрел на отца: понимает он, что ему объясняет сын родной?

Сергей воспользовался паузой:

– Старший Бондаренко – взяточник и мошенник. Три года назад ко мне ребята из московской управы приходили, спрашивали про него – тюрьма ему светила, а не дача в Серебряном бору, немножко не успели. И ты хочешь, чтобы я был таким как он?

– Ты, батя, иронию свою оставь, лучше в корень смотри! Где сейчас ты и где Колькин папаша? Старший Бондаренко, как ни крути, вовремя сориентировался и понял, как жить надо! Он сейчас все имеет. А ты? С двумя высшими образованиями и всеми иностранными языками, чистенький, пушистый, герой тайных войн, ты чем сейчас занимаешься? Спекуляцией. Обыкновенной дешевой спекуляцией. За что раньше в тюрьму сажали. Покупаешь – продаешь все что ни попадя, от колготок до конфет, и на разнице получаешь какие-то копейки. И это все, на что ты способен? – Олег наклонился вперед и сам ответил на свой вопрос: – Конечно, не все. Ты много чего можешь, отец, но ты никому не нужен! Ни службе своей, ни друзьям-чекистам. Вы – отработанный материал! Никто с вами никаких дел иметь не хочет. Как Феликса своего сдали, так и кончилась ваша служба, а с нею и жизнь. – Он опять поменял положение, откинулся назад. – Люди из-за границы контейнерами добро привозили. А ты? Пять лет в загранке был. Много денег заработал? Курам на смех. Еле-еле на ремонт квартиры и машину «Жигули» хватило. Зато здоровье сгубил раз и навсегда. Но ты же у нас упорный и идейный. Даже когда тебя на инвалидность хотели отправить, чуть поправился, перья распушил и опять пошел с пистолетом по полям бегать. И кто оценил твое геройство, кому это было нужно? За все твои подвиги дали тебе пенсию в девяносто долларов и выкинули. Живи, как хочешь!

– Врешь! Никто меня не выкидывал. Оставляли, уговаривали, обещали новую должность, я сам ушел, не захотел служить тем, кто взял сейчас власть. Все, что они творят, долго не протянет, на живую нитку сшито. Они же лепят ошибку за ошибкой. Ты говорил мне про Бондаренко. Думаешь, твой одноклассник далеко пойдет? Ошибаешься, дорогой! Пока жив отец-генерал, может, и будет у него карьера складываться, а не будет отца, на службе долго не задержится – таких, как он, нигде не любят. Я потому и учу вас с Ольгой: рассчитывайте в первую очередь на себя, свои возможности, мы с мамой…

– Опять – двадцать пять! «Мы с мамой», – Олег спародировал голос отца. – Все это было при царе Горохе. Уразумей ты наконец! Те, кто рулит сейчас, пришли не на день и не на два. Пока что-то изменится, такие, как младший Бондаренко, как я, подрастут и генералами станут, а ты со своими друзьями, если доживешь, конечно, еще служить к нам пойдешь. Денежку из наших рук получать будешь и делать то, что мы скажем.

– А вот это видел! – Он сложил большой кукиш и сунул сыну под нос.

– Брось отец, несерьезно все это. Жизнь заставит, и будете если не служить, то работать на нас точно будете. Ты разве не видишь, что происходит? Жизнь течет по другому руслу. Долг, честь, совесть – все эти понятия, которыми ты живешь до сих пор, ушли неизвестно куда и насколько. Если не хочешь спать под забором или стоять в метро с протянутой рукой, засунь все свои принципы в… карман и живи, как другие живут. Не стой на месте, отец! Крутись, вертись, зарабатывай деньги, много денег. Будешь богатым, будешь человеком. Нет денег, извини, подвинься. Жизнь сейчас такая. Понятно? – Олег расцепил скрещенные на груди руки и встал. – Давай, отец, лучше разойдемся мирно и будем жить каждый по своим понятиям, без скандалов и ссор. Мне кажется, так лучше будет, в первую очередь, для мамы. Ты же любишь ее? – Он как-то криво, неискренне улыбнулся. – По крайней мере, говоришь, что любишь. Не будем ее беспокоить. Хорошо?

С начала разговора и потом по нарастающей Сергею становилось все хуже и хуже, ужасно болела голова, исчезали, испарялись его силы, и уже не было желания, а, главное, возможности сопротивляться фанатичному желанию сына доказать ему свою несправедливую правоту. Собственно, Олег и не собирался что-то ему доказывать, просто говорил, что думает, и в его спокойной уверенности в правоте своих слов крылась полная безысходность для Сергея.

«Сам же затеял разговор, – ругая себя, мысленно говорил Сергей. – Ведь знаю, что спорить с ним бесполезно. Он, что возьмет в голову, топором не выбьешь. Нет, лучше уйти, может быть, когда-нибудь потом, придет время, тогда и поговорим».

С багровым лицом, синяками под запавшими глазами и жестокой головной болью, превозмогая себя, он оперся на стол и встал. Молча, не глядя в сторону сына, с трудом переставляя ватные ноги, вышел из кухни в коридор, открыл дверь квартиры и шагнул за порог.

Олег краем глаза наблюдал за отцом, за трансформациями, что с ним происходили. Его мозг фиксировал события, как бездушный регистратор: «Батя в нокауте. Здорово я его уделал! Ушел, слова ни сказал. Хоть бы возразил, что ли? Вспомнил, хотя бы, как он возил меня во Владивосток. Как устроил экскурсию на подводную лодку. Это же был полный улет! Всего полчаса в замкнутом пространстве железной коробки под названием дизельная подводная лодка, и все! Там внутри температура градусов сорок, не меньше! Сработало в сто раз лучше, чем все его нравоучения и уговоры. Я тогда действительно засел за учебники. Странно: почему отец ничего не вспомнил? Значит, не нашелся. Тогда, как говорят в народе: “Отойди, дядя, в сторону и не мешай работать людям!”»

Дожевывая бутерброд, Олег встал и подошел к окну, выходившему во двор. Со второго этажа хорошо была видна пустая детская площадка. На лавочке, в стороне от самодельной песочницы, сильно наклонившись вперед, сидел и, глубоко затягиваясь, курил отец. Руки у него дрожали, голова как-то дергалась: то ли плачет, то ли тик нервный. Олег никогда не видел его в таком состоянии. Младший Нестеров в раздумьях поставил холодный уже чайник на плиту, машинально стряхнул со стола крошки хлеба в ладонь и выбросил их в раковину. Потом взял в прихожей куртку и решил выйти во двор, посмотреть, как там отец – все-таки нездоров предок. Спустился вниз, вышел к площадке – на лавочке никого не было. У него отлегло от сердца – хорошо, что не встретились, а то опять все эти разговоры, объяснения…

Сергей шел, не выбирая пути. Остановился, увидел телефонную будку, и здравая мысль с трудом пробилась сквозь туман в сознании: «Надо что-то с головой делать. Так и до инсульта недалеко». Пошарив в карманах, отыскал монетку и по памяти набрал номер доктора Дилоры, у которой лечился в свое время в госпитале КГБ. Она уже больше года была его «скорой помощью». На том конце ответил низкий, с очень легким восточным акцентом, женский голос:

– Да-а! Слушаю вас!

– Диля, здравствуй! – еле выговорил Нестеров.

– Сережка, это ты? Прости, голос не узнала. Что случилось? Подожди минутку, – она умела работать на расстоянии и хотела сама понять, что с ним происходит. – У тебя сейчас сильная головная боль в висках и затылке. Давление резко подскочило! Господи! Цифры ужасные! Что, плохо дома? Был серьезный разговор?! Немедленно приезжай, слышишь! Сам за руль не садись! Ни в коем случае! Только на такси, садись на заднее сиденье, в разговоры не вступай, постарайся отвлечься. Пока едешь, попробую тебе помочь. Приезжай, я пациентов отменю!

Дилора больше года, как ушла из комитетского госпиталя, зарплату там платить перестали, а с ее образованием, возможностями биотерапевта и ясновидящей заработать «копейку» особого труда не составляло.

Машину Нестеров поймал сразу, плюхнулся на заднее сиденье и закрыл глаза. Снова и снова Сергей вспоминал слова сына, он не знал, что ему делать. Олег уходит от него. Он так на него рассчитывал, думал, продолжит его дело. Вот только успокоится ситуация, выйдут на нужную дорогу, и придет его время. Но он стал совсем другим, чужим, враждебным.

Где-то на полпути в Митино, где жила Диля, его сморило, и он не заметил, как задремал. Когда остановились у подъезда, водитель окликнул, и Нестеров проснулся. Тяжесть в затылке осталась, но резкая боль в висках ушла.

Дилора открыла сразу, будто ждала у дверей.

– Проходи, Сережа! – Она двумя руками приобняла его за предплечья и развернула лицом к свету, внимательно посмотрела в глаза, будто в душу заглянула.

– Ну, ничего, ничего. Поспал в машине?

– Да, есть немного…

– Это хорошо, не зря старалась. Раздевайся, проходи, садись в кресло… – Она была собранной, сосредоточенной. – Давление я тебе сейчас поправлю, но сразу снять не получится. Надо обязательно приехать завтра и потом провести еще как минимум два сеанса. Со всем остальным разберемся позже. – Голос стал тихим, мягким. – Садись в кресло, устраивайся поудобнее. Вот так. Постарайся расслабиться, – и без перехода с возмущением повысила голос: – Сергей, пожалуйста, перестань сопротивляться! Ты, что, первый раз у меня на приеме? Сидишь жесткий, агрессивный, сразу выставил защиту, не пробьешься. Тебя так в ваших специальных школах учили? Успокойся, пожалуйста, расслабься.

Ему наконец удалось взять себя в руки, открыть замки, и уже через минуту Сергей «купался» в прозрачно-синей океанской воде, пахнущей свежеразрезанным арбузом. Он, как плывущие рядом дельфины, легко управлял своим телом. Движения давались без малейших усилий. В воде он не чувствовал веса своего тела, и паутина, стягивающая черепную коробку, постепенно слабела. Нестеров не знал, сколько времени он находился в таком состоянии, зато хорошо чувствовал, как уходит головная боль.

Они сидели на кухне и пили ее удивительный, ни на что не похожий чай. Сергей говорил и говорил, стараясь ничего не упустить, вспомнить все детали, малейшие нюансы непростого разговора с сыном, хотел передать свое душевное состояние, охватившие его боль, отчаяние и безысходность. Дилора не прерывала, внимательно наблюдала за ним; только один раз, когда он особенно разволновался, взяла за руку и держала до тех пор, пока Сергей не успокоился.

– Я тебе не рассказывала, как попала в Москву?

– Нет. Мы же в нашем госпитале встретились. Для меня ты в системе, а нюансы – захочешь, сама расскажешь.

– Понятно. – Она с неподдельным интересом посмотрела на Сергея. – Я все думала: кого ты мне напоминаешь? Теперь поняла. Есть такой человек, Владимир Александрович, из ваших, он главным в узбекском КГБ был. Вы в чем-то похожи. Не встречался с ним?

Нестеров с сомнением покачал головой, хотя какие-то смутные воспоминания не давали возможности сказать категорическое «НЕТ!» Дилора отпила глоток чая и начала свой рассказ, казалось, издалека.

– Когда по команде из Москвы в Ташкенте закрутились дела с хлопком, взятками, золотом, богатствами, что нажили наши баи, во многих знатных домах свет притушили, не знали, встанет для них солнце или рассвет в тюрьме встречать будут. Из Москвы много прокурорских приехало, стали трясти нашу верхушку – голов полетело не счесть. Меня это не касалось, я тогда в больнице работала: людей лечила, советами помогала. Хорошо, бабушка Муслима… Ты помнишь бабушку Муслиму? Я тебе про нее рассказывала…

– Прорицательница и целительница последнего эмира Бухары, – как по учебнику, отчеканил Сергей.

– Молодец, помнишь! Так вот, бабушка мне тогда свои знания передала. Она меня с детства выделяла, много рассказывала про синий целебный свет: как вызвать его, как им управлять, как от рук своих знания получать, как понять, где и что болит у человека, как лечить его. Рассказывала, как в будущее человека заглянуть.

– И ты с детства все помнишь?

– Смеешься? Тогда вполуха слушала, из уважения к старому человеку, а годы прошли, и я, конечно, все забыла. Но после смерти мамы, через три дня траура, бабушка Муслима мне приснилась. Пришла, такая же красивая, нарядная, как в детстве, и говорит: «Вот! Если бы ты тогда слушала меня внимательно, не крутилась, не вертелась, мама твоя еще десять лет прожила бы, детей твоих вырастила. Ну ничего. Не расстраивайся, прошлого не вернешь. Сейчас, чтобы ты могла родных, близких и просто хороших людей сберечь, я к тебе приходить буду, рассказывать, как и что надо делать, а ты запоминай. Хорошо, что завет мой выполнила, врачом стала, так тебе легче будет». Почти полгода приходила, показывала свои прежние уроки. Я все запоминала до мелочей, наутро могла каждое слово, каждое движение повторить. Потихоньку стала людям помогать: лечить, подсказывать по жизни. Не могла я по-другому. Муслима сказала: «То, что дано тебе свыше, нельзя в себе держать». Кому помогала, хорошие люди были. Но тайну не спрячешь. Ко мне двое пришли, генерал и его помощник – палачи, самые настоящие палачи, все руки в крови, сказали, что из милиции. Над ними еще человек стоял, на самом верху, я его ни разу не видела. Крепко взяли меня, знали, что деваться мне некуда. Дети, отец старый, муж-наркоман, все на мне, а у них власть. Страшная эта штука – власть. И люди там страшные. Знаешь, как они до сих пор хлопок собирают? На коне с камчи, с плеткой. Мы с детства, еще школьниками, хлопок собирали, а они на лошадях, верхом по полю едут и тех, кто плохо работает, камчой по спине бьют. – Дилора опустила глаза, будто что-то увидела на скатерти. – Они ничего не стеснялись. Ночью приедут, с постели поднимут, в сарай приведут, и давай рассказывать, а я должна во всем разобраться и сказать, как им выйти сухими из воды, из этой проклятой мутной воды с кровью. Или спрашивали, где человек золото спрятал, чтоб я место указала. Вели себя плохо.

– Приставали?

– А как же? – Губы скривились в подобии улыбки. – Когда помощник полез, я ему сказала, чем его жена заболеет, если он со мной что-нибудь сделает, а еще пообещала, что болезнь на него и детей перейдет. Его желание прямо у меня на глазах упало. – Дилора усмехнулась. – У них проблемы большие были, тяжелая жизнь для них в Ташкенте настала. Ваши, из КГБ, очень сильно работали. Какие головы летели, никто подумать не мог, что до таких высоких людей достанут. А золото? Ты знаешь, сколько золота у них нашли?

– Точно не знаю, но много, очень много, – ответил Сергей. – Даже выставку устроили: то ли в Сокольниках, то ли на ВДНХ. По телевизору показывали: на коврах слитки золота, монеты, украшения разные, драгоценные камни. По-моему, Гдлян и Иванов из генеральной прокуратуры вели это дело.

– А-а, – Дилора отмахнулась. – Эти двое – люди важные, конечно, они все время на виду были, но главную работу другие делали. Их сам Андропов послал, они всю эту историю начали, но на глаза не лезли, все время в тени были; следователей, других людей много было, ваших видно не было. Ташкентская милиция, генералы между двух огней метались. Что им москвичи говорят, то они и делают, куда им деваться, но они понимали: русские уйдут, как в глаза родным, знакомым смотреть будут? Если, конечно, глаза к тому времени у них останутся. И потом, милицейские начальники такими же были, как те, у которых они обыски проводили, даже хуже. На них еще люди висели, у кого они деньги выбивали. А мои, генерал и помощник, решили, что совсем подмяли меня. Стали такие вопросы задавать, особенно по москвичам, и я поняла: в яму, в тюрьму они меня толкают, хорошим людям плохо будет. Я спать перестала, ничего с собой поделать не могла. – Она замолчала, заволновалась, вспомнив прошлое.

– А может, и не так бы все развернулось? В свое будущее не пробовала заглянуть?

– Нет, Сережа! Нам нельзя. – Она посмотрела ему в глаза, а Нестерову опять показалось, что она прочитала в его душе все, даже то, в чем он не хотел признаваться самому себе. – Пожалуй, в самую трудную минуту, когда я не понимала, как мне дальше жить и жить ли вообще, меня вызвал к себе главный врач нашей больницы. В кабинете, кроме него, была еще молодая симпатичная русская женщина. Главврач, тоже, кстати, русский, представил нас друг другу и говорит: «Дилярум Фархатовна! Вы побеседуйте с Верой Степановной, она сама вам все расскажет, а я в министерство, на совещание. Надо помочь». Последние слова значительно так сказал, солидно. Руку мою в кисти пожал и укатил. Сидим мы, одно слово, другое, разговор завязался, и я вижу: большая тревога у нее, темно на душе. Отсюда и болячки: бессонница, отсутствие аппетита, заболевания желудочно-кишечного тракта. Она откровенно говорила, и буквально через несколько минут между нами доверие, понимание возникло. Я сразу увидела: она – мое спасение. Через два дня меня привезли к ним домой, где я и познакомилась с ее мужем, Владимиром Александровичем. Это она из-за него переживала. Я понимала, что он – большой человек, а когда узнала, что он генерал и всем нашим узбекским КГБ руководит, мне стало понятно ее состояние. Ей было из-за чего переживать, врагов у него было много. И когда он, как ему Москва приказала, весь наш «золотой» муравейник расшевелил, людей, желающих ему зла, стало еще больше. – В воспоминаниях она даже губу прикусила. – Владимир Александрович – удивительный, умный, деликатный, обаятельный человек, красивый, – пальцы затеребили край скатерти, и на щеках появился легкий румянец. – Он редко спрашивал, задавал вопросы и тем более просил. Про своих мучителей я молчала. Как он узнал, не представляю, – она с ехидцей улыбнулась. – Это, наверное, ваши комитетские штучки, но генерал и его помощник как-то сразу исчезли – ни звонков, ни визитов домой среди ночи.

Она сделала паузу, задумалась, а у Нестерова по ходу ее рассказа не выходила из головы фигура Владимира Александровича. Он вспомнил, как после четырех лет работы в контрразведке, незадолго до его перевода в Первое главное управление, они отделом выехали на выходные в подмосковный дом отдыха. Сергея приятно поразил недавно назначенный заместитель начальника отдела. Веселый, обаятельный, высокоэрудированный человек, большая умница. По памяти Пушкина, Есенина, Твардовского читал, а анекдотов море знал. Очень ему понравилось, как они с Любой старинные романсы пели. В шутку предложил гастроли по Сибири устроить. Посмеялись в тот вечер и забыли, а через месяц Нестерова провожали близким кругом в «зарубежные гастроли», в разведку. Наверняка он уже тогда знал о предстоящем переводе Сергея – такие дела за неделю не делаются. Ребята рассказывали, что через короткое время его назначили начальником отдела, а потом отправили в одну из республик. И звали его… Точно! Владимир Александрович!

– Через год примерно, – опять заговорила Дилора, – когда умер отец, а мужа в психлечебницу положили, Владимир Александрович сказал, чтобы я с детьми в Москву собиралась. У него командировка может закончиться, а меня в покое местные товарищи не оставят. «Ты нам еще в столице нашей Родины Москве пригодишься. Я тебе там работу по профилю найду». Я так поняла, что он многое в свои слова вкладывал. Через неделю сотрудники Владимира Александровича посадили нас в поезд и отправили в Москву. На вокзале встретили, отвезли в гостиницу, дали денег на первое время, а еще через неделю я вышла на работу в ваш госпиталь. – Она с облегчением вздохнула, будто сбросила с себя тяжелую ношу. – Владимир Александрович сказал, что, как только вернется в Москву, обязательно свяжется со мной. – И грустно добавила: – Но пока не звонил.

– И не позвонит, – тихо сказал Нестеров. – Умер Владимир Александрович, в конце января восемьдесят девятого года.

Дилора вскрикнула и зажала рот ладонью. Буквально на глазах она превратилась в маленькую беззащитную девочку, потерявшую близкого, дорогого ей человека. Глаза наполнились слезами, худенькие плечики задрожали от плохо сдерживаемых рыданий. Нестеров, пытаясь загладить свою нежданную вину, стал рассказывать, что происходило в то время в Ташкенте и в Москве.

– Он умер во дворе своего дома. Они с женой поужинали, времени было уже много. Вышли в сад прогуляться перед сном. Неожиданно прихватило сердце, раньше ничего такого не было. Жена на поминках рассказывала нам: взялся рукой за сердце, сел на лавочку, стал ртом воздух хватать, потом вздохнул и… все. На следующее утро тело погрузили в самолет и отправили в Москву, вскрытие проводили уже здесь: обширный инфаркт. Гроб выставили в фойе клуба Дзержинского. В головах поставили огромный портрет в полный рост: идет в пальто, улыбается. Где такой достали, не знаю, но портрет сильный – Владимир Александрович как живой. Народу на прощание пришло очень много. Люди почти от площади шли. Его многие знали, любили и уважали. По-человечески, от души. – Дилора каждое слово хватала на лету. – Ты знаешь, а я, оказывается, неплохо знал его – месяца два или три в одном отделе проработали. По работе пересекались, правда, редко, меня другой зам курировал, но, как говорится, одним коридором ходили. В дом отдыха вместе ездили, он там с Любашей моей познакомился, а потом меня в разведку перевели, и наши пути разошлись окончательно.

Пока Сергей рассказывал, Дилора пришла в себя, и хоть слезы были рядом, глаза обрели осмысленное выражение. Она встала, налила себе чашку кипяченой, чуть теплой воды и, не отрывая взгляда от Нестерова, будто что-то читала в его глазах, медленно, по глоточку, выпила.

– Ты говоришь, он умер в конце января?

– Да, число только не помню.

Она задумалась. Взгляд уперся куда-то в потолочное пространство.

– Двадцать седьмого он умер. Получается, ровно через два месяца после моего отъезда. – Мысли ее витали где-то далеко. – Все-таки разрушили они мою стену.

– Какую стену, Диля! Ты сейчас о чем?

– Понимаешь, Сережа! Он мешал, многим мешал. – В состоянии необычного для нее возбуждения она заговорила быстро, отрывисто. – Как дело о хлопке стало расти, большие люди забеспокоились, и не только у нас, в Ташкенте, в Москве тоже. Опасен он стал для них, им надо было убрать его. Только как? Владимир Александрович – непростой человек, на много шагов вперед видел, друзей много, наверху крепкая поддержка. Не могли они просто так убить его – кинжалом, ядом, пулей. Им тогда тоже не жить! Чекисты везде найдут и не пощадят. Вера, жена его, сердцем почувствовала, что опасность ему грозит, что нехорошие люди другие силы будут использовать…

– Тебя, что ли?

– Меня, таких, как я. Я же не одна такая в Узбекистане. В России тоже есть такие люди, в других странах. Со мной у них не получилось, я сопротивлялась, как могла, а потом меня Вера к себе взяла. Как она почувствовала, не знаю, но искала она именно меня, мне Иван Михайлович, наш главврач, сказал. После того как мы подружились, я несколько раз отбивала попытки разрушить здоровье ее мужа. Потом стала стену строить, барьер, общую такую преграду, на всякий случай, вдруг куда отлучусь, уеду. А когда узнала про Москву, еще больше стала укреплять ее. Владимир Александрович знал, чем я занимаюсь. – Прорицательница горько улыбнулась. – Может, он одним из нас был и не случайно меня с детьми отправил в Москву? Боялся за нашу жизнь, а себя не уберег…

– Ты считаешь, что кто-то из ваших убил его? – Разволновавшись, Сергей резко встал и стал мерить кухню шагами. – Не может такого быть!!! Ты, например, когда лечишь, человек находится в непосредственной близости прямо перед тобой, и свой синий свет ты направляешь на его болевые точки. Одним разом лечение не обходится, надо провести несколько сеансов. А тут убийство! В одно мгновение: раз – и все!!! – Нестеров остановился и с высоты своего роста уставился на сидевшую Дилору. – Дом, территория охраняются, чужих нет, близко к нему не подойти. Ты хочешь сказать, что на расстоянии в несколько десятков или даже сотен метров кто-то взял и остановил человеческое сердце? Такого не может быть! Никогда! Зачем тогда нужны наемные убийцы, пистолеты, гранаты?

– Возможно, Сережа, все возможно! И расстояние здесь не имеет значения. – Она жестом попросила его сесть. – Главное, КТО совершает обряд, его внутренняя магическая сила. В Узбекистане есть только один такой – черный Аббас, но, вообще-то их несколько, по всему миру разбросаны. И не надо меня с ними сравнивать, нехорошо это, неправильно. – В голосе звучала обида, но она пересилила себя. – Я не колдунья, мой дорогой, я – целительница. Я больше года вела Владимира Александровича и общую диагностику делала постоянно. Не было у него проблем с сердцем, не было, и все! Других проблем хватало, но по кардиологии все было в рамках возрастных изменений. Я уже говорила тебе: попытки воздействовать на Владимира Александровича я пресекала. Они дождались, пока я уеду, разрушили мою стену и убрали его с помощью Аббаса – уж не знаю, чем расплатились – но Аббас здесь сыграл главную роль. Им нужно было устранить того, с кого все начиналось. А потом потихоньку, и других людей убрать, не убивать, а убрать, стереть, чтобы памяти не осталось. Веришь, мне?

Нестеров утвердительно кивнул головой. Действительно, узбекское дело – странная, очень странная история. Сколько шума было, какие головы летели. Тот же Чурбанов, генерал МВД, зять генсека Брежнева. Дали ему 12 лет колонии. За что? В суде доказали только взятку в девяносто тысяч рублей и подарок – халат с тюбетейкой, расшитые золотыми нитками. И это при многомиллионных, колоссальных взятках других фигурантов. А Гдлян с Ивановым, следователи Генеральной прокуратуры? Носились с ними, как с писаной торбой, пылинки сдували, депутатами Верховного Совета сделали. Как же! Несгибаемые борцы с коррупцией, а потом «слили» потихоньку, и дело в песок ушло. Тут еще другие времена настали: Горбачев, Ельцин, в общем, не до узбеков стало. И в этот момент он вспомнил про себя, свои болячки.

– Диля! Все это, конечно, очень интересно, но скажи на милость: ты зачем мне свою узбекскую историю рассказала? Я же тебя про своего сына спрашивал?

– Опять горячишься, Сережа. Разве плохо, что мы вспомнили эти непростые времена и прекрасного человека? Я рассказала тебе свою историю затем, чтобы ты правильно понял: не сегодня родились те проблемы, с которыми мы сейчас пытаемся разобраться, из-за чего случился твой разрыв с сыном. Хочешь спросить: что делать, как сына вернуть? – Черные, как нарисованные, брови взлетели вверх. – Мои ташкентские дела были картинкой, иллюстрацией, если хочешь, к тому, что нарастало годами и свалилось на нас. Но это МЫ не замечали или делали вид, что не замечаем, что происходит, а дети – они острее, тоньше нас чувствуют. Ты переживаешь за свою жизнь, за то, что в одночасье пошло прахом. А ты не подумал, каково им, нашим мальчикам и девочкам? Что они переживают в душе своей? Они были октябрятами, пионерами, комсомольцами, и сразу, как отрезало, ничего не стало. Мир перевернулся. Что было плохим, отвратительным, стало правильным и прекрасным. Мы с тобой, наше поколение еще протянем на старом багаже, я без копейки не останусь, ты тоже пробьешься. Что смотришь? Пробьешься, я тебя знаю!

– Ты прямо как црушник, – перебил ее Сергей, вспомнив псевдоавстрийца. – Тот тоже говорил: пробьешься, пробьешься…

– Какой такой црушник? Не знаю.

– Долго объяснять, проехали…

– Проехали так проехали. Но ты мне все-таки ответь: каково детям нашим? Как им жить в этом мире? С нашими принципами и правилами они не проживут. Им надо по-своему жить, на плаву быть, уважаемыми, заметными людьми. – Она остановилась и, не встречая возражений, продолжила. – У тебя свои проблемы, у меня свои. Моя дочь к Азизу, торговцу с Черемушкинского рынка, собралась. Куда, говорю, пойдешь: в наложницы, содержанки? Все потеряешь: семью, учебу в университете, друзей. Зато, говорит, копейки перестану считать; есть буду, что захочу, одеваться буду красиво.

– Отпустишь?

Диля взглянула на него и хитро улыбнулась.

– На следующей неделе расстанется с этим жирным Азизом, сама его бросит.

– Видишь, как у тебя, – не удержался Нестеров. – Захотела, так повернула, не понравилось, в другую сторону развернула.

– Завидуешь? Хочешь, научу. Всему. У тебя есть дар, ты просто не знаешь. – Она улыбалась, но за улыбкой была твердая уверенность в своих словах.

– Ну уж нет. Ни за что. – Нестеров улыбался с тем же выражением, что и узбекская ведунья. – Мне еще только вселенской мороки не хватало.

– Ладно, дело твое. Тогда дочь мою не трогай, раз не понимаешь. Она же девчонка, она умом не живет. У мальчишек все по-другому. Мой Алишер еще в прошлом году с ребятами из Ташкента связался, у них свой цирк-шапито. Уехал с ними на гастроли в Турцию, потом они в Египет перебрались. Сам живет, своей жизнью. Я ему не нужна. И твой сын своей жизнью жить хочет, по своему порядку. Рано от вас уйдет. Он думает, что ты ему теперь не нужен, считает, сам всего в жизни добьется.

– Даже так? И что мне теперь делать, рот заткнуть и не питюкать?

– Ну что ты психуешь? Успокойся, пожалуйста. Надо привыкать к этой жизни…

– К какой жизни? Где все считают на рубли и доллары…

– Другой нет, и вряд ли будет. Но пока мы живы, не все потеряно. Человеческие чувства все равно остаются. Вот ты – обиженный своим сыном – всю жизнь будешь страдать и переживать за него, даже тогда, когда он уже большим дядькой станет, известным, заметным человеком. Тебе будет казаться, что ты что-то не смог дать ему, научить тому, что умеешь делать лучше других, например, в людях разбираться. Но на самом деле ты и так много для него сделал, только оценить этого ни ты, ни он пока не можете. Вы сейчас не слышите, не видите друг друга, каждый живет в своих обидах, и так долго будет продолжаться, очень долго. А ты все равно в трудные для него моменты помогать ему будешь. Олег – твой сын, он носит твою фамилию, ты, даже ничего не делая, своей фигурой, честным именем своим помогаешь ему. Все, что конкретно сделаешь для него, он себе запишет, про тебя и не вспомнит – такая у него натура и такова твоя доля, дорогой мой Сережа. И тянуть тебе эту лямку до самой смерти.

– Ты это мне как женщина или как ведунья говоришь?

Дилора молча взяла его за кисть правой руки, нащупала пульс, подержала, и сказала, как бы завершая встречу:

– Ну, вот! Давление в норме, пульс хороший. Что делать и чего не делать, ты знаешь. Жду тебя завтра, в это же время.

На выезде из аэропорта Волков, поджидая вторую машину, притормозил, и сидевший рядом с ним Нестеров увидел справа, по ходу движения, аккуратный скромный двухэтажный домик из темно-красного старинного кирпича с выбитыми по фронтону цифрами 1782.

– Миш! А что за цифры на доме?

– Год постройки.

– Да, ладно, – с недоверием протянул Нестеров.

– Точно. Голландцы же помешаны на своей истории, они даже трассу сдвинули, чтобы дом не трогать. Хотя ничего особенного в нем нет. – Волков посмотрел в зеркало заднего вида. – А вот и ребята! Погнали! Через час будем в Бреде.

Сергей откинулся на спинку переднего сидения и прикрыл глаза, ночью спал плохо, всякая чертовщина в голову лезла.

Пошел третий год, как он стал работать в одной команде с Моховым и Волковым. Они въехали в офис на Кутузовском практически вместе с другими арендаторами, которых нашел Сергей. Тоже из чекистской братии. Про себя он называл их «колбасниками», они работали на поставках колбасы и мясных деликатесов из Франции. Первые арендаторы, Мохов и Волков, развернулись, клиентура пошла. Бухгалтер, Нестеров его прозвал «хорек в очках», под «живые» деньги принимал и оформлял на фирму «МВК» заказы на автозапчасти. Все были счастливы. До поры до времени. В один из дней Сергей заехал к ним за деньгами – как раз был расчет за офис. Кирилл и Мишка тихо, но яростно собачились в дальнем углу, стараясь сохранить предмет конфликта втайне от всех. Нестеров появился в тот момент, когда Кирилл, потеряв терпение, занес руку, сжатую в кулак приличных размеров, чтобы доказать Мишке свою правоту.

– Здорово, бойцы! Добычу делите?

– Если бы, – с досадой и злостью отреагировал Мохов. – Владимирыч, ты за деньгами? Можешь подождать?

– И долго ждать? Вижу, стряслось у вас чего-то. Может, помочь чем?

– Этот со всех сторон хороший человек, – Кирилл кивнул в сторону Волкова, хотя выражение его лица и тон говорили прямо противоположное, – привел к нам главным бухгалтером, да еще в учредители записал, Сазонова Никиту… – Он защелкал пальцами и обратился к своему напарнику. – Как его там?

– Сергеевич, – подсказал Мишка.

– Сазонов Никита Сергеевич, значит…

– Это который хорек в очках? – уточнил Нестеров.

– Точно! – Кирилл повернулся к Волкову. – Учись, студент! Ты понял, как старая гвардия работает? Он с ним слова не сказал, только посмотрел и суть его подлую сразу понял. – И снова обернулся к Нестерову. – Вот этот хорек в очках проработал у нас каких-то полгода, а это, сам знаешь, разгонное время. Только-только бизнес налаживается. Пять дней назад первый приличный заказ получили – на пятьдесят тысяч баксов. Это тебе не хухры-мухры. Деньги, «наличку», с клиентов собрали, должны были проплатить на фирму поставщика, а «хорек» исчез. Вместе с долларами и печатью. Вот, теперь ищем. Телефон не отвечает, дома нет. Нет дома, Мих?

– Нет, – подтвердил Волков. – Я три раза приезжал, звонил, стучал – никого. Соседи говорят, неделю как не появлялся, ящик его в подъезде газетами забит.

Михаил, живчик по жизни, выглядел уныло.

– И что теперь делать? – Злой Мохов готов был, кажется, своими руками придушить напарника, но понимал, что делу это не поможет.

– Вы хоть его проверяли? – Вопрос Нестерова повис в воздухе. – Что же вы так, опера хреновы? Установочные данные на «хорька» есть?

Мишка нашел учредительный договор, где были указаны регалии всех троих.

– Копию этой странички отправишь по факсу, – на клочке бумаги Нестеров нарисовал номер телефона. – Я позвоню друзьям-товарищам в контору, скажу, кто и что нас интересует. Ответ получу завтра, тогда и решим, куда дальше плыть.

Расставшись с коллегами и выйдя из офиса, Нестеров из телефона-автомата позвонил Дилоре, узбекской прорицательнице, и обрисовал возникшую ситуацию. Через полчаса, уже с дороги, перезвонил и получил от нее ответ: половина денег ушла в счет старых долгов «хорька»; если не поторопиться – уйдет и вторая, но деньги у него есть, в других местах набрал; человек дома не живет, переехал к родителям, куда-то в район Чертаново. После разговора Сергей набрал номер генерального директора информационной компании, с которой завязался со времен работы с црушником, и проверил, пришел ли факс от ООО «МВК». Получив утвердительный ответ, указал интересующего его в запросе человека; попросил проверить на предмет мошеннических схем и другой уголовки и, главное, выяснить адрес и телефон родителей. Результат нужен завтра к утру. Выслушав сетования на безобразно короткие сроки исполнения запроса, сочувствуя, добавил: «Гена, дорогой! Ну кому сейчас легко? Ты лучше без спешки, шума и пыли проверь двух остальных фигурантов, когда сможешь, а вот первого поганца выдай мне, пожалуйста, как можно скорей. Я расплачусь, за мной не заржавеет».

Следующим утром жизнь Нестерова поначалу не заладилась: забарахлил движок в «Жигулях» и пришлось тащить машину на станцию техобслуживания, да еще оставить ее там до вечера. Но сразу после завтрака все пошло как надо. На обратном пути от станции техобслуживания заскочил к информационщикам и получил портрет в полный рост Никиты Сергеевича Сазонова, мошенника и вора, которого разыскивает если не половина, то треть делового мира столицы. У всех взял и мало кому отдал. Дали также адрес родителей.

На встречу с Волковым, которого Нестеров вызвал телефонным звонком, пришлось добираться своим ходом. Приехал заранее, провел рекогносцировку местности и вышел к трем часам к трамвайной остановке «Чертановская улица, 36». В руке кейс, под мышкой – подарок Володи Моренова, пистолет «Вальтер», мало ли что, вдруг взбрыкнет Никитка. Мишка с безмятежным лицом появился вовремя, подошел откуда-то со стороны. «Значит, на машине приехал», – отметил про себя Сергей.

– Здорово, орел! Ну, что, к бою готов?

– К какому еще бою? – недоуменно спросил насторожившийся Волков.

– За денежки ваши. Или ты думаешь, их тебе на блюдечке с каемочкой принесут? Нет, мой золотой! Только с боем можно их взять, только с боем! Сейчас пойдем квартиру брать. А сколько человек в квартире засело, ворованные деньги охраняют, хрен его знает! – Нестеров расстегнул молнию на куртке, и Мишка заметил у него подмышечную кобуру с пистолетом. С серьезным озабоченным лицом Сергей полез во внутренний карман. – Гранату возьмешь?

Мишка от страха и неожиданности подскочил на месте и заверещал, как недорезанный кролик:

– Не надо мне никакой гранаты! Мы так не договаривались!

– Тихо, ты! Чего орешь, люди вокруг. – Злым шепотом просвистел Сергей. – Чистеньким хочешь быть? Хрен тебе на рыжую морду! Не выйдет. Иди за мной, товарищ капитан! – Последние слова прозвучали явно издевательски.

Для поднятия настроения и укрепления боевого духа Нестеров вполголоса запел любимую песню своего незабвенного первого начальника Михалыча: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки…» Пока шли, еще подумал, что хлипкая сущность Волкова стала совсем понятна. Он, собственно, с самого начала на него особо и не рассчитывал, привык полагаться только на себя. А с «гранатой»? Нет у него, конечно, никакой гранаты. Так, прикол, импровизация чистой воды, проверка Волкова на вшивость.

От трамвайной остановки Сергей с Мишкой прошли во дворы и остановились рядом с телефонной будкой. Напротив стоял восьмиэтажный одноподъездный дом, от него заасфальтированная дорожка шла через проезд прямо к телефону-автомату.

– Машину поставишь здесь, где стоим, – сказал Нестеров командным тоном, не терпящим пререканий. – Подгонишь, потом скажу, что дальше делать. А то еще забудешь или перепутаешь все. Только мухой, туда-обратно в один шаг.

Через пять минут Мишкин «фольксваген» со свистом остановился рядом с Сергеем. Тяжело дыша, из машины выбрался Волков.

– Чего запыхался, бежал, что ли? – Нестеров забросил свой кейс на переднее сидение рядом с водителем.

– Ага. Машину далеко оставил, за трамвайной остановкой.

Расстояние было приличным. Раз напарник бегом бросился выполнять указание, значит, и дальше будет делать то, что прикажут.

– Лишних вопросов не задавать, слушать и исполнять. – Мишка согласно кивнул головой. – Я сейчас при тебе позвоню нашему Никите Сергеевичу, после чего он выскочит и рванет из этого дома по дорожке прямо на тебя. Как увидишь его, выскакивай из машины, складывай руки вот таким манером, – Нестеров сложил руки на груди крест-накрест, – и жди. Главное, улыбайся. Понял?

Волков опять кивнул.

– Покажи, как улыбаться будешь. – Мишка, как загипнотизированный, раздвинул губы в кривой улыбке. – Хорошо. Только наглости побольше. Давай еще раз. – Сергей был в своей режиссерской стихии. – Вот теперь пойдет. Теперь звонок другу.

Нестеров зашел в будку телефона-автомата, дверь закрывать не стал и по бумажке набрал номер. На том конце ответил неуверенный мужской голос:

– Да! Слушаю вас!

Сергей с вопросительными интонациями закричал в трубку высоким, истеричным, женским голосом:

– Никита?! Никиточка?!

– Да! Кто это? Марина, ты?

– Никита, беги! Беги, Никиточка! Они сейчас придут, убивать тебя будут! – И по всей округе истошный крик, будто режут: а-а-а!!!

– Да кто придет? Кто? – Паника в голосе «женщины» передалась «хорьку».

– Сергей и Мишка! Ой, господи! Дверь ломают! Беги, Ни…

На высокой ноте оборвался крик женщины. По улице шли безразличные ко всему редкие прохожие. Нестеров повернулся к ошарашенному, плохо соображающему от увиденного и услышанного Мишке.

– Быстро в машину! Делай все, как я сказал!

Сам Сергей быстрым шагом подошел к подъезду и встал рядом с дверью парадного. Встал так, чтобы выходящий не смог его сразу заметить. Через несколько минут парадное распахнулось, да с такой силой, что чуть не придавило прижавшегося к стене Нестерова. Из подъезда с выпученными глазами и небольшой сумкой-портфелем вылетел «бухгалтер» Никита. Остановился, быстро огляделся перед собой, поправил очки, выдохнул с облегчением и быстрым шагом пошел по дорожке. Из машины, стоящей у него на пути, с кривой наглой приклеенной улыбкой выскочил Волков и театрально, как учил Нестеров, сложил руки. Для полноты картины не хватало только слов: «Но, но! У нас все схвачено!» Увидев Мишку, Никита встал, как вкопанный, потом развернулся, хотел бежать через забор и… наткнулся на Нестерова, вернее его пистолет, который Сергей держал у пояса. Обреченно опустив глаза, увидев то, что ожидал увидеть, «хорек» понял: «Попал!» Нервы не выдержали, ноги подкосились, Никита упал на колени.

– Возьмите! – Двумя руками Никита с опущенной головой на коленях протянул Сергею сумку-портфельчик. – Только не убивайте! Пожалуйста, прошу вас, не убивайте!

Губы задрожали, и по щекам потекли слезы. Такого разворота событий Нестеров не ожидал. Лицо его дрогнуло, но он тут же взял себя в руки, и «хорек» не заметил секундной слабости.

– Встань, мразь! – В голосе Нестерова – презрение и брезгливость.

Бухгалтер стал подниматься, отряхивая колени. В это время из подъезда вышла скромно одетая вся седая пожилая женщина. Увидев молодых людей, она узнала одного из них – Никиту Сазонова – она его еще маленького в коляске по дорожке катала, на глазах рос.

– Здравствуй, Никитушка!

– Здравствуйте, тетя Лена!

– У тебя все в порядке? Ты чего? Плачешь?

– Не обращайте внимания, тетя Лен! У нас товарищ умер. Вот друг мне сейчас сказал! – Еще всхлипывая, он ладонью стер остатки слез.

– Ох! Небось, молодой был!? Жизнь какая настала, а? Не приведи господи! Кругом одни бандиты да воры!

В отчаянии она махнула рукой и, слегка согнувшись, пошла своей дорогой. Нестеров посмотрел ей вслед и повернулся к Никите.

– Пошел в машину, гад! Сзади садись! И не вздумай дурить, пристрелю, сволочь! – Сергей сказал так, что невольно сам поверил в высказанную угрозу.

Понурив голову, Сазонов, еле переставляя ноги, добрел до Мишкиной машины и сел, как было сказано, на заднее сидение. Волков попытался с водительского места вмазать ему в челюсть – не получилось, размахнуться негде. Нестеров для себя отметил, что, если бы он по-настоящему захотел Никитке морду набить, мог бы врезать еще на подходе к машине. Но сейчас было не до нюансов.

– Гони бабки, урод!

Никита дрожащими руками открыл сумку и вытащил пачку долларов, перетянутых резинкой. Нестеров сразу увидел – мало!

– Еще давай, сука! Все давай!

Сазонов заколебался, но после тычка в бок пистолетом достал еще одну пачку.

– Это не ваши, с другой фирмы, – оправдываясь, заблеял Никитка. Нестерова его заботы мало волновали.

– Плевать! С ними после нас рассчитаешься. Сколько всего?

– Пятьдесят две тысячи.

– Печать! – Сергей протянул руку.

– Нет печати. Ребята Севы Звенигородского забрали, сказали, отдадут, когда все долги верну.

– Ладно. Хрен с тобой! Михаил, дай мой кейс!

Мишка с готовностью выполнил указание шефа. Сергей достал несколько чистых стандартных листов бумаги, шариковую ручку, положил все на кейс и передал Сазонову.

– Расписку пиши: «Я, Сазонов Никита Сергеевич, возвратил ООО “МВК” пятьдесят тысяч долларов США, которые без согласования с другими учредителями общества взял из кассы для удовлетворения собственных потребностей». Подпись, число.

Расписку Сазонова Нестеров вложил в заранее приготовленную бумажную папочку.

– Дальше. На каждом листе, внизу, вот здесь, – Сергей пальцем указал место, – подпись с расшифровкой: фамилия, инициалы. Дата не нужна.

Подписав листы Никита, заикаясь, спросил:

– А зачем вам это нужно?

– Не знаешь? Четвертую фирму потрошишь и не знаешь. Что смотришь? Удивляешься? Да я всю твою подноготную наизнанку вывернул. – «Бухгалтер» от волнения сглотнул набежавшую слюну и со страхом посмотрел на Нестерова, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал. – Объясняю, сволота поганая. Если вздумаешь хоть какую-нибудь пакость против нас сотворить, за твоей подписью в прокуратуру уйдет заявление о криминальной деятельности известного всей Москве Севы Звенигородского, и пусть с тобой потом братва разбирается. Можно, конечно, чистосердечное признание в предумышленном убийстве сочинить, но первый вариант мне больше нравится. Они тебя хорошо помучают. Понял? Так что сиди и не питюкай!

Подписанные листы Нестеров аккуратно вложил в папочку, которую определил в свой чемодан и, посчитав дело закрытым, сказал:

– А теперь, засранец, пошел вон! И не попадайся мне больше! Урою, сволочь, так, что мать твоя долго плакать будет!

Сазонов, прижав к груди сумку-портфельчик, суетливо выбрался из машины и, закрывая дверь, кланяясь, расплылся в счастливой улыбке.

– Поехали, Миш! – cкомандовал Сергей; улыбка Никиты не выходила у него из головы. Проехав два квартала, он понял. – Вот же гад!

– Вы это о ком, Сергей Владимирыч? Все ж нормально?!

– Сумку у Никиты не проверил, а там у него наверняка еще деньги были. Он потому и про две штуки баксов промолчал.

Мишка резко взял вправо и затормозил у тротуара.

– Вернемся, Владимирыч! Никуда он не денется! Тряхнем кабанчика по полной! – В голосе звучали радость и боевой задор.

– Нет! – припечатал Нестеров. – Что сделано, то сделано. Свои мы вернули, компенсацию за моральный ущерб получили, а остальное – не наше. Или ты хочешь с хорьком сравняться, чужое забрать? – Увидев реакцию Волкова, добавил. – Правильно головой мотаешь, лучше Кириллу позвони, обрадуй кореша.

Мишка побежал звонить, а Нестеров опустил стекло и закурил – после всего, что произошло, ему нужна была пауза. Прислушался к себе. Восторга от совершенного «подвига» не было, на душе только кошки скребли. Ну чего полез? Дал бы ребятам сведения на Сазонова, и пусть бы сами разбирались с этим дерьмом. Нет! Все-то ему больше других надо.

Мишка шлепнулся на водительское кресло.

– Кирилл аж крякнул от радости! Сказал, как освободится, сразу в офис к нам рванет. Просил тебя… извините… вас подождать его.

Когда добрались до Кутузовского, Мохов был уже там. Довольный, на радостях немного выпивши, в кожаном черном пиджаке, фирменной итальянской водолазке, весь в образе генерального директора автосервиса «Вольво». Сразу взял быка за рога.

– Здорово, мужики! Ну молодцы! Сергей Владимирович! Мишка мне в красках все разрисовал. Наш вам респект и уважуха! – С этими словами Мохов открыл свой кейс с золотыми замками, вытащил бутылку заморского пойла и со стуком поставил на стол. – НО! – Кирилл сделал акцент. – Фирмы, подписывающей с западным партнером контракт на поставку автозапчастей, нет! Паленую, родную, нашу с тобой, Миха, «МВК», надо срочно закрывать? Чего они там наштампуют и печатью скрепят, неизвестно, а нам потом расхлебывать. Пока мы другую контору сварганим, контракт наш уплывет. Поэтому предлагаю испросить разрешения у нашего дорогого хозяина офиса и начиная с этого момента работать через известную нам всем фирму Сергея Владимировича ООО «Гарде», где он останется генеральным директором. НО! – Кирилл сделал еще один акцент. – В отличие от прежней жизни, где он на зарплату сам горбатился, мы его приглашаем на новую работу с окладом тысячу долларов в месяц, не считая премиальных, конечно. Как, например, сейчас. Две тысячи долларов премиальных – ваши, Сергей Владимирович…

– Это которые я у «хорька» взял? – С иронией спросил Нестеров.

Мохов – тоже не промах – намек понял.

– Я же говорил про премиальные. А те, которые вы, Сергей Владимирович, совершенно справедливо конфисковали у Никитки, это – ваши законные, заработанные, на них никто не посягает. Итого: четыре тысячи «зеленых» за один заход. – Мохов не жадничал, у него на кону больше стояло. Из кармана он достал две пачки, видимо, заранее приготовленных, и положил на стол. – Что скажете, Сергей Владимирович?

И куда деваться Нестерову? Такие деньги на дороге не валяются. Да и от добра добра не ищут. А дальше пошло, поехало, завертелось, закрутилось так, что временами вздохнуть некогда было.

Мохов давал заказчиков на подержанные автомобили из Голландии и запчасти, гарантировал поставку, качество и сервис. Закордонную работу вел Мишка Волков. У Нестерова – вопросы компании в Москве, их тоже хватало – хотя… зачастую отделить одно от другого было невозможно. Работали без ругани и подстав, в дела друг друга не лезли. В этот раз Сергей поехал аварийным перегонщиком вместо водителя-профессионала Федорчука. Бедолага по «скорой» залетел в больницу с гнойным аппендицитом, подмены нет, не было и не будет – условия не те, чтобы бездельников плодить, действующая виза только у Нестерова. Так что без вариантов.

Разместились в гостинице, где команда останавливалась в прошлый раз. Мишка с Сергеем заняли полулюкс, четырех водил определили в большой однокомнатный номер. Пусть не очень комфортно, зато бюджетно. Нестеров с Волковым еще вещи толком не разобрали, как раздался стук в дверь.

– Это кто там такой интеллигентный пацан? – с одесским акцентом спросил Михаил.

Дверь приоткрылась, и появилось симпатичное озорное курносое лицо Костика-«Велогонщика», в прошлом члена сборной СССР по шоссейным гонкам. Он был знаменит еще тем, что из каждой гостиницы, куда их устраивал Волков, он «уводил» банное полотенце, зачем и почему, объяснить или не мог, или не хотел.

– Извиняйте, конечно. Вы тут прибираетесь, а я здесь со своими несурьезными вопросами. – Костик, уловив интонацию старшего товарища, тоже перешел на одесский жаргон. – У нас сегодня свободный вечер, или мы болтаемся по рынкам в поисках нестыдной тачки?

– Для интеллигентных людей вечер свободный, любознательный юноша. Вы это хотели услышать?

– Вы ловите мои мысли, господин-товарищ-барин. Так если не надо шмонаться по рынкам, может, проведем вечер культурно, не по-босяцки?

– Так, кто бы был против, я так даже «за». Сбор в холле через полчаса, форма одежды почти парадная.

Костя растворился моментально.

– Может, переведешь ваш одесский диалог? – заинтересованно спросил Сергей.

– Владимирыч! Я разве не рассказывал вам про культурную программу прошлого заезда? Вот балда! Это, значит, я Кирюхе наши приключения живописал.

– Ну! Ближе к делу, мой закадычный друг.

– Тогда уж не к делу, а к телу.

– Не понял…

– А чего тут понимать? Еще в позапрошлый приезд, после полбутылки вискаря, наш партнер, благообразный голландец Хенк, раскололся и дал мне адресок публичного дома, куда он сам иногда заглядывает. Я сходил, попробовал. Слушайте, приличное заведение! Девки нормальные, не уродины какие-то, полный интернационал, и черненькие, и беленькие, и желтенькие, работу свою знают. На другой заход предложил ребятам, с оговоркой, конечно, чтобы за свой счет, так им это только давай, они на это дело с большим удовольствием. По мне так все лучше, чем водилам водку жрать и с похмелья за руль садиться. Вы как, с нами?

– Нет, конечно! – машинально ответил Сергей и тут же пожалел.

Он ни разу в публичном доме не был, только в кино видел, и с проститутками не спал, хотя с ними, говорят, не спят, чтобы деньги зря не тратить. Может, сходить? Когда еще такой случай выпадет? Необязательно же трахаться. Можно, наверное, постоять где-нибудь в холле, пивка попить, на интерьерчик посмотреть.

Мишка между тем ничуть не расстроился его отказом. Другого ответа он, честно говоря, и не ждал. Серега – он же Феликс, железный Феликс. Все знают: и водилы, и Кирюха. Опять же Любаня, жена его, ждет. Взглянув еще раз на себя в зеркало и убедившись в своей неотразимости, Волков стал спускаться к трудовому народу. Нестеров после коротких размышлений пошел за ним. В холле четыре водилы, стриженные под горшок, одетые по блатной московской моде в спортивные костюмы, в белых, как один, китайских кроссовках, ждали своего вождя в состоянии повышенной готовности. Чтобы занять время, рабочий люд обменивался впечатлениями от предыдущего похода за дамскими прелестями.

– Ну что? – Бодрым голосом спросил главный «ходок» Михаил Волков. – Вперед?!

– Пошли! – загудело общество и двинулось на выход.

И тут Нестеров, спускаясь по лестнице, громко объявил:

– Мужики, я с вами!

Внизу пятеро, будто споткнулись, встали и закрыли рты.

– Это что? Шутка такая, Сергей Владимирович? – Спросил Костя-«Велогонщик».

Нестеров одним взглядом увидел глаза всех. Они смотрели на него, как дети на отца. Да! Он такой же, как они, но не такой! Он же – ОТЕЦ!!! И Сергей мгновенно понял, что не может их обмануть.

– Что? – он криво, неуклюже улыбнулся. – Уж и пошутить нельзя?

Мужики выдохнули, зашумели и двинулись к голландским жрицам любви: хохлушкам, полькам, француженкам и прочим представительницам самой древней профессии. Нестеров остался в холле, ругая себя последними словами за нерешительность и трусость, бессмысленно наблюдая по местному телевидению последние известия, где что-то талдычили про русскую мафию и показывали, как полиция пакует в арестантские вагончики мужиков с бандитскими рожами в костюмах «Адидас».

Машины, машины… Вторые сутки на двух подержанных «японцах», взятых напрокат еще в аэропорту, они мотались по магазинам и автостоянкам в поисках автомобилей, заказанных им еще в Москве. На пять машин у них были конкретные заказы и деньги под них: одна – полугрузовая, типа Форд-транзит, и четыре легковушки – марки, цвет, объем двигателя, все было оговорено. Шестой заказ – Волкова. Что он должен купить, не знал никто, даже Нестеров, по своему статусу – старший команды. И вот аукцион. Может здесь удастся взять что-то подходящее.

Волков и Нестеров неспешно шли, переговариваясь, по рядам машин, как вдруг Мишка сделал стойку – замер, как гончая собака, поймавшая запах долгожданной дичи. Он завертел своей маленькой головкой и наконец заметил через бродивших посетителей то, что его интересовало. Мишка взял Нестерова за локоть и, ничего не объясняя, потащил в нужную ему сторону. Они подошли к группе людей, окружавших какой-то автомобиль. Судя по внешности интересантов, одежде и речи это были арабы, а предмет их интереса с первого приближения стал более чем понятен.

Темно-темно коричневый, почти черный, отливающий блестками пятисотый «Мерседес-Бенц» – четырехместный кабриолет с открытым верхом. Бежевый кожаный салон; панель, ручки отделаны ценными породами дерева, все блестит, сверкает, приятно ласкает взгляд любого, кто понимает в автомобильной красоте и роскоши. Сергей заметил, как у Мишки загорелись глаза, скользящей танцующей походкой он пошел вокруг «мерина», слегка касаясь кончиками пальцев полированных поверхностей крыльев и капота. На пути его движения, к своему несчастью, оказался арабской наружности пузатый господин, одетый в бурнус из тонкого белого войлока, Волков отодвинул его велением руки.

– Миш! Миша! – Позвал его Нестеров. – Очнись, Миш!

Волков вздрогнул и повернулся к Сергею.

– Владимирыч! Ты не поверишь! Я его во сне видел, ей-богу! – Мишкины глаза горели, как угли.

– Тебе-то что? Он, может, тысяч сто долларов стоит, если не больше.

– Ты не понимаешь! – От волнения Волков забылся и перешел на «ты». – Именно такую тачку заказали мне в Москве очень серьезные, солидные люди: марка, цвет, отделка… Я думал, нигде не найду такую: кабриолет, пятисотый мерс, и чтобы все прибамбасики были. А тут на тебе, пожалуйста! – Мишка находился в состоянии эйфории, но про насущное не забыл. – Деньги я найду, не проблема, у Хенка возьму, если своих не хватит. В Москве все вернем.

Волков сбросил маску очарованного мальчика и стал самим собой – смесью русского, татарина и еврея, причем в равных пропорциях.

– Проблема, Сергей Владимирович, совершенно в другом. – Он вернулся к обычной форме обращения к Нестерову. – Знаете, как здесь проходит аукцион? Думаете, стоит за стойкой дядька с молотком и кричит: «Кто больше?»

– Разве бывает по-другому?

– Еще как бывает. – Мишка повернулся лицом к ангару, где будет происходить аукцион. – Продавец сразу ставит на машину завышенную цену, ведущий объявляет, и, за редким исключением, машину никто сразу не берет, здесь дураки не работают. Цену снижают, если опять не берут – еще снижают, и так до тех пор, пока не объявится покупатель. Но не до бесконечности. Есть заранее оговоренный предел, ниже которого без согласования с продавцом опускаться нельзя. Если доходят до этой черты, лот снимается с торгов. Иногда на одну машину объявляются два и больше покупателей, тогда они торгуются между собой, повышая цену. Бывает, доходят до первоначальной цены, но это крайне редко. Представление называется: аукцион на понижение цены. – Волков был серьезен и сосредоточен. – Вторая особенность – участвовать в торгах могут только аккредитованные лица.

– Вроде тебя? Ты же не первый раз на аукционе?

– Не первый, а толку? Для аккредитации есть несколько условий, которые мы пока выполнить не можем. На сегодня я так, сбоку припека, наблюдатель. На аукционе за нас выступает господин Роберт Хенк.

– Второй раз слышу это имя. Чем он хоть занимается?

– Машины, запчасти… Мы, собственно, и сошлись на этой почве, встретились, поговорили, пивка попили, нашли общий язык. У него в Бреде фирма, которая закрывает все дырки отделений ЮНЕСКО в машинах и запчастях. А мне это дело только давай. Чем бегать, собирать по крохам заказы, лучше брать все у одного. Тем более у Хенка все для этого есть: склады, бронирование заказов, персонал, управление – сам увидишь.

Они отошли от «Мерседеса» и встали недалеко от центральной аллеи.

– А как ты на аукцион вышел?

– Я про эту штуку давно слышал, но как к ней подобраться, даже не представлял. Один раз к слову пришлось, я и говорю: «Господин Хенк! А хорошо бы попасть на аукцион машин секонд хенд, посмотреть, что там творится, какие цены, условия». Смотрю, молчит. Значит, думаю, ему это не интересно. Оно и понятно, он и так занят по горло, ему еще только аукциона не хватало. И… ошибся. К следующему моему приезду он весь расклад выдал: кто может работать на аукционе, в какие дни проводят, какую предпродажную подготовку машин делают и много чего еще. Мало того, в тот же день мы съездили, посмотрели торги, и за кружкой пива…

Волков остановился, что-то или кого-то, высматривая на площадке перед собой.

– Ну, чего замолчал?

– Хенка нет. А скоро, как говорится, третий звонок, начало аукциона. Так, о чем это я? – Мишка нахмурил свой невысокий лоб.

– И за кружкой пива… – напомнил Сергей.

– …он предложил мне схему мерверштоера, возврата НДС. Из двадцати процентов стоимости каждой машины, купленной с его помощью на аукционе, себе он забирает пятнадцать, нам, соответственно, оставляет пять. Поторговались, конечно, и сошлись на тринадцати ему и семи нам.

– Подожди, Миш. Я так ничего не пойму. Разъясни мне, дураку непонятливому, с самого начала.

– Рассказываю. Машину на аукционе продали, здесь же оформляется документ, где указывается: кто покупатель, а покупатель г-н Роберт Хенк, и что купил: марка, цвет, номер кузова, прочие выходные данные, указывается цена. На границе с Беларусью на основании этого счета и доверенности заполняется таможенная декларация. Так?

Нестеров согласно кивнул.

– Таможенники штампуют оба документа. При этом счет, выписанный иностранным продавцом, для дальнейшего оформления машины на нашей территории не нужен. Важно, чтобы на счете стоял штамп польской таможни, подтверждающий, что товар вывезен за пределы Европы и белорусской таможни, что товар въехал на территорию Беларуси. Отштампованные документы я в свой следующий приезд отдаю Хенку и ему, как покупателю, возвращается мерверштоер, НДС по-нашему. А это, дорогой Сергей Владимирович, двадцать процентов от зафиксированной стоимости машины. Потом уже семь процентов Хенк отдает нам. Теперь понятно?

– Понятно. Но ведь это же грабеж!

– Да, кто б спорил?! Только без Хенка мы бы и этого не получили, и что бы тогда делали? Как в этот раз, в самом начале, мотались по рынкам и стоянкам и покупали кота в мешке? – Волков со знанием дела защищал разработанную им схему. – А чтоб вы знали, уважаемый Сергей Владимирович, аукцион – это проверка юридической чистоты машины и гарантия нормального технического состояния аппарата. И, если ты взял машину на аукционе, можешь быть спокоен, до Москвы доедешь без приключений, аппарат не подведет. С другой стороны, заказчик спокоен, он своими глазами видит документы и понимает, сколько денег он дал и сколько потрачено. А в чем наш интерес, ему абсолютно все равно.

– Давно ты Хенка знаешь?

– Года полтора.

– И что он за человек? Откуда, семья, дети?

– Что могу сказать… – Мишка немного задумался. – Про семью ничего не знаю, разговора не было. Чем раньше занимался, тоже не знаю. Вообще, он человек замкнутый, неразговорчивый. Хладнокровный, расчетливый, лишенный эмоций. Голландец, одним словом. Чего он со своим темпераментом в публичном доме делает, не представляю.

– То же, наверное, что и ты. – Тон Сергея изменился, стал жестким. – Плохо работаешь, товарищ капитан. Полтора года общаешься с человеком, денежные вопросы решаешь и ровным счетом ничего о нем не знаешь. – Волкова будто вернули на оперативную стезю, он почувствовал себя виноватым и слегка потупился. – Так в чем проблема, Михаил? Хенк, насколько я понимаю, должен быть заинтересован, чтобы мы взяли «Мерседес». Денег-то он больше получит.

– Это конечно. – Мишка вернулся в свой обычный образ. – Но как это сделать? Наши главные конкуренты, арабы, денег не считают. Назовут заоблачную первую цену – мы даже рта не успеем открыть, как они заорут: «Берем! Наша!» И мы с тобой в пролете, товарищ начальник.

– Не мы, а ты! Я под это дело не подписывался…

– Владимирыч, давайте не будем считаться! Вы же спрашивали, какие проблемы? Я отвечаю: у нас проблема одна – вырубить арабов из торгов по нашему «мерину». Как это объяснить Хенку, не знаю. Скорее всего, не поймет, еще и пошлет куда подальше. О! Вот он, кстати! Явился, не запылился.

По центральной дорожке аукционной площадки широкой размашистой походкой с легкой улыбкой на лице шел высокий, представительный, хорошо одетый худощавый мужчина лет пятидесяти. Всем своим видом, манерой поведения он вызывал уважение и доверие к себе. Нестеров еще подумал: «И как это Мишка, ветрогон, сумел найти подход к такому человеку? Все-таки чувствуется чекистская школа».

Волков пошел к нему, и они встретились почти напротив того места, где стоял «Мерседес»-кабриолет. Пожали друг другу руки, поулыбались; Мишка взял голландца под ручку и, проявляя настойчивость, расталкивая публику, подвел его к своей «сокровенной мечте». Начал что-то объяснять, Хенк слушал его, как показалось Нестерову, с легкой снисходительностью, потом жестом прервал и сам стал что-то ему втолковывать. Сергею было видно, как с каждым словом голландца падало настроение Волкова. Потом он очнулся и, вспомнив наконец правила приличия, повел Хенка знакомиться с Нестеровым.

После короткого обмена любезностями Хенк, в руке которого был проспект, продолжил тему, которую обсуждал с Михаилом. В мягкой убедительной манере объяснил Сергею, что покупка легковых машин и «Форда-транзита» не вызовет сложностей: спектр машин, представленных на торги, достаточно широк, есть из чего выбрать; выделенные для этого деньги позволяют маневрировать и совершить выгодные покупки. Другое дело запрос господина Волкова. Выбранный им экземпляр, по-своему, уникален. Это кабриолет – «Мерседес “Марбелла”», их выпустили всего сто девяносто штук, ручная работа, они делались на заказ, в первую очередь для богатых людей Америки и Ближнего Востока. Конкуренция со стороны арабов будет жесткая, для них это престиж, удача. Господину Волкову не выдержать – какую бы цену ни объявили, они с любой согласятся.

Разговор прервал выскочивший, как черт из табакерки, Костик-«Велогонщик».

– Люди! Люди! Какого я «Гольфá» поймал, залюбуешься! – с ударением на последней букве завопил он. – Миха! Пойдем, покажу! Нельзя упустить! Красненький, спортивный, GTI, движок – один и шесть. Не машина, конфетка! Мечта любой девочки-содержанки! Михаил! Друг мой! Ну пойдем, покажу!

Костик-«Велогонщик», не обращая на окружающих никакого внимания, в азарте тянул за собой Волкова.

– Да отвяжись ты! Не до твоего «Гольфá»! – Мишка в сердцах специально сделал ударение на последнюю букву.

Обиженный Костя, стриженный «под горшок», в плохо сделанных китайских кроссовках и китайском «адидасе», косолапя, поплелся к соседнему ряду машин. Голландец с интересом смотрел ему вслед.

– И много у вас таких?

– Еще трое.

– Сидят все вместе?

– Конечно. Куда они друг без друга?

Прозвучал сигнал к началу аукциона, участники и зрители потянулись в большой ангар со сквозным проездом и скамейками, поднимавшимися амфитеатром. Реальные покупатели, среди которых были Хенк, Волков с Нестеровым, арабы, другие участники, расположились в одной стороне; зрители, где обращала на себя внимание сплоченная группа русских, в другой. Действо шло своим чередом, одну за другой выкатывали машины. С помощью голландца без особых усилий взяли «Фольксваген-гольф», безумно понравившийся Костику, и белый полугрузовой «Форд-транзит» с кузовом в металле. Наступила самая интересная часть «спектакля»: «Мерседес»-кабриолет. Публика зашевелилась. Водилы были в курсе страстного желания Волкова и переживали за него.

Пока не начались торги кабриолета и шла музыкальная заставка, ничего не объясняя, встал и спустился к арабам на три ряда ниже Хенк. Наклонившись и обращаясь к старшему по возрасту, он произнес несколько фраз на английском языке, кивая головой в сторону русских зрителей во главе с Костиком, и с непроницаемым лицом вернулся на свое место. После его визита арабы, яростно жестикулируя, стали что-то обсуждать между собой. Выкатили кабриолет «Марбелла» – четверо русских, Костик с товарищами, сидевшие обособленно, зашевелились; арабы внимательно следили за ними. Объявили не такую уж высокую начальную цену – тишина. Ведущий аукциона сделал шаг на понижение – тишина, второй шаг – та же реакция, вернее, отсутствие ее. Третий шаг, главные претенденты – арабы – молчат. Ведущий позвонил, видимо, продавцу, после чего сделал еще один шаг на понижение, скорее всего, последний. Арабы возбужденно загалдели, замахали руками, обращаясь к старшему по возрасту. Тот, не повышая голоса, сказал несколько слов, и они замолчали, понурив головы. Хенк поднял вверх свою карточку. Машина продана! Арабы, сверкая глазами на сидящих с довольными лицами русских, спотыкаясь и путаясь в бурнусах, пошли к выходу, хотя аукцион еще не закончился. Нестеров, наблюдавший эту картину, вспомнил слова голландца о сильной конкуренции и с ехидцей, через Волкова, спросил:

– Господин Хенк! Позвольте поинтересоваться: какое волшебное слово вы сказали нашим господам с Ближнего Востока, если они на торгах кабриолета даже рта не открыли?

– Ничего особенного, господин Нестеров! – Судя по интонации, с которой начал говорить Хенк, Сергей понял, что голландец далеко не прост. – Вы видели утренний выпуск газет? Нет? У всех изданий на первых полосах огромные статьи с фотографиями об очередном преступлении русской мафии, убийстве целой семьи русских эмигрантов, включая стариков и детей, жестоких пытках, которым подверглись жертвы. Газеты лежат повсюду, во всех киосках. Вообще, эта тема у нас крайне популярна.

Сергей вспомнил позавчерашние телевизионные новости и сегодняшние утренние газеты в киоске у центрального павильона.

Хенк, наблюдая за реакцией своих собеседников, продолжил рассказ – Волков, почувствовав остроту момента, напрягся и переводил синхронно.

– Я подошел к господам, как выяснилось, из Объединенных Арабских Эмиратов, и сказал: «Вы видите людей с одинаковыми прическами в спортивных костюмах? Это русские мафиози. Да-да, я не шучу. На этом аукционе я выполняю их разовое поручение. Мы с вами цивилизованные люди, поэтому хочу вас предупредить. Господа! Они заказали «Мерседес “Марбелла”», если проиграют, закажут и вас!» Обратную реакцию вы видели. Их можно понять: семьи, дети, особенно у старика. Кто знает, сколько у него жен?

Довольный собой, Хенк широко улыбнулся, оставив Сергея с Михаилом в полной уверенности, что они не хотели бы оказаться на месте арабов. Как можно не поверить такому солидному, представительному мужчине, как Хенк?

В течение следующего часа они взяли еще три машины и закрыли все свои потребности. Еще минут сорок ушло на получение бумажных временных номеров и оформление необходимых бумаг. Завершив формальности, голландец крепко пожал руку Сергею, Михаила задержал немного, что-то объясняя и поглядывая на Нестерова.

– Сергей Владимирович! – Волков натянул на себя маску официального лица и повернулся к своему партнеру. – Господин Артур Роберт Хенк приглашает нас на ужин в девятнадцать часов к себе домой, обмыть, так сказать, наши приобретения.

Хенк, улыбаясь и коверкая русский язык, подтвердил свое приглашение.

– Йя, йя… Опмыть…

– Обмыть? – переспросил Сергей, голландец закивал головой, – это правильно, это по-нашему, по-русски. Скажи, Михаил, будем!

Волков перевел Хенку, еще раз пожали руки и разошлись. Когда шли к купленным машинам, Мишка задумчиво сказал:

– Может, вы какой-то особенный, Сергей Владимирович? Только познакомились с Хенком, и он вас сразу домой тянет. Я вон полтора года с ним работаю, но он ни разу меня к себе не пригласил. Принимать партнеров по бизнесу, да еще русских, у себя дома – это вообще не в традициях голландцев, так же, как и немцев. В кабак, по кружке пива и рюмке шнапса – это да, это по-ихнему. Но чтобы домой…

– Да брось ты! Нашел из-за чего расстраиваться. Лучше подумай, как мы с твоим сокровищем-«Марбеллой» через четыре границы домой попадем.

Они разошлись, чтобы через два часа вновь встретиться в холле гостиницы, сесть в машину, которую прислал за ними голландец, и через полчаса оказаться в тихом зеленом пригороде Бреды, в скромном одноэтажном просторном доме. Ужинать сели в небольшом садике, на свежем воздухе, на зеленой лужайке. Несколько ламп освещали стол, накрытый белой бумажной скатертью, с тарелками, приборами, стаканами и легкими закусками. Бутылка виски, белое и красное вино. Нестеров добавил от себя еще бутылку водки. В некотором отдалении от питья и еды стояла электрическая жаровня с крышкой. Мишка с Сергеем видели такую штуковину в первый раз. На ней жарились всякого рода сардельки-колбаски. Хозяйка, а может прислуга, миловидная, но бесцветная женщина, за весь вечер появилась только раз или два, молча добавила закусок и поменяла посуду. Пили немного, Хенк – по своей, западной манере, а Нестеров с Волковым – специально, завтра за руль. Разговор шел вроде как ни о чем: погода в России, как ходят машины зимой, состояние дорог, качество топлива и прочие околоавтомобильные темы. Тем не менее нет-нет да звучали вопросы от Хенка, которые, если пользоваться терминологией спецслужб, можно отнести к разряду сбора сведений личностного характера. Какая семья, сколько детей, где учились, работали, в каких странах бывали, чем там занимались, увлечения спортом и многое всякое разное. Вопросы звучали ненавязчиво, вписывались в общую канву беседы и были обращены главным образом к Нестерову. Сергей сам бы задавал такие вопросы, если бы оставался на оперативной работе и человек представлял для него интерес. Хотя… Может, все это им надумано, плод болезненного воображения? Как это называется у психологов: профессиональная деформация личности?

Наступило время раскланяться, и повторился прежний ритуал. Хенк попрощался за руку с Нестеровым, вложив в рукопожатие все свои теплые чувства, и задержался на короткий разговор с Михаилом. В машине, отвозившей гостей в гостиницу, Волкова как прорвало: говорил не умолкая, восторгаясь хитростью и смелостью Хенка.

– Нет, но как он их, а? «Видите людей, с одинаковыми прическами в спортивных костюмах? Это русские мафиози». Слышали бы Костик с ребятами, со смеху сдохли бы. Мафиози?! Да они наших настоящих мафиози не видели…

Так продолжалось до самого отеля, слава богу, ночная дорога оказалась совсем короткой. Выйдя из машины, Сергей, которому Мишкина болтовня порядком надоела, чтобы прервать поток славословия, спросил:

– А чего тебе Хенк на прощание сказал?

– Да ерунда! Сказал, что наш груз запчастей разбросан по разным ангарам, и, чтобы погрузиться поскорее, помогать нашим водителям как переводчик будет Рудольф Якимов, он с нами уже работал. Вроде вы можете знать его.

– Рудольф Якимов? А с чего он решил, что я его знаю?

– Спросите чего попроще.

– Попроще не получится, а вот на полном серьезе скажу тебе, Миша. – Нестеров сделал небольшую паузу, чтобы Волков собрался и воспринял информацию по возможности серьезно. – Очень легко ты относишься к вопросам, которые напрямую затрагивают наши общие интересы: твои, мои, Кирилла. К счастью, за все время, пока мы ехали, ты только и делал, что восторгался своим голландским другом. Было бы наоборот, ругал, например, трудно было бы тебе, а значит, и нам с ним работать. – Видя недоуменный взгляд Волкова, Сергей добавил: – Водитель машины – русский или белорус, он весь наш разговор, вернее, твою болтовню, Хенку передаст.

– Да ну? – недоверчиво протянул Михаил. – Вы-то откуда знаете, что он русский?

– Я наблюдал за его реакцией, пока ты восхищался Хенком. Очень выразительная спина у человека. А Хенк, может, и не Хенк вовсе, а мистер Дуглас из штата Вашингтон. Скорее всего, я даже уверен, бывший сотрудник Центрального разведывательного управления США, хотя в этой профессии бывших не бывает. – У Сергея никаких доказательств своего заявления не было, он просто хотел подурачиться, одернуть Мишку, заставить серьезней относиться к своим словам, но тут его понесло. – У америкосов не как в наших родных пенатах. У нас вышел разведчик на пенсию, положили ему сто долларов в месяц, и гуляй, Вася! Живи как знаешь, крутись как белка в колесе, выживай. У них другой порядок, дорогой мой капитан Волков! Они каждого человечка перед выходом на заслуженный отдых обласкают, обогреют, в хорошее место устроят. Вдруг какая-никакая необходимость по работе возникнет, тогда можно будет к нему обратиться и не задумываться, поможет он или нет. Конечно, поможет. Они людьми дорожат, и разведчики отвечают тем же. Я, например, ничуть не удивлюсь, если выяснится, что Хенка после знакомства с русскими активировали, и ты уже давно в разработке ЦРУ. Жди, мой дорогой, скоро к тебе постучат, придут и предложат работать на американскую разведку. Естественно, не за спасибо. За доллары. Ты же любишь доллары, Миш? Можешь не отвечать, сам знаю! Любишь! Только помни про карающий меч революции! Гляди, не забывай! А то – вжик, и голова с плеч! – Мишка стоял, как ошарашенный – Сергей решил, что на сегодня достаточно. – А теперь, мой дорогой друг, хватит разговоров, спать пора. Пошли!

За время пламенной, импровизированной, в чем-то не очень логичной речи Нестерова Мишка несколько раз менялся в лице.

– Нет! Вы погодите, Сергей Владимирович! Наговорили мне тут тридцать бочек арестантов и после этого так спокойненько говорите: «Пошли спать!» Нет, вы скажите: вы что, шутки так шутите? Или чего-нибудь знаете про меня?

Сергей почувствовал, что перегнул палку: будет теперь Волков о плохом думать, а завтра за руль, так и до аварии недалеко, надо спасать положение.

– Ну ты что, Миш? Повелся? Это я так шучу, дорогой ты мой! Шучу! Не бери в голову!

– Ну и шуточки у вас, Сергей Владимирович! – Обиженно протянул Мишка. – Назвали меня потенциальным предателем, склонным к измене родине человеком. Вы же как старший товарищ должны понимать, что такими вещами не шутят…

– Ладно, все! Извини. Пойдем лучше спать. – Нестеров приобнял немного упирающего Михаила за плечи и повел к дверям гостиницы. Что-то внутри подсказывало: Волков этот прикол запомнит. Хорошо это или нет, Сергей пока не знал.

Следующим утром в ресторане Нестеров заметил, что Костик-«Велогонщик», вопреки всегдашнему жизнерадостному настроению, грустный и неулыбчивый.

– Что случилось, Костян? Ночные кошмары замучили?

– Да, нет. Просто задумался. Я уже пятый раз на перегоне, а привыкнуть к здешней жизни никак не могу, скучно здесь, Сергей Владимирович. Достала меня эта тишина болотная. Во где все! – Он рубанул ладонью поперек горла.

– Не понял. Что значит «тишина достала»?

– А то! Ходят, как мухи сонные, ездят четко по правилам, пешеходов пропускают. Где это видано, чтоб пешеходов-дебилов пропускать? Все у них тихо, мирно, благородно. Болотное царство! Ничего не происходит! Тягомотина какая-то. То ли дело у нас: откроешь газетку, включишь радио или телевизор – красота: этого из автоматов в клочья порвали, этого в тюрягу засадили, там авария на заводе случилась – тридцать два трупа. Жизнь бьет ключом! А здесь? Ничего! Скучища! Раз в год приедут наши, порядок наведут, со своими разберутся, так они от страха десять раз на толчок сбегают. Хилый народец, неинтересный. Домой хочу, к нашим.

– Ничего, дорогой! Приедешь в свое Коньково-Деревлево, развеешься! Ты мне лучше скажи: имя Рудольф Якимов тебе что-нибудь говорит?

– Рудя? Есть такой хрен с картошкой, крутится у голландцев, в основном на переводах подрабатывает.

– Он что, русский?

– Советский. Мы, как первый раз приехали, он к нам в гостиницу пришел, познакомиться. Рассказал, что приехал сюда еще в конце восьмидесятых на стажировку в университет, название у него какое-то мудреное, сейчас не помню. Поучился, пожил, понравилось. С девчатами местными шуры-муры закрутил, только одна тяжеленькая стала, а у них тут строго. Не повезло, конечно, Руде – страшна девица, как термоядерная вспышка. Прости меня, Господи! – Костик то ли в шутку, то ли всерьез широко перекрестился. – Домой возвращаться не захотел, холодно и голодно у нас. Написал заявление в парламент или, может, куда повыше, что на родине его гнобят за любовь к демократии и, как вернется, сошлют в Сибирь, в лагерь, вместе с беременной женой-голландкой. Попросил, значит, убежища. А им что, жалко? Им девку свою и будущего ребенка жалко – дали ему это убежище. Пенсию назначили нехилую. – Костик запил свой спич соком и хотел продолжить, но Нестеров его перебил.

– Ты-то откуда про все это знаешь?

– Рудя сам рассказал. Мы ему налили нашей беленькой, и он после третьей рюмки разоткровенничался. Даже в одном месте, когда маму вспомнил, слезу пустил.

– Так у него мама в Москве осталась?

– Не, он не москвич, из какой-то тьмутаракани, а на периферии жизнь намного хуже.

– Матери хоть помогает?

– А черт его знает! Мутный он, скользкий. Он, когда пришел, помощь свою предложил: за десять евро с носа город показать, по магазинам пройтись. Мы же первый раз, ничего не знаем, согласились. Деньги взял. А чего там город показывать? Это же не Амстердам с каналами, церквями, супермаркетами – обыкновенная глушь под названием Бреда. В магазинах половина продавщиц полячки или хохлушки, никакого переводчика не надо…

Разговор прервал Волков.

– Эй, народ! Хватит жрать! Слушай сюда. Собираемся и с вещами на выход, обязательно номер проверьте, кто что забудет, считай, пропало, возвращаться не будем. Через десять минут встречаемся на стоянке у гостиницы. Все понятно?

У отеля Михаил объявил порядок движения.

– Я на «Мерсе» иду первым, за мной Сергей Владимирович на «Форде», потом Славик на «Транзите», за ним Николай на «Пежо», потом Кирюха на «японце» и замыкающим-подгоняющим – Костян на «Гольфé»! – Волков не преминул еще раз подколоть «Велогонщика», сделав ударение на последний слог. – Сейчас за мной в том порядке, что назвал, едем на склад к Хенку, грузимся; рядом заправка – перед выездом заливаемся под горло и, как говорили проклятые фашисты, а теперь наши лучшие друзья немцы, «дранг нах Остен»! К ночи надо быть в Польше.

Минут через сорок они были на складе. Мишка не соврал, хозяйство у Хенка действительно приличное. Заасфальтированный участок территории обнесен забором с колючей проволокой и сигнализацией, телекамеры, шесть ангаров со стеллажами под потолок, все расписано, подписано, электрокары ходят как заведенные. В стороне – административный корпус.

Пока выбирали и грузили запчасти в «Форд Мондео», которым рулил Сергей, он вышел на воздух, перекурить. Почти одновременно открылась железная дверь соседнего ангара, и появился человек. По одежке вроде местный, но что-то неуловимо русское в нем проскальзывало. Увидел Нестерова, заулыбался и скорым шагом направился в его сторону. Видимо, Сергей тоже принадлежал к касте неистребимых русских, которых при наличии определенного опыта и сноровки узнаешь всегда. По крайней мере, приветствие пришельца прозвучало на родном для обоих языке.

– Добрый день! Мы еще не знакомы?! Рудольф! – В том, как он говорил, Нестеров услышал тщательно скрываемый, но известный ему вологодский говор.

– Сергей! – ответил он.

– Вы из группы Волкова?

– Да.

– Первый раз? Раньше вас не видел.

– Я приезжал, в самом начале. – Сергей перехватил инициативу. – Вы давно здесь?

– Пятый год.

– Работаете у господина Хенка?

– В основном. А вообще-то где придется.

– Что так? По всему видно, человек вы образованный, язык наверняка знаете. Что, так тяжело найти постоянную работу?

Рудя увел глаза в сторону – Сергей понял: сейчас будет врать.

– Знаете, я по образованию физик-теоретик. Найти здесь работу по специальности просто невозможно, потому и перебиваюсь с хлеба на воду.

– Хлеб да вода – не пища, а на голодающего вы мало похожи, – с улыбкой на лице и злой иронией в голосе сказал Нестеров и начал «шутить». – Из политэмигрантов? Новый Ленин?

Стрела попала в цель – Рудя изменился в лице.

– Напрасно вы так. Я…

– Сами-то с Вологды будете или как? – Не обращая внимания, Нестеров перебил его и включил вологодский говор. – Может, из села какого?

Рудольф смутился.

– Зачем из села-то? Из Тотьмы, однако, – уже не скрывая вологодской манеры, ответил Рудя.

– Родители живы?

– Мама.

– В Тотьме?

– Да.

– В Москве с продуктами плоховато, а в Тотьме, думаю, и того хуже. Матери помогаешь?

– Помогаю, – неубедительно промямлил Рудя и неожиданно для Нестерова робко попросил, именно попросил. – Можно, я пойду?

– Иди! – с досадой сказал Сергей, хотелось еще помучить хлопчика своими вопросами.

Рудя встал, сделал шаг, и тут Нестеров, с чего-то вспомнив чекистскую манеру, добавил жестким тоном.

– Свободен. ПОКА.

На слове «пока» русский голландец вздрогнул, втянул голову в плечи и побежал к «своему» ангару. Сергей, глядя ему вслед, подумал, что парень наверняка что-то накосячил, или дома или здесь, но совесть у него явно нечиста. «Да хрен с ним! Пусть живет, если сможет», – он с чувством «простился» с сигаретой и отправился за своим Фордом.

Через час все собрались на заправке. Нестеров думал, что Рудя придет попрощаться, и он бы ему еще пару вопросиков подкинул для прояснения личности, но не тут-то было.

– Костя! – Позвал Сергей «Велогонщика», парень лучше всех знал обстановку в группе. – А куда это наш Рудя запропастился?

– А черт его знает! На погрузке, еще в ангаре, спросил про новых русских в группе, я сказал про вас, дал направление, он и пошел. Вернулся пришибленный, как пальто, молью побитое. Вы там, Сергей Владимирыч, небось, хвоста ему накрутили. А? Накрутили хвоста-то? – Костик, как всегда, шутил, ерничал.

– Да вроде нет. Начали говорить спокойно, как люди: я выяснил, что он из Тотьмы Вологодской области, про маму спросил, и он тут же сник.

– Понятно. – Константин отбросил шутовской тон. – Я тогда не успел вам всего рассказать. Рудя говорил, что, когда документы на оформление подавал, по чьей-то просьбе статьи всякие писал, на радио выступал, наверное, гадости про нас всякие говорил и с тех самых пор опасается, как бы его чекисты, то есть вы, Сергей Владимирович с товарищами, не пришибли. В отместку, так сказать, за всю подлянку, что он сделал. А тут вы, как специально, со своими вопросами, вот он испугался и сбежал. Понял, с кем дело имеет.

– Да, брось! У меня, что на лбу написано: «КГБ»?

– Бывает, что и написано, товарищ полковник. Особенно для тех, кто читать умеет. А так ничего, хорошо маскируетесь…

Содержательную беседу адресно прервал Волков.

– Сергей Владимирович, для вас говорю, остальным повторяю: если не туда свернули, проскочили развязку, потерялись, одним словом, ждать на первой же заправке по ходу вашего движения, мы найдем и обратно затолкаем в нашу дружную семейку. Если же что-то с машиной или самому плохо стало, подаете сигналы светом и клаксоном. Все понятно? – Народ согласно закивал. – Тогда в сортир и по машинам. Движение по моей команде.

Трое побежали в туалет, Волков любовался «Марбеллой», сдувал пылинки, а Нестеров с Костей продолжали прерванный разговор.

– То, что Рудольф – дерьмо порядочное, сомнений нет.

– Согласен, Сергей Владимирович.

– Но с мозгами у него явная проблема. Он что, Троцким себя возомнил? Решил, что за ним чекисты по всей Европе бегать будут?

– Заскоки у него бывают, не один раз замечали.

– Ну и хрен с ним! Сдвинется по фазе – его выбор, его дорога. – Нестеров увидел, как Волков сигналит рукой. – Погнали, Костян! Труба зовет!

Водилы стали рассаживаться по машинам. Михаил, красуясь, стоя в «своем» роскошном кабриолете с открытым верхом, контролировал процесс. Наконец тронулись. На границу с Германией вышли примерно через час с небольшим. Быстро пройдя формальности, выбрались на автобан и погнали. Уже на подходе к Берлину на плавном повороте увидели впереди открытый белый «Мерседес»-кабриолет и в нем двух благообразных старушек, каких рисуют в мультфильмах и на рождественских открытках. Соломенные шляпки с лентами, седые кудряшки, покрасневшие от ветра щечки, маленькие кругленькие очочки в металлической оправе. Прелесть, а не старушки! Едут, улыбаются, видно, что наслаждаются своим путешествием. Михаил, чтобы не тормозить движение своей колонны аккуратно перестроился и обошел «старушечий» «Мерседес», еще ручкой им махнул из своего кабриолета: «Привет, мол! Счастливо оставаться!» Тот же маневр совершил Нестеров на «Форде Мондео», правда, ничем не махал, из закрытого кузова все равно не видно. За ним Славик на своем «грузовике» тоже стал готовиться к маневру – поворотник включил. Однако обгон «Мерседеса», крейсера немецкой автомобильной промышленности, не состоялся. При подходе Славика на «Форде Транзите», а за ним были видны еще три машины с транзитными номерами, старушки обменялись короткими фразами, улыбки у них пропали, и белый «Мерседес»-кабриолет за несколько секунд оказался в левом ряду, перекрыв путь полугрузовику «Форду Транзиту». Затем «бабушкин Мерс» без всяких усилий стал набирать скорость и одного за другим обошел Нестерова, а потом и Волкова на его пижонской «Марбелле». Мало того, в начале маневра старушка-пассажирка, придерживая левой рукой шляпку с лентами, торжествующе выбросила в сторону колонны правую руку с оттопыренным средним пальцем и так и ехала, пока не миновала нахалов. Через несколько минут белый «Мерседес» на очередной развязке ушел из поля зрения российской команды.

Стоянку с короткой ночевкой, не доезжая до польской границы, Михаил устроил на немецкой территории в заранее прикормленном месте. Так было спокойней. Поляки, как и белорусы, шалили в приграничных районах. В операциях по отъему денег у проезжавших богатеев у них участвовали все, от мала до велика. На длинном светофоре мальчишки с грязными тряпками в руках, не спрашивая согласия, подлетали к машине и превращали стекла в непрозрачное грязное месиво. Пока не дашь пятьдесят центов или евро, грязь не смоют. Откажешься – кинут камень в стекло или сделают глубокую царапину от капота до багажника. Захочешь поймать и наказать, выскочишь, а они – врассыпную, а тебе дальше надо ехать.

Проснулись засветло. На этот раз до белорусской границы прошли без приключений. Как Михаил договаривался с таможенниками, Нестерова не интересовало, у него своих секретов хватало. Но надо отдать Мишке должное. Зная, кто что везет, Волков чуть ли не за ручку ходил с мужиками по таможенникам, и если нужно, объяснял, что запчасти, которыми забита машина, его, водителя – человек везет для себя, для второй своей машины. Все это, конечно, было шито белыми нитками, обе стороны прекрасно понимали ситуацию, и все равно таможня закрывала глаза на происходящее, и запчасти ввозились по себестоимости. А это означало, что одна и та же лампочка или целый агрегат на фирме «Гарде» стоили на порядок, если не на два ниже, чем на рынке. Уладив формальности, к девяти утра пять машин стояли на площадке за пунктом пропуска «Домачево» и ждали задержавшийся кабриолет Волкова. Таможню Мишка проходил последним. У него были свои расчеты с таможней.

Нестеров стоял, курил в своей компании, слушал треп водителей, и неожиданно почувствовал, как кто-то осторожно, но настойчиво, подойдя сзади, трогает его за рукав куртки. Обернувшись, увидел мужчину своих лет, светловолосого, с широким улыбчивым лицом и небольшими серыми глазами.

– Простите! – Мужчина достал из нагрудного кармана пиджака удостоверение и показал его в открытом виде: Генеральная прокуратура, Республика Беларусь, фото владельца, бумага с государственной символикой, срок действия документа. Должность – старший следователь по особо важным делам Управления по борьбе с коррупцией и организованной преступностью Севастьянов Феликс Георгиевич. Внизу шрифтом помельче приписка: «Всем организациям, должностным лицам оказывать содействие в выполнении служебных задач». Еще Нестеров увидел знакомый по работе в КГБ СССР вкладыш-разрешение к удостоверению на хранение, ношение и использование огнестрельного оружия. Сергей, не зная истинной причины обращения сотрудника прокуратуры, на всякий случай тоже представился представителю местной власти. Из внутреннего кармана куртки достал удостоверение Ассоциации ветеранов внешней разведки России, которое получил прямо перед поездкой в Голландию. Собираясь в дорогу, он взял документ с собой, считая, что так будет спокойней и привычней, мало ли что. И правильно сделал, пригодилось.

– Ого! – С неподдельным интересом отреагировал белорус. – Я такого еще не видел. Можно?

Он взял удостоверение в руки.

С уважением, которое читалось на его лице, вернул красную книжечку.

Они обменялись быстрыми взглядами, разговор начал Нестеров.

– У нас проблемы, Феликс Георгиевич?

– Да нет, что вы. Просьба есть.

– Чем могу, – и через паузу, кивнув на спрятанное Севастьяновым удостоверение прокуратуры, добавил, – тем более, я же должен оказывать содействие…

– Сергей Владимирович…

– Просто Сергей.

– Хорошо, Сергей! Вы же на Москву, всей компанией? – Нестеров, ответив утвердительно, внимательно наблюдал за поведением и манерой общения прокурорского, чем-то от него веяло родным, чекистским. – По ходу, до Барановичей не подбросите?

– Без вопросов. А к чему такая конспирация?

– По дороге расскажу. Этот тоже ваш? – Он кивнул на затормозивший рядом кабриолет и, не выдержав, бросил: – Ничего не скажешь, хороша машинка! Дорого, наверное.

Вопрос повис в воздухе. Волков с озабоченным лицом быстрым шагом направился к своим; Нестеров, оставив прокурорского, тоже присоединился к общей компании.

– Значит, так. – Михаил был сосредоточен и серьезен, как и положено настоящему «командиру боевой группы». – Времени потеряли до хрена, таможенники – рвачи и сволочи. – Никто ничего не понял, возмущение было воспринято, как должное. – Рвем от границы по трассе как можно дальше. Заправляться будем за Минском. Все понятно? Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда вперед!

Все пошли к своим машинам. Нестеров, воспользовавшись моментом, задержал «командира».

– Миш! Тут человек до Барановичей просится. Возьму? – полуутвердительно спросил Сергей.

Волков вспыхнул, как спичка.

– Вы же знаете, Сергей Владимирович, чужих не берем! Сами предупреждали. Нет! Пусть себе других попутчиков ищет.

– Михаил! Это – важняк из Генпрокуратуры Белоруссии. Нам что, плохо такое знакомство иметь? Опять же прикрытие хотя бы до Барановичей.

– Ладно, – Волков сбавил обороты. – У Барановичей пост ГАИ, остановимся, там вы его и высадите.

Они разошлись по машинам, и через минуту «поезд» вышел на промежуточную к трассе дорогу.

Белорусский гость, положив на колени черную дерматиновую папку на молнии, с комфортом устроился на переднем пассажирском сидении «Мондео». После того как колонна тронулась, Нестеров не удержался:

– Давно папочка в работе?

– Четвертый год. А что?

– Я с такой в контрразведке в общей сложности лет семь отбегал. И к руководству, и в город по делам…

– Так вы, значит, еще и в контрразведке работали? Круто! Уважаю. – Севостьянов улыбнулся Нестерову в зеркало заднего вида. – Вижу, вы меня давно раскусили, Сергей Владимирович.

Нестеров только улыбнулся, но этого хватило Севастьянову.

– Ну что ж, тогда от печки. Думаю, руководство не осудит.

– А мы ему не скажем, – с легкой улыбкой сказал Сергей.

Феликс шутку оценил и тоже улыбнулся.

– Наши кадровики еще в университете меня присмотрели: в армии отслужил, на юрфак поступил, член сборной университета по волейболу, опять же имя говорящее – Феликс. Сразу после выпуска вышел на работу в комитет, параллельно учился на вечерних курсах, потом окончил нашу, Минскую школу, еще учился в Москве, квалификацию повышал. Дослужился до заместителя начальника отдела центрального аппарата. Тут грянула независимость, от кого и зачем, никто толком не понял, пошли преобразования, но не так, как у вас. Я с москвичами много говорил, у нас такого беспредела, как у вас, не было, зарплату платили, пусть небольшую, но платили, никто не уходил, ну почти. А куда уходить? Производство встало, колхозы еле-еле работали. В головах разброд и шатания, работали по накатанной. Высокое руководство менялось как перчатки. Криминал откуда-то вылез, буйным цветом пошел. У оперсостава установок нет, как действовать, никто не знает. Ворье, бандиты, как волки на глазах плодятся и в стаи сбиваются. Один Наум чего стоил. Не слышали про такого? Целую армию собрал, несколько тысяч бойцов. Под себя погранпункты, таможню, железную дорогу, основные трассы и много чего другого подмял. Три года назад его в тюрьму посадили, а через несколько месяцев при невыясненных до конца обстоятельствах, – Севастьянов саркастически улыбнулся, – умер бедолага. Но все равно, народу, желающего хорошо пожить за чужой счет, меньше не стало. Бандючья еще хватает, даже с избытком. Я потому и выбрал вас, москвичей, чтобы до Барановичей спокойно доехать.

– А как вы…

– Давайте на «ты»?

– Добро. А как ты в прокуратуру попал?

– У меня мой первый наставник, он сейчас председатель Совета ветеранов, предложил руководству комитета укрепить нашими кадрами линию соблюдения законности в правоохранительных органах, в первую очередь прокуратуру. А то много сомнительных личностей появилось и в милиции, и у нас тоже. В качестве кандидатов предложил меня и еще одного мужика из управления по борьбе с организованной преступностью.

– Понятно. – Сергей внимательно следил за дорогой. – И что, так и боретесь, в кавычках, с криминалитетом?

– Это ты зря, Сергей! Как можем, так и воюем с этой сволочью. У них же, гадов, все козыри на руках: стреляют без предупреждения, не так, как мы: «Стой! Стрелять буду!», и не отчитываются за каждый патрон. В милиции много народа легло, наших тоже. Но теперь все! Сейчас новый закон вышел по борьбе с преступностью и коррупцией, хоть руки нам развязали. Мы же их, субчиков, всех знаем. Где живут, что едят, с кем спят, нам все известно. Прижмем так, что ни вздохнуть – ни пер-ть.

– Флаг вам в руки и барабан на шею, дорогой товарищ Феликс! Только, как поет Пугачева, это будет завтра, а сегодня? Что мы имеем сегодня на дорогах? Шалят соловьи-разбойники?

– Еще как! А у вас, кстати, такая конфетка – кабриолет. Думаю, братва в курсе, наверняка весточка еще из-за рубежа прилетела. У них связь налажена, так что они теперь до самого Минска посты расставили.

– А мы только у Барановичей на посту ГАИ остановимся, тебя высадим и дальше пойдем, заправляться будем уже за Минском.

– Молодцы! Предусмотрительные. Это у вас черненький живчик так спланировал?

– Да. Михаил. Тоже наш, из военной контрразведки. – Из приемника в «Форде» зазвучала душещипательная песня про длинную дорогу к дому. – Феликс, а ты женат?

– А то! Как же можно без боевой подруги?

И разговор тут же перешел на семейную тему: жены, дети, старики-родители, тещи. Последнее особенно зацепило.

– Да ты что? – Феликс ушам своим поверить не мог. – Ты тоже с «ненаглядной мамой» живешь?

– А ты думал, ты – один такой «счастливчик»? Ты лучше скажи: тещу в тупик ставил? – Вопрос был задан Нестеровым напрямки.

– Это как?

– Ну, например, когда ты по всем статьям прав, и аргументов в свою пользу у нее нет?

– Было раз. – Вспоминая, Феликс даже зажмурился от удовольствия. – Она мне все свою дочку расхваливала, какая, значит, она хозяйка хорошая: и приготовит, и постирает, и сама из себя красавица, а тебе, дурню, хоть бы хны по деревне. Другой бы молился на такую жену, а ты, говорит, все на проклятущей своей работе пропадаешь, да ни одной рюмки не пропускаешь. Надоела она мне своими разговорами, как хрен в огороде, я возьми и врежь ей промеж глаз. А шить, говорю, ваша ляля не умеет. Как не умеет? Аж взвилась она! А так, говорю. У меня в самый ответственный момент костюмные брюки по шву разошлись, мне на совещание важное идти, а ваша Клава, говорю, не то что на машинке, на руках зашить не может. А другого парадного костюма у меня нет. Пришлось самому, через край; на совещание, конечно, опоздал, и меня за это премии лишили. А ведь хотел, говорю, любимой жене новое пальто справить. – Феликс довольно ухмыльнулся. – Про премию я, конечно, загнул, но сработало. Мама ненаглядная как взовьется: «Быть такого не может! Чтоб моя дочь не умела шить? Брешешь ты все!» «Я брешу? Сами, говорю, спросите!» Развернулась «мама», хвостом вильнула, и ушла в свою комнату. Прихожу вечером, а она Клавдии курсы кройки и шитья проводит. Хорошо, конечно, только растянулась эта проклятая учеба, и я три вечера без ужина оставался.

– Я смотрю, твоя теща по сравнению с моей – золото. Прислушивается и отношения корректирует. А моя так вывернет, что ты при всех своих правдах еще к ней придешь, в ножки поклонишься и прощения просить будешь.

– Это как?

– А так! Ее по жизни ничем не удивишь. И переубедить тоже невозможно, хоть ты расшибись. Когда уже, как говорится, против фактов никуда не попрешь, она эдак скрестит руки под хилыми грудями, отвернет голову в сторону и, будто делает одолжение, бросает: «Ну, не знаю!» И столько обиды у нее в голосе, что, честное слово, не по себе становится. Я тебе сейчас расскажу для примера. – Нестеров, не отвлекаясь от дороги, вспомнил случай недавних лет. – На следующий день после ГКЧП по команде начальника отдела я с отдельным поручением поехал на нашу дачу, жену, конечно, с собой взял. Настроение, сам понимаешь, ни к черту. Теща, добрый человек, не удивилась, даже обрадовалась. О, говорит, как раз к обеду. Я вас сейчас оладушками накормлю. Я голодный, двое суток – с хлеба на воду. Салат из помидоров, редиски, огурцов, куриный супчик пролетели только так. И тут теща несет оладушки с клубничным вареньем собственного приготовления! Первый горяченький кругляшок, с пылу с жару, прошел у меня сам по себе, без добавок. Второй беру рукой, обмакиваю в варенье и откусываю больше половины. Начинаю жевать и чуть зубы не сломал, что-то металлическое попалось. Изо рта за шляпку вытаскиваю гвоздь, миллиметров тридцать пять. Зажимаю его в пальцах правой руки, так, чтоб и теще и жене было видно, смотрю на «любимую маму» и спрашиваю:

– Это что такое?

Теща сразу в несознанку:

– Не знаю! – говорит.

– Гвоздь, ядрена Матрёна!

– Не знаю, как он туда зашел! – подбородок вздернула, губки поджала, ручки под грудями скрестила.

– Может, спрашиваю, вы и в варенье их напихали? – Я на взводе для проформы переворачиваю чайной ложкой клубнику в розетке, и вдруг вижу, что-то там блеснуло. Подхватываю и вытаскиваю сантиметра на два осколок баночного стекла.

– Вы что, бабуля?! Вот этим своих любимых внуков кормите? Или только мне такой подарочек приготовили? Надеялись, небось, проглочу осколочек и быстренько так окочурюсь?

– Ничего не знаю! – Хватает розетку с вареньем, прижимает к груди и со страхом в глазах смотрит на меня как на убийцу.

Честно скажу: убить, не убить, но хорошенько врезать по сопатке очень хотелось. А кому врежешь? Жена да теща. От бессилия вскочил я и так с чувством, с толком, с расстановкой, как приговор читаю, говорю:

– Сама жри свои оладушки с гвоздями, злыдня старая! – Она швырк и нет ее, а я пошел хозяйством заниматься.

Вечером, когда вдвоем с женой сели ужинать на нашем месте в лесу за оградой, Любовь моя популярно мне объяснила, что мама ни в чем не виновата. Гвозди в муку она бросила, чтобы черви не завелись, – они после войны все так делают – а просеять муку забыла. Стекло в варенье у нее случайно попало. Банка, когда мама ее открывала, лопнула, она перелила в другую посуду и не заметила, как осколок попал – зрение-то уже не то. И вообще, она так расстроилась, когда ты закричал на нее. Потом стала моя любимая женушка на жалость давить и объяснять, каким я несдержанным бываю. В общем, на следующий день пришлось идти и как бы извиняться.

– Да, чего только в жизни не бывает… Сергей, извини, спросить хочу. Ты так вскользь сказал про ГКЧП, но я понял, что ты в это время в Москве, в самом здании комитета был?

– Не совсем. Первые два дня – в командировке в одной из наших «братских республик». Мы там все сделали, как надо. Просто приходи и бери власть, на блюдечке ее принесли, а у нас сначала связи не было с руководством, они, как в подполье ушли, а потом вообще поступила команда сворачиваться и возвращаться в Москву. Обидно было. Но в последний день и ночь я уже на рабочем месте в здании комитета сидел и своими глазами видел, как сдергивали, вешали нашего Дзержинского.

– Как вешали? Казнили, что ли?

– Извини, это мое личное мнение. Таких слов, конечно, никто не говорит, но, честно скажу, по мне, так оно и было. Смотри сам! Рабочие просунули тросы под мышку памятника, потом другим тросом петлю накинули и, как приговоренному к смертной казни, затянули под подбородком. Краном дернули. Со второго или третьего раза получилось. И повис Феликс Эдмундович в петле над всей площадью. Висит и так медленно поворачивается, как бы оглядывает все, что творится внизу. А эти кричат, свистят, радуются, в ладоши бьют. Знаешь, какая-то абсолютно нереальная картина, мне даже показалось, что он не повешен, а просто сверху, как человек, смотрит на этих уродов, не понимающих, что они делают…

– Сергей! – Феликс перебил рассказ. – Смотри!

Из кирпичного здания стационарного поста ГАИ «Барановичи» наперерез движения бежали трое: два сержанта-милиционера с автоматами и офицер. Достигнув намеченной точки, сержанты встали поперек трассы с автоматами наизготовку и между ними – офицер с поднятым жезлом. Волков, идущий головным на «Марбелле», еще до всех этих телодвижений стал снижать скорость – знаки же видны за километр. Он, как и все члены команды, был в полном недоумении, кому нужны такие крайности, они же не банда, идущая на прорыв. Как бы то ни было, Михаил поставил колонну на обочину, и по указанию офицера – старшего лейтенанта, якобы остановившего колонну, с документами на все автомобили и водителей пошел в его сопровождении к начальнику поста, туда же направился и Севастьянов.

Примерно через полчаса первым вышел «прокурор», сопровождал его все тот же старший лейтенант, обмундированный с иголочки и с полосатым жезлом в правой руке. Милиционер, шагая чуть впереди, что-то говорил Севастьянову, и тот, судя по выражению лица, внимательно слушал. Они встали на краю трассы, еще какое-то время поговорили, и офицер начал тормозить машины для «прокурорского». Севастьянов оглянулся, нашел взглядом Нестерова, кивнул ему, и тот не мешкая подошел. Говорил в основном Феликс, Нестеров задавал редкие вопросы и принимал ответы. Наконец старший лейтенант поймал машину, которая шла в центр города, куда и нужно было Севастьянову. Прощаясь, Феликс, крепко пожал руку Нестерову и так, чтобы слышал старший лейтенант, сказал:

– Легкой вам дороги до самой Москвы! Спасибо, что подвезли. Думаю, еще встретимся!

Когда машина с Севастьяновым уже выехала на трассу, из здания поста ГАИ вышел Волков и сразу направился к Нестерову. Начал возмущаться, говорить, что не понимает, какого рожна их задержали, зачем начальник поста сделал копии всех документов на автомобили. По словам мента-начальника, гневно вещал Волков, они якобы всей колонной нарушили скоростной режим, не остановились по требованию сотрудника подвижного поста, чего и в помине не было.

– Вообще-то это ваша работа, Сергей Владимирович, разбираться с этими уродами, – Волков решил перевести стрелки на Нестерова.

– Заткнись, трепло, и слушай, что я скажу!

Мишка опешил.

– Я тебе еще в Бреде говорил, попрыгунчик хренов: «Подумай, как будем кабриолет через четыре границы тащить?» Говорил или нет? – От поста ГАИ они отошли порядочно, до своих тоже не близко, говорить можно было спокойно, не боясь чужих ушей.

– Говорили…

– Подумал?

– Подумал. – Голос у Мишки дрожал, выдавало волнение. – По всем моим расчетам, неприятности могут быть только до Минска, так всегда было, дальше братва вроде не работает.

– Вроде… Это же «Марбелла»! Не дешевка какая-нибудь. Один из здешних авторитетов сразу сделал заказ, еще в Польше, и кабриолет ведут от самой границы. На всех заправках в полной готовности – группы захвата. У тебя есть варианты, как сохранить «Марбеллу», нас с тобой, мужиков наших? Им ведь свидетели не нужны, закопают всех.

Мишка опустил голову. Нестеров понял, что от него толку мало, придется самому все решать. Как это происходит, он сам не понимал, но в критических ситуациях у него что-то щелкало в голове, высвечивались давно забытые вещи, имена, разного рода ситуации. Сейчас он вспомнил, как два года назад, когда голландский проект по машинам только начинался, они сидели с Кириллом, Волков тоже, кстати, был, выпивали – а как без этого – и прорабатывали варианты возможных действий на случай нападения или попытки захвата автомобиля. Мишку эта тема тогда мало интересовала, слушал вполуха. А зря, в тот момент они нашли неплохой вариант, как можно упредить и выйти сухим из воды при наступлении чрезвычайной ситуации.

– Помнишь, как мы с Кирой обсуждали, что делать в час «Х»?

– Смутно.

– То-то и оно, что смутно. Зови Костяна!

Без возражений Волков пошел к машинам, вытащил из красного «гольфа» изнывающего от вынужденного безделья «Велогонщика» и представил его «пред светлые очи» Нестерова.

– Товарищ полковник, по вашему приказанию прибыл! – Как всегда, с шуткой-прибауткой, «доложил» Костя.

– Во-первых, я – не полковник, и ты прекрасно знаешь об этом, а во-вторых, оставь свой юмор до лучших времен, сейчас не до этого. – Костик, взглянув на Нестерова, понял, что зубоскалить – себе дороже.

– Слушаю вас, Сергей Владимирович!

– Вот и хорошо, что слушаешь. – После слов Нестерова «Велогонщик» подтянулся, лицо стало серьезным, вечная ухмылка исчезла. – Константин! За Минском нам готовят «горячую» встречу. Надеюсь, растолковывать, что и зачем, тебе не надо. Сколько будет машин и людей на захвате, пока неизвестно, скорее всего, две, и седоков человек семь-восемь. С оружием, конечно. Главная задача наших «друзей» – отобрать «Марбеллу». Именно отобрать – мягко, без стрельбы и таранов, чтоб ни одной царапинки на машине не было. Если кабриолет пострадает, да еще серьезно, кому он будет нужен, этот коцаный «Мерседес»? Механикам, слесарям на запчасти? А здесь от серьезного человека в Беларусии заказ поступил. Деньги совсем другие. Так что их заботы по сохранности машины понять можно. Портить эксклюзив нельзя. И слава богу! Потому что для нас это зацепка, возможность обыграть их. – Перед тем, как сказать главное, Нестеров сам подтянулся. – Костя! Я предлагаю тебе стать нашим щитом и мечом. Будешь защищать этот гребаный кабриолет и нас всех, как жизнь свою; наказывать будешь это бандючье поганое. Если они остановят нас, то постреляют всех. Костя, вся надежда на тебя!

Наступила небольшая пауза.

Всего, чего угодно, но только не таких слов ожидал Константин от Нестерова. Полковник доверяет ему жизнь свою, жизни мужиков, с которыми не один пуд соли съели, в дороге чего только не было. Безотносительно к нынешним делам Костя почему-то вспомнил один из последних чемпионатов, как они бились на горном этапе гонки с итальянцами, а в голове его, как раскаленный гвоздь, сидел наказ Васильича, тренера: «Костя! Не пускай ты этого засранца Пьетро Луиджи, не дай ему вырваться». И сейчас такая же ситуация, ему доверяют главное – жизнь человеческую. А разве забудешь гимн, поднимающийся флаг Советского Союза, и ребят, с которыми он стоит обнявшись на ступеньке пьедестала. Сейчас, конечно, гимна не будет, но все равно…

Нестеров по-своему расценил молчание «Велогонщика».

– Кость, ты о деньгах не беспокойся, мы заплатим, как надо…

– Сергей Владимирович! – Голос у Кости дрогнул. – Деньги – штука хорошая, без них не проживешь. Только я же с ними, гадами, за жизнь нашу – свою, вашу, мужиков – биться буду. До крови! Порублю сволоту, как капусту. Говорите: что конкретно надо делать? Я готов!

– Тогда, давайте ко мне поближе, и обсудим порядок действий. – И они сошлись в три головы, предлагая, отвергая возможные варианты развития событий.

Через двадцать минут колонна машин двинулась в направлении Минска. Начальник поста, капитан, лично вышел на крыльцо, «проводить». При первой же возможности вне зоны визуального контроля гаишников в составе колонны произошли изменения: два водителя поменялись машинами, и в порядке следования автомобилей произошли перестановки.

По окружной дороге они обошли белорусскую столицу, бензин был на исходе. Волков сделал еще одну попытку избежать нежелательной встречи. Кто-то из своих мужиков нашел у поста ГАИ в Барановичах местную карту, и Михаил увидел на ней поселок городского типа, а на окраине его – полнокровную АЗС. Уже через два километра они были на месте. Залившись под завязку, снова вышли на трассу. Дальше, до Смоленска остались только две заправки, но бензина у них достаточно, останавливаться было незачем. Первая по ходу АЗС стояла метрах в ста от трассы. Ее колонна прошла на скорости, однако это не помешало Михаилу, Костику и Сергею заметить, как две «девятки», одна за другой вывернули от АЗС и на скорости пошли им вслед. Начинались леса, дальше, километров через тридцать-сорок, трасса была как на ладони, там особо не забалуешь.

Машины шли на предельно возможной скорости, стараясь особо не растягиваться. Первым гнал Мишка на красавице «Марбелле», потом Костик на грузовике «Транзите», последним – Нестеров на мощном «Мондео». Одна из «девяток» белорусов обогнала машины москвичей и пошла параллельно с кабриолетом, временами выходя на встречную полосу. Другая осталась в конце колонны. На первой справа опустились стекла, чтобы все видели: в машине люди с оружием. С переднего пассажирского сидения жигулей почти по пояс высунулся мужчина с пистолетом в руке и стал показывать водителю «Марбеллы»: «На обочину, сворачивай на обочину!» Михаил сделал вид, что не понимает, чего он хочет, и, когда «Жигули» попытались прижать его, попробовал обойти «девятку» слева. Этого мужик с переднего сидения стерпеть не смог. Он выстрелил в воздух и заорал, как недорезанный: «Ставь, сука, машину, пока цел! Убью, падла!» Деваться некуда – Волков резко берет вправо. И тут из-за его «спины» со второй позиции с открытыми окнами на тяжелом с железным кузовом «Форде Транзите» вперед вырывается «Велогонщик». Он встает борт в борт к «девятке» и как танк начинает «давить» легковушку, оттирать ее туда, где за ограничительной линией – крутой откос и лес. Водитель «девятки», не ожидавший такого разворота событий, как заговоренный, то тише, то громче, запел одну и ту же песню: «Что ж ты делаешь, гад? Что ж ты делаешь, падла?» Его напарник с пистолетом в руке понял, откуда им грозит главная опасность, прицелился и выстрелил в водителя «Транзита». Но то ли прицел сбился, то ли кочка была виновата, пуля пошла мимо в открытые окна. Костик, поняв, что дальше тянуть невозможно, прижав до предела «жигули» к обочине, не обращая внимания на мат-перемат водителя и угрозы «седоков» открыть по нему огонь, заорал во всю немалую мощь своих легких: «Убью, козлы дремотные!!!» Всем корпусом, «вместе» с рулем, он резко «падает» вправо, будто хочет бампером ударить «Жигуль». Водитель «девятки», принимая все за чистую монету, пытаясь уйти от столкновения, повторяет движение Костика – его машина срывается и, кувыркаясь, улетает вниз в глубокий кювет. «Форд Транзит» выходит на встречную полосу и резко разворачивается. Волков выравнивает «Марбеллу» и прибавляет скорость.

Вторая «девятка» белорусов, не зная, что происходит впереди, идет себе спокойно в хвосте. Братки ждут, когда остановится колонна, чтобы приступить к своей части «работы» – разборке с машинами и людьми. В жигулях плотно сидят, так, что не повернуться, пятеро с оружием. Для них время идет в обычном режиме. Вот, правда, справа мелькнули чьи-то жигули в кювете, жаль, скорость большая, не успели рассмотреть. Когда же работать начнем? Давно пора остановиться, а вместо этого колонна почему-то стала ускоряться. Водитель «девятки» пробует прорваться вперед, но ему мешает «Форд Мондео» Нестерова. У жигулей опускается заднее стекло и появляется ствол автомата. Сергей на ходу включает «аварийку» и уходит вправо, уступая место. «Девятка» на пределе возможностей двигателя бросается в открывшуюся наконец брешь. На начавшейся горке машина набирает скорость, и вдруг водитель видит, что по встречной полосе ему лоб в лоб летит «Форд Транзит» москвичей. Этот танк сомнет их, как нечего делать! Пытаясь избежать смертельного удара, «девятка» белорусов на скорости резко уходит в сторону, чтобы пройти по самой обочине встречной полосы, но переднее колесо повисает в воздухе, автомобиль срывается и падает под откос. Издалека стали слышны сигналы гаишных машин и скорой помощи. «Феликс с бойцами, – подумал Нестеров. – Хоть к шапочному разбору, но успел. А если бы он меня не предупредил, валяться бы нам сейчас с простреленными головами в кювете». С последней позиции он обходит свои машины и по ходу движения рукой в открытое окно подает общую команду: «Ходу! Ходу! Вперед!» Колонна, послушная воле командира, набирая скорость, уходит на Смоленск.

Первая половина октября, осень медленно идет к закату. Кое-где лист еще держится за ветки, но основная масса густо, ковром, лежит на мокром асфальте. Нестеров на «Форде Мондео», который месяц назад гнал из Голландии, подъезжал к офису на Кутузовском. Машину пришлось взять, уступив уговорам Мишки и Кирилла. Он неплохо себя чувствовал в жигулях четвертой модели, не переживал, что ездит не на иномарке, но две недели назад его «стукнули», и прилично. Машина побита, впору на запчасти отдавать. И тут человек, заказавший «Мондео», который тянул с окончательным расчетом и не забирал машину, отказался от автомобиля – деньги ему, видите ли, понадобились на что-то другое. Понимая, что подставил контору, он даже от аванса, который уже заплатил, отказался. И тут Мишка с Кириллом пристали к Нестерову: «Сергей Владимирович! Хорошая машина, цена супер, берите! Хватит вам на жигулях позориться, несолидно для вас». Еще на бархатный пиджак уломали, чтоб выглядел солидно, как настоящий воротила гласных и негласных торговых операций. Слава богу, хоть с цветом Сергею повезло – Любочка постаралась, нашла темную вишню, а не малину, как у большинства деловой братвы. Нестеров первый раз сегодня надел обновку: размер его, сидит как влитой, и все равно неуютно, не его это все.

На тротуаре веред офисом машин стояло немерено, прямо как на съезд правящей партии собрались. Пришлось Сергею свой «Форд» вдалеке поставить и пройтись пешком. Внутри обстановка была не лучше, народу – яблоку негде упасть, и дым коромыслом. «Надо запретить курить в помещении, спалят офис “курилки”». – Мысль пролетела и оформилась в решение. – Пусть дымят на улице, я им там урну поставлю».

Проходя по коридору, Сергей заметил, что Мишка в переговорной что-то обсуждает с посетителем. Мужик ведет себя нервно, встает из-за стола и, брызгая слюной, грудью напирает на Волкова. Нестеров его уже видел, почти год назад он у Мишки машину заказывал. Волков еще сказал, что это его друг, они в Германии вместе служили. Но, судя по всему, дружба трещину дала, разговор был неприятный.

Механики тоже без дела не сидят, спускают со второго этажа, где у них склад, запчасти, пришедшие из Голландии. Заказчик стоял здесь же. В общем, на фирме «Гарде» все шло в штатном режиме.

Другая часть арендаторов, «колбасники», собрались в офисе чуть ли не всей своей конторой: одни сортировали мясные деликатесы – балыки к балыкам, шейка к шейке; другие переклеивали этикетки на больший срок годности, а генеральный директор со своим замом, Сашкой Неклюдовым, «варганили» сертификат качества на копченую колбасу. Сергей как-то поинтересовался у Неклюдова, с которым работал в одном отделе в Ясенево: «Саня! А вы не боитесь, что из-за просрочки народ потравите? Найдут вас и на куски порежут или в тюрьму посадят». А тот без нервов, как давно решенное, ответил: «Владимирыч! Вся жратва, что делают наши во Франции, имеет двойной временной запас годности. Просто у них требования к срокам хранения другие, не в пример нашим. Не боись, товарищ! Мы себе не враги, сами едим, сами закусываем». И заржал, как мерин. С Сашкой у Нестерова был небольшой гешефт на два миллиона рублей по поставке из Одессы и продаже в Москве кабачковой икры. Вроде, беспроигрышный вариант, потому как нет сейчас этого деликатеса в столице, хоть убейся! Днем с огнем не найдешь кабачковой икры в Москве. Под склад они приспособили рекреацию в неработающем детском саду. Правда, товар расходится ни шатко ни валко. А если честно, плохо. И посредников нет, они же первый раз занимались этой ерундой. Ну ничего: бог не выдаст, свинья не съест!

По негласной договоренности стол Нестерова никто не занимал, так что он спокойно устроился и занялся подготовкой отчета в налоговую. Вообще-то всегда этим занималась Люба, которая была в его фирме главным бухгалтером, но в этот раз они поцапались, Люба фыркнула и сказала, чтобы отчет готовил сам. А для него эти цифры, циферки, разделы и подразделы – темный лес. Он же гуманитарий. У него еще со школьной скамьи проблемы с арифметикой, математикой и всеми остальными точными науками. А уж бухгалтерия?! Сергей на всю жизнь запомнил свою сделку по безналичному расчету с Яшей Михельсоном из Верхнеюганска. По результатам их совместной торговой операции Яша остался должен Нестерову миллион рублей, и прожженный ханты-мансийский еврей с небесным лицом херувима спрашивает: «Вам, Сергей, миллион на счет в банке бросить, или возьмете половину наличными?» Сереже бы не жадничать, взять наличными, а дальше гори оно огнем, но жаба задушила – миллион, хоть и по безналу, все равно в два раза больше, чем пятьсот ассигнациями. «Нет, – говорит он, – давайте на счет». Кто его за язык тянул? Нет чтобы узнать, справки навести, проконсультироваться со знающими людьми, так нет: «Давайте на счет», – передразнил он со злостью самого себя. Потом оказалось, что его фирма как посредник должна будет заплатить налогов больше миллиона рублей. С колоссальными потерями, с помощью профессионалов по бухучету еле выбрался из той ситуации, для себя удалось сохранить только сто пятьдесят тысяч, и все.

За воспоминаниями и усилиями по подготовке отчета Сергей не упускал из вида, как уехали механики с запчастями и заказчиком, растеклись по рынкам и магазинам все до одного «колбасники», ушел расстроенный вконец сослуживец Волкова. Глядя, как он не может сообразить, в какую сторону открывается дверь, Нестеров, вспомнил, что год назад, перед оформлением машины для однополчанина, Мишка поехал к умельцам скручивать у нее спидометр. Сергей, предчувствуя недоброе, предупреждал: «Смотри, Михаил! Доиграешься!» А Мишке все трын-трава: «Ничего, Владимирыч! Мы с ним старые друзья. Договоримся!» Вот и договорились. Волков, кажется, тоже засобирался.

– Миш! Ты уходишь?

Волков, пряча глаза, только буркнул: «Ага», и направился к двери.

– Что там с твоим сослуживцем, все в порядке?

– Все! – отрезал Мишка, явно не расположенный к разговору по душам.

– Ты чего смурной такой в последнее время. Случилось чего? – не отставал Сергей.

– Все нормально, – чуть ли не по слогам ответил Волков и с усилием поскорее открыл массивную входную дверь.

«Темнишь, брат!» – Мишкину натуру Нестеров знал хорошо: бессовестно врет деляга. Ладно, бог с ним! Главное, чтобы не влез в историю, откуда его без экскаватора не откопаешь. Он опять погрузился в бумаги, с трудом разбираясь в тонкостях бухучета. Так прошло с полчаса, пока перед парадным входом со скрипом тормозов не остановились две легковушки «BMW»: представительская «седьмая» и расхожая «трешка». Через стекло парадной двери Сергею было видно, как из «бэхи» попроще выскочили три человечка плотной комплекции и заняли позиции рядом с «BMW» представительского класса. Почти в то же время распахнулась передняя пассажирская дверь этого шикарного авто, и отработанными движениями из нее шустро выбрался средних размеров и спортивного телосложения мужчина в приличном костюме, не сковавшим движения, встал у машины, взглядом оценил окружающую обстановку, включая ситуацию на крыше, и распахнул заднюю дверь. Такие «маневры» Нестеров видел только в исполнении сотрудников девятого управления КГБ СССР при выездах особо важных персон. Где-то внутри заскребло, но Сергей все еще надеялся, что пронесет и эти люди не по его душу. На всякий случай он достал из подмышечной кобуры свой «Вальтер», снял с предохранителя и положил в верхний ящик стола. Чем черт не шутит. Оставалось наблюдать и ждать.

Первый охранник, он же главный, целевым назначением направился к парадной двери офиса, который занимали Нестеров с командой и «колбасниками». Черный ход был свободен, можно было смыться, но… гордость не позволяла, хотя предчувствие было нехорошим. За охранником, задрав свою нечесаную голову, вышагивал БОСС. Высокий, массивный, с хорошо намеченным брюшком мужчина, одетый в длинный черный кожаный плащ, руки – в карманах. Охранник зашел первым, быстро осмотрел помещение, зафиксировал Нестерова, и потом, придерживая дверь, пропустил своего шефа. Из-за спины «хозяина» в холле появились и встали у него по бокам и чуть сзади два других охранника, напоминавших то ли братву, то ли ментов в штатском. Втроем: БОСС впереди, шавки сзади, они пошли на Нестерова, сидевшего за столом лицом к входу. Главный охранник остался у парадной двери, контролируя помещение и входную дверь. БОСС, не спрашивая разрешения и не вынимая рук из карманов плаща, сел и развалился на стуле напротив Сергея, скрестив и вытянув ноги. Он первым начал разговор.

– Ты кто?

– А ты кто? – по возможности спокойно, вопросом на вопрос ответил Нестеров.

– Разговорчивый, – протянул «гость», и некое подобие злобной улыбки мелькнуло на лице. – А так?

Он вытащил правую руку из кармана плаща, и Нестеров увидел ствол пистолета, направленный ему в лицо. Не торопясь, не опуская пистолета, мужчина встал.

– Не будешь говорить, грохну тебя прямо здесь! Понял? – Лицо незваного гостя перекошено, глаза ненормальные, вроде как под кайфом. – Последний раз спрашиваю: ты кто?

Нестеров понял: грохнет, у него не застоится.

– В верхнем кармане, – Сергей еще держал себя в руках, и голос не дрогнул.

– В каком кармане? Ты чего, ваньку валяешь? – БОСС взвел курок и приставил пистолет Нестерову между глаз.

«Все, конец!» – мелькнуло в голове, а вслух, не выдавая своего истинного состояния, ровным голосом сказал:

– Удостоверение, в верхнем кармане, вот здесь. – Сергей глазами указал место.

– Ты что, из ментовки, что ли? – почти радостно спросил ненормальный бандит, а татуированные пальцы уже тащили к себе красную книжицу. Он только взглянул на разворот, и выражение ассиметричного от злости лица изменилось. Рука с пистолетом пришла на помощь другой руке: взяв удостоверение двумя руками, бандит сравнил фотографию с оригиналом, и, еще не совсем доверяя глазам своим, спросил:

– Ты чего, разведчик?

– Ветеран службы.

– Какой, на хрен, ветеран? Тебе небось лет сорок всего!

– Сорок семь. У нас служба год за два, и время такое, много чего непонятного происходит. Я в отставку по здоровью в сорок четыре вышел. Пенсию в сто долларов определили, потому бизнесом и занимаюсь. Есть надо, семью кормить. У меня жена, дети-студенты.

– Понятно. – БОСС повернулся к старшему охраннику. – Северов! Забери ребят. Идите, покурите на воздухе. Надо будет, позову, – и повернулся к Нестерову. – Я – Сева Звенигородский. Знаешь меня?

– Наслышан.

– И то хорошо. У тебя есть какой-нибудь диванчик или кресла, чтоб поговорить по-людски.

– Да вон! За спиной у тебя.

Они уселись в коридоре на диване, благо в офисе никого не было, и никто им не мешал.

– Здесь-то чего делаешь, разведка? – Интонация, манера разговора у Севы были совсем другими, чем несколько минут назад, хотя агрессии еще хватало.

– Генеральный директор компании «Гарде»: автозапчасти, машины секонд хенд из Голландии…

– Погоди. – Голос изменился и Звенигородский стал прежним, плюющим на все и всех крутым бандитом, и заговорил опять с угрозой. – А Мишка? Он что, разве не директор «Гарде»? – Не получив ответа, Сева задумался, попытался собрать складки на лбу, потом улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, и сам себе ответил, дав оценку фигуре Волкова. – Вот сучонок!

Сергей промолчал, предпочитая выждать и выяснить ситуацию, которая, видимо, возникла в отношениях Звенигородского с Волковым.

– Ты понимаешь, разведка! Я заказал ему кабриолет, какой у Майкла Джексона. Подруга моя Галиночка, страшно захотела на таком покататься. В кино, что ли, видела? – Сева старался не употреблять блатных словечек, но от привычки никуда не денешься, нет-нет да проскочат. – Мишка тачку привез, ксивы оформил, а ездить ни я, ни Галиночка не можем. На каждом углу гаишники тормозят, документы требуют, грозятся машину на штрафстоянку забрать. Я послал проверить, что за кипиш такой. Через верх мне стукнули, что у них команда прошла – стопорить машину, ссылаться на заморочки с таможней. А мне-то что? Мишка оформлял, пусть до конца и разбирается. Я ему сказал – молчит, сволочь. – Звенигородский молча поиграл желваками. – Я что своими глазами вижу: эта контора – она ТВОЯ, живая, не фуфло пупырчатое. Потому говорю с тобой как с хозяином. – И припечатал. – Если за неделю вопросы по кабриолету не решишь, положишь мне на стол две цены машины, двести тысяч долларов. Я сам все улажу. Не сможешь, раскатаю твою компанию и тебя персонально как блин на сковородке. Мишку не трожь! Я с ним сам разберусь. Усек, разведка?

– Две.

– Чего две?

– Две недели, чтобы разрулить вопросы по кабриолету. – Нестеров старался выдержать свою линию холодного расчета. – Я пустых обещаний не даю и заведомо невыполнимых заданий не беру. Я же не Мишка, чтобы мозги тебе заплетать. Погода сейчас плохая, на кабриолете по городу шастать не с руки. Так что две недели.

– Десять дней, не считая сегодняшний. – Сева сделал жест рукой, как бы отрезая тему. – Говори, откуда знаешь меня?

– Знакомые общие есть.

– Кто такой? Откуда?

– Никита Сазонов. Два года назад бухгалтером на фирме «МВК» работал, тоже по запчастям и машинам.

– А-а-а, – протянул Звенигородский. – Никитос. Помню, жив, курилка. На меня работает. – И вдруг Сева оживился, будто вспомнил что-то хорошее. – Так это ты тот самый чекист, который его разыграл и деньги с прибавкой вернул? Пять штук зеленью сверху срубил, молодец! Так ему, говнюку, и надо!

– Соврал Никитка. Не пять, а две; и не я у него взял, а он сам в расстроенных чувствах передал.

– Вот мутный! Ладно, разберусь. Деньги счет любят. – Маленькие глазки прикрылись в хитром прищуре. – А про пистолетик Никитос тоже приврал?

– Нет. Пистолет был…

– Сейчас с собой? – И, не дожидаясь ответа, отдал команду: – Пиджак открой!

Нестеров распахнул одежку цвета спелой вишни – кобура на месте, но без пистолета.

– В столе, в верхнем ящике держишь, – утвердительно заявил Звенигородский и добавил: – Принеси-ка сюда.

Последнее прозвучало как приказ, и тем не менее для страховки, правая рука Севы опустилась в карман, сжала пистолет и спустила предохранитель. Нестеров движения Звенигородского прочитал и решил не играть в героя. Приемом, исключающим любое подозрение на агрессивные действия с его стороны, доставил требуемый предмет адресату. Довольный Сева взвесил на ладони «Вальтер», подарок Сергею от закадычного друга, чекиста Володи Моренова, удовлетворенно хмыкнул и подвел итог.

– Заберу я эту штучку у тебя, а то еще стрельнешь, попадешь в кого-нибудь и на зону пойдешь. Тебе там делать нечего, ты еще здесь пригодишься.

Оружие скрылось в левом кармане черного кожаного плаща. Звенигородский встал и неторопливой походкой направился к выходу. Уже на выходе остановился, развернулся на сто восемьдесят градусов и оценивающе смерил Нестерова взглядом.

– Первый раз настоящего разведчика вижу. – Хмыкнул и пошел.

Дверь перед Севой открылась будто сама.

Сергей остался сидеть, потом встал и, как заведенный механизм, вернулся за стол. Сколько просидел в оцепенении, он не знал, время для него прекратило свой бег. Очнулся, когда «колбасники» во главе с Сашкой Неклюдовым толпой ввалились в офис. И тут Нестерова отпустило, растаял лед, схвативший его в самом начале. До него только сейчас дошло, что несколько минут назад он совсем рядом был со своей смертью. Это зверообразное существо по имени Сева Звенигородский, уверенное в своей полной безнаказанности, могло запросто нажать на курок, и Серегины мозги растеклись бы по стенке, как раствор по кирпичной кладке. Погибнуть так глупо? Ни за что! Напряжение, которое заставляло его играть, говорить с Севой, реагировать в разных ситуациях и обстоятельствах, притворяться, стараться быть на равных с бандитом, ушло. Исчезло. У него вдруг крупно задрожали руки, потом ноги, заходило ходуном тело, застучали зубы. Ему казалось, что он промерз, холод колотит сверху до низу. Один из «колбасников» заметил, что с Нестеровым происходит что-то неладное, и дернул Неклюдова за рукав, указывая на Сергея. Сашка тут же оказался рядом.

– Серега! – несколько раз, все громче и громче, Неклюдов звал его и тряс за плечи. – Да что с тобой! Очнись, Серега!

Наконец глаза Нестерова стали обретать осмысленное выражение.

– Водка есть? – Запинаясь на каждой букве, преодолевая дрожь, почти неслышно произнес Сергей.

Перепуганные «колбасники» все до одного стояли вокруг его стола. Ошарашенный Неклюдов тоже был не в себе, но все-таки сообразил.

– Ребята! У меня в кейсе две бутылки, тащи сюда!

Неклюдов открыл водку и стал искать стакан или другую посуду, но Нестеров дрожащими руками вырвал бутылку и прямо из горла, захлебываясь и кашляя, стал вливать в себя спиртное. Казалось, водка проникает в каждую клеточку его организма и гасит, сдерживает, успокаивает конвульсии, заставляет стихнуть охвативший его тремор. Сергей оторвался от бутылки, на дне которой остались жалкие граммы, и с силой выдохнул. Обвел взглядом окруживших его «колбасников», слабо улыбнулся и еле выговорил: «Ничего. Все хорошо. Обойдется». Негромко стукнула дверь, все обернулись и непроизвольно расступились – это был Волков, который вошел и сделал несколько шагов вперед. Увидев Мишку, Нестеров сразу вспомнил, что все произошло из-за него. Вспомнил обманутого им сослуживца, других, таких же, как он, облапошенных; бандита Звенигородского, который его чуть не грохнул, и много других подлостей и обманов этого, если так можно сказать, человека.

– А-а-а! – закричал Сергей и выпрыгнул из-за стола.

Еще в полете он со всего маха ударил Мишку кулаком в голову, тот отлетел к стене, ударился затылком и, оглушенный, сполз на пол.

– Убью, сволочь! – Нестеров схватил первое, что попалось под руку – рабочий нож «колбасников», но ударить ему не дали, схватили и силой усадили за стол. Алкоголь начал действовать, Сергей быстро пьянел и начал нести мало понятную окружающим чепуху про бандитов, какую-то Галинку, «мерина» и всякую прочую ерунду. Волков за это время очухался и, придерживаясь за стенку, встал.

– Колись, курилка! – Неклюдов оказался рядом с ним, как черт из табакерки, злой и очень недобрый. – Ты чем так достал Серегу?

– Да не знаю я! Гадом буду, не знаю! Может, у него крыша поехала?

– У Сереги? Ты еще на горшок ходил, когда он за шпионами бегал. Это же как надо было расстроить братца Нестерова, чтобы он зарезать тебя, дурака, хотел. – Неклюдов посмотрел на прячущего глаза Волкова с фингалом в пол-лица. – Ну ничего, Серега оклемается, он из тебя всю правду вытрясет.

После Сашкиных слов Волков, обменявшись парой фраз со знакомым ему «колбасником», быстро испарился, а Александр стал думать, что делать дальше. Он хорошо знал жену Нестерова, его очаровательную Любашу, и мог себе представить ее реакцию, когда она увидит на пороге дома пьяного Серегу. Как выход Саша зарядил бойца из своих, дал денег, чтобы на такси доставил Любу в офис, а здесь он уж сам ей расскажет, чему был свидетелем, – Любаша женщина умная, сообразит, что к чему.

Люба вошла, улыбаясь, что всегда делала на людях, но глаза были строгие и тревожные. Увидев пьяного мужа, криво сидящего за столом, она хотела высказать все, что думает по этому поводу, но Сашка Неклюдов ее опередил.

– Любаш! Можно тебя на минутку? – Он аккуратно взял ее под локоток и отвел чуть в сторону, как позволяла ширина коридора. – Много не расскажу, только то, что сам видел.

Люба была уверена, что Неклюдов, как это водится у мужиков, начнет выгораживать мужа, придумывать нелепые предлоги, почему он дошел до такого состояния, но Саня ее упредил.

– Ты понимаешь, мы товар сдали и приехали. Заходим – он сидит, как истукан. Руки на столе, спина прямая, как аршин проглотил, глаза оловянные. Ну сидит и сидит, мало ли что, вдруг ребята говорят: «Саш! Сереге плохо!» Смотрю, а его всего колотит: челюсть стучит, руки трясутся, под столом ноги тарантеллу пляшут. Я подобное один раз в жизни видел, когда эпилепсия у человека началась. Но у Сереги что-то другое было, точно не скажу, не доктор. Я еле до него докричался, Сергей водки попросил. Когда дали, он из горла без закуски не отрываясь чуть не всю бутылку жахнул, и помогло, хоть колотун прошел, и то слава богу. И тут Мишка Волков появился…

– А его что, не было в офисе, когда вы приехали?

– Я ж говорю, Серега один сидел, – рассказывая, Неклюдов так разволновался, как будто он на месте Нестерова был. – Серега, как Мишку увидел, его как пружиной вверх подкинуло. Перелетел через стол, и со всего размаха Михе в репу – хрясть! Тот башкой об стенку, и сразу с копыт! Серега за нож, а мы на него, если б не удержали – все, кранты Волкову. Убил бы его Сергей. Как пить дать, убил!

Неклюдов тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч тяжелый груз.

– Любаш! Ты уж не ругай его сильно. Мы же не знаем, что тут произошло.

– Да нет, я, кажется, знаю. – Она обернулась и посмотрела на мужа, который плохо понимал, где он находится. – Поможешь Сережу домой отвезти?

– Конечно, без вопросов, на вашей же машине и отвезем.

Неклюдов засуетился, стал распоряжаться насчет отправки Нестеровых домой, а Люба негромко, в сторону, сказала:

– Господи! Спаси и помоги! – и со слезами на глазах посмотрела на своего мужа.

Утро следующего дня для Нестерова не было добрым. Алкотоксикос гулял, как хотел: во рту сушь, голова трещит, руки дрожат, мысли вразброд. Только счетчик, заведенный Севой, тикал неустанно. Через связи в МВД Сергей узнал государственный номер «Марбеллы» и отправил данные информационщикам с припиской: «Прошу выяснить обстоятельства оформления автомобиля: таможня, ГАИ и все, что с этим связано».

Тут проснулся и вышел на свет божий младший Нестеров – Олежек, мамина любовь и слабость. Увидев на столе рассол и квашеную капусту, не удержался и с издевкой спросил:

– Мам! Это что? Алконавты на вахту заступили?

Сергей как раз входил на кухню и слышал «выступление» Олега.

– Ты что сказал, нахлебник? – Настроение у Сергея и так было плохое, а тут еще отпрыск на мозоли наступает.

– А что я такого сказал? Если ты принял мои слова на свой счет, твои проблемы, я твое имя не называл.

– Фильтруй базар, умник!

– О-о! Прогресс! Ты уже по фене ботаешь? Или как там у вас, у блатных?

Не отдавая себе отчета, из чувства захлестнувшей обиды, что сын поставил его вровень с ворьем всяким, Сергей рванул к Олегу, но между ними, раскинув руки, встала Люба.

– Все! Мужчины – все! Разошлись! Олег, иди! Садись на свое место! Вон хлеб, масло, сыр. Делай себе бутерброд, чай я заварила! Яйца сейчас будут готовы. – Выгоняя из себя дежурные слова, она бога молила, чтобы не сцепились по-настоящему двое самых дорогих ее сердцу мужчин. – Сережа! Ты чего стоишь? Ты же хотел мне рассказать, что вчера случилось в офисе. – Быстрый взгляд, обращенный к сыну в надежде на понимание. – Иди в гостиную, дорогой! Там поговорим. Я сейчас приду.

Нестеров-старший, сжав зубы, играя желваками, вышел, а в голове, не стихая, звучали оскорбившие его слова сына: «Или как там у вас, у блатных?» Совсем берега попутал парень, отца родного на одну доску с блатными ставит. А через минуту, закрыв дверь за собой, вошла Люба и села с ним рядом.

– Сереж! Ну что случилось? – Она пыталась поймать ускользающий взгляд мужа, который ужасно не хотел рассказывать ей про Севу Звенигородского и Мишку Волкова, пистолеты, про всю эту страшную историю, но жена, как ей показалось, сама поняла самое главное.

– К тебе приезжали ЭТИ? Да? Они же обещали мне, что больше не придут!

От неожиданности Сергей опешил.

– Это ты сейчас про кого?

– Про ЭТИХ… ну, как вы их называете? Бандитов?! Я правильно говорю?

– Ну да, про них. А ты здесь при чем?

– Так они еще две недели назад приходили, я тогда одна была, ты меня дежурной по офису оставил. Помнишь?

– Да! Было такое дело. Помню.

– Я тебе не стала говорить, они же обещали, что больше не придут, но раз нарушили свое слово, значит, и я должна тебе все рассказать, с самого начала. – Сергей сдержал рвущиеся у него к Любе вопросы и заставил себя слушать. – Они зашли толпой, сразу стало понятно: это не клиенты, эти не за машинами и запчастями. К тому же вид у них был, как бы это тебе объяснить, шпанистый. Хотя один прилично был одет, даже в малиновом пиджаке, я, конечно, сразу поняла, кто вожак. – Выражение лица у Любаши было, как у победителя. – Знаешь, что смешно? Во-первых, я ничуточки не испугалась, а во-вторых, главаря звали СЕ-РЕ-ГА! – Люба от души, колокольчиком, рассмеялась, а Нестерову было не до смеха. – Я с ним в основном общалась. Остальные – так, сбоку припека. Бегали по офису, чего-то искали, но так и не нашли. А Серега поначалу грубо себя повел, распоряжаться стал, как у себя дома, матом начал ругаться. Ну, я сразу пресекла, ты же меня знаешь, попросила его не выражаться. Я, говорю, хоть и провела большую часть своей жизни среди офицеров, но ни от мужа, ни от товарищей его ни одного матерного слова не слышала. «Это, в каких таких войсках служил твой муж? В балете, что ль?» – он с издевкой так спросил. Ну, я ему ответила, как ты меня учил: «Муж у меня, говорю, двадцать лет в КГБ проработал. Сначала в контрразведке, потом в разведке, потом опять в контрразведке. Подполковник». Серега оживился, даже каким-то симпатичным показался, спрашивать стал: в каких странах мы работали, много ль денег привезли, что мы там, за границей, делали, как «шпионили», страшно было или так себе, много еще всего спрашивал. Про работу я рассказала, как нас на курсах в Центре учили, ему больше и не нужно было. Про страх без имен, конечно, рассказала, как мы нашего друга спасали, из облавы вывозили. А в основном, про жизнь говорили. Я о своем, о бабском, про детей, как мы врозь жили. Вспомнила, как после командировки ты заболел, и тебя врачи к смерти приговорили, а ты выжил и опять на работу вернулся. Серега на этом месте не выдержал и говорит: «Ну и дурак!» Он так от души сказал, что я с ним, честно скажу, спорить не стала, хотя могла бы. – Люба хитро улыбнулась. – Ты же знаешь, я дураков с детства не люблю.

– А меня ты любишь? – полуутвердительно спросил Сергей.

– Люблю! – Она потянулась к нему и тут же отпрянула. – Тьфу! Сереж! От тебя разит, как от пивной бочки…

– Тогда просто скажи: любишь или нет? – Сергей почти успокоился, он понял, что ее рассказ не связан с Звенигородским. С другой стороны, что-то густо бандючье пошло, деньги, значит, почувствовали.

– Люблю! Только не такого, какой ты сейчас…

– Ладно. Умный проспится, а дурак – никогда. Ты лучше скажи: чем сердце успокоилось?

– С его стороны – ничем! Как он мне объяснил, взять с нас нечего. Офис небогатый, касса пуста, бриллиантов и жемчугов на мне нет, значит, живем – не шикуем, защищать нас – сейчас вспомню, как он сказал, – Люба наморщила лоб и подняла кверху глаза. – А, вспомнила: «Защищать вас, лубянских, себе дороже. Вы же нас потом на свой счетчик поставите». Свистнул хулиганью, и они ушли. А на прощание сказал, что больше не придут, он своим в районе закажет.

Люба села так, чтобы видеть его глаза. Очень важно, что они ей сейчас скажут, его глаза, она давно хотела поговорить, но не решалась.

– Сереженька, милый! Послушай, меня, это очень важно. – Она так вздохнула, что у Сергея сжалось сердце, под этим вздохом лежало что-то большое и серьезное. – Я не знаю, что у тебя произошло, кто к тебе приезжал в офис, с кем и как ты говорил, наверняка это было страшно. И не только для тебя, для всех нас: для меня, для детей. Прошу тебя, бросай ты эту работу. Не твое это все. Живете на обмане…

– Сейчас все так живут…

– Мне про всех дела нет, а видеть, как ты становишься другим человеком – черствым, грубым, чем-то похожим на тех же бандитов – сил моих нет, не могу я смотреть на это. Пить начал, редкий день без рюмки проходит. Ну куда это годится? Уж на что Оля наша души в тебе не чает, и та говорит, что надо с тобой что-то делать, иначе сопьешься совсем. А я ведь знаю, почему ты пьешь. Совесть покоя не дает, вот ты глаза и заливаешь. Только этим, Сереженька, не спасешься. С волками жить – по-волчьи выть. Уходить тебе надо, уходить.

– А жить на что? Есть, пить, одеваться?

Но Люба не отступала, у нее, видимо, ответ заранее был готов.

– Об этом ты не беспокойся. На первое время деньги есть, я откладывала доллары, что ты домой приносил. На другую работу пойду. Перебьемся. А там, глядишь, и ты место себе найдешь. – Она взяла его за руку и умоляюще заглянула в глаза. – Олега надо устроить на работу. Он сам тебя никогда не попросит. Работа ему очень нужна, Сереженька. Не бетон мешать, как в прошлый раз, а нормальная офисная работа. Пожалуйста, помоги ему, прошу тебя. И уходи, Сереженька! Христом Богом молю: уходи! И себя, и нас всех погубишь! Бросай ты эту бандитскую свору. И за себя, и за детей наших прошу: уходи!

Слезы задрожали на ресницах и потекли по щекам. Это уже было сверх его сил.

– Любушка, солнышко! Престань, не плачь, прошу тебя! Хорошо, я уйду. Только не завтра или послезавтра, дело одно мне надо завершить, за меня никто не сделает. Закончу, и тогда свободен. Но смотри: тяжело будет.

– Ничего, милый! Богатство пережили, а уж нищету как-нибудь! – Люба прижалась к его плечу и улыбнулась, смахивая непрошеные слезы.

Постепенно он нашел возможность рассказать жене про Звенигородского. Не все, конечно, только основное, и они вместе стали проживать каждую минуту.

Заведенный Севой счетчик отбил пять дней – ровно половину из отведенного им срока. Пять сумасшедших по накалу, сбитых в минуты и секунды дней, когда Нестеров едва находил время, чтобы бросить что-то в рот, всухомятку перекусить. Надо было везде успеть: и с заказчиками договориться, все острые вопросы порешать, и лететь, лететь по своим связям в поисках выхода из положения, в которое его загнали «старания» Мишки Волкова и прессинг – удавка Севы Звенигородского. Все его изыскания уводили в верхние эшелоны власти, на уровень руководства министерств обороны и внутренних дел – там была завязка, но людей, способных развязать этот узел, у него не было. Оставался последний шанс – Федеральная служба безопасности, немалая часть бывшего родного КГБ. Вот только возможностей в конторе у Нестерова практически не осталось, все, или почти все, поменялось, пришли новые молодые ретивые люди. И вдруг в очередной беседе со знающими людьми прозвучала фамилия человека, назначенного первым заместителем начальника одного из ведущих подразделений контрразведки. Сергей работал с ним в загранкомандировке, потом встречались в Москве, чаще на нейтральной территории по разным поводам. Их многое объединяло в подходе к делу, взгляде на жизненные проблемы. Но это было тогда, а сейчас? Сейчас между ними дистанция огромного размера: бывший, практически рядовой сотрудник КГБ СССР, и действующий генерал ФСБ России. А генерал, как известно, он и в Африке генерал. Однако деваться некуда. Нестеров через оставшиеся связи в контрразведке нашел телефон и, отбросив всегда мешающую ему ложную скромность, позвонил. К его удивлению, генерал сразу его вспомнил и на просьбу о встрече отреагировал спокойно: не затягивая, назначил час, сказал, кто и где его встретит. И вот теперь Нестеров при параде – в костюме, рубашке и галстуке – стоял в приемной, где хозяйничали дежурный офицер с помощником. Деловой и спорый дежурный, других на таких должностях не держат, летал от аппарата к аппарату, по телефону задавал вопросы, отвечал на вопросы, соединял, разъединял, но при этом посетителя из поля зрения не выпускал. Наблюдал за ним и не открывая рта оценивал: «Вроде наш человек. На генерала, правда, не тянет. Генералы – они или небольшого росточка с прической под ноль, как наш, или здоровенные и волосатые. А этот – средний, но видно, что из комитетских, не первый раз в наших застенках». Размышления дежурного прервал вызов начальника. Вернулся через минуту с толстой папкой расписанных документов и, обращаясь к гостю, с уважением в голосе сказал: «Пройдите, пожалуйста! Алексей Григорьевич ждет вас».

Нестеров не без внутреннего волнения взялся за ручку двери – все-таки не виделись больше десяти лет.

– Разрешите, товарищ генерал!

– Разрешаю, дорогой Сергей Владимирович!

Невысокого роста крепко сбитый мужчина с бритой головой, в штатском, пошел по ковровой дорожке навстречу, на середине встретились: крепкое рукопожатие, радушная улыбка на лице, но глаза строгие, спокойные, изучающие.

– Рад тебя видеть, Сережа! Выглядишь хорошо, практически не изменился. Помнишь, наши дни и ночи в жарком и влажном климате? Вижу – помнишь! Мне говорили, ты болел серьезно. Сейчас как?

– Нормально. Все показатели на «пять», но медики диагноз не снимают, страхуются.

– У них работа такая, плюс профессиональная корпоративность. Присаживайся, пожалуйста. – Генерал указал на стул с высокой спинкой, стоящий у приставного столика, сам сел напротив, ближе к телефонам. – Как Любаша – умница-красавица? Дети, наверное, совсем взрослыми стали? Я Олега твоего помню.

– Любочка привет тебе передавала, держится, хлопочет, все хозяйство на ней. Работала в аптеке, сейчас на другое место хочет пойти. Все, в общем, своим чередом. Дети? – Сергей с ходу, без подготовки, прочитал стихотворение. – Дети выросли, стали большими, чужими, / раздражает их наше присутствие, / и хотя признают нас, конечно, своими, / больше любят нас в наше отсутствие.

– Стихи, конечно, твои? – Алексей Григорьевич улыбнулся, заранее зная ответ.

Нестеров только кивнул.

Генерал посчитал необходимую вступительную часть законченной и перешел в деловой режим.

– С чем пришел, Сережа? Рассказывай!

– Если позволишь, начну сначала, мы ведь давно не виделись. – Нестеров набрал в грудь воздуха и продолжил. – Уволился в начале девяносто второго. Перед увольнением, когда комиссию проходил, предлагали уйти на инвалидность, но я отказался, совесть не позволила: какой я инвалид? Сам видишь, на мне еще пахать и пахать! Да и резона никакого: что пенсия, что инвалидность – все едино, нищета. Так что уволили меня по состоянию здоровья с пятипроцентной прибавкой к пенсии, в сумме меньше ста долларов – по нынешним временам, сам знаешь, копейки. Пошел в бизнес. Для начала фирму сделал, торговал всем чем ни попадя: от мебели до колготок. Крутился как мог: там купил – здесь продал, разница – в карман. Как говорит наш сын, чистой воды спекуляция. Тяжеловато, конечно. Таких бизнесменов, как я, сейчас пруд пруди, но концы с концами все-таки сводил, даже кое-что откладывал. Офис в начале Кутузовского проспекта взял, отремонтировал, стал сдавать и тогда же, почти три года назад, познакомился с ребятами. Тоже наши, выпускники Вышки. Первый парень из московской управы, Мохов Кирилл Борисович, майор; второй – из вашего управления, капитан Волков Михаил Васильевич, в Германии служил, оттуда и уволился…

– Волков, говоришь, Михал Васильич? – уточнил для себя генерал и сделал пометку в своем блокноте с отрывными листками.

– Они автозапчастями занимались, да и сейчас занимаются, но последние два года больше работают с машинами из Голландии. Я в их компанию попал, можно сказать, случайно, хотя ничего случайного в нашей жизни не бывает. – Нестеров улыбнулся. – Когда эти мужики оказались в сложной ситуации, я им помог, прижал проходимца и от него долг ребятам вернул – пятьдесят тысяч долларов. Они в ответ предложили мне под крышей моей фирмы вместе работать. Я остаюсь в той же должности генерального директора, зарплата хорошая, а главное, постоянная. Заниматься автозапчастями к иномаркам и поставкой в Москву подержанных машин. Я согласился. До последнего времени все шло нормально. Но тут Волков, младший компаньон, ни с кем не советуясь, взял у бандюгана Севы Звенигородского заказ на покупку и поставку эксклюзивного мерседеса, есть такой кабриолет: «Марбелла» называется. Аванс взял. – Генерал сделал пометку. – Волков, честно говоря, случайно купил этот мерседес на аукционе в Голландии, и мы потом еле-еле, с боями, протащили его через четыре границы в Москву. Мишка на таможне, что на территории военного Чкаловского аэродрома, твоя епархия, оформил машину, поставил на учет в ГАИ Центрального округа и передал заказчику. – Алексей Григорьевич дополнил свои записи. – Все действия в Москве Волков проводил самостоятельно, помощи не просил. А потом начались сложности. Машина, конечно, выпендрежная, ничего не скажу, второй такой в Москве нет, но тормозить ее на каждом углу гаишники стали совсем по другому поводу. – Нестеров замолчал и с тоской оглядел стол – курить ему хотелось страшно, но пепельницы нигде не было – значит, хозяин не курит и другим не дает. Генерал воспользовался возникшей паузой.

– Сергей Владимирович, извини, прервемся на минуту.

Алексей Григорьевич нажал кнопку на столе, вложил записки, сделанные по ходу рассказа Нестерова, в конверт и со словами: «Отправьте Бойкову!» передал вошедшему помощнику дежурного офицера. И снова обратился к Нестерову.

– Продолжай, Сергей.

– Сева, бандит этот, машину не для себя брал, у него зазноба на такой покататься захотела, и Звенигородский решил сделать ей подарок. Но покуролесить по столице им не дали. С первого дня на каждом стационарном посту гаишники начали тормозить машину. Документы чуть ли не с лупой стали проверять. Был случай, когда кабриолет вообще арестовать хотели и на штрафстоянку отвезти, но Сева каким-то образом узнал, подскочил и выручил подругу: денег ментам дал, авторитетом задавил. В конце концов Звенигородский почувствовал неладное, стал справки наводить, узнал про какие-то заморочки с таможней, но сам не полез. Зачем? Он деньги заплатил, пусть Мишка разбирается. Приказал Волкову привести все в порядок, чтобы ни одна собака не подкопалась. Тот, видимо, сунулся по своим связям, но получил отлуп и спрятался, затих, не зная, что дальше делать, куда идти, к кому обращаться. Нам с Моховым – ни слова. Не имея от Мишки ни ответа ни привета, Звенигородский разозлился и с бойцами приехал к нам в офис, разбираться – я в тот вечер оказался там один, может, даже к лучшему. Сева был так заведен, что в начале разборки чуть не грохнул меня – спасло удостоверение ветерана внешней разведки…

– Ну-ка, покажи!

Нестеров передал удостоверение. Алексей Григорьевич со всех сторон осмотрел документ и хмыкнул.

– Нормально. Обложка, правда, несолидная, тонкая какая-то, – и сделал себе пометку в рабочей тетради. – А почему ветеран разведки? Ты же увольнялся из контрразведки.

– Я в контрразведке в общей сложности шесть лет, а в разведке – пятнадцать с лишним. Так что по стажу…

– Ладно, не будем отвлекаться, давай дальше.

– Дальше? Узнав, кто я на самом деле, и раньше, и теперь, Сева поставил мне как генеральному директору следующие условия. Или я привожу все в порядок, и кабриолет летает по Москве, как птица в небе. Или плачу ему две цены машины, а это, ни много ни мало, двести тысяч долларов, – Сергей хмыкнул в сердцах и добавил: – Наверняка еще в том же размере моральные издержки насчитает, сволочь. На все про все отвел десять дней. Сегодня заканчивается пятый. Не выполню условия, фирму и меня как первое лицо персонально раскатает и загонит под плинтус. Что такое его плинтус, я прочувствовал, когда он мне пистолет ко лбу приставил и курок взвел. С Волковым Звенигородский сам разбираться будет, мне сказал, чтобы не лез в их дела. Таких денег, как он требует, сам понимаешь, у меня нет. – Сергей тяжело вздохнул. – Даже если соберу, думаю, Сева меня в покое не оставит. – Генерал, соглашаясь, кивнул. – Я, конечно, сложа руки, не сидел, все свои связи поднял. Что-то мне удалось узнать, но мало.

Нестеров с трудом проглотил комок в пересохшем горле.

– Алексей Григорьевич, извини, пожалуйста. Можно водички?

– Конечно, конечно. – Генерал встал, с большого переговорного стола взял графин и налил в стакан воду. – Волков, говоришь? Чернявый такой, худой?

– Точно. Знаешь его? – Полстакана воды пролетели в один глоток.

– В прямом подчинении у меня не был, но видел, знаю. Хитер жук. Воспользовался моментом – сам понимаешь, разброд и шатания, время неустойчивое – стал для старших офицеров машины из Германии гонять. Сначала одну, потом вторую, и пошло-поехало. Хотели взять с поличным и выгнать с треском, но не успели. Ушел по рапорту в связи с сокращением штатов и ликвидацией группы войск. Не пойман – не вор, как говорится. Так что ты выяснил?

Нестеров начал говорить и поймал себя на мысли, что ничего не изменилось в этом бренном мире – все как было, так и осталось: кабинет, начальник, доклад.

– Тридцатого сентября текущего года, – Сергей говорил по штабному регламенту, – в шестнадцать сорок заместитель генерального директора ТОО «Гарде» Волков Михаил Васильевич доставил машину «Мерседес-Бенц»-500 «Марбелла» на территорию таможенного пункта военного аэродрома Чкаловский для прохождения таможенных процедур. Как установлено, инспектор оформил машину в тот же день, тридцатого сентября. Однако забрал Волков автомобиль только в семнадцать часов первого октября. То есть машина находилась в пункте таможенного оформления более двадцати четырех часов. По проверенным данным, в двадцать часов пятнадцать минут тридцатого сентября, после официального окончания рабочего дня, к начальнику таможенного пункта на служебном автомобиле с водителем прибыл полковник аппарата Министерства обороны. Его знают некоторые сотрудники таможенного пункта в лицо. До этого он трижды был на Чкаловской таможне. Каждый раз, когда из Германии приходили партии дорогих иномарок. Есть данные, что у полковника свои, коммерческие отношения с начальником таможни. На этот раз он с начальником пункта отправился на осмотр автомобиля «Мерседес-Бенц»-500 «Марбелла». Машину изучали, можно сказать исследовали, с инструментальной проверкой: загоняли на подъемник, проверяли ходовую и работу двигателя. В осмотре принимал участие специально приглашенный сотрудник таможенного пункта, водитель-профессионал. Полковник из Министерства обороны после разговора с начальником пункта в его кабинете оставил территорию таможни в двадцать два тридцать. Походка была неустойчивая. Начальник таможенного пункта остался ночевать на рабочем месте. «Мерседес» простоял всю ночь и почти целый день. В четырнадцать сорок пять прибыл высокий чин из минобороны в штатском…

– Откуда сведения, что он высокий чин из Минобороны? – В вопросе не было раздражения или недовольства – генерал просто уточнял.

– Это наблюдения, Алексей Григорьевич, – и Сергей стал пояснять. – Во-первых, на территории таможенного пункта его сопровождал вчерашний полковник. Отношения между ними строились по принципу: большой начальник – подчиненный. Во-вторых, госномера персонального авто прибывшего закреплены за Генеральным штабом Министерства обороны, и, в-третьих, к ним присоединился прибывший генерал-майор милиции на машине с «мигалкой», который внешне с большим почтением обращался к господину из минобороны. В сопровождении начальника таможенного пункта они всей кампанией осмотрели мерседес-кабриолет, потом зашли в кабинет, выпили французского коньяка…

– На разливе тоже твой человек стоял? – С легкой иронией спросил Алексей Григорьевич.

– А чем еще приличным, кроме французского коньяка, можно потчевать дорогих гостей? – улыбнулся Нестеров, уйдя от прямого ответа, и продолжил: – Поговорив, высший командный состав разъехался по своим местам. И только потом, примерно через час, появился Волков, передал таможеннику бутылку и конверт, долго между собой говорили, после чего Михаил мрачнее тучи уехал. В ГАИ у Волкова все схвачено – номера, и бумаги он получил в тот же день. Кто эти люди, что на «Марбеллу» глаз положили, я не знаю, но, скорее всего, именно они завязаны на ситуацию с «Мерседесом».

– Все? – генерал был задумчив, – Ничего не забыл?

Нестеров заколебался: говорить, не говорить? Потом решился.

– Есть одна вещь. Правда, по-моему, напрямую к этому случаю не относится.

– Давай! Сейчас все важно.

– В середине прошлого месяца по необходимости я оставил Любу в офисе на телефоне одну, охраны у нас нет, дорого. Хотел отъехать на полчасика, но получилось дольше. Думал, обойдется. Не обошлось. Налетела братва, человек пять-шесть, устроили обыск. Ничего ценного, кроме куска копченой колбасы в холодильнике, не нашли. Пока искали, главный бандит, тоже, как и я, Серега, разговоры с Любашей разговаривал, и она ему сказала: кто я и откуда, кто мои нынешние друзья по работе. Серега заинтересовался, интересно ему стало, как мы жили, работали за рубежом. Потом сказал, что про нашу фирму узнали, в общем-то, случайно, решили без проверки денег хапнуть и на счетчик нас поставить. А тут оказалось, что на фирме чекисты работают, вот Серега и решил не рисковать. По его словам, с лубянскими лучше не связываться, себе дороже, они их потом на свой счетчик посадят, да так, что до конца жизни не соскочишь. – Нестеров подался вперед. – Алексей Григорьевич, неужели наши тоже рэкетом занимаются?

– У нас в Управлении – нет! Отвечаю! Что происходит в других подразделениях, всей информацией не владею. В целом ситуация, Сергей, весьма непростая. Большая, очень большая ротация кадров. У нас в Управлении меньше, мы во время ГКЧП и после удержались. Но в целом в Службу пришли и быстро выросли новые люди, без настоящего предварительного изучения, фундаментальной профессиональной подготовки и правильного воспитания. Учатся на курсах, зачастую совмещают учебу с работой, большинство приезжие, жильем не обеспечены. Людей не хватает, да и те, кто есть, зачастую оставляют желать лучшего. Я тут с Мореновым, бывшим твоим начальником, общался. Вспомнили тебя, и не только добрым словом. Знаешь, почему? – Сергей отрицательно покачал головой. – Вот ты ушел, и кто тебе на замену встал? На твое место пришел интриган и сплетник, от него в соседнем управлении избавились, к вам на повышение отправили. Он же, чтобы по служебной лестнице еще на ступеньку подняться, Владимира Андреевича, друга твоего, крепко подставил, чем ускорил его уход со службы. Вот такие, брат, дела. – Алексей Григорьевич провел рукой по голове, будто приглаживая несуществующие волосы, потом черты лица его заметно сгладились. – А Любаша твоя молодец! Всю эту уголовную братию уговорила.

– Не всю, да и не уговаривала она. Ключик нашла к сердцу, как она сказала, главаря! – Сергей улыбнулся, вспомнив выражение лица Любы, когда она говорила эти слова.

– Изумительная женщина! Все-таки повезло тебе с женой, Нестеров!

– Обижаешь, Алексей Григорьевич! Жена – не выигрыш в лотерее, ее еще завоевать нужно.

– Ну-ну…

Генерал, над чем-то размышляя, встал, подошел к своему столу, из стопки документов достал тонкую папочку и вернулся к Нестерову.

– Ты думаешь, Сергей Владимирович, что один за другим визиты уголовной братии в ваш офис никак не связаны между собой? Формально, может, ты и прав, а по существу – нет. – Он открыл взятую с собой папку. – Это ежедневная сводка происшествий по Москве и области за прошедшие сутки. Вот, смотри! Шесть убийств, – перелистнул страницу, – три – в самом центре города с применением огнестрельного оружия, преступники скрылись. Восемь случаев грабежей и разбоя, – и, листая папку, стал перечислять, – а еще изнасилования, вымогательства, захват предприятия с огнестрельным ранением директора. – Он закрыл папку и прихлопнул ее ладонью. – В Москве и Подмосковье действуют более десяти крупных организованных преступных группировок общей численностью несколько тысяч человек, вооруженных холодным и огнестрельным оружием, от кастета до пулемета и гранатомета. Интересы главарей распространяются практически на все сферы: нефтяной, торговый, гостиничный бизнес, банковская деятельность и прочая, прочая. Автомобильный бизнес, которым ты занимаешься, на отдельном месте, здесь практически все схвачено криминалом, за передел сфер влияния идет жестокая борьба. Как вы до сих пор не засветились, остались без внимания – большой вопрос. Хотя? – Он на секунду задумался. – Ваш третий? Как его?

– Мохов Кирилл.

– Точно. Ты говорил, он из московского управления?

– Да, из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, уже три года как генеральный директор сервиса «Вольво».

– Вот видишь! А большинство автосервисов в Москве и бизнес, связанный с машинами из Европы, под чеченцами. Так что, может, вы и не без надзора – отстегиваете свою долю смотрящим, и все.

– Алексей Григорьевич, откуда ты все это знаешь? Это же не твоя тема! Наверняка своих дел по горло!?

– Конечно, хватает. Но мы же не в безвоздушном пространстве живем, Сергей Владимирович. Цепляют, еще как цепляют все эти ореховские, армянские, солнцевские, дагестанские, чеченские, грузинские и прочие, всем оружие нужно. А где его брать? Сам знаешь.

Нестеров вспомнил одно из последних своих дел в контрразведке, операцию «Капкан», которой руководил его друг Володя Моренов. Тоже, кстати, связанную с оружием с воинских складов. На столе у генерала ожил один из многочисленных аппаратов.

– Да, слушаю! – И после небольшой паузы. – Пусть сразу заходит.

Алексей Григорьевич остался на своем рабочем месте и пояснил ситуацию.

– Сейчас придет мой сотрудник – Бойков Геннадий Алексеевич, он будет заниматься твоими делами, я его уже подключил. Парень грамотный, выпускник нашей с тобой альма матер, с золотой медалью Высшую школу окончил, работал в Западной Украине, время было непростое. Но, как говорят кадровики, с поставленными задачами справился. Более того, стал мешать некоторым важным лицам в администрации Львова и даже Киева. Ну, мы его от греха подальше забрали к себе, в центральный аппарат.

Без предварительного звонка дверь генеральского кабинета приоткрылась, и на полкорпуса проявился человек, чем-то похожий на своего командира, – может, прической, вернее, отсутствием ее – невысокого роста, хорошо сбитый, и даже неважно сидящий серый костюм не мог испортить его спортивную фигуру.

– Разрешите, Алексей Григорьевич!

– Заходи, Геннадий Алексеевич! Знакомься! Мой давний товарищ по закордонной работе – Нестеров Сергей Владимирович. – Бойков протянул руку, и Сергей почувствовал нешуточно крепкое рукопожатие. – Сергей Владимирович – профессионал-универсал нашего дела, что по образованию, что по работе: и в разведке, и в контрразведке. Последнее место службы у известного тебе Моренова…

– Владимира Андреевича?

– Его самого, они друзья еще с семидесятых, с Высшей школы.

– Понятно, вопросов нет.

Генерал оставил последнюю реплику без внимания и продолжил:

– Сергей Владимирович сейчас в автомобильном бизнесе. У него сложились, скорее не сложились, отношения с неким, – Алексей Григорьевич заглянул в рабочую тетрадь, – Звенигородским. Есть такой?

– Есть, Алексей Григорьевич. Из «солнцевских», раньше в тени был, сейчас поднимается.

– Лучше б не поднялся. А что по другим фигурантам этого дела? Заметки мои получил?

– Волков Михаил Васильевич, служил в первом отделе Управления особых отделов Группы советских войск в Германии, характеризуется отрицательно. Мохов Кирилл Борисович, начальник отделения отдела по борьбе с экономическими преступлениями Управления КГБ СССР по городу Москве и Московской области, майор, звание присвоено досрочно за достижение практических результатов, уволился в ноябре девяносто первого, личного дела в архиве нет.

– Значит, действующий, – генерал был категоричен. – Да, тут, конечно, по-хорошему, разбираться и разбираться, но не наше это дело. Наше дело, Геннадий Алексеевич, помочь товарищу Нестерову выпутаться из этой истории. Согласен? – скорее для проформы спросил генерал.

– Так точно! – не форсируя голос, спокойно ответил Бойков.

– С фигурантами из Министерства обороны сам разберешься. Нестеров тебе расскажет. Времени мало, но, знаю, ты справишься. Надеюсь на тебя. – Генерал поднялся. – Проводи Сергея Владимировича в свой кабинет, он тебе все в деталях пояснит. Свои соображения доложишь завтра в тринадцать часов.

Бойков пошел к выходу и скрылся за дверью приемной, Нестеров задержался.

– Спасибо тебе огромное, Алексей Григорьевич!

– Рано спасибо говорить, еще ничего не сделали. Закончится история, зайдешь и тогда спасибо скажешь. Лучше к вечеру, по звонку, – генерал улыбнулся, зная, что Сергей поймет его правильно.

Нестеров собрался с духом, даже покраснел, так он не любил обращаться с личными просьбами.

– Алексей Григорьевич! Извини, последнее! Сын у меня на четвертом курсе МГУ. Гордый, независимый. Денег у отца просить не хочет, достоинство не позволяет, а в кафе с девушкой сходить не на что. Самостоятельно найти подходящую работу не получается. У меня есть возможности, но другого рода – на стройку, бетон мешать, а это он уже проходил еще на первом курсе. Ничего, выдержал, не посрамил фамилию. Время сейчас другое. Его куда-нибудь в банк, корпорацию или холдинг устроить с перспективой дальнейшего трудоустройства. Не поможешь?

Генерал взял со стола визитку и вернулся к Сергею.

– Вот, возьми! – он протянул Нестерову. – Перед тобой товарищ был. Завтра, часов в одиннадцать, пусть твой Олег позвонит и скажет, что от меня, я предупрежу. Должен помочь господин-товарищ, все-таки целый глава национального фонда поддержки предпринимателей. Пусть поддержит молодого человека, будущего предпринимателя. И знаешь что, не расстраивайся, у меня с сыном такие же проблемы. Удачи тебе, Сергей!

На этот раз они, прощаясь, обнялись, и Нестеров, как в кровь вошло, почувствовал, что он не один.

Сергей проснулся рано, но, в отличие от последних ночей, выспавшийся, полный сил и, главное, в хорошем настроении. Лежал, открыв глаза, вспоминал прошедший день, разговоры с генералом и его бравым оперрабочим Геной Бойковым. Люба неведомым образом почувствовала, что муж не спит, открыла глаза, потом приподнялась на локте, посмотрела на будильник и, заглянув ему в лицо, обнимая, сонным голосом прошептала:

– Сережка! Ну ты что? Рано еще, давай поспим немножко…

Он расслабился, сначала задремал, пообещав себе, что только на минутку, но дал слабину и опять заснул, как провалился. Разбудил громкий голос сына, разговаривающего с матерью.

– Какой еще дядя Алексей?

Ответа Любы Нестеров не слышал. И опять, не стесняясь разбудить отца, громко заговорил наследник.

– Да?! Он что, генералом стал? Вот это да! Тогда понятно, откуда ноги растут. А то я, когда увидел визитку, подстава, думаю: где отец и где президент общероссийского фонда? Разные величины.

Что сказала жена, Сергей опять не расслышал, но по ответу наследника: «Еще чего! Это его обязанность. Все приличные отцы давно своих детей пристроили», – догадался, о ком и о чем шла речь. Обидно, конечно. Правда, настроение, как раньше, не испортилось. Так, засвербило в душе и без последствий прошло – помогла Дилорина терапия.

Нестеров быстро позавтракал, Любе вопросов не задавал, но с удовольствием, с внутренней улыбкой выслушал восторженный рассказ своей замечательной супруги, о том, с какой радостью и благодарностью принял их сын помощь отца. «Все-таки замечательная она актриса, – подумал Сергей, – театр и кино много потеряли, зато мы нашли».

– Это хорошо, может, все и наладится. – Ему хотелось успокоить ее, дать надежду, что не все еще потеряно в их отношениях с сыном. – Любаш! Ты завтра или даже сегодня поинтересуйся, помогли Олегу или нет. Мне обязательно надо знать, Алексей никогда ничего не забывает и при случае обязательно спросит, как у него дела. А случай может очень скоро представиться. Сама понимаешь, мне надо знать, что говорить. – Он решил сменить тему. – Как с твоей новой работой? Ты уже была на собеседовании?

– Да какое там собеседование? – Она рассмеялась и махнула рукой. – Я тебе не стала заранее говорить, чтоб не сглазить. Но теперь, когда все уже решено, скажу. Друг твой по командировке, Федя Гордин, помнишь его? Институт открыл, первый курс набрал, занятия начались, а с учебным процессом у них беда, даже расписание правильно составить не могут. Он сам позвонил. Представляешь, каким-то образом Федор вспомнил, что я еще при советской власти работала заведующей учебной частью на факультете в нашем институте. Кто его надоумил, ума не приложу, а может, действительно сам вспомнил. В общем, с завтрашнего дня приступаю. У них там все расчеты в долларах, и зарплата у меня тоже в долларах будет, семьсот в месяц. Так что давай закругляйся со своими машинами, ты же обещал…

– Да, помню я…

«Легко сказать: закругляйся! А если от тебя мало что зависит? – думал Нестеров по пути в офис. – А Федор – молодец! Нашел свою стезю, и как точно в образ попал, бродяга!» Перед глазами, как живой, возник его друг и соратник по разведывательным делам Федор Сергеевич Гордин: высокий, сутулый, фигурой похожий на клюшку от русского хоккея, нос сливой и круглые очки. Своей внешностью, манерой одеваться – коротковатые кургузые пиджачки, брюки с пузырями на коленках – он всегда напоминал эдакого профессора мало кому известных наук, чем, вероятно, и вводил в заблуждение противника. Как же! У советского разведчика должен быть особый лоб, особый взгляд, ну и все остальное, тоже особое…

Недалеко от разворота под мостом в начале Кутузовского Нестеров заметил инспектора ГАИ, правой рукой шурующего во внутреннем нагрудном кармане своего кителя, и номера уходящей «Тойоты» Волкова. За последние пять дней Сергей ни разу не видел Мишку, потому и настоящего спокойного разговора не получалось. А жаль…

Действительно жаль. За полчаса до появления Нестерова на этом самом месте Волков ехал в офис с четким желанием увидеться с Сергеем, и выяснить в конце концов отношения. Нельзя же вот так, ни за что ни про что, садануть человека так, что выбить его из колеи почти на неделю. Сейчас синяк, занимавший добрую половину лица, пожелтел, можно хоть на улице появляться. А то совсем беда была. Нет, конечно, кое о чем он догадывался – скорее всего, это из-за «Марбеллы». Но здесь много чего непонятного. Например, после его стычки с Нестеровым Звенигородский вроде как исчез. В чем причина? «Может, дела с ГАИ как-то рассосались?» – думал Михаил. От этих мыслей его отвлек милиционер, жезлом показывающий ему, чтоб прижался к тротуару. Волков остановился и спокойно вышел из машины с документами в руках. Ему было не привыкать, не первый раз его красавицу «Тойоту» останавливала ментура, машина была как конфетка, у многих зависть вызывала, и у гаишников в первую очередь. И все, как подрядились, продать предлагали. Инспектор отдал под козырек, пробубнил невнятно свою фамилию и взял протянутые документы. Не торопясь, проверил, все ли бумаги в наличии, внимательно изучил замаскированный синяк на лице водителя, опять вернулся к документам. В это время с пронзительным свистом рядом с ними затормозила черная ВМW третьей модели, из нее выскочили двое плохо бритых накачанных мужчин в спортивных костюмах фирмы «Адидас», кедах и кожаных куртках. Один из них резким движением развернул Волкова лицом к себе и, крякнув, ударил его в солнечное сплетение. Мишка екнул и согнулся пополам. «Качок» заранее приготовленной из ремня петлей стянул ему руки и затолкал на заднее сиденье «бэхи». Сам устроился рядом, захлопнул дверь, и машина, газанув, рванула вперед. Пока делались эти па бандитского балета, второй «спортсмен» взял у гаишника Мишкины документы, взамен отдал стражу законности и порядка пухлый конверт и на «Тойоте» Волкова, благо ключи были в замке, с разницей в две минуты рванул за своим «братом».

Когда боль немного прошла, Волков попытался заговорить:

– Э-э, послушайте…

Удар в печень и сидевший рядом с ним «качок» со словами «Молчи, сука!» натянул ему на голову полотняный непрозрачный мешок с завязками на горле. Мишка замолк и потерял счет времени, потом услышал, как машина пошла по гравию, и подумал, что, наверное, они за город выехали. Догадки оказались правильными. Когда машина остановилась и открылись двери, он почувствовал запах прелой листвы, живой природы. Мишку выволокли, прогнали по траве с опавшими листьями, пинками спустили по лестнице вниз, бросили на железный стул и только потом сняли с головы мешок. Волков огляделся: огромное подвальное помещение, освещенное подвесными лампами с железными абажурами, условно делилось на две половины. В одной – тир на четыре стрелка, в другой – зона отдыха: бильярд, качалка, спортивные снаряды, черный кожаный боксерский мешок в человеческий рост. Один из «братков», особо не деликатничая, бросил ему:

– Посиди пока, нам подготовиться надо.

Волков, не до конца понимая, что происходит, затосковал. Перебирал в уме, кто из его знакомых способен на такие штуки. Кому он мог так насолить? Бывший начальник по Германии? Вряд ли. Ну стуканул у него движок, и что? А может, он, Волков, здесь ни при чем? К тому же начальник – чекист старой школы, наподобие Нестерова. Они такими вещами не занимаются. Да и нет у бывшего шефа для таких фортелей ни характера, ни возможностей. Другие люди вообще не люди, так, шушера, мелочь пузатая. Из крупняков, с кем он до сих пор имел дело, остается только Сева Звенигородский.

Пока он прикидывал варианты, «братки», поднатужившись, сняли с крюка боксерский мешок. Кряхтя и ругаясь, оттащили его в сторонку, аккуратно положили на пол. Потом развернулись и пошли к Волкову. «Чего это они?» – с тихим нарастающим страхом подумал Волков. «Братки», между тем, вели себя спокойно, буднично. Один из них, когда подошли, слегка наклонившись, посмотрел Мишке в глаза и участливо спросил: «Ну что? Потанцуем?» Скованного страхом Волкова подвели к стойке, где висел боксерский мешок, и за связанные ремнем руки подвесили на крюк. Пол он доставал только на цыпочках. Из металлической урны возле бильярда «братки» взяли по резиновой палке. Совершенно спокойно, с улыбочкой, они обменялись издевательскими репликами: «С чего начнем? С танго или с вальса?» – «Давай с танго!»

Первым к делу приступил «спортсмен», который под мостом на Кутузовском «уложил» Волкова в «бэху». Покрутив в воздухе палкой и размяв кисть правой руки, он прищурил левый глаз, будто прицеливался, и с размаху врезал Мишке чуть выше талии, а потом еще раз, но с другой стороны.

– Ой, мама! Ой, мамочки! – от боли вскрикнул Волков.

– Гляди, Федор! – весело улыбаясь, позвал «спортсмен» своего напарника. – Маму вспомнил. Ничего, птенчик. Ты у нас еще не так запоешь. Давай, Федя!

Федор был массивнее своего напарника, чем-то напоминал быка, в глазах даже проблеска мысли не было. И Мишка понял: забьют! До смерти забьют, гады, или калекой сделают!

– Стойте! – закричал Волков, голос от отчаяния стал звонким, напряженным, он шел ва-банк. Качки остановились. На октаву ниже, командирским тоном, откуда он только взялся, Михаил приказал. – Всеволода Владимировича позовите!

– Кого? – насмешливо протянули «качки».

– Всеволода Владимировича! Вы что, не знаете, как хозяина зовут? – В обостренном состоянии память Волкова работала, как швейцарские часы: имя, отчество, настоящая фамилия Звенигородского, а не кликуха какая-нибудь, место рождения, прописка. Он все вспомнил, хоть паспорт Севы в руках держал всего один раз, когда машину оформлял. – Звенигородского зовите, стручки поганые!

«Качки» растерялись, они были в полной уверенности, что их подопечный хозяина не знает.

– Молодец, гэбешник! – Из-за спины Волкова, сверху, раздался знакомый ему рыкающий голос. – Как на понт взял, а?! Молодец! Федька, Шурик! Тащите бегунка ко мне!

«Братки» сразу пришли в себя, сняли Волкова с крюка, как до этого большую боксерскую грушу, и хотели вести по лестнице вверх, но не тут-то было. Михаил протянул к ним схваченные ремнем посиневшие руки.

– Удавку сними!

Первый «спортсмен» в недоумении переглянулся с напарником, но Волков для себя понял: с ними только так и никак по-другому.

– Снимай ремень, долдон проклятый! Или ты думаешь, хозяин за тебя будет работать? Давай, давай, шевелись!

Главный бандитский знакомец Волкова с неохотой вытащил из внутреннего кармана кожанки складной нож и, чтоб особо не заморачиваться, перерезал ремень. Волков вздохнул с облегчением. Но сполна насладиться Мишке, растирающему затекшие руки, своей маленькой победой, над «властелинами мира», бандит Шурик не дал. Врезал, не ожидавшему такой подлости Волкову кулаком промеж лопаток и, направляя его к лестнице, уточнил диспозицию.

– Ты, птенчик, не особо пой! Шлепай наверх и не вздумай дергаться. – Он еще раз больно толкнул Волкова в спину. – Рано радуешься! Думаешь, кончилась наша свиданка? Не мечтай, воробушек. Мы теперь с тобой надолго вместе, до смерти. – И уточнил: – Твоей смерти! – И глупо захохотал над своей идиотской, на Мишкин взгляд, шуткой.

Под конвоем «братков» Михаил через прихожую, где могли раздеться несколько десятков человек, вошел в огромный зал с большими, в человеческий рост, окнами, несколькими однотипными люстрами с хрустальными подвесками. Полы, стены увешаны коврами, на столах, поставленных в две с разрывом посередине линии, бархатные скатерти с золотой бахромой, массивные подсвечники. Богатство перло изо всех щелей. Глядя на это убранство, Мишка вспомнил слова своей жены Таньки, работающей дизайнером на новых русских: «Им главное, чтоб дорого было, чтоб видели все! А сочетается, не сочетается одно с другим – дело десятое». В конце зала, сбоку, виднелась совершенно обычная небольшая дверь, за которой шел небольшой коридорчик, и в нем были еще две двери, обитые звукопоглощающим материалом. Одна из них была приоткрыта. В просторный кабинет, а это был именно кабинет Звенигородского, и втолкнули Волкова.

– Ну, здравствуй, Михаил! – На лице Севы, как приклеенная, сидела неестественная, вызывающая ужас улыбка. – Набегался?! Думал, не найдет тебя Сева и вся эта заморочка сойдет тебе с рук? Нет, мой родной. Так только в сказках бывает. Теперь-то хоть очухался? Или опять ребятам отдать? Давай, рассказывай! Почувствую, врешь – спущу вниз и скажу, чтоб лупили по полной, не жалели.

Волков сделал шаг к стулу, который стоял у стола Звенигородского, и услышал надменный и одновременно насмешливый окрик хозяина.

– Э-э, стоп! Ты куда направился? Бегунок ты наш! – Федька и Шурик с дурацкими улыбками стояли у двери. – Тебе кто позволил? Рассказывай стоя, как пионер на линейке.

Волков понял: для него наступает момент истины – от того, как и что он скажет, зависит, выйдет он отсюда или пропадет без следа для всех своих родных и близких.

– Всеволод Владимирович! – Услышав обращение, Звенигородский поменял свою страшную улыбку на самодовольную, мстительную. Ему нравилось, когда его называют по имени-отчеству. И тем более кто? Гэбэшник! Братве рассказать – не поверят.

– Всеволод Владимирович! – Мишка по реакции Севы смекнул, что надо повторить обращение. – Машина оформлена правильно, не подкопаешься. Другое дело, что на нее глаз положил большой человек, генерал из Министерства обороны. Он на Чкаловскую таможню приезжал, машину осматривал, понравилась она ему очень. – Севу стало распирать от гордости то ли за себя, то ли за машину, то ли за все вместе. – Потом еще генерал-гаишник приехал, о чем договаривались, не знаю, но теперь хоть понятно, как и за что они вас тормозили.

– А на кой черт надо было закручивать всю эту хрень? – Сева чего-то не догонял, ему нужны были понятные, внятные разъяснения.

Волков раньше не задумывался над этим вопросом, некогда было, да и незачем, но теперь дело другое, для него это стало уже вопросом жизни и смерти. Мишка напрягся, сконцентрировался, как учили в Вышке, мозги закрутились с бешеной скоростью, и вдруг: СТОП!!! Все встало на свои места, ответ был готов.

– Я на Чкаловской таможне не первый год, с десяток машин растаможил, может, больше, люди знают, что я их для продажи оформляю, причем каждый раз под конкретного человека, работаю на чужих деньгах…

– Хорошо устроился, зайчик! – скорее для себя отметил Сева.

– Поэтому стороннему покупателю никакого резона говорить со мной про «Марбеллу» нет. – Волков сделал вид, что пропустил реплику Севы мимо своих ушей. – А вот после регистрации в ГАИ и как все формальности утрясутся, только тогда становится понятно, чей это эксклюзивный экземпляр. Потому и начались у вас заморочки с ментами. Цель одна: довести вас до такого состояния, чтобы вы пришли к ним сами и начали выяснять отношения. А там, куда вы придете, предложат условия, от которых вы точно не сможете отказаться. – Мишка «лепил горбатого», врал, как сивый мерин, но другого выхода для себя не видел.

– Если все так, как ты мне тут расписываешь, чего ж ты, гаденыш, раньше не пришел, не рассказал толком. Почему бегать стал, в несознанку играть, а? Зачем деловых людей за падло держал? – Сева ощерился нехорошей улыбкой, а у Мишки похолодело внутри.

– Всеволод Владимирович! Да половину того, что рассказал, причем главную половину, я от хорошего человека только вчера узнал, мамой клянусь! С чем бы я к вам пришел? – Под страхом жуткой смерти Волков казался очень убедительным.

– Допустим. А ты кто сейчас в вашей конторе?

– Зам генерального.

– А моим людям зачем врал, что ты генеральный?

– Да ведь так оно и есть. Я все дела делаю, а генеральный только бумажки подписывает.

– Если ты ВСЕ делаешь, почему мой вопрос не решил? Кишка тонка? – Звенигородский в упор смотрел на растерявшегося Мишку. – Как думаешь, твой настоящий генеральный мой вопрос решит?

– А он обещал?

– Две недели у меня просил, я десять дней дал. Осталось три. Сегодня не считаем, вечер уже.

На лице Волкова впервые за весь вечер появилось какое-то подобие улыбки.

– Если Сергей взялся, сделает. Характер такой.

– Ну-ну, посмотрим. Не сделает, я вас обоих рядышком уложу, чтоб вам не скучно было, здесь недалеко, в лесочке. – Звенигородский подобрался и принял позу директора-распорядителя. – А сейчас иди-ка ты в соседний кабинет и распиши мне ваш бизнес подробно, с фамилиями, именами, адресами, телефонами, номерами счетов, здесь и за границей, людей, с кем работаете, за счет чего навар делаете, весь процесс разложи. И не забывай, что с тобою будет, если соврешь или вздумаешь мне мозги пудрить. Ну, чего стоишь? Пошел!

Дверь за Волковым закрылась без звука. Звенигородский просидел почти час за столом, рисуя каракули на листе бумаги, лежащей перед ним, потом встал, прошелся по кабинету, выглянул в коридор.

– Эй! Есть там кто-нибудь?

Застучали каблучки, и в проеме двери возникла дородных размеров женская фигура, одетая в деловой шерстяной костюм коричневого цвета и белую блузку.

– Добрый вечер, хозяин!

– О! Екатерина Андреевна! Ты чего здесь, домоправительница моя?

– Узнаю ваши пожелания и направлю ту, которая вам нужна.

– Я еще сам не знаю, какая мне нужна. – Сева был задумчивый. – Пусть принесут графин водки, какую по моему заказу делают, и закуску: селедку, сало, ну, сама знаешь…

– Накрывать на сколько персон?

– Без персон обойдемся. Я…

Разговор прервал телефонный звонок. Сева взял трубку.

– Да! Слушаю вас.

– Всеволод Владимирович!? – голос был незнакомый, тон – официальный.

– Да, я!

– Управление государственной автоинспекции Министерства внутренних дел России по городу Москве. Ответственный дежурный полковник Неклюдов! – Сева подобрался, как сержант на плацу. – Всеволод Владимирович, мне поручено довести до вашего сведения, что при оформлении принадлежащего вам автомобиля «Мерседес-Бенц»-500 «Марбелла» государственный номер: Ольга, ноль, девять, ноль, Ольга, Ольга, семьдесят седьмой регион, допущена ошибка, что привело к осложнениям при передвижении вашей машины в пределах городской черты. В настоящее время нарушения устранены, виновные наказаны. Вы можете свободно пользоваться вашим автомобилем. Без всяких ограничений, – подчеркнул дежурный и через паузу добавил: – При необходимости обращайтесь. Приносим свои извинения.

В трубке раздались короткие гудки. Сева был не готов к такому развороту событий. Особенно к последней фразе: «Приносим свои извинения». Чтобы менты приносили извинения?! Это выводило из равновесия и создавало суматоху в мозгах. Может, розыгрыш какой-то? Однако Звенигородский взял себя в руки и сообразил, как ему надо действовать. Снял трубку и набрал номер телефона.

– Приветствую! Это я. Узнал? Есть новости? – Выслушал ответ и тоном, не терпящим возражений, потребовал: – А ты проверь и перезвони мне. Не забыл, где вторую зарплату получаешь?

Положил трубку и задумался. От размышлений оторвал вопрос дамы-распорядительницы.

– Всеволод Владимирович, заказ подавать?

– Погоди, Катя…

Раздался звонок. Сева снял трубку.

– Да! Я! Говори!

Выслушал сообщение и подвел итог.

– Ну вот. А ты говоришь: нет новостей! Значит, телефонограмма прошла, вот и ладненько. Будь здоров!

Довольный Звенигородский хлопнул в ладоши и потер руки: все-таки выполнил Нестеров его условие! Держит слово разведчик, не фраер! Под впечатлением хороших новостей у Севы родилась идея: а что, если сделать у себя бригаду из бывших офицеров КГБ? Братва говорила, у Гусинского в группе «Мост» такие есть. А он, собственно, чем хуже Гусинского? Один гэбэшник, считай, у него уже есть – Мишка. Будет исполнителем, а Сергей – бригадиром. Он и сейчас по всем статьям бригадир. Наберет себе бойцов, и вперед! Правда, согласия своего разведчик еще не дал, так это дело времени и умения. Даст! Куда денется?!

– Катерина! – Управляющая хозяйством, сложив перед собой полные ручки и поджав губки, ждала указаний хозяина. – Кто там у тебя пошустрее?

– София!

– Новенькая, что ли? Почему не знаю? Из моих еще никто к ней не подкатывал? – Домоправительница с улыбкой отрицательно покачала головой. – Скажи своей новенькой, пусть тащит мой заказ, заодно и посмотрю на нее. И заливное, но попозже. Да хрен чтоб не забыла. А сейчас позови мне Шурика. Он в соседнем кабинете или в коридоре стоит.

– Когда шла к вам, в коридоре его не было.

– Тогда вытяни Шурика из кабинета. Да пошустрее, хрен твою с тарелку! Что вы все, как замороженные, еле ползаете, – проворчал он. – Давай, давай!

Екатерина Андреевна скрылась с глаз хозяина, и ее место занял «сообразительный» Шурик.

– Как там наш бегунок, пишет?

– Говорит, заканчивает.

– Справится с писаниной, давай его сюда на разговор, сам с Федькой рядом будьте, может, понадобитесь. Сегодня, как завершу все дела, подъедешь в офис к Нестерову и передашь ему на словах, чтобы завтра в три часа был в ресторане «Золотая арба». Говорить с ним буду. Если в офисе нет, оставишь записку, пусть приезжает. Понял?

– Сделаем в лучшем виде. – Шурик помялся с ноги на ногу.

– Ну, чего там еще?

– Северов, начальник охраны, хотел зайти. Звать?

– Зови! Но не сразу. Я с «бегунком» нашим закончу, потом с ним переговорю. Иди, узнай, как дела у писателя. Если он готов, заводи!

Шурик осторожно закрыл за собой дверь, а Сева задумался. Не любил он разговоров с Северовым. Опять будет жизни учить: туда не ходи, этого не делай. Нудный он. Хотя специалист хороший, ничего не скажешь, несколько раз их из дерьма вытаскивал. Он же в охране правительства работал. Время настало другое, в правительство новые люди пришли, охрана у них своя, вот его и поперли по сокращению, а кушать надо, жена, дети на руках.

По заказу хозяина вкатилась тележка с водкой и закусками. Управляла ею молодая смазливая брюнетка в мини-юбке и белой полупрозрачной кофточке, расстегнутой на три пуговички. Все было при ней: фигура, глаза, роскошные волосы. Молодец Екатерина Андреевна, умеет подбирать кадры.

– Добрый день! – Голос у девушки на удивление был низкий, с хрипотцой. Какие-то интонации волновали Севу и звали. Он пока не до конца понял, куда, хотя и догадывался.

Официантка быстро расставила тарелки, поставила на стол заиндевевшую рюмку и полный графин. Пока она перед глазами хозяина попой крутила, Сева смотрел на нее, как кот на сметану. Даже облизнулся один раз.

– Заливное будет через пять минут. Подавать?

– Не торопись! Напомни, как тебя зовут-то, красавица?

– Соня! – Официантка потупила взгляд, как девочка-скромница, и для большей убедительности в своей непорочной натуре стала пальцами теребить край фартука.

– Заливное принесешь, когда скажу, не раньше. Рюмочку для себя захвати. Покалякаем с тобой, Соня. – Сева скривил рот в подобии улыбки.

Официантка ничего не ответила, только легкий румянец на щеках выдал, что она правильно поняла хозяина. Девушка не успела закрыть дверь, как в щель проникла физиономия Шурика.

– Можно? Писатель готов!

– Давай заводи!

Шурик исчез, и в кабинет зашел Волков с листами бумаги в правой руке. Плечи опущены, глаза глядят в пол. Севе он понравился, то что надо. Правда, он не знал, не догадывался, что творится в Мишкиной душе. Волков, когда все написал и потом перечитал, понял, что ни за понюх табака со всеми потрохами отдает, сдает Звенигородскому весь свой бизнес, сделанный, выстроенный им в течение нескольких лет, – самое дорогое, что до сих пор было и есть в его жизни. И если завтра что-то не понравится Севе, он возьмет и шлепнет его, а дело по-прежнему будет работать по старым паролям и явкам.

– Давай, Михаил! Проходи, чего встал, как неродной. Покажи, чего ты там нацарапал? – Сева протянул руку, и Волков вложил в нее исписанные листы, но пальцы не разжал. Звенигородский, почувствовав неладное, резко выдернул бумаги, тем самым дал понять Мишке: не выпендривайся, мальчик, назад хода нет! – О-о-о! – протянул он со значением, – четыре листа мелким почерком. Сейчас читать не буду, глаза сломаю. Не соврал? Все осветил? Гляди! Ты меня знаешь, я шутить не люблю.

Звенигородский тяжело посмотрел на Волкова, но тот глаза не опустил, хотя и должен был. Севин взгляд никто из братвы не выдерживает, сразу в пол глядят. А этот, смотри, прямо герой. Ишь, как глазами сверкает!

От бессилия, невозможности что-то изменить в душе Волкова родилось и нарастало чувство ненависти к этому беспардонному животному, грабителю и захребетнику. Михаил пытался скрыть свои мысли, но играть, как это делал Нестеров, он не умел. И Сева, хоть и невеликого ума, но Мишкины колебания заметил. «Зря, наверное, я с бригадой гэбэшников замутил? – закрутилось у него в голове. – Еще нахлебаешься с ними! Вон Мишка! И тот волком смотрит. Хотя, должен понимать, что его песенка спета». Но, несмотря на душевный дискомфорт, отступать Сева не любил, и мысль-изменщицу он сразу загнал под плинтус.

– Бизнес твой, Мишенька, я забираю. – Ласковым тоном начал разговор Звенигородский. – Не переживай, не обижу. Как работал, так и будешь работать, только на меня. В деньгах не прогадаешь, не боись!

Всеволод Владимирович, налил себе рюмку, зацепил селедочку, кружочек репчатого лука, не торопясь выпил рюмку своей фирменной водки и смачно крякнул. Закуску сначала понюхал, потом бросил в рот и с аппетитом стал пережевывать. Смотрел на Волкова, но за стол не приглашал. Зачем? Мишка с самого начала должен знать, кто в доме хозяин!

Глядя на Севу, развалившегося, вальяжного, у Михаила чуть кровь не закипела: «Тоже мне! Фон барон граф Перепелкин! Ну погоди, сволочь, я тебе еще устрою!» Что конкретно он имел в виду, Волков не знал, но то, что подкинет Звенигородскому подлянку, это он решил точно. Сева, в свою очередь, увидел, что Мишка покраснел, но истолковал это по-своему: «Жрать, наверное, хочет!»

– Вот что, Михаил! – Звенигородский, хрустя лучком, наблюдал за Волковым в полной уверенности, что сломал Мишку, сделал его одним из своих. Вести с ним дальнейшие разговоры он считал пустой тратой времени, тем более что впереди у него еще Северов, да и Сонька небось заждалась.

– Езжай-ка ты домой, Миша, отдохни, водочки попей. На работу не ходи, нечего тебе там делать. У тебя теперь я – директор. Приезжай сюда завтра, часам к шести вечера. А сейчас иди во двор, машину твою никто не трогал, как в город проехать, ребята подскажут. Так что езжай не торопясь. Северова, начальника моей охраны, позови, он в коридоре ждет.

Волков, не прощаясь, вышел. Рядом с кабинетом Звенигородского в расслабленной позе, слегка прислонясь к стене, в сером костюме и рубашке с галстуком стоял средних лет человек. По неприметной одежде, выражению лица, нескольким мелочам, которые невозможно описать, их надо чувствовать, Волков сразу понял: свой, комитетский, и спросил напрямую:

– Северов?

Мужчина согласно кивнул.

– Вас ждут.

Они обменялись взглядами, как позывными, и каждый узнал брата по крови. Волков быстрым шагом пошел искать свою машину, а Северов, открыв дверь, шагнул в кабинет к нынешнему хозяину.

– Разрешите? – Начальник охраны оставался самим собой, не любил он разгильдяйства и простоты общения, бытующих в окружении Звенигородского.

– Заходи! – Сева решил по-быстрому разделаться с неурочным служакой. – Что хочешь? Говори! У меня времени мало.

– Коротко?

– Совсем коротко!

– Денег.

– Это с чегой-то? – В вопросе прозвучало искреннее удивление.

– С того, что вы теперь крутым человеком стали: в правительство, мэрию ездите, с серьезными людьми встречаетесь…

– И что?

– А то! Значит, большие деньги у вас крутятся, а где большие деньги, там большие проблемы, другие угрозы, не те, что сейчас. Я с вашими ребятами до поры до времени как-то обходился, но по большому счету они – прикрытие от дворовой шпаны, не больше. А от серьезных людей защита на два-три порядка выше должна быть. Охрана нужна обученная, подготовленная на все случаи жизни, тренированная…

– Так в чем дело? Бери бойцов и тренируй, – зацепился за последнее слово Звенигородский. – Вон база какая! Стреляй, плавай, тяжести тягай, все можно, разрешаю!

– Физическая подготовка – это только одна сторона нашей работы. Науке защищать за месяц не научишься. Думаете, зря, что ли, нас в институтах учат. И главное – фактор времени, можем опоздать.

Звенигородский помрачнел.

– Ты же не просто так возник? Знаю: не скажешь, кто тебе нашептал про меня. Да и хрен с тобой! Давай по делу! Что предлагаешь, майор?

– Набрать другую команду, таких же, как я, офицеров. На первое время, за неделю-другую, двух человек найду, потом, не торопясь, весь комплект подберем.

– И сколько я должен платить за это удовольствие?

– Две тысячи зеленых каждому.

Сева побагровел и пошел пятнами.

– Сколько? Две тысячи каждому? Да ты у меня один получаешь столько же…

– Мне – четыре тысячи.

– Совсем обнаглел, майор?

– Скупой платит дважды.

– Пошел ты знаешь куда? Захотят убить – убьют! И никакая охрана не поможет. Кеннеди видел? Убили! Президента Америки! Понял? Так что вали, откуда пришел. Тренируй моих бойцов, подтягивай до уровня, денег не дам. Не мечтай. Свободен!

– Как скажешь. Мое дело предупредить.

Северов развернулся и пошел на выход. Глядя ему в спину, Звенигородский животом понял: майор зря волну гнать не будет, есть у него информация. А пожить-то еще хочется.

– Стой! – Сева сменил гнев на милость. – Я подумаю. Людей подбери, и справки на них мне дашь, посмотрю, кто такие, по своим каналам проверю. Официантку из зала позови, заждалась, наверное.

Двух минут не прошло, как все та же каталка под тем же управлением оказалась в кабинете хозяина.

– Молодец! Хвалю! А где рюмка? Я же тебе сказал, чтобы рюмочку с собой прихватила. – Сева расстроился, как ребенок, у которого отобрали игрушку.

Улыбаясь, Соня освободила еще одну пуговичку и достала рюмку, которую пристроила у себя между пышными грудями. Звенигородский подобрел, губы растянулись в улыбке.

– Хорошая девочка! Иди ко мне…

Официантка, играя бедрами, подошла и села к нему на колени.

– У-у-у, – утробно заворчал Сева и толстыми пальцами в наколках неуклюже стал расстегивать пуговички на кофточке.

Внезапно ураганом распахнулась дверь, и в кабинет влетела разъяренная натуральная блондинка с накрашенными ярко-красной помадой губами.

– Ах ты, кобель ненасытный! Поганец долбаный! Свеженького захотел? Я тебе дам свеженького! Так дам – захлебнешься!

Официантка вскочила и стала лихорадочно застегивать кофточку.

– А ты, шалава, вон отсюда! – Блондинка вскинула руку, но Сонька прошмыгнула у нее под мышкой и вдогонку услышала: – Скажи Катьке, увольняю я тебя!

Дверь кабинета моментально закрылась.

– Сволочь! Самец проклятый! Ты что творишь?! Вместо того чтоб делом заниматься, девок щупаешь? Кто мне обещал «Марбеллу» вытащить? Кто? Что глазенками своими моргаешь? Может, сказать чего хочешь?

Сева, вжав голову в плечи, сидел в своем хозяйском кресле, как нашкодивший пацан. Он всегда робел перед своей Галей. Чем она его взяла, оставалось загадкой не только для него, но и для всего его близкого окружения.

– Галиночка! Ластонька моя! Не ругайся, прошу тебя! Выпил, не сдержался, полез на нее! Прости! Она ж кофточку расстегнула, я и завелся. А машина твоя свободна. Падлой буду! Завтра поедем с тобой в «Золотую арбу», обмоем.

– Правда? Тогда ладно. Живи! – Она встала перед ним, слегка расставив ноги, затянутые в сапоги на высоких каблуках шпильках, властная и красивая. – Так что ты хотел от этой стервы, чего я тебе не могу дать?

Галина подошла к двери и закрыла ее, повернув ключ в замке.

Примерно в это же время Волков парковал свою конфетку-«Тойоту» возле офиса на Кутузовском рядом с «Вольво» Кирилла, которого вызвал по телефону, пока ехал от Севы. Здесь же стоял и Нестеровский «Мондео». Михаил тяжело вздохнул и с недобрым предчувствием с силой толкнул дверь офиса.

– А вот и наш герой! Весь в белом! – С издевкой провозгласил Кирилл. – Кворум есть, можем открывать наше благородное собрание. Пошли на кухню, мужики, заодно и потрескаем, а то с утра не жравши.

Они втроем направились к черному ходу, где располагался пищеблок: Мохов впереди, за ним, как не знакомые друг с другом люди, Волков и Нестеров. Кирилл везде чувствовал себя хозяином. Широким жестом он, как свою собственность, открыл холодильник, достал два вида колбасы – запасы партнеров по офису – сыр, банку кабачковой икры. Начатая буханка хлеба и большой нож лежали на клеенке, которая накрывала кухонный стол.

– Ну, Миха, рассказывай! – Кирилл открыл верхний ящик буфета и достал вилки и столовый ножик. – Я уже слышал от Владимирыча историю, как ты купил «Марбеллу», как вы ее героически протащили в Москву. И про наскок сюда Севы Звенигородского он мне рассказал. – Волков сделал большие удивленные глаза. – Что, не знал? Теперь знаешь. Был бы я на месте Владимирыча, я б тебе еще не так врезал за все твои художества. – Своей ремаркой он четко обозначил позиции: кто за кого. – Скажи, мой дорогой друг, как ты вообще в эту историю влез, почему мне, своему товарищу, который тебя привел в этот бизнес, ни словечка не сказал. Ты хоть знаешь, кто такой пахан Сева Звенигородский? Чем занимается? Откуда он, кто за ним стоит? По глазам твоим наглючим вижу: ничего ты не знаешь, а, скорее всего, и задумываться над этими вопросами себе запретил. Значит, причина этого безобразия, куда мы по твоей вине попали, деньги, причем много денег. Сколько? Это, конечно, вопрос. Хотя, – в сердцах Мохов махнул рукой, – думаю, есть дела поважнее, чем сумма, которую ты заныкал. Говори, Миха, зачем нас собрал?

За несколько минут Кирилловской речи Михаил, у которого с утра крошки во рту не было, сумел проглотить, практически не жуя, большущий кусок колбасы вперемешку с сыром и запить все это гастрономическое «разнообразие» газировкой. С трудом проглотив застрявший кусок, Волков, нацепив маску трагичной безысходности и выбрав самую низкую октаву своего голоса, начал рассказ.

– Я еще утром хотел встретиться с вами. С Сергеем в первую очередь. Объяснить, что произошло и сейчас происходит. Но, – голос дрогнул и затих, – не успел! Вот здесь, прямо под мостом, меня уже ждали. – Он тяжело вздохнул. – Остановил гаишник, стал проверять документы. Вдруг трешка «БМВ» тормозит рядом с моей машиной, вылетают трое, один как даст мне под дых! Второй ладонями по ушам – хрясть! Где третий был, не знаю. От удара я оглох и упал, а они меня ногами, ногами – я чуть сознание не потерял. Наручники мне на руки и в свою машину, на заднее сидение, мешок на голову, и давай месить. За город вывезли. Волоком вытащили из машины, как барана какого-нибудь, бросили на землю, и опять ногами колотить. Потом в подвал меня, мешок сняли, но рот заткнули, чтоб не орал. К потолку подвесили, и резиновыми палками по почкам, по почкам! Я сознание потерял, водой из ведра окатили – очухался, они опять стали лупить, я опять в отключку. Наконец эти гады отдых себе устроили, кляп у меня вытащили, хоть воздуху глотнуть дали, сволочи!

В рассказе Волкова переплелись правда, и вымысел, какие-то моменты он специально усилил, но актер Мишка был плохой, ничего у него не получалось: Кирилл с недоверчивой ироничной улыбкой жевал колбасу; Нестеров отвернулся, игнорируя все его артистические потуги. Но отступать Волкову было некуда и потому, собрав все свои способности и возможности, он стал дальше рассказывать сказку-быль, придуманную им, пока ехал от дачи Севы Звенигородского до офиса на Кутузовском.

– И тут я сообразил: СЕВА!!! Вот кто мог со мной такое сотворить, больше некому! Я как заору: «Хозяина позовите, гады! Хозяина!» А они ржут, издеваются: «Какого тебе еще хозяина? Нашего? А может, какого другого?»

Как только Мишка рот открыл, Нестеров, искоса взглянув на выражение его лица, сразу понял: «Врать будет, гаденыш!» А уж когда Волков стал рассказывать, как над ним издевалось «бандючье проклятое», все сомнения, если они и были, пропали окончательно. Сергей слушал его и не мог ответить на волнующий его вопрос: как же он вообще в органы попал? Какой из него оперработник, если даже для себя в крайне критической ситуации простой легенды разработать не может? Хоть бы подумал, голова садовая, как должен выглядеть человек, которого били в машине, во дворе, били руками, ногами, потом на дыбу подвесили и палками колотили? Да после всего, что с ним сделали, он пластом лежать должен и кровью харкать, а не спектакли перед компаньонами разыгрывать. А внешний вид? Где хоть капелька крови, синяки, ссадины? Даже пиджачок не помялся, и рубашечка чистенькая. Эх, Миха, Миха…

В дверь кухни постучали, и возник белобрысый Неклюдов.

– Я извиняюсь, что нарушил покой вашей честной компании. – Он повернулся к Нестерову. – Владимирыч, тебя там спрашивают. Человек невнятный: по одежде вроде не блатной, но чего-то в нем есть.

– Извините, мужики, я выйду. Мало ли что? – Сергей обращался во множественном числе, но на самом деле говорил только с Кириллом.

В офисе, рядом с парадной дверью, стоял прилично одетый мужичок, и если б не стрижка под полубокс с челкой на лбу, наколка на кисти левой руки, вполне мог сойти за начинающего бизнесмена.

– Кто меня спрашивает? – Сергей решил на всякий случай подстраховаться.

– Нестеров? – вопросом на вопрос ответил посетитель.

– Допустим. С кем говорю?

– Это неважно. Все Шуриком меня зовут, я от Севы. Он просил передать, чтобы ты завтра в три часа был в «Золотой арбе», говорить с тобой будет. Понял?

– А если я, к примеру, занят?

– Шутки шутишь? Обидеть хочешь? Кого? Самого Звенигородского? Ну-ну, – Шурик с насмешкой посмотрел на Сергея. – Смотри! Сева обид не прощает…

«А что я, собственно, буду иметь с этой встречи? – подумал Нестеров на одесский манер. – До конца контрольного срока еще двое суток – убивать меня не за что, тогда чего хочет Звенигородский? Пойду, может, чего узнаю. А не пойду, на неприятности нарвусь. Сева на гадости мастак».

– Передай своему хозяину, что буду. «Золотая арба» – это где?

– На Садовом и Поварской. Ты что, там ни разу не был? – В вопросе одновременно звучали и недоумение, и презрение, как к человеку второго сорта.

– Был, не был – тебе какая разница? – Сергей уловил зловредную интонацию Шурика и разозлился. – Давай, вали к своему Севе. И чем быстрее, тем лучше.

Нестеров повернулся и не прощаясь пошел к себе назад. Входная дверь хлопнула – Шурик покинул помещение, что Сергей зафиксировал, глядя в зеркало, повешенное на стене. Ему оставалось всего два шага до кухни, когда на столе рядом с ним зазвонил офисный телефон. Как тысячу раз до этого, он на автомате поднял трубку и ответил:

– Компания «Гарде»! Слушаю вас!

– Сергей Владимирович, вы? – Голос был знакомый.

– Да, я. Простите, не узнаю пока.

– Сергей Владимирович, Бойков!

– Геннадий Алексеевич?! Добрый вечер! Надеюсь, он действительно добрый. Вы же с новостями, я правильно понимаю?

– Правильно, Сергей Владимирович! Алексей Григорьевич просил не по телефону. – Нестеров напрягся, а Бойков, настоящий опер, седьмым чувством понял. – Не волнуйтесь, ехать никуда не надо, я рядом, десять метров от вас вверх по улице, в черной «Волге», увидите.

Нестеров вышел на улицу, огляделся, заметил черную «Волгу» и Бойкова за рулем, а еще увидел бандюгана Шурика рядом с «Тойотой» Волкова, который его тоже засек. Сергей не стал торопиться и «светить» перед человеком Звенигородского свой контакт с персоной из служебной «Волги». Прошел мимо Бойкова, подав незаметно знак, чтобы оставался на месте, метров через пять остановился у киоска «Печать», купил пачку «Мальборо», развернулся и пошел назад, к офису. Шурик, зафиксировал его действия и, видимо, успокоился, потому что сел в свою «бэху», вырулил со стоянки и газанул по проспекту. Проводив его взглядом, Нестеров, усаживаясь рядом с водителем, взял инициативу разговора в свои руки.

– Здравствуй, Геннадий Алексеевич! Здравствуй, дорогой!

– Добрый день, Сергей Владимирович! Я сначала подумал, что вы меня не заметили, потом смотрю: не, разведка работает.

– На стоянке был человек Звенигородского, он ко мне приезжал, поэтому я решил пока наши отношения не афишировать.

– Правильно сделали. Чего хотел человек?

– Приглашение передал на встречу с Севой в ресторане «Золотая арба».

– Когда свидание?

– Завтра в три. На контроль возьмете?

– Не знаю, не мне решать, на это начальство есть. Если по правде, вряд ли наружку за вами выставят. Объяснять, что почем, хлопот не оберешься, вы же не объект нашей разработки. Доложу, может, чего и придумают. – Бойков еще больше развернулся в сторону своего собеседника. – Сергей Владимирович, «Марбеллу» мы из-под ареста выпустили, указание по всем постам ГАИ дали, Звенигородский об этом знает, у него свой человек там есть, даже извинения гаишники Севе принесли. Так что с сегодняшнего вечера машинка может летать куда захочет. У нас к вам вот какая просьба. – Бойков полез во внутренний карман пиджака и достал из своей записной книжки вложенную в нее визитку. – Передайте Севе. Этот человек все автомобильные дела в армии ведет, именно он на ваш «Мерседес» глаз положил, пусть встретятся, потолкуют. Наверняка общий интерес найдут.

– Вы в стороне?

– Безусловно.

– Понял, доведу информацию. Все? – Бойков кивнул головой. – Алексею Григорьевичу передайте мое огромное спасибо, скажите: как только с автомобильными делами рассчитаюсь, обязательно позвоню и с его разрешения зайду.

Нестеров выбрался из «Волги» и в ускоренном темпе полетел в офис. На душе был покой и порядок, главное сделано, а все остальное – это уже семечки.

Открыв дверь кухни, Сергей застал брошенную Кириллом в сердцах фразу:

– …а мне плевать, что с тобой будет!

Увидев Нестерова, Мохов, находясь в состоянии крайнего раздражения, перенес свои негативные эмоции и на Сергея:

– Ну что там еще?

– Что значит «там еще»? – зло отреагировал Нестеров. – Ты с кем говоришь, Кирилл? Очнись, дружище! Это не Волков, это я – Нестеров Сергей Владимирович. – Он говорил зло, с разделениями, чтоб быстрее дошло. – Послушайте, господа, крестьяне, баре! Я выполнил свои, вернее ваши, обязательства перед Звенигородским. Арест с кабриолета «Марбелла» снят. Все! Финита ля комедиа! – Мохов и Волков с недоумением, радостью и облегчением переглянулись. – Второе. Я выхожу из нашего негласного союза, не хочу и не буду больше заниматься этими делами. Не мое это, наелся. Во! – Сергей, как ножом, провел краем ладони по горлу. – Если есть желание, перепишу фирму «Гарде» на кого скажете. Нет, закрою ее к чертям собачьим, по всем правилам с отметкой в налоговой инспекции. При любом раскладе с вас, господа хорошие, восемь тысяч долларов: мой взнос и часть прибыли за «Марбеллу». Что я, зря, что ли, с ней ковырялся? Кстати, Кирилл, ты знаешь, сколько твой дружок наварил на кабриолете втайне от нас? Нет? Поинтересуйся, тебе будет интересно. – Жалеть Мишку Сергей не собирался. – Вопросы? У матросов нет вопросов! Тогда, как пел мой незабвенный начальник Михалыч, царствие ему небесное: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки! И с песнею веселою пойдем в кружки!» Завтра с утра и до двух я здесь, в офисе, подбиваю бабки, закрываю дырки, так что американские денежки подготовьте, пожалуйста. Заберу. Потом в три часа у меня встреча в центре, и все. Гуд бай, Америка!

Сергей, волнуясь в душе, посмотрел сначала на Кирилла, потом на Мишку – все-таки почти три года вместе. Первым очнулся Мохов.

– Подождите, Сергей Владимирович! Что ж вы так сразу? Это, что? Все из-за него, засранца этого? – Он повернулся к Волкову. – Ну что, Миха, понял?! Приличные люди с тобой на одном гектаре…жить не хотят и не будут. – Мохов тяжело вздохнул. – Ядрена Матрена, до чего дожили. Позор! Уговаривать вас, Сергей Владимирович, бесполезно?

– Правильно понимаешь, Кирилл.

– Что ж, жаль. Вы умели ладить с людьми, даже с самыми плохими. По крайней мере, тыл у нас всегда был надежно прикрыт. Вот именно, что «был». – Мохов невесело улыбнулся. – Надеюсь, на меня зла не держите? И то хорошо. Деньги вам завтра до двенадцати подвезут вместе с данными на человека, который примет у вас «Гарде». – У него мелькнула какая-то мысль. – А может, он сам и приедет. Действительно, чего кота за хвост тянуть? А вам счастливо! Рад, что судьба свела нас вместе.

Обниматься не стали, просто пожали руки и разошлись. Мишка в «Прощании славянки» не участвовал – в полном унынии, глядя в окно, он так и остался сидеть в углу кухни. Время было еще детское, полшестого вечера, но Нестеров после принятия решения и разговора почувствовал себя чужим, ненужным в офисе. Испытывая непонятное пока для него чувство облегчения, сел в машину и поехал домой. Когда ставил «Форд» на сигнализацию, его пока еще светлую голову посетила мысль, что неплохо бы отметить это событие. «Хотя какое событие? – говорил здравый рассудок. – Ничего толком не сделано, пока только одни слова». Но ноги, подлецы, не принимали отговорок и на автомате несли его в магазин рядом с домом.

– Сережка?! Ты чего так рано? – Любимая жена подошла и чмокнула в щечку. – Я сейчас поставлю разогревать.

– А ребята где?

– Да кто ж их знает, взрослые стали, не углядишь.

Сергей достал из сумки и со стуком поставил бутылку водки на стол.

– Это чего у нас, праздник какой?

– Праздник! Поворот жизни! – Сергей сам только что осознал это. – Закрыл я «Гарде», понимаешь? Как вид своей жизнедеятельности закрыл. Все! Конец частной торговле оптом и в розницу. Пропади она пропадом! Больше ни за что не буду этим заниматься. С Севой я рассчитался, мужикам свое решение объявил. Завтра встречусь со Звенигородским, послушаю его дифирамбы на свой счет, и привет всей бандитской компании! Любанчик! Давай, устроим пир на весь мир.

– А давай! Жалко, ребят нет. Но ничего, нам с тобой вдвоем всегда хорошо. Ты у нас главный, а мы все за тобой! К тому же и праздник у нас двойной, я аванс получила. Первые денежки, американские! – Она вышла в прихожую, где висела ее сумка, вернулась, держа в руках доллары. – Держи, Сережка, золотой ты мой!

– А мне они зачем? Как жили, так и будем жить. Все деньги у тебя. Ты хозяйство ведешь и бухгалтерию заодно, не будем порядок нарушать.

За разговором хозяйка не забывала стол накрывать. Появились порезанная кусочками селедочка, перемешанная с луком колечками, соленые огурцы и капуста, холодная отварная картошечка и, конечно, черный бородинский, его любимый. На плите стояла сковородка, где начинало шкворчать мясо с подливкой.

Они выпили под правильно сказанный тост «За любовь!», и Сергей, не нарушая хода событий, рассказал ей последние новости. Когда дошел до свидания с Бойко, вспомнил.

– Ты узнала, Олег звонил в фонд, помогли ему там?

– Еще как! Он теперь в банке «Золотой резерв» работает, у них новое направление открылось, Латинская Америка, вот его туда и определили.

– Начальником, надеюсь? – с подковыркой спросил Сергей.

– Ну что ты все передергиваешь? Каким начальником? Олег всего там три дня работает…

– Для него это срок, – на полном серьезе отметил Сергей. – Если сразу не взяли начальником, станет им через неделю, это я тебе говорю.

– Да ну тебя! Только бы поиздеваться над мальчиком…

– Брось! Я и не думал издеваться. Он по характеру своему лидер, начальник. Это хорошо. Мне, например, этого качества всегда не хватало. Я о другом думаю. Как жить дальше будем? Я бизнес закрыл, и что будет дальше – неизвестно. Значит, едим и пьем за твой счет. И счет у нас с моим уходом уменьшился больше чем наполовину. – Тяжело было признаваться, но от правды не спрячешься. – Кстати, сынуля наш, зарплату получил?

– Какая зарплата через три дня?

– Ну не знаю, может, аванс какой или подъемные?

– Ничего он не получил. Впрочем, я не знаю. И вообще, – Люба поджала губы, для мужа это был сигнал – решение принято, – пусть он сам распоряжается своими деньгами.

– Да я не против. Только есть порядок, установившейся в нашей семье бог знает с каких времен…

– Сережа! – перебила его Люба. – Прошу тебя! Пожалуйста, не становись дурацким солдафоном. Я этого не люблю, ты знаешь. А то разведешь сейчас тягомотину про порядок, традиции… Прошу, будь человеком, не трогай ты его деньги.

Сергей понял: назревает конфликт, причем на ровном месте, но и оставить так, как требует жена, он тоже не мог.

– Хорошо! Пусть распоряжается своими деньгами, как хочет, я не против, даже спрашивать не буду, сколько получает. Но хотя бы на свое питание он может тебе денег дать? Тем более что готовишь ты ему практически отдельно…

– Ты знаешь, почему я кормлю нашего мальчика отдельно. Не забыл про болезнь, которую он заработал в твоей командировке?

Накал разговора нарастал, они оба это понимали, и кто-то должен был сделать первый шаг. Люба решилась.

– Сереж, может, ты и прав. Я сама с ним поговорю, хорошо?

Люба посмотрела на мужа, бутылку и категоричным тоном заявила:

– Все! Последняя! Сережа, у тебя завтра Звенигородский. Сам рассказывал, что он за штучка!

Конец октября, а в Москве солнце светило и грело, как на черноморском курорте в бархатный сезон. В животе у Сергея урчало от голода, он готов был съесть все, что ни дадут. Хорошее настроение подогревали восемь тысяч зеленых, которые он получил от посланца Кирилла и разложил тремя пачками, чтобы карманы не оттягивало. Мужик, приехавший от Мохова, оказался понимающим, толковым, быстро во всем разобрался. С его слов Сергей понял, что он будет смотрящим за Мишкой, вести все бумажные дела и отвечать за работу с клиентами, полномочий ему Кирилл нарезал достаточно. Расстались, довольные друг другом, договорились о деталях переоформления уставных документов.

Нестеров не торопясь шел по Поварской улице к Садовому кольцу, наслаждался хорошей погодой и рассуждал о бренности бытия и правильности своего решения отметить этот день пешим походом по московским улицам. Тем более что за столом у Звенигородского ничего плохого для него не намечалось и Сергей хотел устроить себе праздник живота и крепких напитков. Из переулка, где идут здания консерватории, со смехом и щебетом выпорхнула стайка девчонок. «До чего же хорошенькие! – засосало под ложечкой у Нестерова. – Молоденькие, веселые! Загляденье!» И еще он заметил у них в руках футляры и чехлы для инструментов, струнных и духовых. Значит, сделал он вывод, девчонки из консерватории, отучились и сейчас наверняка планы строят, куда б им лыжи навострить: в кафе или в кино? А вот и еще одна! За ними на небольшом расстоянии шла девушка с виолончелью за плечами. Они были от него на расстоянии всего нескольких метров. Девушка с виолончелью перешла на другую сторону Поварской и исчезла во дворе двухэтажного полуразрушенного старого дома, а остальные девчонки пошли дальше. «Жалко, не разглядел девочку – футляр, собака, всю красоту закрыл». Зачем ему нужна эта игрунья на виолончели, он и сам себе объяснить мог.

Времени было без пяти три. Сергей подходил к ресторану «Золотая арба», который расположился в одном из флигелей старинной дворянской усадьбы. Чтоб издалека всем было видно, что именно находится в этом заброшенном, забытом углу русской истории, рядом с парадным въездом, через который заезжали кареты с графами и князьями, поставили стилизованную арбу, выкрашенную золотой краской, с огромными деревянными колесами и длинными оглоблями, устремленными в небо. Под арочными окнами главного здания-дворца устроили автостоянку, где среди других машин Сергей увидел знакомый кабриолет – «Марбелла» – и пустую «БМВ» охраны Звенигородского. В качестве привратника и зазывалы у въезда прохаживался огромных размеров немного подмерзший мужик непонятной национальности в тюбетейке, полосатом халате и висячей каплей на носу.

На входе в ресторан Нестерова встретил «узбекский» метрдотель, по габаритам больше похожий на вышибалу. В отличие от «низшего сословия», одет он был не в простой, а в шелковый халат, на голове – расшитая золотой нитью тюбетейка.

– Ас-саляму алейкум, господин! Покушать зашли?! У нас очень хорошее мясо готовят, можно барашка…

– Меня ждут, – перебил его Нестеров.

– Всеволод Владимирович? – сразу сообразил метрдотель.

Сергей кивнул.

– Да, да, да, – зачастил «узбек». – Мне говорили, меня предупреждали. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Он повел Сергея в конец большого зала, закрытого непроницаемой крышей и разделенного на «ульи», кабинеты разного размера, рассчитанные на «отдых» четырех, восьми и больше человек. На всем пространстве царил полумрак. Почти в каждом кабинете были люди, табачный дым смешивался с запахом мяса, жаренного на открытом огне, слышались мужские голоса и редкий женский смех. Его вели не прямой дорожкой, а сворачивая, то вправо, то влево, будто запутать хотели. Следуя за своим проводником, он оказался рядом с глухой массивной дверью. Метрдотель поднялся по короткой лестнице и с разрывом постучал три раза, выждал секунду и сказал в закрытую дверь.

– Ас-саляму алейкум, господин! Это Алишер. Передайте вашему господину, что к нему пришел другой господин. Говорит, назначено ему.

Дверь открылась – в проеме стоял один из охранников Звенигородского. Нестеров узнал его, он приезжал с Севой в офис на Кутузовском. Охранник рукой отстранил узбека, чтоб не загораживал и без того скудный свет, пригляделся к человеку, стоявшему внизу, узнал и жестом пригласил войти. Закрыв дверь, в предбаннике проверил, нет ли у посетителя оружия, не найдя ничего криминального, отодвинул плотную занавеску и жестом пригласил посетителя пройти дальше. Нестеров сделал два шага – глаза привыкли к освещению, и он смог наконец понять, куда его привели.

Сергей оказался ровно посередине большой залы. Слева – три стола, каждый на пять-шесть человек; люди сидят, пьют, закусывают. По центру, как танцпол, свободное пространство; дальше, справа – отдельный большой стол для хозяина банкета и его самых близких гостей. Судя по объедкам на столах и «веселому» поведению собравшихся, сидели они уже давно. Сева, конечно, в самом центре, в кресле, похожем на царский трон. Лицо лоснится, глаза красные навыкате. Рядом, натуральная блондинка с ярко-красными губами и такими же ногтями, курит тонкую черную сигарету. И еще один человек за столом Звенигородского привлек внимание Нестерова. Трезвый, в двубортном светло-сером костюме, восточной наружности мужчина неопределенного возраста с ничего не выражающими глазами. Перед ним на столе – чайник, пиала и розетка с восточными сладостями. Все вместе в сочетании с коврами на стенах, расписными керамическими блюдами и кувшинами, загулявшим народом смотрелось, как кадр из мультфильма «Бременские музыканты».

Звенигородский сразу заметил Нестерова и дал знак, чтобы подходил ближе к хозяйскому столу.

– А, разведка! Привет! – Сева встал и протянул руку через стол. – Проходи, садись напротив! Тарелки, рюмки чистые есть? – Тут же возник официант в белом фартуке и традиционной тюбетейке, поставил чистую посуду. – Накладывай еду, какую хочешь – голодный небось? Человек, помоги! Выпить чего хочешь? Водка, коньяк, вино, виски, джин – все есть! Водку мою, фирменную, рекомендую, хороша чертовка, сколько б ни выпил, наутро голова как стеклышко. Что на душу ложится? Говори!

Официант в ожидании ответа дорогого для хозяина гостя стоял наготове рядом с Сергеем. Нестеров еще не видел Севу в образе радушного хозяина. Честно говоря, можно было купиться и разгуляться по полной, но что-то останавливало товарища подполковника. Он прислушался к себе и вспомнил, что однажды был такой же радушный прием с црушником, псевдоавстрийцем Шальноффым. Интересно, чем здесь все закончится? Территория-то враждебная, вон их сколько сидит, и все наверняка с оружием. Прибьют! Как муху, прибьют! Только это, может, еще впереди, а пока можно поковыряться, поиграть, благо он на это мастак.

– За угощение спасибо огромное! Угодил так угодил! С утра не емши! Поесть – это мы с превеликим удовольствием, – и, обращаясь к официанту, попросил: – Любезный! Салатик мне, вот этот, положи, пожалуйста, и винегретик. Грибочки, колбаску, да, и ту и другую, окорок, лобио и зелени побольше. Вот спасибо! Водички, минералочки, налей стаканчик. Поставь бутылку вот сюда. Отлично!

– Пить что будешь? – Сева был настойчив. Ему, видимо, очень нужно было, чтобы гость не насухую воспринял его «гостеприимство».

– С выпивкой сложнее, – улыбка Сергея еще сердечнее и радушнее. – Извини, Сева! Я за рулем, сам понимаешь. Водку твою фирменную, если бутылочку организуешь, с собой возьму, буду благодарен. Дома за твое здоровье рюмку подниму, даже не одну. А пока извини!

Официант, услышав отказ от спиртного и посчитав свою миссию законченной, сделал шаг назад и в сторону. Просчитав его маневр, Нестеров понял, что он стоит прямо у него за спиной. Ему только этого не хватало. По команде официант сделает с ним, что хозяин захочет: удавку на шею или кирпичиком по головке. Нет, так не пойдет! Сергей поднял руку, официант тут же вышел из-за его спины и наклонился к нему. Нестеров почти интимно, но так, чтобы проняло до мурашек, угрожающе сказал:

– Любезный! Не мог бы ты встать напротив, чтобы я тебя видел? Так будет лучше, здоровье сохранишь. – Официант двинулся искать позицию. – Спасибо, дорогой!

Нестеров принялся за еду, одновременно наблюдая за реакцией Звенигородского. Отказ Сергея от выпивки и его просьбу к официанту изменить позицию Сева воспринял отрицательно: стиснул зубы, желваки заходили на скулах, лицо пошло красными пятнами, но он взял себя в руки, спрятал злость внутрь и снова нацепил маску радушного хозяина.

– Разведка, а ты молодец! Выполнил мои условия, даже срок не кончился. А то другие приходят, на коленях начинают ползать, день, неделю, месяц выпрашивают… Черви…

Нестеров решил, что более подходящего случая, чтобы выполнить просьбу генерала, может и не представиться, потому достал визитку, которую передал ему Бойков, и протянул Звенигородскому.

– Возьми! Я, когда твои вопросы по «Марбелле» решал, в разных кабинетах был, с людьми говорил. Этот человек всем транспортом нашей доблестной, но не Красной армии занимается. Очень ему твоя «Марбелла» понравилась. Генерал, оказывается, еще на таможне ее видел, знает. Поговорить с тобой хочет, обсудить кое-что. Рекомендую, позвони и назови себя. Это его прямой телефон, не секретаря.

Сева внимательно прочитал визитку, хмыкнул и скривил губы в улыбке.

– С тобой можно иметь дело, разведка. Ты не Мишка, хоть вы из одной конторы. Я же сказал ему: не езди на работу, я теперь твой директор. Нет, поехал! Ну и что? Наваляли вы ему? – У Нестерова рот был забит едой, и он пробурчал что-то неразборчивое. – И правильно сделали, – рассудил Сева, приняв мычанье Сергея за утвердительный ответ. – Не знаю, рассказывал Мишка или нет, но я весь ваш машинный бизнес знаю от и до. И про окна на таможне, что на границе, что здесь в Москве, людей всех знаю. Как там у вас говорят: «Пароли и явки засвечены!» – Сева коротко хохотнул. – Бизнес ваш забираю. Вас же трое, каждый со своей долей. Мишкину часть я у него забрал за «Марбеллу», пусть знает, как Севе мозги морочить. Ты как?

Нестеров продолжал жевать и жестами, с извиняющейся улыбкой, объяснил, как тяжело ему сейчас говорить. Тактика встречи сложилась сама собой: меньше говори – больше слушай.

– Ну ничего, ничего. Ты ешь, потом за все ответишь, – фраза Севы прозвучала как угроза. – Да какая бы доля у тебя ни была, я ее куплю. Если б договор наш не выполнил, забрал бы. А так куплю. Я добрый. А у вашего третьего – отберу. Зачем ему этот бизнес? У него и так хватает, я проверял.

«Так тебе Мохов и отдал свою долю, держи карман шире!» – подумал Сергей и улыбнулся.

– Ты чего рот кривишь, разведка? Как тебя там: Сергей, что ли? – неожиданно зло бросил Звенигородский. – Ты меня еще не знаешь: сказал, заберу – значит, заберу, никуда он не денется. Будет упираться, крышу свою напрягать, уберу его с концами, и все. А тебя я директором оставляю в конторе. Ты сколько получал, тысячу, полторы? Даю тебе четыре.

Нестеров, лениво работая челюстями, спокойно смотрел на Звенигородского, который даже согласия его не спросил. А зачем? Он уже все решил, разложил, спланировал. По-другому и быть не может!

А Сева, как глухарь, который слышит только себя, продолжал петь.

– Работать будешь бригадиром, как раньше. Мишка на подхвате вторым номером, водил наберете, сколько нужно, это ваше дело, вмешиваться не буду. По всем сделкам Мишка отчитывается перед тобой, а ты – передо мной. – И между словами и фразами, в полной уверенности, что поперек никто и слова вымолвить не может, Сева не торопясь закидывал в рот то рыбку, то огурчик. – Задачи у тебя какие будут? Объемы увеличить в два раза и попутный груз забирать. – Увидев недоуменные глаза Нестерова, пояснил: – Когда через Германию шлепать будете, крючок сделаете от маршрута. Где именно, Муса скажет, мы с ним друзья. – Мужчина восточной наружности приложил руку к сердцу и наклонил корпус вперед, сделал вид, что поклонился. – Если у них будут машины, возьмешь в свой караван, если только груз, распределишь по своим тачкам. Через границы пойдешь, говори, что все твое, твоих ребят, вы все вместе за машинами ходите. В Москве мы тебя встретим. Что от Мусы привезешь, сразу заберем, дальше не твоя забота. Понял?

Сергей ответить не успел, да он и не торопился, внимание всех сидящих за хозяйским столом переключилось на метрдотеля, которого пускали в зал только по особым случаям. Алишер с озабоченным видом подбежал к Мусе и стал тихо что-то шептать ему. Выслушав известие, «восточный человек» жестом отослал его туда, откуда он пришел, приподнял правую руку и вытянул указательный палец. Наверное, это был какой-то знак, потому что тут же в поклоне перед ним оказался официант, который обслуживал Нестерова. Муса, никого не стесняясь, на непонятном для других языке отдал прислужнику приказания, поглядывая на Нестерова и Звенигородского. На каждом слове официант кивал головой, подтверждая свою преданность хозяину. Закончив говорить, Муса встал, снисходительно потрепал за плечо Звенигородского, с которым сидел рядышком, и вышел.

Все это время Нестеров соображал, как бы объяснить Севе, чтоб ему не обидно было: ну на хрена он все это затеял? Хоть бы подумал, долдон царя небесного, кого он в свою банду тянет? Он же не Мишка Волков. Да и тот вроде раздумал в бандюки записываться.

Звенигородского, в свою очередь, насторожило молчание Сергея. Чего это он, в самом деле? То, понимаешь, рта открыть не может, боится, жратва вывалится, то, как змей, крутится, от ответа уходит. Может, замутил чего, чекист хренов? Они – народ темный, от них всего можно ожидать.

– Ты чего молчишь, разведка? Думаешь, со мной можно в молчанку играть? Ты играй да не заигрывайся! Мы с Мусой не девки на лавке. Давай излагай: как тебе наше предложение?

Отступать Нестерову было некуда, он начал говорить спокойно, без нервов.

– Знаешь, Сева, как это называется? Без меня меня женили. Такая есть поговорка. Ты хоть бы узнал: может, что-то изменилось у меня со вчерашнего дня?

Вынужденно вежливая улыбка Звенигородского стала обретать прежнее постоянное выражение – злобного, недовольного всей жизнью человека. Нестеров заметил изменения, он их ждал.

– Сева! Я ушел из бизнеса. Совсем. Долю свою забрал и никуда ее вкладывать не собираюсь. Не хочу больше ни покупать, ни продавать. И уж тем более тебе служить. – Севино лицо пошло красными пятнами, как помада у его зазнобы. Нестеров решил идти до конца. – Ты за кого меня держишь, Звенигородский? Думаешь, пообещал мне четыре куска, и я для вас с Мусой через четыре границы товар таскать буду? И что это за товар там, травка или порошок, спрашивать не буду? Не мое собачье дело! Как ты вообще до этого додумался? Хотя какая разница? Лично для меня никакой! Я ухожу! Твое предложение я не слышал. Извини. – Сергей спокойно встал из-за стола, стул поставил на место и только двинулся к выходу, как услышал.

– Стой, сука! А ну, сядь! Сядь, я сказал, гэбэшник гребаный! – Морда у Севы была не просто красная, бордовая, кулаки сжал, глаза того и гляди из орбит выскочат. – Сядь, я сказал! – Сергей сел. – Я тут хозяин! Понял, чекист долбаный! Пойдешь, когда разрешу. – Сева сощурил свои и без того маленькие глазки. – Так ты, значит, специально ваньку валял, дурачка из себя строил, выжидал, когда я тебе все свое нутро выложу, чтоб потом своим дружкам с Лубянки рассказать. Так, что ли? Ну что ж, выход теперь у тебя один. – Звенигородский, на удивление, успокоился. – Сейчас принесут бумагу и ручку, и ты мне, падла, напишешь, как это у вас называется, расписку, что будешь работать на меня, пока я сам тебя не отпущу.

– Да ну? – с иронией и насмешкой протянул Нестеров.

– А не напишешь, – совершенно спокойно продолжил Звенигородский, – Ваганьковское кладбище недалеко, могилки готовые у нас есть. Правда, специально под тебя гроб не готовили, так что в чем есть пойдешь. Понял, разведка дроченая?

В конце своей речи Сева от избытка переполнявшего его возмущения перешел на крик, который народ за гостевыми столиками услышал, притих и насторожился.

В это время со спины над Звенигородским наклонился уже знакомый официант и что-то яростно зашептал ему в ухо, а тот не слушал и отмахивался от него, как от назойливой мухи. Нестеров тоже не стал миндальничать и на полную громкость включил свой командный голос.

– Я-то понял, а ты, похоже, не врубаешься, с кем говоришь, уголовная морда! С офицером КГБ, сволочь! На испуг берешь, падла! Думаешь, убьешь меня и чистеньким выйдешь? А вот хрен тебе на рыжую морду! Куда я пошел и с кем у меня свидание, кому нужно, на Лубянке знают. Мужики за меня без суда и следствия с тебя пять раз спросят! Шкурой своей ответишь, мразь поганая!! В гробу я вас всех видел, в белых тапочках! – Нестеров вскочил на ноги, опрокинув стул, и рванул к выходу.

На его пути, растопырив пальцы на раскинутых руках и расставив ноги в кургузых ботинках, стоял второй официант. От гостевых столиков поднялся трезвый начальник охраны и с ним еще трое, они двинулись на танцпол, ближе к выходу. Сергею разбираться было некогда, счет шел на секунды, и он со всей силы, как в футболе, ударил официанта ногой в промежность. Тот тонким голосом завыл: «У-у-у», согнулся и упал. Одним меньше. Сергей оттолкнул его к стене и полетел к выходу, но там уже стоял Северов со своими людьми. Нестеров только на секунду приостановился, соображая, с какой стороны есть этот пирог, как раздался призывный свист: резкий, короткий, громкий. Так дрессировщик подает команды своему зверью. Северов с бойцами уставились за спину Сергея, на того, кто свистнул. Нестеров, не упуская из виду своих будущих противников, посмотрел туда же. У своего кресла-трона с неизменной зверской улыбкой стоял Звенигородский, рядом с ним был «Серегин официант». Сева, убедившись, что все внимание сконцентрировано на нем, вытянул перед собой руки и ладонями подал знак своим, сделал так: раз-раз, будто веслами на лодке. Это значило только одно: «Расступись!» Повинуясь команде, люди разошлись, сделав коридор, но кулаки бойцы не разжали. Даже когда Звенигородский, обращаясь к Сергею, сказал: «Иди, разведка! ЗДЕСЬ, – Сева сделал ударение на этом слове, – тебя не тронут».

Бежать было нельзя, ни по каким соображениям, и Нестеров пошел, кожей чувствуя, как в этот момент его ненавидят люди Звенигородского. Сергей, все еще ожидая какой-то Севиной подлости, приблизился к двери, охранник молча открыл ее ключом, толчком распахнул и отошел в сторону. Нестеров спустился на две ступеньки, дверь за ним со стуком захлопнулась. Ему показалось, что он оказался в кромешной тьме – таким резким был переход от света к полумраку. Он быстро адаптировался, стал соображать, куда идти, и тут же понял, что нельзя тянуть, надо быстрее уходить, не важно, куда. Пройдя наугад несколько шагов, Нестеров свернул вправо – впереди в свете тусклых лампочек виднелась узкая дорожка, по сторонам – тыльная часть «ульев», сделанные под деревенский забор из стволов кустарника. Он, видимо, попал в рабочую часть заведения. Хорошо было слышно, как гулял, развлекался народ, по дорожкам пробегали официанты с подносами, уставленными едой и водкой. Сергей вздохнул с облегчением, как заблудившийся грибник, который вышел на верную дорогу. Он ускорил шаг, надеясь, что сейчас вырвется на свободу, и вдруг увидел человека, который, в отличие от своих собратьев в белых фартуках, никуда не спешил, что-то у него было в руках, но не поднос. Он смотрел в сторону Нестерова и явно его ждал. Сергей дернулся назад, но тут же заметил: там его тоже ждут. Теперь до него дошел смысл фразы Звенигородского: «Здесь тебя не тронут». Здесь – это в пределах залы, где он царствовал, а все остальное – не его территория. Если что, Муса найдет, на кого все списать. Нестеров вжался спиной в стенку одного из «ульев», мысли бежали со скоростью света, но сводились к одному: «Кажется, приплыли. Надо хоть продать себя подороже». Он попробовал отодрать часть стены-забора.

– Вы чего, дядя, чужое имущество портите? – раздался сверху голос.

Нестеров поднял голову. В проеме стенки, больше, чем стандартное окно, стоял молодой мужик с добродушной улыбкой на лице. Русский.

– Пытаюсь чего-нибудь от вашего забора себе отщипнуть.

– А вам зачем?

– Защищаться удобней. У них ножики, а у меня дрын будет.

– Дрын – штука хорошая, особенно в умелых руках. – В разговор вмешался третий, появившийся в проеме и всматривающийся в Сергея. – Пардоньте, господин хороший! А мы случайно не встречались с вами в доме номер один в столовой на пятом подъезде?

– Может быть. Я там бывал… – Сергей увидел, как с двух сторон к нему идут «официанты». – Мужики, выручайте! Меня сейчас резать будут!

– А вот это уж хренушки!

Они схватили Нестерова за руки и на раз-два поставили рядом с собой, тут же втолкнули его в комнату, а сами встали щитом в проеме. Сергей оказался в большой комнате, где сидели-стояли мужики, как говорят, призывного возраста.

– Вы что тут делаете, товарищ подполковник? Почему не на работе? – с издевкой прозвучал знакомый голос.

Сбоку на расстоянии вытянутой руки стоял дорогой сердцу человек – бывший начальник его отдела, полковник Владимир Андреевич Моренов, друг, товарищ и брат.

– Вовкин, ты, что ли?

– А то! Я смотрю, мечешься, места себе не находишь. Давай, дорогой, заходи. ЗДЕСЬ ВСЕ НАШИ! Ты же Скляренко, Витю Скляренко знаешь?! Виктор Александрович, покажись!

Из дальнего угла встал знакомый Нестерову еще по советской контрразведке Скляренко, радостно улыбнулся, увидев Сергея, и приветственно помахал ему рукой – тут же дал понять, что подойдет позже. Нестеров заметил еще несколько знакомых лиц: кому кивнул, кому рукой помахал. Они выпили с Мореновым по рюмке за встречу, потом подошел Скляренко, с ним тоже выпили, и еще подходили мужики, с каждым надо было обмолвиться хоть словом. Наконец череда приветствий закончилась, и можно было спокойно переговорить.

– Володя, а вы чего здесь?

– Юбилей Женькин отмечаем. Наискосок от тебя, вспотевшего с красной мордой, пардон, лицом, видишь? Юбиляр. Полтинник ему. Тут у Мусы наша точка: и действующие, и недействующие, но… работающие, все по свистку собираются. А ты как сюда попал, в это козырное место? У Мусы цены кусаются.

– Как попал? Пригласили. Так ты знаешь Мусу?

– Знаю, и он меня знает. Звание, должность, прошлые и нынешние – много чего знает бухарский еврей. Жить старается со всеми в мире: и с бандитами, и с ментами, и с чекистами. А тебе зачем? Или Муса в твоих делах тоже замешан?

– Не без того, как я понимаю. – Алкоголь начал свою работу, Сергею хотелось поделиться, рассказать, тем более Володе, в какой замес он попал.

– Ну-ка давай излагай. Очень даже интересно…

– Я уже три года в автомобильном бизнесе. Машины секонд хенд, запчасти…

– Так вот, значит, куда ты пропал…

– Да, знаешь, затягивает. Работал с нашими мужиками, один – из московской управы, другой из особистов. Кстати, они же по твоей рекомендации ко мне пришли.

– Ах, эти! Помню, меня за них генерал просил из московской управы. Так что?

– Тот, кого я назвал последним, из военной контрразведки, по заказу Севы Звенигородского…

– Кого? Севы? – перебил Сергея Моренов.

– И ты его знаешь? Что, настолько известная личность?

– Скажем так: широко известный в очень узких кругах. А что касается меня, он – клиент банка, в котором я – начальник службы безопасности. Сам понимаешь, по долгу службы обязан знать, по возможности, конечно, все о клиентах нашего банка, тем более таких, как Сева Звенигородский. Кстати, настоящая фамилия у него другая. Ты в курсе?

– Знаю. Пришлось узнать.

– Хорошо. Давай дальше, извини, что перебил.

– Ничего, нормально. Так вот, этот бывший особист по заказу Севы купил в Голландии уникальный «Мерседес»-кабриолет, с приключениями мы притащили его в Москву. При растаможке глаз на него положил генерал из Минобороны, чуть ли не замминистра, и закрутилось, понеслось. Конфликт интересов: с одной стороны – Сева Звенигородский, с другой – полный генерал. Мой напарник по бизнесу, про которого я уже говорил, еще полный комплект услуг оказывал, включая оформление всех документов. Так вот, генерал из Минобороны задействовал ГАИ. Менты, ссылаясь на якобы неправильно оформленные документы, Севе по городу не давали и шагу ступить, стопорили, проверяли. Он взъярился, приехал к нам в офис, чуть не грохнул меня, потом разобрался и поставил на счетчик: или привожу все в порядок, или плачу штраф в размерах «мама не горюй». Я через военную контрразведку решил вопрос, все запреты с «мерина» сняли. Сева обрадовался, увидел, что я человек слова, пригласил в эту чертову «арбу» потолковать, а на самом деле решил завербовать меня в свою команду, перевозчиком грузов для него и Мусы сделать, причем этот узбекский еврей какой-то свой товар из ФРГ тащит.

– Сто процентов наркотик, – вставил Моренов.

– Я тоже так думаю. Я, конечно, послал Севу по адресу, который ты хорошо знаешь. Он в бутылку, я – в другую. Хотел вступить в неравную схватку…

– …и погибнуть, как герой! – Моренов был в своем репертуаре.

– Примерно так. Но не вышло.

– Что так?

– Еще до драки Муса срочно снялся и ушел не попрощавшись. Что ему сказали и какие он дал поручения своим людям, не знаю. Но в самый горячий момент Сева вдруг остановил едва начавшийся мордобой. «Иди, – говорит. – Здесь тебя никто не тронет». Добрый такой Звенигородский, – Сергей ухмыльнулся. – Я, как вышел, увидел людей Мусы, понял, почему он меня отпустил и где меня достанут.

– Да, брат, понятно. Муса от вас ушел, потому что мы пришли, и он побежал почтение нам оказать, хитрый лис. Тебя он сразу рассек, он нашу братву хорошо знает, прикинул, чем вся затея Звенигородского может кончиться. Если люди Звенигородского тебя по-тихому не смогут кокнуть… Ты ж без боя не сдашься?

– Ни за что!

– Вот! Сразу видно – школа почетного чекиста Позднякова. По-тихому ты не сдашься, шуметь будешь, еще стрельбу кто-нибудь откроет, а тут мы с хлопцами. Ну и кому нужны эти заморочки, как говорят в Одессе. Лучше спокойно, в проходе ножиком тебя заколоть, в ковер закатать, и с концами. Вот эти мысли Муса и довел до Севы. Ты правильно понял, почему он тебя отпустил. – Моренов переложил вилку с ножом и перешел на другую тему. – Теперь Звенигородский. Этот тип больно широко шагает. С одной стороны, внутри своей когорты порядок наводит, от ментовской агентуры чистится, бразды правления под себя подгребает. С другой стороны, новые направления бизнеса открывает. Сам видишь, с автомобилями теперь замутил, а там, куда он суется, все поделено, схвачено, братья-чеченцы свою территорию хорошо охраняют и никому шастать там не дадут. Так что будет галопом скакать, обязательно споткнется.

Володя посмотрел на часы и присвистнул.

– Бог мой! Седьмой час, меня Наташка убьет! Опять, скажет, с друзьями нажрался. Пока до дома доеду – восемь будет. И нам с тобой выбираться надо. – Моренов окинул взглядом территорию и подвел итог. – Кони сытые, хлопцы пьяные. Все нормально. Николай, Виктор Александрович! – позвал он своих друзей и поставил задачу. – Надо подстраховать Сергея Владимировича. Проводим. В нашем сопровождении абреки Мусы его не тронут.

Впереди тараном шел Моренов, за ним – Нестеров, потом – Скляренко и замыкающим – атлет Коля – в таком порядке они выходили из заведения. Люди Мусы по стенкам стояли, Моренова, как рядовые генерала, глазами ели. Не задерживаясь прошли через парадный выезд и повернули к Садовому кольцу. Сергей краем глаза успел заметить, как по машинам рассаживался «поезд» Звенигородского. Причем Сева ругался с начальником охраны, покрывая его слева направо и справа налево отборным матом.

Пройдя несколько метров и убедившись, что за ними хвоста нет, Моренов остановился.

– Спасибо, мужики! – Он пожал Скляренко и Николаю руки. – Коля! Ты вернись, посмотри, чтобы не смазали конец мероприятию. Сам знаешь, конец – он всему делу трындец! Иди, дорогой! – Повернулся к Скляренко. – Виктор Александрович, уважаемый! Какие планы?

– Владимир Андреевич! Мы, с вашего разрешения, домой отправимся, нам тут пятнадцать минут не торопясь пешочком.

– Не смеем задерживать! Да, Сергей Владимирович?

Нестеров протянул Скляренко руку, тут же передумал, и они схлестнулись в братском объятии. Оставшись вдвоем, Моренов решил, что их разговор с Нестеровым не закончен.

– Так я не понял? После всего, что произошло за сегодня, ты что, и дальше будешь крутить этот стремный бизнес? – Владимир Андреевич хитро прищурил левый глаз, будто заранее знал ответ своего друга.

– Друг ты мой, Моренов! Разве я непонятно сказал, и ты не понял? Я вообще не хочу быть в бизнесе! Ни в каком!

– Ну, это вряд ли получится. Мы с тобой, дорогой, живем в этом мире, в рынке. Причем не на рынке, а в…

Развитию философской части беседы, необходимому элементу офицерского собрания, помешал показавшийся из парадного выезда «Золотой арбы» кортеж Звенигородского, медленно выбирающийся на Поварскую улицу. На заднем сиденье, развалившись, при открытом верхе кабриолета, сидел пьяный Сева, зазнобу Галю он отправил к водителю и тем самым лишил начальника охраны его законного места. Сзади – машина сопровождения с бойцами. При выезде на Поварскую, перед потоком машин, им пришлось притормозить. И тут раздался негромкий хлопок – выстрел, и сразу дурным голосом закричала, заголосила, заплакала, зарыдала зазноба бандитской Севиной души Галина. Нестеров и Моренов, не сговариваясь, рванули к выезду из ресторана. Подбегая к кабриолету, чекисты увидели на Севином лбу звездочкой между глаз красное пятно, а в районе затылка – целую лужу крови, перемешанную с кусками мозгов. Из «БМВ» выскочили охранники, выставив бесполезные теперь пистолеты. Начальник охраны стоял у кабриолета и крутил головой, стараясь поточнее определить, откуда произведен выстрел.

У чердачного окна полуразвалившегося здания напротив девушка, которую еще раньше заприметил Сергей, сложив подстилку, натренированными движениями разобрала и уложила снайперскую винтовку в футляр от виолончели, закинула его за плечи и бегом спустилась во двор. Скрываясь за кучами строительного мусора, никем не замеченная, она вышла к остановке на Садовом кольце и, обернувшись к приближающемуся троллейбусу, увидела двух людей Звенигородского, спешивших с пистолетами в руках в подъезд здания, из которого она только что вышла. Заметила и улыбнулась. Проходивший мимо мужчина, глядя на нее, раздраженно подумал: «В стране бардак, жрать нечего, а она, дура, улыбается».

Для Нестерова и Моренова картина была ясная, хотя и отвратительная, как сама смерть.

– Конец? – вопрос Моренова прозвучал, как колокол.

– Может, конец, а может, и нет, – сказал оказавшийся рядом Бойков.

– А ты откуда взялся? – Моренов с удивлением смотрел на коллегу из военной контрразведки.

– Шеф сказал подстраховать Сергея Владимировича. Я решил, пока вы не разъедетесь, не уходить. Вот и дождался…

– Конец «Марбелле», – подвел итог Нестеров, – и Севе конец. А что дальше, одному богу известно…

В пивной мужики смолили без зазрения совести, и хоть народу было немного, дым стоял коромыслом. Выбрать местечко труда не представляло, и Нестеров устроился за круглым стоячим столиком в самом углу, лицом к входу. От нечего делать прихлебывая водянистое пиво, наблюдал за входящим-выходящим народом, пытаясь угадать профессию, настроение человека – это была его обычная игра, надо же чем-то занять себя. Но на этот раз фигуры были плоские, лица неинтересные, и ему стало скучно. Внимание притупилось, и Сергей погрузился в невеселые размышления о своей нынешней непростой жизни.

Четвертый месяц пошел, как он распростился с фирмой «Гарде» и своими подельниками – Мишкой и Кириллом, а работу до сих пор так и не нашел. Не нужны, понимаешь, юристы-правоведы со знанием иностранного языка, как у него в дипломе записано. Зато очень даже требуются быстрые оборотистые нахрапистые продавцы всего и вся – менеджеры называются – эти нарасхват, и неважно, есть у них высшее образование или нет. А еще, оказывается, мешает ему диплом Высшей школы КГБ. Как увидят, что человек из органов, так сразу от ворот поворот с извинениями, конечно. В общем, безнадега какая-то. Придется, наверное, опять идти на поклон к генералу…

Вежливый голос прервал душевные страдания безработного Нестерова.

– Не возражаете?

Он поднял голову – БА! – вот это номер! Перед ним собственной персоной с фирменной улыбочкой на лице и двумя кружками пива в руках стоял Виктор Иванович – хороший кадровик из Ясенево. Все такой же: небольшого росточка, кругленький, с брюшком и хитрым хохлятским прищуром. За его спиной маячила фигура мужичка, которого Нестеров по известным только ему причинам тут же записал в «конторские».

– Виктор Иванович, вы?! Какими судьбами?

Кадровик, не отвечая напрямую, с облегчением вздохнул.

– Ну, слава богу! Узнал! А то, думаю, плохой стал Нестеров, старых знакомцев не признает. – Он поставил пиво на столик и махнул рукой, приглашая своего товарища присоединиться. – Я-то тебя сразу увидел, а ты стоишь и не замечаешь. Задумался, что ли? – Он говорил в старой, свойственной ему манере: с иронией, смешком и располагающей приятностью. – Давай рассказывай: чем живешь, как дышишь? Все-таки лет пять, наверное, не виделись. А может, больше? Ты у нас в каком году ушел?

Пока Виктор Иванович с Нестеровым «выясняли отношения», его напарник зря времени не терял. Молча открыл портфель, по-хозяйски расстелил газетку и вытащил упакованного в целлофановый прозрачный пакет здоровенного вяленого леща. Как только обертка слетела, пошел такой духман, что у стоящих рядом людей голова кругом пошла, за соседними столиками мужики аж слюну со звуком проглотили. Деловито, привычно знакомый Виктора Ивановича разделал деликатес на удобные порции.

Нестеров взял в левую руку кусочек вяленой рыбьей спинки и сделал глоток из кружки.

– Да чего рассказывать, Виктор Иванович! Живу как могу. Раньше покупал-продавал все что можно и нельзя: французские колготки, турецкую посуду, колбасные деликатесы, мебель югославскую, индийскую обувь, машины сэконд хэнд …

– Это чего еще такое? – не скрывая интереса, спросил кадровик.

– Подержанные иномарки…

– А, понятно. И что? Разбогател?

– Да как сказать? Деньги, конечно, неплохие были, – Сергей вздохнул, – только не работа это, а сплошное надувательство. Подешевле купил, подороже продал – спекуляция, одним словом. Хотя другие говорят, что это и есть самый настоящий бизнес. А по мне, так противно людей дурить – плюнул я на все и ушел! Вот теперь без работы маюсь. Никому, понимаешь, не нужен.

– Это как так? Ты со своей головой и не нужен? Не может такого быть! Небось, деньги большие просишь? – Он сощурил глаз в хитрой улыбке. – Ты сколько там на своих сэконд хэндах получал?

– Полторы тысячи зеленых, иногда больше.

– Сколько, сколько? Полторы зеленых?! Да у нас такие деньги разве что министр получает. И то в российских рублях и по ведомости.

– Это где это – у вас?

– В торговом министерстве. Я сейчас там обретаюсь, заместитель начальника управления. По совместительству, конечно.

– Так вы еще в Ясенево работаете? – догадался Нестеров.

– Конечно. Куда ж без нее, без родимой службы. Это ты у нас вольный человек, а мы люди служивые.

Тут решил поучаствовать в разговоре напарник кадровика.

– Сергей! А вы в каком году уволились?

– В девяносто втором, весной.

– Вернуться не предлагали?

– Не-а…

– И не могли предлагать, – категорично, даже резко, вошел в разговор Виктор Иванович. – Если, конечно, человек в своем уме и добром здравии.

Он хлебнул пивка и разъяснил своему напарнику диспозицию сего момента.

– Он, – кивнул на Нестерова, – в девяносто третьем загранпаспорт начал оформлять. Из МВД, как полагается, пришел запрос: имел ли господин Нестеров доступ к работе с документами, содержащими совершенно секретные и особой важности сведения? Мы отправили бумагу в отдел, откуда он увольнялся. Там мужики, дружбаны его, задумались: чего писать-то? Напишешь правду: имел доступ к секретам, да еще к каким! – кадровик поднял вверх указательный палец, – и не видать Нестерову загранпаспорта, как своих ушей. Причем лет десять, не меньше. А куда ж сейчас без заграницы денешься? Кому он невыездной нужен?

Виктор Иванович тяжело вздохнул, как судьбу свою перевернул, и продолжил:

– А если ответить, что не имел доступа, так никто не поверит, в первую очередь, свое начальство – он же пятнадцать лет на оперативной работе и в Центре, и за рубежом. Кто рискнет такое заключение подписать?

Рассказчик еще раз отхлебнул пивка и, уловив, что заинтриговал своего напарника, приступил к самому интересному.

– Уж не знаю, кто придумал, но ответ дали такой…

Виктор Иванович поднял глаза к потолку и заговорил, будто документ читал:

– По имеющейся информации, Нестеров Сергей Владимирович имел доступ к работе с документами, содержащими совершенно секретные и особой важности сведения, но в силу физиологических особенностей организма и вследствие перенесенных им заболеваний (гипертония 2‐й степени, посттравматический в стадии ремиссии остеохондроз, энцефаломиелит – заключение Института нервных болезней им. Россолимо имеется), не способен удерживать их в своей памяти значительное время.

– Вот это завернул, так завернул! – с восторгом, переходящим в недоумение, отреагировал напарник кадровика. – Это кто ж такое сочинить мог?

– Я! – скромно ответил Сергей Владимирович. – Ребята из отдела позвонили и сказали: «Серега! С твоим загранпаспортом у нас одна морока, не знаем, что писать. Давай формулировку, что скажешь, то и напишем». Я с врачами проконсультировался, проект подготовил и отправил его в Ясенево и на Лубянку, чтоб разночтений не было. Начальники подписали, хотя и понимали, что здесь что-то не так, а те люди, которые в МВД загранпаспорт оформляют, сделали вид, что поверили. Они временами помогали нашему брату – военному пенсионеру, входили в положение.

– Теперь ты понимаешь, – спросил кадровик своего напарника, – почему его не могли и не могут взять обратно? У него же с головкой плохо. Да и не пошел бы он. Правильно я понимаю, Сергей Владимирович?

Нестеров согласно кивнул, а Виктор Иванович, уловив момент, предложил:

– Может, еще по пивку?

Возражающих не нашлось.

– Тогда, Сергеич! – Впервые обозначив своего попутчика, если не по имени, то хотя бы по отчеству, Виктор Иванович попросил. – Будь ласка, сходи за нектаром.

Он протянул деньги, но Сергеич от вспомоществования категорически отказался.

– Еще чего?! Угощаю! – Сделав вид, что оскорбился, он забрал пустые кружки и отправился на раздачу.

– Наш человек! – глядя ему вслед, утвердительно провозгласил Виктор Иванович. – Я его сегодня на работу к нам в министерство оформил, вот мы и зашли обмыть это дело, чисто символически, конечно. – Он помолчал, что-то обдумывая, потом продолжил. – Могу предложить тебе место в нашем министерстве, в Административном департаменте. Тоже ненавистная тебе торговля, но… на государственном уровне. Начинать придется с самой что ни на есть рядовой должности. Зарплата – с лупой не разглядишь, дальше все зависит от тебя. Начальник департамента – полковник из родной тебе контрразведки. Не в запасе, не в отставке – действующий. Крутой мужик. В прошлом году на трассе остановился, из области ехал, пробитое колесо на джипе менял. Уже заканчивал, инструменты складывал, и тут лихие ребятки подкатили, машина им, видите ли, приглянулась. Хлопцы с ножами, кастетами, у атамана пистолет – все как полагается. А у полковника с собой наградной «Стечкин». Он первый предупредительный в воздух – ХОП! Потом без перехода заводиле в правую руку – БАЦ! Другому в бедро – ХЛЕСТЬ! Остальные сами легли. Милицию вызвал, сдал их и уехал. Вот такой орел! – То ли одобрительно, то ли осуждающе завершил он свой рассказ. – Ты подумай! Держи мою визитку, звони!

Завидев своего напарника, крутившего головой, он вскинул руку.

– Сергеич, давай сюда!

Они выпили еще по кружке, после чего Нестеров, извинившись, решил оставить компанию и пройтись до дома пешком. А что? Погода замечательная, начало весны, солнышко разгулялось, местами начали образовываться сухие кусочки асфальта. Иногда небесное светило, поверив в свои силы, отвоевывало от снега совсем уж большие участки суши. На одном таком «архипелаге» девчонки – школьницы младших классов разграфили территорию и резались в классики. Косички с большими белыми бантами смешно прыгали у них по спинам.

Настроение у Нестерова заметно улучшилось, появление Виктора Ивановича – добрый знак, может, и кончилась его полоса невезения.

Через день пожилая женщина – кадровичка выдала ему бланки документов: автобиографию и анкету. Строгая с виду дама сказала, что сведения в графы анкеты надо вписывать аккуратно, разборчиво, без помарок и исправлений, лучше дома, в тишине. Сергей согласился – ей, конечно, виднее. Он уже собрался уходить, но ради любопытства решил заглянуть в бланки – давно их не видел. И правильно сделал, тут что ни вопрос – засада. Без помощи Виктора Ивановича ему явно не обойтись. Тем более печальный опыт в этом деле у него уже был. Сколько лет прошло, а он до сих пор помнит, как после средней школы по звонку двоюродного дядьки устраивался на секретное предприятие, почтовый ящик номер тридцать семь.

Работник отдела кадров, мужик в возрасте, с военной выправкой, выдал бланки документов и сказал, чтоб заполнил здесь, не отходя от кассы, и, как сделает, передал ему лично, из рук в руки. Он посчитал, как потом выяснилось, что трудностей не будет. Действительно, какая автобиография может быть у мальчишки – выпускника средней школы: родился, учился, вот и вся биография. С родственниками тоже проблем быть не должно, он же от самого Николай Николаевича, а у того вся родня до пятого колена проверена, да еще не по одному разу. Усадил его кадровик за стол в коридоре и говорит:

– Пиши! Мне сказали, тебя надо побыстрее оформить.

Сергей стал заполнять документы. Начал с анкеты, дошел до вопроса: «Были ли Вы или Ваши ближайшие родственники в немецком плену или интернированы?» Он написал, как знал: «Мой отец, Полотнов Роман Арсеньевич, в течение двух лет был в немецком плену». Мимо проходил кадровик, заглянул ему через плечо и крепко так его за руку с ручкой – хвать!

– Ты что пишешь, а?

От возмущения он даже заикаться стал:

– Мне сказали, что у тебя анкета чистая. А ты вот тут, – и кадровик твердым, как карандаш, пальцем с возмущением ткнул в анкету, – пишешь, что у тебя отец, да еще с другой фамилией, два года в немецком плену был…

Стоит возмущенный такой, щеки красные, дышит тяжело.

Пришлось Нестерову свою историю жизни ему рассказать.

Как родитель Полотнов Роман Арсеньевич при его рождении по каким-то неизвестным Сергею причинам не дал ему своей фамилии, и в метрике, свидетельстве о рождении, в графе «отец» у него прочерк стоит. Потому и фамилии с отцом у них разные, хотя вместе они, одной семьей, четырнадцать лет прожили. Еще отец, когда Сергей стал подрастать, рассказывал, как на фронте его пикой в бок тяжело ранил немецкий кирасир, и он попал к немцам в плен, два года в лагере провел. Два раза бежал, его ловили и били так, что потом водой откачивали, но на третий он сбежал окончательно и добрался до своей родной деревни в Тульской губернии. Было это в Первую мировую войну, в пятнадцатом или шестнадцатом году…

– Извини! – перебил его рассказ волнующийся кадровик и заинтересованно, ласково так, спросил. – В какую, говоришь, войну он в плен попал?

– В Первую мировую, – ответил отличник по истории в рамках школьной программы Сергей Нестеров.

Кадровик, успокаивая сам себя, втянул через ноздри воздух, приобнял его за плечи и отвел в угол коридора, подальше от людей. Он стал говорить, не повышая голоса, втолковывая ему, несмышленышу, простые, по его убеждению, истины.

– Вот что, парень! Ты еще только начинаешь свою самостоятельную жизнь, и, чтобы ее не испортить, запомни раз и навсегда. – Лицо у него стало серьезное, строгое. – Про отца своего пиши коротко: фамилия, имя, отчество, год рождения, с такого-то времени с семьей не живет, сведений о месте его пребывания не имею. И все! Кому надо, до истины без всякой помощи докопаются, а другим подробности твоей жизни без надобности. Узнают – еще и напакостят. У нас доброхотов пруд пруди. – Он с горечью вздохнул. – Теперь по поводу плена, чтоб понимал. Эта графа в анкете существует только для одного – не допустить проникновения на секретные объекты народного хозяйства, каким и является наше предприятие, лиц с непрозрачным, скажем так, прошлым, в том числе пособников и агентов фашистской Германии. И немецкий плен имеется в виду тот, который был именно в прошедшую, Великую Отечественную, но никак не в Первую мировую войну. Понятно? Отец твой, как его там, – он заглянул в анкету, – Полотнов Роман Арсеньевич воевал с фашистами?

– Еще как! – Это Сергей знал точно. – У бати орден Красного Знамени за Гражданскую, а за Великую Отечественную два ордена Ленина, еще Красной Звезды, и много-много медалей.

– Вот видишь! Геройский человек, а мы его с твоей помощью чуть во вражескую агентуру не записали. Теперь понял?

– Понял. – Сергей посмотрел на кадровика ясными чистыми глазами и в размышлениях, как бы на полном серьезе, спросил: – Только какой дурак будет писать, что он был в плену у фашистов, если он там действительно был и потом шпионом стал? По-моему, вы что-то темните, таких придурков в жизни не бывает.

– А ты не прост, Сергей Нестеров! – Кадровик довольно улыбнулся. – Но ты же не думаешь, что все, что ты напишешь, мы за чистую монету примем и сразу тебя на работу в секретный цех возьмем? – Вид у мужика был суровый, но в глазах чертики бегали. – Мы еще месяц будем проверять, что ты там написал в своей анкете. А пока, как просил Николай Николаевич, оформим тебе трудовую книжку, и пойдешь ты у нас разнорабочим на стройку. Будешь кирпичи таскать, новое бюро пропусков возводить.

Дал ему кадровик чистый бланк и отправил за стол анкету переписывать. Хороший мужик оказался, они потом, когда встречались, все время здоровались.

А сейчас у Нестерова другая проблема была. Что писать в разделе «Трудовая деятельность»? Служба в КГБ? Так кадровики, отправляя на пенсию, очень просили, прямо требовали, не раскрывать работу в органах. А как быть с загранкомандировкой? Что писать? Правду? Тогда засвечу, раскрою «крышу», а это, брат, если не уголовное преступление, то подлость настоящая и пособничество врагу. Под этой «крышей» до сих пор люди «живут» и работают. И вообще, тут куча вопросов…

Сергей вышел в коридор и с местного телефона набрал номер.

– Виктор Иваныч, привет!

– Нестеров, ты, что ли? Чего грустный, вопросы появились?

– Конечно. Еще какие.

– Догадываюсь, ты не первый. Ты где сейчас?

– В приемной для посетителей. Знаешь, на первом этаже комната такая большая…

– Знаю, можешь не объяснять. – Виктор Иванович был строг и собран. – Выйдешь к входу, где милиционер стоит, он через две минуты по фамилии вызовет тебя, покажешь паспорт и на лифте – на четвертый этаж. Из лифта – направо по коридору, четыреста двенадцатый кабинет. Это я и буду. Все запомнил? Или тебе записать надо?

– Не надо. Чего тут запоминать-то. – Нестеров даже обиделся.

За рубежом, бывало, по четыре страницы текста от агента на слух принимал, и ничего – через два часа резиденту один в один пересказывал. А здесь всего-то пять слов!

У себя в кабинете Виктор Иванович в момент решил все тревожащие Сергея вопросы. Одним махом закрыл двадцать с лишним лет его работы в разведке и контрразведке. И длительную загранкомандировку в том числе. «Пиши, – говорит, – служба в войсковой части тридцать три двести шестьдесят пять».

– А это что за часть такая? – заинтересованно спросил Нестеров.

– А тебе зачем? – с философским спокойствием вопросом на вопрос ответил Виктор Иванович.

– Да так, интересно же…

– Надеюсь, ты знаешь, куда свой интерес запрятать? Или тебе надо уточнить? – Вопросы прозвучали зло, Сергей понял, что полез не в свой огород и сразу, без оговорок, согласно кивнул. – Вот и прекрасно! Раз уж зашел, садись за соседний стол и заполняй все оставшиеся графы, а то вдруг опять вопросы возникнут, а посоветоваться не с кем будет. Мне твои документы уже сегодня нужны. Завтра буду тебя представлять начальнику департамента, приказ у него завизирую и на подпись замминистра отдам. – И по привычке подстраховался: – Если, конечно, все нормально пройдет. Я ему уже говорил про тебя, хочет посмотреть, так сказать, живьем пощупать.

Увидев, как напрягся Нестеров, Виктор Иванович его приободрил.

– Не боись, прорвемся! Он прием посетителей без пистолета Стечкина ведет. Ты, главное, держись поуверенней, командир смелых любит. Сам такой.

Нестеров приехал на следующий день, как договаривались, к одиннадцати. Но пока пропуск оформлял, пока из-за поломки лифта пешком на четвертый этаж поднимался, часы «отбили» три минуты двенадцатого.

– Опаздываешь! – не здороваясь, буркнул Виктор Иванович. – Нехорошо! Стадник смерть как не любит, когда опаздывают. Пальто бросай сюда и пошли, здесь рядом, может, успеем еще.

По длинному коридору министерства они быстрым шагом миновали с десяток кабинетов и остановились перед массивными двустворчатыми дверями, на которых под стеклом закрепили табличку: «АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ДЕПАРТАМЕНТ». Виктор Иванович взялся за ручку, оглянулся на Сергея, проверяя его готовность, подмигнул хитрым глазом и открыл дверь, жестом потянув Нестерова за собой в большую приемную. Спокойным взглядом больших серых глаз их встретила прекрасная, внешне холодная и строгая дама далеко не преклонных лет. Глядя на нее, Сергей почему-то сразу вспомнил Снежную королеву – такая же надменная и красивая.

– Юлия Сергеевна! – мячиком подкатился Виктор Иванович. – Наше почтение! Шеф у себя?

– Виктор Иванович, здравствуйте! – Она позволила себе улыбнуться и сразу стала привлекательной, даже душевность какая-то мелькнула. – Герман Феликсович с посетителем, скоро освободится. Присядьте пока.

– Спасибо, Юлия Сергеевна! Какие наши годы, мы постоим. – Он повернулся к своему сопровождающему. – Это мой давний знакомый, товарищ по прежней работе, – и он выразительно посмотрел на внимавшую ему даму, и она намек поняла, – Нестеров Сергей Владимирович, хочет у нас работать, ищет, где бы ему приложить свои нерастраченные силы и широко развитые интеллектуальные способности.

– А ваш давний товарищ по прежней работе уже решил, где конкретно ему можно приложить свои нерастраченные пока силы и широко развитые интеллектуальные способности? – Юлия Сергеевна тонко воспользовалась словесным арсеналом Виктора Ивановича и внимательно посмотрела на Сергея.

– Ну что вы! Как можно? Хотя, вы знаете, мои коллеги в основном способные и разносторонние люди. Куда их ни поставь, везде себя проявят с лучшей стороны. А уж Сергей Владимирович – тем более. Он у нас такой!

Виктор Иванович не раскрыл, какой такой этот Нестеров, но его слова вызвали определенный интерес у дамы – она без стеснения с ног до головы оценивающе оглядела молодого, как ей показалось, человека. В это время дверь кабинета начальника департамента тихо приоткрылась, и в приемную просочился высокий сутулый худой человек возрастом за пятьдесят в сером неприметном костюме и белой рубашке опять же с серым галстуком. Большой, явно похудевший портфель будто прилип к его правой руке. Внешний облик дополняли средних размеров круглые очки с сильными диоптриями, посаженные на длинный горбатый нос. Выглядел недавний посетитель кабинета неважно, похож был на жвачку, которую долго жевали и наконец выплюнули. Находясь в состоянии некоторой прострации, он зачем-то подошел к столу Юлии Сергеевны, постоял секунду, бездумно глядя в большое окно за ее спиной, потом опомнился и, бормоча себе под нос извинения, быстрым шагом направился к выходу.

На губах Юлии Сергеевны секундой мелькнула презрительная улыбка. Она встала, легким движением поправила прическу, юбку, взяла папку с документами и, не теряя царственной осанки, прошла в кабинет шефа.

Виктор Иванович не упустил момента, когда остался один на один с Сергеем.

– Видел? – спросил он Нестерова, кивнув на закрывшуюся за посетителем дверь приемной.

– Конечно. А это кто?

– Зам торгпреда в Тунисе. Тот еще жук. Что-то он там накосячил, были сигналы от наших. Видно, Стадник врезал ему по первое число, так что и подарки его не спасли.

– Какие подарки?

– Ну не барахло же. Наверное, что-то существенное. Портфель его видел? – Нестеров кивнул утвердительно. – Туда целый бегемот входит. Проверено.

Нестеров вспомнил, как в Ясенево пристраивал подарок своему начальнику, волновался, чтобы не подумал, что он ему взятку дает. Здесь наверняка своя система, хотя времени с тех пор прошло много. Все и всё изменилось. Наверное.

Да что об этом говорить, зря только время терять, и свой вопрос Виктору Ивановичу он задал совершенно из другой области.

– Слушайте, а какое отношение имеет замторгпреда в Тунисе к директору Административного департамента?

– Прямое! – В голосе прозвучал металл, и дальше Нестеров почувствовал себя в аудитории, где проходят инструктаж новобранцы. – Управление кадров, в компетенции которого находятся вопросы командирования, откомандирования, прекращения и продления загранкомандировок сотрудников, входит в состав Административного департамента, и начальник Управления кадров является заместителем руководителя департамента. Теперь ясно?

– Теперь ясно, – как попка-попугай подтвердил Сергей, а Виктор Иванович, посчитав, что сказал не все, добавил более мягким, доверительным тоном.

– Министр дал Стаднику такие права, которых нет даже у его замов. И вообще, кто в фаворе у Германа, тот, считай, у бога за пазухой, но и слететь можно запросто, в одну минуту. Так что учитывай!

На этих словах дверь кабинета открылась, и Юлия Сергеевна с улыбкой, которую можно было расценить и так и сяк, пригласила их в кабинет шефа.

Первое, что бросилось в глаза Нестерову – масштабность человека. Огромен. Даже в кресле. Широченные плечи, ручищи, как крабьи клешни, густая черная шевелюра без единого седого волоска, лицо квадратное, неулыбчивое, между широкими бровями глубокая складка. Когда они вошли, он вышел из-за стола и сделал шаг навстречу. Увидев его, что называется, целиком, Нестеров понял, что не ошибся – ростом Стадник оказался за два метра и весом килограммов сто с лишним. «Такой «ледокол» сомнет любого и не заметит, – подумал Нестеров. – И врезать может прилично, что кулаком, что языком».

Будто прочитав мысли Нестерова, «ледокол» прогудел:

– Это, значит, твой крестник, Виктор Иванович?! Давайте, проходите, устраивайтесь.

Принимая приглашающий жест хозяина, Сергей и Виктор Иванович уселись по разные стороны приставного столика. Кадровик протянул Стаднику папку с документами Нестерова. Анкету и автобиографию, он не читая переложил на другую сторону папки, оставил перед собой только проект приказа о приеме на работу. Разговор начал без экивоков.

– Виктор Иванович мне говорил, ты после ГКЧП сам из органов ушел. – Сергей утвердительно кивнул головой. – Что так? По политическим мотивам?

Стадник испытующе уставился на Сергея. Но тот по опыту знал, с какой ревностью и порой недоброжелательностью относятся отдельные «старые» кадры к уволившимся по идейным соображениях, потому и ответил без тени на глазу.

– Нет, Герман Феликсович, я в политику не лезу, – решив, что этого мало, добавил: – Деньги в конторе платить перестали, вы же сами знаете. Да и какие там деньги…

Сыграл Нестеров хорошо. Герман Феликсович с пониманием кивнул головой и дальше эту тему уже не трогал.

– Ты у кого последнее время в КГБ работал? – Вернулся он к привычной для себя теме.

– У Моренова, замнач отделения был.

– У Владимира Андреевича? Знаю, толковый мужик. Он коллегию комитета по борьбе с терроризмом готовил. А начинал с кем?

– Коротков, Поздняков, Зитин…

– На молодежной линии сидел?

Нестеров утвердительно кивнул.

– Хорошая школа, – Стадник знал, что говорил, – там каждый и жнец, и на дуде игрец. А в Ясенево на каком направлении был?

– Юго-Восточная Азия.

– По китайцам работал?

– По ним тоже.

– За бугром в точке информационные материалы делал?

– Естественно, как без этого.

Стадник, изучающе посмотрел на Нестерова, потом тем же манером – на кадровика, завизировал лежащий перед ним приказ и, приняв решение, повернулся к Виктору Ивановичу.

– Я его к Перфильеву определю. Ему соображающие люди сейчас во как нужны! – Он «резанул» ребром ладони по горлу. – Из правительства задание спустили по аспектам безопасности в сфере внешнеэкономической деятельности. Поручения с перечнем вопросов по департаментам разослали, на следующей неделе ответы пойдут. Может, уже сейчас что-то пришло. Конечно, Перфильеву не впервой, получит, собьет, результат выдаст, но, – Стадник сделал небольшую паузу, – с учетом фигуры нового премьера что-то мне подсказывает, что здесь нестандартный подход нужен.

Он рассуждал, не обращая внимания на реакцию присутствующих, знал, уверен был, что его слушают и слышат. Стадник посмотрел на Сергея и в приказном порядке изрек:

– Пойдешь в отдел анализа поступающей информации, Перфильев давно в министерстве трется, всех знает, и его все знают. В первые дни будешь при нем комнатной собачкой бегать, с людьми познакомишься, тебе же легче потом будет. Слушай его, но не во всем. Особенно при подготовке документа, о котором я только что говорил. Я ему скажу, чтоб особо не мешал тебе. Проект готового документа – мне на стол, после моей визы пойдешь по кругу, следи за сроками. Все понял?

Нестеров промолчал. А что говорить? Его согласия никто не спрашивал, за него все решили. Какой объем информации может свалиться, он не представлял. Но в любом случае, отказываться от большой сложной работы, даже не попробовав ее на цвет и вкус, глупо и трусливо, это не в его стиле. За всю свою жизнь он еще ни одного задания не завалил. Так что бог не выдаст, свинья не съест!

Стадник посмотрел в недрогнувшее лицо Сергея, хмыкнул и, видимо, сделал для себя какой-то вывод.

– Ты, – он заглянул в проект приказа, справился, – Сергей Владимирович! Подожди пока в приемной, мне с твоим крестным текущие рабочие вопросы надо обсудить.

Нестеров встал, аккуратно поставил стул на место, коротким «спасибо» поблагодарил за прием и пошел к выходу. Стадник и кадровик из Ясенево, молча до дверей проводили глазами только что пополнившего ряды российской бюрократии новоиспеченного сотрудника министерства.

– Ну, – начал разговор руководитель Административного департамента, – как думаешь: справится?

– Должен. – Виктор Иванович был спокоен за Нестерова. – На аналитике у нас он не сидел, это точно, но парень способный, даже очень. Возможностей своих, правда, не знает, но это ничего, пройдет. А не пройдет, тоже не смертельно.

В упор, не стесняясь, посмотрел на Стадника.

– Не круто взяли? Из огня да в полымя.

– Сам же просил, а тут случай подвернулся. Посмотрим. – Стадник сверкнул глазами в сторону Виктора Ивановича. – Проявит себя, до зама своего тянуть буду, это пока еще в моих силах.

Перешагнув порог кабинета и оказавшись в приемной, Нестерова как озарило, он понял: началась все-таки его новая жизнь. Мишка, машины, запчасти, бандиты – все осталось позади, в прошлом. Теперь он – государственный человек, сотрудник министерства, чиновник, столоначальник. Сергей невольно улыбнулся, вспомнив это старорежимное слово, поднял глаза и увидел Юлию Сергеевну, которая внимательно наблюдала за ним. И его как будто понесло – он почувствовал, что судьба дарит ему еще один шанс устроить свое ближайшее будущее, грешно будет им не воспользоваться. Надо постараться наладить хорошие отношения с близким к шефу человеком, такая возможность выпадает не каждому и не каждый день. Только не надо торопиться, можно все испортить.

Он сделал вид, что немного растерялся в новом месте, не знает, куда ему сесть, в приемной столько мебели: стулья, кресла, диванчик…

Уловка удалась.

– Сергей! – прозвучал голос Юлии Сергеевны. – Вас ведь Сергеем зовут?

– Совершенно верно, Юлия Сергеевна.

– Вы запомнили мое имя-отчество? Любопытно. – В ее глазах зажглись огоньки профессионального и простого женского интереса. – Произвольно запомнили, или вас специально этому учили? Да вы проходите, присаживайтесь, вот сюда, поближе ко мне…

Снежная королева улыбнулась и оттаяла – она указала ему на единственный в приемной стул, похожий на кресло, и мягко начала разговор.

– По кольцу на правой руке вижу – женаты. Дети?

Что-то в интонации Юлии Сергеевны подсказало ему, что с этим делом у нее проблемы.

– Мальчик и девочка.

– Большие?

– Студенты.

– Где учатся?

– Сын – в МГУ, на юридическом, заканчивает уже, диплом пишет. Дочь в областном педагогическом, на третьем курсе.

– Тяжело было устроить? Я слышала, больших денег стоит.

– Как сказать… У всех, наверное, по-разному. Преподаватели-репетиторы для нас с Любашей стоили больших, очень больших денег, по нашим меркам, конечно. Пришлось нам поднапрячься, не без этого, но поступали они сами.

Красивые брови Юлии Сергеевны недоуменно, недоверчиво взлетели вверх.

– И сын?

– Сын – в первую очередь.

– Сергей, вы прямо сказки какие-то рассказываете.

– Почему сказки? Мои возможности, как ушел в марте девяносто второго из конторы, резко сократились. Административного ресурса, денег больших, положения высокого у меня не было и нет. Крутился как мог, только без особого успеха. Сынуля наш, парень сообразительный, расклад понял и, руководствуясь китайским правилом «опора на собственные силы», все экзамены сдал сам и прошел по конкурсу на бюджет. Вот так!

Юлия Сергеевна молча задумчиво, смотрела на нового сотрудника.

– Так вот, значит, вы какой, Сергей Нестеров?!

Чего было больше в ее фразе – восхищения, иронии, недоверия – Сергей не понял, уточнить тоже не успел. Дверь распахнулась, и в приемной с чувством собственного достоинства появился Виктор Иванович. Одним взглядом оценил обстановку, довольно хмыкнул, жестом показал Нестерову – давай за мной! – и поплыл к выходу. По дороге, не теряя времени, приступил к инструктажу новобранца.

– Вот что, Сергей Владимирович! Поручение, что дал тебе Стадник, очень непростое. Здесь, как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. Справишься – быстро вверх пойдешь. Не справишься – сам понимаешь… Нет, не выгонят, но… – Закрывая тему, он махнул рукой. – Короче, я тебя сейчас с рук на руки сдам Перфильеву, начальнику отдела. Тертый калач, в министерстве давно крутится, держи с ним ухо востро – не расслабляйся, но, с другой стороны, напутствие своего нынешнего шефа про самостоятельность не забывай.

На лифте они поднялись на два этажа выше, по коридору прошли налево, Виктор Иванович дернул одну дверь – закрыто, без стука распахнул следующую, там сидели и стояли несколько человек, обсуждающие что-то для себя насущное.

– Всем здрасьте! – С хитрой улыбочкой кадровик отвесил общий поклон, за руку поздоровался только с одним – худосочным мужчиной лет пятидесяти, стоящим в центре кабинета.

– Сергей Борисович! – обратился к нему Виктор Иванович. – Прошу любить и жаловать: ваш новый сотрудник – Нестеров Сергей Владимирович.

С легкой, ничего не значащей улыбкой Перфильев ответил кадровику:

– Я в курсе! Герман Феликсович звонил, предупредил меня, общие задачи обрисовал. Я, с вашего разрешения, займусь обустройством НАШЕГО нового сотрудника. Спасибо, что заглянули. Всегда рады вам!

Вот так Перфильев аккуратненько дал понять многоопытному человеку, старшему по должности, что больше в его услугах не нуждаются, и тут же переключил свое внимание на Нестерова.

– Сергей Владимирович! Пойдемте, покажу ваше рабочее место.

Они вдвоем прошли в соседний кабинет, рассчитанный на трех сотрудников. На одном из столов стоял компьютер с большим печатным устройством, такую машину Нестеров видел впервые. Заметив интерес Сергея к технике, Перфильев поинтересовался:

– Знакомая машина? Умеете?

– Весной девяносто первого начал учиться, потом, – он не знал, как правильно сформулировать свою мысль, но быстро нашелся, – обстоятельства изменились…

– Понимаю. – В голосе Перфильева действительно слышалось понимание особенностей того времени. – Что, совсем никак?

– Ну почему же? – Сергею не хотелось ударить в грязь лицом. – Это, насколько я понимаю, клавиатура, как на машинке.

Перфильев согласно кивнул головой.

– Тогда, думаю, особых проблем не будет. Я на пишущей машинке марки «Ремингтон», которая еще в третьем отделении жандармского управления служила, столько документов отпечатал, что на полное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого хватит.

Перфильев грустно улыбнулся и тем самым дал понять, что оценил «тонкий» юмор про жандармское управление и великого русского писателя.

– Тогда конечно, конечно. Разницы тут кот наплакал, – в голосе слышалась скрытая издевка, которую Нестеров заметил, но до конца оценить пока не мог. – Это ваше рабочее место, – он показал на стоящий рядом стол. – Соседом у вас – Миша Рахелькин, я его сейчас позову. Можете задавать ему любые вопросы, он второй год в министерстве – все, что знает, расскажет, тем более вам.

На слове «вам» Сергей Борисович сделал особый акцент, ненавязчиво подчеркивая, что понимает, откуда прибыл к ним «посол».

– Чего не знает, – продолжил он, – выяснит на стороне и передаст опять-таки вам. Завтра приходите к десяти, пропуск закажем, постоянный получите через три дня. Личные вещи не забудьте…

Для Сергея это было что-то новенькое.

– Какие еще личные вещи? – С недоумением спросил он.

– Фотографию жены, любимой собаки, амулеты, какие есть…

– Ничего такого у меня нет, – раздраженно отреагировал Сергей.

– Ни жены, ни собаки? – Без улыбки, но с подковыркой спросил Перфильев.

Нестеров, принимая условия игры, успокоился и ответил в тон заданного вопроса.

– Любимой собаки нет. Впрочем, – добавил он, – нелюбимой тоже. Фотопортрет супруги выставлять не хочу, чтобы не вызывать зависть у мужской части коллектива. Амулетами, сопровождающими меня на трудовом пути, тоже пока не обзавелся.

– Ладно, Сергей Владимирович, осваивайтесь. Думаю, мы найдет с вами общий язык. Миша сейчас подойдет.

Перфильев вернулся в кабинет, где перед этим он проводил импровизированное совещание отдела.

– Вот что, мужчины и милые дамы! Давайте заканчивать наш симпозиум, пора уже и за работу. Прошу всех иметь в виду, Нестерова посадил к нам лично Стадник с подачи Виктора Ивановича. Кому-то что-то надо объяснять? – Ответом было молчание. – Отлично! И главное. Стадник сказал мне, что поручил этому варягу подготовку ответа на последнее поручение правительства. Не знаю, какой он специалист-аналитик, но руководство просило оказать ему максимальную помощь и поддержку. Это касается всех. Понятно?

Он повернулся вполоборота.

– Миш! – Стоявший рядом с ним небольшого росточка, рыженький, весь в веснушках и конопушках, молодой человек вздрогнул от неожиданности. – Тебе, мой дорогой товарищ-господин, предназначена особая миссия – будешь его напарником, главным помощником, справочником и советчиком. Если что, заходи, переговорим, найдем подходящий вариант решения твоих вопросов.

Перфильев оглядел своих сотрудников. Большинству все было по барабану, лишь несколько человек более-менее заинтересованно восприняли его информацию.

– Тогда, пожалуйста, за работу!

В это время Нестеров, оставшись один, начал осматривать причудливый для него аппарат, стоящий на столе. За этим занятием и застал его Рахелькин.

– Добрый день, Сергей Владимирович! – Голос у него был под стать фигуре: тонкий и дрожащий.

– Добрый! Коль не шутишь! Так ты, значит, и есть тот самый Михаил Рахелькин, который поможет мне разобраться, что к чему прикладывать?

– Значит, я и есть. Только не знаю, смогу ли быть полезным вам на все сто процентов, но постараюсь.

– Ты уж постарайся, дорогой, постарайся. Если не на сто, то хотя бы на девяносто девять и девять десятых процента. Я оценю и не забуду. Ничего, что я с тобой на «ты»? – Нестеров чувствовал, что с этим человеком надо быть проще, без экивоков всяких.

– Вам можно…

– А другим, значит, нельзя? – поймал его на слове Сергей.

Михаил, опустив голову, молчал. Нестеров не успокоился и настырно, без зазрений совести, опять задал вопрос.

– А мне, почему мне можно?

Рахелькин стал медленно, но неуклонно краснеть. Через несколько секунд он неохотно протянул:

– Ну, вы же оттуда…

– Откуда?

– С площади…

– Ага! Значит, уже доложили. Перфильев?! – утвердительно спросил Сергей.

– Нет, что вы?! Он только намекнул, а нам и так все понятно.

Лицо у Мишки было красное до кончиков ушей, но держался молодцом, голову не прятал, смотрел прямо в глаза Нестерову. А тот продолжал напирать.

– И что же тебе, например, понятно?

Видно было, что разговор Михаилу не нравится, но уж больно настойчив был его собеседник, пришлось ему отвечать.

– Смотрите сами, Сергей Владимирович! Вас к нам назначил Стадник, большой начальник с Лубянки – это всем известно. За руку привел заместитель начальника управления кадров, тоже, говорят, начальник с площади, только с другой. Место сразу вам дали, компьютер выделили. А ведь еще даже приказ о вашем назначении не подписан. – Он глубоко вдохнул, будто в воду с головой собрался прыгнуть, и продолжил: – Да у нас никогда такого не было – люди за одним столом по неделе вдвоем сидели, мы на компьютере до сих пор по очереди работаем. А вам все и сразу. Так что по совокупности, кто не первый день в нашем заведении работает, тот понимает, кто вы и откуда. Мы только звания вашего не знаем, да нам, собственно, и ни к чему, и так все понятно.

Нестеров наблюдал за красным от волнения Рахелькиным, который резал правду-матку дяденьке чекисту, не зная, к чему приведет его откровенность, и невольно проникался уважением к этому маленькому, но по-своему храброму человечку. А еще из монолога Миши Сергей понял, что шифроваться перед коллективом отдела бесполезно и смешно. С другой стороны, погонами без крайней надобности тоже сверкать не надо, люди здесь тертые. «Держись проще, но с достоинством, и люди к тебе потянутся», – вспомнил он универсальное наставление своего наставника и начальника Михалыча. А Мишку, решил Сергей, надо брать с собой. Не в разведку, конечно, а в совместный, пока непонятный для Нестерова трудовой процесс. Помощником, соратником, сподвижником – короче, своим для него человеком.

Сергей решил изменить направление разговора.

– Миш, а как эта хрень работает?

– Компьютер? – Рахелькин оживился, почувствовал близкую для себя среду, уселся за аппарат.

– Смотрите! Включаете, – Мишка нажал клавишу на передней панели – аппарат тихо зажужжал. – Берите стул, Сергей Владимирович, садитесь рядом, так удобней будет.

Рахелькин, не зная, как вести себя с интеллигентным мужиком с Лубянки, сначала аккуратно, осторожно стал объяснять ему азы компьютерной грамотности. Потом разошелся, стал даже покрикивать на ученика, особенно когда тот на ерунде ошибался, но тут же спохватывался, извинялся и опять включался в процесс – так незаметно пролетели два часа. Пару раз заглядывал Перфильев: откроет дверь, голову просунет, посмотрит, послушает и скроется. Рахелькин с Нестеровым все-таки нашли время, прервались и сходили в министерскую столовку, пообедали безвкусным обедом, потом опять засели за свое «безнадежное» дело. К концу рабочего дня оба порядком устали от машины, взаимного общения и по обоюдному согласию закрыли учебу.

Сергей возвращался домой, как и приехал на работу, на машине. Утром доехал до министерства за двадцать минут и обрадовался: «Надо же, как удачно все складывается, от двери до двери меньше получаса». Оказалось, рано радовался – вечером город будто взбесился. От Овчинниковской набережной до своего переулка в районе Пушкинской площади Нестеров добирался почти полтора часа. Только на Большом Каменном мосту он убил сорок минут. Потом пошел Арбат, за ним Бульварное кольцо, переулки с постоянными нескончаемыми пробками.

Поднимаясь домой по лестнице на второй этаж, Сергей по привычке подвел итоги дня. В целом, конечно, много чего удалось: на работу устроился, конкретный участок дали, Рахелькина сделал своим человеком, фактически помощником.

Сергей позвонил домой, как всегда – длинный, два коротких. Дверь, как по заказу, тут же распахнулась.

– Ну наконец-то …

Люба обняла, поцеловала. Все вроде как всегда. Всегда, да не всегда – он сразу почувствовал ее беспокойство, но не стал торопиться, выяснять, что случилось. Повесил плащ, стал снимать ботинки.

– Извини, Любаш, задержался. Меня на работу в министерство приняли. Виктор Иванович – золотой человек – помог. Теперь мой непосредственный начальник, директор департамента, действующий полковник контрразведки, в министерстве под «крышей» еще с начала девяностых. Он мне сразу такое задание определил – только держись! Я, честно скажу, сам не ожидал. Пришлось с ходу включаться в работу, хотя приказ о моем зачислении будет только послезавтра. Но это же формальность, ты понимаешь. А ты чего беспокойная какая-то. Случилось чего?

– Олег звонил. Спрашивал, где ты, когда вернешься…

– Олег? Прям так и спрашивал? – Сергей скривил рот в усмешке. – Значит, мишка косолапый где-то сдохнет. А может, случилось чего?

Он хотел еще что-то добавить, но тут зазвонил телефон, Сергей взял трубку.

– Да! Слушаю! – Молчание.

Пришлось брать тоном повыше, может, не слышат на том конце:

– Слушаю вас, говорите!

Сквозь шум и треск пробился уже забытый голос Олега.

– Пап, привет! Это я!

– Привет, сын! – Он не знал, что еще сказать, слишком неожиданно все произошло, и ляпнул первое, что пришло в голову. – Тебе маму? Сейчас позову…

– Нет, не надо маму.

Слышно было, как Олег проглотил скопившуюся и мешающую ему говорить слюну.

– Отец! Надо бы встретиться. Ты можешь подойти в «Метелицу» на Новом Арбате?

– Могу, конечно.

Нестеров-старший хоть и не показал, но на самом деле удивился – чего-чего, но приглашения в кафе на разговор после трех лет условного молчания – такого от сына он не ожидал.

– Буду через двадцать минут, где там тебя искать?

– Поднимайся на второй этаж, у администратора спросишь Олега. Может, тебя встретить? Там на входе народу много.

– Не надо, разберусь как-нибудь.

– Да, конечно… Я же забыл… – Фразу он не закончил, но по иронии, звучавшей в голосе, Сергей понял: скептического отношения к его прошлой работе, когда, как считалось, для сотрудников КГБ все двери были открыты, Олег не изменил.

По-настоящему, как близкие люди, как отец с сыном, они давно не общались. Скажут друг другу «доброе утро», «спокойной ночи» – и все. А чтобы какие-то общие проблемы обсуждать и решать после их давнего выяснения отношений, этого не было. Жили, как соседи. Если и возникало что-то серьезное, все решалось через Любу.

Нестеров вспомнил прошлогодний случай, он тогда еще работал с Мишкой и Кириллом в «Гарде».

Олег сдавал очередную летнюю сессию. Сергей пришел с работы злой и голодный. Пока переодевался, Люба разогрела ужин, поставила еду и села по другую сторону стола, наблюдая, как он с аппетитом наворачивает поджаренную отварную картошку с сосисками, нарезанными кусочками.

– Вкусно? – спросила она тихим голосом.

– Угу…

Трудно было говорить с набитым ртом. Он дожевал, проглотил и, приведя себя в порядок, спросил:

– А ты чего? Поела уже?

– Поела, поела, – тускло ответила Люба.

Обычно она была такой энергичной, веселой, заводной, а тут совершенно на себя не похожая – грустная, поникшая.

– Что-то случилось, Любаш? Скажи, пожалуйста, не молчи, не рви душу рабочего подростка.

Она посмотрела на него, собралась с силами, понимая, что разговора все равно не избежать.

– Беда у нас, Сереженька. Олежек за час до тебя пришел. Есть отказался, кусок хлеба взял, и в комнату к себе. Я через какое-то время не выдержала, зашла, вижу: бумаги какие-то собирает, документы, весь дерганый, на нервах. Спрашиваю: у тебя все в порядке? Молчит, бумаги складывает, глаза прячет, он так всегда делает, когда случится что-нибудь. Потом спокойно так, без эмоций, говорит: «Обстоятельства, мам, так складываются, сессию я, скорее всего, не сдам, так что придется мне уйти из университета. Ты не волнуйся, я чего-нибудь придумаю, все будет хорошо». И, ничего не объясняя, вежливо выпроводил меня за дверь. Сережа! Третий курс, скоро диплом. Университет – мечта всей его жизни, он же с детства хотел учиться именно в университете. И в один момент рушится все! За что такая несправедливость? За что?

Люба не выдержала, губы задрожали, и она заплакала, уткнувшись в ладони.

В отличие от жены, Сергей давно был готов к такому повороту событий. Он считал, что отвратительный характер сына, его заносчивость, неумение строить отношения с людьми, крайняя самоуверенность рано или поздно сыграют против него самого. И тогда силой обстоятельств университет – это элитное учебное заведение – будет для него закрыт. В этих условиях, возможно, ему останется только одна дорога – в армию. Если б так случилось, Сергей был бы только «за». Пусть послужит, хлебнет из солдатского котелка, глядишь, жизнь научит, как родину любить и отца с матерью уважать. А жестокую «дедовщину» и издевательства старших солдат над молодыми Нестеров постарается нивелировать через военную контрразведку: генерал, дай бог ему здоровья, живее всех живых, еще и в гору пошел.

Жене, конечно, всего не объяснишь, да, может, и не надо, хотя слова утешения должны быть, это не обсуждается.

– Любушка! Ну что ты так расстраиваешься! Ну не сдал сессию – жизнь на этом не кончается. Олег найдет выход, не сомневайся. Скорее всего, в московский юридический заочный переведется. Главное, что руки-ноги целы и голова на месте. Не получится с переводом, в армию пойдет…

Дальше развить свои планы в отношении судьбы родного сына он не смог – последовал такой мощный взрыв эмоций, что Сергей даже не все разобрал, но до него дошло главное – никакой он не отец, а палач, инквизитор, безжалостный тиран, Берия какая-то. Вместо того чтобы поговорить с мальчиком, узнать, что у него на самом деле произошло, поднять своих друзей-собутыльников, помочь ребенку, ему, видите ли, лишь бы ничего не делать, свалить всю ответственность с себя и отправить сына в армию, пусть там издеваются, бьют, калечат кровиночку нашу…

После таких слов Нестеров понял бесполезность своих дальнейших рассуждений о судьбе их родного сына.

– Ладно! Где Олег?

Сквозь всхлипы услышал,

– У себя… в комнате…

Сергей с сожалением посмотрел на недоеденный ужин, но не стал откладывать неизбежное и пошел к комнате сына. Постучал, как это было заведено у них в семье.

– Да! Войдите! – раздался голос сына.

Хозяин дома, ответственный квартиросъемщик Сергей Владимирович Нестеров, перешагнул порог и увидел своего наследника, сидящего за столом, на котором горой лежали учебники и, аккуратной стопкой, какие-то документы.

– Олег, привет!

– Привет! – спокойно, чуть иронично ответил он.

– Что там у тебя с учебой? Экзамен не сдал?

– Почему не сдал? Сдал, даже оценку поставили – «неуд» называется.

– Что так? Ты же у нас всегда отличником был. На каком предмете споткнулся?

– Ёсики-волосики! Какие у нас вопросики?!

Тон был издевательский, хотя можно было бы и повежливее, отец все-таки. А сынуля в том же духе продолжил.

– Что? Мама пожаловалась, да? Понятно. А тебе, собственно, зачем подробности? Какой предмет? Ты что, можешь помочь мне чем-то? Может, экзамен за меня сдашь? А что, давай! Ты же юрист по диплому, и фамилия у нас одна.

– Олег, хватит ерничать! Просто ответь: какой экзамен ты завалил?

– Почему завалил, а может, меня завалили? Нет, слушай, даже интересно! А если я тебе отвечу и назову фамилию преподавателя, что ты сделаешь? Придешь со своими дружбанами-чекистами, и арестуете тетку-профессоршу? Наденете наручники и скажете: ну-ка, нерусская морда, дочь Святого Сиона, ставь «отлично» сыну заслуженного чекиста! Так, что ли?

От явного издевательства над отцом у старшего Нестерова желваки заходили на скулах, а сын продолжал в том же духе.

– Ничего я тебе не скажу, отец! Все равно ни ты, ни друзья твои, ничего вы не сделаете. Мы же это проходили с моим поступлением. Так что надеяться мне не на кого, сам справлюсь! Иди, папаша, к своей Любаше, как ты ее зовешь, успокой женушку. Ну, все! Будь здоров, отец!

Сергей еле сдержался, чтобы на выходе в сердцах не грохнуть дверью. В коридоре остановился, перевел дух, взял себя в руки. Из кармана пиджака, висевшего в прихожей, достал записную книжку, нашел нужную фамилию и, не особо веря в успех своего начинания, набрал номер Вити Скляренко, приятеля по работе в контрразведке, он когда-то МГУ обслуживал.

– Виктор Александрович?! Привет дорогой! Нестеров. Помнишь такого?

– Сергей Владимирович! Какие люди! Таких друзей не забывают. Никто не даст нам возможности на такой поступок, – Сергей хотел вставить слово, но не успел, Скляренко держал инициативу в своих руках. – Понимаю, звонишь ты не просто так. Значит, есть проблемы и тебе нужна моя, а, может, не только моя, помощь. Вот, что мы с тобой сделаем, дорогой ты мой Сергей Владимирович. – Подумал всего секунду. – Приезжай прямо сейчас. Сможешь?

– Неудобно как-то, время вроде позднее…

Скляренко снова перешел на иронично-шутливый тон, каким начал с ним разговор.

– Приезжайте, пожалуйста, Сергей Владимирович! Потом будет сложнее, да и зачем откладывать на завтра то, что можно выпить сегодня. А? Так, кажется, говорил наш дорогой и незабвенный начальник Юрий Михайлович Поздняков. Сейчас, Сереж, конец рабочего дня, самое время что-нибудь обсудить, подумать, понимаешь ли. Приезжай, дорогой! Я тебя офицерским чайком угощу. Не азербайджанским, конечно, как на Универсиаде, а дагестанским. Замечательный, пятизвездочный чаек. Так, возражений не слышу, а молчание – знак согласия. Проход через третий подъезд. Знаешь, где? Вот и хорошо. Когда будешь?

– Через тридцать минут.

– Отлично. Тебя встретят, проводят. Паспорт не забудь. Жду!

Сергей вернулся на кухню, отсутствующим взглядом окинул остатки ужина и подсел к жене.

– Любушка! Твой любимый сын говорить со мной, как я и ожидал, отказался. Сказал, сам разберется со своими проблемами. Только сомневаюсь я. – Он задумчиво покачал головой и посмотрел на заплаканную Любочку. – Я поехал к мужикам на Лубянку, попрошу посмотреть, что там произошло. Может, помогут по старой дружбе. Буду поздно, сама понимаешь.

В третьем подъезде большого серого дома был минута в минуту, так что долго ждать не пришлось. Его встретил сравнительно молодой по возрасту сотрудник, лицо показалось знакомым. Увидев Нестерова, он спокойно шагнул навстречу.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! – Протянул руку и представился. – Игорь Стацко!

– Привет, Игорь. Как по батюшке-то?

– Сергеевич. Необязательно, можно просто Игорь.

– Нет, мне по имени-отчеству привычней.

Они уже шли знакомыми коридорами, кто-то из идущих навстречу здоровался, и Сергей отвечал, хотя, возможно, здоровались не с ним, а со Стацко.

– Игорь Сергеевич! – Обратился к сопровождающему Нестеров. – Мы раньше не встречались? Лицо твое вроде знакомо. Ты извини, – оговорился он, – ничего, что я с тобой на «ты»?

– Ничего, все нормально. Пересекались, конечно, Сергей Владимирович. Правда, недолго. Я после учебы в Высшей школе в начале августа пришел в отдел, потом ГКЧП, и вы через какое-то время ушли…

– Тогда понятно.

В молчании они сделали еще несколько шагов, и Игорь Стацко остановился.

– Мы на месте, Сергей Владимирович!

Игорь толкнул дверь, и они перешли в приемную, напольные часы отбили четверть восьмого. Секретаря почему-то не было, двери в кабинет начальника были открыты, и Нестеров из приемной увидел Скляренко. Он неплохо смотрелся в кресле начальника отдела – хозяин. Увидев входящих, тут же встал и, слегка ссутулившись, улыбаясь, пошел навстречу.

– Сергей Владимирович! Виктор Александрович! – Они так крепко обнялись, что затрещали то ли кости, то ли пиджаки на швах.

– Что так долго ехали, Сергей Владимирович?

Вопрос прозвучал с иронией, можно даже сказать, с подковыркой, и Нестеров, памятуя любовь Скляренко к розыгрышам, сразу включился.

– Рога соскочили, товарищ начальник!

– Какие рога? – опешил Скляренко.

– С троллейбуса соскочили рога с проводов, по которым ток идет, потому и пришлось задержаться.

– На пять лет? – Без улыбки и с грустью спросил Виктор и, обернувшись к входу, сказал ожидающему указаний Стацко.

– Спасибо, Игорь Сергеевич! Вы можете быть свободны. Нашего дорогого гостя после беседы я сам провожу.

– Понял, Виктор Александрович! У меня еще работы примерно на час, если что-то нужно…

– Особенно не задерживайтесь, а то жена ругаться будет.

– Ничего, Виктор Александрович! Она привычная.

– Они все у нас привычные, других не держим. Ладно, дверь из приемной закройте, пожалуйста.

– Есть, товарищ полковник!

Ненужные двери закрылись, и они остались одни.

– Присаживайся, Сергей Владимирович! Давай вот сюда, за маленький столик, здесь поуютнее будет. – Они устроились в полукресла. – Ну, Сереж! Рассказывай, что случилось.

Нестеров рассказал про сына, как тот поступал, сдавал первые сессии, вскользь коснулся непростых отношений с Олегом, рассказал про последний, несложившийся разговор. Скляренко слушал спокойно, без эмоций, делал редкие пометки в обычном для повседневных записей небольшом блокноте. Когда Сергей закончил рассказ, взял свой блокнот в руку и подвел промежуточный итог.

– Итак, что мы имеем. Нестеров Олег Сергеевич, третий курс юридического факультета. Так? – Дождавшись молчаливого согласия, продолжил. – Сам понимаешь, Сергей Владимирович, сказать сейчас что-то определенное я не могу. Надо посмотреть, изучить ситуацию. Но, честно говоря, большой трагедии пока не вижу. Так и передай своей драгоценной Любаше, успокой боевую подругу, жену разведчика. – Скляренко откинулся в кресле и посмотрел на Сергея. – Сам рассуди. Если парень три года нормально учился, – мы это еще проверим, конечно, – и почему-то не сдал экзамен, пусть важный, идущий в аттестат, так что ж, сразу его и отчислить? – И, понизив голос, как по секрету, добавил: – И это при таком-то отце – ветеране всех необъявленных войн и негласных вооруженных конфликтов. Нет! Шалишь батенька!

Скляренко легко поднялся с кресла, подошел к стенке, обязательной части интерьера любого начальствующего кабинета, и открыл дверцу.

– Та-а-к, где она тут, заветная наша? – Он заглянул на среднюю полку, достал бутылочку коньяка и радостно воскликнул. – Ты смотри-ка, а еще лимончик кто-то нарезал! И бутербродики с колбаской и сырком сделал. Кто ж такой благодетель у нас? – И сам себе с добрым чувством ответил. – Галина Владимировна, помощница моя. Я ее сегодня пораньше отпустил, муж приболел. А она за ним, понимаешь, как за ребенком ходит; своих-то детей у них, к несчастью, нет. Да, если бы Галина Владимировна сейчас была на мостике корабля, она бы нам такие разносолы сделала, пальчики оближешь! Ресторан «Арагви» отдыхает!

Так, балагуря, привирая немного в отношении достоинств своей помощницы, начальник отдела Скляренко сервировал стол и, как можно было заметить, получал от этого занятия неподдельное удовольствие. Разливая коньяк, не акцентируя, поинтересовался у своего друга-товарища.

– А ты чего, когда сын в университет поступал, к нам не пришел? Подстраховали бы.

Не раздумывая над ответом, Нестеров сказал, как на душе лежало.

– Знаешь, я тогда еще не отошел от ситуации своего ухода из ЧК. Мы же с Володей Мореновым вдрызг разругались, думал, ноги моей в комитете больше не будет. Но жизнь, она такая, сама всех по местам расставляет. Сначала история с црушником, где судьба меня с Володей свела, потом помощь военной контрразведки понадобилась, а про мое спасение в ресторане много говорить не надо, ты и сам все знаешь…

– Сереж, подожди чуток, – перебил рассказ Скляренко. – Рюмки налиты, коньяк греется. Давай выпьем за нашу долгожданную встречу, за друзей хороших, того же Володю Моренова, за учителей – начальников, покойного Михалыча в первую очередь, за всех наших друзей-товарищей, живых и ушедших, за них, как за живых.

Они встали, чокнулись и выпили одновременно: полковник, начальник отдела центрального аппарата ФСБ, и подполковник в отставке, ветеран внешней разведки, бизнесмен-любитель.

– Ты извини, Сереж! Перебил тебя, продолжай, пожалуйста.

– Честно скажу, мысль воспользоваться вашей помощью как-то мелькнула и ушла, думал, вам сейчас не до моих проблем. Своих забот, пертурбацией личного состава, всего и вся, и так хватает. А тут еще я! Бывший! Хотя, – Нестеров чуть задумался и продолжил, – это все-таки больше обида во мне говорила. Обида на жизнь, которой мы жили, не щадили ни себя, ни близких своих, любимых. И что получили?! Феликса с петлей на шее?! Да…

– Погоди, Сергей Владимирович! – Хозяин кабинета сбил накал начинающего «закипать» Нестерова и быстро налил еще по одной. – Про Феликса надо отдельно говорить, и не в это время и не в этом месте, но ты же не за этим ко мне пришел? Так? Ты лучше на мой вопрос ответь.

– Ты про поступление сына? Так обошлось же и без поддержки. Ты знаешь, какой он у меня фрукт заморский?!

– Тост созрел сам собой! – Виктор Александрович вовремя уловил момент. – За сына! За Олега Сергеевича! Славного наследника славного отца! – Жестом руки он остановил пытающегося возразить Нестерова. – Пьем, потом расскажешь, что хотел сказать. Так будет лучше со всех точек зрения препирающихся сторон. Я так думаю!

Скляренко назидательно поднял указательный палец правой руки, и, пока закусывали, наполнил пустующие емкости.

– А теперь рассказывай, что за фрукт такой твой сын, наследник славных традиций и несметных капиталов. Очень интересно послушать, за кого биться будем, если потребуется, конечно.

Нестеров обратил внимание на оговорку своего давнего товарища: «Осторожным стал, Виктор Александрович! Что поделаешь?! Шишек набил себе на руководящей работе, потому и осторожничает, страхуется начальник». Он сцепил руки в замок, спрятал их между коленями и начал свой рассказ о непростых отношениях с родным сыном. За беседой и коньяком, одной бутылкой дело не кончилось, они просидели почти два с половиной часа, договорились, что Сергей позвонит Скляренко через два дня, тогда, может быть, и первые зримые результаты будут.

Дома Нестеров был в начале двенадцатого, любовь всей его жизни, конечно, не спала, ждала своего благоверного и первых известий.

– Сереженька! – Обычной нежности в голосе он не услышал, только тревога и боль за сыночка. – Что-нибудь удалось сделать? Ты с кем говорил, я его знаю?

– С Витей Скляренко. Друг Володи Моренова. На наше счастье, я попал по адресу. Если кто и может нам реально помочь, то в первую очередь он сам и его ребята. Обещал подключиться, посмотреть, что можно сделать в нашем случае.

– И все?

– А ты чего хотела? Чтобы нам гарантийное письмо выдали?

– Да нет, конечно.

Как жена оперработника она понимала, что сразу и все не бывает, а как мать надеялась на чудо. Придет ее Сереженька и скажет: «Все, Любаша! Не беспокойся! Будет наш Олежек и дальше в университете учиться». Только чудеса в сказке бывают, а в жизни как в жизни. Но жена же должна как-то отреагировать и показать свое недовольство?!

– А водку пить, конечно, обязательно? Просто так у вас не получается?

Губки поджала, как мама покойная, повернулась и пошла в спальню. Сергей ничего не ответил, сдержался, хотя ему так хотелось просветить эту неразумную женщину и объяснить ей, в цензурных, конечно, выражениях, что мужики без бутылки ничего не решают и не обсуждают?!

Через два дня он позвонил Скляренко. А у того и без него дел хватало. На темпе проговорил, что ситуация, скорее всего, решаемая, но нужно время, по щелчку не получается. И в конце добавил, что сам его найдет. А часики неумолимо тикали, сессия шла к концу.

На работе у Сергея запарка была – оформление поездки за машинами в Голландию. На ровном месте возникли сложности: у одного водителя закончился срок действия загранпаспорта, а другой загремел в больницу и, видимо, надолго. Сергей сидел на телефоне, звонил по объявлениям, искал замену. Хотя бы одного человека найти, вторым он сам поедет. В промежутке к нему пробилась Люба и радостным голосом почти закричала в трубку.

– Сережка! Милый! Олег звонил, сказал, что все удачно разрешилось. В деканате какую-то комиссию сделали, он написал заявление и пересдал предмет на «отлично». Так что можешь успокоиться и друзей своих успокоить! – Она говорила вне себя от счастья с легким оттенком пренебрежения к эфемерным, по ее мнению, усилиям его товарищей.

Ничего не понимая, он положил трубку, и тут раздался еще один звонок.

– Сергей Владимирович?! Это Игорь Стацко. Я по просьбе Виктора Александровича. Он просил вас подъехать сегодня в семь часов на Кузнецкий мост, сказал, место вы знаете.

– Игорь Сергеевич, добро! – На душе просветлело, все встало на свои места – Значит, мужики все-таки помогли. – Передайте вашему руководителю: обязательно буду! Спасибо вам.

Сергей перевел дух, вздохнул свободно, и как-то сразу все пошло на лад. Замена водителю тут же нашлась – с загранпаспортом и действующей визой. Пригласил, переговорили. Сергею парень понравился, спортсмен, мастер спорта, чемпион Европы, пока вели беседу, быстренько проверили, криминала за ним нет. Так что подошел по всем статьям, останется только проверить в деле. А другим перегонщиком в эту экспедицию он сам поедет. Поездка непростая будет, он спинным мозгом это чувствует.

Свою машину Нестеров оставил около дома и переулками без четверти семь был на Кузнецком мосту в известной «старикам-чекистам» точке. Не зная, сколько будет человек, закуски заказал на четверых. Пока суть да дело, ровно в назначенное время появился Скляренко с мужчиной его же лет, только более благообразной наружности. Светлый образ русского интеллигента в третьем поколении был прописан во всем его облике: от одежды до манеры ее носить, не говоря уже о внешности.

– Познакомьтесь! – Виктор Александрович был в образе радушного хозяина. – Сергей Владимирович! Евгений Иванович!

Скляренко взял инициативу встречи в свои руки.

– Сергей Владимирович, ты уже сделал заказ?

Получив утвердительный ответ, Виктор Александрович решил придать встрече правильный настрой.

– Друзья мои! Повод для нашего свидания хороший, можно даже сказать, отличный, так что давайте разгладим морщины на лицах, и больше позитива, улыбок наконец, дорогие мои. Мы же друзья, товарищи…

– По оружию?! – вклинился Нестеров.

– Можно и так, – согласился Скляренко и обратился непосредственно к Нестерову. – Сергей Владимирович! Дорогой ты наш друг и товарищ! Евгений Иванович непосредственно занимался твоим вопросом. Не хочу быть пересказчиком истории, и, коли представилась такая возможность, я попросил Евгения Ивановича встретиться с тобой и высказать свои непосредственные впечатления и соображения по ситуации, которая беспокоит, вернее сказать, беспокоила и тебя, и твою супругу. Пожалуйста, Евгений Иванович!

В это время принесли закуски, официант стал наполнять рюмки и Евгений Иванович взял необходимую паузу и только потом начал свой рассказ.

– Я тут Виктору Александровичу уже рассказывал в общих чертах развитие событий, так что вы уж меня простите, – он повернулся к Скляренко, – если придется повториться. Сергей Владимирович, вы вообще в курсе того, что произошло с вашим сыном? Нет? Он не рассказывал? Понятно. Так вот. В начале семестра Олег в присутствии своих однокурсников вступил в конфликт с ведущим специалистом дисциплины, женщиной в летах, доктором юридических наук, автором учебника, по которому учились и учатся, сдавали и сдают экзамены все ее, и не только ее, студенты. Зовут эту замечательную в кавычках и примечательную без кавычек женщину, хорошо известную не только в университете, Белла Ильинична Циклина-Седова.

При этих словах Нестеров улыбнулся, а Евгений Иванович заметил.

– Я что-то сказал веселое, Сергей Владимирович?

– Нет, что вы. Просто у меня в средней школе была учительница французского языка Белла Ильинична, тоже по-своему примечательная личность, с которой у меня были очень серьезные разногласия.

– Да, – с улыбкой подал реплику Скляренко, – возможно, на Беллах, да еще Ильиничнах, лежит определенный неизгладимый отпечаток, связанный с фамилией Нестеров. Продолжайте, пожалуйста, Евгений Иванович.

– В чем заключался конфликт интересов?! Когда после одной из лекций она спросила, есть ли у кого-нибудь вопросы или замечания, ваш сын, Сергей Владимирович, поднял руку, встал и заявил, что не согласен с отдельными положениями ее лекции и учебного пособия. Не тратя времени, он стал приводить аргументы в защиту своей позиции. Мадам, конечно, не потерпела такого хамства – чтобы какой-то юнец посмел критиковать ее детище, смысл всей жизни и научной карьеры – оборвала Олега и в категоричной форме попросила покинуть аудиторию. «И чтоб больше не появлялся на моих занятиях!» Как говорят очевидцы, ненависти и злости в ее голосе было предостаточно. Она еще добавила: «И запомни, мальчик! Я сделаю все, чтобы в университете даже духа твоего не было». С тех пор Олег Нестеров на ее занятия не ходил. Попробовал, правда, один раз, но она его выгнала. Видимо, тогда он решил, что нет смысла испытывать судьбу, и других попыток не делал. Тем не менее, как говорили его товарищи, конспекты всех ее лекций он копировал и к каждому практическому занятию и семинару готовился самостоятельно. Прочитал массу дополнительной литературы, предмет выучил так, что на любой вопрос мог ответить лучше, чем изложено в ее учебнике. Сокурсники, особенно сокурсницы, проверяли – все так и было.

«Про сокурсниц, – подумал Сергей, – это точно подмечено. Сокурсницы его любят, и он отвечает им взаимностью. Не всем, конечно, только симпатичным».

– Младший Нестеров, по словам его друзей, – продолжал Евгений Иванович, – считал бабскую выходку несерьезной. По его разумению, рано или поздно ей все равно придется проверить уровень его знаний, и вот тогда он ей покажет!!! Но юноша не знал Беллу Ильиничну, это я вам точно говорю. Циклина-Седова твердо решила схарчить, если так можно сказать, нашего студента, сравнять его с землей. На экзамене по своему предмету, как только он начал отвечать, она фактически слова не давала ему сказать. Перебивала, задавала вопросы, не имеющие отношения к теме ответа, всячески сбивала и в конце концов вкатила ему «неуд». Но это было только начало. В преподавательской среде говорят, что Белла Ильинична, используя свой авторитет и злобный характер, настроила против Олега еще двух преподавателей по предметам, которые идут в диплом. Экзамены по ним ему еще предстоят. Так вот, она взяла с них слово, что они – бедные жертвы ее сионистского террора – тоже завалят студента Олега Нестерова и влепят ему каждая по двойке. С тремя «неудами», по ее расчетам, да и по всем другим расчетам тоже, его точно отчислят из университета, даже ректор не поможет. Бить, так наверняка, – решила Белла Ильинична!

В кульминационный момент повествования, перед завершающей стадией рассказа, по инициативе руководителя стола полковника Скляренко они выпили еще по одной.

Евгений Иванович, со своей стороны, понимая, как важен для Нестерова конечный результат феерии, поспешил завернуть свое повествование.

– Скорее всего, так оно и было бы: вылетел бы Олег Нестеров из университета, если бы не обстоятельства в нашем лице. Вы замечаете, товарищи, как много здесь сослагательного наклонения – это, поясняю, чтобы запутать вероятного противника, – пошутил Евгений Иванович. – Так вот, декан факультета, не без подсказки, конечно. Виктор Александрович, вы не знаете, кто подсказал декану? Не знаете. Я так и думал. А что вы тогда так хитро улыбаетесь? Привычка? Привычка улыбаться на самом интересном?! Ну ладно, проехали, не будем уточнять. Так вот, декан с учетом значимости фигуры преподавателя доложил ситуацию проректору. Они обсудили сложившуюся ситуацию и пришли к мнению: чтобы соблюсти интересы сторон и в то же время сохранить доброе имя Беллы Ильиничны Циклиной-Седовой, надо создать комиссию из трех человек, которая проверит уровень знаний Олега Нестерова и выставит ему объективную оценку. А уж потом, по результатам работы комиссии, декан факультета проведет с Беллой Ильиничной разъясняющую беседу. Так, собственно, и получилось. Комиссия почти час гоняла Олега по предмету – я принимал участие в этом мероприятии – и была приятно поражена высоким уровнем его знаний, потому мы и поставили ему коллегиально оценку «отлично». А потом, как и было решено, декан поговорил с Белой Ильиничной и разъяснил ей необходимость учитывать соблюдение этических норм проведения учебного процесса и рекомендовал взвешенно подходить к определению способностей учебного контингента.

Евгений Иванович, завершив свой рассказ, оторвал глаза от салата оливье, видимо, понравилась закуска, и сказал старшему Нестерову.

– Сергей Владимирович! У меня была возможность побеседовать с вашим сыном индивидуально. Симпатичный молодой человек, умеющий произвести на собеседника нужное ему впечатление, интеллектуально развит, грамотная, без слов-паразитов, речь; прирожденный словесный дуэлянт – переспорить невозможно, у него всегда найдутся неоспоримые аргументы и пути ухода от обсуждаемой темы, если она его не устраивает. Я ему ничего, конечно, не говорил о вашей просьбе, но, как мне подсказывает мой немалый опыт, он догадывается, что вы для него сделали. По-моему, Олег пришел к правильным выводам. Я предлагаю выпить в лице вашего сына за подрастающее поколение наших юристов, формирование которых проходит в очень непростых условиях, и с профессиональных, и с чисто человеческих позиций.

Чокаясь, друзья – товарищи Сергея – нахваливали его сына, говорили, что парень – умница, каких мало, а если еще научится язык за зубами держать и в бутылку не лезть, ему вообще цены не будет. Так что прямая дорога идти Олегу Сергеевичу по стопам своего отца в ЧК. Нестеров улыбался, как бы соглашаясь, но очень сомневался, что сын выберет дорогу, по которой он прошагал более двадцати пяти лет. Да и не нужно этого. Нет идеи, нет главного сейчас, кому и за что служить. А без идейного стержня неизвестно, куда сына с его способностями судьба выведет. Пусть идет дорогой, которую сам выберет.

Дома он в подробностях рассказал Любаше, как все складывалось, наслушался, конечно, добрых слов в свой адрес; друзьям-товарищам тоже досталось, а от сыночка ни одного доброго словечка он не услышал, хотя мать ему говорила, кому он должен сказать спасибо.

Нестеров и сам не мог понять, зачем он вспомнил эту историю, но, как бы то ни было, в своих воспоминаниях переулками и улочками он быстро дошагал до Калининского проспекта, который уже несколько лет именовался как Новый Арбат.

У «Метелицы» плотной бесформенной массой толпился народ. Раздвигая плечом людей, жаждущих вина и зрелищ, и бормоча по привычке «извините», Нестеров успешно пробирался к входу, пока не уткнулся в чей-то необъятный, надутый, как воздушный шар, живот. Подняв глаза, увидел мужика двухметрового роста с красной, злой, дышащей перегаром мордой и золотым зубом во рту. Нестеров понял, что переговоры, уговоры здесь не помогут, так же как предъявление любых удостоверений. Сделал шаг вправо, чтобы обойти, и он туда же. Сделал шаг влево, и он туда же. Не бить же его, в конце концов, в причинное место? Стал придумывать, как лучше выкрутиться из этой стремной ситуации, но не успел додумать, как из-за спины красномордого раздался вполне приличный, с явным одесским акцентом, культурный голос.

– Женя, красавчик! Дай пройти уважаемому человеку с Лубянки! Или ты хочешь лишиться своих золотых яиц? Он тебе расколет их, как хозяйка, что готовит яичницу!

Бугай с недовольной мордой отодвинулся в сторону, и перед Нестеровым предстал в черном модном кожаном плаще Ефим Соломонович Капельсон – бизнесмен с Нового Уренгоя. В свое время он очень помог Сергею, забрав к себе на реализацию в нефтегазовый край зависшую у Сергея кабачковую икру.

– Фима! – Нестеров был удивлен и обрадован. – Вы опять меня выручаете!

– Да что я, без понятий? Вы же без крайней нужды не стали бы рваться в это не богом освещенное заведение.

– Сын ждет!

– Тем более я прав. Вам осталось только одно препятствие – цербер на дверях.

– Ничего, обойду. Спасибо, дорогой!

Надменный швейцар стоял вплотную к дверям и, когда Нестеров в раскрытом виде приложил свое ветеранское удостоверение к стеклу, подошел еще ближе, прочитал разворот и на расстояние вытянутой руки приоткрыл дверь.

– Меня ждут, – сказал Нестеров и с молчаливого согласия прошел внутрь.

Администратора невозможно было не заметить – он стоял рядом с лестницей, одетый в черный костюм и белую сорочку с бабочкой. Увидев Нестерова, сам обратился к нему.

– Добрый вечер! Вас ожидают?

– Да! – Сергей уточнил. – Молодой человек по имени Олег.

– А-а. Да, да. Он говорил. Пройдемте, пожалуйста! – Администратор сделал приглашающий жест и повел посетителя в глубь зала.

Олег сидел лицом к входу. Заметив отца, встал и ждал, когда он подойдет. Сергей первым протянул руку, а Олег открыл встречу.

– Пап, привет еще раз. Я заказал закуски. – Олег кивнул на стол, где стояла тарелка с колбасной нарезкой, овощной и мясной салаты, сырная тарелка, зеленушка всякая. – Ты что будешь пить?

– Угощаешь? – Сергей испытующе посмотрел на сына. – По какому поводу банкет?

– Сейчас поговорим, я тебя, собственно, для того и пригласил. Так что будешь пить?

Старший Нестеров был в некотором замешательстве, все-таки первый раз приходится с сыном встречаться в такой обстановке. Решил не изменять своим привычкам.

– Я предпочитаю водку!

Олег посмотрел в глубь зала, нашел взглядом кого-то, поднял руку и щелкнул пальцами. Через короткое время на столике оказался графин с водкой и две покрытые инеем рюмки.

– Заранее подготовился? – спросил старший в семье мужчина.

– Я же знаю твои привычки.

– Молодец! Ничего не скажешь.

Они выпили по рюмке за встречу.

– Слушаю тебя, сын! Зачем звал?

Олег ждал этого вопроса и, конечно, подготовился.

– Отец, ты же знаешь, что я уже третий год работаю в банке? Хотя кого я спрашиваю, ведь ты же меня через генерала туда устроил. Но, может быть, ты не в курсе, что меня через полгода работы назначили начальником отдела. – Олег посмотрел на отца и спросил. – Мама не говорила?

Сергей улыбнулся.

– Забыла, наверное. Хотя… Когда тебя в банк взяли, я ей сразу сказал, что ты быстро начальником станешь. Ох, она тогда так возмущалась, ручками размахивала, не верила. А оно видишь как? Все-таки прав я оказался.

Олег пропустил его реплику мимо ушей. У него, видимо, был план этой важной для него встречи, и отступать от него, тратя время на пустые разговоры, он не собирался.

– Пап! Сейчас в банке ситуация на нашем направлении складывается следующим образом. Проект, ради которого создавался отдел – открытие представительств банка в странах Латинской Америке – закрывается. Руководством и главным акционером банка признано нецелесообразным начинать работу на южноамериканском континенте. Считается более практичным и необходимым сосредоточить усилия на укреплении уже имеющихся позиций за рубежом. В этой связи все, кто работал у меня в отделе, выведены за штат и судьба каждого из сотрудников будет решаться индивидуально.

Олег взял небольшую паузу, рассчитывая на возможные вопросы отца, а Сергей, напротив, понимая, что главное впереди, ждал продолжения рассказа.

– Отец! Теперь, собственно, самое главное, для чего я тебя и позвал. – Олег глубоко вздохнул, и Сергей почувствовал, как нелегко дается ему этот разговор.

– Сына! Ты не переживай, – он решил поддержать мальчика, хотя бы морально. – Что бы ни произошло, мы всегда будем с тобой.

Старший мужчина думал, что у наследника возникли неприятности, связанные с предстоящим увольнением, но то, что он услышал, было далеко от его предположений.

– Пап! Мне предложили должность руководителя филиала нашего банка в Украине.

– На Украине, – машинально поправил Сергей.

– Нет, пап! Правильно говорить и писать: в Украине.

Педант! Ему нужна была точность даже в мелочах.

Настала пауза. Старший Нестеров с трудом переваривал выданную сыном информацию. У него – ну, никак! – не укладывалось в голове, что его сын, по сути своей еще очень молодой человек, в двадцать один год может стать руководителем целого коллектива изворотливых иезуитов-финансистов. Такого просто не может быть! Потому что не может быть никогда!

«Разыгрывает он меня, что ли? – пронеслось у Нестерова в голове. – Не похоже. Да и не в его это характере». Однако пауза затянулась, надо отвечать, сын ждет.

Чтобы немного выиграть время, Сергей вернулся к тонкостям современного русского языка.

– Ладно. Сейчас, как я понимаю, что «на Украине», что «в Украине», особого значения не имеет. Скажи мне, пожалуйста, ты ответ на предложение руководства дал?

– Нет пока. Мне сказали подумать, обсудить с родителями и потом сообщить свое решение.

– Но для себя ты уже все решил! – Сергею показалось, что он угадал желание сына. – Хочешь, наверное, подстраховаться, чтобы вгорячах я чего-нибудь не сотворил и не помешал тебе?

Сергей сказал это с твердой уверенностью, потому что другого от сына он и не ждал.

– Нет, пап. Ты не совсем прав, вернее, совсем не прав.

Всегда спокойный, уравновешенный Олег разволновался: зубы стиснул, как от боли, пальцы на руках непроизвольно сжимались и разжимались. Он тяжело вздохнул, будто взвалил себе на плечи тяжелый груз, и сказал:

– Я хорошо помню твои слова, что сотрудники КГБ легко могут людям жизнь испортить, а исправить потом будет очень непросто. Но от тебя я ничего такого не жду. Я же знаю: ты никогда не сделаешь мне ничего плохого. По неосторожности или с отчаяния можешь, конечно, но это совсем другое. А так, чтобы обдуманно, как врагу, никогда.

Он на секунду остановился, набрал воздуха в легкие и продолжил.

– Для себя я многое решил. Но уезжать без вашего с мамой согласия не могу. Хотя нет! Могу, конечно, никто меня насильно не задержит, но это будет конец, конец нашей жизни, общей жизни. Понимаешь?! Мама меня в конце концов простит, она же мама, а ты нет. И сколько лет это будет продолжаться, никто не знает. Я потому и позвал тебя, чтобы проговорить, обсудить все. Чтобы ты понял меня, наконец. Ты же все можешь, пап. С мамой поговоришь, успокоишь ее.

Олег выпил воды, смочил пересохшее от волнения горло.

– Отец! Ты сам лично как бы поступил на моем месте?

У старшего Нестерова давно уже нервы были на пределе, а теперь еще этот заданный напрямую, в лоб, вопрос. От волнения заболело в висках – давление, наверное, подскочило, но готового решения у него еще не было. Он стал вспоминать, что с ним было в этом возрасте.

– Сына! Я в двадцать три года лейтенантом, младшим опером стал. А тебе сейчас двадцать один – два года разницы. В этот период жизни это большая дистанция. Хотя, с другой стороны, – он на мгновение задумался, – двадцать с лишним лет с того времени прошло, и многое, очень многое изменилось в этом мире. Я это к чему. Мне тогда очень непросто было. По-своему, конечно. Чтоб ты понимал ситуацию, в которой я оказался: у меня агентов на связи было больше двадцати человек, ты же знаешь, что такое агент, не мне тебе объяснять. За редким исключением все они были старше меня, и намного, а мне ими руководить надо было, обучать, задания ставить. А там и профессура, и другие люди с весом и положением. Непривычно было, порой страшновато, особенно в острых ситуациях, когда решения надо было принимать сразу, не советуясь ни с кем, чтобы лица своего не потерять, как говорят на Востоке. Но ничего, справился. По служебной лестнице, ступенька за ступенькой, стал подниматься: оперуполномоченный, опер, по-нашему, потом старший опер.

Сергей взял рюмку с водкой, подержал, потом отодвинул от себя и налил минералки в стакан, выпил. Олег молчал, ждал.

– У тебя, сына, ситуация другая. Такой шанс выпадает человеку, может, один раз в жизни. Не воспользуешься им, потом всю жизнь корить себя будешь. Что ж я, дурак – такую возможность упустил! С другой стороны, СОГЛАСИТЬСЯ!!! – Сергей так голос повысил, что с соседних столиков народ обернулся, а он повторил, правда, в спокойном режиме. – Согласиться на такую должность легко! И шею себе сломать тоже очень легко. Потому что на такой высокой должности есть две вещи, которые ломают жизнь человека в любом возрасте. Власть и деньги!

Несмотря на шум в кафе, для обоих наступила тишина.

Нестеров-старший был на пороге решения, которое он должен принять. Осталось сделать один шаг, всего один маленький шаг, а в голове, несмотря ни на что, пойманной птицей билась мысль: «Что ж ты делаешь? Ты же отец! ОТЕЦ!!! Бросаешь своего ребенка в воду, в реку – выплывет, не выплывет?!» А еще оставалась надежда, что вся ситуация разрешится как-то по-другому, сама собой, что ли: может, сам откажется.

Они смотрели прямо в глаза друг другу. Молчание нарушил Нестеров-старший.

– Сколько человек в представительстве?

– Тринадцать вместе с техническим персоналом.

– Зарплата у тебя?

– Три пятьсот в американских долларах. Еще служебная жилплощадь и представительский автомобиль.

– Вот видишь: оба фактора, разрушающие психику, моральные устои и физическое здоровье человека, мужчины, налицо. Первое, власть – тринадцать человек, что хочешь с ними, то и сделаешь. Хочешь, по головке погладишь, хочешь, пинка под зад дашь. Хозяин – барин, тем более за границей. А второй фактор – деньги. Три с половиной тысячи долларов – это только зарплата, хотя и ее, я думаю, с лихвой хватит, чтобы погулять вволю. Но, главное, через тебя будут проходить – уверен – колоссальные средства. Надо же следить, чтобы они к чужим рукам, в том числе и к твоим, не прилипли. Ты представляешь, какое это испытание? Сколько здесь соблазнов всяких?

Олег молчал, молчал и Сергей. Прошла минута, наверное, или две – время для них потеряло свое значение.

– Тогда что ты предлагаешь, пап?

Через большую паузу Сергей решился и ответил.

– Принять предложение господ банкиров. Не с бухты же барахты они сажают тебя в это кресло, наверняка знают, что делают. А на страдания отца и матери по поводу твоей судьбы господам банкирам глубоко плевать. Сломается Олег Нестеров или нет – это не их, а наши родительские заботы и страдания.

И будто большой груз с обоих свалился. Олег одним махом встал, встал и Сергей, и душевной волной их разом прибило друг к другу.

Они стали обсуждать детали: посещение занятий, написание диплома, его защита и многое, многое другое. Сергей еще раз убедился, что плохо знает своего сына. У него все было продумано, разложено по полочкам – ни к чему не придерешься и не подкопаешься. Он еще подумал, что правильно сделал, когда не просто согласился с выстраданным и обдуманным решением сына, а поддержал его, хотя бы морально. «А то что бы я выиграл, встав в позу? – подумал Сергей. – Ничего! Скорее, потерял бы его навсегда!»

– Пап! Да что мы все обо мне да обо мне! – неожиданно сказал Олег. – Ты сам-то как? Работу нашел? Мама говорила, вроде как в министерство хочешь пойти?

– Все нормально. Сегодня фактически приняли на работу, хотя приказа по министерству еще нет. – В задумчивости он поправил салфетку, лежащую на коленях. – Знаешь, я все привык по старинке, чтоб все по порядку, по правилам. А сейчас, оказывается, не это главное. Есть желание руководства, значит, будет именно так, а все остальное приложится. У тебя вон тоже диплома нет, но раз решил главный банкир, значит, быть тебе начальником представительства матери городов русских, а диплом потом приложится. Для руководителя, как в твоем и моем случае, не бумажка важна, а человек. Только знаешь, Олег, что хочу сказать! Ты нос шибко не задирай, под ноги смотри, споткнешься – сильно расшибешься. Не дай бог, конечно.

При этих словах отец посмотрел на сына и понял, что отцовские предупреждения для него остаются пока пустым звуком, как, впрочем, и раньше. Умен мальчик, ничего не скажешь, но пройти школу жизни, ступень за ступенью, ему все равно придется.

Сергей прикинул по времени – пора закругляться.

– Ну, что? Домой?

– Ты иди, пап. У меня здесь еще дело есть. Приду сегодня поздно. – Он задумался на секунду, и враскачку, что-то решая сам с собой, добавил: – А может, и не приду… Тебе же надо с мамой поговорить, подготовить ее, а то начнет переживать, нервничать. Нет, я вам только мешать буду. Так что извини.

И они расстались, чтобы увидеться по-настоящему только через два года.

Олег прилетел рано утром. Как всегда, ненадолго – его вызвали в центральный офис банка. С дороги залез в душ, пообещал матери позавтракать потом. Сергей, в свою очередь, торопился на работу, в коридоре перед зеркалом завязывал галстук, нервничал, узел почему-то не получался. От входной двери раздался чужой настойчивый звонок, так обычно звонят люди, облеченные полномочиями: скорая помощь, пожарные, милиция… Нестеров не стал смотреть в глазок, проверять, кто там, распахнул первую дверь в прихожей, потом вторую и застыл в проеме, заслоняя собой проход в квартиру. Перед ним на лестничной площадке стояли армейский капитан, перетянутый портупеей с пистолетом в кобуре, а за его спиной – милиционер с автоматом через плечо.

Офицер приложил руку к козырьку фуражки и вежливо, но с металлом в голосе, спросил:

– Олег Сергеевич Нестеров здесь проживает?

Сергея пробило – это они за сыном пришли. А почему с оружием? Так только на арест ходят. Внутренний голос сказал, как отрезал: «Мальчика не сдавать! Сам все выяснишь». Пойманной птицей отчаянно билась мысль: «Только бы он не вышел из ванной, только бы они его не увидели».

По возможности спокойно старший Нестеров ответил на вопрос капитана:

– Он здесь прописан, но не живет. – И добавил: – А в чем, собственно, дело? Я его отец.

Офицер с недрогнувшим лицом отстегнул кнопки на полевом планшете, достал заполненный бланк извещения на имя их сына и журнал учета документов.

– Не живет, значит. Что ж, бывает, – для него такой поворот событий, видимо, был привычным делом. – В армию пора вашему сыну. Возьмите повестку и распишитесь. Вот здесь, – он ткнул пальцем в журнал. – Сыну передайте: будет бегать, все равно поймаем и еще… накостыляем.

– Передам, когда увижу. Он за границей по контракту работает.

Офицер хмыкнул, посмотрел на хозяина дома и в качестве жеста доброй воли дал совет.

– Вы к военкому нашему сходите, поговорите с ним. Он вам всю картину обрисует: и спереди, и сзади.

Убирая документы в планшет, как бы про себя добавил:

– За границей, наверное, хорошо. А мы вот здесь пока ковыряемся. Желаю здравствовать, товарищ отец. Пошли, сержант.

Они молча стали спускаться со второго этажа, негромко топая сапогами: сержант – кирзовыми, а капитан – хромовыми. Сергей с лестничной площадки смотрел им вслед и думал: «Хорошо, что пока все обошлось». Закрыв двери, он обернулся и увидел растерянную Любашу с мокрой тарелкой в руках и Олега в полотенце с голым торсом, в тапочках на босу ногу, с жалкими, виноватыми глазами. Рядом напряженная Ольга с губами, вытянутыми в ниточку. Немой вопрос совершенно явно читался на всех без исключения лицах.

– Ну, что встали? Проходите хотя бы на кухню, не в коридоре же нам говорить. Олег, ты оденься, что ли.

Они сели за кухонный стол, и так получилось, что мать и сын оказались с одной стороны, а отец с дочерью – напротив. Начали по старшинству, с вопроса хозяина дома.

– Слышали наш разговор?

Ответа не требовалось, и так все было ясно.

– Тогда рассказывайте, мои дорогие.

Внешне Сергей был спокоен, хотя внутри у него все так и кипело. Ему страшно хотелось встать, грохнуть кулаком по столу и заорать во всю глотку: «Что происходит, мать вашу так! Вы что такого натворили, что к нам домой люди, как на арест, пришли?»

– Что рассказывать, пап? – Олег, всегда готовый ко всему на свете, на этот раз был в растерянности.

– Все рассказывайте! ВСЁ! Они же с автоматом и пистолетом не просто так пришли. Что-то их довело до такого состояния, когда другого выхода у них уже нет. Говорите, ядрена кошка, рассказывайте: от начала и до сегодняшнего дня, все рассказывайте.

Первым начал не очень похожий на себя Олег.

– Сразу, как официально окончил я учебу, меня повесткой вывали в военкомат, и я медкомиссию прошел…

– Какая еще медкомиссия? Ты же в Киеве был…

– Так получилось. Я в один из приездов открыл ящик для писем, там повестка: вызывают в военкомат для прохождения медицинской комиссии, как раз в этот день. Время на это было, я думаю: дай пройду, чтоб отстали. И прошел. Признали годным. Ну признали и признали, и я опять в Киев улетел. Потом….

– Потом, – вступила Люба, – одна повестка пришла. Я Олегу позвонила, он говорит, забудь, я за границей, потом вторая – опять говорит, забудь! Потом…

– Потом суп с котом! – Сергей так разозлился, что дальше некуда. Все встало на свои места.

Ему надо было принимать решение – часики тикали, время бежало.

– Олег, у тебя сколько дней командировка?

– Три дня.

– Сократи до одного или двух и уезжай, пока не доложили по инстанциям и не перекрыли тебе границу. Сейчас дуй в свой банк, но руководству молчок, пока я тут не выясню, что к чему. И чтобы через день духу твоего не было. Понял?

Олег кивнул головой в знак согласия, что было на него не похоже. Соглашаться вот так, запросто – это не в его стиле; у него всегда на все было отдельное мнение: от семейных правил жизни до устройства общественного миропорядка любого государства мира.

Однако всем надо жить дальше.

– Ну, друзья мои, теперь разбежались, кому куда надо! – Тем самым хозяин дома поставил точку в стихийном семейном собрании. – Олег, если что, звони!

Нестеров поехал на работу на машине, хотя и зарекся использовать своего боевого коня в этих целях – утром пролетишь за двадцать минут, а вечером будешь два часа тянуться. Сейчас получалось, ехал по необходимости – опаздывать нельзя. Он вообще терпеть не мог опаздывать; это, наверное, работа в разведке так приучила. А уж теперь, когда Стадник сделал его начальником отдела межведомственного сотрудничества, и подавно.

Эту структуру директор Административного департамента специально создал, чтобы жизнь себе облегчить. К министерству по разным соглашениям и договоренностям стали прикреплять сотрудников разных силовых, специальных ведомств и служб. Каждому нужно было выделить место, обеспечить оргтехникой и инвентарем. Но это еще куда ни шло! Они же все писали запросы в структурные подразделения министерства и шли к руководителю с этими бумагами на подпись, отвлекая его от настоящих, насущных дел. Потому, чтобы не путались под ногами, шеф и сварганил этот самый отдел межведомственного сотрудничества. В положении о подразделении значилось, что начальник отдела обладает правами на уровне начальника самостоятельного управления министерства с возможностью подписи внутренних и внешних документов.

Вот так под началом подполковника в отставке Нестерова С.В. оказались целых четыре действующих полковника: налоговой полиции, МВД, министерства обороны и ФСБ. Сидели все в одном большом кабинете, как жуки в банке, но у каждого свой номер телефона и свой компьютер, только принтер один на всех. График рваный, приходили-уходили, когда хотели и могли. У всех свои задачи, каждый работает по своему направлению, информацией с Нестеровым не делились. Поначалу. Со временем Сергей к каждому нашел подход, со всеми наладил неформальные отношения, и мужики оттаяли. В меру, конечно. Крепче всего Сергей подружился с полковником милиции из управления экономической безопасности Игорем Снежко. Пару раз даже пришлось воспользоваться его возможностями.

Первый раз, когда Ольга, ставшая ну очень симпатичной и крайне привлекательной девушкой, по просьбе своей великовозрастной подруги вечером пошла с ней в гостиницу «Россия», забрать посылку для ее родителей, которую привезли из Австрии. Когда возвращались, еще в гостинице, их задержала милиция «по подозрению в занятии проституцией», так было написано в протоколе, и посадили в обезьянник для выяснения личностей. Подруга быстро сообразила, опытная была, какие неприятности могут им грозить, вплоть до изнасилования представителями власти, и стала долбить Ольгу, чтобы она позвонила отцу – он же в КГБ работал, быстро сообразит, что надо делать. Сергей тут же собрался ехать, разбираться, вызволять, потом думает, дай позвоню Снежко, проконсультируюсь. У Игоря были гости, в трубке – шум, гам, смех, рюмки звенят. Нестерову даже неудобно стало: отвлекает, понимаешь, человека, погулять не дает. Но полковник, несмотря ни на что, очень внимательно выслушал Сергея, уточнил отделение милиции и сказал, чтобы Сергей сидел дома и не мельтешил под ногами, он сам во всем разберется. Через полчаса зареванная Ольга была дома и бросилась на шею к любимому папке. Сквозь слезы стала жаловаться на несправедливый мир, на этих хамов милиционеров, которые схватили их, отволокли в отделение и бросили за решетку. Издевались, спрашивали: сколько они с Галкой берут за сеанс. Но после того как она поговорила с любимым папкой, появился строгий важный офицер. Он так рявкнул на них, что они тут же засуетились, забегали, открыли решетку, дежурный извинился перед ними, вызвал по телефону машину, и их с Галкой на черной «Волге» с красной полосой и синей мигалкой развезли по домам. Пап, ну почему все так, а? Я что, похожа на проститутку?

Сергей не ответил, успокоил ее, хотя и было большое желание сказать пару неласковых слов в адрес ее подруги, которая наверняка знала гостиничные нравы и специально, для отмазки, взяла Ольгу с собой.

В другой раз доченька дважды не сдала экзамен по вождению, потому что решила не давать денег на взятку преподавателям, и на третью попытку в отделение ГАИ вместе с ней в форме на черной «Волге» приехал полковник Снежко. Свое присутствие на экзамене он объяснил начальнику отделения, тоже полковнику, страстным желанием понять, какие ошибки делает его племянница при управлении автомобилем – он ведь сам обучал ее вождению. Может быть, это он не умеет управлять машиной? Для Ольги тут же нашелся другой инструктор, который был восхищен прекрасными навыками девушки в управлении машиной и сказал, что не понимает, почему такой красавице и умнице не поставили зачет. Тот инструктор дурак, наверное, был.

У Нестерова мелькнула мысль задействовать Снежко в случае с призывом Олега в армию, но передумал, не тот случай. Просить грушника, все-таки он из Генштаба Министерства обороны, бесполезно; у них пока то, пока се; нет, не пойдет. Да и мутный он какой-то! Фээсбэшник такой же, как и грушник. Какие-то хилые представители спецслужб пошли. Хотя есть еще старая гвардия – Герман Феликсович, его шеф по министерству, начальник, всемогущий босс с Лубянки, но это бабка надвое сказала, надо попасть под настроение руководителя.

Он шел длинными коридорами министерства, замечая, как некоторые при встрече старались убраться с дороги или глаза прятали – знали, наверное, кто он такой. В понимании и сознании многих министерских руководителей среднего звена он – начальник странного подразделения, где работают офицеры из всех российских силовых министерств и ведомств. Что они там делают, бог их знает, но только нет-нет, а некоторые давно работавшие в министерстве уважаемые люди бесследно исчезают. Эти офицеры, как пауки, опутали все министерство своей паутиной. Нестеров у них главный. И выше его только Стадник с Лубянки, даже не министр. В общем, боялись его! Особенно те, у кого рыльце в пуху. А таких в министерстве хватало. На копейки, что платили на государевой службе, не то что разгуляться, просто выжить трудновато было. Хотя настоящих коррупционеров по пальцам пересчитать можно, но их не достать, высоко сидят, далеко глядят. Про Сергея, кто его знал, многие говорили: этот Нестеров – гад ползучий, может себе позволить взятки не брать; ходит, понимаешь ли, в приличных костюмах и обуви. Конечно, у него жена, говорят, большие деньжищи загребает. А всем остальным, сирым и бездомным, что прикажете делать?

Сергей только входил в кабинет, а телефон уже разрывался на части, хотя до начала рабочего дня была еще одна минута. В тот момент, когда он брал трубку, понял: сейчас что-то будет.

Ответил, как привык:

– Нестеров!

– Сергей Владимирович, – услышал он приятный, но чем-то озабоченный голос Юлии Сергеевны, помощницы директора Административного департамента. – Вас просит к себе Герман Феликсович.

Выходит, интуиция его не подвела.

– Что, прямо с утра?!

– Вообще-то он еще вчера вечером хотел вас видеть, но не застал.

– Что поделать, дорогая Юлия Сергеевна! – Сергей решил разрядить обстановку и заговорил легким, несерьезным тоном. – Вы все-таки заметьте, драгоценная Юлия Сергеевна, я ведь ушел не до, а после окончания рабочего дня и в абсолютно трезвом состоянии. – По отсутствию обратной реакции понял: номер не прошел, и быстро сменил пластинку. – Впрочем, что это я все по телефону, через минуту буду у вас.

Фразу Нестеров закончил на деловой волне. Взял блокнот для записей, ручку как самое острое оружие оперработника и быстрым шагом, почти бегом, полетел к начальнику департамента. Войдя в приемную шефа, Сергей почувствовал, что напряжение, тревога буквально висят в воздухе. Юлия Сергеевна была сама не своя: лицо бледное, и без того холодные серые глаза стали совсем льдинками.

– Сергей Владимирович, присядьте, пожалуйста. Я доложу.

Слова и манера обращения Юлии Сергеевны только подтвердили его подозрения в напряженности ситуации. Они с Юлией Сергеевной всегда общались как старые добрые знакомые – обязательно находились общие темы для обсуждений, легко сплетничали, перебирая последние министерские новости. А тут как отрезало, все официально: «Сергей Владимирович, присядьте, доложу…»

Юлия Сергеевна появилась быстро, будто не уходила, остановилась рядом с Нестеровым и тихим напряженным голосом доверительно сказала:

– Заходи, Сережа! Поосторожней, пожалуйста. У Германа большие неприятности дома и на работе. – Она подняла голову и глазами дала понять, что под работой надо понимать Лубянку.

Нестеров понял и толкнул дверь кабинета.

– Добрый день, Герман Феликсович!

– Кому как! Может, тебе и добрый, а мне так нет! Проходи, садись. Вернее, присаживайтесь, Сергей Владимирович! – Криво улыбнулся и добавил: – Сесть мы всегда успеем.

Известная шутка прозвучала угрюмо, да и выглядел Герман Феликсович мрачнее тучи. Нестерову без подсказок стало понятно: просить у него помощи в ситуации с Олегом – дохлый номер!

– Сергей Владимирович! – Голос Стадника звучал в приказном порядке. – В начале следующей недели полетишь на ревизию аппарата нашего уполномоченного в Андале. Знаешь, где это?

Не вникая в суть предложения, вернее приказа, Нестеров ответил на автомате.

– В Африке, кажется…

Наступила пауза. Стадник ждал обратной реакции, а Сергей лихорадочно соображал, что ему делать.

Ну какая еще, на хрен, Африка?! Ему с Олегом надо разбираться, а его в эту богом забытую Андалу посылают. Сына надо спасать, вот что главное. Он сам, Нестеров Сергей Владимирович, не против армии, даже за, но всему свое время, как говорится. Это, когда Олег был слабо- или, лучше сказать, вообще неуправляемым молодым человеком, студентом, Сергей, как отец, был не против армии, но совсем другое дело сейчас. Теперь Олег сам командир, у него в подчинении тринадцать человеческих душ, за спиной банк, полный денег, живых и виртуальных. Ответственность-то какая, мама рóдная! И вдруг армия, лейтенантские погоны – он же аттестованный – и командиры, один другого «лучше».

– Нестеров! Ты чего? Может, ехать не хочешь, а? – Лицо у Стадника было злое. – Проблемы какие? Ты скажи, не стесняйся!

Начальник попытался изобразить на своем лице человеческое участие, как он его понимал – получалось смешно, такого даже в цирке не увидишь, но Сергею было не до смеха. Он понимал, что, если не скажет сейчас, потом поздно будет.

– Герман Феликсович! У меня действительно проблема, и серьезная. – Стадник изменился в лице, только Сергей не понял, в какую сторону. – Я не знаю, говорил вам или нет, у меня сын вот уже два года работает руководителем филиала российского банка в Украине…

– На Украине, – так же, как Нестеров в свое время, машинально поправил его руководитель; их обоих в советской школе учили.

– Я тоже так думал! Но, оказывается, по просьбе украинских господ-товарищей правильно сейчас говорить и писать: в Украине.

– Да хрен бы с ними, с хохлами! – со злостью отрубил Стадник. – Ты мне голову не морочь! Объясни мне, неразумному, – с издевкой произнес он и задал свой вопрос. – Как и чем твой хорошо устроившийся в жизни сын мешает тебе лететь в Африку?

Сергей собрался с силами и, стараясь не смотреть на Стадника, сразу приступил к главному.

– Сегодня утром за нашим сыном, как оказалось, злостным уклонистом от призыва в армию, пришел вооруженный патруль. Пора, говорят, в строй лейтенанту Нестерову Олегу Сергеевичу! А он в кои-то веки в Москву в короткую командировку приехал и как раз в это время с дороги душ принимал, пыль киевскую смывал. Если б они его увидели, точно бы забрали. Патруль я, конечно, в квартиру не пустил, отправил туда, откуда пришли: и офицера, и автоматчика. Потом стал разбираться со своими. Оказалось, Любаша, жена моя, вместе со своим драгоценным сынулей уже полгода игнорируют все призывы, повестки, требования военкомата, и вот довели их, как говорится, до ручки. Патруль – это, конечно же, крайняя мера.

Герман Феликсович! Ну нельзя ему сейчас в армию, а мне – в Андалу. Жизнь парню сломают, все порушат. Если б вы знали, чего мне стоило на правильную дорогу его поставить! И сейчас, в этот самый момент, вы меня в Африку посылаете. А кто его спасать будет от нашей родной и уже не Красной армии? И как? Я, честно говоря, даже не представляю, что нужно мне сейчас делать. К кому идти, куда бежать? В Министерство обороны? А может, в ФСБ, в военную контрразведку, к особистам? Все-таки свои ребята, помогут. У меня возможности там есть. – Он невольно вздохнул, встряхнулся и продолжил: – Но вы же понимаете, при любом раскладе основная работа ложится на меня, без меня никто его не спасет. А вы говорите, Африка. Как я сейчас могу сына бросить и улететь в эту гребаную Андалу?

Сергей поднял глаза и увидел совершенно другого Стадника. Это был живой человек, настоящий, сострадающий и переживающий, принимающий близко к сердцу его боль за сына. Но так продолжалось всего несколько секунд. Герман Феликсович быстро взял себя в руки, выпрямился в кресле, выражение лица резко изменилось, и он стал прежним железным беспощадным Стадником.

– К сыну ТВОЕМУ еще вернемся, а сейчас послушай, внимательно послушай меня, Нестеров. – Ладонями вниз он положил свои большие руки прямо перед собой. – Андала давно нам как кость в горле, работы никакой, только деньги на содержание аппарата жрет. С конца восьмидесятых наше представительство там постепенно сжималось, а уж после того, как официально объявили свободу во внешнеэкономической деятельности, практически прекратило свою работу. Осталось там на сегодняшний день четыре сотрудника: исполняющий обязанности руководителя представительства, приехал он туда простым инженером; его жена, заведующая хозяйством; главный бухгалтер и старший инженер с расплывчатыми задачами и такими же функциями. Работают там безвыездно, без отпусков с начала девяностых, кроме старшего бухгалтера. Этот прилетел туда три года назад, но тоже без отпуска сидит. Все как заехали, так и работают. Другие из представительства уехали, а эти нет. Все сроки пересидели. Держит их по большому счету курирующий зам министра Крапаль Антон Вячеславович, не сам, конечно, через своих доверенных лиц. Но официально не подкопаешься – есть все ссылки на объективные причины. Сам можешь посмотреть по бумагам.

Что-то вспомнив, Стадник с досадой стукнул кулаком в свою раскрытую ладонь. Потом посмотрел на Нестерова и спросил:

– Чай, кофе будешь?

– Нет! Не хочу отвлекаться, времени в обрез.

– И правильно. Слушай дальше.

Полгода назад из Фурата – это столица Андалы, если не знаешь, – приехала группа из Контрольно-ревизионного управления нашего министерства. Целых три человека, руководителем был ни много ни мало заместитель начальника управления. Две недели проверяли финансовую отчетность представительства и ничего криминального не нашли. Разве что так, по мелочи. А вчера из твоего родного Ясенево, генерального офиса нашей внешней разведки, на имя министра пришла информация о положении дел в аппарате нашего представительства в Андале. По их сведениям, финансовая отчетность в аппарате нарушена, служащие национального банка Андалы подозревают подделку подписи главного бухгалтера представительства на чеках, предъявляемых в банк к выдаче наличных сумм. В Ясенево есть данные, что сотрудники представительства, используя возможности российской транспортной авиации, перемещаются по территории страны, включая алмазодобывающие районы. Исполняющий обязанности руководителя представительства старается избегать контактов с сотрудниками посольства, в редких беседах проявляет элементы неискренности. Руководство внешней разведки считает, что складывающаяся обстановка в аппарате представительства, отсутствие контроля за его работой создают реальные угрозы безопасности для нашего государства. В этой связи они просят принять меры к перепроверке указанной информации и в случае ее подтверждения сделать все для нормализации обстановки в указанном коллективе российских граждан.

Стадник взял небольшую паузу, налил из графина воды, почему-то передумал пить, поставил стакан на место и продолжил.

– Теперь смотри! Министр расписал телеграмму первому заместителю Лавадзе Игорю Георгиевичу и мне, хотя по классике должен был отправить курирующему Андалу Крапалю Антону Вячеславовичу, будь он неладен. Смекаешь? – Он даже корпусом подался ближе к Сергею, чтобы тот понял значение росчерка пера верховного властителя. – Наш министр – старая аппаратная крыса, из комсомольцев-аппаратчиков, острожный, его на мякине не проведешь. Знает, что разведка письмами подобного содержания не разбрасывается. Лавадзе на документе написал мне: «Ваши предложения». Устно я ему вчера обрисовал твою кандидатуру, рассказал, что ты за фрукт такой. Не знал, говорит Лавадзе, что такие люди у нас в министерстве работают. Проинструктируйте и отправляйте, в помощь кого-нибудь определите. Так что вопрос, можно сказать, решенный. Да и кому другому, как не тебе, я могу доверить дело об угрозе государственной безопасности?

Душа Сергея пошла на разрыв: с одной стороны, кровь родная, наследник; с другой – служебный долг, безопасность государства. И хотя он давно снял погоны и все равно ничего не мог с собой поделать, его как заклинило: долг превыше всего.

– Герман Феликсович! Честно говоря, я бы взялся за это дело, но на мне же сын! Как я могу его бросить? Кто ему, кроме меня, поможет? Вы-то меня понимаете?

– Понимаю, Сергей Владимирович! Если б ты только знал, как я тебя понимаю! – Стадник тяжело вздохнул, потом встряхнулся и заговорил, как о решенном. – Поверь моему опыту, Нестеров. Ситуация с твоим сыном разрешится если не сегодня, то завтра. Смотри! Сегодня старший наряда вернется на службу, напишет рапорт своему начальнику, пока то да се, завтра доложат военкому. Тот обобщит полученные данные – думаешь, твой сын один такой шустрый – предложит меры преследования, вплоть до уголовного, и дальше машина закрутится, не остановишь. Твоя задача – работать на опережение. Понимаешь? – Сергей согласно кивнул головой, хотя еще не понимал, как это будет выглядеть. – Не надо ни к кому бежать, никого просить, зря только время потеряешь. Ты должен сейчас же, слышишь, СЕЙЧАС ЖЕ лететь в райвоенкомат, любыми путями пробиться к военкому и вместе с ним найти пути решения вопроса призыва вашего сына в армию. Решишь свои проблемы с сыном и полетишь в Андалу!

Увидев в глазах Нестерова сомнения в своих силах, начальник Административного департамента гражданского министерства, действующий полковник ФСБ России внимательно посмотрел на своего подчиненного и резко бросил:

– Сергей Владимирович, встряхнись! Ты же у нас орел! Командир четырех полковников, разведчик, из тех, кто бывшими не бывают. Так что давай действуй, как на операциях по связи с источниками работал. И пойми: никто лучше тебя объяснить вашу ситуацию с сыном не сможет. Понимаешь? – Теперь Нестеров абсолютно сознательно кивнул головой. – А раз так, руки в ноги и вперед!

Сергей поднялся, пошел к выходу, соображая, где ему взять адрес райвоенкомата, и услышал догоняющий вопрос Стадника.

– Ты на колесах?

– Да, Герман Феликсович!

– Ну, хорошо! А то я думал свою персоналку тебе дать. Удачи!

Вооруженный наставлениями шефа, Нестеров шел по министерству, а в голове, как сигнал боевой трубы, звучал марш его первого командира – Михалыча: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки!»

На Пресне на пригорке располагался райвоенкомат – четырехэтажное здание из красного кирпича с большой заасфальтированной территорией. Кабинет начальника, согласно стенду-расположению, находился на втором этаже. Сергей без стука зашел в небольшую приемную – никого, дверь в кабинет начальника приоткрыта, и оттуда доносятся звуки негромкого разговора. Размышлять особо некогда, не за тем пришел, Нестеров распахнул дверь и по небольшому коридорчику шагнул к столу начальника. Навстречу, зацепив хорошими духами, грациозной походкой просквозила средних лет миловидная секретарша с ярко накрашенными красной помадой губами, в расклешенной юбке, легкой кофточке и туфлях на среднем каблучке. Она оценивающе посмотрела на интересного мужчину в хорошем костюме и модном галстуке, а по тому, как он уверенно двигался к ее начальнику, решила, что они явно знакомы. Что-то придумав себе, секретарша понимающе улыбнулась и плотно закрыла за собой дверь.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – в меру звонко, почти официально прозвучал голос Нестерова.

– И вам не хворать! – снисходительно, увидев перед собой штатского, ответил начальник райвоенкомата и задал естественные в таких обстоятельствах вопросы: – Вы кто? По какому вопросу?

Нестеров достал из внутреннего кармана удостоверение в мягком темно-бордовом кожаном переплете и протянул его полковнику.

Это был документ нового образца, без фотографии в военной форме. Сергей обратил внимание, с какой осторожностью и пиететом райвоенком открыл удостоверение. Прочитав на фоне печатей и штампов скудную информацию о владельце – фамилия, имя, отчество – он встал с удостоверением в руках и со всей вежливостью предложил:

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сделал секундную паузу и продолжил, – товарищ полковник!

Сергей не стал его поправлять, может, так оно и лучше. А начальник райвоенкомата с нескрываемым интересом и в то же время почтением рассматривал Нестерова.

– Простите, – он заглянул в раскрытое удостоверение, – Сергей Владимирович! Вы же наверняка по делу, мы сейчас обязательно займемся интересующим вас вопросом. Просто, – он на секунду замялся, что не вязалось с обликом боевого бравого офицера, – я много чего и кого в жизни повидал, в Афгане воевал, с товарищами-чекистами по необходимости встречался, но наши особисты – это все-таки не то. А вы, значит, настоящий разведчик? Как в фильме «Мертвый сезон»?

Вдаваться в нюансы ведения разведки на территории противника Нестеров не мог и не хотел, поэтому ответил достаточно серьезно и, как ему показалось, точно.

– Что настоящий, это точно. Но, как вы сами должны понимать, в нашей работе много особенностей, и я, честно говоря, не могу себе позволить проводить параллели и сравнения с героями этого замечательного фильма. А почему такой интерес к нашей профессии?

– Мечта детства. Закончил суворовское, там и заболел вашей профессией, фильмов, наверное, насмотрелся. Поступил в киевское общевойсковое командное училище, ребята говорили, оттуда в политическую разведку берут. Отчасти они были правы, но только отчасти. В общем, не сложилось, а желание осталось. – Он посмотрел на Нестерова и вспомнил: – Извините, пожалуйста, вы же по делу, а я вас пустыми разговорами занимаю. Слушаю вас!

– Георгий Васильевич! – Имя, отчество военкома Сергей подсмотрел на деловом письме, лежащем у него на столе, но обращение произвело положительное впечатление. – Я по поводу своего сына, Нестерова Олега Сергеевича, полтора года назад окончившего юридический факультет Московского государственного университета. – Военком посуровел, насторожился, и Сергей понял: наступает очень важный момент их встречи. – Сегодня утром за ним пришел вооруженный патруль. Честно сказать, для меня это было полной неожиданностью. Я знал, что наш сын прошел обучение на военной кафедре, на четвертом курсе был на военных сборах, принял присягу, ему присвоено звание лейтенанта запаса. Но о том, что его призывают на действительную военную службу, я был совершенно не в курсе…

– Минутку, товарищ полковник! – официальным тоном перебил Сергея военком. – Чтобы наш разговор был более предметным, я сейчас попрошу принести его личное дело.

Он нажал клавишу на селекторе и сказал ответившей секретарше.

– Ксения! Принесите мне личное дело призывника Нестерова. Оно или у вас на столе, или у Перетятько. Срочно! – Он повернулся к Нестерову. – Продолжайте, пожалуйста, товарищ полковник.

– Георгий Васильевич! – Сергей решил перевести разговор в более нейтральное русло. – Вы лучше зовите меня по имени-отчеству, так привычнее, да и в конторе у нас тоже так принято. А это для памяти. – С этими словами Нестеров положил перед военкомом свою министерскую визитку со всеми регалиями и телефонами.

Что уж там подумал про него полковник, Сергей мог только догадываться, но уважение к разведке и к нему лично после его слов и действий явно прибавилось.

– Георгий Васильевич! Давайте я прямо, без обиняков! – Нестеров неотрывно смотрел военкому в глаза. – Мы с женой несколько лет работали за рубежом – всякое было, конечно; работа, сами понимаете, не сахар, жизнью рисковать приходилось. А дети наши в это время в Москве жили врозь, сын с моей мамой, дочка с родителями жены. Ну что, скажите, кроме любви и ласки, могли дать малышам наши с вами родители – участники войны с фашистами? У них в большинстве своем даже среднего образования нет.

По глазам полковника Нестеров видел: военком воспринимает его слова, настроение, как свое, кровное, пережитое им самим.

– У мамы моей, – продолжил Сергей, – пять классов начальной школы, у родителей жены, которые всю жизнь на заводе у станков простояли, такие же университеты. У вас-то как? Отец, мать живы?

Военком тяжело вздохнул.

– Мама жива, дай бог ей здоровья. В деревне, в Смоленщине живет. А батя рано ушел. Мне было восемь, братьям и того меньше. Тяжело было матери тащить нас всех. Меня в суворовское училище потому и определили, как сына офицера-фронтовика. – Он тронул семейную фотографию в рамке, стоящую на столе, и поднял на Сергея влажные глаза. – Тогда нашим родителям не до образований было, а у нас с вами, послевоенных, у всех, наверное, одна судьба.

– Значит, вы поймете меня. – Сергей сделал незначительную паузу. – В силу обстоятельств не было у нас времени нормально заниматься воспитанием детей. Что смогли, поправили, но далеко не все. С сыном мне пришлось много чего пережить. Разошлись мы с ним в оценке того, что произошло с нашей страной. Ругались страшно, до крика. Не один раз думал: ну все, сейчас меня «кондратий» хватит, давление поднималось до сумасшедших цифр. А он, сынуля наш, под влиянием дружков своих чуть университет не бросил, хотели отчислить, еле спасли. К концу учебы вроде все нормализовалось, нашли мы с ним общий язык. Он сам себе отвоевал место под солнцем, хотя первый толчок дал ему я. Устроил в банк, а уж потом местные начальники его заметили, оценили и отправили руководителем в зарубежное представительство. Сейчас он там, за границей, но я же понимаю, что для вас, вашего командования, он является преступником и подлежит привлечению к уголовной ответственности. Но должен же быть выход из этой, не скрою, сложной ситуации.

Прошу вас, Георгий Васильевич, помогите! Вы не хуже меня знаете, каково это – начинать с чистого листа. А если его призовут, так оно и случится.

Раздался короткий стук в дверь, и в кабинет вошла секретарь Ксения с картонным формуляром в руках.

– Пожалуйста, товарищ полковник!

Воинское звание в устах этой совсем невоенной особы диссонировало со всем ее внешним обликом. Впрочем, как и ответ ее начальника.

– Спасибо, Ксения Гавриловна!

Он открыл корочки, перелистнул первые страницы, где были установочные данные, результаты медицинского освидетельствования, и углубился в изучение других документов. Нестеров в это время оценивал свое выступление как бы со стороны: вроде все правильно сказал, очень много не придумывал; другое дело, насколько это поможет их сыну.

– Ну что! – прервал молчание полковник. – Ситуация, в общем, следующая. По разнарядке ваш сын идет в распоряжение штаба Северного флота, в город Североморск, в отдельный отряд атомных подводных лодок. – Он с силой потер ладонью подбородок. – Что там будет делать офицер с высшим юридическим образованием, я, честно говоря, не представляю. Но главная проблема в другом.

Начальник военкомата с правого угла стола взял солидную брошюру с закладками – Федеральный закон «О воинской обязанности и военной службе» и стал что-то искать, при этом вполголоса, так, чтобы гость слышал, говорил:

– Он же у нас теперь по всем учетам проходит, и, чтобы его вытащить, серьезные основания нужны. Эх, что ж вы раньше-то не пришли, товарищ полковник? Нам теперь, чтобы как-то заняться этим вопросом, в первую очередь отсрочка нужна. Понимаете? Так, смотрим: отсрочка, отсрочка…

Сергей молчал, понимал: дело серьезное. Хорошо хоть, полковника удалось перетащить на свою сторону.

Начальник райвоенкомата наконец нашел, что искал.

– Вот, смотри! – незаметно для себя он перешел с Сергеем на «ты». – Отсрочки от призыва. Так, это не то, это тоже не то. Вот! – Он ткнул пальцем в текст. – Отсрочка! Предоставляется лицам, имеющим двух и более детей. А! – воскликнул он, в голосе полковника звучал победный восторг. – Вот он, выход! Ваш сын в срочном порядке находит себе какую-нибудь, скажем, вдову с двумя-тремя детьми, женится, а я его, дорогого, здесь сразу же и оформлю.

Зная щепетильность своего сына, Нестерову этот вариант не очень понравился.

– А больше ничего нет?

– Есть, – без всякого энтузиазма протянул полковник – он был уверен, что другой вариант не пройдет – и зачитал Сергею выдержку из закона: «Отсрочка от призыва в армию предоставляется гражданам, обучающимся по очной форме в аспирантуре образовательных и научных организаций, имеющих государственную аккредитацию». Сумеете аспирантуру ему организовать? – с изрядной долей скепсиса спросил он.

– Можно попробовать. А другие варианты есть?

– Других вариантов нет! – раздраженно, как отрезал, сказал полковник и захлопнул брошюру. Нестеров понял: разговор, можно сказать, закончен.

– И на том спасибо, Георгий Васильевич! Я тогда к жене мотанусь, расскажу ей, как и что, она у меня все-таки в системе высшего образования работает. Но мне, честно говоря, вариант с многодетной вдовой больше нравится.

– Вот! И я про то же! – Обрадовался полковник, найдя единомышленника. – Они, молодые, жизни не видели! Счастья своего не понимают!

– Последний вопрос, Георгий Васильевич! Чтобы уж до конца все прояснить.

– Давай, товарищ разведка!

– А если он поступит в аспирантуру, защитится, его потом опять в армию заберут?

– Нет, все! Отпели соловьи! Кандидатов наук под знамя не призываем! Нет такого закона.

– Понял!

– А мне с вдовой больше нравится! – с горящим взглядом заявил военком.

– И мне, товарищ полковник! Еще раз спасибо! Не прощаюсь!

– Новости будут, звони, а лучше ближе к вечеру заезжай. По телефону не надо, хотя на всякий случай у Ксюхи моей, – с надеждой на понимание он подмигнул Нестерову, – номерок возьми. Не волнуйся, розыски вашего сына я пока попридержу.

Они расстались почти друзьями, хотя разговор длился не больше часа.

Нестеров поехал в самый центр, в район Манежной площади, где располагался коммерческий институт, в котором честным трудом зарабатывала американские доллары его вторая половина. Люба за эти два года здорово «выросла», стала аж целой заведующей учебной частью – вторым или третьим человеком в местной иерархии. Она хорошо разбиралась в нюансах нынешней системы высшего образования. А вот он, наоборот, даже представить себе не мог, как это можно устроить человека в аспирантуру. Зато старший Нестеров вполне допускал отрицательную реакцию наследника на предложение заключить фиктивный брак с многодетной вдовой. Хотя, положа руку на сердце, так можно было бы легко избежать службы в атомном подводном флоте северной флотилии. Снял бы сыночек тяжкий крест с души своей любимой мамочки.

Любин коммерческий институт, где ректором работал друг и товарищ Нестерова по работе в разведке, располагался на площадях государственного высшего учебного заведения. Нестеров заглянул в кабинет к жене – народу, как всегда, было много. Увидев мужа, Люба бросила все разговоры и вышла к нему в коридор, по которому в противоположенных направлениях с редкими разрывами шли преподаватели и студенты. Почти каждый из них, поравнявшись, говорил ей: «Здрасьте, Любовь Григорьевна!», и она в той или иной форме вынуждена была отвечать им. В общем, обстановка к нормальному разговору не располагала. Нестеров решил сосредоточиться на главном. Только он открыл рот, как разговор начала сгоравшая от нетерпения его Любовь.

– Сереженька, миленький! Ну что ты молчишь? Узнал что-нибудь?

– Конечно узнал, потому и приехал. – Люба слушала его, широко открыв и без того большие глаза. – Я разговаривал с райвоенкомом, – увидев непонимание этой абракадабры, пояснил жене: – Это – главный начальник районного военного комиссариата, который призывает нашего Олега…

– И он отменил армию для Олега?! – радостно перебила она его.

– Нет, конечно. Это может сделать только президент.

– Наш?

– Нет! Ядрена рашпиль, американский! – со злостью парировал Сергей.

– Ты что? Злишься? Грубишь мне, да? Я же нервничаю, а ты видишь и психуешь.

«Сейчас обидится и развернет все так, что мне еще извиняться придется», – подумал Сергей и, не допуская взрыва, взял за руку и мягко перебил:

– Любаш! Послушай меня, ладно? Не перебивай, пожалуйста. Я сейчас все тебе расскажу.

Она крепко сжала губы в знак согласия.

– Сейчас надо отложить призыв Олега в армию, получить отсрочку, так это называется. Для нас есть два варианта: первый – у него появляется семья, и не просто семья, а жена с двумя или тремя детьми; и второй вариант – Олег поступает в очную аспирантуру государственного вуза. Других вариантов нет.

Любино лицо выражало крайнюю сосредоточенность. Она механически отвечала на приветствия проходивших людей, а Сергей смотрел на нее и физически чувствовал, как со скоростью света несутся мысли в ее маленькой умной головке.

– Любаш! Здесь все равно поговорить не дадут. Давай разделимся: я займусь вариантом с многодетной вдовой, а ты – аспирантурой. Вечером соберемся, обсудим, Олег обязательно должен быть. Без него ничего нам не решить. Если позвонит, договорись с ним на вечер.

– Хорошо, – в задумчивости сказала она и подняла голову. – Слушай, а почему вдовой?

– Не понял.

– Я говорю, почему Олег должен жениться на вдове?

– Так военком решил. А что?

– Все-таки вы – мужики – ограниченные личности. А если, скажем, не вдова, а разведенка? Вам не все равно? Результат-то один. – Ее слова прозвучали как приговор всему мужскому населению планеты Земля. – Ладно. Пусть пока все идет, как предлагаешь: ты занимаешься вдовой или разведенкой, тебе это действительно ближе, а я займусь аспирантурой. – Она на секунду замолчала, продумывая варианты. – Есть у меня одна дама на примете, непростая, правда, подход нужен. Ладно, это моя забота. Лети, мой дорогой! Спасибо тебе! До вечера.

Она чмокнула его в щеку и скрылась за дверью своего муравейника.

В нестеровском кабинете все рабочие места, кроме командирского закутка за стеклянной перегородкой, были заняты. А с утра, когда он уходил, ни одной служивой собаки не было.

– Тебя Стадник спрашивал, – бросил ему фээсбешник.

– Давно?

– Часа полтора назад. Я был у него, – и пояснил, хотя и не обязан был это делать. – Мое руководство на Лубянке просило пакет ему передать. Я отдал, а он просто спросил, на месте ты или нет.

Сергей согласно кивнул головой и подумал, что обязательно зайдет к Стаднику, расскажет ему, как и что, все-таки с военкоматом – это его идея. Вот только с ментом насчет женитьбы наследника сейчас переговорит и прямиком к шефу.

– Игорь! – Позвал он милицейского полковника. – Можно тебя?

– Покурим? – с пониманием отреагировал Снежко.

В курилку они, конечно, не пошли, там народу много, нормально не поговоришь. Для таких случаев у Сергея был предназначен глухой уголок рядом с лифтом.

– Игорь! – начал он напрямую. – Нужна молодая вдова с двумя или тремя детьми…

– А зачем тебе вдова, да еще с детьми?

– Да не мне. Сыну! Он под указ президента попал, в армию гребут. Надо срочно его женить на женщине с детьми, тогда отсрочку дадут.

– Понятно! – Снежко задумался над поставленной задачей. – Но ведь, насколько я понимаю, безутешная вдова – не единственный вариант для твоего сына? Ты скажи, – он поднял палец для привлечения внимания к своим словам, – будем рассматривать красотку с несложившейся судьбой и парой очаровательных близнецов?

– А почему бы и нет? Даже приветствуется.

– Тогда еще вопрос: ты сам проверять ее будешь? – Снежко двусмысленно улыбнулся.

– Слушай! Давай без грязных намеков на совершенно понятные обстоятельства.

– Дорогой мой! – отбил атаку Игорь. – Не знаю, что ты там себе напридумывал, я, например, имел в виду проверку ее по оперативным учетам. У тебя ведь свои учеты, а у меня свои.

– Ладно, проехали. Так ты берешься?

– А когда я отказывался? Что можно будет, сделаю, конечно. Даже что не можно, сделаю. – Глаза у Снежко неожиданно стали холодными, недобрыми. – Ты иди, Сергей, иди! Поторопись к начальству, может, помощь твоя нужна или совет. Стадник просто так спрашивать не будет…

Нестеров шел к шефу. Какая-то недоговоренность в реплике Снежко, тревожные интонации в голосе, его холодные недобрые глаза не давали покоя Сергею. При всей внешней веселости эдакого рубахи-парня милицейский полковник был опытным оперативником, просто так словами не разбрасывался. Что-то знает Игорь, знает такое, чего сказать не может. И еще. Пакет, который передал шефу фээсбешник. Наверное, с документами пакет, так обычно это делается. И все это валится в одну кучу, плюс утренний измочаленный внешний вид руководителя. Есть над чем поразмыслить.

В облике Юлии Сергеевны за время его отсутствия изменений к лучшему не произошло: бледность и печать крайней усталости так и остались на ее лице. Увидев Сергея, она немного оттаяла, грустно, но с надеждой улыбнулась.

– Сережа, как хорошо, что ты пришел. Он только что спрашивал про тебя. Подожди секунду.

Она сняла трубку прямой связи и, когда шеф ответил, сказала:

– Сергей Владимирович в приемной. Да, хорошо. – И, повернувшись к Нестерову, передала приглашение шефа. – Проходи, Сережа!

Открыв дверь кабинета, он с порога увидел сидевшую за приставным столиком женщину в стильных круглых затемненных очках.

– Разрешите?

Стадник махнул рукой: «Заходи!», а сам обратился к гостье.

– Знакомься, пожалуйста. Вот тот человек, о котором я тебе говорил.

Женщина встала, с вежливой улыбкой повернулась к Сергею и протянула ладошкой вниз изящную руку.

– Тамара!

– Сергей! – ответил он, наклонился и поцеловал даме руку, как это делал десятки, если не сотни раз. Неожиданно для него женщина смутилась, покраснела и опустила глаза.

Стадник заметил возникшую неловкость.

– Сергей Владимирович! Это Тамара Сергеевна Захарова, старший бухгалтер планово-финансового департамента, один из лучших, а может, и лучший в нашем министерстве специалист в области финансов и бухучета. Раньше не встречались? Ну, мало ли, может, в столовой? Что ж, нет так нет. Времени, чтобы познакомиться, у вас будет достаточно. Самолет в Фурат летит, по-моему, часов шестнадцать или семнадцать, и там еще девять суток. Тамару Сергеевну, Сергей Владимирович, рекомендую как специалиста с самой лучшей стороны. Я с ней не раз в ревизионных комиссиях работал, давно знаком, в нашей системе она лет десять, наверное…

– Двенадцать, Герман Феликсович, – уточнила дама.

– Двенадцать лет? Ничего себе время бежит, – врастяжку произнес Стадник. – Ты присаживайся, присаживайся, Сергей Владимирович. Нам надо сейчас договориться на берегу, потом времени может не быть. Да и ни к чему нашу тройку лишний раз перед широкой общественностью светить.

Принимая информацию к сведению, Нестеров заметил, что Стадник по сравнению с нынешним утром заметно изменился: говорить стал в непривычной для себя манере, растягивая слова, делая необязательные паузы; утратил обычную для него резкость, глубже пролегли морщины на лице – другим стал шеф, явно другим. Объяснение для себя Сергей нашел одно: в мыслях командир сейчас далеко от стен этого кабинета. Скорее всего, он там, на площади, в большом сером доме, с высоким начальством вопросы решает. Хотя здесь ему тоже дел хватает, и еще каких дел.

Стадник, будто услышал Сергея. С тяжелым злым вздохом, будто отбросил мешающие ему мысли, положил свои громадные кулаки на стол и заговорил, вбивая каждое слово в сознание приближенных к нему людей.

– С чем вы там конкретно столкнетесь, не знаю, но будет непросто, это я вам точно говорю. На сегодняшний день, даже час, заинтересованному кругу людей известно, что предыдущая ревизия, которая была полгода назад, не вскрыла серьезных нарушений в работе нашего аппарата в Фурате. Так, по крайней мере, следует из отчета, который утвердил курирующий это направление деятельности заместитель министра Крапаль Антон Вячеславович. Однако, по неизвестным широкой общественности причинам, приказом министра сформирована и направляется в Андалу еще одна, ваша группа. Старшим назначается недавний сотрудник КГБ СССР Сергей Владимирович Нестеров, начальник отдела, где трудятся действующие офицеры российских спецслужб, которые имеют отношение к нашему, так сказать, производственному процессу. В помощь Нестерову придается лучший эксперт-финансист министерства Тамара Захарова. Какое может быть объяснение этому беспрецедентному случаю, поскольку такого в истории министерства еще не было? Недоверие коллективу центрального аппарата, проводившего ревизию, и лично заместителю министра, утвердившему отчет? А может, провал на грани криминала в работе одного из наших зарубежных представительств? – Стадник зло сверкнул глазами. – Эти и еще с десяток других вопросов уже трутся здесь, у нас в министерстве, а может, и не только у нас. Уверен, что информация о вашем предстоящем визите уже дошла до столицы Андалы, и там начали готовиться к вашему приезду. – Стадник перевел взгляд на Сергея и дальше говорил, обращаясь преимущественно к нему как к старшему группы. – Ваша главная задача – выяснить, что там у нас сейчас в этой Андале творится. Дать, по возможности, объективную картину. Времени, конечно, маловато, но сколько есть. Ты, Сергей, не один год проработал в Ясенево и должен понимать, насколько вескими должны быть аргументы, чтобы начальник разведки подписал письмо о неблагополучной обстановке в торговом представительстве в Фурате. В нашем ответе должны быть не менее веские аргументы. Если что накопаете, подкрепите фактурой, а иначе никак. Предположения, версии – это не пойдет. Понимаю, сложное у вас положение. Надеяться вам не на кого. Держитесь друг за друга. ВСЁ! – Начальник подкрепил свои слова легким ударом кулака по столешнице. – По личному распоряжению первого заместителя министра Лавадзе вылетаете через два дня, времени на раскачку нет. Тамара, найди, пожалуйста, по своему профилю какую-нибудь литературу для Сергея Владимировича, чтобы ему за себя не стыдно было, он этого не любит. Сейчас ты свободна, а ты задержись, – осадил Стадник готового встать Нестерова.

Они молчали, пока Захарова не закрыла за собой дверь. Сергей в ее сторону даже не посмотрел, настолько его захватило все, что произошло сегодня с утра и происходит до сих пор. Стадник заговорил первым.

– Ну, рассказывай. К военкому попал?

– Попал, даже особо и пробиваться не пришлось, повезло. Хороший мужик оказался, с пониманием. Не сразу, но нашли общий язык, Он мне, собственно, и подсказал, как правильно надо действовать, чтобы закон не нарушить и максимальная польза для нас была.

– И как?

– Исходя из буквы закона, нам надо для Олега получить отсрочку.

Сергей сцепил пальцы в замок и положил руки на стол, пытаясь не выдать своего волнения. Он не верил до конца, что из затеи с военкоматом что-нибудь получится. Ему казалось, оставить сейчас сына одного – настоящее предательство. Почему одного? Да потому что Люба не в счет. Какой она помощник? Она – женщина, мать. Что она, что ли, в военную контрразведку за помощью пойдет? Но, с другой стороны, категорический отказ от командировки в Андалу – тоже предательство. Предательство Стадника как командира, руководителя. Предательство дела государственной важности. В конце концов, он – офицер разведки, а не тетя Мотя какая-нибудь. Как вся эта ситуация называется в шахматах, когда любой шаг только ухудшает ситуацию? Цугцванг, кажется.

Стадник прервал его размышления.

– Ты что замолчал? Рассказывай дальше. Что значит отсрочка?

– Сдвигается, откладывается время призыва в армию. По закону есть несколько оснований для применения отсрочки; в нашем случае подходят два варианта. Первый – заключить брак, фиктивный, конечно, с женщиной, у которой должно быть не меньше двух детей, вдовой или разведенкой, не важно. Этим занимаюсь я, вернее полковник Снежко из МВД, И второй вариант – надо поступить в очную аспирантуру государственного высшего учебного или научного заведения. Аспирантуру будет пробивать моя супружница Любаша.

– Это ты жену свою Любашей зовешь?

– Да! А что?

– Непривычно как-то. – Стадник смущенно хмыкнул и вернулся в привычный деловой образ. – Думаю, с женитьбой на женщине с детьми ничего у тебя не выйдет. Во-первых, ты знаешь, какой контингент у Снежко? Криминальный, и другие кандидатуры он тебе вряд ли подберет. А главное, сын твой не согласится.

– Это еще почему? – с вызовом, как сделал бы военком, спросил Нестеров.

– А ты бы женился на таких условиях на женщине с двумя малышами? – вопросом на вопрос ответил Стадник.

Нестеров задумался.

– Вот видишь? Он же твой сын, твоя кровь, так что не отвертишься. Ладно, не мне решать – сами разберетесь. Ты скажи: военком розыск приостановил?

Сергей согласно кивнул головой.

– Вот это дело! – обрадовался Стадник. – По-любому время выиграли, такие дела за один день не делаются, и военком это понимает. Так что лети себе спокойно в Фурат, к твоему возвращению ситуация только проясняться начнет. – У Нестерова камень с души упал, он верил Стаднику. – Делай свое дело, Сергей Владимирович. А оно нелегкое. Замминистра Крапаль еще тот фрукт, почти десять лет держать людей за границей – это не каждый сможет. Значит, он там что-то крупное имеет. Твои коллеги из Ясенево не зря забеспокоились. Да и мои друзья-товарищи давно Крапалем этим интересуются. Ты дачу его видел? Хотя откуда ты мог ее видеть? Она ж за высоким забором, в закрытом поселке. Трехэтажный дом кремлевского кирпичика, скажу я тебе, с пятью спальнями. Мне фотки приносили, показывали, и снаружи, и внутри. Там гараж на три машины, неплохой домик для прислуги, прудик с лебедями, лужайка на полтора гектара с канадским кленом по периметру. Раньше березовая рощица была, вырубили, под корень извели – аллергия на цветение у Антона Вячеславовича. В доме бильярд, тир, настольный теннис. Мебель из Италии, посуда, фарфор, хрусталь – все самое дорогое и лучшее.

В памяти Сергея всплыл бандит Сева Звенигородский, у того тоже все было самое дорогое и лучшее, а Стадник с надрывом и злостью продолжал рубить правду-матку, видно, наболело у мужика.

– А их всего-то двое: Крапаль и Крапалиха, молодая, правда. Ни детей, ни родственников. Да черт с ними, с Крапалями! – Он так разозлился, что в сердцах даже плюнул – хорошо, в сторону. – Пусть подавятся, жабы. Это я тебе так, для примера, чтоб понимал, с кем дело будешь иметь. Ты, главное, Тамару береги: баба она строгая и специалист классный, поможет тебе, там с бухучетом явно нелады. Думаю, в Фурате постараются мозги вам запудрить или купить. Ты – боец проверенный, она на это тоже не пойдет. Не в ее характере, к тому же муж в Минфине на хорошей должности. Зачем ей рисковать? Значит, что-то еще придумают. Так что держи ухо востро. Да чего я тебе толкую, сам во всем разберешься. Иди давай, больше я тебе не помощник.

Сказав последние слова, Стадник ушел в себя. Когда Нестеров закрывал дверь кабинета, крайне задумчивый Герман Феликсович из верхнего ящика стола потянул на себя толстый коричневый пакет, в каких пересылают документы.

У Сергея на рабочем месте, как никогда, все офицеры были на местах и работали, каждый на своем компьютере. Снежко глазами показал, чтобы Нестеров подошел к нему.

– Владимирыч! – Не повышая голоса, сказал полковник, упершись глазами в монитор. – Пока дупель пусто: или потомства не хватает, или срокá не те. Нам же не нужны дамы, которые по тяжелым статьям сидели? – И ответил, словно услышал ответ Сергея. – Вот и я про то же!

Нестеров проверил, закрыт ли сейф, опечатал его и, уходя, бросил.

– Я по делам в город. Всем до завтра!

«По делам в город», – устоявшаяся фраза, которую используют сотрудники всех спецслужб, когда хотят объяснить свой досрочный уход с рабочего места оперативной необходимостью. На этот раз Нестеров спешил домой на семейное собрание, решать крайне важный для всех вопрос о призыве Олега в армию.

Все собрались на кухне, хотя об ужине никто и не думал. По праву старшего в семье первым начал Сергей.

– Не хочу говорить, как мы дожили до жизни такой, – случилось то, что случилось. На сегодняшний день лейтенант запаса Нестеров Олег Сергеевич по приказу верховного главнокомандующего призывается на действительную службу и в соответствии с разнарядкой должен прибыть в распоряжение штаба Северного флота, в город Североморск, в отдельный отряд атомных подводных лодок. – Ольга и Олег, сидевшие рядышком, изменились в лице. – Отменить, изменить такой приказ, сами понимаете, никто не может, разве что сам Верховный главнокомандующий. Невыполнение приказа, уклонение от службы в армии – преступление, за которым, естественно, следует наказание. Чтобы избежать такого развития событий, Олег должен получить отсрочку от призыва, то есть сдвинуть время вступления в ряды вооруженных сил на некоторый срок. Сделать это можно двумя способами. Первый – Олег заключает официальный брак с женщиной, имеющей не менее двух детей. Как вариант, у нее уже есть один ребенок и она беременна вторым, срок от шести месяцев и дальше. Второй способ получения отсрочки – поступление на очное отделение аспирантуры в одно из высший учебных или научных заведений, имеющих государственную аккредитацию. По этому поводу лучше, наверное, расскажет мама. Я же, со своей стороны, уже сейчас занимаюсь поиском подходящей кандидатуры на роль так называемой невесты для нашего так называемого жениха. – Фраза явно покоробила Олега, он изменился в лице, но удержался от реплик и комментариев. – Сейчас розыски младшего Нестерова как уклониста райвоенкоматом приостановлены, но знаете, все может случиться, накладки всякие бывают, поэтому нам надо поторопиться. Да, и еще! – Он внимательно посмотрел на каждого из всех, сидящих за некруглым семейным столом. – Уходить в подполье Олегу, скрываться, бегать, сознательно становиться по другую сторону закона считаю неразумным, трусливым, попросту преступным, заводящим всех нас в тупик. Я все сказал. Если хотите, можете высказать свое мнение прямо сейчас, не дожидаясь, что скажет наша драгоценная Любовь Григорьевна.

Предложение прозвучало как адресованное всем присутствующим, хотя предназначалась в первую очередь Олегу.

Младший Нестеров выглядел спокойно, не так, как утром, когда вооруженный наряд застал его врасплох.

– Как ты там, сказал, пап: не хотелось бы выяснять, как мы дожили до жизни такой? Может, ты и прав. Хотя, если бы в свое время ты не ушел со службы, сейчас наверняка был бы начальником. Как минимум полковником, а то и генералом. Я слышал, большой дефицит у вас там с опытными кадрами. И тогда, я уверен, вопрос о моем призыве в армию, как, впрочем, и трудоустройстве, не стоял бы вообще. Ну да ладно! Что было, то прошло и травой поросло.

Сергей подумал: «Какая же ты жучила, сыночек! Свои грехи на меня спихиваешь!»

– Пап! – продолжил Олег. – Твой вариант, на мой взгляд, ты уж извини за откровенность, скороспелый. Он хорош для решения сиюминутных задач. Ну женюсь я. Кстати, вариант с беременностью у тебя более продуман и оправдывает мои действия в глазах окружения и проверяющих. Получается: у меня один приемный ребенок, а другой уже мой, то есть женюсь, что называется, по необходимости. Хотя дело здесь совершенно в другом. Смотри! Сегодня я женюсь, от армии откошу, а дальше? Через месяц, год, пять лет, отсрочку надо дотянуть до двадцати восьми лет, когда призывной возраст заканчивается. А до этого времени как мне жить? – Олег грустно улыбнулся. – Все эти годы я буду и должен кормить, содержать семью, заботиться о них. А как время подойдет, сказать: «Адью, май дарлинг!» Так, что ли? Как ты себе это представляешь? А дети как? Они меня знают, или я чужой для них? Пап, ты меня за подлеца держишь?

Олег глубоко вздохнул и посмотрел на своего посуровевшего родителя. Видимо, хотел еще ему врезать на эту тему, но побоялся серьезно обидеть предка, все-таки батя старался, исходил из лучших побуждений.

– Пап, послушай! По правде сказать, как ни крути, но в случае моей фиктивной женитьбы ни ты, ни я, никто другой не смогут просчитать все варианты развития событий. А если, например, эта женщина займется шантажом? Женюсь я и буду на крючке у нее всю жизнь висеть. Нет, пап-мам, что хотите делайте, но этот вариант мне категорически не подходит, я лучше в армию пойду.

Наступила тишина. Каждый из них думал о своем, вернее об Олеге, его судьбе, но каждый по-своему, со своих позиций.

Сергей вперемежку вспоминал то Стадника с его пророческими словами про женитьбу, то военкома с его вдовой, то Снежко с уголовницами. Люба смотрела на своих мужчин, сравнивала и думала, как они все-таки похожи друг на друга. Сергей хоть и предложил этот вариант с фиктивным браком, сам ни за что бы так не сделал. Вот и сын по его стопам пошел. Ольга восхищенными глазами смотрела на своего старшего брата-умницу. С нее Сергей и решил продолжить семейное собрание.

– Оль! Ты что скажешь?

Она засмущалась, первый раз вот так открыто и честно кого-то интересовало ее мнение.

– Пап-мам! Я очень многого сейчас не знаю: про армию, подводные лодки. Но вот жениться ради штампа в паспорте… – Оля с сожалением вздохнула. – Он, наверное, многое значит, штамп этот. Только, по-моему, так нечестно, а когда еще дети – подло и мерзко. Я не представляю, что будет, если Олег не женится на женщине с детьми, я только знаю, что он этого ни за что не сделает. Он умный, сильный, он из всех положений выход найдет.

Ольга притянула к себе сидевшего рядом слабо сопротивлявшегося Олега и поцеловала его в щеку.

Наступил Любин черед.

– Дорогие мои! По поводу аспирантуры. – Она с грустью и надеждой посмотрела на своего ненаглядного, лучшего в мире сыночка. – Пока ничего утешительного. Сроки подачи и рассмотрения документов, сдача кандидатского минимума прошли. Тридцатого августа был последний день, а у нас на дворе двадцать шестое сентября. Так что, скорее всего, будем ждать зимы. А до этого времени Олегу придется и бегать, и скрываться. И ничего в этом позорного я не вижу. – Она повернула голову к мужу. – Это уж твоя забота, Сереженька. Побеспокойся, пожалуйста, чтобы его не арестовали, как беглого каторжника. Но, дорогие мои! Живем мы в России, а у нас что ни день, то новости, так что все может быть. Не будем заранее огорчаться и расстраиваться.

Люба обратилась к сыну.

– Олег! В первую очередь тебе надо определиться с темой будущей диссертации, чтобы…

– Мам! Ты извини, пожалуйста, что прерываю тебя! А можно мне консультанта найти? Зачем ты будешь мне рассказывать о том, чего сама толком не знаешь. А консультант помог бы мне со многими вещами определиться, в том числе и с темой диссертации. Не бесплатно, конечно. Я это понимаю, все своих денег стоит. У тебя, может, есть на примете такой человек?

– Сегодня только разговаривала с ней. Она работает в академическом институте и как раз занимается вопросами, связанными с подготовкой научных кадров. Мы накоротке переговорили с ней, я только успела сказать самое главное, но не знаю, дошло до нее или нет. Договорились встретиться завтра и подробно все обсудить.

– Завтра после обеда я улетаю. Боюсь, не успеем. Мам, у тебя есть ее телефон? Позвони, пожалуйста. Если она сможет, давайте встретимся сегодня, где-нибудь в кафе около ее дома.

Люба вышла звонить в коридор, а Сергей с детьми остался на кухне. Отец впервые видел, как сын решает деловые вопросы. Ничего не скажешь, молодец! Энергично, четко, без проволочек.

– Когда летишь, Олег?

– Самолет в пятнадцать двадцать из Шереметьево.

– Хотел спросить тебя. А почему ты не обратишься к руководству банка? Сейчас деньги, по-моему, решают все. Если они в тебе заинтересованы, быстро все уладят.

– Ты имеешь в виду нашего главного акционера?

– Не знаю, как называется должность человека, который у вас все решает, но ты же понимаешь, о ком я спрашиваю?

– Понимаю. Человек он достаточно интересный, не русский и не еврей, но в бизнесе давно, еще с советских времен, решение о моем назначении принимал, считая меня свободным от всех обязательств перед государством и людьми. Он мне так и сказал, и я подтвердил, что никаких долгов, в прямом и переносном смысле, за мной нет. И тут вдруг такой разворот событий. А если он подумает, что я обманул его, специально ввел в заблуждение в расчете на помощь банка? Поэтому не знаю, пап, не могу сказать, какова будет его реакция, а рисковать не хочется. В прошлом году один наш сотрудник в аналогичной ситуации обратился к руководству за помощью, его взяли и уволили. Нет человека – нет проблем…

С радостной улыбкой на лице на кухне появилась Люба.

– Олег! Я договорилась. У нее в соседнем доме «Шоколадница», подъедем, позвоним, она выйдет.

– Отлично! Пап, машину одолжишь?

– Без проблем. У подъезда, держи ключи, доверенность в бардачке.

Олег стал подниматься из-за стола, внезапно Люба что-то вспомнила.

– Стойте, подождите! Не с пустыми же руками ехать!

Она убежала в комнату, стала двигать ящиками комода, а мужчины остались за столом друг против друга, и с ними Ольга.

– Пап, ты извини, – Олег как будто опомнился, – мы все про меня да про меня. Сам-то как?

– В целом нормально, хотя раз на раз, сам понимаешь, не приходится. Всякие перформансы бывают. Послезавтра по указанию руководства в срочном порядке на девять дней лечу в Андалу.

– В Андалу? – В голосе сына Сергей услышал недоумение и беспокойство. – Пап! Ты поосторожней там. У нас мужик в короткую смотался туда, теперь третий месяц амебную дизентерию лечит…

Его перебила Люба, буквально влетевшая на кухню с восторженной улыбкой и фирменным пакетиком в руке.

– Ну все! Я готова! Смотрите! Надеюсь, Верочке Васильевне понравится. Духи – настоящий «Кристиан Диор»!

– Мам, не жалко? – с оттенком зависти спросила Оля.

– Для вас мне ничего не жалко. Тем более, что мои любимые духи – «Клема», а тебе еще рано, ты и так вкусно пахнешь, от женихов отбоя нет. Все, хватит разговоров. – И раздала указания.

– Олег, поднимайся, поехали! Оля, пожалуйста, покорми отца. Картошка с грибами на плите. Сереж…

– Любочка! – перебил ее хозяин дома. – А где наш большой чемодан?

– На антресолях. А зачем он тебе? Ты что, едешь куда-то?

– Да. Послезавтра рано утром, на девять дней в Африку, страна там есть такая – Андала.

– Господи спаси! Час от часу не легче. Кроме тебя, послать больше некого?

Люба увидела выражение глаз мужа и больше вопросов не задавала.

– Чемодан на антресолях. Что в нем, убей меня бог, не знаю. Аккуратно все вытащи и сложи на диван. Оль, помоги отцу. Вернусь, подберу тебе вещи, тогда и поговорим.

Мать с сыном уехали, Сергей полез на антресоли. В это время проснулся телефон, кто-то позвонил Ольге, и по разговору он понял, что ей надо встретиться с важным для нее человеком. Сергей не стал удерживать, решил, что справится сам. Пока разбирался с вещами, уложенными в чемодан, у него из головы не выходил Олег: настоящий мужик вырос, руководитель, шеф, как говорят сейчас. Со своими завихрениями, правда. Так у кого их нет, завихрений этих?!

Люба с сыном вернулись уже в одиннадцатом часу. Олег буркнул, что все в порядке, и сразу ушел к себе в комнату, стал там кому-то названивать. Люба от ужина отказалась, сказала, что они в «Шоколаднице» перекусили, и здесь же, на кухне, стала рассказывать про встречу с неизвестной Сергею Верочкой Васильевной.

– По дороге Олег заехал в цветочный, купил шикарный букет из белых и алых роз. Приезжаем, а в кафе народу, как людей, ни одного свободного места. Ну, думаю, срывается наша встреча – не на улице же дела обсуждать. Смотрю, Олегу хоть бы хны, пошел к администратору, переговорил с ним, нам поставили дополнительный столик, Олежек сразу сделал заказ официантке: пирожные, тортик, фрукты, чай, кофе – все по высшему разряду. Верочка Васильевна пришла, сразу оценила и обстановку, и угощение…

– А кто она такая, эта Вера Васильевна? Почему ты мне о ней никогда ничего не рассказывала?

– Рассказывала! Просто ты по своей привычке, как всегда, думал о чем-то своем и ничего не слышишь. Да ладно, не первый раз. – Как всегда, лучшая защита – нападение. – Если не помнишь, повторю. Мы с Верой почти ровесницы, она на год меня моложе, работает в Институте истории Академии наук, занимается подготовкой научных кадров, сама кандидат наук. Женщина красивая, стройная, фигура прекрасная. Глаза такие, знаешь, серые с синевой. Мне кажется, она тебе понравится…

– Мне нравится одна-единственная женщина, и ты ее знаешь, – пока говорил, Сергей встал, со спины приобнял Любу за талию, привлек к себе и поцеловал в шею за ушком, потом еще раз…

– Да ну тебя, Сереж! У меня от тебя голова кружится. – Люба, пересиливая себя, ушла из его объятий. – Послушай меня, для тебя это важно. Мы с ней уже второй год знакомы, нас Леня, преподаватель нашего института, познакомил. Ты его должен помнить, он у нее в институте докторскую пишет. Вера Васильевна – дама строгая, английского типа и хорошего воспитания. Ее отец в Госплане большим начальником был, гордая, не замужем, детей нет, производит впечатление неприступной. Но! – В голосе восторг и восхищение. – Если б ты видел, как Олежек ей букет подарил, как ручку поцеловал?! О-о-о! Это что-то! По-моему, твой сын весь в тебя, такой же сердцеед и бабник, каких свет не видел. Короче! Верочку он, конечно, очаровал. Но Верочка есть Верочка! Мухи отдельно, котлеты отдельно. За разговором она решила прощупать его знания, подготовку, ей надо было понять, за кого, если что, хлопотать придется. Они стали говорить о современной истории, ее проблемах, и, знаешь, судя по всему, Вера Васильевна не разочаровалась. Они обменялись телефонами, договорились, как связь будут поддерживать. Мне кажется, все прошло на ура! – И тут ее счастливая улыбка резко сошла на нет. – А теперь давай говори: что за командировка такая неожиданная? Мне Олег рассказал, что это за ужасная дыра, куда ты едешь.

Сергей уже давно сидел на своем законном месте. Зная характер жены, которой хотелось всего и сразу, ответ постарался сделать лаконичным и успокаивающим.

– Ну почему дыра, Любовь моя? Место не хуже того, где мы с тобой целых пять лет жили. Цвет кожи у местных людей другой, так мне, собственно, по барабану, я к ним никакого отношения иметь не буду. Надеюсь, – на всякий случай оговорился он. – Суть вопроса, зачем еду: в нашем представительстве обнаружена вроде как крупная недостача и целый ряд других нарушений. Меня отправляют, чтобы прояснить обстановку и дать предложения по нормализации ситуации. Вот и все.

– Сережа! Если б ты врал по работе и на работе, тогда да. Там ты с три короба кому хочешь наврешь, и никто правды никогда не узнает. Но сейчас ты со мной, мой любимый, так что говори как на духу, в чем дело. Недостача – это не твоя работа, этим финансисты занимаются.

– Финансист со мной тоже едет, вернее летит.

– Мужчина, женщина?

– Женщина.

– Красивая, молодая? Блондинка, брюнетка?

– Не знаю, не рассмотрел. Некогда было.

– Что?! – Голос поднялся на целую октаву. – Ты что мне голову морочишь? Что бы ТЫ не рассмотрел женщину, с которой будешь девять дней, восемь ночей жить – прости меня господи, оговорилась – работать за границей?! Не верю! Ну-ка, посмотри мне в глаза!

Сергей повиновался. Люба вгляделась, и… расстроилась.

– Сереженька, золотой мой! Все так плохо, да? Скажи, плохо? – Она все поняла и сразу сникла. – Но ты же давно ушел с работы. Тебе же никто не может приказать…

Он пересел к ней и обнял за плечи.

– Радость моя, не расстраивайся, пожалуйста. Конечно, приказать мне никто не может. Стадник рассказал, объяснил, в конце концов, попросил, и так получается, что ехать надо именно мне. Работать придется по старой специальности – добывать информацию и уже в Москве докладывать ее руководству, там завязаны серьезные интересы серьезных людей. По всем показателям уровень и качество проверки должны быть соответствующими. Вопрос на контроле у первого заместителя министра Лавадзе Игоря Георгиевича. Не волнуйся, моя родная, все будет хорошо, не такие загадки разгадывали.

– Когда самолет?

– Послезавтра. Считай, завтра, потому что вылет в шесть утра, а в аэропорту надо быть за два с половиной часа.

– Я с тобой.

– Любочка, это глубокая ночь…

– В аэропорт я с тобой! Это не обсуждается. – Она сказала так, что любые уговоры стали бессмысленными. – Чемодан нашел? Пойдем вещи отбирать, их еще гладить надо. Но это я уже завтра. Ты не знаешь, какая там сейчас погода?

В Шереметьево жизнь не прекращалась даже глубокой ночью. Самолеты прилетали и улетали, пассажиры, встречающие и провожающие, каждый был занят своим делом. Нестеровы приехали с запасом, они всегда так делали. Выбрали себе место, где народу поменьше, недалеко от стойки регистрации, там и устроились. Сергей рассматривал людей в зале отправления и вполуха слушал свою жену, которая по привычке не умолкала ни на минуту. У себя в институте она нашла людей, работавших в Андале, и теперь пичкала Сергея всякими важными житейскими советами, а заодно ужасами про климат, про животный и насекомый мир этой африканской страны. Картина получалась ужасная, но ему не привыкать, он в своей Юго-Восточной Азии и не такое видел, да и она тоже.

Среди входящих в зал аэропорта Нестеров заметил знакомое лицо, поначалу вспомнить не мог, внезапно осенило. Это же Тамара Захарова, его напарница по командировке. Наконец он хоть рассмотрит ее. «А что смотреть-то?» – подумал он. Роста среднего, ни блондинка, ни брюнетка, одежда свободного покроя, скрывающая фигуру, даже глаза, и те за темными стеклами. Идет за солидным высоким мужчиной, одетым в дорогой модный плащ и вышагивающим широким начальственным манером. Вот остановились перед большим информационным табло в центре зала. Как только он поднял руку, указывая ей на соответствующую строку, тут же, как по мановению волшебной палочки и его желанию, объявили начало регистрации на рейс «Москва – Фурат». Но, пока Захаровы от входа еще только следовали в указанном диктором направлении, перед стойками регистрации выстроилась приличная очередь.

«И откуда только народ взялся?!» – подумал Сергей и, повинуясь общему порыву, подхватил вещи, жену и встроился в общий поток. И как-то так получилось, что сразу за Нестеровыми оказалась чета Захаровых. Сергей оглянулся, чтобы поздороваться, и столкнулся с неприветливым взглядом мужчины, который разве что только вслух не сказал ему: «Ты чего озираешься, кузнечик хренов?»

– Тамара Сергеевна, здравствуйте! – В пику его взгляду поприветствовал свою напарницу Нестеров.

– Ой! Сергей Владимирович! – В голосе он услышал искреннюю радость. – И вы здесь! Как хорошо!

Но руки не подала, даже за спину как бы ненароком заложила. «Боится, что я при муже ручку ей поцелую», – догадался Нестеров, а вслух произнес:

– Я тоже рад вас видеть. Познакомьтесь, пожалуйста. Это моя драгоценная супруга…

Верная боевая подруга всей жизни Сергея Нестерова смело протянула руку.

– Люба!

– Тамара! А это мой муж – Григорий Савельевич.

Мужчина с попыткой улыбки на лице промолчал и отделался общим поклоном, чем на ровном месте вызвал некую неловкость, натянутость.

– Давайте двигаться вперед, а то мы тормозим желающих побыстрее оказаться в дьюти-фри, – пошутил Сергей, но вышло не очень удачно.

Все стояли за общим барьером в ожидании приглашения сотрудниц аэропорта, которые проводили регистрацию и оформляли багаж. Оставались последние минутки, дальше провожающих не пускали. Сергей обнял свою ненаглядную, поцеловал и, как заклинание, с напором произнес:

– Не волнуйся! ВСЁ! Слышишь: ВСЁ! Будет хорошо!

А она никак не могла выпустить рукав его плаща, оторваться от него. Наконец справилась, сквозь слезы, стараясь сделать это незаметно для окружающих, перекрестила и отпустила мужа. Сергей прошел регистрацию, сдал багаж и, прежде чем идти к будке пограничника, оглянулся и еще раз помахал ей рукой. Она подняла руку, ладошкой качнула из стороны в сторону и все – сникла. Ей было плохо, она чувствовала тяжесть на сердце, смутные тревоги и нехорошие предчувствия бередили душу. Когда Сережа скрылся из вида, Люба не выдержала и тихо заплакала. «Да что же это такое? – обожгло ее. – Сама себя терзаю. Провожаю, как на фронт. Не дай бог, накаркаю». Как ни странно, но последняя мысль придала ей сил. Она качнула головой и сжала кулачки, как перед дракой, слезы высохли.

Захаровы на регистрацию двигались в другой очереди, молчали, и, когда настала пора расставания, Тамара привстала на цыпочки, положила ладони мужу на грудь и поцеловала в щеку. Поцелуй он принял как должное, и на прощание с улыбочкой что-то сказал ей на ухо. Она вздрогнула и отшатнулась, быстро посмотрела ему в глаза, потом наклонила голову и с чемоданом и сумкой пошла на регистрацию. Не доходя до пограничного контроля, оглянулась, подняла руку с прощальным жестом, да так с ним и осталась – Гриша смотрел в другую от нее сторону.

Люба Нестерова вышла из здания аэропорта и стала осматриваться в поисках такси. Ей казалось, это не проблема: машины периодически подъезжали, высаживали будущих пассажиров и провожающих и уезжали. Неожиданно для себя она почувствовала, как кто-то осторожно тронул ее за рукав, оглянулась и увидела застенчиво улыбающегося Тамариного мужа.

– Простите! – Он не казался таким «букой», как при первом знакомстве. – Я – Захаров Григорий Савельевич, муж Тамары. Могу подвести вас, я на служебной машине с водителем. Она здесь, рядом. Вон там. – Он показал рукой на несколько иномарок, стоящих недалеко под запрещающим знаком.

Несмотря на раздрай в душе, Люба сообразила, насколько это лучше и безопасней, чем ночное такси.

– Спасибо большое! Очень любезно с вашей стороны.

Захаров открыл для нее дверь на заднем сиденье за водителем, сам устроился рядом.

– Вы где живете в Москве?

– В районе Пушкинской площади, это по Ленинградскому проспекту, я там покажу.

Они тронулись, и указания Григорий Савельевич отдавал водителю начальственным, недовольным тоном.

– Алексей! Пушкинская площадь. И не гони, мы теперь никуда не опаздываем. – Он повернулся и в абсолютно противоположной манере обратился к Любе. – Простите, Любовь! Можно без отчества? Часто вам приходится вот так мужа провожать?

– Не очень. Бывают, конечно, случаи, но в основном у Сережи кабинетная работа.

– А вы сами работаете?

– Да, конечно. В частном институте.

Тут Люба поймала себя на мысли, что чувствует себя как-то некомфортно в машине – вроде места должно быть много на заднем сиденье, но Григорий Савельевич умудрился сесть слишком близко, и ей это было неприятно. А Захаров, наоборот, чувствовал себя прекрасно.

– Преподаете?

– Нет, что вы. Я – заведующая учебной частью.

– О! Большой человек в институте. На уровне проректора. – Он удовлетворенно хмыкнул. – Я разбираюсь в институтской иерархии, сам читаю лекции в Финансовой академии. И какого профиля специалистов готовит ваш коммерческий вуз? – Опасаясь, что его настойчивость может быть неправильно истолкована, Захаров решил объясниться: – Вы извините, пожалуйста, мое любопытство. Просто наш сын в этом году заканчивает школу, и мы заранее всякие варианты рассматриваем.

С родителями, которые интересуются их институтом, Люба сталкивалась постоянно, и не только в приемный период. Часто бывало, особенно в начале обучения, что дети по многим причинам не выдерживали учебной нагрузки в государственных вузах, не сдавали сессию. Тогда родители, у кого были в первую очередь финансовые возможности, переводили их в коммерческий вуз, на платное обучение. Люба стала рассказывать о своем институте, это была ее стезя, и за разговором время пролетело мгновенно. Григорий Савельевич был очень внимателен и любезен, но что-то в его обращении настораживало Любу. Скорее всего, манера держаться как можно ближе, стараясь прикоснуться к ней. Хотя до конца, на сто процентов, она не была уверена в этом.

Когда подъехали к дому, Захаров любезным тоном поинтересовался, спят ли домашние. Получив утвердительный ответ, Григорий Савельевич с плохо скрываемым разочарованием вручил ей свою визитку. Именно вручил, сказав, что она может звонить ему в любое время вот по этому телефону, и подчеркнул номер. И еще попросил разрешение самому звонить ей, если возникнут вопросы по поводу поступления сына в институт. Любе в этой ситуации ничего не оставалось, как оставить свои координаты. Она дала визитку с телефонами, пообещав что-то подсказать и разъяснить, если в этом будет необходимость.

Погранконтроль Сергей прошел первым и решил подождать, пока выйдет Тамара. Болтая о всяких пустяках, они прошлись по магазинам. Сергей на командировочные купил духи своим женщинам. Любочке – ее любимые «Клема», а лучшей в мире девочке – «Кристиан Диор». Для себя взял литровую бутылку джина, ребята надоумили, сказали, что это первое лекарство от лихорадки и вообще антибактериальное средство. Принимать перед едой обязательно, вне зависимости от времени суток. Тамара тоже что-то купила, но Нестеров за ней не следил, и что она там взяла, не знал. В самолете они оказались разделены несколькими рядами. У Сергея мелькнула мысль пересесть к Тамаре или ее с собой посадить, но мысль как мелькнула, так и погасла. Победил холодный здравый рассудок. Зачем? Разговорами надо ее развлекать, ухаживать. Мадам, водички не желаете? А может быть, кексик! Тьфу! Противно, честное слово! Не дай бог, еще подумает, что я к ней клеюсь.

Бессонная ночь сказалась почти на всех – с перерывами на кормежку самолет спал, за исключением двух мужиков, которые начали пить водку еще в аэропорту и, кажется, не намерены были прекращать до самой посадки.

Сергей ненавидел ночные вояжи: кресла в самолете неудобные, ни развернуться, ни повернуться, невозможно нормально отдохнуть. Чтобы размять ноги и заглянуть в туалет, он встал и по пути в хвост самолета заметил спящую у иллюминатора Тамару, укрытую пледом. Рядом, как цербер на цепи, сидел злой бодрствующий небритый мужик, с ненавистью и ревностью смотрящий на проходивших мимо них людей. Сергей невольно задержался, проигнорировав странного мужика, и с добрым чувством отметил: «А она ничего, симпатичная. И спит безмятежно и крепко, как ребенок». Нестеров улыбнулся и пошел себе дальше, подумав, что надо бы все-таки брошюрку по проведению ревизии почитать, не зря же она ему ее дала. Еще при советской власти брошюрка была сделана, с грифом «Для служебного пользования», между прочим.

Когда они улетали из Москвы, только-только начало светать, а прилетели в Фурат, наступили сумерки – получилось, что весь световой день они провели в самолете. А уж, после того, как получили багаж, прошли таможню и границу, и вовсе наступила настоящая ночь. Среди неплотной массы встречающих белых и черных людей Нестеров увидел мужчину европейской внешности, в руке он держал картонку, на которой черным фломастером было написано: SERGEY / TAMARA. Почему на латинице, для кого, Сергей не понял.

На вид мужику было между сорока и пятьюдесятью, внешность самая непримечательная. Ростом ниже среднего, плотный, с заметным брюшком, лицо круглое, бритое, редкие с проседью волосы зачесаны назад, на носу, как у кота Базилио – черные очки, брюки грязно-серого цвета и рубашка в блеклую клетку с коротким рукавом. Готовясь к командировке, Нестеров чуть ли не с лупой изучил материалы личного дела исполняющего обязанности торгового представителя Хорунжего М.К., там же и фотография его имелась. И, хоть прошло десять лет, Михаил Константинович, по мнению Сергея, мало изменился. Нестеров, не забыв натянуть на лицо дежурную улыбку, направился прямо к нему. Тамара, безоговорочно приняв начальствующее положение своего напарника, шла за ним.

– Добрый день, Михаил Константинович! – Сергей поставил «на попа» свой чемодан и протянул руку.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! – вздрогнул, но не растерялся встречающий и повернулся к даме. – А вы, значит, Тамара Сергеевна?!

Пока знакомились, жали руки, ни один мускул не дрогнул на лице Хорунжего, а за темными стеклами очков выражение глаз разглядеть было невозможно.

– С приездом. – Ровным голосом Хорунжий продолжил церемонию встречи и протянул руку к внушительному по размеру чемодану Тамары. – Давайте помогу.

– Нет, что вы! – из вежливости и ложной скромности ответила Тома.

– Как знаете, – неожиданно для Сергея и Тамары индифферентно отреагировал Михаил Константинович. – Пойдемте к машине.

Не оглядываясь, уверенный, что командированные пойдут за ним – а куда они денутся? – Хорунжий шагнул к выходу.

«Ничего себе гостеприимство и галантное отношение к даме! – мелькнуло у Нестерова. – Ну и хрен с ним! Может, он контуженный, или просто ударенный, или воспитание такое». Без слов он перекинул свой портфель на ремне за спину и, игнорируя робкие попытки женского протеста, потащил чемоданы по избитой ямами и колдобинами автостоянке.

Путь от аэродрома до торгпредства оказался непростым. Выполняя свой индивидуальный план работы с объектом заинтересованности, так для начала Нестеров обозначил Хорунжего, Сергей пытался разговорить, растормошить его, чтобы понять, что за человек такой Михаил Константинович, как с ним отношения строить. А Михаил Константинович на все вопросы будто специально отвечал односложно – да, нет. Каждое слово Нестерову приходилось вытягивать из него клещами. Создалось впечатление, что Хорунжий, скорее всего, знает о главной задаче миссии Нестерова, и что за фигура такая – Сергей Владимирович, тоже в курсе. Именно потому он, как улитка, спрятался в скорлупу, и все! Ни ответа ни привета. Уткнувшись в глухую стену, Сергей решил сберечь силы для будущих сражений и замолчал – Хорунжего такое положение вещей очень даже устроило. Примерно через час ворота на территорию торгпредства перед ними открыл местный полицейский, вооруженный автоматом и пистолетом. Они проехали сотню метров и остановились у освещенного фонарями двухэтажного небольшого домика – гостевой резиденции торгпреда. Хорунжий приоткрыл багажник, но попросил не трогать вещи: не беспокойтесь, никуда ваши чемоданы не денутся.

Через просторный холл по широкой, как в народе говорят, парадной лестнице они поднялись на второй этаж, прошли небольшим коридорчиком и оказались в огромной, ярко освещенной комнате, больше похожей на залу. Посредине стоял стол, на нем фрукты в двух больших вазах, разнокалиберные бокалы, стаканы, рюмки, фужеры и целая батарея бутылок с яркими наклейками. А еще там было несколько тарелок, накрытых белыми накрахмаленными салфетками.

В легком светлом полупрозрачном шифоновом платье командировочных встречала молодая женщина, точный возраст которой определить было трудно. Сергей помнил, что жене Хорунжего должно быть где-то сорок, скорее даже с хвостиком, а этой дамочке – максимум тридцать. Эффектная женщина. Об этом говорили, а местами даже кричали ее стройная, подтянутая фигура, длинные ноги и высокая, рвущаяся на волю грудь. Густые, черные, как вороново крыло, волосы и мягкие припухлые губы, прикрытые ровно настолько, чтобы не скрывать до конца ровные белые зубы – все в ней звало и манило мужскую сущность.

– Добрый вечер! С приездом! – раздался ее негромкий приятный голос.

– Это моя супруга, Виктория Леонидовна или просто Вика. Хозяйка нашего дома, – представил ее Михаил Константинович.

Сергей с портфелем в руке и Тамара с дорожной сумкой через плечо стояли парой, рядышком, и ответили просто и коротко.

– Тамара!

– Сергей!

Нестеров поймал себя на мысли, что, когда увидел в аэропорту Хорунжего, у него только зародилась мысль: вот он – его противник, а может, даже и враг. А уж теперь, при знакомстве с женой исполняющего обязанности торгпреда, это чувство каким-то образом укоренилось и угнездилось. Он понимал, что в причинах такой трансформации ему еще предстоит разобраться, но сейчас нельзя позволить себе раскрыться, фактически показать им свое неприятие. Хитрее надо быть, хитрее. Так что, вперед, разведка!

Сергей, поставив портфель на пол, с приятной улыбкой и всей галантностью подошел к даме и, чуть придержав, поцеловал ей ручку.

– Очень рад нашему знакомству! – Он попытался заглянуть ей в глаза, но безуспешно, номер не прошел – не позволила мадам.

Тем не менее жест офицерской учтивости был принят благосклонно.

– Взаимно, Сергей Владимирович! Я тоже очень рада! – Виктория была сама любезность и очарование. – Вы извините, пожалуйста! Мы посчитали, что устраивать широкое застолье в ночное время не совсем удобно. Вы устали с дороги, вам надо отдохнуть, прийти в себя. Я предлагаю ограничиться легкими закусками. Все, что нужно для этого, включая спиртные напитки, есть: и на столе и в холодильнике, а завтра мы устроим полноценный ужин. Вот такое у нас к вам предложение.

Сергей и Тамара переглянулись и без слов поняли друг друга.

– Да, конечно, Виктория Леонидовна! Мы согласны, – в тон ей почти таким же шелковым манером пропел Нестеров. – Спасибо за понимание нашего состояния! Я, честно говоря, очень устал. Думаю, Тамара Сергеевна тоже. С вашего разрешения, Виктория Леонидовна и Михаил Константинович, мы с дороги приведем себя в порядок, перекусим и на боковую. А завтра, с новыми силами и свежей головой – за работу! Тамара Сергеевна займется документацией, а я хотел бы для начала переговорить с вашим главным бухгалтером. Не возражаете?

– Нет, конечно. Какие тут могут быть возражения? – В зале было нежарко, хорошо работал кондиционер, но на лбу Михаила Константиновича выступили мелкие бисеринки пота. – Видите ли, Сергей Владимирович, не хотел вас сразу пугать, но наш главный бухгалтер, Борис Семенович, сегодня слег. Что-то у него с желудком. Не хочу рисковать. Не дай бог, конечно! Мы-то привычные, а вот ваше здоровье для нас дороже всего.

Сергей сразу понял – а чего тут было не понять – неспроста заболел главбух в день приезда ревизионной комиссии, и любезно, но с нажимом поинтересовался.

– Что врачи говорят?

– Наши, советские, извините, российские врачи, сами понимаете, давно вернулись на родину. А местный доктор, мы его сразу вызвали – нам по протоколу положено, такой порядок установило наше посольство – он говорит, что подозрение на желудочную инфекцию, а может, и что похуже. Надо хотя бы два-три денечка подождать, карантин выдержать, а потом…

Пока Хорунжий объяснял сложившееся положение, Тамара Захарова что-то стала нашептывать на ухо Сергею. Нестеров сразу понял, и, оторвавшись от напарницы, перебил Хорунжего.

– Простите, Михаил Константинович! Конечно, ничего хорошего во внезапной болезни вашего бухгалтера нет, но все-таки это не катастрофа, мы так думаем, и не повод останавливать нашу еще не начавшуюся работу. Личное общение с Борисом Семеновичем отложим на потом, с вами я всегда сумею переговорить, а начиная с завтрашнего дня давайте начнем работу с документами. Главная книга у вас же есть? Гроссбух этот? Другие документы: чеки, накладные, ордера…

– Есть, конечно, – с непроницаемым лицом недрогнувшим голосом ответил Хорунжий. – Как не быть, конечно, есть. Как только Борис Семенович сможет, и доктор разрешит, мы сразу вам все предоставим. Просто дело в том, что вчера, готовясь к вашему приезду, он все документы забрал к себе домой, решил дома поработать, хвосты, как он выразился, подчистить. Но мы теперь к нему, чтоб не заразиться, зайти не можем. Еду и воду передаем через обменник. В прихожей продукты оставляем на специальном подносе, и так же грязную посуду забираем. Потом использованное сжигаем. По-другому нельзя. Документы у него забрать мы тоже не можем, а вдруг там инфекция. Если вытащим их из его квартиры, тут же надо будет сжечь, а то еще заразу какую-нибудь подхватим, а как тогда вы проверять будете?

Нестеров чувствовал – врет Хорунжий! Как сивый мерин врет! А как его, собаку, проверишь? А если он не блефует, и главбух действительно болен и документы заразные? Что тогда? Так и полезешь в петлю, Серега? Мало тебе своего рассеянного склероза? А Тамара? Ее тоже за собой потянешь? Нет, рисковать нельзя!

– Что предлагаете, Михаил Константинович?

– Сейчас Виктория расскажет и покажет Тамаре, где что лежит. Завтра проснетесь, позавтракаете, проедетесь по Фурату, достопримечательности, магазины посмотрите. Может, что-то понравится, не стесняйтесь, говорите, все устроим. Вика, если что, поможет, она умеет с ними договариваться.

И тут Хорунжий взял секундную паузу и продолжил, сделав свой голос максимально строгим.

– Послушайте меня внимательно, уважаемые Тамара Сергеевна и Сергей Владимирович! Ни в коем случае не пейте сырую воду, ни в коем случае! – подчеркнул он – Заболеете, потом долго лечиться придется, в том числе и в Москве. Институт там есть такой, тропических болезней называется. У нас многие там были, лучше туда не попадать. Если почувствуете себя плохо – слабость, пот обильный, температура – нас вызывайте. Вот телефон на столике, двадцать два наберите. Или я отвечу, или Вика. Во всех экстренных случаях можете нам звонить, в любое время дня и ночи, мы всегда к вашим услугам. Зубы чистить только кипяченой водой, она здесь, в графине с крышкой. Даже под душем старайтесь, чтобы вода не попала в рот. Кстати, о воде. С ней у нас проблемы, как и с электричеством. Вода подается два раза в сутки: ранним утром и поздним вечером. Мы сегодня накачали резервуар, так что принять душ с дороги вам хватит. А так смотрите. Расходуйте по возможности аккуратно. Электричество у нас отключается произвольно, продукты в холодильнике храните недолго, быстро портятся. Рабочий день начинается у нас в девять, но вас это не касается, тем более завтра. Когда будете готовы, позвоните. За вами придут и проводят

Хорунжий повернулся к жене.

– Вика! Я ничего не забыл? Хорошо, покажи Тамаре наше хозяйство и ее комнату. Пойдемте, Сергей Владимирович! Ваши апартаменты напротив.

– А где наши чемоданы? – Сергей только сейчас вспомнил о вещах, оставленных в машине.

– Они в прихожей, их уже подняли сюда.

Тамара и Виктория отправились на кухню, хозяйка начала что-то объяснять гостье, открывать холодильник, шкафы, показывать, где что лежит. Багаж командировочных действительно находился в коридорчике, в прихожей. Большой Томин чемодан Сергей оставил у стола в гостиной, рядом с ее номером, а свой закатил в распахнутую Хорунжим дверь просторной комнаты. Там основную часть занимала кровать – два на два – такая у них с Любой в Москве была, еще из мебели стоял платяной шкаф, кресло, два стула, письменный стол и настольная лампа с железным абажуром. Комната как комната, ничего лишнего.

В гостиной они оказались одновременно: Вика с Томой с одной стороны и Нестеров с Хорунжим – с другой.

– Что ж, спасибо за гостеприимство, – поблагодарил Сергей, Тамара тоже скромно улыбнулась, – дальше мы сами.

Нестеров вышел проводить хозяев. На прощание Хорунжий дал Сергею последний за этот день совет.

– Сергей Владимирович, смотрите! Дверь достаточно тяжелая и крепкая, с двух сторон обита стальным листом. Это не случайно. Столько лет война шла, оружия в городе очень много, здесь все может случиться. Поэтому замок замком, но вы на всякий случай еще на засов закрывайтесь, так спокойней.

Он показал, как закрывается дверь.

– Спасибо, Михаил Константинович! Спокойной ночи!

Хорунжий быстрым шагом пошел по дорожке догонять свою благоверную, а Нестеров остался покурить и обдумать первые результаты общения с этой любезной парой. Не успел он настроиться и оценить свои впечатления, как из темноты раздался хриплый голос:

– Столичной сигареткой не угостите? – И на свет вышел высокого роста худощавый сутулый мужчина.

– Кирилл! – отрекомендовался он и протянул руку.

Рукопожатие было крепким, Сергей даже оценил его как цепкое.

– Вы – Нестеров Сергей Владимирович, – продолжил Кирилл, принимая из пачки сигарету. – Приехали трясти нас, как садовник грушу.

– А вы – Фатьянов Кирилл, – Нестеров поднапрягся и вспомнил, – Васильевич, кажется.

– Точно. – Кирилл затянулся и продолжил немного подрагивающим голосом, видимо, волновался. – Мне ребята из Москвы звонили, сказали, вы какой-то там секретный отдел или даже целое управление возглавляете. – Хмыкнул. – А что? Похоже. Меня сразу вычислили.

– Это было как раз несложно. Вас всего-то четыре человека. Двоих я знаю, главбух болен…

– Борька опять заболел? – с искренним недоумением перебил Сергея Фатьянов и осекся – понял, что сболтнул лишнего.

Спохватившись, забормотал:

– Ну да, ну да, конечно.

Нестеров сделал вид, что прозвучавший вопрос прошел мимо его ушей, и сразу продолжил свою мысль.

– Так что, остаетесь вы один – Фатьянов Кирилл Васильевич, старший инженер. А что касается моего отдела, – раздумчиво сказал Сергей, – про него много разного, но в основном неверного говорят.

Он решил сменить пластинку.

– Я думал, у вас жарень под сорок, а на самом деле вечером в пиджачке в самый раз.

– Ничего, еще нажаритесь. У вас на послезавтра океан назначен, вот там и позагораете. Ну ладно, я пойду, пожалуй.

– Спасибо, что подняли наши чемоданы, – наугад сказал Нестеров, но попал в яблочко.

– Да ладно. – Фатьянов был доволен, что его заметили. – Не за что. До завтра.

Он вышел из круга света и, косолапя, пошел по дорожке, которой до него ушли к себе домой Хорунжий с женой.

Нестеров вернулся в дом и, закрывая дверь на замок и засов, подумал, что в этом железобетонном мешке даже в условиях ядерной войны можно долго продержаться. Хотя впечатление он оставляет двоякое: с одной стороны, надежно, с другой – как-то всей массой он на тебя давит.

Поднимаясь по лестнице, Сергей невольно вспомнил Михал Константиныча и его чертовски, именно чертовски очаровательную жену. Есть в ней бесовщина какая-то. Вообще парочка Хорунжих вызывает много вопросов. Ну, например: почему у Михал Константиныча на носу все время черные очки? Болезнь, или мысли свои прячет, злыдень? А сколько на самом деле лет Виктории Леонидовне и кого она ему напоминает своими «сладкими» манерами, обликом и нежеланием смотреть в глаза собеседнику? Да, много загадок в этом доме. Интересно, о чем они сейчас разговаривают? Скорее всего, нас обсуждают. Хорошо бы, конечно, послушать, но это, товарищ Нестеров, вам не старые добрые времена и не контора с ее неограниченными возможностями. Размечтался, понимаешь ли! Лучше бы о себе побеспокоился – Хорунжий, как пить дать, в гостиной прослушку поставил. Может, и видеонаблюдение есть, в спальнях, например. А что? С него станется.

Проходя по коридору, он услышал, как в ванной комнате шумит душ и льется вода – понятно, кто там может быть. Стол оставался нетронутым, Сергей заглянул под салфетки. Мама родная! На одних тарелках лежало нарезанное мясо, на других – сыр, на третьих – рыба разных сортов, и все это вперемежку со свежими овощами. Господи! Как это выглядело красиво и вкусно! Как захотелось попробовать, но нет! НЕЛЬЗЯ! Тома наверняка такая же голодная, как и он, но она и кусочка не съела, ягодки не проглотила, тебя ждет, троглодита.

Укротив свои плотские желания, Нестеров зашел в комнату и стал разбирать вещи. Белье положил на полки, рубашки, брюки и пиджак повесил на вешалки.

– Сергей Владимирович! – позвала его Захарова из своей комнаты. – Ванная свободна, можете занимать. Пока будете приводить себя в порядок, я тоже слегка разберу свой баул и приготовлю нам что-нибудь поесть.

– Спасибо, Тамара Сергеевна! Хозяйка в доме – первое дело. Я быстренько, постараюсь вас не задержать. Есть хочется зверски!

Ванная была со следами ржавчины, душ и умывальник стояли каждый в отдельности. Нестеров разложил свои причиндалы – бритву, пену для бритья, зубную щетку, пасту – и пошел под душ. Помыл голову, намылился, и тут без объявления войны прекратилась вода. Сергей растерялся, не зная, что делать, но, видимо, такое случалось и раньше, рядом стоял таз с чистой водой – это было его спасение.

В гостиной царила атмосфера сдержанного праздника: подсвечники с горящими свечами, еда во всех ее проявлениях, минеральная вода, неоткрытое спиртное и два прибора друг против друга. Тамара без затемненных очков, с просветлевшим лицом, в закрытом халате, затянутом поясом, подчеркивающим талию и бедра, выглядела замечательно.

– Боженьки родные! – воскликнул, всплеснув руками, Сергей. – «Метрополь» и «Арагви» отдыхают! А почему у нас пустые бокалы? Н-е-т, так не пойдет.

Он протянул руку к батарее бутылок с неизвестными по большей части этикетками.

– Сергей Владимирович, мне если только бокал красного сухого, – сдержанно и напряженно произнесла Тамара.

– Тамара Сергеевна! – откручивая железную пробку у бутылки джина с телохранителем британского монарха на этикетке, Нестеров не мог сдержать своих эмоций. Голос его дрожал и временами срывался от возмущения. – В своей лекции о необходимости соблюдения правил личной гигиены и опасностях, подстерегающих всех, кто приехал и живет в замечательной стране Андала, Михаил Константинович Хорунжий то ли упустил, то ли намеренно не сказал главного – необходима постоянная профилактика желудочно-кишечного тракта. Для этого надо понемножку, по чуть-чуть, как лекарство, перед приемом пищи ОБЯЗАТЕЛЬНО!!! выпить порцию напитка под общим названием «джин». Поэтому никакого красного сухого. Пятьдесят грамм «Бифитера», и все!

С этими словами Сергей плеснул Тамаре в стакан со льдом обещанный напиток, не забыл и себя, налив в два раза больше. Выступление Сергея звучало очень убедильно.

– Знаю, за что мы выпьем! – Он встал, как это делал на всех застолицах. – За нас с вами, за начало нашей непростой командировки. Впереди много работы, но начало положено. Спасибо вам за своевременную подсказку, вы мне очень помогли в тот момент. Так дальше и пойдем, рядышком, плечом к плечу. За нас!

Они выпили: Сергей – разом, а Тамара, морщась, маленькими глоточками – и набросились на еду. Утолив первый голод, Нестеров налил себе вторую порцию, Тамара прикрыла стакан ладонью, у нее еще оставалось на глоток.

– Сергей Владимирович, мне достаточно.

– Настаивать не буду, хватит так хватит. Вы знаете, мы – одна команда, и я прошу выпить за нас именно как за команду. Для начала предлагаю в общении между собой, но только между собой, перестать выкать и звать друг друга по имени-отчеству. Не возражаете?

– Согласна.

– Вот и славненько.

Несмотря на хорошую закуску, после второй порции джина Нестеров почувствовал, как этот разбавленный можжевельником спирт ударил ему в голову. Как оказалось, не только ему.

– Сергей! Извини, пожалуйста! Что-то нехорошо мне. – Тома прикрыла рот ладонью. – Я пойду, пожалуй.

Увидев встающего из-за стола Нестерова, она решительно запротестовала:

– Нет, нет! Не беспокойся, пожалуйста!

По движениям, манере речи чувствовалось, что Тамара катастрофически устала, а пятьдесят грамм джина только усугубили ее неважное состояние. Тем не менее она хоть и не совсем твердым шагом, но дошла до своей комнаты. Хлопнула дверь, щелкнул замок-автомат, а через секунду загремело подтаскиваемое к двери кресло.

«Баррикады строит, боится, приставать начну», – понял Нестеров и, оценивая свое состояние, горько улыбнулся. Он тоже устал, и еще как! Сказались семнадцать часов полета и непростое общение с человеком по фамилии Хорунжий, да и его жена не лучше. Собрав остатки сил, Сергей запихнул в холодильник тарелки с едой, добрался до комнаты, разделся и рухнул на кровать.

Нестеров проснулся по своему внутреннему будильнику, как привык просыпаться в Москве. Посмотрел на часы – восемь, дернулся вставать, но вспомнил, что в Фурате на два часа меньше, и расслабился – можно не торопиться, у них сейчас шесть часов, самый сон. Полежал с открытыми глазами и понял, что больше не заснет. Стараясь не шуметь, накинул халат, принял душ, побрился и вышел в гостиную. Здесь по-прежнему царила тишина. Вернулся в комнату, надел тренировочный костюм, потом поставил чайник, открыл холодильник, достал вчерашние закуски, хлеб, масло. На секунду задумался, гадая, что будет пить Тамара: чай или кофе? И тут в комнате соседки послышался шум, пришла в движение мебель, которая использовалась при строительстве баррикады. Наконец дверь потихоньку приоткрылась, и на белый свет появилась четвертушка заспанного женского лица.

– Доброе утро, Тома! – как можно мягче приветствовал ее Сергей. – Не беспокойтесь, я ухожу к себе, а вы выходите, туалетная комната свободна, вода есть. Пока будете наводить красоту, я приготовлю нам завтрак. Вы что пьете по утрам: чай, кофе?

Нестеров скрылся в своей комнате, оставив дверь приоткрытой.

– Доброе утро, Сергей! Говорят, здесь кофе какой-то необыкновенный, но это в следующий раз. Я сама этим займусь. Давайте сейчас черный чай. Без молока, просто чай с сахаром, если есть лимон, с лимоном. – И совершенно неожиданно для него прозвучал вопрос. – Я не поняла: мы на «ты» или, по-прежнему, на «вы»?

Не дожидаясь ответа, дверь в ванную щелкнула замком-автоматом, давая ему возможность подумать и решить, как жить дальше.

Чтобы сгладить неловкость, необычность утреннего свидания, которые испытывал сам Сергей, Нестеров на ходу сочинил целое представление – восточный базар! И ворота в него открыл ответом на поставленный Тамарой вопрос, когда она вошла в гостиную.

– Конечно, на «ты», ханум Тамара! А сейчас папрашу к столу! Прэдлагаю ваш драгоценный вниманий: хлеб белий местний, масла сливочный тоже местний, сыр двух сортов, лютчий козий, ростбиф – мяса такой, колбаса непонятно как вареный, джим – варенья такой, абрикосовый, чай черний-черний, душистый и к нему лЕмон неизвестный откуда. Все богатство нашего стола нам послал – он поднял ладони, как это делают в восточной молитве – достопочтенный хан Михаил и его жена-красавица, глаз не отвести.

И, скрестив руки на груди, он склонился в восточном поклоне. Нестеров, конечно, не мог видеть себя со стороны, а зрелище было очень забавным, и Тамара, которой тоже было неловко, улыбнулась.

– Спасибо, за прекрасное представление, Сергей! Дома тоже всех завтраком кормите? Извини, кормишь.

– Ну уж нет. Мы с Любашей завтракаем вместе, она за мной ухаживает, как за ребенком, кашей кормит, яичницу делает. А дочь с сыном живут по своему расписанию и режиму питания. – Он вспомнил о своих кухонных обязанностях. – Ты уж извини, Тома! Завтрак приготовил из того, что в холодильнике осталось от вчерашнего так называемого ужина. И получилось, что ужин, что завтрак – все едино. Бутерброды сойдут? Ну и прекрасно. А у вас как дома завтракают?

– Без фантазий, все согласно расписанию. Каждое утро Григорий Савельевич ест приготовленный мною омлет с добавками ветчины, колбасы, сыра, и обязательно я варю для него свежий молотый кофе.

– А сама что любишь?

– Чай, хороший крепкий чай. Как правило, черный с лимоном, иногда, под настроение, зеленый жасминовый. Не знаешь, здесь есть свой натуральный чай?

– Судя по этикетке, есть. – Сергей показал вскрытую им пачку.

– Ты уже заварил? Давай попробуем! – Она склонилась над чашкой, вдыхая аромат.

– Ты знаешь, очень даже ничего. Вкусно пахнет. А здесь что у нас? О-о! Сыр. Вчера я до него так и не добралась, сил не хватило.

И Тамара, и Сергей с удовольствием и аппетитом открыли свою «чайную церемонию». О работе Нестеров никогда не забывал. И через несколько минут он стал подбирать момент, чтобы заговорить со своей напарницей о предстоящих непростых делах. Но она его опередила.

– Слушай, Сереж! Извини, я могу тебя так называть? – вопрос был риторический и не требовал ответа. – Я вчера немного пообщалась с Викторией. Интересная женщина. Необычная, начиная с внешности. Ты обратил внимание, как она выглядит. Никогда не подумаешь, что ей за сорок. Есть такие женщины, которым всегда тридцать.

Тамара откинулась на спинку стула и слегка прикусила уголок нижней губы.

– Я думаю, тебе это обязательно надо знать. Она из породы роковых красавиц. Ну, чего ты улыбаешься? Я серьезно говорю. У меня на работе есть такая. Вроде ничего особенного, а мужики вокруг нее роем вьются. Как это у нее получается, понятия не имею, но Вика именно такая, приманчивая. Имей в виду, Сергей Владимирович, у нее есть на тебя планы, я видела, как она на тебя смотрит.

И еще! Обрати внимание, пожалуйста, она в глаза старается не смотреть. Мне случайно удалось заглянуть, и страшно стало: пустые выжженные мертвые глаза. Знаешь, я у Куприна, кажется, в «Яме» читала, что проститутки не должны целоваться с клиентами в губы, потому что такой поцелуй – выражение любви. А клиентов любить нельзя, на всех любви не хватит. Виктория почему не смотрит в глаза? Потому что мужчина может понять, что он для нее – предмет, орудие, с помощью которого она достигает своей цели. Не нужен будет, выкинет и пойдет дальше. Скажут сломать – сломает и не дрогнет. Вот такая она, Сергей Владимирович, Виктория-Победа!

Нестеров мысленно отправил Стаднику спасибо за хорошую помощницу, он тоже обратил внимание на странные глаза жены Хорунжего. Правда, до таких обобщений и выводов не додумался. Вот что значит женский взгляд!

– Спасибо, Тома! Очень интересно, честное слово. Некоторые моменты в наших наблюдениях совпадают. Надеюсь, ты и дальше не обойдешь вниманием мою персону, будешь делиться своими впечатлениями. Только на будущее имей в виду, – он сделал паузу, чтобы заострить ее внимание. – Здесь, в гостиной и в спальнях, обсуждать накопившиеся за день вопросы, разбирать по косточкам действующих лиц и исполнителей ни в коем случае нельзя. Только с моего согласия, когда это будет нужно для дела. Ты знаешь, что такое «прослушка»?

Захарова с серьезным лицом и холодными глазами согласно кивнула в ответ.

– Вот и хорошо. Я уверен, что наш дорогой хозяин целую систему здесь соорудил, так что слушать нас будет почти всегда. Или он, или его жена.

– Почему будет? А сейчас, в этот конкретный момент ты считаешь, он нас не слушает?

– Уверен почти на сто процентов, что нет. – Нестеров подлил себе заварки. – Думаю, отсыпается друг наш сердешный. Он вчера ночью слушал; и когда мы ужинали, и когда мы по койкам разошлись. Потом тоже слушал, ждал продолжения, – Сергей улыбнулся, и Тамара намек поняла. – Сколько ждал, нам с тобой неизвестно, но, думаю, час, не меньше. Итого на сон осталось всего пару, максимум тройку часов. Сейчас, между прочим, по-местному времени раннее утро, семь часов. Так что Михаил Константинович только глазки открывает, и Викулечка вместе с ним, если, конечно, они спят в одной постели. А теперь подумай, что делают люди, проснувшись утром. Масса вариантов, но среди них ты не найдешь такого, чтобы нормальные, не сошедшие с ума люди, едва открыв глаза, включали спецаппаратуру. А то, что они очень даже нормальные, у меня сомнений нет. Согласна?

– Согласна. – Тамара давно оставила свой чай и слушала Сергея, слегка приоткрыв рот.

– Нормальные граждане нашей страны, вроде тебя, которых почему-то называют обывателями, о нашей работе, я имею в виду работу специальных органов всех родов и видов, судят поверхностно, в основном по кино. Оно и понятно. А как можно еще узнать о работе закрытой от всех организации? Как вы представляете себе работу контрразведки? Дядьки в черных очках, как у Хорунжего, поставили «жучок», включили «прослушку», и тут же оперативник вскрикивает дурным голосом: «А-а! Они хотят застрелить нашего Славу Кистева». И все, как очумелые, бросаются на захват убийц-злодеев. Но так только в кино бывает! А в жизни поставить «жучок» не так-то просто, это целая наука. Надо выбрать место, куда его лучше поставить, это может быть телефон, как тот, что стоит у нас на тумбочке. Может быть, люстра, что висит под потолком. Да бог знает куда еще! Вариантов масса. Как правило, их ставят сразу несколько, для надежности, вдруг какой-то выйдет из строя. Ставят «жучок» не на пять минут, а на неделю, месяц, может, и больше. Все зависит от конкретной ситуации. Здесь, в этом помещении, Хорунжий наверняка поставил специзделия в расчете на длительное пользование. Для всех так называемых гостей. – Сергей взял чашку и сделал глоток. – В повседневной практике при разделении труда, когда одни заказывают мероприятие, другие ставят изделие, третьи эксплуатируют, а четвертые сливки снимают – полученная информация распечатывается и в конечной инстанции попадает на стол оперработника, который изучает ее, выискивает те сведения, которые ему нужны для понимания противника. В общем, длинная цепочка. В нашем случае, когда людей, участвующих в этом мероприятии, кот наплакал, информацию в конце дня, вернее в начале ночи, разбирает Михаил Константинович, в крайнем случае Вика, и работают наши господа хорошие в две, а то и в три смены. Непростая, я тебе скажу, у них работа, из болота тащить бегемота – утром надо быть свеженькими, как огурчики с грядки.

Нестеров посмотрел на Тамару, внимавшую ему, как прилежная студентка – лектору.

– Тома, я тебя не очень утомил?

– Нет, что ты! Очень интересно, я никогда ничего подобного не слышала.

– Вот и замечательно. Будем считать, что первый урок чекистской грамоты пройден и усвоен.

– Сергей! Как ты думаешь, Хорунжий знает, кто ты на самом деле?

– На девяносто девять и девять десятых процента. И основные этапы моего оперативного пути знает. Связь у них отлично работает, информации тоже хватает, это уже установлено. Ну и что? Мне даже лучше, шифроваться особенно не надо. Пусть тебя это не волнует. Если Виктория будет интересоваться, подтверди в общих чертах мою принадлежность к органам госбезопасности, скажи: звания не знаю, но говорят, что у него все подчиненные – полковники. Слушай, по-моему, для начала ты вполне зарядилась оперативными знаниями, давай лучше потихонечку собираться. Интересно, сколько времени они будут водить нас за нос с болезнью главного бухгалтера?

Ждать посланца Хорунжего они решили на улице, дышалось намного свободней. Конечно, чувствовалась большая влажность, близость океана, потому и воздух здесь был особенный, с частичкой морской воды.

Они стояли на асфальтированной дороге у входа в резиденцию. Направо виднелся КПП с автоматчиком, откуда они вчера приехали, налево шоссейка сворачивала и терялась в пальмах и кактусах. Там виделись стены двух или трех строений, скорее всего, это и был комплекс зданий торгпредства. Именно с этой стороны появился небольшого росточка, подтянутый, очень загорелый человек в выгоревшей на солнце бейсболке, застиранных джинсах, полотняной светло-синей рубашке навыпуск и пластмассовых шлепанцах на босу ногу. Не доходя нескольких шагов, субъект остановился, нехорошо осклабился, показав гнилые зубы, и прошепелявил с непонятным акцентом:

– Здравствуйте, господа хорошие! Меня Севой зовут, я за вами. Михал Константиныч ждет вас.

Новоявленный Сева посмотрел на них бесцветными глазами, убедился, что его услышали, повернулся и пошлепал в обратную сторону. Тома и Сергей переглянулись: что за человек, кто такой? Непонятно. Но по внешнему виду вряд ли кто-то из сотрудников торгпредства.

Однако делать нечего, и они пошли вслед за странным посланцем Хорунжего. Сергей даже обрадовался: есть над чем поработать, сейчас он этого субъекта пощупает. Нестеров прибавил шагу, догоняя мужичка, Тамара, как хвостик, семенила за ним.

– Сева! Простите, пожалуйста. А как ваше полное имя: Всеволод или Станислав?

К его удивлению, мужчина оказался не так-то прост и на вопрос москвича ответил уклончиво.

– Меня все зовут Сева, и вы так зовите, чтобы не путаться.

Когда он заговорил, Сергей был уже с ним наравне и понял, почему этот человек старается держаться на расстоянии, – он знает, что изо рта у него идет неприятный гнилостный запах. Приезжие, с которыми Сева вступает в контакт, наверняка жалуются Хорунжему по этому поводу. Михаил Константинович, конечно, выговаривает Севе, а может, даже наказывает его, но тот все равно ничего не делает. Скорее всего, судя по бедности его экипировки, больших денег стоит лечение. Вот только Нестерову до их забот так же далеко, как до солнца, ему работать надо, профессиональный долг обязывает выяснить, откуда на территории российского загранучреждения человек неизвестного происхождения. И Сергей, подавив чувство брезгливости, сделал еще одну попытку к продолжению разговора.

– А вы давно здесь?

Выдержав долгую паузу, Сева естественным образом нашел предлог, чтобы опять уйти от ответа на вопрос настырного приезжего.

– Мы уже пришли. Вон, Михал Константиныч вас встречает.

Действительно, перед входом в главное здание рядом с джипом, все в тех же черных очках, с застывшим лицом стоял исполняющий обязанности торгового представителя России в Королевстве Андала М.К. Хорунжий. Сева непонятным образом куда-то исчез, растворился.

– Доброе утро! – Дежурное приветствие не изменило выражение застывшей маски Михаила Константиновича, даже губы не раздвинулись в подобие улыбки. – Москвичи всегда встают рано, но я думал, что после дороги вы еще немного поспите. А вы, как бравые солдаты, встали ни свет ни заря. Ну, ладно! Пойдемте, покажу офисную часть нашего хозяйства, вернее то, что от него осталось.

Большинство помещений, что на первом, что на втором этаже закрыты – как пояснил Хорунжий, нет необходимости в их использовании.

– Михаил Константинович, а что за человек, который нас к вам привел? Я, честно говоря, не успел с ним познакомиться. Это кто, Фатьянов? – играя под простачка, поинтересовался Нестеров, Тамара навострила ушки.

– Ну что вы! – скривил губы Хорунжий. – Это – Сева, Севка. Он практически местный, давно в Фурате, по хозяйству мне помогает: электрика, водопровод, сантехника. Так, все по мелочи, но в обычной жизни этих мелочей хватает.

Продолжая экскурсию, Хорунжий показал свой рабочий кабинет – Нестеров отметил скромность, даже аскетичность обстановки. Рядом находилось помещение меньшего размера – это якобы рабочее место старшего инженера Фатьянова. А еще пару кабинетов они оставили про запас, на всякий случай, как сейчас, например. Тут же было помещение бухгалтерии, где стояли три стола, включая стол главного бухгалтера с пишущей машинкой, по стенам до потолка полки с формулярами, забитые бумагами. Нестеров присмотрелся: судя по датам, это были документы давно забытых лет. В углу пылился массивный сейф с двумя замками. Рассказывая, Хорунжий без объяснений, напоказ, выдвинул пару ящиков стола главбуха – ни листочка. Ладонью провел по корешкам архивных дел и жестом пригласил продолжить «экскурсию». На финал оставил помещение завхоза, то бишь Виктории, и склад, забитый старой мебелью. На этом, собственно, визит в офисную часть торгпредства закончился.

– Как там Борис Семенович? – поинтересовался Нестеров.

– Пока обсуждать, собственно, нечего, – отреагировал Хорунжий и тут же перевел разговор в другое русло. – Вы извините, Сергей Владимирович! К сожалению, я не смогу с вами поехать в город, срочные дела по хозяйственной части, без воды, знаете ли, можем остаться.

Они вышли из здания.

– А вот и ваш гид-экскурсовод на сегодняшний день. Знакомьтесь! Старший инженер Фатьянов Кирилл Васильевич.

Кирилл с открытой улыбкой ранее не знакомого человека протянул руку Сергею. «Видимо, не сказал начальнику о нашем ночном знакомстве», – подумал Нестеров и с доброжелательностью ответил на рукопожатие.

– Сергей Владимирович, – назвал он себя и представил свою спутницу: – Тамара Сергеевна.

– Рассаживайтесь, как вам удобно, – предложил Кирилл, открывая переднюю и заднюю двери. – Прокатимся по городу, покажу Фурат, покупки начнем с рынка, там сейчас самая торговля, потом магазины, ресторан, пообедаем, дальше по настроению.

Сергей и Тамара устроились сзади. Тронулись, по дороге Кирилл заученно, нудно стал рассказывать про Фурат, произвольно мешая правду, вымысел, откровенные сказки и предания. Главный посыл всего выступления: Фурат – город контрастов. Это, собственно, и без него было видно невооруженным глазом – стоит современная высотка, а рядом, в пяти метрах, хибара под тростниковой крышей. Нестеров слушал вполуха, его занимали совсем другие мысли. Вроде особой вины за собой не чувствовал, и тем не менее совесть была не на месте – как минимум на два дня их лишили возможности работать в полную силу. Как работать без документов и основного исполнителя – главного бухгалтера? Более того, есть опасность, что и дальше так будет продолжаться. Действительно, что мешает Михаилу Константиновичу продлить болезнь главного бухгалтера еще дней на несколько? А там, глядишь, и командировка закончилась. Нет, дорогие мои, так дело не пойдет!

Голос Фатьянова прервал размышления Сергея.

– Приехали!

Никакого забора, никаких ворот. Они просто свернули с трассы и оказались на открытом холмистом пространстве. Здесь кое-где попадались трава и невысокие пальмы, а похожая на красную глину земля, сколько глаз хватало, с прогалинами разной площади была покрыта разного рода кусками материи, картона, другими подстилками, на которых разложили свой товар местные торговцы. И чего здесь только не было! Известные и неизвестные белым людям фрукты и овощи, какие-то снадобья и приправы, стиральные порошки нескольких европейских компаний, автомобильные запчасти, колеса, а рядом горит костерок – греется чайник, дальше какие-то животные и пресмыкающиеся в клетках разных размеров. Черт ногу сломит на этом рынке! К конгломерату визуальных впечатлений Кирилл подбросил информацию к размышлению, которая еще больше запутала гостей. Фатьянов рассказал, что они находятся на самом большом городском рынке площадью в несколько гектаров, здесь можно купить все, что их душенькам угодно, от булавки до мебельного гарнитура, и стал перечислять, что можно найти на этом вещевом и продуктовом «Клондайке». Насладившись произведенным впечатлением, Фатьянов любезно поинтересовался предпочтениями московских гостей. Тамара в растерянности и с надеждой на помощь посмотрела на Сергея, пришлось Нестерову деликатно выкручиваться из этого положения.

– Спасибо, Кирилл! – Он был спокоен и максимально корректен с Фатьяновым. – Вы сами-то пользуетесь этим рынком, что-то здесь покупаете?

– Редко, Сергей Владимирович. Ехать далековато. Что поесть, попить, можно взять и ближе, продукты, они, в принципе, везде одинаковы: и по качеству, и по ассортименту. Здесь, правда, цены ниже, но если прибавить стоимость бензина, потраченного на дорогу, тож на тож и получается. Другое дело, если надо чего-то особенного, тогда едем сюда.

– А что значит особенное? – поинтересовалась Тамара.

– Ну, например, кузнечики или гусеницы. Есть такое специальное национальное блюдо из гусениц. Их покупают живыми, жарят с чесноком на оливковом масле до хрустящей корочки, добавляют лук, перец, томаты по вкусу, получается довольно вкусно.

Кирилл заметил брезгливое выражение на лице финансового контролера и адекватно среагировал.

– Понимаю вас, Тамара Сергеевна. Действительно, блюдо на любителя. Вам я пробовать не советую. – Он повернулся к Нестерову. – Какие будут пожелания, Сергей Владимирович?

Рассматривая лежащие на земле товары, они уже несколько минут как шли неторопливым шагом по импровизированной ярмарке.

– Пожелания? На наши скромные командировочные особо не разгуляешься…

– Это решаемо, можем поправить, Сергей Владимирович! Вы выбирайте, не стесняйтесь…

– Даже так? – с недоверием и удивлением спросил Нестеров. – Ладно, может, еще вернемся к этому вопросу, но пока острой необходимости в денежном вспомоществовании я не вижу. Что здесь покупать-то? Золото, бриллианты? – Он криво усмехнулся и сам себе ответил: – Сувениры, памятные безделушки, себе и ближним – вот здешний товар. Да и то все здесь какое-то одинаковое, малоинтересное. А есть такое, чего нет в городских магазинах? То, чтобы вы сами себе или друзьям купили на память?

Фатьянов слегка задумался и тут же интригующе ответил.

– Видите большую пальму и группу людей около нее? Видите? Там Хамид сидит, Мастер. – На последнем слове Кирилл специально сделал ударение. – У него есть уникальные вещи из дерева. Берет не так дорого, как мог бы. Поехали!

Казалось, до указанного Фатьяновым места рукой подать, однако на деле все было не так просто. Дорога петляла, порой уходила вообще в сторону, к тому же тут, не шоссе, особо не разгонишься, и они тащились со скоростью черепахи. Хотя, может, и к лучшему. Когда взобрались на горку, потенциальные и реальные покупатели рассосались, от продавца уходила достаточно большая по местным меркам группа то ли французских, то ли английских туристов. Хозяин после набега иностранцев наводил порядок, но не сам. Строгим голосом он отдавал распоряжения двум своим помощникам – мальчишкам десяти – двенадцати лет, и они бегали у него, как заведенные, ставя на циновки новый товар.

Чернокожий Хамид внешне мало чем отличался от других торговцев, разве что в глубоко посаженных глазах горел огонек, как от лампочки слабого накаливания. Это был худой как жердь мужчина, уже в годах, длинные черные волосы обильно сбрызнула белая соль времени. Кирилла Хамид знал хорошо, видно, тот неоднократно бывал у него.

Фатьянов сел перед ним на корточки и оказался лицом к лицу с Мастером. Они весело болтали на местном наречии, иногда Нестеров слышал испанские и португальские слова, а один раз совершенно отчетливо уловил, как Кирилл сказал: «Джеймс Бонд Раша» и сделал движение головой в сторону Нестерова. Хамид, сидевший лицом к Сергею, вскинул глаза на русского, оценивающе посмотрел и уважительно закивал головой. Пообщавшись с Мастером, исполнив, таким образом, необходимый обряд вежливости, Фатьянов вернулся к гостям из Москвы.

– Сергей Владимирович, Тамара Сергеевна, выбирайте! Хамид готов предоставить вам скидку на все его изделия без исключения.

Тамара, одетая в легкие брючки и кофточку, не теряя времени, села на корточки и стала с интересом рассматривать различные фигурки, шкатулки, панно, настенные украшения, искусно вырезанные из дерева. Мастер с довольной улыбкой наблюдал за ней, что-то говорил ей на своем языке, показывал, как выглядит та или иная вещица, если на нее посмотреть под другим углом зрения, и, что интересно, она ему отвечала. Наблюдая за ними, Нестеров вспомнил свою жену и задался вопросом, на который у него не было пока ответа: как русские женщины без знания иностранных языков с успехом для себя могут общаться с торговцами всего мира?

Дальше размышления Сергея перешли на то, что он услышал и понял из разговора Фатьянова с Мастером, что неприятно зацепило его. Он решил проверить свои догадки. Жестом попросил Фатьянова подняться, отвел его в сторонку и, сократив разделявшее их пространство, оказался с ним лицом к лицу. Начиная разговор, Сергей намеренно перешел на «ты» и заговорил жестким непререкаемым тоном.

– Кирилл! Ты зачем сказал Хамиду, что я – русский Джеймс Бонд – шпион с лицензией на убийства?

Фатьянов изменился в лице, и Нестеров понял, что попал в «десятку», и пошел дальше.

– Думаешь, он через своих мальчишек прямо сейчас донесет весточку до местной контрразведки, и она займется мной вплотную? Наружку выставят, придумают что-нибудь стремное для меня – вырубят, например, мою персону на несколько дней. Вам же этого надо? Дурак ты, Фатьянов! Со всех сторон придурок! Думаешь, по мановению твоего пальца контрразведчики так и бросятся на меня? Им что, делать больше нечего? Эти ребята из местной контрразведки наверняка у нас учились и просто так ничего делать не будут – школа не та, у них Высшая школа КГБ СССР. Понимаешь? Я с ними быстрее общий язык найду, у нас одна школа. И кто только тебе такой гениальный, в кавычках, ход подсказал, Хорунжий, что ли? А может, ты сам придумал?

Фатьянов занервничал, зачем-то оглянулся на Хамида, вроде как помощи попросить, а Мастеру его страдания были глубоко безразличны – он попал под очарование русской женщины и, кажется, намеренно игнорировал посылы Кирилла.

– Но я же… Я…

Беспомощное блеяние Фатьянова Сергея не интересовало, он ему нужен был тепленьким, в кондиции.

– Ты учти, Кирюша! – с издевкой и угрозой начал Нестеров. – Если со мной что случится, мои друзья-товарищи знают, где концы искать. Тогда, козленочек ты мой, в Москве всю вашу компашку будет ждать теплая встреча с отдельными номерами в Лефортовском изоляторе. Да и сюда могут людей прислать. Хотя, может, и не надо никого в командировки гонять, своими, «черными» силами обойдутся товарищи. В Москве сообразят, как лучше сделать. Понял, хромой козы барабанщик? – Фатьянов кивнул головой. – А сейчас давай займемся этим чертовым шопингом. Посмотрим, чем может удивить меня Мастер Хамид.

Пока Фатьянов и Нестеров вели серьезные разговоры, за которыми следил Хамид, Тамара с головой ушла в рынок африканских сувениров. Сначала ее взгляд зацепился за настольную композицию из трех обезьянок: «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Она видела такую вещицу на столе у одного из замов министра, но та была обычной, невыразительной. Хамид же сделал животных с характерами: одна обезьяна была страшно злая, другая – веселая, а третья – плакса. Она отложила для мужа. Может, понравится, хотя ему трудно угодить. Еще она взяла настенное украшение на кухню: большие, в половину человеческого роста, деревянные вилку и ложку. Но самое ее качественное приобретение – столик-подставка. Он стоял отдельно – во всех отношениях редкая вещица. Три складные переплетающихся ножки были искусно вырезаны из одного куска дерева. Одним движением они легко складывались в одну и так же разбирались.

Пока Сергей разглядывал вещицы, за которые уже заплатила Тамара, и слушал ее комментарии, Кирилл о чем-то настойчиво просил Мастера. Тот несколько раз смотрел на Нестерова, будто изучал его, наконец принял, видимо, важное для себя решение. Подошел к старому, задрипанному «Ситроену», с полминуты копался в багажнике, и вернулся с какой-то небольшой вещью, завернутой в чистый кусок мягкой материи.

– Сергей Владимирович, – окликнул Нестерова Фатьянов. – Это он специально для вас достал. Я не знаю, что это такое. Посмотрите, пожалуйста, сами.

Хамид с открытой улыбкой и полупоклоном протянул сверток Сергею и негромко сказал по-русски: «Хорошо», и еще раз улыбнулся. Нестеров понял для себя: Мастер придает происходящему свое, непонятное им всем значение. Сергей аккуратно развернул материю. Это был небольшой бюст молодой женщины, скорее, даже девушки с характерным поворотом головы.

Хамид что-то сказал Кириллу, потом, взвешивая каждое слово, начал рассказывать, Фатьянов переводил.

– Это Наэма! Кирилл, как по-русски будет Наэма?

– Поразительная, – сказал Фатьянов.

Хамид по-русски, тщательно выговаривая, со значением повторил.

– ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ! Наэма – моя дочь. Она чуть не погибла восемь лет назад. Я тогда с семьей в деревне на юге жил, землю пахал, просо сеял, овощи выращивал, дерево для продажи резал, жил, как все жили, ничего особенного. В деревню разные люди приходили, одни уговаривали социализм строить, другие – наоборот. Мы никуда не хотели, хотели жить, как живем. Но нас никто не слушал, все за нас решали. У меня семья большая была. Двое старших сыновей за правительство воевали, двое других – за повстанцев. Из них только один остался живой, здесь в Фурате большим человеком стал. Это он меня на рынок устроил. Еще три девочки были и младший сын, Наэма – средняя из детей, она во всем нам помогала, все время с нами была. В тот день почти одновременно с разных концов в деревню войска вошли – правительство и повстанцы – стрельба поднялась страшная, будто колесница бога проехала. Повстанцы из минометов стали палить, правительство начало отступать, на самой окраине остановились. Нас всех согнали в центр деревни, что хотели сделать, не знаю. Офицер, который командовал отрядом, прикладом автомата сильно ударил нашего младшего, да так, что мальчик упал и заплакал, он хотел еще ударить его, но Наэма заступилась за брата, перехватила руку этого бандита. Офицер рассвирепел и ударил ее в лицо, а она в ответ с размаху хорошую пощечину ему залепила. Он из пистолета три раза выстрелил в нее. Наэма упала, мы бросились к ней, она вся в крови лежит, не дышит. И тут правительственные войска стали быстро наступать. К ним на помощь подошли советские инструкторы на бронетранспортерах, с пулеметами, пушками, и повстанцы побежали. Командир русских – полковник Сергей – взял нашу Наэму на руки и положил в машину. Он в больницу ее отвез, врачам с рук на руки отдал. Она, когда в палате лежала, никто не знал, выживет или нет, потому что много крови потеряла, и раны были серьезные, я тогда эту фигурку вырезал. С тех самых пор всегда вожу ее с собой, думал, встречу полковника – подарок ему сделаю. Я всю жизнь буду полковника помнить и благодарить, он спас нашу девочку, вовремя привез. Выжила наша Наэма, она нам потом двух внуков родила.

Нестеров увидел, как повлажнели глаза старого седого африканца.

– Вы, Сергей, очень похожи на полковника. Лицо такое же, рост, волосы. Мне кажется, и душа у вас такая же добрая. Примите, пожалуйста, эту статуэтку от меня в подарок.

Хамид сложил перед собой ладони и сделал полупоклон. Нестеров стоял перед ним, держа статуэтку в руках, и не знал, что делать, чем ответить. Понятное дело, денег он не возьмет. Тогда чем? У него ничего такого с собой нет. Решение пришло само.

– Уважаемый Хамид! В прошлом году мне исполнилось пятьдесят. На юбилей мои дорогие, любимые жена и дети подарили мне часы. Вот они! – Нестеров поднял руку и расстегнул браслет. – Примите на память о двух полковниках, двух Сергеях, в знак нашей дружбы и доброго расположения. Спасибо за все!

Они пожали друг другу руки, русские сели в машину и тронулись. Установившееся молчание нарушил Фатьянов.

– Ну, Сергей Владимирович, вы даете! Я всего-то на всего попросил Хамида показать вам что-нибудь действительно стоящее, а он такое сотворил! – У Кирилла слов не хватало, чтобы объяснить все, что он видел и слышал. – Я же давно его знаю: мастер высшей пробы, второго такого, может, по всей стране нет, но и торгаш известный. А жадный – ужас! За копейку удавится! И вдруг делает прямо царский подарок! Эта статуэтка больших денег стоит, я вам точно говорю! Нет, скажите, чем вы его взяли, Сергей Владимирович? Чего это он к вам так проникся?

Фатьянов остановился на перекрестке и пропустил грузовик.

– Часы не жалко? Наши, наверное?

– Швейцарские.

– Да вы что?! Правда?! Дома не обидятся?

– Нет, поймут. Юбилеи еще будут, а такого подарка с замечательной историей – вряд ли.

Они выезжали с территории рынка и Сергей, откинувшись назад, левой рукой придерживал статуэтку у себя на коленях, а правую свободно положил на сиденье между собой и Тамарой. Он посмотрел на нее, не проронившую ни слова за все время истории с Хамидом, в ответ она улыбнулась и незаметно для Фатьянова пожала ему запястье, давая понять, что полностью с ним согласна.

Нестеров знал, что домашние его не осудят. Может, конечно, Олег немного покочевряжится, часы-то он наверняка выбирал. Но в конце концов сменит гнев на милость его высокоблагородие, поймет истинную ценность подарка, да и, как ни прячет сын себя настоящего от себя публичного, душой он все равно в отца.

Как положено, завернули в один из двух музеев, коротко прошлись по экспозициям. Потом объехали несколько торговых центров и две комиссионки, ничего интересного, все как всегда и везде. Есть, конечно, приличные вещи, но не для их бюджета. Тамара, как любая женщина, что-то смотрела, один раз кофточку примерила, а Нестерову было не до того. Встреча с Хамидом перевернула его всего. С чего он взял, что Мастер – активный помощник контрразведки? Это же он сам придумал, чтобы Кирилла прижать. Хотя где-то внутри, когда выкручивал руки Фатьянову, верил, что африканец – чуть ли ни офицер контрразведки. Верил – это точно, иначе не сыграл бы правдиво, как в жизни, и не повелся бы Фатьянов на его игру. Что поделать, такова актерская часть жизни оперработника: верить в то, что придумал, и играть лучше, чем большие артисты на сцене играют. Иначе противник раскусит тебя, и хорошо, если в живых оставит.

Хотя в данном конкретном случае, все обстоит совсем не так, как он придумал. Сложнее в жизни, гораздо сложнее. Конечно, как всякий человек, имеющий постоянный контакт с иностранцами, Хамид, несмотря на покровительство сына, обязательно находится в контакте с местной контрразведкой, рассказывает ее сотрудникам, что считает возможным. А по-другому нельзя, никак нельзя, иначе они тихой сапой работать не дадут, гадости всякие строить будут. НО! Чтобы бежать, задрав штаны, с доносом на русского, так похожего на спасителя его дочери, это ни на чем основанные, но необходимые в тот момент фантазии Сергея.

Какими-то неведомыми путями события, произошедшие в африканской деревне восемь лет назад, привели Нестерова к размышлениям о природе души человеческой. А если говорить более конкретно, к пониманию, что есть русская душа. «Вот русский человек, – размышлял он, – разве оставил бы девочку истекать кровью, и неважно, на какой земле, своей или африканской? Нет, конечно! И я бы не оставил. Это уж точно. Мы же все сердобольные! И такие жалостливые, хоть плачь, хоть смейся». Он вспомнил, как в юности залетел в милицию, и невольно улыбнулся, забыв про внимательно наблюдающего за ним Фатьянова.

– Что-то хорошее вспомнилось, Сергей Владимирович?

– Не то чтобы особенно хорошее, просто забавный случай из прошлой жизни.

– Расскажите, Сергей Владимирович, если не секрет, конечно.

Нестеров задумался: стоит ли? Потом махнул рукой.

– Было это довольно давно, мне тогда шестнадцать только исполнилось. Стоял на остановке, ждал троллейбус. Народу много столпилось, и прямо рядом со мной драка началась.

Здоровая толстая тетка с сумками в руках, на продавщицу похожая, ругалась на щуплого поддатого мужичка-бедолагу, крыла его почем зря. «Пропойца несчастный, – говорит, – паразит проклятый, все пропьешь, ничего не пожалеешь, сволочь, дармоед, гнилье чухлое». Он только рот открыл, чтоб ответить, а она его как толкнет плечом! И он, бедолага, поскольку выпимши был, не удержался на ногах и грохнулся. Ну, упал и упал, чего в жизни ни бывает. Только вместо того, чтобы, как говорится, утереться и забыться, мужик встал, отряхнулся, да как врежет этой бабе в глаз! У той аж искры во все стороны полетели! На пару шагов ее отнесло, хоть туша у нее приличная была, килограмм сто, не меньше. А он за ней, по всему видно, опять бить будет. Этого я вынести не мог! Женщину бить?! Да ни за что! Только он замахнулся, я перехватил руку, крутанул и, как в самбо учили, руку ему за спину завернул. Но он же пьяный, на ногах плохо стоит, его как повело вперед, он так и грохнулся носом в асфальт, я за ним, конечно. Только на спине у него пристроился, сзади мне по башке как долбанут! Мама дорогая, чуть мозги не выскочили. Бросаю мужика, вскакиваю, оборачиваюсь, а это та самая тетка с начинающим синеть фингалом под глазом. И она опять замахивается на меня сумкой, а там бутылки с пивом – убить же может или покалечить. Не дай бог, конечно! Я, чтобы до греха не доводить, схватил ее в охапку, а она вдруг как заорет: «Милиция! Убивают!» Как назло, патруль рядом оказался. Два милиционера подскочили ко мне сзади, схватили за руки и ну меня крутить. А я ж не вижу, кто со мной своевольничает, может, это дружки-собутыльники мужика пьяного. А я, между прочим, целый кандидат в мастера спорта по боевому самбо, как раз с вручения удостоверения ехал. Надо ж оправдывать высокое звание, и я, значит, в момент разбросал их, родимцев. Только потом, сквозь пыль и грязь, разглядел, что это законные представители власти. Сдался я добровольно, без боя. В отделении милиции сняли с меня и свидетелей показания. Заявлений от потерпевших, от мужика с бабой, почему-то не было, да и самих пострадавших тоже. Старший дежурный офицер, которому страсть как хотелось повышение в должности и звании получить, хотел завести на меня уголовное дело за драку с милиционерами. Они по его приказу уже начали рапорта строчить. И, если бы замысел дежурного свершился, не видать мне Высшей школы КГБ, куда я решил поступать, как своих ушей. Уголовников на учебу в ЧК не берут. Спасибо, наш участковый в отделении оказался, он меня еще с детства знал и отца моего, почетного сотрудника органов внутренних дел. Вот он и убедил своих друзей-товарищей в чистоте моих намерений. Отпустили меня. Перед патрульными я извинился, конечно, не со зла получилось. На выходе участковый строго-настрого наказал, чтобы хорошенько думал, прежде чем в разборки влезать, тем более в семейные. Я недоуменно спрашиваю: «Да где там семья-то, дядя Леш?» А это, как раз и была семья, пьяный мужик и жена его. Они потому и заявление не подавали, что он второй день свой выход из вытрезвителя отмечал.

Тамара не выдержала и прыснула, а Фатьянов, не отрываясь от руля, воскликнул:

– Вот это поворот! – Расслабившись, он чуть не пропустил поворот, но вовремя сориентировался и остановился, чтобы посоветоваться. – Что будем делать, Сергей Владимирович? До ужина у шефа осталось два часа. Если завернуть в ресторан, получится из обеда в ужин. Может, в кафе перекусим?

Переглянувшись с Тамарой, Нестеров дал добро. Они выпили по чашке кофе с круассанами и скоро были дома – надо было привести себя в порядок, хоть и на местном уровне, но все-таки прием. Тамара отпаривала какие-то вещи, готовилась к вечеру, а у Сергея все было проще – рубашку погладить, и все дела. Честно говоря, он никогда этого не делал. Брюки – да, их он всегда гладил сам, жене не доверял, а рубашки – это Любочкина забота. Посмотрев, как Сергей пытается управиться с верхней частью своего туалета, Тамара отобрала у Нестерова утюг и в момент завершила непривычную для него работу.

В небольшом зале для приемов Хорунжий предложил Сергею и Тамаре места с одной стороны стола, а он с Викторией сели напротив, так, чтобы и женщинам и мужчинам удобно было вести беседу. По правую руку от хозяйки торгпред определил Фатьянова. Вечер открыл Михаил Константинович. Сказал несколько дежурных фраз, чокнулся со всеми, пригубил бокал вина и сел. Эстафету приняла Вика. С жизнерадостной улыбкой, в вечернем платье с глубоким декольте стала расспрашивать, какое впечатление на них произвел Фурат, что видели, что понравилось, что не понравилось. Она обращалась то к Тамаре, то к Сергею и получилось что-то вроде общей непринужденной беседы, в которую время от времени вносил свою лепту Кирилл. Главный устроитель мероприятия в основном молчал, иногда, в зависимости от ситуации, одобрительно или не очень хмыкал. Они попробовали закуски, салатики, под неспешную беседу перешли к горячему, стоявшему тут же на столе и подогреваемому горящими свечками. Это была баранина с овощами и мелким картофелем. Все блюда без исключения были хорошо приготовлены и сервированы, а горячее особенно. Нестеров решил сделать хозяйке комплимент.

– Виктория Леонидовна! А вы, оказывается, еще и знатная повариха?! Где вы научились так прекрасно готовить?

– Ну, что вы, Сергей! – Она намеренно пропустила отчество, подчеркнув неофициальность обстановки. – Повариха я никакая, зато у меня есть масса других достоинств. Надеюсь, в процессе нашего общения вы все-таки заметите их. Что же касается качества блюд, это не моя заслуга. – Она повернулась к сидящему рядом с ней Фатьянову. – Кирилл! Позови, пожалуйста, Федора.

Старший инженер торгпредства, исполнявший за столом обязанность виночерпия, с неохотой встал и направился в сторону кухонного блока. Вернулся почти сразу и пренебрежительно бросил:

– Ща придет.

Действительно, тотчас же на стене кухни от горящего где-то внутри помещения огня появилась пляшущая тень, которая неспешно приближалась, и наконец сидящие за столом смогли увидеть большой многослойный торт с пятью свечами. Блюдо, на котором лежал десерт, с напряжением держал на вытянутых руках небольшого роста кругленький человечек со светлыми, цвета сухой соломы, волосами в белом накрахмаленном фартуке и высоком поварском колпаке. Не доходя до стола, он остановился, слегка поклонился, сделал еще два шага и поставил свое произведение на заранее приготовленное место. Что-то в его движениях напоминало Сергею куклу, мягкую игрушку.

– Знакомьтесь! – Голос Виктории звучал иронично, даже насмешливо. – Наш повар, Федор.

– Здравствуйте, Федор! – Сразу включился Нестеров, увидев неизвестного ему человека. – Меня зовут Сергей Владимирович, а это моя спутница и коллега – Тамара Сергеевна. Федор! Вы, как я посмотрю, большой молодец и настоящий искусник! Поверьте, в кулинарии я знаю толк. У меня мама в детском саду поваром работала, но это не главное. Она в душе своей была кулинаром, любила готовить. На всех наших семейных праздниках мамочка к общему столу обязательно готовила несколько блюд. Заливное делала из обычной трески, а вкус был как у осетрины. А какой холодец!!! У-у-м, пальчики оближешь. На сладкое печенье, тортики – все самого высшего класса. И вы, честно скажу, большой мастер.

Повар стоял, понурив голову, но всем было видно, что слушал он Нестерова во все уши. От похвалы у него даже щеки покраснели.

– Федор! Скажите, пожалуйста, у вас есть какая-то специализация, или вы – универсальный солдат?

Федя поднял голову, и Сергей увидел его добрую смущенную улыбку и благодарные васильковые глаза. Он хотел ответить, но в намечающийся диалог без извинений и стеснения ворвался Михаил Константинович.

– Федор! – Повар испуганно вздрогнул и едва заметно втянул голову в плечи. – Иди, голубчик, на кухню. Тебе наверняка есть чем заняться.

Васильковые глаза спрятались за густыми, длинными, как у девицы, ресницами, щеки стали пунцовыми, Федор повернулся и в полной тишине направился на свое место, в кухню. Когда он скрылся, Сергей не выдержал.

– Ну зачем вы так, Михаил Константинович? Даже ответить человеку не дали. Он давно у вас? – недовольно, с раздражением спросил Нестеров.

– Отвечать по порядку поставленных вопросов, или можно в произвольной форме?

Голос ровный, на лице мускул не дрогнул, но вопросом на вопрос Хорунжий показал, кто в доме хозяин.

– Как вам будет удобно.

Нестеров чуть ни добавил: «милостивый государь», но вовремя одернул себя – много чести для такого субъекта. А субъект в расслабленной барской позе, откинувшись на спинку мягкого стула с подлокотниками, прежде чем ответить, не торопясь сделал маленький глоток вина и соизволил молвить.

– Видите ли, Сергей Владимирович! Федьку я в прошлом году подобрал – из грязи, можно сказать, вытащил. Не знал я, что он повар, просто так, из жалости взял, думаю, помрет бедолага, и буду я себя потом корить. Он ничего из себя не представляет, Федька этот. Абсолютно никчемный глупый человечишка, скудоумный, с расстроенной психикой. Ну что он мог сказать вам, Сергей Владимирович, человеку не с одним высшим образованием? Ни-че-го! Еще расплачется, не дай бог, и вечер нам испортит. – Хорунжий в раздумье пожевал губами. – Вас, Сергей Владимирович, и вас, Тамара Сергеевна, конечно, интересует, в каком статусе пребывает у нас этот индивидуум? Отвечу: ни в каком! Нет у него статуса, поскольку человека этого по бумагам тоже нет. Нигде!

В каждом слове, в каждой букве – презрение к Федору и, как ни странно, что-то похожее на ревность, как будто кто-то покушается на его собственность. Наблюдая за Хорунжим, Нестеров еще подумал: «Чего ты так раскипятился, недорогой ты наш Михаил Константинович? Что тебя так задевает? Я же вижу, что Федор абсолютно безобидный, мягкий человек, а ты чего-то суетишься, нервничаешь». Но Сергей промолчал, подумал, что не время обострять отношения.

Неприятно затянувшуюся паузу нарушила Виктория.

– Мужчины! Ну хватит вам. Вы все о работе и о работе. Давайте поговорим о чем-нибудь приятном. О театре, например. – Она устремила свой взгляд сначала на Тамару, потом на Сергея и опять на Тамару. – Расскажите, когда последний раз ходили в театр, что смотрели? Мы же здесь в абсолютном отрыве от светской жизни, ничего ни видим, ни слышим, русское телевидение здесь не работает, артисты к нам не приезжают. Ну расскажите…

Ее искренний призыв был обращен скорее к Тамаре, и она откликнулась. Стала вспоминать, как на прошлой неделе они ходили с мужем в Малый, где давали «Царь Федор Иоаннович».

А мужчины остались сами по себе: Нестеров, Хорунжий и Фатьянов. Сергей с торгпредом, как бойцы на ринге, друг против друга, а Фатьянов сбоку. То ли наблюдатель, то ли болельщик.

Первым «удар по мячу» сделал Михаил Константинович.

– Как устроились, Сергей Владимирович?

– Спасибо, нормально.

– С общим туалетным блоком, наверное, не очень удобно?

Сергей поначалу не понял, зачем Хорунжий спрашивает. Ясно же, как день, что радости в общей туалетной комнате для абсолютно чужих друг другу мужчины и женщины мало. Тогда зачем спрашивать? Издевается, что ли?

– Извините, – добавил Хорунжий. – Но другого места для вашего размещения, к сожалению, нет. Как говорится, чем богаты.

«Точно, издевается! – решил Нестеров. – Места у него в торгпредстве больше, чем достаточно. Наверняка здесь другая причина. А какая? Думает, наверно, что прикрылся черными очками, и все у него в порядке, не раскусит его Нестеров. А вот хрен тебе на рыжую морду, сколопендра губошлепная!» Сергей стал следить за движением рук Хорунжего, которые тот держал на поверхности стола. За мимикой лица, включая губы, надбровные дуги, цветом кожи и прочим. Много есть показателей психического состояния человека, товарищи профессора не зря учили слушателя Нестерова.

– Спасибо и на том, Михаил Константинович.

– Что хотите найти у нас, Сергей Владимирович? – Руки крепко сцепил замком, так, что косточки на пальцах побелели – волнуется, значит. – В телеграмме о вашем приезде все так обтекаемо, непонятно изложено.

– Грамотный человек писал, – спокойно ответил Нестеров, имея в виду себя, он же телеграмму готовил.

– И все? – Пальцы Михаила Константиновича еще крепче сцепились, брови пошли вверх. – Это все, что вы можете сказать?

– В вашем вопросе ключевое слово – «можете». Я многое что могу. А что вас конкретно интересует?

На лбу Хорунжего мелким бисером выступил пот, уши слегка покраснели. Он уже открыл рот, чтобы высказать то, что давно у него копилось, но не успел – жена опередила. Ей, видимо, смерть как надоели умные рассуждения Тамары о классической русской театральной школе, вот она и проявила характер.

– Михаил! Так что насчет завтра? Океан у нас будет?

Нестерову показалось, что Хорунжий готов был на мелкие кусочки разорвать эту дуру-жену. Только, понимаешь ли, он подступил к этому чекисту, только начался важный для него разговор, и тут она со своими развлекаловками. Лицо у Михаила от переполнявших его эмоций стало пунцовым, но он сдержал себя. Потихонечку, сложив губы трубочкой, выдохнул скопившейся у него от возмущения воздух, восстановил внутренний баланс и прежним, нейтральным голосом спокойно произнес:

– Сергей Владимирович, Тамара Сергеевна! Завтра, как запланировано, поездка на океан. Он у нас здесь везде, но купаться рекомендуется в специально отведенных местах, так что придется добираться автотранспортом, на двух машинах. Если не хотите сгореть, выезд в восемь утра. Соответственно, до этого времени надо успеть позавтракать. Хотите, у нас, хотите, у себя.

Хозяйским взглядом он окинул стол и увидел нетронутый торт.

– Вика! С тортом придумай что-нибудь. Федору скажи, в конце концов.

Таким образом, всем без исключения стало понятно, вечер подошел к концу, даже без чая обошлись. Кирилл вызвался проводить дорогих гостей по слабо освещенной аллее к гостевому домику. У дверей любезно раскланялся и быстрым шагом, словно опаздывал, пошел к себе. Сергей стал возиться с замком и, не теряя времени, давал наставления Тамаре.

– Тома! Пожалуйста, иди сейчас вперед, я пока покурю. Приводи себя в порядок, делай, что там у вас положено, но спать не ложись, жди меня в гостиной. Когда зайду, веди себя естественно, спокойно, поддерживай разговор, как сможешь. Мне надо проверить, есть в нашей гостиной прослушка или нет. Сейчас самая подходящая ситуация. Я скажу тебе некоторые вещи, услышав которые, наши хозяева должны будут задвигаться, засуетиться. И уже завтра мы получим результаты. Так что давай, Томочка, действуй! – Она начала подниматься по лестнице, и он добавил ей вслед. – Я торопиться особо не буду, но и тянуть тоже не хочу, завтра вставать рано.

Нестеров достал сигарету, закурил и с удовольствием сделал первых две затяжки. Однако состояние покоя, которое охватило его поначалу, очень быстро улетучилось – он почувствовал, что в плотных зарослях у него за спиной кто-то есть. Наверняка свой, подумал он, и по-русски спросил, стараясь сохранять спокойствие.

– Кто здесь? – Молчание. – Выходите, или я уйду.

– Сергей Владимирович, – голос был незнакомый, подрагивающий, – не уходите, прошу вас. И не оборачивайтесь, пожалуйста, – торопясь, добавил незнакомец. – Они все видят, у них здесь камера стоит. Это Федя Родимцев, повар. Вы не верьте Хорунжему, Сергей Владимирович, я все слышал, что он говорил, врет он все. Не подбирал он меня, за камень выкупил у другого хозяина. Я для него и повар, и женщина его. – Федор говорил быстро, проглатывая отдельные буквы, пропуская слова. – Сергей Владимирович, я вам верю, я чувствую, вы – хороший человек, скоро в Москву полетите, я вам письмо дам, вы в ящик его бросьте. Я шесть лет дома не был, не знаю, мама, папа, братья живы или нет. Ничего не знаю. У меня паспорта нет, Хорунжий забрал, в сейфе держит. Вы, Сергей Владимирович, не верьте никому. Они здесь все – звери. Севку берегитесь, убить может. Кирка с хозяйкой спит, когда она ему прикажет. За всеми нами он следит, у хозяина еще несколько таких, как я. Вика кнутом меня бьет, очень больно, ревнует. Они меня в подвале держат. Мне сейчас к себе бежать надо, а то заметят, что меня нет. Не говорите никому обо мне, пожалуйста. Узнают, сильно изобьют меня. Я вам сейчас письмо свое дам. Не оборачивайтесь, просто руку назад отведите и потом спрячьте его, чтобы они не заметили.

Сергей выполнил просьбу, и в раскрытую ладонь лег конверт, который он прижал большим пальцем к ладони и тут же спрятал письмо в заднем кармане брюк. Зашелестели кусты, и наступила тишина, в которой по-особенному слышался стрекот цикад.

Сергей подождал несколько мгновений – тихо. Он стоял, не двигаясь. За две-три минуты в него вошло столько, что, казалось, одно неосторожное движение, и слова Федора, как вода из полной чаши, прольются на землю и бесследно исчезнут. Сейчас главное не забыть ничего, не упустить детали. Сработал навык, полученный им еще в разведке. Там тоже приходилось принимать информацию в экстремальных условиях, и надо было все запомнить и донести до резидента в целости и сохранности. Значит, надо остановиться, спокойно разложить по полочкам полученные сведения, что он и сделал. Подводя итог, Нестеров невольно вспомнил, как любимая жена слез не могла сдержать в аэропорту, будто на фронт его провожала. Да, любящее женское сердце как вещун, его не обманешь, опять он в переделку попал.

Сергей выбросил невыкуренную сигарету, вернее то, что от нее осталось, и поднялся в гостиную.

Тома в домашнем халате ждала его прихода, сидя за большим столом.

– Привет, Тамара Сергеевна!

– Привет, Сергей Владимирович! Давно не виделись!

– Шутишь, Тамара Сергеевна, это хорошо. Чего не спишь?

– Тебя ждала. Вдруг уйдешь куда-нибудь, и останусь я одна с открытой на улицу дверью.

Сергей почувствовал в ее словах правду по отношению к себе и оскорбился.

– Плохо ты обо мне думаешь, Тома. Это чтоб я бросил женщину на произвол судьбы в такой неимоверно сложной обстановке?! Да ни в жизнь! Ладно, – смирился он. – На первый раз прощаю. Как с Викой поговорили? Надеюсь, ты в красках рассказала ей про ваш поход в театр?

– Рассказала, и в красках, и без красок. Только слушала она вполуха, больше пыталась разобрать, о чем ты там с ее Михаилом переговариваешься. Потом Вике надоело все, и она влезла в ваш разговор.

– Понятно. Знаешь, мне, честно говоря, надоела вся эта веселуха: рынки, магазины, пляжи. Дурят они нас, точно тебе говорю, дурят. И с болезнью главбуха в первую очередь. Может, прекратить все это безобразие? Разом! А что, я могу. Мне перед отъездом мужики из разведки контакты в здешнем посольстве дали, сказали: если помощь нужна будет, обращайся, приедут знающие люди, специалисты своего дела, торгпредство вверх дном перевернут, помогут.

Сергей жестом дал понять Тамаре, что ее ответ должен быть отрицательным.

– Ну, не знаю, – она даже лицо сделала серьезным, задумчивым. – Мне Стадник внушал, что о цели нашей командировки как можно меньше чужих людей должно знать. А тут посольские. Они же чужие. Им же объяснить надо, что они должны искать. Хотя, может, тебе того и надо, я не знаю. В конце концов, ты старший, тебе решать.

– Это оно конечно. – Нестеров скрестил руки на груди и заходил по комнате. – Ладно. Подождем немного – денек, но только один. – Он остановился на середине комнаты. – Слушай, давай спать, чего я тебя своими проблемами гружу. Я будильник у себя в голове заведу, и завтра в семь по-местному разбужу тебя.

– Ты как Штирлиц, что ли?

– Есть такое дело. – Он улыбнулся. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Тамара, о чем-то размышляя, ушла к себе, закрылась на все замки и, особо не стесняясь, подтащила кресло к двери. Нестеров, оставив без внимания действия напарницы, подошел к маленькому столику, на котором стояли спиртные напитки. Налил себе двойную порцию джина – на приеме он почти не пил – взял стакан в руку, посмотрел на свет, вспомнил слова повара Федора обо всей этой своре и подумал: «А они нас запросто травануть могут. Подменят стакан в туалетной комнате или бросят подходящую гадость в бутылку со спиртным, и все, привет Марусе! А может, уже начали? – сам себя спросил он. – Ну уж нет! Береженого бог бережет!» Он вылил из стакана хозяйский джин в унитаз, сполоснул емкость кипяченой водой из чайника, стоящего на плите, и достал из чемодана бутылку джина, которую взял в дьюти-фри в Шереметьево. Плеснул, не усердствуя особо, и разом выпил необходимый для него в этот момент эликсир психологического равновесия. Потом сел за стол у себя в номере, взял лист бумаги и шифром, который еще в резидентуре разработал, по зарубкам памяти записал все, что рассказал ему Федор. Письмо вскрывать не стал – уж больно кропотливая работа, лучше потом в Москве, не торопясь, как учили в Высшей школе. Вот только куда теперь девать все это добро и, в первую очередь, письмо Федора? Не таскать же с собой по жаре все эти девять дней? Он вспомнил о тайнике, который сделал для себя, еще работая в комитете, и с облегчением спрятал бумаги за подкладку в потайном кармане чемодана.

Сергей по щиколотку утонул в мокром песке пляжа. День близился к закату. Накатывала волна, и теплая соленая вода приятно щекотала ноги. Да, без сомнения, это был океан. Его не спутаешь ни с каким морем. Тяжелые, будто резиновые, волны – длинные, сколько глаз хватает – бегут и, кажется, вот-вот схватят тебя и утащат за собой. Но, теряя силы, останавливаются и с шипением откатываются назад, обещая вернуться.

– Сергей Владимирович! Мы ждем вас, – позвал Хорунжий.

«Все-таки противный у него голос, – отметил про себя Нестеров. – Или мне так кажется?»

Они приехали утром, когда еще и девяти не было. Как обещал торгпред, отправились на двух машинах: Тамара и Сергей с Кириллом, а Михаил Константинович – с Викой. На месте их уже ждал подручный торгпреда Севка. Он заранее расставил шезлонги, натянул над ними тент и приглашающе распахнул двери компактного гостевого бунгало. Михаил Константинович, не дожидаясь переодевания и уж тем более купания, ссылаясь на страшную занятость, укатил назад, в Фурат, оставив Нестерова в неведении – слушал Хорунжий его разговор с Тамарой минувшей ночью или нет.

Сергей никогда не был поклонником валяния на пляже. Ему бы что-нибудь творить такое эдакое, а тут лежи себе, ничего не делай. Смотреть на местных черных торговцев-лоточников, любоваться прелестями Виктории Леонидовны, которая уж как только ни старалась привлечь его внимание, надоело. А Викочка действительно старалась, только ему – подлецу и пофигисту – хоть бы хны по деревне. Хотя нет! Нестеров поймал себя на мысли, что к этой женщине у него появилось стойкое отрицательное чувство. Всеми манерами, жестами, внешностью она напоминала ему Ирину, бывшую жену его друга и товарища по работе в разведке Коли Игнатьева. Именно эта женщина, когда Николай застал ее в постели с любовником, написала грязную кляузу на него, и после поверхностного разбирательства, проведенного в отделе, встал вопрос об отчислении Игнатьева из органов госбезопасности. Нестеров на всю жизнь запомнил, как разбирался с этой сучкой, ментовской агентессой, грязной проституткой. Впервые в своей жизни он применил к женщине физическое воздействие, угрозы и шантаж. Господи, чего только не сделаешь ради спасения хорошего человека?! Да, не все добрые дела делаются в белых перчатках…

– Сергей Владимирович, задумались? – Это был Кирилл. – Все уже собрались, ждем только вас.

– Да, да. Иду, конечно.

Нестеров опять устроился на заднем сидении джипа рядом с Тамарой, и они тронулись. В начале пути на длинном подъеме, когда двигатель с натугой шумно работал и заглушал разговор пассажиров на заднем сиденье, а горная дорога мешала Кириллу следить за ними, Тома придвинулась к Нестерову, взяла его за предплечье и зашептала в ухо.

– Спасибо тебе, Сереж!

– За что это, интересно?

– Ладно, не притворяйся, не делай вид, что ничего не помнишь. Спасибо тебе, и все! – Она благодарно на секунду прижалась к его плечу и вернулась на свое место.

На самом деле Сергей сыграл в «Фому непомнящего» специально, не хотел напрягать ее и тем более пугать – событие не произошло, значит, и говорить не о чем. А так, конечно, он прекрасно помнил, как Тома и Вика, а за ними Кирилл, пошли купаться, океан был тихий, хороший. Его же самого охватила лень-матушка, он ни за какие деньги не хотел двигаться. И вдруг в одно мгновение испарилось состояние покоя – в этом городе Фурате надо все время быть начеку – краем глаза он увидел, как в воду с приличного от них расстояния с разбегу прыгнул мускулистый загорелый Севка – на поясе у него, на ремне, висел короткий нож в ножнах. Какое-то недоброе предчувствие шевельнулось тогда у Сергея в груди – до этого Севка не купался вообще. И зачем ему нож? С чего это вдруг нехороший человек с гнилыми зубами всполошился? И в воду он прыгнул не поплавать, а будто на задание шел, целеустремленно так ввинтился в слабую волну. Сергей, не мешкая, прыгнул в волну и сразу поплыл. Пошел кролем, думал, забыл. Ан нет! Мышечная память не подвела. На пару секунд он опередил Севку. Этот гад вынырнул откуда-то из глубины почти за спиной Тамары, увидел Нестерова, зло ощерился и опять нырнул. Куда он потом делся, Сергей не понял, он его заметил уже на берегу, у бунгало. Нестеров плавал рядом с Тамарой, смеялся, как бы веселился, а голова работала сама по себе: что у него сработало – интуиция, или он вспомнил наказ Стадника беречь Тамару? Ведь действительно, не дай бог с ней что-нибудь случится. Севка, к примеру, «поможет» ей утонуть. Тогда все, кранты! И Нестерову, и командировке, и прекрасной женщине по имени Тамара. Один он ничего не сможет сделать. А с Севкой, убийцей, как назвал его Федор, любые варианты возможны.

К гостевому дому подъехали уже затемно, хотя времени было только семь вечера.

– Какие планы, Сергей Владимирович? Дома будете? – спросил Фатьянов.

– А что, есть другие варианты?

– Рядом с нами, под горкой, интерклуб, можно там посидеть, время провести. Правда, хотя нигде официально не объявлено, в основном там мужской контингент. Если есть женщины, то определенной категории.

Тамара среагировала мгновенно.

– Сергей Владимирович, идите! И разговоров быть не может. У меня книжка интересная есть из серии женских романов, не волнуйтесь, я скучать не буду. Идите, не раздумывайте.

Нестеров чуть улыбнулся.

– Умеете вы уговаривать, Тамара Сергеевна. Только закройтесь хорошенько, хотя… Кого я учу, у вас это прекрасно получается. – Смутившись, Тамара опустила глаза. – Я приду, громко стучать буду, услышите, никуда не денетесь.

Сергей повернулся к Фатьянову.

– Ну что? Поехали!

– Никуда ехать не надо, вы идете по дороге, все время прямо, до второго КПП. Я машину поставлю и догоню вас. Здесь всего-то метров двести.

Так и получилось. Хоть Кирилл и задержался немного, минут через пятнадцать они уже были в интерклубе – длинном одноэтажном здании с плоской крышей и неважной вентиляцией. Народу было немного, зато табачного дыма, стоящего завесой от барной стойки до самых дальних уголков помещения, хватало.

Фатьянов взял два по пятьдесят местного виски со льдом, арахис в стеклянных плошках, и они устроились за свободным столом в глубине зала. Пока выпили по глотку, пока Сергей осматривался в новой обстановке, откуда-то сбоку подошли два мужика, одетых в полувоенную форму – что-то плескалось у них в стаканах. Тот, что выступал впереди, высокого роста, крепкого телосложения, запанибратски хлопнул старшего инженера торгпредства по плечу.

– Здорово, Кирюха!

Фатьянов поднял голову.

– О! Ростик, привет! Я думал, вы в очередном полете…

– Надо же когда-то и по земле ходить.

Ростик коротко, но от души, рассмеялся и обратил внимание на Нестерова.

– Новые люди. Откуда?

– Из Москвы, – быстро ответил Сергей.

– Смотри, командир! – Ростик повернулся к своему товарищу, – прямо из столицы нашей необъятной родины, ядрена кошка!

Тот протянул Нестерову руку.

– Алексей!

Рукопожатие было крепким, спортивным или военным.

– Сергей! – ответил он и повернулся к Фатьянову. – Объединимся?

Вопрос прозвучал как безальтернативное предложение, при этом Нестеров прочитал на лице торгпредского работника, что эта встреча никак не входила в его планы. Скорее, наоборот. Но выхода из создавшегося положения у Фатьянова не было, и они устроились за одним столом, благо размеры не просто позволяли, а даже звали к увеличению участников мероприятия.

– Ростислав! – позвал своего напарника Алексей.

– Да, командир!

– Ты знаешь, что надо делать…

– Так точно, товарищ командир!

Ростик легко поднялся и прямиком отправился к барной стойке. Пахнуло чем-то родным и далеким, Нестеров не удержался.

– У вас прямо как в советской армии: товарищ командир, так точно…

– Так мы с ним оттуда и пришли. Сначала служили здесь и летали. Когда дома все полетело к чертям собачьим, вернулись, уволились вчистую, а уж потом опять появились здесь. Спасибо, предложения тогда были, так и пашем втроем второй десяток лет без перерывов на отпуск, своих в России поддерживаем.

– Почему втроем, вас же двое? – Сергей хоть и был в диалоге с новым знакомым, не упускал из виду Фатьянова – видел, как он елозит, нервничает, ищет глазами кого-то.

– Почему втроем? – повторил вопрос Алексей. – Так мы же экипаж вертолета МИ-8, бортовой номер – тринадцать восемьдесят шесть. Клевцов, вы его знаете, балабол наш – штурман; я – Алексей Тихов, командир экипажа, и третий – техник Скворцов Александр Тимофеевич, наш старик, в кавычках, конечно, он просто старше нас. У него опять дизентерия, обычное здесь дело. Потому мы и «приземлились», – он тяжело вздохнул. – А вы каким боком сюда?

Очень вовремя для Нестерова – он не знал, как правильно ответить в присутствии Кирилла – подрулил штурман с бутылкой «Джеймесона» и подносом с закусками.

– Ты чего это разгулялся? – по-настоящему строгим командирским голосом поставил вопрос Алексей.

– Товарищ капитан! – ответил штурман и быстро выдал уже готовую формулу. – Завтра и послезавтра воздуха точно не будет – Саня еще не оклемается – а чего тогда по десять раз бегать. Да и что тут пить-то? Ноль семь на четверых – бабьи слезы…

– Ладно, – сменил гнев на милость командир, – наливай!

За все время разговора Фатьянов не проронил ни слова. Он был занят другим – глазами искал кого-то. Наконец нашел. По проходу двигались два европейца, по виду – западники. Они увидели Кирилла в обществе трех соотечественников в состоянии полной боевой готовности влить в себя порцию виски и остановились. Немного помешкав и посовещавшись, западники устроились в приличном от них расстоянии, в углу.

– Вы извините меня, – прорезался Фатьянов осевшим голосом, – мне отойти надо. Немцы, партнеры проявились. Должен засвидетельствовать… Неудобно как-то… Я ненадолго.

Ростик – штурман, широкая натура, всем все прощает, ни на кого обиды не держит.

– Кирюха! Злодей ясноглазый! Вискарика врежь с нами и вали к своим немцам со спокойною русскою душою.

Старший инженер российского торгпредства благодарно улыбнулся летчику и «сопровождающим» его лицам, отхлебнул налитого алкоголя и, забрав стакан с вискарем, стал пробираться к немецким партнерам. Ростислав начал разговор с новым знакомым с вопросов, причем обращаться к Нестерову стал сразу на «ты», и выглядело это не обидно, скорее естественно.

– Сергей! Я извиняюсь, конечно, сам откуда будешь?

– Из Москвы.

– Коренной москвич? – полуутвердительно спросил штурман.

– Коренной. В Марьиной роще родился, на Хорошевке вырос, а дальше пошло-поехало по всей Москве. Ты, я смотрю, тоже москвич. Говоришь без всякого акцента, по-московски, и вопрос выдает в тебе кровную заинтересованность встретить по-настоящему своего человека, земляка.

– Смотри, командир, разбирается. – Тон был не просто, а очень доброжелательным. – Тогда за знакомство!

Они, не сговариваясь, трахнули по пятьдесят, и разговор пошел немного легче.

– Сергей! – вступил командир. – Так вы каким боком к нам?

«Смотри, не забыл свой вопрос, – подумал Сергей. – Деловой, цельный человек».

– В командировку. Осталось шесть дней, включая отъезд.

– По коммерческим делам или …

– Или.

Улыбка с лица Алексея сошла, и он совершенно серьезным тоном произнес:

– Тогда выпьем за успех вашего безнадежного дела.

В стаканах еще оставалось, плюс Ростик оперативно добавил, предложение прозвучало, да так серьезно, что не выпить было нельзя. Некоторое время помолчали. Начал Нестеров.

– Чего так невесело, Алексей. Надо понимать, у вас есть основания без энтузиазма оценивать перспективы моего предприятия…

– Основания есть, как не быть. – Он закурил сигарету местного производства, затянулся от души и продолжил. – Вы, значит, приехали проверять, копать под Хорунжего. Я правильно понимаю? – Нестеров утвердительно кивнул. – И что? Нашли уже что-нибудь? – В глазах Нестерова он прочитал ответ на свой вопрос. – Тогда что вы сможете наработать за оставшиеся вам шесть, а по правде говоря, пять дней? А если он у вас еще пару дней съест? Что будете делать? По-моему, чтобы только подступиться к пониманию того, что происходит в хозяйстве Хорунжего, не хватит и полугода.

– Вы знаете Хорунжего?

– Не просто знаем, мы на него работаем. Не постоянно, конечно. Как говорят, на подряде сидим, вернее на договоре. Платит Хорунжий – летим, забираем груз и доставляем, куда он скажет. Остальное время с другими людьми работаем, по другим заказам.

Нестеров увидел, как от немцев идет к их столу Фатьянов. Штурман Ростислав проследил за взглядом Сергея, вник в ситуацию и приступил к розливу. Кирилл подошел к столу со своим, но пустым стаканом. Вероятно, немцы были не так щедры, как русские.

– О! – Радостно оповестил всех Ростик. – Добрый русский купец снова с нами. – Щедро плеснул Кириллу виски и намеренно сменил тему разговора. – Давайте про баб! Злободневная тема.

Штурман Ростислав Клевцов – кладезь шуток и прибауток – готов был трепаться на любые темы, а про баб особенно. Завершая один анекдот, он тут же начинал следующий. При этом не забывал и успевал наливать, особенно Фатьянову, хронически подкалывая его, упирая на скудость и жадность немецкой натуры. Стараниями балабола Кирилл набрался прилично и, заметив одного из коллег-немцев, направлявшегося, по всей видимости, в туалет, мрачно буркнул:

– Я счас, – икнул, – надо проветриться и прояснить: я что, за «спасибо», что ли, работаю?

Что имел в виду Фатьянов, для всех осталось загадкой. Стараясь держать себя в руках, он отправился к намеченной цели, а Нестеров, понимая, что оперативное счастье пока на его стороне и мужики с ним заодно, продолжил интересующую его тему.

– Алексей! А ваши полеты по маршрутам Хорунжего где-то фиксируются?

– А как же! Все полеты нашего борта, так же как всех остальных, отражаются в журнале центральной диспетчерской, только они обезличены. По журналу не узнаешь, кто был заказчиком. А вам зачем?

И командир прямо и честно посмотрел в глаза Нестерову. Сергей понял: будет юлить, шифроваться, получит дулю с фигой, хотя и в противном случае можно получить то же самое. И все-таки Нестеров решил рискнуть.

– Товарищ капитан! – обратился он по-армейски к командиру экипажа. – Не буду крутить-вертеть перед вами. Я – начальник отдела межведомственного сотрудничества нашего Министерства торговли со спецслужбами Российской Федерации, старший офицер, официально со службы ушел в девяносто втором, но так получается, что служу до сих пор. В данный момент выполняю отдельное поручение руководства министерства, раскрывать детали не имею права.

– Где служили, товарищ старший офицер? – В голосе командира Тихова Сергей услышал некую иронию – видимо, перегнул он палку со своим представлением.

– В основном в Первом главном управлении КГБ СССР, если вам это что-нибудь говорит.

– Еще как говорит, – подал голос на удивление почти трезвый штурман.

– Там его любимый дядька, родной брат отца, работал, – пояснил капитан. – Он хотел туда же, но по каким-то статьям не прошел. Вы извините, пожалуйста, – прервал он разговор, – нам посоветоваться надо.

Они вышли из-за стола и очень недолго, буквально в несколько фраз, обсудили создавшееся положение, после чего вернулись, и командир продолжил:

– По маршрутам полетов и количеству груза можем дать информацию за последние год и три месяца. Раньше учет не вели, да и то это наказуемая инициатива штурмана. Зачем и кому это нужно, он сам, по-моему, не знает. Почувствовал, наверное, что-то…

– Почувствуешь тут, – вклинился Ростик. – Мотаешься по рудникам, а при тебе архаровцы с автоматами – черные рожи, того и гляди пристрелят – нервотрепка, не приведи господи!

Алексей, соглашаясь, вздохнул и спросил:

– Такой ответ вас устроит?

– Вполне, – кивнул Нестеров.

– Только не завтра, – вступил Ростик. – Мне еще выборку из массива сделать надо.

– А я еще не улетаю, – пошутил Сергей, незаметно радуясь своему оперативному успеху. – Дадите, как сможете, только не перед самым отлетом. О, смотрите! – Он кивнул головой в сторону, куда в свое время ушел Кирилл. – Господин Фатьянов возвращается. Я прошу прощения, а у вас там ничего не осталось?

Командир положил на бок пустую бутылку – штурман без приказа понял, и к моменту прибытия торгпредского работника четыре по сто стояли у них на столе.

Вечер продолжился выяснением, кто играет в футбол сильнее: ЦСКА, «Спартак» или «Динамо». До мордобоя, слава тебе господи, дело не дошло. Конечно, в процессе яростных споров они еще не раз добавляли, потому и возвращались Нестеров с Фатьяновым, как заправские забулдыги, поддерживая друг друга. Таким манером они дошли до гостевого дома, Сергей сначала руками, а потом ногами начал громко стучать в обитую железом дверь, Кирилл ждать не стал, выверив курс, поплелся к себе домой. Тамара наконец услышала: спустилась вниз, отодвинула щеколду и открыла ключом дверь. Не дожидаясь, когда Нестеров войдет, она стала быстро подниматься к себе, успев на ходу крикнуть: «Не забудь закрыть дверь!» Все остальное Сергей делал «на автомате», в том числе и заметки по встрече, включая имена и фамилии летчиков.

Утро следующего дня для Нестерова не было добрым: голова трещала, язык еле ворочался, в теле ломота какая-то. Состояние похмелья у Сергея всегда было тяжелым и проходило далеко не сразу. Тамара, женщина, умудренная опытом семейной жизни, лишних вопросов не задавала, на совесть тоже не давила. Молча приготовила ему два яйца всмятку, нашла где-то йогурты, и только он приступил к трапезе, как на тумбочке, впервые за все время их пребывания в этом бетонном мешке, зазвонил телефон. От неожиданности оба невольно вздрогнули. Трубку взял Нестеров.

– Слушаю вас! – хриплым голосом ответил он.

– Сергей Владимирович, вы? Извините, не узнал. Это Хорунжий. Доброе утро! Я забрал у Бориса Семеновича документы. Продезинфицировал их, можно работать. Сложил в кабинете бухгалтерии на втором этаже, там большой объем. Так что милости прошу.

– Спасибо, Михаил Константинович! – хрипло ответил Сергей.

Добившись первого успеха, Нестеров решил идти дальше.

– Скажите, Михаил Константинович, а с самим Борисом Семеновичем я могу встретиться?

– Нет! – резко ответил торгпред.

– А переговорить по телефону?

– Нет! – крайне раздраженно отреагировал Хорунжий. – Он еще не готов!

К чему и почему не готов главбух, Нестеров не понял, а торгпред, смягчив тон и, видимо, не желая обострять отношения, пояснил.

– Сергей Владимирович, поймите, неважно еще ему.

– Понятно, – не сдержав своего недовольства, завершил разговор Нестеров и положил трубку.

Во время разговора Тамара Захарова стояла рядом с Сергеем и внимательно прислушивалась к каждому слову, благо звук был достаточно сильный.

– Ты все поняла? – спросил Нестеров и указательным пальцем показал на потолок, сделав пару витков.

– Поняла, Сережа! Чего уж тут не понять.

– Тогда быстренько кушаем, и вперед, за работу.

По дороге в торгпредство встретилось несколько человек, идущих через основные ворота. Всех, и белых и черных, объединяло одно – вежливость. Не вступая в разговоры, они здоровались, улыбались и шли дальше по своим делам. В самом торгпредстве, при входе, вахтером сидел Севка. Увидев Нестерова с Тамарой, он сотворил некое подобие улыбки и большим пальцем правой руки показал на второй этаж. Дверь в помещение, которое занимала бухгалтерия, была приоткрыта.

На столах лежали и стояли толстые папки-органайзеры типа «Крона», всякого рода формуляры, картонные папки с завязками еще старого образца, набитые документами. Не обманул Михаил Константинович, работы тут хватало. И зачем только главбух держал все это «богатство» у себя дома?

– Что будем делать, Тамара Сергеевна?

– Работать, что же еще. – Голос у нее был ровный, но по тону, по тому, КАК это было сказано, совершенно явно прочитывалась крайняя озабоченность тем, что она видела. – Если хочешь мне помочь, Сергей Владимирович, выстраивай папки в хронологическом порядке, по датам на документах. Дальше я буду разбираться сама.

В духоте и жаре – кондиционер почему-то не работал – прошло несколько изнурительных часов. Рубашка у Сергея от пота была мокрой, хоть выжимай. Голова совершенно не работала. И тут, как бабочка на огонек свечи, к ним залетела Виктория. Вся воздушная, легкая, свежая, в коротком с открытой спиной платье, с замечательной радушной ослепительной улыбкой на светлом лице.

– Сергей Владимирович, Томочка! Здравствуйте! Боже мой, как у вас жарко! Что же вы мне не сказали, – она обиженно, играя под маленькую девочку, надула губки, – я бы вам хоть вентилятор на стол поставила.

И без перехода сменила пластинку.

– Слушайте! Оставьте вашу работу, никуда она от вас не убежит! Пойдемте со мной, я вас обедом накормлю. Федор приготовил холодный свекольный суп и морскую рыбу под каким-то невероятным соусом. Пойдемте, пойдемте!

От такого приглашения грех было отказываться. И хоть Нестеров помнил свой зарок про лакомства в стане врага, однако решил, что сейчас не тот случай. К тому же еду готовил Федор – его человек в стане врага, так что можно особо не беспокоиться. Они перешли в знакомую комнату приемов. На столе, накрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, стояло пять приборов, закуски, зелень. Посередине – супница с торчащей ручкой половника и хлеб, нарезанный крупными кусками.

– Сергей Владимирович, Томочка! Присаживайтесь! – Виктория играла роль радушной хозяйки. – Может быть, хотите что-нибудь выпить перед обедом?

Нестеров заколебался, но решил проявить характер – никакого похмелья, а то еще один день насмарку пойдет.

– Спасибо за предложение, Виктория Ле…

– Ну что вы так официально?! – перебила она его. – Для вас я просто Вика, и всякие производные от моего имени, можно уменьшительные…

Нестеров пропустил мимо ушей очередные словесные заигрывания хозяйки.

– Мне, если можно, холодный апельсиновый сок с газировкой. – Он застенчиво улыбнулся. – С детства, знаете ли, люблю апельсинку с газировкой.

Приступили к свекольнику, куда предусмотрительно опустили несколько кусочков льда. Во время трапезы из кухни тихо, незаметно вышел повар Федор и скромно встал в уголочке, скрестив перед собой не по-мужски пухлые руки. Как только кто-то заканчивал первое, он подходил к нему, с улыбкой забирал тарелку и ставил горячее.

В разгар обеда, приветствуя всех, появился Фатьянов и уселся на свободное место с края стола.

– А где Мишенька? – елейным голосом спросила Вика. – Мне казалось, вы вместе…

– Михаил Константинович уехал в город, на переговоры. Обедать будет там, – ответствовал Кирилл, приступая к свекольнику.

Нестеров вгляделся в его лицо – никаких видимых следов вчерашнего крепкого возлияния он не обнаружил. Видимо, «впился» человек в обстановку, ему не привыкать, не то что временно командированные.

После обеда, как положено, были десерты. Нестеров попросил кофе – очень спать хотелось, глаза слипались – Тамара к нему присоединилась. Выпив маленькую чашечку местного напитка, Сергей заметил, как заколотилось сердце, застучало в висках. Сон улетучился в мгновение ока. Да! Не зря ему еще в Москве нахваливали местные сорта.

– Слушайте! Какой классный кофе! – не удержался Сергей. – Такой крепости и аромата я только в Юго-Восточной Азии пил.

– Это еще что?! Хотите, я вам покажу, где можно выпить настоящий кофе? Есть классный магазин-кафе, там и попробовать, и купить можно. – предложил Кирилл Фатьянов.

– Когда, сегодня?

– Можно и сегодня.

Сергей посмотрел на свою спутницу.

– Тамара Сергеевна, вы как?

– Сергей Владимирович! Вы же знаете: сегодня первый день, как я занимаюсь своей непосредственной работой. Объем большой, сами видели, у меня сейчас буквально каждая минута на счету, а вы езжайте. Не волнуйтесь. Я постараюсь одна справиться.

Голос у Томы неуверенно дрогнул. Поколебавшись несколько секунд, Нестеров выбрал, как ему казалось, оптимальный вариант.

– Виктория, Кирилл! Вы извините, но оставить сейчас одну Тамару Сергеевну, я не могу. – Он улыбнулся. – Я должен помочь моему славному Санчо Пансе. – Лицо Вики долей секунды поразила нехорошая гримаса. – Мы сможем выбраться в это место в другой раз? Завтра, например.

– Конечно, – сияя белозубой улыбкой, согласилась Вика. – Когда хотите, в любой день. Лучше, конечно, предупредить хозяев заранее, они для наших гостей обязательно подберут что-то особенное.

Она посмотрела на Кирилла, тот одобряюще кивнул головой. Повар Федор стоял в своем углу с приклеенной улыбкой и руками, нервно сжимающими фартук.

– Вот и прекрасно! – Принял решение Нестеров. – Сегодня мы с Тамарой Сергеевной продолжим наши изыскания на почве бухгалтерского учета, а завтра, если все сложится, съездим за кофе.

– Про ужин не забудьте, пожалуйста. С семи до восьми, – напомнила хозяйка.

На том и закончили обеденную трапезу. И все-таки ужин Нестеров с Захаровой чуть не прозевали, так им хотелось побыстрее разобраться хотя бы с первоочередными закавыками.

В столовой их сиротливо ждали два прибора.

– Эй! Есть кто живой? – позвал Сергей, и обратился к вышедшему из кухни повару.

– Федор, добрый вечер! Остальные, я так понимаю, уже поужинали?

– Да, Сергей Владимирович! Но вы не волнуйтесь, ваш козленок в молоке не остыл, сейчас подам.

Через пару минут с подносом, на котором стояли дымящиеся тарелки, Федор появился в зале. Ставя перед Нестеровым приготовленное им блюдо, повар, подняв к верху глаза, приложил палец к губам – осторожно, мы под контролем. Не вступая с Федором в долгие разговоры, они быстренько поели и, поскольку время было позднее, почти девять вечера, отправились в свою резиденцию на заслуженный отдых. По дороге Тамара обратилась к Нестерову с вопросом, который, видимо, давно вертелся у нее на языке.

– Сереж! А почему ты не поговорил с Федором, не расспросил его, кто он, откуда, как он сюда попал? Тебе что, неинтересно? – Ее удивление было искренним. – Я хотела с ним поговорить, но, увидев выражение твоего лица, решила воздержаться.

– И какое, интересно, было выражение моего лица?

– Такое! – шутливо вызывающе ответила Тамара. – Будто ты все уже давно знаешь.

– Томочка! Ты меня идеализируешь. Деталей, конечно, я не знаю, но, поверь мне, у Феди очень тяжелая ситуация, он здесь практически на подневольном положении, может, даже хуже. Но, главное для нас с тобой, он – наш человек. Во всей этой своре он ПОКА – Нестеров сделал ударение на этом слове – единственный человек, кому можно доверять, кто поможет, подскажет, если, конечно, обстоятельства позволят. Но возможности у него достаточно скромные. Отвечая на твой вопрос, почему я за ужином молчал, скажу: а кто его знает, может, у них и там прослушка стоит. Понимаешь?

– Понимаешь. – Она удивленно вздохнула. – И когда ты только успел все это узнать?

– Томочка, дорогая…

– Дорогая?!

– Извини! Забыл предупредить, это у меня привычка такая: приятных мне мужчин и женщин дорогими называть.

– Значит, я – привычка. Ну что ж, привычка так привычка.

Она говорила вроде в шутку, но Нестеров услышав оттенки обиды и разочарования, попробовал отшутиться.

– Томочка, поверь! Михаила и Викочку-Викуличку Хорунжих я точно «дорогими» не назову.

– Хоть и на том спасибо, – по тону, как было сказано, он понял: осадок у нее остался.

Они подошли к входу и разговор продолжили уже в гостиной.

– Томочка, дорогая! – ровным, без эмоций, голосом обратился к ней Сергей, она поняла, что со словами надо быть поаккуратней. – Скажи, пожалуйста, тебе завтра главбух нужен?

– Мне, честно говоря, нет. Там такой бардак, Сереж! Мне нужно время, чтобы разобраться и подготовить конкретные вопросы. Скорее, он тебе нужен. Спросишь его: как он дошел до жизни такой?

– Спрошу, конечно, обязательно спрошу. Это, может быть, будет первое, что я спрошу. Хотя, на самом деле, вопросов у меня к нему много. Я видел там у тебя корешки чековых книжек, не помнишь, кто получатель валюты?

– Честно? Не помню, руки не дошли.

– Ладно, это потом, не все сразу. Я вот что думаю: может, мне совместить приятное с полезным.

– Это ты о чем?

– С утра поработаю с тобой, помогу, чем смогу, а после обеда мотанусь с Кириллом за кофе. Ну, сколько мы будем по магазинам ездить? Час, два? Короче! Задумка моя такая. Если завтра к обеду торгпред не разродится на мою встречу с главбухом, после магазина попрошу Кирилла отвезти меня в посольство. Попрошу все-таки помощи у своих прежних коллег, надеюсь, не откажут. Ну сколько можно? Мне же надо поговорить с нашим дорогим Борисом Семеновичем. Побеседую с ним, как учили, с пристрастием.

– Тебе виднее. Делай, как хочешь. – Тамара вздохнула и без всякой связи со служебными заботами Нестерова полушутливо обратилась к нему. – Сергей Владимирович, уважаемый! Я с этой работой могу так закопаться, что никакого кофе и в глаза не увижу. А это было бы обидно. Кто-то мне сказал, что, кроме кофе, отсюда и везти нечего. – Тома еще раз вздохнула и попросила: – Пожалуйста, возьми на мою долю, деньги я тебе дам.

– Да какие разговоры, Томочка! Конечно, возьму. И потом, какие деньги, дорогая? Гусары с дам денег не берут!

– Все шутишь, шутник?! Лучше не задерживайся. Мне как-то спокойнее, когда ты за стенкой.

– Не волнуйся. Как только, так сразу. – И, оставив игривый тон, спокойно спросил: – Кто первым в душ?

– Давай ты.

Сергей смыл с себя последствия адской работы в помещении без вентиляции и лег в кровать. Пожалел, что не взял с собой ни одной книги и в здешнюю библиотеку тоже не заглянул. Тогда он решил, что лучшего снотворного, чем Томина брошюра по ревизиям, которую он читал в самолете, не придумаешь. Конечно, скука страшная, но это даже хорошо. Начал с введения, с самого скучного, но сон, собака, почему-то, не шел. Он стал прислушиваться, что там делает Тамара. Вот она выключила душ, вышла и вытирается полотенцем. Невольно заработало воображение: представил себе, как она своим большим розовым махровым полотенцем легкими движениями снимает капельки воды с шеи, плеч, груди. Теперь она, наверное, кремами мажется. А-а, вот, послышался легкий щелчок – щетку для волос положила на стеклянную полочку. Открылась ванная комната, послышались легкие шаги в шлепанцах. Хлопнула дверь спальни, щелкнул замок, и тишина. Почему-то кресло к двери не приставила. Может, это приглашение? Может, конечно, и приглашение. Но как войдешь-то? Она дверь, между прочим, закрыла. Надо, значит, постучать, что-то спросить. А может, лучше попросить? Точно! Таблетку от головной боли. Анальгин или парацетамол. Стоп! Тома – далеко не дура, сразу поймет, какую такую таблетку он хочет. Скажет, иди-ка ты, Сереженька, в свою кроватку, бай-бай делать, там у тебя головушка и пройдет. – Он невольно вздохнул и с надеждой подумал: – А если Тома все-таки откроет?! Только руки протянешь, а она тебе по роже – ХРЯСЬ! Пошел вон, скотина! И как наутро в глаза ей смотреть? – Нестеров повернулся на другой бок. – А если не ХРЯСЬ, и все получится? – И тут он вспомнил главное. – А Любочка? Про жену свою ненаглядную, любимую, забыл? Вот в чьи глаза тебе смотреть придется. Да она же тебя, лопоухого, сразу расколет! В минуту, прямо в аэропорту, далеко ходить не будет. Как тогда дальше жить? А дети что скажут? – Он лег на спину и сложил руки под затылком. – А Тома? Про Тому тоже забыл? Этот придурок, муж ее, еще тот фрукт. Он точно пытать начнет. Скажи, моя любимая, не бойся, ничего тебе не сделаю. Ты только скажи: было? И если она ему поверит, и признается, то, все! Хана ей! Этот и убить может. Точно!

Успокоился он уже под утро, когда пришла спасительная мысль, что впереди еще четыре дня и целых три ночи – время покажет, как быть дальше.

Тамара лежала в ночнушке, укрывшись покрывалом. Ровно гудел кондиционер. Пыталась читать книжку про любовь о надуманных женских страданиях. Главный герой, вернее злодей, мужчина, по внешнему описанию и характеру так был похож на ее мужа, Григория Савельевича, что невольно начали всплывать в памяти последние часы перед отлетом в Африку. Вспомнила, как в аэропорту, когда прощались, он ей шепнул на ухо: «Переспишь с этим хлыщом – убью!» Ее это так резануло! Она что, девка гулящая, и почему с хлыщом? Чья б корова мычала, а чья б молчала. Сам Григорий Савельевич что? Может, аристократ в третьем поколении? Смешно, ей-богу! А Сережа, по его разумению, значит, хлыщ. Да сто раз нет! Юлия Сергеевна, секретарь Стадника, говорила, что он, несмотря на профессию, замечательные стихи пишет, сборник ей свой подарил. А ты, Григорий Савельевич, говоришь: «Хлыщ». Он прекрасный, настоящий мужчина. Она сегодня даже кресло ставить не стала, не такой он, чтобы силой благосклонности женщины добиваться. И тут же возникла мысль: «А какой он на самом деле? Неужели она настолько непривлекательна, что у него даже малейшего желания не возникло? Не может этого быть!» Он что, больной, что ли? Да нет. Нормальный здоровый мужик, она чувствует это, знает. Когда Сергей даже случайно прикасается к ней, ее как огнем обжигает. Если что, не дай бог, конечно, она не устоит. Только жалко его. Он перед своей женой долго скрываться не будет. Не способен на такое. Он – настоящий мужчина, преданный. Не то что ее Савелий – боров похотливый, ни одной юбки не пропустит. Небось, и к жене Сергея клинья подбивает. Гришенька, он такой, он это может. Только ничегошеньки у него не выйдет, не на тех напал! А вот если у нее с Сережей, пусть мгновенная, но вспыхнет любовь, она никогда, ни за что Гришке не признается! Пусть хоть ножом ее режет. Он однажды уже грозил ей турецким кинжалом. Схватил со стенки, и заорал, как ненормальный: «Зарежу!» Еще и матом выругался. Тоже дурак, нашел, к кому ревновать! К своему лучшему другу – лысому горбатому кривоногому Фиме. Да за все его проклятые миллионы она к этому противному еврею ни на шаг не подойдет. – Тома вздохнула, перекрестилась, поцеловала крестик и прошептала. – Господи! Прости меня, рабу твою грешную, прости мне мысли мои греховные! – Повернулась на левый бок. – Спать надо, спать, спать. Тоже мне, размечталась, девушка…

Так беспокойно для обоих прошла ночь, и наступило утро с неясными перспективами и не менее туманными ожиданиями. Завтракали почти молча. Так, скажут несколько ничего не говорящих слов и снова молчат.

Когда пришли в бухгалтерию, в комнате было прохладно, работал кондиционер, крутился потолочный вентилятор, а на столе как бонус стоял еще маленький вентилятор, про запас. Они с головой погрузились в море цифр, но через два часа Нестерову страшно захотелось курить. Можно было, конечно, и в комнате посмолить, даже пепельница стояла, но он заметил, что Тамара с трудом переносит сигаретный дым, так что лучше уж он на улице покурит. Проходя по коридору, Сергей услышал доносящиеся из кабинета Хорунжего голоса, но заходить не стал, вспомнил пословицу про нежданного гостя, который хуже, чем татарин. Спустился вниз, закурил и от нечего делать стал изучать территорию торгпредства.

Из центрального подъезда, рядом с которым было оборудовано место для курения, вышел знакомый ему командир экипажа МИ-8 Тихов в сопровождении черного, как смоль, аборигена, одетого в такую же, как у русского летуна, форму. На местном языке вперемежку с русским матом они, яростно жестикулируя, что-то обсуждали между собой и не заметили стоящего в тени Нестерова.

– Алексей! – позвал он вертолетчика.

Тот оглянулся.

– О, Сергей! Привет! Знакомься, – представил он своего спутника, – заместитель начальника нашего аэродрома…

Тот не дал договорить, протянул руку и сам назвал себя.

– Майор Якумба! Краснодарское авиаучилище.

Говорил почти без акцента. Нестеров, как принято, широко улыбнулся и пожал ему руку.

– По делам? – спросил он Тихова.

– По ним самым. – Алексей в сердцах огорченно вздохнул. – Обсуждали предстоящий маршрут. Место там уж больно стремное – с земли так бьют, что мама не горюй. Я специально Якумбу взял с собой, чтоб подтвердил. Он подтвердил, а толку? Говорю Мишке: «Набавить бы надо!» Нет! Уперся как баран, и ни в какую. В контракте, говорит, все ваши риски учтены. Так то по контракту, а если собьют, то когда еще заплатят? А так мы сразу своим деньги перешлем. Ладно, козел саблерогий! Ему еще наши денежки боком выйдут. Ты сегодня в интерклубе будешь? А то мы завтра вылетаем…

– Буду! Правда, не знаю, в какое время.

– Тогда увидимся. Должны увидеться, – добавил Алексей со значением. – Будь здоров, не кашляй!

Нестеров понял: вечером ему кровь из носу надо быть в клубе. Он затушил сигарету и вошел в здание торгпредства, не обратив внимания, что из окна второго этажа за ними внимательно наблюдал Михаил Константинович.

Сергей трудился над бумагами с перерывом на перекур еще часа три. Потом пошли на обед. За столом сидел сам Хорунжий, Фатьянова не было.

– А Кирилл где? – поинтересовался Нестеров. – Вроде за кофе сегодня собрались?

– Кирилл в порту, на переговорах, – не отрываясь от тарелки, ответил торгпред, а Виктория в тон ему добавила: – Мы с Мишей будем вместо Кирилла. Не возражаете?

– Какие тут могут быть возражения, даже не ожидал такого внимания к своей персоне.

Поехали на машине Хорунжего. Вика села не с Сергеем, а со своим мужем Михаилом. Всю дорогу, минут сорок, она щебетала без умолку, обращаясь то к своему драгоценному супругу, то к Нестерову. Сергей отвечал машинально, а сам размышлял: может, он все придумал с прослушкой? Подумаешь, выкатил Хорунжий документы после его разговора с Тамарой. А если это совпадение? Сейчас-то он едет себе и в ус не дует и главбуха своего не вспоминает. Значит, Сергею действительно придется заехать в посольство. А там как получится: может, помогут, а может, и нет. Им указаний из Центра никто не давал.

Машина свернула с главного проспекта и пошла петлять переулками, переезжая от одной площади к другой. Сергей запутался следить за маршрутом, только понял, что едут они куда-то в сторону порта. Наконец вырулили к двухэтажному зданию, построенному в старом колониальном стиле с колоннами по фасаду и парадной лестницей. По бокам, на высоких тумбах, сидели рычащие львы из черного мрамора. На внешней стоянке, как на выставке в автосалоне, стояли сплошь дорогие легковые автомобили. С обеих сторон от двери красовались золотые таблички с названиями компаний, видимо, квартирующих в этом здании.

Хорунжий любезно открыл перед Нестеровым тяжелую деревянную дверь. Сергей любезно пропустил вперед Вику и вслед за ней шагнул через порог, последним зашел Михаил Константинович. Дверь мягко закрылась, и они оказались в просторном помещении, пронизанном приглушенным красным цветом. Он царил везде: на стенах, в светильниках, ковровом покрытии. В гармонии с освещением смотрелись золотые шары на широкой пологой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Нестерову показалось, что он по нелепой случайности попал в совершенно другой, безумно дорогой мир, где ему явно не место. Как в свое время в казино в немецком городе Баден-Бадене, куда они совершенно случайно завалились в джинсах и шортах. Вот и здесь одет он был несоответствующим образом. Но особо размышлять на эту тему Сергею не дали – слева от него появились элегантно одетые мужчина и женщина. По тому, как они поздоровались с торгпредом и его супругой, Нестерову стало понятно, что встречающие хорошо знают чету Хорунжих. После слов приветствия, которые произнес мужчина и перевел для Сергея торгпред, российские господа проследовали за местной дамой на второй этаж в студию с окнами, закрытыми тяжелыми шторами, и дополнительным освещением в виде ламп дневного света. Сопровождающая их женщина стала рассказывать, что само кофейное зерно было завезено к ним в страну колонизаторами почти полтора века назад, прижилось и стало активно развиваться. Наиболее благоприятные условия для культуры были в западной части страны на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Именно там сохранился уникальный по своим условиям климат: по влажности и температурному режиму, где вне сезона всегда плюс двадцать. Такого кофе, по насыщенности, мягкому, с шоколадным оттенком вкусу, нет нигде в мире. Постепенно кофе стал завоевывать ведущие позиции в мировом производстве этого продукта. Но разразилась война, сначала за независимость, потом – гражданская, которая длится до сих пор. Кофе утратил свое значение и во внутреннем производстве и в сфере внешней торговли. Только сейчас начинается возрождение этой древней традиции. Более того, местным фермерам удалось вывести новый сорт, отличающийся своим ароматом и крепостью. Она будет рада предложить русским гостям приобрести на выбор из трех сортов зернового кофе.

Они подошли к стилизованным под грубые мешки емкостям – аромат стоял такой сильный, казалось, воткни ложку – стоять будет. Особой разницы в емкостях, содержащих три сорта кофе в зернах, Нестеров не заметил, может, обоняние подвело. Потому на свой страх и риск он выбрал новый выведенный сорт и заказал им с Томой по три килограмма. Мадам была очень довольна его выбором. Посовещавшись с Хорунжим, для удобства транспортировки она распорядилась развесить кофе в полукилограммовые герметичные пакеты. Пока решались технические детали, дама-экскурсовод предложила гостям провести дегустацию сорта, выбранного Нестеровым, и пригласила в специально оборудованную для этой процедуры комнату.

И опять, как только Сергей зашел, у него возникло чувство нереальности происходящего. Красный приглушенный свет, мягкая расслабляющая мебель – это все откуда-то из другой жизни. Как и африканка-экскурсовод с прекрасными формами, длинными от ушей ногами и холодными чужими глазами. Ему предложили место на диванчике по центру, а справа и слева от него в кресла сели Михаил Константинович и Виктория. На низком столике со стеклянной поверхностью были расставлены сладости четырех видов, французский коньяк с бокалами, кусковой коричневый сахар, фрукты, минеральная вода в запотевших бутылках, две пепельницы, маленькие кофейные чашечки и высокие стаканы. Хорунжий первым делом откупорил бутылку, налил всем троим воды и не торопясь выпил.

– Я смотрю, вас здесь знают? – продолжил Нестеров общий разговор, начатый еще в машине.

– Конечно. – Хорунжий пальцем поправил свои черные очки. – Мы с Викой тут периодически бываем, Фатьянов тоже. Министерское начальство местный кофе очень уважает, сами пьют, подарки делают. Здесь в салоне еще красочную упаковку придумали, так что как подарок вполне подходит, впечатляет.

Мадам-экскурсовод, как ее для себя обозначил Нестеров, внесла поднос с тремя дымящимися турками. Поставила на стол, наполнила сначала чашечку торгпреда, потом из другой турки Виктории, и из третьей – Нестерову. Мило улыбаясь, пожелала всем приятного аппетита и удалилась. Михаил Константинович молча сделал рукой приглашающий жест: «Прошу!» Сергей пригубил обжигающий напиток и сначала не понял, подумал, что не распробовал кофе, но буквально через несколько секунд внутри образовался теплый шоколадно-кремовый шар, который медленно опускался вниз, к груди, оставляя чувство ни на что не похожего, особого наслаждения. Нестеров посмотрел на своих сопровождающих: у Хорунжего, как всегда, на лице маска, и понять его чувства было невозможно; зато Вика цвела и пахла, как только что сорванный букет алых роз.

– Сереженька! – ворковала она голубкой. – Обязательно запивайте холодной водой. Это так оттеняет…

– Может, по пять капель? – спросил Хорунжий, кивнув в сторону «Мартеля».

– Не хочу портить впечатление, – ответил Сергей и стал прислушиваться к себе.

Он помнил, как вчера после кофе у него заколотилось сердце и застучало в висках. В этот раз ничего тревожащего не было. Что его все-таки настораживало, так это взгляды, которыми обменивались супруги. Как заговорщики, ей-богу. С другой стороны, мало ли что у них может быть, у каждой пары свои секреты. Нестеров хотел сделать еще глоток, но кофе, к сожалению, кончился.

– Сереженька, может, еще?

Вика спросила скорее из вежливости, потому что, даже не получив согласия, она уже вливала в его чашку оставшийся в «турке» кофе. Сергею было хорошо, спокойно, вольготно. Куда-то ушли мысли о необходимости поездки в посольство, и осталось единственной желание – продолжить эту кофеманию. Нестеров сделал большой глоток из второй по счету чашки, выдержал паузу и вдруг услышал свое сердце. Да так ясно, как никогда раньше. Такого у него никогда еще не было. Сердце стало биться все чаще и чаще, задрожали руки, пот обильно выступил по всему телу, непреодолимой волной нахлынула слабость. Такая, что даже сидеть стало невыносимо. Он не выдержал и без сил завалился на левый бок. В таком положении Нестеров еще что-то видел, хотя многие вещи доходили до его сознания с трудом. Сквозь туман или пелену он смутно различал Вику, какую-то негритянку с выдающимся бюстом и огромными глазами. Нестеров понимал, чувствовал, как расстегивают рубашку, освобождают брючный ремень и при этом говорят, говорят, говорят, а что говорят, он не понимал. Потом все пропало. Исчезло. Испарилось. Через какое-то время, какое он не знал, откуда-то очень издалека его позвали по имени. Ему показалось, что это мама его зовет. Голос становился все громче и громче, и вот уже оглушающе прозвучало: «Сереженька!» Он открыл глаза, над ним стояли Вика, Михаил Константинович и негритянка-экскурсовод, часто-часто обмахивающая его веером.

– Как вы, Сергей Владимирович? – Это был Хорунжий. – Оклемались? Ну, слава богу.

– Долго я был неприкаянным?

– Не очень, – не пускаясь в подробности, ответил Хорунжий, оставаясь в своих черных очках. – Как себя чувствуете, Сергей Владимирович? Давайте я вас в больницу или в госпиталь отвезу.

Нестеров понимал, что, с одной стороны, торгпред как принимающая сторона, конечно, прав, а с другой – уж больно возникшая ситуация была ему на руку. Положит он москвича-ревизора в больничку, договорится с местными, и пролежит тот у них до конца командировки.

– Спасибо за заботу, Михаил Константинович. С больницей повременим пока, отвезите меня лучше домой, отлежусь немного.

– Как скажете, Сергей Владимирович! Как скажете. – Торгпред был сама любезность.

Хоть и плохо было Нестерову, но думать он еще не разучился. «Хорунжий, гад ползучий, спокоен, как удав. Мог бы и настоять на госпитализации: а вдруг у меня давление скаканет и инсульт хватит? С кого спросят? С него. А ему хоть бы хны по деревне. Значит, не скаканет у меня давление и ничего страшного не произойдет. А то, что в посольство не поеду, ему это только на руку. А может, он этого и добивался».

Нестеров с трудом, с помощью торгпреда поднялся с дивана – слабость держала крепко, все время подташнивало. У выхода стояли все те же мужчина в смокинге и дама-экскурсовод с длинными ногами и огромными холодными глазами. Она ему еще мерещилась в его бредовом состоянии. Они что-то быстро говорили Хорунжему, потом мужчина наклонил голову и передал торгпреду холст, свернутый в трубочку. Хорунжий, в свою очередь, передал ему мешочек из черного бархата. На этом церемония прощания закончилась, и русские гости отправились восвояси. Вечерело. Сергей посмотрел на часы и поразился: «Семнадцать сорок! Это сколько же я был без сознания? Больше часа? Мама дорогая! Как же так получилось?» Вика сидела рядом, держала его за руку, прижималась грудью и шептала, какой он красивый и сильный. Она как будто специально не обращала внимания на его состояние.

Дверь в гостевом домике была открыта, значит, Тамара на месте. Оказалось, она ждала его возвращения и как только услышала, как загремела дверь, вышла в прихожую. Увидела, что Сергей поднимается с помощью Хорунжего, подлетела к ним и подставила Нестерову свое плечо, неимоверным образом оттеснив торгпреда. Михаил Константинович, поняв, что он здесь лишний, что-то буркнул Захаровой и вложил ей в руку свиток, что ему дали в салоне. Дверь за собой закрыл аккуратно.

Сергей с помощью Тамары доплелся до кровати и, как был в одежде, рухнул на нее. Тома сняла с него ботинки, пиджак, расстегнула пуговицы на рубашке, ослабила ремень на брюках. Взяла полотенце, смочила водой, протерла ему лицо, грудь, руки. Сергей заметил, что она крайне взволнована.

– Сережа, что с тобой? Что они с тобой сделали?

– Не знаю, Том. После второй чашки кофе давление, кажется, так скакануло, что я на какое-то время сознание потерял, на какое – не знаю. А сейчас слабость, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу.

– Давление, говоришь? Подожди минутку, я к себе за тонометром.

Она появилась буквально через минуту. Быстро надела ему манжету и заработала грушей, лицо было строгое, сосредоточенное. Взглянув на контрольные цифры, задумчиво сказала.

– Под двести. Высокое, пока ехали, может, немного упало. Пульс – сто десять. Неужели из-за кофе? Это что ж за напиток такой?! В больницу, я так понимаю, ты не хочешь?

– Нет, не хочу. Тогда это все – конец командировки! Им этого только и нужно. Нет, ни за что! Если сразу коньки не отбросил, значит, буду жить!

– Тогда перво-наперво тебе надо хорошенько отдохнуть и поесть. Поесть ОБЯЗАТЕЛЬНО. Сейчас сколько времени? Пятнадцать минут седьмого, до ужина, конечно, еще далеко, но у Федора для тебя наверняка что-нибудь вкусненькое найдется. Я сейчас быстренько сбегаю к нему, и назад.

Не дожидаясь ответной реакции, Тамара легко поднялась и вышла из комнаты, однако тут же вернулась, взяла его за руку и очень серьезно попросила:

– Пожалуйста, не исчезай, дождись меня. Ладно?

Он кивнул головой – до похода в интерклуб время еще было. Тамара улетела, как межконтинентальная ракета, а Сергей стал размышлять о произошедшем с ним сегодня.

Значит, Хорунжий все-таки контролирует его разговоры с Тамарой и сработал на опережение – траванул его. Точно траванул, даже сомневаться не приходится. Целей своих достиг, гад ползучий. Поход его в посольство отменил и на какой-то срок вообще выбил его из колеи – это для него главное. Да, Нестеров – лопух ты, а не опер. Тоже мне, универсальный солдат: и разведчик, и контрразведчик. Повелся на дешевую разводку, красный свет, красный салон…

Заскрипела, запела железная дверь.

– Тома! Это ты?

Хотя кто может быть другой? – подумал он и ошибся.

– Сереженька! Это я!

Господи, помоги! Опять эта стерва Вика. Значит, она знает, что Томы нет, иначе не пришла бы. А хищница уже стояла в ногах у лежащего Сергея, играя под маленькую наивную девочку. Правую ножку поставила на носочек и крутит пяточкой, крутит. Тьфу! Противно! И так тошнит не поймешь от чего, а тут еще эта профурсетка! Как бы ее сбагрить побыстрее?

– Чем обязан, уважаемая Виктория Леонидовна?

– Ну вот, опять вы меня обижаете! – У нее задрожала нижняя губка, часто захлопали реснички. – Я просто зашла узнать, как ваше здоровье? – Она сделала шаг к нему. – Может быть, вам что-то нужно? Вы только скажите. Хотите, я вас в отдельную палату устрою? Здесь, на территории, в другом корпусе, с сиделкой. Не нравлюсь я, найдем другую, можем из местных, знающую.

Она сделала еще шажок, ручки держит перед собой, глазки в пол смотрят. Нестеров на что угодно был готов, лишь бы она ушла, и тут, на счастье, «запела» дверь, застучали подошвы босоножек, и в комнату через гостиную влетела Тамара. Увидев Вику в опасной близости к Сергею, она не смогла сдержать своих эмоций.

– Здрасьте! Давно не виделись, Виктория Леонидовна! – Вид у Томы был решительный. – Извини, пожалуйста, мы сейчас ужинать будем. Я Сергею Владимировичу поесть принесла.

– Я поняла, Томочка! – изменившимся холодным официальным тоном ответила «хозяйка». – Я просто зашла узнать, может, что-то нужно Сергею Владимировичу…

– Спасибо, – с раздражением поблагодарила Тамара, – мы пока справляемся.

– Ну что ж, – холодно бросила Виктория, – всего доброго!

– До свидания! – еще холодней резюмировала Тамара.

Нестеров лежал, смотрел на их пикеровку, и ему казалось, что он в театре на представлении спектакля из чеховского репертуара и наблюдает, как кумушки-соперницы обмениваются любезностями.

– Давно она здесь? – раздраженно спросила Тамара, даже не дождавшись, когда за Викой закроется дверь.

– Да минут пять, может, больше.

– Значит, она пошла к тебе сразу, как только я у Федора появилась, хотя в ресторане никого не было.

Сергей быстро сложил составляющие и понял, где вторая прослушка стоит. Тамара присела к нему в изголовье на кровать и тихим голосом стала рассказывать.

– Сережа! Федя, как меня увидел, обрадовался и тут же понял, что у нас какие-то проблемы. Я нашептала ему про твое самочувствие, расстроился парень, чуть не заплакал. Как ребенок, честное слово, хороший такой, добрый человечек. Сказал, что хотел тебя предупредить, чтоб не пил там ничего, но не смог. Суп тебе налил в термос и порошок в двух пакетиках дал, просил один с супом съесть, а второй следующим утром, на завтрак. Сказал, что лекарство давление стабилизирует и общий тонус повысит. – Решая, где устроить обед, она оглянулась вокруг, но не нашла ничего подходящего. – Сереж, давай я тебя в гостиной покормлю. Поешь, пока горячее.

Нестеров с помощью Тамары доковылял до стола. Она достала с мойки глубокую тарелку, налила суп и всыпала в него черный, как уголь, порошок, размешала, сама попробовала и передала ложку Сергею. Суп оказался вкусным, посторонних запахов, плохих ощущений не было. В животе потихоньку устанавливался покой и порядок. Сергей ел и думал, как ему попасть на встречу с вертолетчиками, дойдет он или не дойдет. Для пробы после обеда собрал волю в кулак и без поддержки еле доковылял до кровати. Без сил, весь в поту, рухнул на свой «тюфяк». Переждав некоторое время, перевернулся на спину и рукой попросил Тамару приблизиться к нему. Она присела у него в головах и наклонилась.

– Томик, дорогая! – заметив, как она напряглась, поправился. – Извини! Я от чистого сердца. Правда, чтобы я без тебя делал, моя золотая помощница? Томочка! Я сейчас, наверное, засну. Ты, разбуди меня, пожалуйста, через час, мне на встречу в интерклуб надо.

В возмущении она сначала вскинулась, потом тут же припала к нему и почти в ухо яростно зашептала.

– Какой тебе еще интерклуб, Сережа! У тебя что, с головой плохо? Что ты там будешь делать в таком состоянии? Еле на ногах стоишь! Ты просто не дойдешь до него!

– Дойду! – Голос был слабый, но характер железный.

– Перестань! Не геройствуй. Давай я схожу. Скажи, к кому и что надо сделать.

– Тебе нельзя. Изнасилуют или в рабство возьмут. Вон ты красавица какая!

Она в смущении отвела глаза и по возможности твердо произнесла:

– Тогда в другой раз встретишься, с кем хочешь, у нас еще четыре дня…

– А если другого раза не будет?

Он хотел еще что-то сказать, разъяснить ей, но не смог. Мягкая добрая сила закрыла ему глаза, и Нестеров в одно мгновение под воздействием волшебного Фединого порошка уснул так крепко, как никогда в жизни. Тамара раздела его, накрыла легким одеялом, поправила ему слипшиеся от пота волосы, вздохнула и легко поцеловала в щеку. Перед уходом еще раз посмотрела, проверила, как лежит, укрыт ли, перекрестила, погасила свет и ушла к себе читать книжку про нелегкую судьбу жен английских миллионеров.

Внутренний будильник сработал четко, в семь по-местному. Сергей проснулся и с удивлением отметил свое почти голое состояние. «Хорошо хоть, трусы оставили, – не без юмора подумал он. – Это кто ж так постарался? Кроме Тамары, больше некому». Он прислушался к себе – вроде ничего. Голова тяжелая, но ясная, рабочая, хотя в висках боль осталась, во рту было сухо, очень хотелось пить. Нестеров так был погружен в себя, так переживал за свое самочувствие, что по дороге в туалетный блок даже не заметил на кухне за стойкой Тамару. Зато она его хорошо разглядела и поразилась, как он изменился в лучшую сторону. Вчера он был совсем плохой, еле двигался, а сейчас вон какой молодец, любо-дорого посмотреть!

Сергей в полной уверенности, что Тамара еще спит, принял душ, вымыл голову, растерся полотенцем. Покрутил руками, ногами, благо пространство позволяло, растер шею – ничего, нормально! На боль в висках внимания можно не обращать, не самое главное. В хорошем настроении он вышел в гостиную и вдруг услышал.

– Доброе утро, Сергей Владимирович!

– Доброе утро, Тамара Сергеевна! – С улыбкой он повернулся на голос соседки. – А я думал, вы еще спите.

– Мы опять на «вы»?

– Тома, прости, пожалуйста! Я еще немного не в себе. Спасибо тебе за заботу. Как с маленьким ребенком, честное слово.

– Не переживай, все нормально. Я – взрослая девочка. Сейчас давление померим и будем завтракать.

Она принесла тонометр, Сергей сидел спокойно – редкий случай в его жизни. Он всегда нервничал, когда мерили давление – реакция на белый халат.

– Сергей Владимирович, вы меня удивляете! – Тамара озорно улыбнулась. – Сто тридцать на восемьдесят пять. Ничего себе! Откройте секрет, товарищ начальник, как вам это удалось? Вчера – двести десять, сегодня – сто тридцать. Как ты так быстро восстановился, Сергей Владимирович? Может, и я своего Григория Савельевича так вылечу?

Она сняла с плиты кашу, разлила по тарелкам. Сергею всыпала черный порошок и размешала.

– Садись, завтракать будем.

Показала пальцем в потолок, вопросительно подняла брови. Нестеров махнул рукой: «Да бог с ними, пусть слушают».

– Сереж! Как все-таки тебе удалось так быстро восстановиться? Я не только про давление, его сбить можно, сто способов для этого есть. Я про общее самочувствие и настроение.

– Видишь ли, Тома! Конечно, в первую очередь помогло твое лекарство, чудес на свете не бывает, но с другой – правильный психологический и психический, если хочешь, настрой человека. При гипертонии второе очень важно. Хотя не только при гипертонии. Я тебе не рассказывал, как я заболел и встал на ноги, когда еще в Ясенево работал?

Тамара отрицательно покачала головой.

– Так вот, Томочка-Дюймовочка! Через год после длительной загранкомандировки в страну с супервлажным и жарким климатом, а также сложной оперативной обстановкой я загремел в Институт нервных болезней имени Россолимо. В этом замечательном лечебном заведении, кстати, лучшим в СССР по своему направлению, работал профессор Штульман Давид Рувимович, который и поставил мне диагноз: рассеянный склероз в тяжелой форме. Дал мне этот нехороший человек и знаменитый на весь Советский Союз специалист от года до трех лет жизни. По его диагнозу меня бы тут же вычеркнули из списков личного состава, и остался бы я без военной пенсии, с жалкой инвалидностью. А у меня двое детей и жена-красавица. Мой лечащий врач, замечательная женщина, по просьбе моего друга через ругань со своим начальником Штульманом изменила диагноз на энцефаломиелит – это такой пограничный, но более легкий диагноз. С учетом заболевания меня не стали увольнять, оставили в кадрах с зарплатой и всеми другими коврижками, перевели на канцелярскую работу и закрыли выезд за рубеж. Чувствовал я себя очень хреново. Но это, как говорят, прелюдия. Главное – в другом. Про настоящий диагноз я знал, хоть медики и скрывали от меня. На нервы вся эта ситуация действовала страшно. Живешь и ждешь, когда же она, зараза-болезнь, хряпнет тебя? В какой-то момент я понял, что начинаю умирать. Нет радости в жизни, вкуса жизни нет. Мне же все двадцать пять удовольствий запретили: пить, курить, спортом заниматься, нервничать, в баню ходить. Про отношения с женой ничего ни скажу, не запрещали, но, честно говоря, всякое желание пропало. Кстати, про настоящий диагноз Любочка моя знала, только мне не говорила. Жалела и берегла как могла. А меня это еще больше раздражало. На глазах стал вес терять, хотя, казалось, после больницы худеть было уже некуда. Все в раздрай пошло. Аппетита никакого, сон куда-то смылся. В очередную бессонную ночь лежу я, глаза в потолок, рядом любовь всей моей жизни. Смотрю я на нее и думаю: «А ведь если я умру, замуж она больше не выйдет, это точно. И придется ей одной детей тянуть. Это так тяжело, не приведи господи! Я же знаю, мама моя нас двоих, пацанов, поднимала. Ей тогда все родственники помогали, и все равно очень тяжело было. Родственники – в одной стороне, а мы, обалдуи, каждый со своими закидонами, здесь, с ней рядом. А у Любочки никого, кроме меня, нет. И как она одна будет биться-колготиться? А ребятки: Оля и Олег! Что с ними будет? Как дорогу без отца выберут, кем станут? Нет, Нестеров! Рано ты помирать собрался. Давай, вставай, дохляк несчастный! Без тебя нормальная жизнь дорогих тебе ненаглядных людей может кончиться». – Сергей поднял глаза и увидел на ресницах Тамары слезы. – Ты не расстраивайся, Томик, я же живой. Можешь пощупать! Боишься?! И правильно делаешь! Я очень даже живой! – Сергей ухмыльнулся и вогнал в себя очередную ложку каши. – Слушай дальше. На следующее утро звоню своему любимому доктору, рассказываю все, как понимаю, доктор говорит: «Сережа, тащи себя сам! Ты читал, как барон Мюнхгаузен себя за волосы из болота тащил? Вот и ты таким макаром действуй. Кроме тебя самого, никто тебе не поможет. Для начала начни нарушать режим – пить, курить, но без фанатизма, спокойно, постепенно. И выздоравливай, дорогой!» Вот так я и выкарабкался из могилы, моя дорогая Тамара Сергеевна. – Она уже улыбалась. – Чекистов, Томочка, так просто не возьмешь! Нас, внуков железного Феликса, раз пять убить надо, чтобы не встали. А ты говоришь, гипертония.

Чувствовал он себя намного лучше, а времени, как он понимает, остается всего-ничего.

– Спасибо за кашу, дорогая! Хоть я на молоке не очень люблю, но у тебя она замечательно получилась. Съел с удовольствием!

Он хотел встать из-за стола, но Тома его остановила.

– Погоди, Сереж! Вчера Хорунжий из салона, где вы были, передал мне для тебя какую-то вещь. Сказал, что хозяева очень сожалеют о происшествии, и просили принять подарок. Сейчас принесу.

Она зашла к себе в номер и вернулась с холстом, свернутым в трубочку.

– Ну-ка, разверни! – Попросил Нестеров.

Тамара прижала свиток к себе, взяла его за края и отпустила. Холст развернулся, и предстала картина.

– Красиво, правда? – спросил Тамару Нестеров и провел рукою по холсту. – Смотри: бархат. Дорогая, наверное. Мне нравится, я ее в Москве в гостиной повешу, на память о «красном салоне» и наших друзьях Хорунжих.

Он еще раз посмотрел на картину.

– Интересно, на кого абориген стрелу готовит? – Вспомнив перипетии прошлого вечера, Сергей задумчиво улыбнулся. – Ладно, сворачивай красоту, пора и за работу.

Нестеров подошел к телефону, стоящему на тумбочке, и набрал цифры вызова абонента. Не сразу, но ответили.

– Да! Слушаю вас.

– Доброе утро, Михаил Константинович!

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! – безразлично ответил Хорунжий.

– Узнали? Надо же, радость-то какая!

«Хоть бы для приличия про здоровье спросил», – подумал Сергей.

– Михаил Константинович! – Голос у Нестерова стал холодным, официальным. – Пригласите ко мне на встречу на десять часов в кабинет, что рядом с бухгалтерией, вашего главного бухгалтера Савельева Бориса Семеновича. – Хорунжий что-то залепетал в трубку. – Что вам непонятно? Повторяю: Бориса Семеновича, главного бухгалтера торгпредства, ко мне в кабинет, в десять. ВСЁ!

* * *

Робкий стук в дверь. Нестеров выдержал небольшую паузу, вошел в образ кошмарного зверя-ревизора и небрежно бросил:

– Войдите!

Дверь медленно открылась. Перед Сергеем стоял худой, кожа да кости, высокий согбенный старик с длинными грязными наполовину седыми волосами. Мятые, явно несвежие рубашка и брюки. На ногах сбитые сандалии, отремонтированные грубой белой ниткой. Тонкие бескровные губы. Под глазами большие синие мешки. Этому пожилому мужчине, скорее, старику, лет шестьдесят, не меньше, а главбуху сейчас должно быть сорок с небольшим.

– Борис Семенович? – на всякий случай уточняя, спросил Нестеров.

– Да, это я. – Голос тихий, подрагивающий.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – как можно мягче предложил Сергей, хотя раньше он хотел построить их беседу совершенно по-другому.

В Москве, а потом в самолете Нестеров не раз проигрывал первую встречу с Савельевым. Это свидание всегда представлялось ему в жестком силовом варианте. Вот он начинает кошмарить этого жучилу бухгалтера, грозить всеми карами небесными, а Савельев, гаденыш, юлит, изворачивается. Но не тут-то было! Он не знает, с кем имеет дело! Сергей Владимирович Нестеров – зубец, чекист – дожмет, додавит. И главбух, как сосна по Лене-реке, легко поплывет по пути, который называется «сотрудничество со следствием». Никуда не денется, вражина, сдаст своего дружка Хорунжего с потрохами.

Но оказалось, что это мечты, юношеские грезы. Кого здесь ловить, кошмарить? Старика этого? Вот он! Сидит перед ним, еле-еле душа в теле. Надавишь – сломается. Тут другой подход нужен, другой.

– Как чувствуете себя, Борис Семенович? – со всей аккуратностью начал Сергей.

Бледно-розовые губы раздвинулись наподобие улыбки, и Савельев едва слышно ответил:

– Спасибо, как обычно.

– Простите! Вы хотите сказать, что всегда себя так чувствуете? Это ваше обычное состояние?

– Да. А что здесь такого? – Савельев недоуменно поднял брови.

– Ну как же? Михаил Константинович сказал, что вы серьезно больны, на карантине.

Савельев потупил голову и, глядя в пол, глухо произнес:

– Раз Михаил Константинович сказал, значит, так оно и есть, – и повторил: – Я серьезно болен, на карантине.

Войти в контакт, найти общий язык не получалось, и Нестеров попробовал зайти с другого конца.

– Знаете, Борис Семенович, а я вас, честно говоря, не узнал…

– А мы разве знакомы?

Савельев поднял голову. В слегка окрепшем голосе – язвительность, в открытых светло-голубых глазах – насмешка. Несмотря на отрицательный в целом ответ, Сергей обрадовался – есть живая ответная реакция.

– Я перед отъездом, Борис Семенович, с вашим личным делом знакомился и помню вашу фотографию. Там вы совсем другой, значительно моложе…

– Да? – Руки Савельев положил на стол, пальцы дрожат, как у мужика с крепкого похмелья. – Там старая фотография, давно фотографировался. – Угол рта насмешливо пополз вверх. – Значит, личное дело мое изучали. Много интересного нашли?

По интонации, с какой был задан вопрос, Нестеров понял: на конфронтацию человек настроен, а может, его настроили.

– Много, мало – разве это важно? Есть вещи, на которые я, например, не мог найти ответа. – И он задал вопрос, который действительно, без всякой натяжки, чисто по-человечески, его интересовал. – Борис Семенович, скажите: почему вы не поехали на мамины похороны? В деле есть копия телеграммы, которую кадры направили сюда, в Фурат, а объяснений нет.

С самого начала главбух Савельев пристально, с затаенной ненавистью, смотрел на Нестерова, а тут, осознав суть вопроса, резко изменился в лице – у него ушел страх, отрицание всего и вся, и пришла боль: страшная большая острая боль. На его глазах стали закипать слезы, он пытался сдержаться и не мог, это было свыше его сил. Противная соленая жидкость непрестанным ручьем потекла по небритым щекам и подбородку. Губы искривились, ходуном заходили руки, лежащие на столе. Савельев начал судорожно всхлипывать, пытаясь что-то сказать – все время у него пробивалась буква «М», может, «мама» хотел сказать. Постепенно, выпив воды, он начал успокаиваться, приходить в себя. И только Нестеров хотел спросить: как же все произошло и кто виноват, как распахнулась дверь, и в кабинет влетел Хорунжий. Савельев, услышал, обернулся и чуть со стула ни упал, увидев своего начальника. Михаил Константинович, будто знал все наперед, сразу налетел на Нестерова.

– Что вы себе позволяете, Сергей Владимирович? Кто дал вам право издеваться над человеком? Видите, у него же нервы слабые! Я так этого не оставлю! Я на вас жаловаться буду! Боря! Боренька! Голубчик!

Хорунжий наклонился к Савельеву, а тот отшатнулся от него и закрылся руками. Не обращая внимания на Нестерова, торгпред, как капризного нелюбимого ребенка, начал уговаривать своего ценного сотрудника.

– Ну что ты, дорогой мой?! – ласковым голосом говорил Хорунжий. – Борис, Боря! Он тебя обидел, да? Ударил? Пойдем со мной, дружок, я тебя успокою. Я знаю, как тебя успокоить. Пойдем, пойдем…

С этими словами Хорунжий стал тянуть за собой плохо сопротивляющегося Савельева. Нестеров, не раздумывая, выскочил из-за стола, подлетел к ним и резким ударом по рукам Хорунжего освободил главбуха от «объятий» сердобольного начальника. К офицеру вернулся почти забытый командный голос, и он заорал на торгпреда:

– Как вы смеете врываться в мой кабинет? Кто вам разрешил препятствовать работе правоохранительных органов? Хотите нести уголовную ответственность? Это я вам устрою! А ну-ка, вон отсюда! Я сказал, ВОН!!!

Сергей схватил Хорунжего за плечо, швырнул в коридор, да так, что тот ударился о противоположную стену – и откуда только силы взялись? – захлопнул дверь и закрыл ее на замок. Еще не остыв, вернулся к Савельеву, налил воды в стаканы, один протянул Борису Семеновичу.

– Пейте!

– А вы из каких органов, Сергей Владимирович?

– Из КГБ.

– Так его же нет, КГБ вашего?

– Конторы нет, а люди остались.

По какому-то наитию Нестеров утвердительно спросил:

– Так это Михаил Константинович не пустил вас на похороны?!

Савельев согласно уронил голову на грудь.

– Он что, запретил вам лететь?

Савельев, глядя в пол, отрицательно покачал головой.

– Тогда как?

Нестеров чувствовал, что может, обязан дойти до сути.

– Раньше самолет в Москву летал раз в неделю, – запинаясь, с трудом начал Борис Семенович. – Я как раз успевал на рейс. Михаил категорически не хотел меня отпускать. Говорил: ну чем ты там поможешь, деньгами? Деньги и так можешь послать, я тебе дам. Ты мне здесь нужен, у меня дела с банком. Я упрашивал его, плакал, на коленях стоял, объяснял, что я у мамы единственный, что она меня одна тянула, без отца, что других близких родственников нет. Уговорил все-таки. А за три часа до отлета Михаил пришел ко мне домой, водку принес. Давай, говорит, помянем твою маму. Помянули, – он судорожно глотнул, – я проснулся только на следующий день…

– С тех пор так и пьете?

Савельев промолчал, хотя ответа и не требовалось. Для Нестерова картина была ясна. Конечно, есть детали, нюансы, но это все частности. Наверное, дальше и надо будет работать по этим самым частностям. Хотя оставался еще один очень большой вопрос. Камушки. Савельев должен знать, а иначе зачем он нужен в этой истории.

– А что с камнями?

– Вы успели и про это узнать? – Он невесело улыбнулся. – Прямо как в кино про шпионов. Знаю, не все, конечно. Правда, это совершенно отдельная тема. Там очень много всего.

– Ну хотя бы в общих чертах. Можете нарисовать схему, по которой Хорунжий работает?

– Можно, конечно. Но, как всякая схема, она будет примитивна.

Савельев говорил плохо: в его речи было много пауз, раздумий, страдала артикуляция, пропадал голос, к концу шел третий час встречи. Сергею приходилось прилагать немало усилий, чтобы ничего не упустить, правильно понять своего собеседника. Стараясь не акцентировать внимание Савельева, он делал заметки в блокноте, лежащем на столе. Нестеров чувствовал, как к нему приходит самая настоящая физическая усталость, как в молодости, когда грузчиком подрабатывал. Сергей понимал, откуда все это идет: «красный салон» наверняка ему еще не раз отзовется. Но это в будущем, а сейчас раскисать нельзя…

– И все-таки, в общих чертах…

– У Михаила есть три или четыре адреса, на память не помню, где-то были записаны, поискать надо. Там Михаил берет камни, переправляет в Фурат, не сам, конечно, вертолетами. Раз в два месяца приезжает человек из Европы и забирает товар, расчеты ведутся через банк в Иогансбурге. Вика специально летала туда, оформляла бумаги. Вот, собственно, и все. Это если схематично.

– Я понял. Моя напарница, Тамара Сергеевна, сказала, с бухучетом у вас непорядок.

– Наверное. Я мог что-то пропустить, не отразить…

– А как же тогда проверка, которую проводила перед нами министерская комиссия? Она же никаких серьезных нарушений не нашла.

– Да не было нормальной проверки. Они приехали с готовым актом, в Москве переписали его с предыдущего, дня два или три смотрели бумаги, и то не подолгу, потом что-то подправили, расписались. Мы, я и Михаил, тоже расписались. Жили они все время на берегу в гостинице, по магазинам, рынкам ездили, в клубы ходили, здесь есть такие, и для мужчин, и для женщин. Михаил все оплачивал. Когда по срокам у них все закончилось, они вернулись в Москву.

Дернулась дверь, хотели открыть – не получилось. Потом аккуратно постучали, и женский голос позвал:

– Сергей Владимирович!

Это была Тамара, Нестеров узнал ее голос. Он подошел и открыл дверь.

– Заходи, Тамара Сергеевна. Мы тут с Борисом Семеновичем беседуем.

Тамара с нескрываемым интересом стала вглядываться в лицо Савельева.

– Добрый день! – враспев поприветствовала она коллегу. – Что-то не могу вас вспомнить. Вы у Кошевого работали?

– Да. Но недолго, меня почти сразу в командировку отправили…

– Даже так?! – недоуменно отреагировала Тамара Захарова, потом повысила голос и ринулась в атаку: – Знаете что, Борис…

– Тамара Сергеевна! – прервал ее Нестеров, поняв агрессивный настрой напарницы. – Вы извините меня, конечно! Я думаю, у вас еще будет время для обстоятельного разговора с Борисом Семеновичем. А сейчас, можно я, с вашего позволения, – он коротко улыбнулся, дав понять, что его слова – долг вежливости, – продолжу наше общение с господином Савельевым?

Тамара недовольно, с явной обидой поджала губы, но этикет соблюла.

– Конечно, Сергей Владимирович! Вы извините, я просто зашла, чтобы пригласить вас на обед.

Нестеров повернулся к Савельеву.

– Борис Семенович, как насчет поесть? Есть аппетит?

Бухгалтер отрицательно завертел головой.

– У меня тоже. Тамара Сергеевна! Вы уж нас извините. Спасибо, конечно, за заботу, но наш ответ отрицательный. Мы лучше еще поговорим с Борисом Семеновичем, обсудим наши непростые дела. Да, Борис Семенович?

Бухгалтер согласно кивнул. Нестеров проводил Тамару, и они вернулись на исходные позиции. Вот только настроение у Савельева поменялось, чего Сергей вовремя не заметил.

– Она с вами приехала? – Дрожащие руки Борис Семенович спрятал под стол, голову опустил.

– Да. А что, не нравится? По-моему, симпатичная женщина.

– Не знаю, симпатичная она или нет, – крайне нервозно отреагировал на слова Нестерова Савельев. – Но знаю точно, она – злая. Я помню, как она не хотела, чтобы меня в командировку отправляли, говорила, что я должен еще в министерстве поработать полгода или год – опыта набраться. А меня специально под Фурат подбирали, надо было быстрей, быстрей оформляться…

Савельев готов был расплакаться. Чтобы не допустить такого разворота событий, Сергей решил вернуть прекрасно складывающуюся беседу в рабочее русло. К тому же для руководства хорошо было бы рассказ главбуха зафиксировать. Он достал давно приготовленный портативный диктофон в виде толстой ручки-самописца, подарок представителей компании «Тойота», положил его на стол и нажал кнопку включения.

– Ладно. Не расстраивайтесь, Борис Семенович. Что было, то прошло, – самым добродушным тоном заметил Нестеров.

Аппарат работал абсолютно бесшумно, и Сергей его просто направил его в сторону главбуха. Савельев заерзал на стуле, нервно зашмыгал носом и неведомо откуда взявшимся высоким сильным голосом испуганно вскрикнул:

– Это что?

– Диктофон, Борис Семенович. Я буду спрашивать, а вы отвечать.

– Я не хочу. – Савельев задрожал, как осиновый листок. – Уберите, уберите это!

С выражением ужаса, как на ядовитую змею, он смотрел на диктофон. Что происходило в его голове, Нестеров не знал, зато прекрасно видел, как Борис Семенович, будто в замедленном кино, вместе со стулом испуганно отодвигается от стола. Задние ножки старой мебели не выдерживают, одновременно надламываются, и Савельев со всего маху падает на спину, крепко ударившись затылком об пол. Не произнося ни звука, с закрытыми глазами, не двигаясь, он лежит на спине. Сергей выскочил из-за стола и наклонился над ним.

– Борис Семенович! Что с вами? Сильно ударились?

Из-под прикрытых век Савельева тихо скатилась слеза. Почти шепотом он произнес.

– Отпустите меня, пожалуйста. Я не могу больше…

Нестеров попытался поднять бухгалтера, но, только прикоснувшись к нему, услышал жалобный негромкий стон. Он попробовал повторить попытку, но Савельев так застонал, что Сергей не выдержал: открыл замок, распахнул дверь и, как мог громко, крикнул в коридор:

– Эй! Кто-нибудь, помогите!

С первого этажа послышался шум, и через минуту рядом с ним стоял Севка, бросивший свой пост на входе. Нестеров указал на лежащего Савельева.

– Помоги мне: его надо поднять, отнести и положить на кровать. Есть здесь какая-нибудь кровать? Врача надо вызвать…

Севка молча, предупреждающе поднял согнутую в локте правую руку с открытой ладонью, как делали индейцы в фильме про команчей. Он легко поднял Савельева на руки, без всяких усилий спустился с ним на первый этаж и куда-то унес его. Сделано это было так просто, без какого-либо напряжения, будто он не в первый раз занимался этим. Нестеров остался один в недоумении и непонимании, где он ошибся, что сделал неправильно. Поразмыслив, явных ошибок у себя не нашел, пришел к мнению, что, возможно, дело в нарушенной психике Савельева. Чтобы успокоиться, а еще по привычке, взял чистый лист бумаги, – стопка лежала на столе, – и по своим заметкам подробно записал весь разговор с бухгалтером. Сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака, пообещав себе в следующую встречу с Борисом Семеновичем вернуться ко всем вопросам, которые здесь напрашиваются. Листок с заметками сжег в пепельнице.

Послышались шаги, по лестнице поднималась Тамара Захарова. Нестеров вышел в коридор ей навстречу. Увидев своего начальника, она улыбнулась.

– Ты один? А где же наш долгожданный главный бухгалтер? – И серьезным тоном добавила. – Кстати, я его вспомнила!

– И он тебя тоже.

Сергей взял ее под локоток и повел в глубь коридора, потому что не знал, слушает его Хорунжий или нет в кабинете, где он был с главбухом. Нормальный человек сказал бы, что это перебор, шизофрения какая-то. Что, у Хорунжего все здание в микрофонах? А если подумать? С чего бы тогда Михаил Константинович влетел в кабинет именно в тот момент, когда Савельев готов был к началу нормального разговора? Мог же Хорунжий какую-нибудь переносную фигню там поставить? Мог.

У окна в конце коридора Тамара начала рассказывать.

– Знаешь, Сереж! Три года назад привели к нам Савельева этого. Сказали: на стажировку. Посидел мальчик, послушал, пописал, прошел месяц, и вдруг мы узнаем, что его с чьей-то подачи в Андалу направляют. Девчонки, конечно, возмутились. Они по многу лет ждали, когда за границу поедут, некоторые даже замуж из-за этого не выходили, а тут на тебе, пожалуйста. Ни кожи, ни рожи, образование – пять классов через дорогу, опыта практической работы – с гулькин нос, и все ему тридцать три удовольствия, да на блюдечке, да с синей каемочкой. Я начальнику наши претензии возьми и выложи. А он мне в ответ: «Хочешь работать в министерстве, сиди и помалкивай. Не твоего ума дело». Но мое отношение к этому проходимцу дошло все-таки до руководства, пару лет меня держали в черном теле.

– Черноту смыла?

– А как же! Стадник помог, золотой мужчина, дай бог ему здоровья. – Она посмотрела в сторону приоткрытой двери кабинета, где сидел Нестеров, и с недоумением спросила. – А ты что, уже закончил с ним?

– Скорее, прервался. Понимаешь, он элементарной вещи испугался – диктофона. Упал, разбил затылок, и попросил, что называется, пощады. Пришлось отпустить. А жаль! Рассказывать начал интересно, я и сам не ожидал. Отсюда, оказывается, в Иогансбург есть прямой рейс.

– Куда, говоришь?

– В Иогансбург.

– Я, кажется, видела где-то подшитый корешок билета. Если тебе нужно, покажу, где искать. У меня самой для этого времени нет.

До вечера Нестерову пришлось рыться, пока не нашел. Сняли копию, которую он спрятал все в тот же карман пиджака. И все-таки вчерашняя отрава без следа не прошла. Его накрыла усталость: все давалось с большим трудом, даже дышать было тяжело, руки-ноги казались ватными и еле шевелились.

– Извини, Том. Что-то нехорошо мне, слабость какая-то. Я пойду в номер, прилягу, наверное. До ужина, по-моему, далеко, а тебе еще работать и работать.

Неожиданно Тамара проявила характер.

– Ты за меня не решай, работать мне или отдыхать. Устал, значит, устал. Собираемся, и домой. Я тебя провожу, слаб ты еще, – и не терпящим возражений тоном добавила: – Не спорь со мной, пожалуйста, бесполезно.

От последних слов повеяло чем-то родным, домашним – Тамара, ну точь-в-точь, распорядилась как его жена Любочка.

Они вышли из рабочего здания торгпредства, где никого уже не было, даже Севки. Хотя, этот экспонат, как правило, всегда оставался до конца, до последнего человека. По окончании рабочего дня он закрывал двери, обходил здание и только потом покидал свой пост. А тут смылся, будто его и не было. Нестеров и Захарова держали курс на свое временное пристанище – гостевой домик. Со стороны казалось, идет себе, гуляет душевная парочка – молодые симпатичные мужчина и женщина, наслаждаются природой. Справа и слева густые кусты, пальмы, тропические растения, названия которых они не знают и знать не хотят.

Мужчина слегка наклонился к даме и в порядке комплимента тихо говорит ей:

– Всякое бывало у меня в жизни, но чтобы прекрасная особа женского рода провожала меня домой? Такого еще не было!

– Ничего, Сергей Владимирович. Какие ваши годы? Все когда-нибудь бывает в первый раз. Главное, чтобы не в последний.

Нестеров оступился, хорошо, она поддержала его.

– Сергей! Ты как себя чувствуешь? Только по-честному.

– Не очень, ноги плохо держат. Спасибо тебе, дорогая моя санитарка. Даже не знаю, чтобы я без тебя делал. – Нестеров остановился и платком вытер пот со лба. – А если уж совсем честно, у меня, ко всему прочему, кажется, мозги поплыли – бред какой-то начинается, честное слово. Посмотри, вон там, из кустов справа, что повыше нас, на пригорке, за нами никто не следит?

Она повернула голову и всмотрелась в густую заросль, по склону поднимающуюся вверх, но никого не заметила. Может, плохо смотрела, потому что интуиция, чутье Нестерова не подвели. За зеленым «забором» на взгорке действительно стоял их старый «друг» – Севка. Он рассчитывал, что ослабевший офицер пойдет один и он без труда врежет ему по самое некуда, но, как назло, вмешалась женщина, которую русский помешал ему притопить в океане. Чего она с ним увязалась?

Минутная слабость прошла, и Нестеров понял, что пора продолжить поход.

– Ладно, Томочка! Пошли дальше, немного осталось.

– Пойдем, конечно! – Она взяла его под руку. – По-моему, ты напрасно волнуешься, Сережа! После того, что с тобой произошло, ты весь как натянутая струна, и тебе может мерещиться то, чего на самом деле нет. Хотя, – Тамара запнулась, – я, конечно, могу и ошибиться. Но ты же не хочешь, чтобы я полезла в эти дебри проверять, есть там кто-нибудь или нет?

Это был не вопрос, это был яростный протест.

– Нет, золотая моя! Ты что? Ни в коем случае. Еще оцарапаешься, не дай бог! Этого тебе твой суженый ни за что не простит.

И баритоном Григория Савельевича спросил:

– Это с кем ты там по кустам шастала?

Тамара тихо рассмеялась.

– Похоже…

– Ерунда, я еще не такое могу. Ты скажи, на обеде Федора видела?

– Видела, но поговорить толком не получилось, там и Вика была, и Кирилл. Единственно, что он успел мне сказать, и то при всех: если, говорит, захотите, я вам ужин в судках передам. Ты как, не против? Хочешь, дома поужинаем?

– Это было бы здорово. – Они уже поднимались по лестнице на второй этаж. – Видеть этих замечательных в кавычках людей сил нет. – Поднявшись на последнюю ступеньку, он устало вздохнул. – Ты тогда иди к нашему чудесному повару и доктору, может, вместе с едой лекарство какое даст, лучше бы чего-нибудь бодрящего. А я отдохну немного.

Тамара не стала задерживаться, полетела вниз и оставила его перед дверью номера. Сергей вытащил из кармана пиджака заметки, которые сделал после встречи с Савельевым, перечитал, кое-что подправил, добавил к ним копию корешка билета и спрятал бумаги в свой тайник в чемодане. Достал из шкафа чистую рубашку, снял пропитанную потом и бросил в угол, но переодеваться не спешил, в полуодетом состоянии прилег, закрыл глаза. Ему хотелось в тишине спокойно подумать, проанализировать произошедшее, но, кажется, переоценил свои возможности – через десяток секунд он спал как убитый.

Кто-то звал его по имени-отчеству, Нестеров проснулся и понял, что это не сон, а явь, и не очень хорошая. Над собой он увидел лицо Кирилла, который стоял, наклонившись над ним. Это было неожиданно. В одну секунду тысяча мыслей пронеслась в голове Сергея.

– Привет, – выжидающе сказал Нестеров.

– Привет! – бодро ответил Фатьянов и улыбнулся. – Зашел узнать, как вы?

– Нормально. Как у вас?

– Бориска, после того как вы трахнули его по башке, дома отлеживается, закрылся, никого не пускает, ни с кем говорить не хочет. У него так бывает, не в первый раз. Вика на ночь глядя в город за продуктами поехала. Шеф по делам к юристам поскакал. А так ничего. Живем.

– Тамара где?

– На кухне, ужином занимается. Я ей помог судки дотащить, заодно и вас проведать.

Нестеров подтянулся на локтях и принял более удобную для себя позу – в ней хоть говорить можно на равных.

– А с чего ты взял, что я Савельева по голове ударил?

– Мне Хорунжий сказал, а ему – Севка.

– Так ни того, ни другого при моем разговоре с Борисом не было.

– Этого я не знаю, это ваши дела, сами разбирайтесь. Вы для меня, Сергей Владимирович, теперь совсем в другом свете предстали. Я там, на базаре, когда вы мне угрожать начали, грешным делом, подумал, блефуете, на понт берете. А теперь вижу, вы – человек серьезный, можете и припечатать, если что, и «крыша» у вас будь здоров, раз себе такое позволить можете. Человека искалечить – это вам не конфетку скушать. Вы учтите, Сергей Владимирович, Миша хочет ваши действия под уголовную статью подвести.

– Под какую же?

– Нанесение тяжких телесных повреждений.

– Это кто ж так грамотно сформулировал?

– Сам Михаил Константинович, господин генерал.

– Ёрничаешь!

– Это что такое?

– Насмешничаешь, значит.

– Ни в коем случае! Констатирую, если хотите, ваш статус.

Разговор прервала Тамара, закончившая приготовление ужина и заглянувшая в номер.

– Сергей Владимирович, слышу, проснулись. Очень хорошо. Прошу к столу, все готово. Вас, Кирилл, не приглашаю, вы уже поужинали, сами говорили.

– Конечно, Тамара Сергеевна. Уже удаляюсь. Спасибо большое.

Фатьянов посмотрел на них, ухмыльнулся и направился к выходу, пожелав на прощание:

– Не забудьте покрепче двери запереть! Чтоб, не дай бог, вас никто не потревожил! Такую чудесную пару.

В последней фразе звучал явный намек на «толстые» обстоятельства, на что-то грязное и непотребное. Впрочем, подумал Нестеров, чего еще можно от него ждать, он, как и все здесь, живет в грязи и думает сообразно условиям своего проживания.

Тамара, вероятно, почувствовала то же самое, наклонилась в сторону лестницы и, повысив голос, отправила Фатьянову свое пожелание.

– Осторожней, Кирилл! А то споткнетесь и разобьетесь!

Услышав какой-то грохот на выходе, Нестеров с радостью подумал: «Неужели споткнулся, родимец?!» Тамара же, хоть и не в духе была, все-таки послушалась совета Фатьянова: спустилась и с вызывающим грохотом закрыла двери на все замки.

– А теперь давай ужинать, Сергей Владимирович!

Они сели друг против друга. Тамара была хозяйкой, Сергей – неважным едоком. Пищу жевал скорее по необходимости, чем по желанию. Рядом, протяни руку, стояли бутылки со спиртным, которое сейчас вызывало у него только чувство отвращения.

– Сергей! – нарушила молчание Тамара. – Ты, когда с женой ужинаешь или обедаешь, тоже все время молчишь?

– Нет, конечно, – и спохватился: – Хотя вру. Дома я тоже по большей части молчу. В основном поддакиваю и больше слушаю.

– Не поняла. Пояснишь?

– Моя Любочка такая говорушка, дай бог любому. Я иногда шучу, говорю друзьям: «Нам радио не надо, у нас Любочка вместо радио работает». Так что говорит в основном она. Рассказывает, что у нее в институте происходит, всякие зачастую забавные случаи. Про шефа своего – проректора. Мы с ним вместе за кордоном работали и в Ясенево в одном кабинете сидели. А теперь он – проректор, соучредитель коммерческого вуза. Да, чего только в жизни не бывает. А может, оно и правильно, – Сергей тряхнул головой, отбрасывая сторонние мысли. – В институте жизнь намного интереснее, все-таки молодежная студенческая среда. Не то что у меня: запросы, ответы, справки, обзоры и всякая прочая галиматья. Так что мне остается только слушать ее и поддакивать для поддержания разговора.

– И так всегда?

– Нет, конечно. Жизнь по-разному складывается, бывает, наоборот: я рассказываю – она слушает. Иногда просто молчим и думаем каждый о своем. А почему это тебя так волнует?

– Интересно же знать, как люди живут. Мы вот, когда с Гришей вдвоем – правда, это редко бывает – все время молчим. Он про работу говорить не любит…

– Но есть же и другие темы…

– Есть, конечно. Мне кажется, он просто не любит или не хочет со мной говорить. Ну, что с меня возьмешь? Правда, раньше он таким не был. Что-то, конечно, произошло, и я, кажется, знаю, что именно. – Она заметно погрустнела, потом тряхнула головой и несколько наигранно улыбнулась. – А может, просто я ему наскучила. В компаниях, с другими женщинами, он говорит, и еще как! А стоит мне поддержать разговор с любым мужчиной, а тем более интересным, как он тут как тут. И все претензии в первую очередь ко мне: «Ты чего ему глазки строишь! Веди себя прилично». И все такое прочее из того же репертуара.

Последние слова Тамара говорила с горечью и смотрела куда-то вдаль – видимо, всматривалась в нынешнюю жизнь свою. Почти нетронутый ужин, руки брошены на стол. Наверное, думает Сергей, переживает, жалеет, что все идет не так, как должно было бы идти, как они когда-то мечтали с Гришей.

Чтобы как-то ободрить, поддержать женщину, Сергей накрыл ее руку своей ладонью и слегка пожал: «Крепись, мол!» Она заглянула ему в глаза и тихо сказала.

– Спасибо тебе, Сереж!

– За что спасибо?

– За все. У каждого своя жизнь, и складывается она у всех по-разному. – Тома тяжело вздохнула и убрала свою руку. – Мне кажется, ты очень устал. Надо тебе, Сереженька, хорошенько отдохнуть, силы тебе еще понадобятся. Мне Стадник велел за тобой присматривать, беречь тебя.

Нестеров только усмехнулся.

– Мне он говорил примерно то же самое. Хитрый лис – товарищ Стадник. Том, а Федор мне ничего не передавал?

Она изменилась в лице.

– Господи, как же это я забыла, дуреха? Он же тебе лекарство дал.

Она достала из кармана кофты прозрачный целлофановый пакетик на липучке, внутри которого были мелкие шарики белого цвета.

– Вот. По две крупинки под язык и рассасывать, запивать нельзя. Три раза в день, за полчаса до или после еды. Можешь начинать прямо сейчас, полчаса уже прошло.

– Спасибо, дорогая! Тогда чистить зубы, и в койку.

Уже в постели, рассасывая крупинки, стал вспоминать прошедший день и вообще всю командировку. Мысли бежали, обгоняя друг друга, и сплетались в клубок разноцветных ниток: «До чего же насыщенным выдался день. С другой стороны, разве предыдущие были легче? Здесь, как за кордоном, ни сна, ни отдыха измученной душе. Интересно, Савельев надолго закрылся? Надо будет завтра прямо с утра к нему сходить. Начну общение через дверь, а там, глядишь, крепость и откроется. Я же любого и любую разговорю. А Хорунжий злой, наверное, как собака. Как ни пытался он прятать от меня своего главбуха, не вышло. Он же понимает: это только начало. Заговорил Савельев, потом начнет говорить Фатьянов, а там, глядишь, и Викуля что-нибудь о своем ненаглядном откроет. Только бы успеть. Интересно, знает Хорунжий про вертолетчиков? В Москве сейчас часов восемь вечера. Как мои там? У Олега хоть что-нибудь получается с аспирантурой? Сроки приема уже вышли. По идее, пролетели мы с этой аспирантурой, как фанера над Парижем? Откуда это: фанера над Парижем? Какая еще фанера?» Дальше он уже не помнил, заснул.

* * *

В Москве у Нестеровых жизнь шла своим чередом. На кухне Ольга мучила ужин, а рядом в коридоре стояла Люба. В руке у нее трубка ретро-телефона, привезенного из командировки. Глазами Люба контролирует Ольгу – ест девушка с явной неохотой. Люба, прикрыв трубку ладонью, спрашивает:

– Невкусно, что ли?

И в ответ получает все говорящую гримасу. Махнув рукой, – ну и бог с тобой! – сухим отстраненным голосом Люба продолжает прерванный разговор.

– Извините, Григорий Савельевич! Отвлеклась. Я не совсем понимаю вас. Зачем, скажите мне, нужна наша встреча, да еще в ресторане? Все, что касается устройства вашего сына в наш институт, я подробно рассказала и объяснила в прошлый раз…

Выслушав своего собеседника, прервавшего ее тираду, она внешне и, вероятно, внутренне почему-то изменилась, что-то с ней произошло. Любовь Григорьевна, как солдат, получивший приказ, выпрямилась и напряглась.

– Нет, Григорий Савельевич! Нет! Исключено! – отрезала она.

Чтобы как-то завершить неприятный для нее разговор, спросила:

– Супруга ваша никаких вестей не подавала? Мой тоже. Извините, Григорий Савельевич! Мне надо дочь кормить. Всего вам доброго!

Про ужин, это, конечно, был предлог, чтобы деликатно попрощаться с Григорием Савельевичем, поскольку Ольга, оставив половину в тарелке, уже пила чай.

– Мам! Извини, пожалуйста. Ты с кем это так?

– А! – Махнула рукой Люба. – Есть такой персонаж – Григорий Савельевич, муж женщины, с которой наш папа поехал в командировку. Большой начальник, между прочим. На машине с водителем подвозил меня из аэропорта домой. На работу ко мне приезжал – сына своего хочет к нам в институт устроить. А что?

– Просто в первый раз вижу тебя такой. Ты же всегда у нас веселая, доброжелательная, вежливая. А тут как на войне. Этот человек что-то плохое тебе сделал?

– Пока нет. Надеюсь, что не сделает. Не позволим.

– Мам, почему во множественном числе? Это ты себя во множественное число произвела, или ты еще и папу имеешь в виду? Мне кажется, ты здесь что-то недоговариваешь. Секрет? Для всех без исключения?

– Какой секрет, Оль! Просто мы редко обсуждаем эту тему.

– Это какую?

– Мужчины и все, что с ними связано. Что касается тебя, мне, например, все понятно: зачем с матерью откровенничать, может не понять реалии современной жизни. А мне, собственно, и сказать нечего – кроме моего Сережи, меня никто не интересует, а мужчин, которые так или иначе проявляют ко мне внимание, я стараюсь просто не замечать. Но тут другой случай. – Люба собрала брови домиком. – Понимаешь, еще когда мы из аэропорта ехали, этот мужчина пытался дать мне понять, что я интересую его именно как женщина. Смотри сама. Машина большая, просторная, иномарка какая-то, я в них не разбираюсь, а он все старался поближе ко мне сесть, руки коснуться, других частей тела. Домой к нам напрашивался. На работу ко мне приехал, вроде как проговорить тему учебы своего сына в нашем институте. Я ему рассказываю, объясняю, а он глаз не отводит, на коленки мои смотрит. Когда пошла его провожать, он по коридору идет и глазами своими так и шарит, девчонкам-студенткам чуть ли не под юбки заглядывает. Сейчас опять звонил, в ресторан приглашал…

– А ты?

– Да ну его. Я же говорю: неприятен он мне. Большой, жирный какой-то, подбородок висит, брюхо тоже. Бр-р-р. – Люба с отвращением затрясла головой. – И мыслит, по-моему, в одном направлении. Я хоть и не люблю Сережины шуточки, но лучше, чем он, не скажешь: «У него одна болезнь – на кого-нибудь залезть».

Ольга от души рассмеялась.

– Я тебя понимаю, мам.

Чего уж там она понимает, Люба не стала расспрашивать, захочет, сама скажет. Она посмотрела на иконку Георгия Победоносца, которую хозяин дома устроил над кухонной дверью, и подумала, что ее Сережа похож на этого святого воина: и лицом, и своей внутренней сутью – всю жизнь воюет за правду, справедливость: то с одними, то с другими.

– Мам, ты чего задумалась?

– Отца нашего вспомнила. Прямо сердцем чувствую, тяжко ему там.

– Ничего, мам, папка справится, лишь бы не выпивал сильно. Как думаешь, сдержится?

– Ты что, золотая моя. Даже мысли такой быть не может. У папы твоего закон: на работе ни грамма. Если только это не вызвано, как он выражается, оперативной необходимостью. – Люба тяжело вздохнула. – Это он здесь с дружками своими расслабляется, да еще как! Сама знаешь, не мне тебе рассказывать.

– Мам! Ты бы ему хоть говорила, что ли. Поаккуратней ему надо. А то, как переберет, три дня потом болеет.

– Да говорила я ему, а толку? Последнюю рюмку ну никак пропустить не может. Она его и губит, проклятущая.

– И как с этим бороться?

– Не знаю! Может, с годами пройдет. Не знаю! – Люба улыбнулась. – Зато потом, как похмелье пройдет, вина его гложет, как собака кость. Он становится такой ласковый, внимательный, предупредительный, заботливый. Хочешь, веревки из него вей, хочешь, котлеты готовь – золотой со всех сторон человек. Они же, мужики, доченька, без изъянов не бывают. Как и мы, женщины.

– Мамуль! Никогда тебя не спрашивала, ни к чему как-то было. Скажи, а за что ты его полюбила и до сих пор так любишь? Мне даже по-хорошему завидно становится.

– Так сразу и не скажешь, доченька моя любимая. – Люба задумалась. – За что? Да за все! Начиная с того, как он женил меня на себе. Сколько у него женщин было, со счету собьешься. Мы, когда собирались у меня компанией, он каждый раз с другой приезжал. Но, когда выбрал меня, цель перед собой поставил – жениться, и все, как отрезало. Больше тебе скажу: он так полюбил меня, что его никто и ничто не могло удержать. Ни друзья, ни родственники. Даже то, что отец мой, дедушка ваш, в тридцатые годы был репрессирован, пусть незаслуженно, за краюшку хлеба, но ведь судили его, как врага народа, десять лет лагерей дали, и судимость эта до сих пор в каких-то там бумагах значится. Мне Сереженька все это рассказывал. Могли ведь тогда и уволить его из органов, а это – вся его жизнь, мечта детства. А он все равно пошел наперекор. Хорошо, разобрались на работе, самый высокий начальник вмешался. – Она счастливо улыбнулась. – А каких невест ему подводили? Все генеральские и полковничьи дочки. Женись, и твоя карьера до пенсии обеспечена. А он нет! Любочку ему подавай – дочь токаря и фрезеровщицы. А ты говоришь, за что?

– Мам, но это же давно было…

– Давно. А может, и не так давно – это как посмотреть. Но только из песни, которая жизнью называется, начала не выкинешь, и забывать этого нельзя, доченька. Из-за нашей с папой любви, после смерти его мамы с ним, а значит, и с нами со всеми, вся его родня перестала общаться – они и сейчас считают, что это мы виноваты в ее смерти. А мы живем, как жили, и дальше будем жить.

Люба встала из-за стола, обошла сидящую на стуле дочь и обняла ее.

– Любимая, ненаглядная наша Оленька! У тебя еще вся жизнь и настоящая любовь впереди. Встретишь ее, любовь, обязательно встретишь. Береги ее! Как я, как твой любимый папка!

* * *

Нестеров проснулся, услышав обращение: «Товарищ полковник!» Это у него в крови сидело. Открыл глаза и в темноте рядом с собой увидел испуганную всклокоченную Тамару в наброшенном халате.

– Слава богу, проснулся! Еле разбудила тебя.

Голос всегда хладнокровной Тамары Захаровой дрожал от страха. Сергей сел на постели.

– Тома! Успокойся, пожалуйста. Что случилось?

– Минут пять назад все началось. Кто-то стал внизу в дверь ломиться, стучать, орать. Я думала, ты проснешься, встанешь, разберешься, в чем там дело. Но ты спишь как убитый, я сама уже целую минуту тормошу тебя. А сейчас стучать перестали и вроде как замок пытаются открыть.

– Даже так? Надо сходить, посмотреть. Только мне нужно чего-нибудь взять с собой, на всякий случай. Мало ли что?! Ты оставайся здесь, не лезь никуда. Хочешь, в гостиной посиди, хочешь, у меня. Главное, не дергайся.

Тамара вышла в гостиную, щелкнула выключателем, но света не было. Зажгла свечу, что стояла всегда наготове, и устроилась, поджав ноги, в кресле. Нестеров за это время быстренько оделся, прошел на кухню, выбрал массивный мясной нож – слабенькое, конечно, оружие, но на безрыбье и рак рыба. Ради своего спокойствия вернулся в гостиную, решил на всякий случай проверить неработающий камин: вдруг внутри, в тайнике, его дожидается автомат или, на худой конец, пистолет. Согнувшись пополам, залез в камин, но в жизни, в отличие от кино, чудес не бывает. Кроме паутины и пыли, ничего там не было. Сергей уже хотел спуститься вниз, чтобы понять, что там происходит, как на глаза ему попался телефон. Вот она – палочка-выручалочка! Сейчас он этого Хорунжего достанет! Он поднял трубку – тишина, повторил попытку – гудка как не было, так и нет. Скорее всего, все, что происходит, дело рук самого Хорунжего, подумал Нестеров. Значит, остается надеяться только на самого себя. Как говорят китайцы, «опора на собственные силы».

Сергей оставил сандалии в прихожей, чтоб не стучали, перехватил тесак поудобней и махнул пару раз, примеряясь. Даже на секунду не задумался, сможет он рубануть человека или нет. С петухом на даче проблемы были, не мог решиться голову птице оттяпать, а здесь другая ситуация: не ты – так тебя, и Тамару туда же. Бесшумно спустился на первый этаж. Снаружи слышался скрежет металла об металл, кто-то действительно пытался вскрыть замок металлической двери.

– Эй! – позвал Сергей. – Кто там?

И повторил на французском:

– Qui est là?

Скрежет прекратился, но ответа не было. Хотя его вопрос точно, не ушел в песок – снаружи двое или трое переговаривались между собой.

– Послушайте! – Сергей решил наплевать на дипломатию и засунуть свой французский куда подальше. – Чего вы хотите? Что вам нужно?

После короткой паузы хриплый, с легким акцентом голос ответил по-русски.

– Нам нужен ты – полковник.

– Зачем?

– Есть вопросы к тебе. Открывай, мы ничего плохого не сделаем: ни тебе, ни женщине твоей. Отвезем тебя, поговоришь с хозяином и вернешься. Открывай давай! Не откроешь, хуже будет. Рванем эту железяку, и с концами.

– Не взорвете, побоитесь. Полиция вам сразу бошки поотрывает.

– Ага. Сразу видно, что ты – не местный. Когда она еще прискочит, полиция твоя? Тот, что у ворот стоит, ему пост оставлять нельзя, сам знаешь. Пока он позвонит, пока приедут, нам времени хватит, чтоб по голове вам обоим настучать и увезти, куда хотим. Полковник! Выйдешь сам – женщину не тронем, слово даю. Не выйдешь – плакать по ней будешь. Или ты за себя больше боишься, чем за нее? Какой же ты мужчина, если за женскую спину прячешься?

Нестеров стоял с тесаком, перекидывая его из одной руки в другую, взвешивал, насколько можно доверять этим людям, если их только можно считать людьми. Неожиданно он почувствовал, как кто-то легко коснулся его руки. Реакция была мгновенной: правая рука с ножом отошла назад, готовая к удару, он повернул голову и в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное окно под потолком, увидел Тамару Захарову. Она стояла босиком, в халате, наброшенном на длинную ночную рубашку. Его сразу отпустило, только пот ручейком побежал по спине.

– Ты что здесь делаешь? Я же сказал: сиди на месте, не высовывайся.

– Не сердись, Сереж! Я там одна с ума сойду. – Она двумя руками обхватила его руку выше локтя и, дрожа от страха, прижалась всем телом. – Не верь им, Сереженька! Умоляю тебя, не верь! Они специально тебя заводят. Не открывай дверь, прошу тебя! Им что-то нужно, я не знаю, что. Может, и пощадят они тебя, – запнулась, – на время, но меня точно убьют. Я знаю. Нас с Гришей бандиты в лес уже вывозили, он тогда бизнесом занимался…

«Мы с Любой тоже прошли эти университеты, – подумал Нестеров. – Наверное, она права. А тогда чего тут думать: вопрос ясен, как пень. Хрен на рыжую им морду! Пусть сами ковыряются». И вполголоса, для себя и для Томы как моральную поддержку пропел строчку из старой моряцкой песни: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает!» А налетчикам крикнул:

– Эй, на той стороне! Мы тут посоветовались и решили: шли бы вы лесом, ребята! Грибы собирать! Хотите взрывать – взрывайте! Я вас, дорогих гостей, на лестнице встречать буду. Мне даже так удобней.

На улице раздался неразборчивый шум голосов, а потом все тот же человек, который вел с Сергеем переговоры, крикнул.

– Как знаешь, полковник! Мы скоро вернемся. Жди!

Неясный шум и тишина. Тамара все так же крепко держалась за Сергея и в такой связке пошла с ним наверх. Зашли в гостиную.

– Тамар, ты к себе?

Она зябко передернула плечами и замотала головой.

– Нет, ни за что! Я с тобой.

– Со мной так со мной. Давай на диване устроимся, вместе гостей будем ждать.

Они обошли стол и сели на плотный кожаный диван, лицом к лестнице. Тамара как вцепилась в Сергея, так и не отпускала его, ее по-прежнему било мелкой дрожью.

– Господи, Тома! Да что с тобой такое? Ты случайно не заболела, подруга моя сердечная?

– Нет, Сереженька! Это я от страха. Вспомнила, как все было.

Сергей не слышал, но чувствовал, что она плачет. Он высвободил левую руку, приобнял и слегка прижал к себе.

– Расскажи, Томик! Легче станет.

Через несколько мгновений Тамара начала говорить.

– В самом конце восьмидесятых это началось. Гриша тогда на Бульварном кольце работал, рыбой занимался. Жили замечательно, дом от всего ломился, я ни в чем себе не отказывала. Он любой мой каприз готов был исполнить. Потом начались неприятности у него на работе, приходил за полночь, злой, выпивать стал. Однажды, поздно уже было, двенадцатый час, наверное, позвонили в дверь. Откройте, говорят, милиция. Гриша начал про ордер спрашивать, а они ему – или открываешь, или мы дверь ломаем, и тогда вам всем не поздоровится. Он открыл, они зашли: интеллигентные такие, только здоровые и глаза стеклянные. Одевайтесь, говорят нам. Про сына даже не спросили, будто знали, что он у моей мамы в гостях. Посадили порознь в два джипа, крутили по Москве минут сорок, потом повезли загород по Щелковскому шоссе. Завезли в лес, на поляне остановились. Там яма глубокая, как под могилу выкопана. Их человек пять, наверное, все с фонарями. Один – высокий такой – начальник, говорит Грише: «Так какое твое последнее слово?» Гриша, избитый, как потом оказалось, говорит: «Я же сказал: нет!» Я стою вообще никакая, ничего не чувствую, только трясет всю, как сейчас. Высокий дал знак, двое подошли, поставили меня на край ямы, один достал пистолет. Начальник опять к Грише. Если, говорит, не согласишься, мы жене твоей сначала руки прострелим, потом ноги, а напоследок в яму бросим и живьем закопаем. Я как закричу, аж кровь в жилах встала. Гриша рванулся, но куда там: руки связаны, и еще двое держат. Хватит, говорит, я согласен. Нас опять по машинам, меня домой отвезли, а Гриша только через час появился. Лучше б я умерла тогда, чем жить так, как сейчас. Гриша совсем другим стал. Грубый, дерганый, злой, все его раздражает. Меня как женщину вообще, не замечает. Или придет пьяный и начинает приставать, будто я кукла резиновая или шлюха грязная, которой он заплатил и может делать с ней, что хочет. Мстит он мне за все…

Не сдерживаясь, Тамара зарыдала в голос и стала такая маленькая, беззащитная, как ребенок. Сергей обнял ее покрепче, стал успокаивать, как мог, как умел, приговаривая:

– Тома, Томочка! Успокойся, пожалуйста. Все прошло, все кончилось. Ну что ты, родная? Не плачь, моя маленькая!

Не обращая ни на что внимания, он гладил ее волосы, плечи. Рука нечаянно скользнула и ушла в разрез рубашки. Острая грудь, будто отмеренная, легла в его раскрытую ладонь. Он вздрогнул, и небо в одно мгновение закрутилось, завертелось и унеслось в космическую даль. Он забыл обо всем на свете, остались только он и она. Боже! Какие сладкие губы, как бесподобны эти руки, обнимающие его за шею…

Резкий свист оборвал эту неначавшуюся любовь. Очнувшись, они отпрянули друг от друга. Свист повторился: резкий, сильный, призывный. Нестеров поднялся, как на пружине, неизвестно от чего у него сильно закружилась голова. Вслед за ним встала Тамара, взяла его за руку, но без страха, как в прошлый раз, скорее как опору ему, и они спустились на первый этаж. Сергей, держа наготове тесак, подошел к двери.

– Что, планы изменились?

– Вы это о чем? – последовал из-за двери встречный вопрос, и голос был не бандитский, а знакомый.

– Вы кто?

– Сергей Владимирович, вы что, не узнаете меня? Это же я, Фатьянов.

– Кирилл, ты, что ль? – Нестеров узнал голос, но угроза для них еще не ушла. – Ты один?

– Один! А кто ж еще может быть? Сергей Владимирович! У нас ЧП! Бориску «скорая» забирает! Он вас просит подойти. Как он сказал, во всеоружии.

– Подожди, Кирилл! Сейчас оденусь и выйду.

Пока поднимались, Тамара спросила.

– Сереж! А вдруг это бандиты?

– Все, конечно, может быть, с этим народом ни в чем нельзя быть уверенным, но вряд ли. Главбух, со слов Кирилла, сказал, чтоб я пришел во всеоружии. А мое оружие – ручка и диктофон. Думаю, Борис Семенович именно диктофон имел в виду. Сказать, наверное, что-то хочет. Прямо на диктофон. – Голос Сергея окреп, он принял решение. – Как бы то ни было, дверь придется открыть.

Нестеров постарался как можно быстрее одеться. Нашел диктофон, проверил – работает; собрался выходить, но остановился – вооружаться, так по полной. Залез в чемодан и вытащил фотоаппарат – подарок все тех же господ японцев, последняя модель, все сама делает. Он вышел в гостиную – Тамара Захарова стояла одетой, причесанной и вроде как даже ресницы успела накрасить.

Сергей промолчал – отговаривать бесполезно. На первом этаже он попросил ее отойти в сторону, чтобы не мешалась, если придется тесаком работать. Все-таки опасность, что Фатьянов может быть подставой – бандитской уловкой, со счетов сбрасывать нельзя. Ключом он открыл замок железной двери, отодвинул массивный засов, отошел и ногой толкнул дверь – в правой руке мертвой хваткой зажат нож, больше похожий на маленький топорик. На улице в свете фонаря стоял Кирилл, за ним никого не было. Он увидел Нестерова в боевой стойке, и глаза у него от удивления чуть на лоб не вылезли. Показывая пальцем на тесак и понимая, что это не шутка, спросил:

– Сергей Владимирович, вы чего?

– К нам незваные гости пожаловали, хотели даже дверь взорвать, чтоб войти.

– Так что ж вы не позвонили? Мы бы сразу полицию к вам направили.

– Телефон не работает. Электричества в доме тоже нет.

– Даже так! – Фатьянов в задумчивости крепко потер небритый подбородок и посмотрел куда-то в сторону, и это не было актерским жестом, он действительно был в недоумении и задумчивости.

– Кирилл! Так что у вас стряслось?

– Среди ночи Боря ко мне пришел. Плохо, говорит, мне. Температура, трясет всего, желудок крутит. Я звоню Михаилу, он сразу пришел, деловой такой, одетый, будто не ложился. Посмотрел на Борю, пульс пощупал – плохо дело, говорит, надо «скорую» вызывать и срочно в госпиталь его. Я ему про вас напомнил: может, говорю, ревизора нашего в известность поставить? Он говорит, делай как знаешь, и пошел к себе звонить. Ему потом надо было еще машину на КПП встречать. А Боря как про госпиталь услышал, совсем сник. Говорит мне: «Иди быстрей! Позови, пожалуйста, полковника. Пусть придет, только поскорее, и во всеоружии». И я пошел к вам. А тут видишь какая незадача.

– Тогда пошли скорее! Тома, ты с нами? – для порядка спросил Нестеров – ответ он знал заранее.

Они втроем пошли к торгпредству. По дороге Фатьянов дотошно расспрашивал Сергея о ночных визитерах. Что говорили, вплоть до мелочей, интонаций. Как выглядели? «А как я мог рассмотреть их? – в свою очередь спросил Нестеров. – Они же под дверьми стояли, мне со второго этажа их не видно». Сергей намекнул Фатьянову на камеру, что вроде над входом стоит, но тот промолчал, сделал вид, что намека не понял. Пришли в жилую зону торгпредства. Квартира Фатьянова на первом этаже, дверь открыта, свет в окнах горит, ни людей, ни «скорой». Куда все делись, непонятно.

– Сергей Владимирович, Тамара Сергеевна! – Фатьянов не успокаивался. – Пошли к Борьке домой, может, он к себе вернулся или Михаил его туда отвел.

Он повернулся и хотел идти, но его остановил женский голос.

– Кира!

Все трое, как по команде, обернулись и увидели неизвестно откуда появившуюся Викторию Леонидовну Хорунжую в брючном, закрытом до горла костюме с непривычно серьезным лицом.

– Кирилл, – повторила она холодным официальным тоном. – Ты уверен, что тебе туда надо?

Фатьянов смешался, занервничал.

– Вик! – Он зачем-то стал оправдываться. – Я просто хотел помочь Сергею Владимировичу…

– Зачем? Сергею Владимирович – человек взрослый, самостоятельный, сам справится, если захочет, – зло и с насмешкой сказала она. – А тебе зачем? Ты что, не помнишь, что с тобой было в прошлый раз? Опять хочешь?

Фатьянов стоял, как провинившийся школьник перед родительницей, руки по швам, голову опустил – прямо персонаж картины «Опять двойка».

– Я извиняюсь, конечно, – подала голос Тамара. – А что было в прошлый раз?

– Вам это знать необязательно, – последовал жесткий ответ. – Это наши дела, семейные.

Виктория снова обратилась к Кириллу.

– Ты понял меня?

Фатьянов слабо кивнул понурой головой. В разговор вмешался Нестеров.

– Виктория! Кирилл сказал мне, что Савельев плохо себя почувствовал и ему вызвали сюда «скорую», Борис Семенович хотел видеть меня, но никого нет. Не подскажете, куда все подевались?

– Бориса увезла машина скорой помощи. – Вика была немногословна. – При отъезде в машине ему стало еще хуже, Михаил Константинович с ним. Зачем Боря хотел видеть вас? Видимо, хотел сказать спасибо за все, что вы для него сделали, включая сотрясение мозга.

– Ну что вы! – Сергей решил не остаться в долгу. – Разве я могу сравниться с тем хорошим, что ВЫ сделали для него. В первую очередь, конечно, ваш любезный супруг – Михаил Константинович.

Теперь он знал, что будет делать дальше.

– У меня к вам просьба, Виктория Леонидовна. Раз вы запрещаете Кириллу даже приближаться к квартире Савельева, – Вика жестами показала, что не согласна с этим категоричным утверждением, – покажите сами, где живет Борис Семенович. В силу служебной необходимости мне надо осмотреть помещение, в котором он находился перед тем, как его забрала «скорая». А Кирилла и Тамару Сергеевну мы сейчас отправим каждого по своим домам. Только прежде я попрошу кавалера проводить даму до места ее проживания.

Нестеров почти на официальной ноте закончил свое выступление и, не услышав возражений Фатьянова и Виктории, подошел к Тамаре.

– Тамара Сергеевна, извини! Сам проводить не могу, видишь, у меня здесь работа нарисовалась. Спокойной ночи желать не буду, пережив, что мы сегодня испытали, праведным сном не заснешь. Так что Кирилл тебя доведет, запирайся на все замки, как ты умеешь, и жди. Книжку про любовь миллионеров возьми, почитай. Когда вернусь, честно говоря, не знаю. Давай, пока!

Две пары разошлись, каждая своим маршрутом. Квартира Савельева была в этом же здании, только с другой стороны. Окна освещены, дверь закрыта неплотно, щель осталась.

– Ну вот вам! – сказала Вика, указав на вход. – Хотите осматривать, валяйте!

Мадам повернулась и хотела уйти, но не удалось. Сергей схватил ее за кисть и рывком привлек к себе.

– Сюда, дорогуша, сюда! Ну-ка, пошли вместе. Ты же завхоз, сестра-хозяйка, значит, должна обходить вверенную тебе территорию.

Он потянул ее за собой, но встретил такое жесткое сопротивление, что вынужден был остановиться.

– Мне что, волоком тебя тащить?

– Хочешь идти в этот клоповник, иди! А меня уволь! Ни за какие деньги не пойду туда. Кирилл три месяца назад сходил, подхватил какую-то инфекцию, потом месяц откачивали. Ни за что!

– Хрен с тобой! – Он бросил ее руку. – Живи и радуйся! Если сможешь!

Нестеров повернулся и пошел к квартире.

– Подожди! – остановила его Виктория.

Из карманов костюма она вытащила марлевую повязку и тонкие черные резиновые перчатки.

– Это все, что я могу для тебя сделать. Хотя для нас было бы лучше, чтобы ты навсегда исчез.

– Не надейтесь. – Сергей зло улыбнулся. – А за тебя я попрошу кого надо. Думаю, учтут. – И добавил: – Хотя на все сто обещать не могу. Сама понимаешь.

Виктория молча проглотила намек и быстро скрылась в темноте – Нестеров начал соображать, как ему лучше разобраться с медицинским инвентарем.

– Сначала надо надеть маску, – рядом раздался знакомый тихий голос, – потом аккуратно натянем перчатки…

Сергей повернулся, чтобы как следует отругать эту несносную женщину, но Тамара прикрыла ему рот ладонью.

– Важно перчатки не порвать, они наверняка женские, маленькие. – И без перехода. – Не возмущайся, пожалуйста. Без меня ты все равно не сообразил бы, что надо делать. Вы, мужики, люди совершенно не приспособленные к нормальной, обычной жизни.

Тамара снарядила и отправила Нестерова в «поход», перекрестив в спину, как Любаша, а сама стала ждать, присев на ступеньки лестницы.

«Что ж там такого страшного может быть?» – подумал Нестеров, когда взялся за ручку двери. Страшное там было все.

Как только он перешагнул порог и закрыл за собой дверь, в нос ударил ужасный запах – дикая смесь перегоревшей мочи, экскрементов, сгнивших продуктов питания. Сергея затошнило, но он пересилил себя и начал работать, как учили: от общего к частному; слева направо; снизу вверх. Чудо японской технической мысли бесстрастно фиксировало и помещало на флэшку памяти то, что он видел через объектив фотоаппарата. Параллельно он еще наговаривал на диктофон.

Сразу за входной дверью был коридор, метра три; справа – платяной шкаф, в нем давно забытый пустой чемодан, потом вешалка с соломенной шляпой на верхней полке и двумя парами разбросанной обуви внизу. Слева по коридору – туалетный блок с дверью, внутри него грязный, со следами засохших экскрементов и рвоты, унитаз, маленький умывальник, на крючке – давно не стиранное полотенце, под потолком лампочка без абажура, в мусорной корзине – скомканное бумажное полотенце.

За коридором гостиная метров двадцать. В комнате – стандартный набор мебели: продолговатый стол, покоцанные стулья, книжный и платяной шкафы, сервант с остатками посуды, два кресла и диван. По давно не мытому полу кое-где ползают какие-то мелкие гусеницы, в углах комнаты стоят и лежат пустые бутылки из-под дешевой рисовой водки, некоторые за временем покрылись пылью. Питьевая посуда в виде стаканов, рюмок и фужеров разбросана повсюду. На плафонах освещения, в платяном шкафу – паутина с застрявшими в ней мелкими мошками и личинками неизвестного происхождения. Особое внимание представлял собой диван; судя по всему, наиболее посещаемое хозяином дома место. На нем Нестеров увидел сгустки свежей рвотной массы с кровью, тут же две пустые разнокалиберные посудины. Одна такая же, как и все остальные бутылки, что-то там на дне у нее еще переливалось. А вторая – мелкая по размеру, вроде советской чекушки, с сорванной этикеткой. На оставшемся клочке Сергей увидел обозначение – семьдесят градусов. Пересилив себя, он понюхал и ту и другую посудину. Из первой бутылки шел обычный сивушный запах, а из второй, маленькой, бил резкий, похожий на ацетон дух. Посуда свежая, что называется, сегодняшняя. Нестеров невольно задумался: сам Савельев сходить за спиртным не мог. Как говорил Кирилл, он закрылся, сам не выходил и никого к себе не впускал. Значит, кто-то принес спиртное и передал ему. И этот «кто-то» был, скорее всего, господин Хорунжий, который знал, чем взять Савельева. Взять и добить! Вот этой «маленькой», с резким запахом, он его и добил, сволочь! А может, и еще чего добавил. Нестеров вспомнил Фатьянова, который сказал, что Михаил Константинович по его звонку пришел сразу, одетый, деловой, посмотрел на главбуха и пошел вызывать и встречать «скорую». Получается, во всех отношениях он был готов к такому развитию событий. Пазл сложился.

К сожалению, это всего лишь догадки. Ясность может внести только сам Савельев. Не будет же торгпред свидетельствовать против себя?!

Общий вид спальни, скомканное постельное белье серого цвета, перемешанная с кровью рвота рядом с кроватью, какие-то склянки с притертыми пробками, грязная посуда на кухне подтверждали состояние крайнего запустения и заброшенности – такой грязи в жилой части дома до этого дня Нестеров в своей жизни не видел нигде и никогда. Интересно, у них кто-нибудь убирается?

Сергей добрым словом помянул японцев. Если бы не снимки, которые он сделал, и фотографии, которые только предстоит сделать, его будущему рассказу вряд ли кто-нибудь поверит. Жаль, конечно, что сами фото не могут передать запахи, вот тогда была бы абсолютно полная картина.

Осмотр двух комнат, кухни, ванной, туалета, фиксация всего увиденного – фотографирование, запись на диктофон заняли у него больше двух часов.

Когда Сергей вышел на площадку перед домом, он первым делом аккуратно стянул перчатки, потом снял маску, скомкал все и бросил в мусорку у входа. Полной грудью вдохнул свежего воздуха и с усилием, со звуком, выдохнул до конца: постарался хоть как-то прочистить горло и легкие. И сразу всплыла картина, как он начинал осмотр квартиры – от общего к частному… Уму непостижимо, как он вспомнил, чему их учили четверть века назад на занятиях по криминалистике в Высшей школе?!

Внезапно в голове вспыхнул прожектор и высветил один из главных итогов осмотра. Ни о каком хранении в квартире Савельева большого количества аккуратных, четко сформированных финансовых документов при том безобразии, что он видел собственными глазами, и речи быть не может. Так что предположение, что с болезнью главбуха Хорунжий водил их за нос, стало безусловным фактом.

Тамара Захарова после ухода Нестерова, сидя на ступеньках и привалившись к стене дома, не заметила, как задремала с восходом солнца. Он легко тронул ее за плечо.

– Томик! Просыпайся, пожалуйста.

Она открыла глаза, будто не спала вовсе, и спросила:

– Ну как там, Сереж?

– Лучше не спрашивай, Тома! Ужас!

Они пошли уже знакомой дорогой от жилого комплекса торгпредства к гостевому домику. Нестеров молчал – муторно, гадко было на душе. Говорить с Тамарой, рассказывать ей, что видел и понял, совершенно не хотелось, а от себя все равно никуда не уйдешь, и он спрашивал себя, сам себе отвечал и таким образом пробивался к большой истине.

«Ну что? Убедился?! Алкоголизм третьей степени, без вариантов. Савельева в стационар надо класть и лечить, долго и упорно. Психика поехала. Есть, конечно, в этом вопросе закавыка: когда и как он стал таким? Ведь третья степень по щелчку пальцами не появляется – это тебе не фокус в цирке. И на пустом месте она не вырастет. А если подумать? Как там наш главбух Борис Семенович говорил: “Меня специально под Фурат подбирали, надо было быстрей, быстрей”. Что значит “специально подбирали”? По каким таким критериям? У него же ничего нет: ни образования, ни опыта работы. С учетом того, что здесь происходит, критерий, наверное, был один: пристрастие к алкоголю. Уж как ОНИ это вычислили – вопрос другой, но способы, бесспорно, есть. Причем нужно было именно пристрастие, влечение, чтобы не задробили, как алкаша, на ранней стадии отбора. А дальше, когда прилетел в Фурат, понеслось, поехало, как по накатанной. Вика и Кирилл окружили его такой заботой и лаской, что удержаться от соблазна опрокинуть рюмочку-другую просто было невозможно. И в рабочее время, и до работы, и тем более после. Савельев, наверное, из последних сил держался, не падал на дно, как хотелось его начальнику. И тут – смерть матушки Бориса. Такого “счастливого” случая Хорунжий, конечно, пропустить не мог: напоил Савельева до бесчувствия и не пустил его на похороны матери. Он знал, что делал: у главбуха крышу от горя снесло, и тормоза провалились, вошел в штопор наш молодец и до сих пор не выходит. Так он и стал послушной игрушкой в руках своего хозяина. Он же для него и царь, и бог, и воинский начальник, который вправе карать и миловать. Отсюда животный страх Бориса перед Хорунжим. А торгпред и те, кто непосредственно за ним стоит, получили то, что хотели: главбуха-алкоголика, который за бутылку водки напишет, что тебе надо, и распишется, где тебе надо, и печать поставит, куда тебе надо. Да, наверное, так оно и было. Людям, которые стоят за Хорунжим, понадобилась легальная “крыша”, под которой они могли бы проводить свои операции. И они ее построили, избрав для себя вывеску российского торгпредства. Какие же деньги должны стоять за всеми этими делами, чтобы иметь возможность разыгрывать такие многоходовые долгосрочные комбинации? Огромные, просто огромные! Нам, дружище, и не снились такие деньги. Шикарное поместье и дворец заместителя министра Крапаля, о котором рассказывал Стадник, это капля в море безграничных возможностей этих персонажей. Солидные, очень серьезные люди занимаются этим делом, у них здесь крупный, хорошо налаженный бизнес. И куда ты лезешь, отставной подполковник Нестеров? Ты же не на службе, дорогой ты мой. Что ж тебе все неймется? Может, отдохнешь? Или так и будешь в одиночку сражаться? Почему в одиночку, есть еще люди, Стадник тот же. А воровать бессовестно, людей мучить, за скотов держать, никому не позволено. А что касается конкретно меня, уж какой есть, такой и есть. Раз начал, надо довести дело до конца, а то не по совести как-то. Тем более выяснение отношений с могучей стаей еще впереди, а на настоящий момент противник – только Хорунжий с подельниками. А поскольку вся эта шатия-братия – люди поганые, отмороженные, ждать от них можно, чего угодно. Надо предупредить Тамару. Не пугать, конечно, до смерти, но настроить правильно просто необходимо».

– Тома! Подожди, пожалуйста. Надо поговорить, без свидетелей, конечно. – Сергей улыбнулся, и намек на «прослушку» в гостиной стал более чем понятен.

Они выбрали место в тени высокого кустарника недалеко от входа в дом и, чтобы удобнее разговаривать, стали вполоборота друг к другу.

– Тамар! Командировка идет к финалу – кончается наше с тобой сафари, завтра последний рабочий день, а послезавтра с утра пораньше – в аэропорт. Нам надо выработать общую позицию на оставшееся время и обменяться информацией, чтобы быть, как одна команда. – Как всегда, перед тем, как приступить к главному, он сделал небольшую паузу. – Дорогая моя Тамара Сергеевна! Какую картину, с моей точки зрения, мы имеем на сегодня. Главный бухгалтер Савельев Борис Семенович – хронический алкоголик, по-моему, в заключительной стадии. Отсюда, наверное, большие провалы в работе, неадекватное поведение на грани психоза, что видно в том числе по абсолютно ужасной обстановке в доме. В любом другом случае его без промедления бы откомандировали. А здесь держат, значит, устраивает такое странное, если не сказать по-другому, положение вещей. Сама понимаешь, без поддержки Москвы, причем на самом высоком уровне, это было бы невозможно. Мы с тобой, скорее я, затронули самую вершину айсберга, легко коснулись муравейника, и зашевелились, забегали кусачие муравьи. Томочка, нам надо, как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша, день простоять да ночь продержаться. Прошу тебя, будь предельно внимательна и осторожна. Это такая публика – от них всего можно ждать. Понимаешь меня?

– Постараюсь, Сереж! Ты сам береги себя, твоя голова на вес золота, так что на тебя они и направят свои стрелы. Как тот абориген, что у тебя на картине. Держись, мой дорогой Сергей Владимирович! Вернись домой к жене и детям живым и здоровым. – Она посмотрела ему в глаза, и стало понятно, что тайна прошедшей ночи не прошла для нее бесследно, но возврата к прошлому нет и не будет. – Что касается состояния дел по моей части, могу тебе сказать, что я впервые за много лет работы в министерстве сталкиваюсь с такой ситуацией, как здесь, в торгпредстве Фурата. Если отбросить термины, привычные для нашей работы, вывод один – до основания разрушен бухучет на протяжении последних двух лет. Повторю еще раз, до основания! Здесь не один человек должен работать, как в нашем случае, а целая бригада, человека три-четыре, не меньше, и не семь дней, а месяц как минимум. Только тогда можно будет понять истинные масштабы потерь. Сколько это? Тысячи, десятки тысяч, сотни, миллион или миллионы долларов. – Она сдвинула брови и, глядя на него в упор, спросила: – Я чего не могу понять, Сереж? Может, ты мне разъяснишь? Перед нами были люди, специалисты, некоторых я знаю лично, две недели работали, они же не могли ни видеть всего этого безобразия. Почему же тогда по бумагам у них все нормально? Это же явный подлог. Они что, ничего не боятся? Ведь рано или поздно все вскроется, и правда выйдет наружу. И что они тогда будут делать, в тюрьме сидеть?

Тамара не на шутку расстроилась, ее как специалиста вся эта ситуация затронула за живое. В Москве она будет биться за правду до конца. Нестеров понимал, что Тамара тоже находится под ударом.

– Томочка! Ты сама все видишь, а чего не знаешь, догадываешься. За этих людей можешь не переживать, в случае чего найдут, куда их пристроить. Такие специалисты на дороге не валяются. Поэтому твоя позиция перед Хорунжими должна быть следующей: за столь короткий срок изучить такой объем материалов невозможно. Здесь должна работать группа из двух или трех человек. И все! Никаких отступлений. Будь осторожна, дорогая моя Тамара Сергеевна. Я не знаю, чего еще можно ждать от этих людей. Поняла меня? В доме закрывайся на все запоры. Я не могу быть все время с тобой, у меня есть неотложные дела в городе…

– Интерклуб?

– И он тоже. Что у нас будет в оставшееся до отлета время, не представляю, надо быть готовыми ко всему. Как говорили у нас в резидентуре, пока не взлетел, командировка продолжается. Ну, пошли, моя золотая! А то меня качать начинает.

Нестеров проснулся в девятом часу, за окном темно, хоть глаз выколи. Бросил под язык Федины шарики и прислушался к себе. Желудок жил своей, отдельной от всего организма жизнью, и истошно кричал: «Дай поесть, дай поесть!» Почему-то захотелось мяса с жареной картошкой. Здоровущий такой кусок мяса, стейк, его разрезаешь, а внутри розовая мякоть, и кровиночка тоненько так течет. У-у-у – фантастика! Где он все это видел? В Интерклубе – точно! Там же не только пьют, но и хорошо закусывают, сам видел.

Сергей быстро собрался; душу грела слабая надежда, что встретит там вертолетчиков. Хотя вряд ли. Они говорили, что улетят дня на два. Проходя через гостиную, увидел, что из-под двери Тамариного номера выбивается яркий свет. Он негромко постучал и вместо приглашения услышал упреждающий сигнал:

– Минуточку!

Тамара в закрытом под горло домашнем платье и тапочках на босу ногу появилась гораздо раньше, чем обещала. Увидев готового к походу Нестерова, с удивлением спросила:

– Ты куда это собрался? Ночь на дворе…

– В Интерклуб пойду, есть хочу зверски. Я там мясо жареное видел с картошкой, хочется так, что челюсть сводит. Как готовят, не знаю. Может, не хуже Федора. Кстати, как он? Видела его?

– Ты знаешь, нет. Ужинала с Кириллом, больше никого не было. На столе стоял большой сотейник с тушеной козлятиной, нарезанной картошкой и овощами. Зелень лежала, хлеб. Но Федор ни разу не появился, даже не знаю, был он или нет. – И без перехода совершенно искренне предложила. – А хочешь, я тебе сама что-нибудь приготовлю? Не волнуйся, мне это только в радость…

– Нет, Томочка! Спасибо. Не сомневаюсь в твоих кулинарных способностях, но я лучше в клуб, у тебя же все равно мяса нет, – он показал пальцем в потолок, и она поняла, что дальше объясняться он не может.

– Как знаешь, Сергей Владимирович! Тебе видней! В клуб так в клуб. Поздно будешь?

– Нет, не думаю. Поем, и сразу назад. Думаю, за час с небольшим обернусь. Ты знаешь, а Федины шарики очень даже помогают, другим человеком себя чувствую, – и без перехода: – Тома! Я уйду, ты не поленись, пожалуйста, дверь за мной на засов закрой, ладно? Мне так спокойнее будет.

– Хорошо, не волнуйся, закроюсь, это я умею, – она улыбнулась. – Буду ждать тебя.

Тамара проводила его на первый этаж, и он услышал за собой поворот ключа в замке и скрежет засова. Сергей невольно улыбнулся, вспомнив первые ночи, когда Тамара строила баррикады перед своей дверью. Господи! Всего на всего седьмой день командировки кончается, а кажется, полжизни прошло.

Наверное, благодаря животворным Фединым таблеткам до второго КПП Нестеров дошел довольно быстро, минут, наверное, за десять-пятнадцать. А там до Интерклуба – всего ничего. По длине всей дороги хоть и редко, но довольно ярко горели фонари.

Народу в клубе было прилично, ближе к полуночи, может, еще прибавится. Над стойкой бара висел длинный ряд фотографий, на которых красовались совершенно разного рода закуски, салаты и горячие блюда. Рядом с кассой лежал гроссбух, повторяющий в уменьшенном формате галерею над стойкой. Нестеров стал листать, опасаясь налететь на каких-нибудь жареных кузнечиков или гусениц.

– Добрый вечер! Есть трудности? – раздался мужской голос.

Рядом стоял местный джентльмен с кружкой пива в руке.

– Здрасьте! Почему вы решили, что я – русский?

– Так наших как ни упаковывай, все равно издалека видишь, тем более если местный и живет здесь не первый день. Сергей! – представился он.

– Сергей! – ответил Нестеров.

– Тезки, что ли?!

– А то?!

– Может, тогда на «ты»?

– Нет возражений!

– Какие проблемы?

– Хочу кусок мяса с кровинкой, лучше говядину. Вот такое, – Нестеров ткнул пальцем в фотографию. – Единственное, боюсь ошибиться с гарниром. Еще возьму кузнечиков каких-нибудь…

Новый знакомый от души рассмеялся.

– Это тебе кто про кузнечиков рассказал?

– Да есть тут в торгпредстве человек…

– Кирилл, что ли?

– Он. Я смотрю, у вас тут, как в деревне, все друг друга знают…

– Деревня не деревня, но кто давно здесь живет, по именам друг друга зовут. Кирилл, так тот вообще старожил. – Местный Сергей не забыл, с чего началось их знакомство. – Так значит, мясо средней прожарки и…

– Картошка фри!

– Пить что будешь?

– Бокал пива.

– Бокал так бокал…

Вновь обретенный знакомый изучающе посмотрел на Нестерова и жестом подозвал бармена. Они коротко переговорили, и он повел своего тезку за столик, стоящий несколько в сторонке. Пока шли, Сергей Нестеров с интересом и со всех сторон рассматривал земляка. Что-то неуловимо знакомое было в его поведении: манера вступления в контакт с незнакомым человеком, ненавязчивая демонстрация дружелюбия и благожелательности, все, как учили, в разведшколе. Хотя, может, он и надумывает лишнего. Что поделать, профессия.

Местный Сергей на правах старожила сам начал разговор.

– Они будут готовить минут десять-двадцать, сделают хорошо, не переживай, планку здесь держат. Давно приехал?

– С неделю. А ты здесь сколько уже?

– Четвертый год заканчивается.

– Тоже в командировке?

– Да! В длинной, в посольстве работаю, в консульском отделе. Ты один прилетел или с группой?

– Вдвоем. Я и сотрудница нашего министерства, Захарова Тамара Сергеевна.

– Что-то не видел я вас в посольстве. Вы на учет в консульстве вставали?

– А что, надо было? Я, честно говоря, даже не подумал. Короткая командировка, дел по горло, хозяева наши тоже промолчали…

Наступила пауза. Каждый из них думал о своем, насущном, скрытом от собеседника. И тут очень вовремя на деревянной выскобленной доске подоспело дымящееся мясо и отдельно на двух других плоских тарелках картофель фри, зелень и свежие овощи.

– Прошу! – Местный Сергей, не скрывая своего удовольствия от созерцания этого гастрономического богатства, сделал рукой приглашающий к трапезе жест. – Ты не стесняйся, ешь, пожалуйста. Я поужинал дома и заехал сюда просто пивка попить, заодно посмотреть, может, что-то изменилось или кто-то из новых людей появился. Видишь, не ошибся, тебя встретил.

Нестеров с наслаждением жевал прекрасно приготовленное мясо, именно такое, как он хотел, слушал нового знакомого и не забывал делать для себя заметки. «Скорее всего, он все-таки наш, – крутилось в голове. – Если сейчас еще начнет спрашивать о цели командировки и ее результатах – точно наш! Может, даже инициатор информации СВР в министерство».

– Сергей! – По тону обращения тезки Нестеров догадался, что не ошибся в своем предположении. – А чего так неровно командировку определили – девять дней? Ни туда, ни сюда. Задачи, что ль, ограниченные поставили?

Говорить откровенно Нестерова никто не уполномочивал, они знакомы всего полчаса, своего интереса тоже нет, потому ответ был соответствующим.

– Вроде того.

– И как, успешно?

– Сomme ci comme ça, – ответил на французском Нестеров, что означало: «Так себе».

– Что так? – не унимался местный Сергей.

«Вот пристал как репей, честное слово. Может, действительно наш?» – решил Нестеров и без всяких уловок ответил правду:

– Заболел наш главный фигурант.

– Савельев?

– А ты откуда знаешь? – спросил не на шутку удивленный Нестеров.

Встречный вопрос местного Сергея знающему человеку можно было расценить двояко.

– Забыл, где я работаю? – В глазах чертики мелькнули. – Из госпиталя звонили, поставили нас в известность, что они положили Савельева и сообщили дополнительно, что по дороге больной впал в кому. Сейчас находится в палате интенсивной терапии, в реанимации, другими словами. А что, Хорунжий ничего вам не сказал?

– Нет.

– Похоже на него.

– Сергей! – Что-то подсказывало Нестерову, что надо идти до конца. Какая тут, к черту, может быть конспирация. Тем более для него, давно вышедшего в отставку. – Выручи, пожалуйста.

– Чем могу?!

– При поступлении в госпиталь в приемном покое проводят осмотр пациента и составляют соответствующий документ…

– Допустим.

– Можешь снять копию и передать мне до отъезда?

– Тезка, уважаемый! Ты не понимаешь, чего просишь. Им запрещается выдавать на сторону документы о состоянии пациента. Под страхом судебного преследования…

– Даже посольству?

Тезка дрогнул.

– Не знаю, не уверен, не было прецедентов.

– Пожалуйста, Сергей! Особенно важно внешнее состояние пациента, есть ли травмы конечностей, головы, имел ли место ушиб головного мозга. Сергей, прошу тебя! Я должен взять этот документ с собой, иначе меня могут обвинить в нанесении Савельеву тяжких телесных повреждений. А этого, сам понимаешь, не было.

– Ничего заранее обещать не могу. Вопрос серьезный, может потребоваться обращение посла или лица соответствующего ему ранга в министерство здравоохранения, а уж те запросят госпиталь. Морока еще та, боюсь, не успею, даже, если согласятся помочь. НО! Где наша не пропадала! Попытка не пытка! Так, кажется, говорил известный советский государственный деятель Лаврентий Павлович Берия.

Местный Сергей внезапно улыбнулся, подмигнул и со значением сказал то, чего Нестеров от него никак не ожидал.

– Сам должен понимать!

Хрупкая преграда недоверия пала. Не сговариваясь, они поняли, увидели друг в друге СВОЕГО, коллегу, товарища по работе, как хочешь, это называй, главное – СВОЕГО.

Через пятнадцать минут Нестеров уже миновал второе КПП и в приподнятом настроении шагал к своему обиталищу. Освещенность дороги от торгпредства до гостевого дома заметно ухудшилась, фонари горели через одного и то вполнакала, но это обстоятельство не могло испортить в целом его живого настроя. Он вышагивал почти как на параде, разве что шаг не печатал. Шел и думал: «Везет же некоторым!» Хотя почему везет? Это же оперативное счастье, которое надо заметить, увидеть, понять и использовать! А иначе…

Что с ним случилось в следующую секунду, Нестеров так и не понял. Почему-то он резко бросился вперед, а справа сзади из высокого густого кустарника резко просвистело и, как ударом хлыста, обожгло ему спину и шею. Краем глаза впереди он увидел короткую стрелу, впившуюся в ствол стоящего напротив дерева. Сергей начал поворачиваться в ту сторону, откуда был выстрел, чтобы встретить врага лицом к лицу, но не успел. Что-то противное, ужасное ударом в бок и спину бросило его лицом вниз на асфальт. Сверху ударил гнилостный запах. «Севка!» – понял Нестеров. А тот навалился на Сергея, коленом прижал его к асфальту и стал душить, накинув на шею веревку. «Задавит, сволочь!» – понял Сергей. Он изо всех оставшихся сил стал извиваться, пытаясь выскользнуть из петли, хотя бы просунуть руку под веревку, но ничего не получалось, он слабел с каждой секундой. Сквозь скудные остатки сознания Нестеров услышал совсем рядом с собой два глухих удара и почувствовал, как ослабла петля, а на шею и спину потекла какая-то теплая жидкость. Не ручьем – маленькой тонкой струйкой. Сидевший на нем человек, обмяк и упал рядом с ним. Постепенно Сергей стал приходить в себя. С трудом перевернулся на спину. Над ним было черное небо и громадные яркие звезды. И тишина. Такая тишина, что невольно закралась мысль: не оглох ли он? Нестеров перевернулся, встал на колени, потом поднялся в рост. Кроме лежавшего на боку рядом с ним человека, никого не было. Он наклонился – это был Севка с разбитой напрочь головой. Недалеко валялся большой окровавленный округлый булыжник. Нестеров попытался, как это делают в кино, определить, жив ли мерзавец, но так и не понял: есть у него пульс или нет. Зато стало ясно другое – надо уходить. Еле переставляя ноги, он фактически дополз до дома. Сил, чтобы постучать, не было. Не рассчитывая на успех, один раз легко ударил кулаком в железную дверь и неожиданно услышал, как заскрежетали замки. Тамара стояла с другой стороны, ждала. Она затащила его внутрь, закрыла дверь на замок и засов и опять, как санитарка, закинув его руку себе за шею, внесла на себе наверх.

– Сереженька, милый! Что с тобой?

Она испугалась, увидев много крови на его пиджаке и рубашке, потом поняла: это следы того страшного, что произошло этой ночью, но к Сергею они отношения не имеют. Для нее это было главным. Вместе они стащили одежду. Рваные грязные пиджак и рубашку Тамара бросила в плотный пакет – на выброс. Брюки были испачканы дорожной пылью, но целые. Она ничего не спрашивала, и он ничего не рассказывал, только виновато улыбался.

Нестеров проснулся сам, без будильника. По привычке поднял к глазам левую руку и вспомнил, что свои швейцарские часы подарил мастеру Хамиду. Улыбнулся, перед глазами встала его дочь – Наэма. Не она сама, конечно, а статуэтка, что подарил ему мастер. Хороший человек этот Хамид. Неожиданно заныла шея. Он потрогал это место, Тамара заклеила его пластырем – болит, собака, но каких-то видимых серьезных повреждений вроде нет. «А целил в шею, сволочь! – подумал Сергей. – Попал бы – хана мне!» Кто его дернул тогда броситься вперед? Наверное, ангел-хранитель. Он сел на кровати и перекрестился на образ Георгия Победоносца, который был у него в триптихе и стоял на прикроватной тумбочке. В гостиной было тихо. Нестеров накинул халат и вышел прояснить обстановку. Часы показывали без четверти двенадцать, впервые в командировке он проспал так долго. На столе записка: «Сережа, доброе утро! Завтрак в холодильнике, чай заваривать не стала – ты любишь свежий. Заварка в банке на столе, надеюсь, справишься сам. Пожалуйста, не выходи без меня из дома. Посиди, отдохни, почитай. Моя книжка на тумбочке рядом с кроватью. Ради твоих близких побереги себя, пожалуйста. Буду к обеду, надо еще вещи собрать. Тамара». Согласившись со всем, о чем просила его напарница, Сергей пошел в душ – немного воды еще оставалось. Побрившись, стал осматривать себя перед зеркалом. Рану на шее от арбалетной стрелы Тома с тампоном заклеила лейкопластырем, что там внутри, он смотреть не стал – не буди лихо, пока тихо. Едва наметившаяся борозда вокруг шеи – это от веревки. Вот сука! Чуть не задушил, сволочь! Кто же спас полковника? Не посольский Сергей – это точно! Он еще при нем на машине уехал. Тогда кто? Хотя какая разница? Главное – результат. А башку Севке неизвестный здорово проломил, вроде на булыжнике даже мозги остались. Интересно, труп до сих пор там лежит, или убрали? Скорее всего, убрали. Так, что еще? Царапины на локтях и коленях, когда падал и поднимался, не считаются! Это ерунда! Все? Все! Сергей отошел от зеркала и, подводя итог, похвалил себя: молодец Нестеров, не дал себя убить! Вот так и только так! Сам себя не похвалишь, никто не похвалит!

Позавтракал, походил, подумал: чем бы себя еще занять? Вспомнил Томину книжку. А что? Давай посмотрим, чем живут английские миллионеры. Открыл на первом попавшемся месте:

«Браки строятся на чем угодно, но только не на любви. Обычно один супруг во всем зависит от другого. Власть в семье достается мужу. В случае с Мисти и моим отцом все было наоборот, но дела это не меняет. Существуют, конечно, и браки, построенные на взаимном уважении. В подобных союзах супруги равны друг другу. Но обычно такое бывает лишь в тех случаях, когда у мужа и жены совместный бизнес. А чаще всего один из супругов занимает подчиненное положение. И, как только муж или жена перестает повиноваться тому, кому в семье принадлежит первенство, брак распадается».

Видишь, как интересно, Сергей Владимирович! А ты все: любовь, любовь! Это тебе не хухры-мухры. Не какая-нибудь там индийская жвачка или славянская мелодрама. Все распределено и предопределено – богатые, оказывается, тоже плачут! Только непонятно отчего и почему. Послышался скрежет открываемого замка, заскрипела железная дверь: кого еще черт несет? Сергей схватил лежащий на камине знакомый ему тесак и сел в кресло, руку с оружием спрятал под столом.

Сначала показалась голова, а потом по лестнице поднялась и вся Тамара. Увидев живым и здоровым Нестерова, она радостно вскрикнула.

– Проснулся! Живой! На ногах! Ура!!!

Она бросилась к Нестерову и тут же, как вкопанная, остановилась, сдержала себя.

– Сережа, я так рада за тебя! Ты даже себе не представляешь! – Радость действительно читалась на ее лице. – Знаешь, я все документы по своей части сложила, упаковала. С Михаилом Константиновичем переговорила, как мы с тобой и обсуждали, – она подняла голову вверх к люстре, и Нестеров все понял. – Ты знаешь, он очень доброжелательно настроен, спросил про тебя. Я сказала, что ты ходил на ужин в Интерклуб, хорошо провел там время и сейчас отдыхаешь. Михаил Константинович, уставший какой-то, поникший, покивал головой и передал меня Виктории, поручив ей исполнить все мои капризы. «У женщины должны быть капризы, иначе она не женщина», – так сказал Хорунжий. Представляешь Сереж, Хорунжий, тоже, оказывается, не лишен тонкой духовной организации. Короче! Мы с Викой едем сейчас на шопинг, если это слово тебе о чем-нибудь говорит.

– Говорит слово, говорит. Я с вами! – категорично, жестко, отреагировал Нестеров.

Он вытащил из-под стола руку с тесаком и положил свое «добро» на стол. Веселая улыбка сошла с лица Тамары, она все вспомнила и поняла.

– Хорошо, Сереж! – не меняя тональности, отреагировала она. – Может, там и для тебя что-нибудь найдется. Тогда одевайся, и поехали.

Отправились по большому кругу. С десяток магазинов, магазинчиков и лавок. Тамара накупила себе всякой всячины: местных мазей и кремов с неизвестными ему названиями, что-то из белья, что подсказала ей Виктория, Нестеров при этом держался в стороне. Его спутница и помощница была не просто довольна – счастлива до небес. Уже ближе к вечеру Вика остановила машину в центре города у навороченного ювелирного салона.

– Тамарочка, дорогая! Не поможете мне? Присмотрела здесь для себя одну вещицу, но сомневаюсь: подходит она мне или нет? – Виктория Леонидовна склонила голову набок, закусила губку и умоляюще попросила Тамару. – Ну пожалуйста, всего две минутки вашего с Сергеем времени…

Нестеров, на которого вопросительно смотрела Тома Захарова, хоть и устал уже, разрешающе кивнул головой и пошел для страховки вместе с ними в этот чертов магазин. Как только они появились в салоне, где было три или четыре покупателя, продавщицы, как одна, в поклоне повернулись к Виктории. По всему было видно, что ее здесь хорошо знают, а она, выбрав маску богатой и капризной дамы высшего света, в сопровождении Сергея и Тамары подошла к секции, выделенной дополнительным ограждением. Продавщица, больше похожая на владелицу салона, с приятной улыбкой протянула Вике заранее приготовленный для нее темно-красного, почти бордового цвета квадратный бархатный футляр. Жена торгпреда аккуратно открыла его, и под ярким искусственным освещением заблестело, засверкало тысячами огней алмазное колье.

– Томочка! Дорогая! Помогите мне примерить, пожалуйста…

Тамара Захарова впервые видела такую, наверняка очень дорогую, вещь. Сергей видел, что ей очень хочется хотя бы прикоснуться к украшению, но, оглянувшись на Нестерова, она передумала.

– Нет, Вика! Ни за что! Еще сломаю что-нибудь, не дай бог, – до гробовой доски не расплачусь.

Хозяйка самой дорогой в салоне секции взяла на себя эту тяжелую, на взгляд Тамары, миссию. Вика с колье на шее постояла перед зеркалом, потом покрутилась, повертелась – выражение лица было недовольное.

– Томочка! Вам не кажется, что оно не очень на мне смотрится?

– Не знаю, Виктория. По-моему, очень даже красиво, достойно…

– Да-а? – капризно протянула она и сказала точь-в-точь, как «любимая» Серегина теща. – Ну не знаю… – Вика вся была в сомнении. – Тамарочка! Окажите мне еще одну маленькую услугу. Я хочу посмотреть, как оно смотрится со стороны.

Пока она говорила, продавщица сняла колье с шеи Виктории, подошла с ним к Тамаре и хотела его примерить на ней. Она уже готова была застегнуть замок, и тут Захарова увидела кричащие, протестующие глаза Нестерова.

– Нет, нет, нет! – Тамара, как акробатка-змея, выскользнула из-под рук продавщицы и встала спиной прямо перед Сергеем, будто спряталась за ним в поисках защиты. – Простите меня! Примета плохая! Счастья не будет! С мужем разведусь!

Во время всех этих манипуляций Нестеров заметил, как лицо Виктории Леонидовны застыло на долю секунды, тут же его исказила гримаса злобы, а в следующее мгновение оно опять обрело свое первоначальное, крайне доброжелательное выражение.

– Ну, что вы, Томочка! Ваше желание для меня закон! Сто лет счастливо живите со своим супругом.

Служащая салона с дежурной улыбкой вложила уже выписанный чек в футляр вместе с колье и упаковала все в фирменный пакет. Вика со счастливой улыбкой, взяв под руку Тамару, пошла к машине, Сергей с фирменным пакетом шел сзади. За рулем Виктория болтала без остановки, Тамара, довольная результатами шопинга, сидела рядом, пакет с колье оказался у нее на коленях. Сидевший на заднем сидении Нестеров не особенно прислушивался к болтовне Виктории. За немалые годы супружеской жизни он научился пропускать мимо себя ненужную информацию, которую выдавала его говорливая жена. Его вообще поражала женская манера, умение говорить ни о чем. Он все время в таких случаях вспоминал анекдот, как вышли из ворот тюрьмы две женщины, просидевшие в одной камере восемь лет, встали на улице и стоят, трепятся, все наговориться не могут. Сергей вспоминал заход в салон: какую-то подлость хотела сделать Викулечка, но не удалось, сработало его чекистское чутье…

– Сергей Владимирович, ау! Вернитесь к нам! – звала Нестерова Тамара. – Сергей Владимирович! Виктория с учетом нашего завтрашнего раннего вылета приглашает на ужин не в семь вечера, как обычно, а пораньше, в шесть. Вы как?

Его это более чем устраивало – ему еще надо было в Интерклуб попасть, может, все-таки вертолетчики проявятся, и вещи опять-таки надо собрать. Записи и записки свои подобрать и спрятать.

– Я, как пионер, всегда готов! Ежели, конечно, красивая женщина.

Дамы рассмеялись, и Тамара спросила:

– Сереж! Сам придумал, или надоумил кто?

– Это же Жванецкий, дорогие мои! Знать надо классиков российской эстрады.

– У нас есть записанный из зала концерт Жванецкого, – вступила Вика. – Но там такого нет. Из свежего, наверное. Слушайте, мы уже подъезжаем. Тогда вещи, кроме моего пакета, оставляем в машине, вы их потом заберете, и на ужин.

Они остановились перед входом в торгпредство. Сергей вышел первым. Открыл переднюю пассажирскую дверь и подал Тамаре руку. Она сначала отдала ему мешавший ей выйти фирменный пакет с колье и потом вышла сама. Захарова и Нестеров под ручку пошли к входу в торгпредство, где их встречал Кирилл Фатьянов.

– Всем здрасьте! Я сегодня за себя и за того парня! Севка, подлец, не вышел. Прогулял, гад. Милости прошу к нашему шалашу!

То ли балагурил, то ли придуривался мужчина, Нестеров так и не понял. А то, что Севки нет, для него и так было понятно.

Стол был совершенно шикарным – Федор, конечно, постарался. Единственно чего, вернее кого, не хватало – Хорунжего.

– А Михаил Константинович? – поинтересовался Нестеров.

Виктория была сама любезность и отвечала таким елейным тоном, что Сергею дурно становилось от плохо скрываемого вранья.

– Мишенька прошлой ночью почти не спал, кошмары его замучили. Давление подскочило. Здесь бывает такое. Просил извиниться, – и, торопясь, добавила: – Но завтра он, вернее мы, обязательно поедем в аэропорт, проводим вас.

– Может, не надо, если Михаил Константинович так плохо себя чувствует?

– Нет, нет! Это обязательно! – неожиданно твердо заявила Виктория. – Вдруг с багажом проблемы возникнут. Вы, кстати, чемоданы взвешивали? В двадцать килограмм укладываетесь? У вас же кофе, сувениры, подарки…

Нестеров и Тамара переглянулись: чего не было, того не было, даже в мыслях.

– А у вас весы есть?

– Есть. На выходе из здания, стационарные.

– Понятно. – Нестеров прикинул: его чемодан перед отлетом весил почти двадцать, а теперь еще кофе десять килограмм, барахла всякого – перевес будет точно, так что помощь торгпреда будет нелишней. – Ладно, разберемся как-нибудь. Спасибо вам, Виктория Леонидовна.

– Да ну, что вы? Не за что, – ответила хозяйка и, обращаясь на кухню, крикнула. – Федор! Подавай десерт.

Федя выглядел каким-то странным. На протяжении ужина двигался неестественно, глаза все время прятал, близко подойти боялся. Нестеров молча спрашивал его, старался понять, что с ним происходит. Искал и наконец нашел слово, определяющее состояние Федора – пришибленный. Точно, пришибленный! Только как узнаешь и чем поможешь?

На десерт было сливочное мороженое с шоколадом, дроблеными орехами, бананами и фруктами, названий которых ни Нестеров, ни Захарова не знали. Все это богатство подавалось в больших креманках с десертной ложкой на длинной ручке. Каждую порцию повар ставил гостю лично. Когда Федор наклонился перед Сергеем с креманкой мороженого, отвечая на молчаливый вопрос полковника, он тихо произнес всего два слова: «Порошок, шарики» – этого было достаточно.

Нестеров ругал себя последними словами: «Козел саблерогий! Баран стоянский! Побочный внук Дзержинского! Это надо же так бездарно проколоться! Под техникой упомянул про шарики и порошок, а Хорунжий УСЛЫШАЛ!» А дальше… Сергей даже думать об этом не мог и представить себе боялся: как он бил бедного Федора, как садистски издевался над ним, наказывал за помощь полковнику. Но нельзя выдать себя, нельзя! Еще хуже сделаешь Федору. И Нестеров, как ни в чем не бывало, поддерживал беседу, говорил дежурные комплименты Виктории, а у самого бог знает что творилось в душе. Поклялся, что эта тварь поганая, Хорунжий мерзкий, не останется безнаказанным, он сделает все, чтобы дать этой гадине по заслугам!

Ужин закончился. Нестеров с большим чувством, почти по-братски, простился с Фатьяновым. Со значением, обещающе заглянул в глаза Виктории и нежно поцеловал ей ручку. Отказавшись от сопровождения, прихватив пакеты с покупками, вместе с Тамарой они отправились в гостевой дом.

– Ну как тебе наша поездка? – нарушил молчание Нестеров.

– Я, в принципе, довольна. Все, что мне надо купила. Вот только с ювелирным салоном, честно говоря, не поняла: там что, засада какая-то была?

– Судя по всему, да. Я, честно говоря, до конца не понял, но провокэйшен точно был. Мне кажется, мы с честью вышли из этой непонятной и неприятной ситуации. – Нестеров со значением поднял вверх указательный палец правой руки, оставив на остальных висеть Томины подарки и подарочки и, как актер Мкртчян в «Мимино», со значением произнес: – Я ТАК ДУМАЮ!

Перед входом в дом, пока Тамара открывала дверь, спросил:

– Одна справишься? – Он кивнул на пакеты. – Не хочу заходить в дом, только время терять…

– Конечно, не переживай. Они же ничего не весят. – Она распахнула дверь и, поймав его взгляд, сказала: – Пожалуйста, умоляю тебя: будь осторожен!

И непридуманные слезы на глазах. Внутри у Сергея что-то дрогнуло: «Эх! Сейчас бы, как в кино, обнять ее и прошептать на ушко: “Не волнуйся, любимая!”» НО! Они не в кино, а в жизни, можно даже сказать, на задании, потому товарищ подполковник Нестеров и ответил Тамаре Сергеевне в свойственной ему полушутливой манере:

– Не переживай, товарищ Захарова! У врагов патроны кончились. Видишь, Севки нет, как не было, Кот Базилио тоже прихворнул малость. Так что не волнуйся!! Целую ваши ручки, фрау мадам!

Сергей, уверенный, что она смотрит ему вслед, уже на пути к клубу помахал милой девушке и отправился по ранее намеченному маршруту. А голова – она часть тела отдельная, и ей не прикажешь, потому в мыслях он так или иначе возвращался к Тамаре и, откровенно говоря, в душе своей сожалел, что не способен, как другие мужики, на легкие романы. Что поделать: или любовь до гробовой доски, или вообще ничего. Вот так! И никак иначе!

Внутри заведения было без изменений. Нестеров взял пятьдесят «Джеймесона» со льдом, до последнего уголочка обошел весь клуб, но дорогих ему вертолетчиков, как и тезки из посольства, нигде не было. Хотя времени было еще не так много – восемь часов вечера. Надо ждать, закон разведки: надеяться и ждать.

Как раньше в Москве, он стал наблюдать за входящими в зал, угадывать их настроение и профессию. Здесь с этим делом было намного интереснее. Ну вот, скажем, эта негритянская морда, он кто? Сюда местных так просто не пускают. Может, он – чиновник из МИДа, а может, бандюк высокого пошива. А этот мужик, что пристроился за соседним столиком, чего на меня глаза свои пялит? Куртку надел летную, паразит. Узнал во мне кого-нибудь? Мужчина будто услышал – взял свое пиво, подошел к Нестерову и с усмешкой спросил:

– Товарищ старший офицер?

Сергей вспомнил, что так он представлялся вертолетчикам.

– Положим. А вы?

– Техник Скворцов Александр Тимофеевич.

– Старик который?

– Он самый! Так меня командир Тихов и Ростик иногда кличут. Алексей меня и послал к вам. Они не смогут прийти. Мы в этот раз еле дотянули, жесткая посадка была. И Леша, и Ростислав в госпитале, пока неходячие. Командир просил меня вам передать, – Скворцов вытащил из внутреннего кармана несколько сложенных вчетверо листов, заполненные убористым подчерком. – Здесь наши маршруты за последние полтора года по контрактам с Хорунжим: есть которые на торгпредство оформленные, есть – только на его фамилию за наличный расчет. Тут, – он ткнул пальцем в один из столбцов, – фамилии, с кем контактировали, когда груз забирали. В общем, разберетесь! Чего я тут с вами толкую, только время трачу. И свое, и ваше. Вам же, насколько я понимаю, завтра с утра в полет?

Нестеров согласно кивнул.

– Тогда счастливо! Москве привет!

– Мужикам от меня огромное спасибо. Пусть выздоравливают!

Сергей вышел из-за стола, вертолетчик тоже, подали друг другу руки, и, не сговариваясь, крепко обнялись, хоть и знакомы были всего минуту. Для полного счастья Нестерову не хватало только посольского тезки. Что поделать? Не все коту масленица.

Нестеров возвращался в гостевой дом, точно так, как шел вчера: посередине асфальтовой дороги. Думал, что, скорее всего, идет по ней в последний раз – откуда-то появилась уверенность, что сюда он больше не вернется. Уже на подходе к дому сердце екнуло: здесь! Именно на этом месте из арбалета в него стрелял Севка. Слева стоит толстая пальма, он подошел и в стволе на уровне своей головы заметил остаток дротика. Понятное дело: проще сломать стрелу, чем мучиться и пытаться ее вытащить. На асфальте следов борьбы не было – затерли тщательно. Куда дели Севку – неизвестно. Ну и бог с ним! Собаке – собачья смерть!

Проходя через гостиную, Нестеров увидел раскрытый чемоданище и разбросанные вещи Тамары. «Все равно все не поместится, придется еще много чего в ручную кладь класть, – подумал он. – Мне, кстати, тоже». Первое, что он сделал, когда стал укладывать свои вещи, проверил тайные записки. Все было на месте, начиная с письма Федора. Он разложил их в хронологическом порядке, прочитал сообщение вертолетчиков – это был ценный подарок. Они перечислили вылеты по заданиям Хорунжего, потом сведения о лицах, передававших груз, указали свои выходные данные, включая адреса в России и номера воинских жетонов. Вместе с другими бумагами, включая письмо Федора, получается приличная папка. И куда все это девать? По карманам распихивать? Несолидно. В чемодане, может, оно надежнее будет, и Сергей спрятал свое добро за подкладку чемодана. А дальше надо было укладывать все остальное. Кофе занимал львиную долю всего пространства чемодана, а его надо было везти только в багаже, с собой пропускают только одну упаковку – об этом их заранее предупредили.

– Зайти можно? – В проеме двери стояла Тамара. – Помощь нужна?

– Заходи, коль не шутишь. Помощь? Конечно, нужна. Куда все это девать, ты не знаешь?

Сергей указал на сувениры, которые купил на рынке, и носильные вещи, никак не влезавшие в раскрытый чемодан. Наэму, как драгоценность, он завернул и положил в чемодан так, чтобы ничто не могло ее потревожить.

– Не переживай, Сергей Владимирович! Это дело поправимое.

Тамара быстро сходила в свой номер и вернулась со сложенной дорожной сумкой.

– Ну вот, сейчас мы все устроим, – сев на корточки, она стала укладывать вещи и сувениры; Сергей, помогая ей, присел рядом.

Воспользовавшись подходящим моментом, Тамара, не повышая голоса, спросила:

– Сереж, тебе не показалось странным поведение Федора? Он какой-то не такой был сегодня.

– Томочка! Мне кажется, что это моя вина. Проговорился я где-то про порошок и шарики, Хорунжий услышал, сопоставил с моим состоянием и очень жестоко наказал его за помощь мне.

– Он бил его, что ли?

– И не только…

– Господи! Какой же он… – Она не знала, какие подобрать слова, чтобы выразить все, что хотела сказать.

Разошлись уже за полночь, а в четыре утра подъем, завтрак, и в аэропорт. Повезли Захарову и Нестерова, как почетных гостей, сами хозяева – Хорунжий с супругой. В здании аэропорта Нестеров с надеждой крутил головой, ожидая увидеть своего тезку, но тщетно. Конечно, учитывая, какие бюрократические препоны надо преодолеть, – от российского посла до руководства министерства и начальства медицинского учреждения, где лежал Савельев, получить официальную бумагу – за столь короткий срок просто нереально. Сергей понимал ситуацию и заранее простил коллегу. Хотя за что тут прощать? Человек наверняка сделал все, что от него зависело, но выше головы не прыгнешь.

С багажом возникли проблемы – перевес, и приличный. Это все кофе! Жадность фраера сгубила, корил себя Нестеров. Но Хорунжий не зря свой хлеб ел и, видимо, не в первый раз был в такой ситуации. О чем-то поговорил с женщинами, оформляющими багаж, потом с их начальником – официальным представителем «Аэрофлота» – и все уладилось. Михаил Константинович и Виктория Леонидовна очень любезно проводили господ Захарову и Нестерова до самой пограничной черты и трепетно помахали ручками. Сергей и Тамара, завершив предполетные процедуры, присели со своей ручной кладью в зале ожидания.

– Ничего, не волнуйтесь, до отлета время еще есть, – раздался знакомый для Нестерова голос.

Улыбаясь, перед ними стоял мужчина в темном костюме, белой рубашке, при галстуке и с тонким портфельчиком в руке – ну, вылитый дипломат.

– Извините, задержался. Обстоятельства, знаете ли, – продолжил он. – Сергей, представишь меня своей очаровательной спутнице?

– Конечно! – ответил Нестеров на автомате. – Тамара Сергеевна! Хотя ей больше подходит только имя, без отчества…

Он уже освоился и улыбался, хотя появление посольского тезки здесь, в пограничной зоне, куда пускают очень немногих, было для него полной неожиданностью. Он и подумать не мог, что в этой стране данная категория лиц пользуется такими правами.

– Тамара Сергеевна, извини, просто Тамара! Позволь представить тебе…

– Просто Сергей! – перебил Нестерова новый для Тамары знакомый. – Обойдемся без ненужного официоза.

Захарова с улыбкой протянула руку, а «просто Сергей» не промахнулся и элегантно прикоснулся губами к дамским пальчикам. Это, видимо, у гусар-офицеров в крови.

– Очень приятно!

Он тут же вернулся к Нестерову.

– Сергей Владимирович…

– И отчество мое уже узнал?

– Обижаешь. Забыл, где я служу?

– Помню, конечно. Тогда уж извини, Сергей…

– Петрович. Вот, возьми визитку, пригодится.

С дежурной вежливой улыбкой Сергей Петрович вместе с визиткой протянул Нестерову маленький портфельчик, который держал в руке.

– Это для тебя. Все, что просил, – заметив желание тезки открыть портфель, остановил его. – Потом посмотришь, в самолете. Здесь не надо. Скажи: Хорунжий вам с багажом помог?

– Да! У него все как-то очень легко получилось.

– Еще бы, канал налажен. Он с «Аэрофлотом» разве что крупный рогатый скот не отправлял…

Прозвучало объявление о начале посадки на рейс Фурат – Москва, Нестеров протянул тезке руку.

– Спасибо, дорогой! Даже не знаю, как тебя благодарить. Такое провернуть за один день – кто бы сказал, не поверил. За мною точно не пропадет!

– Не волнуйся, еще встретимся, шарик маленький и круглый. Ты же знаешь, где я сижу? Ну, вот. В конце года буду в Москве, обещали. Мадам?!

С улыбкой он повернулся к даме для совершения дежурного обряда прощания с обязательным прикладыванием к ручке, но Тамара его опередила. Привстав на цыпочки, легко, с каким-то особым чувством поцеловала его в щеку, и что-то дрогнуло в душе настоящего мужчины, закаленного в боях на незримом фронте.

– Эх! – с чувством, с душой вырвалось у него. – Может, и мне с вами рвануть?!

Уходящие Тамара и Сергей обернулись, Нестеров, перехватив вещи, помахал ему рукой, и они стали подниматься по трапу самолета. В салоне, уложив на полки свой багаж и устроившись у иллюминатора, Тамара повернулась к своему спутнику.

– В полет, Сереж?

– А куда ж еще, дорогая Тамара Сергеевна?! – И, спохватившись, вспомнил о главном. – Извини, Томочка, надо же посмотреть, что мне Сергей Петрович передал.

Нестеров открыл портфель и вытащил пакет из плотной коричневой бумаги, и уже из него – документы: обращение Министерства здравоохранения Королевства Андала в адрес Чрезвычайного и Полномочного посла Российской Федерации с подписью министра и печатью, а также письмо Центрального военного госпиталя гор. Фурат с приложением копий результатов всех анализов, еще и ЭКГ прибавили. К документам прилагался перевод на русский язык, заверенный консульским отделом посольства Российской Федерации. Из документов следовало, что пациент – российский гражданин Борис Савельев – поступил в лечебное учреждение в бессознательном, крайне истощенном состоянии. При внешнем осмотре повреждений конечностей, травм черепной коробки не выявлено, предварительный диагноз – острое алкогольное отравление.

Закончив чтение, Нестеров с облегчением вздохнул.

– Все нормально? – Спросила Тамара.

– Более чем. Это заключение приемного отделения Центрального военного госпиталя города Фурат при поступлении к ним пациента Савельева.

– Это важно для тебя?

– Еще как! Хорунжий клялся, что закатает меня в асфальт за грубое отношение к его подчиненному, а теперь у меня есть официальное заключение. На всякий случай, вдруг действительно кляузничать начнет. Так что… – И тут он прервал себя. – Слушай, а как ты поняла, что я очень обязан Сергею? Ведь видела его всего несколько минут.

Она улыбнулась и, отворачивая от него голову, блеснула затемненными очками.

– Вообще мы, женщины – существа с другой планеты, и объяснять вам наши чувства считаем делом бесполезным и неблагодарным.

Желание Нестерова поспорить на эту тему перебило объявление на русском и английском языках по громкоговорящей связи.

– Уважаемые пассажиры! Дамы и господа! Командир экипажа приносит вам свои извинения: наш вылет задерживается по техническим причинам. Просим вас не покидать свои места.

Как раз рядом оказалась стюардесса, и Нестеров не преминул поинтересоваться:

– Девушка! Скажите, пожалуйста, это надолго?

– Нет, не волнуйтесь, техническое состояние нашего корабля нормальное. Возникли незначительные проблемы с погрузкой багажа. Скоро все уладим.

Действительно ситуация довольно быстро пришла в норму, и полет пошел в обычном режиме. После хорошего завтрака Нестеров расслабился, у него ушло чувство постоянной тревоги, напряженности, и он не заметил, как отключился и крепко-накрепко заснул. Тамара укрыла его пледом, чтобы не продуло, подложила маленькую подушку и, глядя на его бледное лицо, подумала: «Досталось тебе, Сережа, не дай бог никому!»

Они стояли у ленты транспортера и ждали свой багаж.

– Тома, ты когда на работу?

– Сегодня пятница, значит, в понедельник.

– Свою часть отчета когда сможешь сделать?

– Тогда же, в понедельник, и сделаю. У меня вчерне все готово. Сам возьмешь, или через канцелярию переслать?

– Сам. Как будет готово, позвони, я заберу. – Сергей всмотрелся в ленту транспортера. – Кажется, твой «корабль» плывет.

К ним действительно приближался большой Томин чемодан. Сергей с усилием подхватил его и поставил на пол.

– Ну все! Давай, прощаться, дорогая. До понедельника!

– Может, тебя подождать? Мы же вместе багаж сдавали, наверняка сейчас твой чемодан появится…

– Да брось ты! Григорий твой небось ждет тебя не дождется, а ты будешь тут со мной чемодан ждать. Иди уж, золотая моя! Спасибо тебе за все! И чтобы я без тебя делал, даже представить себе не могу. – Сергей грустно улыбнулся.

В свои слова он вложил все, что думал и чувствовал, и то, что сказать не мог. Тома все поняла. Что ж, может, Григорий Савельевич и стоит где-нибудь, ждет ее. Ничего, не рассохнется, пять секунд ничего не изменят. Она оставила свои вещи, подошла к Сергею, обняла его за шею, на секунду крепко прижалась, поцеловала в щеку, схватила свою поклажу и, опустив голову, быстро пошла на выход.

Нестеров на мгновение не то чтобы растерялся, просто не ожидал от сдержанной Тамары такого эмоционального всплеска. Чего только в жизни не бывает?! А им за время командировки столько пришлось пережить, не дай бог никому!

Сергея встречали ненаглядная дочь и любимая жена. Обе красивые, такие дорогие, любимые. И все его тревоги, ахи и командировочные ужасы ушли далеко-далеко, и осталось только теплое, щемящее душу чувство Родины, как в далекие восьмидесятые, когда их в Шереметьево по завершении длинной тяжелой командировки встречал Любин папа с букетом поникших ромашек в натруженной рабочей руке.

В такси девушки засыпали Сергея вопросами о погоде, природе, что там едят и пьют, какие звери водятся, какие птицы летают – он отбивался как мог, многое переводил в шутку. Люба держала его за руку и, когда возникла пауза в бесконечных вопросах дочери, тихо спросила:

– Все нормально, Сереж?

– В допустимых пределах. – Она душой почувствовала тревогу и тут же подалась вперед с немым вопросом. – Потом расскажу, Любовь моя. Ты же видишь, я живой, здоровый, а все остальное – ерунда. Главное, я дома. Ты лучше расскажи, как вы тут без меня? Как Олег? Какие новости?

– Сереженька, любимый! Новостей целый ворох. – Она повернулась к нему лицом. – Только вы с Олегом разъехались по своим заграницам, как звонит Верочка Васильевна и сообщает мне радостную новость: приехали два каких-то иностранца поступать в аспирантуру и для них организуется дополнительная группа набора, так что есть возможность подключиться. И вот благодаря ее стараниям Олега и включили в эту группу. Он по нашему звонку прилетел, и без подготовки наш золотой мальчик сразу сдал кандидатский минимум, все три экзамена. Он сегодня только улетел…

Она хотела еще что-то сказать, но ее перебила дочь-егоза.

– Пап, ты знаешь! Олег наш такой молодец. Мама мне рассказывала, как они пришли, значит, с Верой Васильевной с учебниками по истории и философии, ну чтобы он, как другие, посмотрел что-то, в памяти освежил. А Олег стоит весь деловой такой – два телефона у него звонят, по работе его разрывают – не волнуйтесь, говорит, дамы, что надо, я и без учебников знаю, и два экзамена один за другим через день сдал без сучка и задоринки. А сегодня еще и испанский – в МГУ, так что все, считай, мой братик уже аспирант. Правда, мам?

– Наша лапочка-дочка, как всегда, очень эмоционально, но в целом правильно тебе рассказала. Остались, конечно, некоторые формальности по оформлению Олега в аспирантуру, но это уже детали. Можно сказать, что вопрос с призывом Олега в армию нашими общими усилиями решен. Сын перед отъездом просил передать тебе большой привет и спасибо за все, что ты для него сделал.

– Что, прям так и сказал – спасибо папе за все, что он для меня сделал? Не верю!

– Сергей! Ты опять? Знаешь же, что несправедлив к сыну…

– К твоему сыну, может, и несправедлив, а к своему наследнику – очень даже справедлив.

По старой, годами устоявшейся привычке достижения сына Нестеров считал нормальным рядовым явлением, особенно когда это было связано с его участием, а Любочка напротив – она вся замирала от восторга и восхищения проявлениями гениальных способностей своего ребенка.

– Мам, пап! Может, хотя сегодня оставите ваши споры в покое? – очень вовремя вставила свою реплику Ольга.

Старшие Нестеровы примолкли: действительно, не виделись столько времени, и сейчас из-за ерунды опять поругаемся? Сидевшая слева Любочка снова взяла мужа за руку и почувствовала: чего-то не хватает. Она опустила вниз глаза.

– Сережа! А где твои часы?

– Понимаешь, солнце мое! В самом начале нашей командировки потрясающий мастер – резчик по дереву Хамид – сделал мне по-настоящему царский подарок – вложил в мои руки статуэтку африканской девушки. Для него она была как талисман, оберег, защищающий от всех напастей. Это образ Наэмы, его дочери, которую спас от смерти русский полковник – военный советник по имени Сергей. А я, оказывается, похож на него, как родной брат. Ну и куда мне было деваться? Я же должен был ответить? А чем? У меня же ничего с собой не было. – Девушки закивали головами. – Вот я и подарил часы Хамиду. Надеюсь, вы меня не осудите, любимые мои?

Молчание стало согласием. Чтобы ни сделал старший мужчина в доме, все принимается с согласием.

Сергей оставил чемодан и ручную кладь на «разграбление» дочери, Любочка занялась ужином, а сам он залез в ванную. Давненько он не испытывал такого наслаждения – расслабиться в домашней родной чугунной ванне, наполненной теплой водой со всякими душистыми ароматными добавками. Главное, ты не боишься, что нечаянно вода попадет тебе в рот и уже через минуту-другую ты начнешь ощущать последствия попавшей в тебя гадости. Сергей встал под душ, чтобы смыть с себя остатки путешествия, и тут защипала, заныла рана, оставленная на шее Севкиным дротиком. Он потрогал это место: пластырь отклеился и держался на честном слове; рана воспалилась и кровоточила. Сам он не справится.

– Любочка, Люба!

Она заглянула к нему и сразу увидела кровь в ванной и воспаленную рану.

– Господи помилуй! – Как всегда в критические моменты, Люба становилась рассудительной, хладнокровной и решительной. – Сереженька, пожалуйста, не волнуйся! Я сейчас!

Откуда-то появились бинты, вата, обеззараживающие средства. Но, главное, добрые мягкие осторожные руки любимой жены, творившие с ним просто чудеса.

– Ну вот! Если воспаление завтра пройдет, будем считать, повезло, отделались легко. Нет – тогда в травмпункт. И не возражай, пожалуйста! Не забывай, откуда ты приехал. Кто рану обрабатывал?

Голос строгий, бескомпромиссный.

– Тамара.

– Я почему-то так и думала. При встрече за все скажу ей спасибо. – Почему-то сделала паузу. – А за медицинскую помощь – отдельно. Надеюсь, ты потом ВСЁ мне расскажешь.

Почему-то в ее голосе он услышал нотки ревности. Странно, никогда такого не было.

– Сереженька, пожалуйста, вытирайся аккуратно, повязку не задень. Одевайся, и за стол. Ужинать будем в гостиной, сегодня у нас праздник!

Для дефицитной Москвы стол был шикарный, со свечами, шампанским, водкой, уткой и селедкой! В углу гостиной, почти за дверью, стоял его командировочный уже пустой чемодан. Просто так мимо него Нестеров пройти не мог, там же «вложения», его оперативное богатство. Он щелкнул замками, открыл чемодан, в глаза бросился надорванный матерчатый внутренний чехол. У него похолодело внутри, будто кусок льда под сердце бросили.

– Оля! Подойди сюда. – Она была уже рядом. – Ты ничего с чемоданом не делала?

– Нет, я просто вещи твои разобрала, грязное в стирку бросила, кофе в пакетах на кухню отнесла, Наэму твою на полку, на самое красивое место поставила…

– И все? – Сергей вроде спокойно спросил дочь, но так только ему казалось – перепуганная, ничего не понимающая Ольга даже задрожала.

– Что случилось, Сереж? Ты что это дочь свою пугаешь? Вон она аж побелела.

Нестеров опомнился: действительно, при чем здесь Ольга? Совсем, что ли, он сдурел?

– Извините, мои любимые! Что-то нервы ни к черту. Виноват, исправлюсь. Оленька, солнышко, прости, пожалуйста, отца своего неразумного.

Он вскрыл чехол: чего опасался, то и произошло. Ни его пометок, ни записей бесед, фамилий, имен собеседников, ни донесения вертолетчиков, ни письма Федора домой, ничего этого нет. НИЧЕГО! Так вот почему задержали рейс – вскрывали его чемодан. Наверное, под предлогом проверки на наличие взрывчатых веществ. Такое случается в практике воздушных перевозок. Но как узнал этот гад Хорунжий, где он прячет свои записи? Какие же у него возможности, если он смог задержать отправление рейса «Аэрофлота», организовать досмотр и забрать часть багажа пассажира?

– Сереженька, что-то случилось? У меня картошка стынет, давайте уже садиться.

Сергей понял, что объяснять сейчас возникшие у него неприятности – себе дороже. Надо держать себя в руках.

– Да, мои дорогие! Давайте, действительно, садиться. Отметим мое возвращение в родные пенаты

Несмотря на усталость, он старался не раскисать. Смеялся, балагурил, взял гитару, и они спели с Любашей пару любимых песен из студенческого репертуара. Но хитрая природа человеческого организма брала свое. После трех рюмок его повело, он хотел налить четвертую, чтобы уравновесить пошатнувшееся положение, но Любочка решительно накрыла питьевую емкость ладошкой.

– Все, родной мой! Хватит!

Мужское достоинство воспротивилось, Сергей хотел настоять на своем, но остатки разума дали команду «СТОП!», а то весь вечер и следующие два дня пойдут насмарку. Будут они ходить, как обиженные гуси, дуться друг на друга.

Выход нашелся быстро – в качестве альтернативного варианта решили пить чай с тортом «Киевский». Его передали с утренним рейсом из столицы Украины, специально к приезду главы семейства. Ольга сладкого не дождалась, улетела, кто-то ей позвонил, и она без особых сожалений упорхнула. Может быть, и к лучшему. Им так много надо было сказать и рассказать друг другу, да и соскучились очень…

На следующее утро, сразу после завтрака, Нестеров забрал фотоаппарат, который брал с собой в командировку, и пошел в ателье, что напротив дома. Приемщика он знал хорошо, не один раз встречались. Интересный человек. Лет на пятнадцать, а то и больше, старше Нестерова. Профессиональный фотограф, он объездил весь Союз, кого только не фотографировал: генеральных секретарей нашей родной коммунистической партии, рабочих и колхозников, ударников коммунистического труда, старт космического корабля на космодроме «Байконур», космонавтов, знаменитых артистов и художников. Хоть он и был в меру убежденным строителем коммунистического общества, но нашел свою нишу в современных рыночных условиях. Пошел приемщиком в фотоателье, но он же еще и суперфотограф – стандартные карточки на документы делал с изюминкой, так что виден был характер человека. К нему со всей Москвы приезжали.

– Добрый день, Александр!

– Добрый!

– Помните меня? – Работник фотоателье стал присматриваться к Сергею, тот понял: надо помочь, подсказать. – Я у вас старые фотографии реставрировал. Вы еще предложили мне тогда печать «НКВД» убрать с фото отца, а я ради исторической справедливости отказался.

– А-а, помню, конечно. Какие проблемы?

– Я в командировке был, сделал пару десятков кадров, и мне в понедельник обязательно, кровь из носу, надо фотографии к отчету приделать, иначе будет малодоказательно. Поможете?

– Вообще-то у нас на исполнение два дня положено, – он замолчал на секунду, потом махнул рукой. – Да ладно! Для вас как для старого клиента сделаю. С чего печатаем?

Нестеров протянул фотоаппарат.

– О-о-о! – с восхищением протянул Александр. – Новинка, я такие только в журнале видел. Посмотрим, посмотрим…

Он стал колдовать с аппаратом, здесь Нестеров был ему не помощник. Он сам в первый раз пользовался этой японской штуковиной. Александр вскрыл корпус и уже копался внутри фотоаппарата.

– Так, – бормотал он увлеченно, – вот она, карта памяти. Вы сами, что ли, хотели ее вытащить?

– Да нет, я его вообще не открывал…

– Странно. Она вон поцарапана вся. Такое впечатление, что хотели вытащить, но не знали как. Чуть не сломали, варвары. А здесь секретик есть, ма-а-ленький такой, но заковыристый, я в журнале читал. Смотрите! На будущее!

Он стал показывать Нестерову, как правильно извлекать карту, Сергей хоть и смотрел, но знал, что ему эту науку не постичь. Он с техникой и устройствами всегда на «вы». Лучше опять в ателье прийти – они сами разберутся. Его больше заинтересовало предположение фотографа, что в аппарате кто-то копался. А что? Очень даже может быть. Фотик у него вместе с вещами в чемодане лежал.

Александр вставил карту памяти в одно из своих устройств и просматривал сделанные снимки, не забывая давать комментарии.

– В целом качество хорошее. Освещение, наверное, было так себе. Но все равно. Вот что значит японская техника! Вытянула! Знаете, объем, конечно, не очень большой, но мне все равно время понадобится. Или погуляйте минут сорок, или, если интересно, выставку мою посмотрите. Я тут свои достижения выставил, ваши карточки тоже есть.

Экспозиция была занимательная – фотографии от начала двадцатого века до современности. Взгляд невольно выхватил свое, кровное: отца в форме майора НКВД и студийное фото Любиных родителей.

Сергей помнил, как разбирал никому не нужные бумаги, и увидел маленькую, сложенную вдвое, фотографию отца, снятую с удостоверения. На обороте слабо читаемая надпись: «Сереже от отца». Карточка была по-настоящему древняя и ветхая, держалась на честном слове. Выбросить, рука не поднималась – это было то немногое, что ему осталось от отца. И тогда Сергей пошел в фотоателье напротив дома, к наполовину лысому, худому, суетливо двигающемуся Александру. Что он делал, какие чудеса вытворял, Нестеров не знал, но на выходе он получил полноценную фотографию отца под портрет и еле живую карточку-исходник в целлофановом пакете на память.

– Готово. – Александр, закончив печатать, прервал воспоминания Сергея. – По стопам отца идете?

– Почему вы так решили?

– Вы извините, ради бога, может, я опять не в свое дело лезу. Просто люди в командировке какие угодно фотографии делают, но только не то, что вы сделали. Это же осмотр места происшествия. Может, я неправ, конечно, тогда простите пожилого человека.

– Не за что прощать. Вам, наверное, самому приходилось работать в следственной бригаде?

– Молодой человек, кем и где я только не работал!

Нестеров рассматривал фотографии, что отпечатал Александр, и все, как вживую, встало перед ним, даже какой-то острый противный привкус из Фурата появился во рту. А еще прорезалась злость и желание раздать всем по заслугам.

Дома, поломав голову, Сергей решил сделать два отчета: один для всех, с приложением документов и фотографий; и второй – для узкого круга лиц, таких, как его непосредственный руководитель Стадник. В этот документ он решил вложить трудно доказуемые факты, вроде несостоявшегося нападения Севки на Захарову Т.С. во время ее купания в океане, своего отравления в «красном» салоне, покушения на него и другие моменты. Конечно, можно было бы обойтись официальным отчетом, но тогда не будет полной картины их пребывания в Фурате.

Жаль, конечно, что Хорунжий забрал у него из чемодана все собранные им документы и записи, но ничего! Зачем голова нужна? Что сможет, восстановит по памяти и вложит в отчет.

В истории с пропавшими документами он больше всего переживал за повара Федора. Вот уж Хорунжий, гад, натешит свою мерзкую душу издевательствами над этим беззащитным человеком. Безумно плохо, что пропало донесение вертолетчиков, – оно было косвенным доказательством негласных операций Хорунжего с драгоценными камнями на территории Андалы. А из вертолетчиков, кто может подтвердить фактуру, он помнит только имя и фамилию командира – Тихов Алексей. Ну, еще Ростислава. Хотя двое из троих – не так уж и мало. Хватит для идентификации. Здесь все зависит от степени личного доверия к нему руководства министерства. Ничего, не в первый раз. Как там у «Любэ»: «Прорвемся, опера!»

Нестеров, поднялся в министерстве на свой этаж и понял: понедельник – день тяжелый. Совпало, что ли, так. Все какие-то квелые, ползают, как сонные мухи. Он не стал зря время терять и, не заходя в отдел, направился в приемную Стадника – настроение, атмосферу прощупать, как там и что.

– Юлия Сергеевна, я вас приветствую! – Она, как и прежде, выглядела весьма достойно.

– Здравствуйте, Сережа! Вы что-то совсем не загорели. Как там, в Африке, купальный сезон еще не закончился?

– Там сейчас купаются только черти, и мы с ними – местные в воду не заходят. Правда, на океан нас только разок вывезли, работы было много, – и приступил к главному в таких случаях – раздаче сувениров. – Я вам, Юлия Сергеевна, от чистого сердца. Кофе в зернах – у них уникальный кофе, другого такого в мире нет. А это флакончик местных духов, по уровню, говорят, выше французских. Как на самом деле, не знаю, не специалист. А что наш дорогой руководитель, Герман Феликсович?

– Шеф с утра на работе, – она сделала паузу, и Нестеров понял: Стадник в конторе, на Лубянке, – обещал к обеду быть. – За подарки спасибо, все замечательно, особенно кофе – наслышана. Герман Феликсович знает о вашем с Тамарой приезде, ему еще в пятницу доложили. Как она?

В вопросе был какой-то не понятный Сергею смысл, что-то такое с душком.

– Вы кого и что имеете в виду, Юлия Сергеевна?

Нестеров дежурно улыбался и холодно смотрел в глаза верной помощнице руководителя департамента с немым вопросом: «Не понял?»

– Я про Тамару спросила, Сергей Владимирович. Вы же понимаете, – пояснила она, а глаза, чтоб не выдали, все-таки увела в сторону. – Сработались, нашли общий язык?

– По-моему, да. Насколько я знаю, она сегодня должна быть на работе, так что можете сами у нее поинтересоваться. – Нестеров понял: разговор почему-то не складывается. – Юлия Сергеевна, я пойду, ладно? Мне еще отчет подготовить надо. Всех благ!

Он вышел из приемной с ощущением тревоги, что-то такое происходило за его спиной. Откуда оно взялось, это чувство, одному богу известно, но интуиция его редко подводила.

В отделе в живых был один человек – полковник МВД Игорь Снежко.

– Привет! А где народ?

Увидев Нестерова, Снежко встал. И не в силу субординации, как подчиненный перед начальником, а просто по жизни, из чувства уважения.

– Народ в поле, товарищ командир.

Сергей подошел вплотную и протянул руку.

– Ну, здравствуй, что ли!

– И тебе не хворать, Сергей Владимирович!

– Какие новости?

– Разные и всякие. Очередная пертурбация в налоговой полиции, кого-то расширяют, кого-то сокращают – наш полковник держится молодцом, с результатами. У меня такая же фигня – переливают из пустого в порожнее. Здесь, в министерстве, в этом отношении все спокойно. Пока. А там бог его знает, сейчас все может в момент измениться.

И тут он спохватился.

– Сергей Владимирович! Самое главное!

В радостно-возбужденном состоянии он стал двигать ящиками своего стола, пока не нашел, что искал.

– Вот она, любимая моя! Нашел, Сергей Владимирович! Нашел!

Снежко с гордостью положил на стол фотографию молодой яркой блондинки с двумя симпатичными мальчиками-близнецами. Перевернул и зачитал Нестерову надпись на обороте:

– Голубицкая Ксения Стефановна, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, уроженка города Кривой Рог, двое детей, была осуждена по статье «Мошенничество» часть вторая, освободилась, – и пояснил. – Со своими друзьями-подельниками бывшего мужа на восемьсот тысяч нагрела. Умница, красавица! Сам видел, живьем. А! Каково?!

Снежко явно гордился достигнутым результатом и очень напоминал Сергею полковника-военкома. Теперь Нестерову надо было как-то исхитриться, чтобы не обидеть уважаемого сотрудника внутренних дел – орденоносца, между прочим. А это вам не в булочную сходить, в суровые времена, еще до Горбачева, орден получить, и Нестеров решил сделать ход конем.

– Игорь Николаевич! Ты сегодня до конца?

– А это здесь при чем? – Оперативника Снежко на хромой кобыле не объедешь. – Нашел уже кого-нибудь? Так и скажи, чего ты передо мной выкрутасы вертишь? Нехорошо это, разведка, не по-товарищески.

Снежко всерьез обиделся.

– Игорь! Да погоди ты дуться! Я ж просто не успел тебе сказать, некогда было говорить-то, только увиделись. Олег в аспирантуру поступил!

Круглое лицо полковника вытянулось.

– Да ты что! И куда?

– В институт при Академии наук.

– Молодец парень! Далеко пойдет! Это я тебе точно говорю.

– Игорь, извини меня, пожалуйста. Ты же наверняка большую работу сделал, такое…

– Брось, Сергей Владимирович! Может, оно и к лучшему, неизвестно, как оно на самом деле обернулось бы. Ксюха – баба ушлая, своего не упустит. Так что для меня прямо как гора с плеч.

– Тогда вечером, чисто символически…

– А ты что, за командировку уже отчитался?

Нестеров сразу погрустнел.

– Пока еще нет. Стадник будет после обеда. Когда доложусь, тогда и определится весь расклад.

– Вот видишь. Ты не переживай, Сергей Владимирович, мы свое еще возьмем.

Они разошлись по рабочим местам: Нестеров – в свой закуток-кабинет, Снежко – за компьютер. Сергей раскрыл кейс и достал почти набело написанные по командировке документы. Оценил объем. С той скоростью, как он печатает, работы здесь на несколько часов, не меньше, так можно до вечера проковыряться. К возвращению Стадника он точно не успеет. Нестеров набрал рабочий – Миши Рахелькина. Михаил с первого дня с желанием, соблюдая правила конспирации, выполнял отдельные просьбы и поручения Сергея Владимировича и чувствовал себя причастным к делу обеспечения экономической безопасности государства российского.

– Михаил, привет!

– Сергей Владимирович, с приездом.

– Можешь заглянуть?

– Прямо к вам?

Обычно они встречались на стороне, не привлекая излишнего внимания, но сейчас не тот случай.

– Давай на переходе, рядом с моим кабинетом. Я тебе материал передам и объясню, что с ним надо сделать.

Через три минуты встреча состоялась.

– Миш! Здесь мой отчет о командировке в двух частях: официальный и конфиденциальный. Отпечатать надо оба, но так, чтобы чужой глаз не увидел. Понял?

– Конечно, Сергей Владимирович! Я их сразу на флешку посажу. Когда закончу, позвоню и занесу. Так пойдет?

– Пойдет!

Золотой человек этот Мишка Рахелькин. Нестеров отправился к себе в отдел. Направляясь к своему закутку, со стороны общего зала услышал голос Снежко.

– Сергей Владимирович! Не поделишься, как там, в Андале, жарко пришлось?

– Заходи!

Еще по дороге в министерство Нестеров для себя решил, что надо будет часть своих приключений в Фурате, особенно в уголовной сфере, открыть для Снежко, а, значит, и для руководства МВД. Это же их сфера, и пусть себе работают. Вот и сейчас Игорь не просто так задал свой вопрос, ему наверняка начальство соответствующую задачу поставило. Правда, поговорить с ним он хотел после встречи со Стадником, чтобы определить, в какой части можно информировать органы внутренних дел, а что надо наглухо закрыть от них. Сергею крайне не хотелось менять порядок, последовательность, себе дороже выйдет, но у жизни, как сейчас, свои законы. Придется выкручиваться.

Они расселись по обе стороны приставного столика.

– Что тебе ответить, дорогой мой товарищ Снежко? Жарко было в этой Африке, очень жарко! И не в погоде дело. С этим там сейчас вполне прилично: днем – рубашка с коротким рукавом, вечером – пиджак. Море, вернее океан, ощущаются очень даже комфортно, вода теплая – для нас, конечно. Для местных – холодрыга. Во всем остальном, обстановка, условия работы, санитария, непосредственное окружение – все с большим-пребольшим знаком минус. Сам посуди, – он вздохнул, вспоминая пережитое. – Как приехали, нас – я же с бухгалтером, женщиной, ездил – поселили в так называемый гостевой дом. Эдакое бетонное двухэтажное здание гостиничного типа с отдельными номерами и общими удобствами в коридоре. Как думаешь, нормально с чужим человеком, да еще другого пола, несколько суток одним туалетом и душем пользоваться?

Выражение лица Снежко имело отрицательные эмоции.

– Вот и я о том же, дорогой мой Игорь Николаевич. И это при том, что свободных площадей в комплексе предостаточно. Почему так поселили? Очень просто – помещение стационарно оборудовано средствами слухового контроля, хозяевам очень удобно.

– Да ну? Ты чего, разведка? Шутишь, что ли?

– Да уж какие там шутки, товарищ полковник. Изъять устройство как доказательство по разным причинам, сам понимаешь, я не мог, но в достоверности данных убедился на собственной шкуре. И не раз.

– Даже так?

Нестеров красноречиво промолчал, и вовремя. Через секунду в общей комнате появился Семен Карпов, полковник налоговой полиции – непонятный для Сергея человек.

Семе пятьдесят семь, еврей, хоть и говорит, что по паспорту русский, кандидат наук, преподавал в Финансовом институте, что-то там произошло, вроде как связь со студенткой, и он ушел в налоговую полицию. Ума палата, интеллигент, но слаб по женской части. От первых двух браков – по дочери, женился в третий раз, родилась еще одна дочь, ей сейчас восемь месяцев. Скажите: ну не дурак ли? Как он жить собрался? Ведь не ворует, кажется. И скажите, в силах он дать девочке воспитание, образование, достойно ее одеть, обуть, накормить на протяжении всей ее жизни? А задумывался ли он, что, когда девочка закончит одиннадцатый класс, ему будет ни много ни мало семьдесят пять лет? Нет, все-таки непонятно, зачем умным людям голова нужна?

Они пообщались на троих на дежурной волне, и пошел себе Семен Самуилович на рабочее место, творить врученное ему «черное» дело – искать злостных неплательщиков податей государству. Нестеров задумчиво посмотрел ему вслед и продолжил свою повесть.

– Работать, Игорь, начали не сразу. Главбуха с отчетностью за последние два года на месте не оказалось, заболел бедняга страшной инфекционной болезнью и всю бухгалтерию с собой забрал. Так нам поведал исполняющий обязанности торгпреда господин Хорунжий. И два дня из девяти вылетели в трубу. Было бы больше, вплоть до конца нашей командировки, если бы я под техникой не сказал, что, если завтра нам не дадут документов, я в посольство, к мужикам своим из Ясенево пойду. Пусть помогут, перетряхнут торгпредство. И только тогда вся отчетность за последние два года появилась у нас на столе.

– Развел торгпреда?

– А куда деваться? Хочешь жить, умей вертеться. Заодно проверил – работает прослушка или нет. Дальше – больше…

И тут Нестеров решил прерваться. Как говорится, на самом интересном.

– Слушай, товарищ полковник! А зачем я тебе все это рассказываю? Может, оно тебе и не нужно? Может, тебя природа, флора, фауна интересуют?

Грубо играя под дурачка, Нестеров тем самым вызывал Снежко на ответную реакцию и не прогадал.

– Сергей Владимирович, – Снежко настроен был серьезно. – Ты брось меня подкалывать. Понимаешь же, птички-синички, колибри всякие мне за миллион рублей не нужны. У нас в Андале свой интерес, и очень непростой…

– Крапаль? – перебил его Нестеров.

– В первую очередь. Но не только.

– Тогда давай договоримся: я буду у шефа, доложу ему все как есть, скажу о твоем служебном интересе и предложу копии документов по нашей командировке передать тебе, а ты их уже отправишь дальше, по своим инстанциям…

Предложение Нестерова давало Снежко возможность не писать, не выдумывать самому и принести руководству пирожок с пылу с жару на подносе за подписью исполнителя. Такая удача редко бывает. Полномочный представитель Министерства внутренних дел «клюнул», и Нестеров своим обещанием надежно «привязал» его к стулу – пусть не дергается и ждет своего часа. А там как Стадник решит. Но, конечно, ни о каких копиях документов и речи быть не может. Еще чего! Чтобы работу чекиста оценивали мусора?! Да ни в жизнь!

Снежко еще заканчивал свой путь к рабочему месту, а на сцене уже появился представитель конкурирующей с МВД организации – полковник ФСБ России Степан Ростиславович Жариков собственной персоной. Заметив приоткрытую дверь в кабинет начальника, радостно заулыбался, будто получил долгожданную весть, и направил свои стопы прямо на свидание с любимым рукодителем.

– Сергей Владимирович!

– Степан Ростиславович! Чем порадуете, уважаемый!

Нестеров не очень благоволил к фээсбешнику – выходцу из партийного аппарата. Он на собственной шкуре убедился в неискренности, мелкотравничестве, а порой и двуличности этой категории сотрудников. У него язык не поворачивался назвать этих людей чекистами.

– Как съездили, Сергей Владимирович?

– В целом нормально. Времени было маловато, толком даже город посмотреть не удалось. Заразы всякой – выше крыши, пьешь, ешь и оглядываешься, как бы чего не вышло. Только одно спасало – дезинфекция. Хватанешь «Бифитера» грамм несколько, и нормально.

Оперативник из Карпова был никакой, слушал он Нестерова вполуха с гаденькой улыбочкой, и на лице читалось: жду, дорогие мои, когда же можно будет втиснуть ему интересующий меня вопросик. Дождался.

– Сергей Владимирович! А вечером что делали? В лото с бухгалтершей играли? – И мелкий противный смешок.

– Это вы к чему, дорогой мой? – Слова ласковые, а голос у Сергея стальной. – Какое еще, на хрен, лото? Издеваетесь, господин полковник?! Там за день так накувыркаешься, что света божьего ни видишь. Сто грамм, и в койку. Все! А в шесть утра подъем, зарядка с гантелями, душ со всеми предосторожностями, и снова за работу.

Но Карпов не успокаивался.

– Но там же есть кафе, рестораны, ночные клубы с азиатками, негритянками всякими. Не пробовали?

– Чего? – Нестеров стал закипать.

– Я говорю, с негритянками не пробовали, нет? Я б не удержался, – глазки в щелочку, и ручки похотливо так потирает.

Ох, как хотелось Нестерову сказать господину полковнику: «Встал и пошел!», «Встал и пошел!», но, зная абсолютно мерзопакостный характер Карпова, почти спокойно произнес:

– Думаю, что следующая командировка в Андалу не за горами. Буду настоятельно рекомендовать Герману Феликсовичу вашу кандидатуру.

Очень вовремя зазвонил телефон, а то неизвестно, до чего бы договорились. Ответил по привычке.

– Нестеров!

– Сергей Владимирович, Тамара Захарова. У меня отчет готов, могу передать. К вам зайти?

– Нет, не надо. Вы на четвертом? Я сейчас подойду.

Нестеров положил трубку и поднял глаза на гостя. Карпов не улыбался. Вставая, он произнес фразу, которая засела в голове у Сергея.

– Все приходит и уходит, в том числе и кумиры. Честь имею!

В неспокойном состоянии шел Нестеров по коридорам министерства, и в голове настойчиво стучали вопросы. Какая еще у Карпова честь? Как он вообще может говорить такое? По мнению Сергея, это устоявшееся выражение кадрового офицера, начинавшего службу еще кадетом, а Карпов – офицер по принуждению. Его в свое время призвали в органы из партаппарата, сразу дали майора, через два года – подполковника и потом сразу полковника. Выскочка. Скороспелка. И к чему он с умным видом залепил про уходящих кумиров?

Все эти вопросы крутились у него в голове и не находили ответа. Тамара стояла в коридоре, лицом к окну, с тоненькой папкой в правой руке, стояла достаточно далеко от своего кабинета.

– Девушка! Вы не меня ожидаете? – не особо оригинальничая, пошутил «подкравшийся» Нестеров.

В ответ она спокойно, тихо улыбнулась.

– Здравствуй, Сереж!

– Здравствуй, дорогая Тамара Сергеевна. Как дела, как настроение, как домашние? Как тебя встретил Григорий Савельевич?

– Ничего, в целом все нормально. Григорий Савельевич по-прежнему в своем репертуаре, но недолго. – Голос ровный, спокойный. – Сынуля наш определился в конце концов. Будет поступать в МГИМО на факультет международных отношений. По отцовским стопам идти не хочет. Ты как?

– Можно сказать, отлично! Наш Олег практически зачислен в аспирантуру в институт при Академии наук, так что вопрос с его призывом в армию отпал сам собой. Ты чего грустная?

– Да так. Общее настроение такое, и еще, – она слегка задумалась, – может, мне кажется, но соседки по кабинету как-то странно себя ведут, особенно две подружки-сплетницы. Переглядываются между собой, какие-то непонятные взгляды бросают, в разговорах намеки скользкие на мое с тобой проживание в Фурате. Не знаю, Сереж! Честное слово, не знаю! – Она тряхнула головой, словно отбрасывая от себя вредные мысли. – Держи копию отчета, оригинал я отдала своему руководству.

Она протянула ему папку. На мгновение руки их встретились, и проскочила молния, которую никто из них не ждал. Оба от неожиданности вздрогнули.

– Сереж! – севшим голосом она с трудом произнесла его имя. – Ты извини, мне надо идти. Что надо будет, звони. А еще лучше через Стадника. Пока!

Тамара пошла от него по коридору, и Нестеров невольно подметил, что походка у нее изменилась, да и не только походка, вся она стала более женственной, раскованной, что ли. Исчезла зажатость, закомплексованность, ощущение себя серой мышью, даже решительности у нее прибавилось.

Подходя к своей рабочей крепости, Сергей еще издали увидел Мишку Рахелькина, который стоял, переминаясь, и сучил ногами, будто очень в туалет хотел, а злыдни-вороги его не пускают, да еще кричат: «Занято!» Нестеров и к нему подкрался незаметно.

– Стоишь, ждешь?

Мишка аж вздрогнул.

– Сергей Владимирович! – Тонкий голос дрожал от волнения. – Это что, все правда, что там написано?

Он двумя руками крепко держал черновые записи Нестерова и флешку, которую зажал в кулаке.

– Думаешь, я способен вводить руководство министерства в заблуждение? – вопросом на вопрос ответил Сергей, практически силой отбирая у Михаила свои, теперь черновые, записи и флешку.

– Это же страшно, Сергей Владимирович! Вас же могли убить!

– Но не убили же? Ты вот что! Рот на замок, и по конторе нашей походи, послушай: может, по нашему африканскому турне что-нибудь услышишь. А то, что прочитал у меня, никто, кроме нас с тобой, включая руководство, не знает. Понял? Пока не знает. Потому в дискуссии не вступай, слушай, впитывай и мне неси, это очень важно. Добро?

Рахелькин дважды кивнул головой в знак согласия и с красным от волнения лицом заторопился на свое законное рабочее место. У себя в кабинете Нестеров распечатал оба документа, перечитал, подписал. К ним подложил Томин отчет, обращение Министерства здравоохранения Королевства Андала в адрес российского посла с подписью министра, письмо Центрального военного госпиталя гор. Фурат, перевод документов на русский язык, заверенный консульским отделом Посольства Российской Федерации, фотографии квартиры главбуха. Весь набор документов аккуратно сложил в папку и с чувством выполненного долга вздохнул – к докладу готов. Тут же, как заказывали, раздался звонок, и отточенный секретарский голос Юлии Сергеевны пригласил его к руководителю Административного департамента.

– Здравствуйте, Герман Феликсович!

Стадник, молча и сидя, подал руку, жестом приглашая занять дежурное место наискосок от себя. Ни тебе объятий, ни дружеских похлопываний по плечу, ничего. Холодный прием в самом начале встречи энтузиазма Нестерову не прибавил. Он открыл свой кейс и взял папку с документами, подарки оставил на потом, сейчас явно не время, может, случай еще придет.

Из позиции бойца, приготовившегося к бою – кулачищи свои Стадник выложил на стол – Герман Феликсович начал разговор.

– Сергей Владимирович! Честно говоря, такого я от тебя не ожидал.

Нестеров решил выждать, послушать, что скажут старшие товарищи.

– Ты знаешь, что глупо, извини за выражение, но действительно глупо подставился. Да еще как! Тамару подставил дальше некуда. Я же вас знаю, друзей моих хороших. Думаешь, я хоть слову поверил из того, что говорят сейчас про вашу пару в министерстве и на Лубянке? Нет, конечно. Но доказательств, фактов, чтобы защитить вас, у меня нет. Понимаешь? Никаких. – Подводя черту, пристукнул своим огромным кулаком. – Отчет подготовил? Давай! Может, там хоть что-нибудь найду.

Нестеров понял, что сволочь Хорунжий каким-то образом опередил его и первым сообщил свою версию их командировки в Фурат. Так что теперь ему остается только оправдываться, а это самое неблагодарное гадкое дело. Сергей молча через стол протянул папку с документами и конверт с фотографиями.

Стадник вытащил из папки документы и сразу с положительной стороны оценил их объем. Как старый бюрократ и опытный руководитель он тут же сделал вывод: как бы там ни было, но к докладу Нестеров подготовился фундаментально. Стал смотреть. Так, официальные отчеты – это обязательная часть, ее можно и потом прочитать. Пакет с фотографиями тоже на потом – надо понять, к чему эти иллюстрации прилагаются. Что там еще? Письма андальской стороны и российского посольства, эти бумаги даже своим внешним видом впечатляют. А вот, наверное, и главное, с чего и надо ему начинать – четыре страницы под грифом «Для служебного пользования», и название интригующее «Об обстоятельствах, сопровождавших командировку начальника отдела Нестерова С.В. и старшего эксперта Захаровой Т.С. в Королевство Андала».

Прочитав первый абзац справки, Стадник невнятно крякнул, открыл ящик стола, достал толстый пакет и толчком отправил его Сергею.

– Пока буду читать, посмотри фотографии из Фурата. Они пришли тем же рейсом, с которым вы прилетели. В пятницу, с устным сопровождением. Потом обменяемся, расскажешь, как все на самом деле было.

Нестеров открыл большой горчичного цвета пакет из плотной бумаги явно нероссийского производства и перевернул его отверстием вниз – плотной массой фотографии плавно скользнули на зеленое сукно стола.

Первой шла серия из «красного салона», где красуется советский разведчик, Сергей Владимирович Нестеров, в разных вариациях, но непременно в голом, непотребном виде. Крепко поддавши – початые бутылки с коньком, вином и шампанским стоят на столике рядом с ним. Глаза пьяные, ненормальные, может, даже обкуренный Нестеров. Ничего не скажешь – веселый счастливый гуляка. Расположился «герой» на огромной кровати с двумя обнаженными женщинами: белой и черной. Последнюю Нестеров узнал – экскурсовод кофейного салона с длинными ногами и огромными глазами, а белокожая, судя по комплекции, кажется, Вика. Но лица ее ни на одной фотографии не видно, так что в этой роли можно кого угодно представить. Господи! И чего они только не вытворяли – некоторые позы Сергей пообещал себе запомнить и проверить на практике, если, конечно, найдет понимание в семейной постели.

Дальше шел ювелирный салон. Сергей и Тамара Захарова на фоне ювелирного магазина с яркой вывеской идут рядом, мило беседуют. Местная женщина, служащая заведения, помогает Тамаре примерить шикарное колье с бриллиантами. Следующая фотография – чек на приобретение ювелирного изделия с фамилией «Zaharova» на пятизначную сумму в долларах США. В завершение похода в салон – фото веселой, довольной Тамары, выступающей с Викторией под ручку, а за ними Нестеров с фирменным пакетом. С покупочкой вас, господа командировочные!

Еще были фотографии из Интерклуба, где Сергей с Кириллом и мужчинами-европейцами, судя по пьяным лицам, в большом количестве пьют виски вперемежку с пивом. Еще были фото с местного рынка, с океанского пляжа, где Сергей галантно подает руку своей спутнице, выходящей из воды.

И в конце всей фотосессии шли снимки, где Сергей и Тамара, обнявшись, стоят под тенью пальм и кустарника на асфальтовой дорожке и беседуют, как голубки, в наступающих сумерках. Тут тебе снимки и в одном ракурсе, и в другом. Ведь подгадали же моменты, сволочи!

Посмотрев завершающую «вернисаж» фотографию, Сергей невольно подумал: «Господи! Не дай бог, снимки попадут в руки Григорию Захарову – убьет он тогда Тамару. Точно!»

Стадник, уже закончивший чтение служебной записки Нестерова и внимательно наблюдавший за ним, прервал его размышления.

– Что скажешь, Сергей Владимирович? – Герман был совсем в другом настроении – улыбался. – Эротическая сессия понравилась?

– Впечатляет, Герман Феликсович. Есть чему поучиться у африканских товарищей. Не пойму, как они так фотографировали? Я имею в виду не только постельные сцены, а весь комплект, рука мастера чувствуется в каждом снимке. Не знаю устного комментария, сопровождавшего эту фотосессию, но он, собственно, и не нужен. По моей записке вы понимаете, какая доля правды заложена в этом репортаже. Меня, собственно, Герман Феликсович, беспокоит другое. – Нестеров честно и прямо смотрел в глаза своему руководителю. – Если они смогли так быстро передать информацию в министерство и даже на Лубянку, значит, для полноты картины, чтоб нам личная жизнь медом не казалась, отправят они «подарочки» и мне домой, и Тамаре Захаровой. Я-то своей жене все, что знал, уже рассказал. Сегодня, как говорится, по вновь открывшимся обстоятельствам еще добавлю, думаю, без вопросов пройдет. А вот Тамара?! Муж ревнивый, злой, бьет ее. У нее точно проблемы возникнут, причем на ровном месте.

Заметив недоверчиво-изучающий взгляд начальника, Нестеров добавил:

– Слово офицера!

– Понял тебя, Сергей Владимирович. Так ты говоришь, бьет ее, – он задумчиво потер ладонью подбородок. – Ладно, разберемся. Что у тебя еще есть?

– У вас на столе: медицинские документы, описывающие состояние Савельева – главбуха при поступлении его в госпиталь Фурата с предварительным диагнозом – острое алкогольное отравление. Официальный перевод всех документов, заверенный консульским отделом нашего посольства, прилагается. Есть еще отчет Тамары Захаровой о грубых нарушениях ведения бухгалтерского учета и фотографии осмотра квартиры главбуха, которые я сделал непосредственно после отправки его в госпиталь. Честно скажу – впечатляет. Сами посмотрите.

Стадник принялся рассматривать фотографии берлоги Савельева – ни одного нормального слова Нестеров от него не услышал, только междометия. Взял отчет Захаровой, открыл последнюю страницу и прочитал выводы и предложения. Буркнул: «Я так и знал». Официальный отчет Нестерова просмотрел по диагонали, без комментариев. Медицинские документы, вернее их перевод, прочитал внимательно. Все документы аккуратной стопкой вложил в темно-синюю кожаную папку с золотым двуглавым орлом и придавил ее своим огромным кулачищем.

– Доложу сегодня же Георгию Пантелеймоновичу. Африканские фото от торгпреда он мне еще в пятницу передал, а ему, наверное, Крапаль в пасти своей поганой принес. Теперь наша очередь удивлять и шокировать, я так думаю, у нас фигуры посильнее будут. С козырей пойдем! Так, что ли, Нестеров?

– Не мне судить, Герман Феликсович. У меня знаете какой еще вопрос к вам? – Стадник в ожидании поднял на него глаза. – Что мне Снежко из МВД говорить? У них, я так понимаю, свой интерес к нашему замминистра.

И тут Стадник неожиданно взорвался.

– Да пошел он на хрен, Снежко твой! Они все хотят чужими руками сделать, несчастные жертвы оперативного аборта!

Ничего не объясняя, он резко встал из-за стола, чуть не опрокинув кресло, и энергично заходил по кабинету, вышагивая в том числе и за спиной Сергея. Посреди прохода резко остановился.

– Вот что, Сергей Владимирович! За работу в Африке спасибо тебе, конечно. Уважил, не ожидал. Надо было тебе из аэропорта сразу ко мне приехать, мог бы и без фотографий. Сам понимаешь, командировка сложная, противник сильный. Ну, теперь чего? После драки кулаками не машут. Получилось, как вышло. – Нестеров встал, неудобно сидеть, когда начальник у тебя за спиной стоит. – А что касается внучатых племянников соседки Дзержинского, можешь сказать своему Снежко все, что сочтешь нужным. Нам лишнего не надо, от своего добра тошнит.

И они пошли по проходу к дверям кабинета – большой, как гора, начальник и казавшийся худеньким, хрупким его подчиненный. У дверей Стадник развернул Нестерова лицом к себе.

– Благодарю за службу!

И крепко, от души, обнял подполковника. Тяжелая ладонь легла на рану от дротика, и Сергей непроизвольно ойкнул.

– Ты чего? – отстраняя его от себя, спросил Стадник.

– Да, царапина, собака, еще не зажила, – смутившись, пояснил Сергей и улыбнулся. – Ничего, до свадьбы заживет…

– Ну-ка, покажи! – потребовал Стадник. – Ничего, не стесняйся. Мы тут все свои, ты да я. Показывай!

Пришлось Нестерову оголиться по пояс. Бинты, марлю, закрывавшие рану, Стадник не трогал, внимательно изучил по длине и толщине полоски и решил для себя, что дело серьезное.

– Одевайся! – скомандовал начальник. – Я тебе машину дам, и ты сейчас же поедешь к хирургу Осипову на «Академическую», в нашу поликлинику. Он тебя осмотрит, если надо поможет, лекарства даст, напишет заключение, и ты с этой бумагой вернешься ко мне. Если меня не будет, передашь Юле.

Нестеров отметил, что Стадник впервые при нем назвал свою помощницу по имени – наверное, что-то изменилось в его жизни.

На Академической Нестерова приняли сразу, без очереди. В смотровой медсестра мужеподобного вида с наметившимися усиками сняла пластырь и позвала доктора. Человек в белом халате, в летах, тщательно осмотрел рану.

– Где это вас так, Сергей, э-э, Владимирович?

– На охоте в Африке, дротиком, – особо не конкретизируя ответил Сергей.

– Дротиком, значит, в Африке, – задумчиво повторил хирург и сообщил Нестерову порядок действий и свое мнение. – Сестра сейчас рану вашу обработает, тут местами нагноения есть, укольчик сделает, и мы вас отпустим. Пожалуйста, следите внимательно за своим состоянием, и жене скажите. Если температура начнет повышаться, или с самой раной что-то будет не так – сразу ко мне. Мы же не знаем, какой был дротик – простой или с особенностями. Если все нормально, через два дня – на перевязку.

Осипов выглядел серьезно, надеясь на его благоразумие. Считая свою миссию законченной, доктор отправил его к своей помощнице в смежный кабинет.

Мужеподобная медсестра начала с укола. Рука у нее была нелегкая, но Нестеров, стиснув зубы, сдержался, не ойкнул. Потом начала обрабатывать рану, да так больно, что Сергей, хоть с малолетства и был терпеливым, вскрикнул от острой, пронзившей боли, потом еще раз. Писавший заключение Осипов не выдержал.

– Лариса! А можно как-то поаккуратней?!

Помощница недовольно фыркнула, но пыл свой все-таки поубавила. И все равно после перевязки плечо Нестерова еще долго ныло. Осипов поставил на своем заключении печать у главврача, упаковал документ в конверт и, вручая послание, еще раз предупредил.

– Следите за состоянием. Если что, сразу ко мне…

Нестеров пропустил реплику доктора мимо ушей, у него из головы не шел господин Хорунжий: какая же он все-таки изощренная сволочь! И фотки отправил, и слух как-то распустил. Да, в оперативности ему не откажешь. Как бы Сергею самому не прошляпить посылку, надо еще Тамару предупредить.

В приемной начальника Административного департамента его встретила, конечно, Юлия Сергеевна.

– Сергей Владимирович! Герман Феликсович на переговорах, нескоро освободится. Он предупредил меня…

По тону, каким было сказано, Сергей почувствовал, что его рейтинг в глазах верной помощницы поднялся до прежних размеров.

– Передайте, пожалуйста.

Он протянул ей конверт с медицинским заключением и понял, что вполне может обратиться с просьбой, и она совершенно правильно его поймет.

– Юлия Сергеевна! Мне накоротке надо встретиться с Тамарой Захаровой, но без лишней огласки. Не могли бы вы позвонить ей и передать, что буду ждать ее на переходе, где в прошлый раз, она поймет.

– Конечно, Сережа. Одну минуту.

Помощница Стадника сверилась со справочником и набрала номер.

– Алло! Тамара Сергеевна? А можно ее к телефону? Томочка, добрый день! Это Юля из приемной Стадника. Как вы после командировки? Без осложнений? Очень хорошо! Мне Сергей Владимирович презентовал духи. Признайтесь, с вашей подачи? Я так и знала. Хорошие? Да вы что, правда? Попробую, обязательно попробую. Он сейчас у меня здесь, в приемной, хотел бы на минутку встретиться с вами на переходе, сказал, вы знаете где. Вот и славно! Не забывайте, заглядывайте!

В этот раз уже ему пришлось ее ждать. Он стоял и размышлял, не зная, как ему получше обрисовать Томе сложившуюся ситуацию.

– Привет! – Нестеров так задумался, что и не заметил, как подошла Тамара. – Соскучились, Сергей Владимирович? Второй раз за сегодня встречаемся.

– Что поделать, есть такая необходимость, Тамара Сергеевна. А ты вроде как не рада мне?

– Ну почему же? Рада, конечно. Не обращай внимания, говори, зачем звал?

– Помнишь, сегодня утром ты мне рассказывала про странное поведение соседок по кабинету? Я после встречи со Стадником нашел этому объяснение. Хорунжий – не сам, конечно – незаметно для нас сделал целую серию снимков, компрометирующих, по их мнению, меня и тебя. Пакет с фотографиями руководству министерства еще в пятницу передали. Кто-то слух пустил по нашей конторе, что мы с тобой сладкой жизнью жили в Фурате…

– Бог с ними, со слухами, – перебила она его. – Было бы странно, если бы их не было, я к этому с самого начала была готова. А вот снимки – это уже интересно. И что там?

– Я тебе говорил, как отравили меня в кофейном салоне, я еще сознание там потерял?

– Конечно, помню.

– Пока я час был в отключке, они меня в разных позах с двумя женщинами фотографировали: и с белой, и с черной.

– И я там в образе белой, что ли?

Тамара была на удивление спокойна.

– Нет, лица этой женщины не видно, но при желании можно себе представить любую. Тебя в том числе.

– Ты уже представил, нет? Что так?

В голосе слышалась неприкрытая ирония, злая насмешка.

– Тома! Я же за тебя беспокоюсь. А если тебе домой такой пакет придет, и Григорий Савельевич увидит эти фото?

– И что, что будет, Сережа? Убьет он меня, да? Ты этого боишься?

Сергей молчал. По нему и так все было видно.

– Спасибо тебе, конечно, за беспокойство, но это ты зря. У каждого из нас своя жизнь, свои законы и правила – помогать мне, вмешиваться в наши с мужем отношения не нужно, сами разберемся. И не воображай себя спасителем мира, дорогой Сергей Владимирович, не надо. Лучше скажи, есть фотографии, где меня отчетливо видно?

– Есть. Когда ты из моря выходишь, и я тебе руку подаю…

– Еще…

– На дорожке по пути в гостевой дом, вроде мы обнимаемся.

– Еще…

– В ювелирном салоне – колье примеряешь. Потом чек на твою фамилию выписан на круглую сумму…

– И все?

– В принципе, да.

– Спасибо тебе, Сереж, за беспокойство. С этим мы справимся, не переживай.

Она посмотрела на него и вздохнула.

– Хороший ты человек, Сергей Владимирович Нестеров, спаситель мира. Хорошо, что все у нас именно ТАК сложилось. – Она опять вздохнула, потупив взгляд, и тут же подняла голову. – Живи счастливо, Сережа. Обязательно будь здоров!

Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.

– Знаешь, а я с Григорием развожусь. Мы в эти выходные все с ним обсудили. Сын со мной остается, он сам так решил, квартиру Григорий Савельевич оставляет нам. Он с вещами еще вчера съехал. Так что если какая почта придет, будет наша, я сына предупрежу. Счастливо оставаться, Сереженька!

В этот день Стадник так и не появился, и вечером Нестеров с чувством выполненного долга спокойно поехал домой. Перед отъездом в деталях, с именами и фамилиями, из тех, что помнил, подробно рассказал Снежко свою африканскую историю. Полковник был впечатлен и все от начала до последнего слова законспектировал. Воодушевленный, он полетел на доклад к руководству министерства.

В подъезде своего дома Сергей открыл почтовый ящик и вместе с двумя деловыми письмами, адресованными Олегу, увидел ожидаемый пакет.

– Ну вот и подарочек! – сказал он вслух.

Не успел договорить, как из-за спины знакомый голосок спросил:

– Что за подарочек, Сереженька? Привет, дорогой!

– Привет, привет! Это тебе! Видишь, здесь даже написано: Нестеровой Л.Г.

Она взяла пакет в руки, и они по лестнице стали подниматься на свой второй этаж.

– Действительно, ЛГ. А от кого, не знаешь?

– От Хорунжего, торгпреда в Андале. Я тебе про него рассказывал. Мой персональный враг.

Сергей уже открывал квартиру.

– Точно от него?

– Сто процентов! Такой же пакет мне сегодня утром Стадник вручил. Там фотографии нашей сладкой с Тамарой жизни в Фурате. Есть и порнография…

– Правда? Ой, как интересно! Я еще никогда порнографию не видела.

– Может, не стоит и смотреть?

Сергею не хотелось, чтобы Люба видела его в таком виде, а главное, в такой компании. Нет, конечно, он был уверен, что она правильно среагирует и не поверит в эту «постановку», но – береженого бог бережет.

Однако жена была настроена решительно.

– Ну уж нет! Почему же не посмотреть? Что я тебя, голым не видела, что ли?

Люба открыла конверт, и, как в кабинете Стадника, фотографии всей массой выплыли наружу. Люба стала рассматривать одну за другой, сопровождая просмотр своими комментариями. «Красный салон» вызвал у нее совершенно отрицательную реакцию.

– Господи! Похабщина какая-то! Неужели нельзя было как-то поэстетичнее, что ли. А что у тебя с лицом? Откуда глаза такие? Они что, наркотиками тебя накачали? А эта, черная?! Мастер спорта по танцам с шестом! Ты чего это моего Сереженьку так скрутила? – Заметила столик со спиртными напитками. – Тоже мне, провокаторы несчастные! Наставили бутылок: вино, водка, или что там, виски! Специалисты липовые! Не знают, гады, что Нестеров – однолюб: или водка, или бабы, вместе никак! Что там еще есть? Колье. Шикарное, конечно. Но мне такое не нравится, по-моему, безвкусица. Наляпают, господи, чем дороже, тем и лучше.

Не досмотрев, Люба прижала рукой фотографии.

– И что? Это они так поссорить нас с тобой хотят, да? Чтобы я поверила во всю эту дурь? Они что, дураки совсем?

– Нет, Любочка! Думаю, тебе эту фотосессию прислали так, на всякий случай – вдруг выстрелит. По комплекту они отправили руководству нашего министерства и в ФСБ. И там и там, насколько я знаю, нашлись люди, которые поверили.

– А Тамаре твоей тоже отправили? Слушай, не дай бог! Муж-то у нее еще тот фрукт.

– Во-первых, почему МОЕЙ Тамаре? Какая она МОЯ? – Сергей приобнял жену и поцеловал в щечку. – Ты у меня одна, словно в степи сосна…

– Ладно, подхалим, – ласково освобождаясь, сказала Люба. – А во-вторых?

– Ты что, знаешь Тамариного мужа?

– Еще бы! Как говорят наши дети, активно клеиться он начал еще с аэропорта, вы еще взлететь не успели.

– И как?

– Глупый вопрос. – Люба рассердилась и обиделась. – Не ожидала от тебя. Убери, пожалуйста, всю эту гадость со стола, и давай ужинать, я сейчас рыбу с картошкой разогрею. Рану твою будем смотреть?

– Нет, солнышко! Не надо, я сегодня по приказу товарища Стадника в поликлинике был. Хирург осмотрел, антибиотики выписал – я их пить не буду, они, говорят, на организм плохо действуют. Медсестра, усатая такая тетка, укол сделала, рану обработала, так что все должно быть в порядке. Не переживай!

Сергей начал есть, поковырялся без аппетита и, не дождавшись возвращения Ольги, лег в кровать. Долго не мог уснуть, ворочался. Рана ныла, сил нет. Видно, растревожили ее врачи-вредители. Утром почувствовал озноб, но встал, сделал вид, что все в порядке. А куда деваться? На работу надо, шеф небось, ждет не дождется, вчера ведь так и не договорили. Нестеров, как в воду глядел: Стадник приехал еще до начала рабочего дня, с ним иногда бывает такое.

– Проходи, Сергей Владимирович! Присаживайся. Ну что? Рассказал Снежко свои африканские страдания? Как отреагировал дядя Степа – милиционер?

– Отлично! Как ученик начальных классов, записывал за мной, еще просил, чтобы я не частил, а то он, видите ли, не успевает. А что вы так на младших братьев разозлились, Герман Феликсович?

– Есть причины, но это личное, у меня к ним свои счеты. А по поводу африканских дел все правильно. Пусть в МВД это занозой сидит: не разведке же с нашим зарубежным ворьем разбираться? – Стадник поднял голову и внимательно посмотрел на Сергея. – А ты чего такой красный? – И совсем обеспокоенно: – Ты как себя чувствуешь, Сергей Владимирович?

– Да, не очень. Что-то колотит меня всего.

– То-то мне Осипов вчера звонил, предупреждал…

Стадник нажал клавишу на селекторе.

– Юлия Сергеевна! Вызови мою машину. Водителю скажи, чтобы отвез Сергея Владимировича на «Академическую», туда, где они вчера были. – И, повернувшись к Нестерову, скомандовал. – Давай в поликлинику, пулей! Еще не хватало, чтобы ты заболел у меня. Осипову я сейчас позвоню, скажу, что отправляю тебя. Он разберется, дотошный, я его знаю.

Хирург Осипов вызвал на подмогу ведущего терапевта. Они раздели Нестерова до трусов, уложили на жесткую кушетку, стали осматривать, нажимать и спрашивать: «Здесь болит? А здесь?» Сделали ЭКГ, взяли анализы и с пометкой «срочно» отправили в лабораторию, провели еще какие-то обследования на хитрой аппаратуре. По суете медиков Нестеров понял: взялись за него всерьез и так просто не отпустят. Значит, надо звонить Любе, а то она, потеряв его, с ума сойдет. Чудом, пока везли на очередное обследование, Сергей поймал медсестру, помощницу Осипова, продиктовал ей номер рабочего телефона жены и попросил связаться с ней. А время не шло – бежало, неслось, летело. В соседнем, смежном кабинете, повторяя его фамилию, о чем-то спорили врачи-вредители. Сергея бил озноб, так что зубы стучали, а он, укрытый простыней, ничего не мог с собой поделать. Ему становилось все хуже и хуже. Он физически ощущал, как что-то, похожее на черную, вязкую, как гудрон, массу, медленно ползет, поднимается от пальцев ног все выше и выше, сковывает, связывает, не дает даже пошевелиться. Вот она поднялась уже выше пояса, захватила руки, грудную клетку и лезет дальше. Он чувствовал, понимал: еще немного, и эта отвратительная, страшная масса подступит к горлу, закроет ему рот, залепит ноздри, и он задохнется. Собрав последние силы, Сергей закричал и больше ничего не помнил.

Очнулся Нестеров совершенно в другом месте. Все было другим: цвет стен, мебель, постельное белье, а, главное, дух лечебного учреждения. Сергей был весь в датчиках, как колючий ежик, с капельницей на левой руке, лежал в просторной палате с большим окном, выходящим, судя по тишине, во внутренний двор. Правой свободной рукой он потрогал подбородок: ничего себе щетина выросла! Сколько же дней он здесь обретается?

Дверь палаты приоткрылась, заглянула миловидная медсестра. Увидев его с открытыми глазами, обрадовалась, поздоровалась, скороговоркой назвала себя Дашей, спросила про самочувствие и улетела, пообещав, что скоро придет лечащий врач и ответит на все его вопросы. Не обманула. Минут через пять в палату зашла докторша: небольшого росточка, полная, коротко стриженная, седая, с очень знакомым лицом.

– Здравствуй, Сергей Владимирович! – хрипловатым, прокуренным голосом с насмешкой поприветствовала его докторица, и он тут же ее узнал.

– Римма, Римма Александровна, ты ли это, душа моя?

Он попытался приподняться, но она его остановила.

– Тихо, тихо! Лежи, не вставай!

Она улыбалась доброй, знакомой улыбкой, а Нестеров все никак не мог поверить глазам своим.

– Риммочка, дорогая! Но как же так? Сколько же мы не виделись? Лет пятнадцать, наверное? Да нет, больше! Ты же в Институте тропических болезней работала…

– Я там, вернее здесь, и работаю. Сергей, помолчи, пожалуйста. Сначала я должна тебя осмотреть, ты двое суток не приходил в себя, наговоримся еще.

Вместе с медсестрой Римма Александровна усадила Нестерова в кровати, измерила давление, ничего не сказала, но красноречиво вздохнула, недовольно посмотрев на него. Прослушала через фонендоскоп, однако, больше доверяя себе, своим ощущениям, простучала его грудину и спину, как делали это старые, дореволюционные земские врачи. Потом стала проводить осмотр всего Серегиного тела, от макушки до пяток, и, конечно, с особым вниманием исследовала его рану на плече.

Нестеров чувствовал себя неважно – слабость была до пота, но в душе царило спокойствие, даже радость. В очередной раз ему улыбнулась судьба – бережет его все-таки ангел-хранитель – он попал в руки своей старой знакомой, доктору от бога, Римме Александровне Филатовой.

– Сергей Владимирович, должна спросить тебя, – она прервала ход его мыслей. – А это ничего, что мы тебя здесь держим? Тебе, наверное, надо в свой комитетский госпиталь?

– Не надо, Римма Александровна! За это можешь не беспокоиться, я уже восемь лет как уволился, даже не знаю, где моя медицинская карта лежит. Скажи, пожалуйста, а как я здесь оказался и что со мной, наконец?

– Два дня назад нам позвонили из вашей министерской поликлиники, сказали, что пациент, который меньше недели, как вернулся из Африки, во время осмотра потерял сознание, анализы крови и мочи у него плохие – тебе показатели нужны? – Нестеров отрицательно мотнул головой. – Попросили принять по направлению, у них есть подозрения, что болезнь по нашему профилю. Я как раз на сутках была, увидела тебя, узнала, конечно, ты же почти не изменился. Говорю, давайте его ко мне в отделение. У тебя, говорят, мест нет. Ничего, для него я место найду. Вот этот бокс, в котором ты сейчас лежишь, я только-только после ремонта приняла, его на баланс еще не поставили, и мы тебя сюда. – Она сидела на стуле рядом с кроватью, сложив свои пухлые ручки с перевязочками на коленях. – Ты мне вот что расскажи: у тебя, пока мы не виделись, операции были? Хронические заболевания?

– Операций не было, но через полтора года, как я вернулся в Союз, в Институте нервных болезней Россолимо мне рассеянный склероз поставили, потом, правда, на энцефаломиелит переделали. А что? Это может иметь значение?

– Может, дорогой мой, очень даже может. Точно так же, как много лет назад рассеянного склероза у тебя не могло быть, иначе мы бы с тобой сейчас так не беседовали. Ладно, об этом мы еще поговорим. Ты в какой стране недавно был?

– В Андале.

– У-у, даже так. И рана твоя оттуда же? И чем это тебя так?

– Да дротик из арбалета пустили, а я на пути оказался. Случайно, конечно. – Он улыбнулся, и она поняла. – А не может вся эта катавасия, что со мной сейчас происходит, из-за него быть? Может, он отравленный какой-нибудь?

– Если бы он был отравленный, реакция была бы моментальной, в крайнем случае через день, максимум два сказалась бы, но никак не через неделю. По крайней мере, нам такие случаи неизвестны. Разве что ты у нас какой-то особенный.

Сказав это, Римма Александровна улыбнулась и задумалась, видимо, вспомнила, как энное количество лет назад он по джунглям сопровождал их – группу медиков, выполнявших специальное задание Минздрава и Минобороны СССР. Пропадал на несколько часов, один раз его сутки вообще не было. Тяжелая командировка у них была, а про него они совсем ничего не знали. Загадочный человек этот Нестеров, что поделать – профессия у него такая. А Татьяна, ее напарница, влюбилась в него по уши, но безответно.

– Сергей Владимирович! – Доктор Филатова вернулась в свой привычный образ заведующей второй терапии. – По поводу твоего диагноза ничего сказать не могу. Ясно, что отравление, и достаточно серьезное, а как, что, почему – непонятно. Посмотрим.

– Сколько я здесь проваляюсь?

Римма Александровна рассердилась и обиделась.

– У нас не курорт, чтобы валяться. Полечим, приведем тебя в порядок и выпишем. Зря держать не будем. Все! Я – на обход. Через час жена к тебе придет, исстрадалась вся. И за что только женщины тебя так любят?

Доктор Филатова кивнула медсестре, и та, как послушная собачка, засеменила за ней.

Серой однообразной лентой потянулись больничные дни. С капельницами, порошками, таблетками и диетическим питанием. Вот чего он терпеть не мог, так это больничную пищу, но пришлось смириться, иначе результаты анализов могли быть некорректными. Его не забывали, навещали. Любаша приходила почти каждый день, вернее вечер; доченька не забывала; друзья по жизни – это само собой – каждый раз с бутылкой. Но употреблять Римма Александровна не разрешала категорически, от слова совсем, потому бутылки он складывал в отдельную тумбочку. Приехал Олег, как почувствовал, что нужен. Настало время, и встал вопрос о переселении Сергея в общую палату – пять человек, он шестой. Римма, заслуженный врач Российской Федерации, ничего сделать не могла, коечный фонд – прерогатива начальства, и тут появляется он – молодой банкир по имени Олег. Поговорил с Риммочкой и пошел к руководству. Вернулся, немногословный, деловой, сказал, чтобы не беспокоились, сколько надо, столько отец будет пребывать в отдельной палате. Не переживайте, сказал, и опять улетел в свой Киев – мать городов русских.

Перед самой выпиской, в четверг, с последними новостями приехал Миша Рахелькин. Долго мяться не стал, рассказал о новом названии и изменении функций министерства. Прежний министр уходит, на его место, прочат первого зама – Лавадзе Георгия Пантелеймоновича. По Мишкиным словам, всех сотрудников вывели за штат и назначать будут уже по новому штатному расписанию. Убрали Административный департамент, и куда-то исчез его начальник Стадник вместе со своей помощницей Юлией Сергеевной. В новой структуре будет уже какое-то другое подразделение, названия которого пока нет. Мишке сказали, что среди возможных кандидатов на должность начальника нового департамента мелькала и фамилия Сергея Владимировича, но, раз Нестеров в больнице, дальше первой прикидки дело не пошло. Рассказ свой Мишка завершил слезным прошением: «Сергей Владимирович! Выходите скорее, пожалуйста, а то меня еще никуда не назначили!»

С утра в понедельник Нестеров пошел в поликлинику, закрывать бюллетень – управился быстро и поехал на работу, хотя мог бы выйти и на следующий день. Но уж очень хотелось узнать, что там творится в родной богадельне, а то из Мишкиных всхлипов мало что поймешь.

У главного входа с работающими двигателями стояли три небольших автобуса, у кабин водителей и на передних сидениях – траурные венки. Пока Нестеров шел к главному входу, подкатил еще один, тоже с похоронной атрибутикой. Зайдя в министерство, Нестеров увидел чей-то портрет в траурной рамке, но вникать не стал, не до того было – своя шкура дороже. Первым делом Сергей направился в свой отдел, может, кто есть, толкнул дверь – закрыто. Следующий адрес – кабинет, который в свое время занимал Стадник.

В приемной никого. На месте начальника Административного департамента собственной персоной обретается бывший подчиненный Сергея – полковник ФСБ Жариков Степан Ростиславович. Увидел Нестерова и обрадовался.

– Какие люди! Сергей Владимирович, рад видеть в добром здравии. Выздоровели? Ну слава богу! Почти два месяца вас не было. Видите, какие у нас перемены? Кардинальные, можно сказать! Другое министерство, совсем другое.

– Добрый день, Степан Ростиславович! А вы каким образом в этом кресле оказались?

– Переводом, Сергей Владимирович, переводом. Мое руководство по согласованию, конечно, решило, что я здесь нужнее, и меня сюда перевели под новое штатное расписание.

– А где наш доблестный командир товарищ Стадник?

– ВАШ, – он специально подчеркнул это слово, – ваш командир исчез. В один день, вместе со своей пассией.

– И куда?

– Туда! – глазами Жариков показал в потолок, и непонятно было: то ли он указывает на небо, то ли на повышение по службе. – Да вы присаживайтесь пока.

Степан Ростиславович улыбался, выглядел довольным, уверенным человеком, по праву занимающим руководящее кресло.

– Степан Ростиславович, я поинтересоваться зашел: кого хороним?

– А вы не в курсе? Лавадзе Георгия Пантелеймоновича, первого зама.

– Да вы что?! Он же молодой совсем!

– Молодой и перспективный, – Степан Ростиславович с притворным сочувствием вздохнул и добавил: – Был.

Вот это поворот, подумал Нестеров! Получается, что из африканской истории, где он чуть концы не отдал, исчезли две важные, можно сказать, основные фигуры, которые отправляли его на задание и оценивали результаты командировки. Жаль, очень жаль! Не хотелось бы, конечно, чтобы вся эта непростая для Сергея история канула в Лету. Хоть бумаги, которые он писал, остались, и то хорошо.

А Степан Ростиславович без объявлений и разрешений, проявляя высшую степень доверия и благорасположения, по-отечески перешел с Нестеровым на «ты».

– Ты представляешь, в четверг сыграли отцы-командиры в футбол, потом сауна, душ и – ПУМ! – сердце Лавадзе встало. Так, по крайней мере, в «скорой» сказали. Слушай! – Жариков сделал вид, что его осенило. – Ты же свободен, да? Бюллетень в кадры сдал? Ничего, завтра сдашь. А сейчас иди в четвертый автобус, там как раз людей на венки не хватает.

Отдав команду, Жариков фактически проявил себя как командир, который считает Нестерова своим подчиненным. При этом он еще дежурно, устало улыбнулся, дав понять: аудиенция закончена, дорогой мой. Чего ты еще ждешь, Нестеров? Твое место в четвертом автобусе, там людей на венки не хватает. Такого положения дел Нестеров, который в одно мгновение из начальника превратился в подчиненного, бесследно пропустить не мог.

– Я что-то не понял, Степан Ростиславович, мы что, перешли на «ты»?

– Да брось ты, Сергей Владимирович! Чего дурака валяешь? Перешли на «ты»… – съязвил Жариков. – Все-то ты понял. Если нет, разъясняю. Завтра, в крайнем случае послезавтра, приказ о моем назначении руководителем департамента будет подписан. Все согласовано. Ты лучше вот что мне скажи: замом ко мне пойдешь?

– Вопрос, извини, некорректный. Не люблю впереди паровоза бежать. – Сергей решил взять паузу. – Вот когда тебя назначат, тогда и поговорим. Не знаешь, Снежко здесь еще?

– Это мент, что ли? Так он уже месяц как в Андале с бухгалтершами кувыркается. Хотели меня послать, но тут назначение подкатило, я даже раздумывать не стал. Прости, я не понял: ты пойдешь на похороны, или мне надо кого-то другого искать?

– Пойду, конечно. Хороший мужик был Георгий Пантелеймонович. А где хоронят?

– На Ваганьковском. Недалеко от центрального входа. Ты завтра зайди ко мне, надо поговорить нормально.

Перед уходом Нестеров еще раз посмотрел на Жарикова, тот поднял голову, и глаза их встретились.

Степан Ростиславович был спокоен и смотрел на Сергея, как удав на кролика, с твердым убеждением, что никуда этот Нестеров не денется – как миленький, пойдет к нему замом и будет пахать на него, как папа Карло. Сам-то он не очень горазд бумажки всякие писать, а этот как раз спец высшего разряда по части составления документов, подготовки докладов для руководства, вот и пригодится.

Нестеров, в свою очередь, оценивал свои шансы на работу под «чутким» руководством товарища Жарикова. С самого начала их знакомства по многим причинам не нравился ему Степан Ростиславович, хоть убей, и сейчас внутренний голос советовал Сергею послать этого командира куда подальше, в конце концов он без него не пропадет. В новом министерстве вакансий должно быть выше крыши, не говоря уже о других возможностях. Правда, тогда для него африканская история может закончиться, и останется только надеяться, что жизнь сама все расставит по своим местам.

В похоронном автобусе было не намного теплее, чем на улице, и Нестеров пожалел, что не надел дубленку и промахнулся с обувью. По привычке пришел на работу, как начальник: в выпендрежном пальтеце с рыбьим воротником, ботиночках на тонкой подошве и кожаных перчаточках. Шик-блеск, красота для министерских паркетов и коридоров, но не для уличной слякоти и зимнего кладбища.

Хоронили Лавадзе, как положено, по высшему разряду. Нестеров, правда, многого не видел и не слышал, но растянувшаяся на десятки метров вереница людей с венками и количество выступавших говорили сами за себя. Прямо с кладбища участников похоронной процессии на тех же самых автобусах повезли на поминки в район Старой площади. Народу было много, но в большой кремлевской столовой на втором этаже места хватило всем. Столы поставили в три ряда и поперек, у глухой стены, разместили широкий «президиум». Рассадка была свободной, кроме «президиума», конечно. Нестеров сел на первое попавшееся свободное место, оказавшись в кругу хорошо знакомых друг с другом людей. Где-то после третьей рюмки Сергей немного отошел, вернее оттаял, стал поддерживать общий в таких случаях разговор и почти сразу встретил вопрос от своего соседа справа – человека, играющего в этой компании заметную роль. Он был намного моложе Нестерова, скорее возраста его сына, активный, контактный, восточного типа человек.

– Я извиняюсь! – сосед первым начал разговор. – Лицо ваше будто знакомое, а вот где встречались, не припомню. Вы же из нашей богадельни, я правильно понимаю? – Несмотря на восточную фактуру, сосед говорил по-московски, без акцента.

– Правильно. Может, в столовой или на совещаниях сталкивались…

– Может, – согласился он и представился. – Егор!

– Сергей!

– А по отчеству?

– Владимирович.

К ним никто не прислушивался, все были заняты своими делами, зачастую не связанными с печальным событием, собравшим их всех за одним столом. Но, судя по прозвучавшему вопросу, собеседник Сергея к такому разряду присутствующих на этом мероприятии не относился.

– С Лавадзе приходилось работать?

– Так, чтобы напрямую, нет. Когда только пришел в министерство, готовил документ по экономической безопасности, он меня курировал. Один раз, по-моему, тогда и виделись. В крайнюю командировку фактически по его поручению ездил.

Из-за стола «президиума» встал очередной выступающий, скорее всего со стороны, лицо незнакомое. Говорил общепринятые в таких случаях слова, но звучали они так, что невольно душу трогали, и народ притих, перестали стучать вилки и ножи. И вот уже завершающие слова – все встали и выпили по полной в память о прекрасном человеке, дорогом муже и отце, грамотном и чутком руководителе – Георгии Пантелеймоновиче Лавадзе.

Закусывая, Егор не забыл, на каком месте прервался их разговор, цепкий собеседник оказался.

– Я помню этот документ, он через меня проходил, и резолюцию президента на нем помню, такое забыть невозможно: «Непорядок». Коротко так, емко. Всеохватывающе.

Егор сказал это так, что непонятно было: то ли он шутит, подкалывает, то ли всерьез говорит. Вообще-то над президентом шутить не принято, и сосед по столу с выражением лица, соответствующим настоящему моменту, продолжил начавшийся разговор.

– По-моему, доклад делал Административный департамент. Вы случайно не оттуда?

– Случайно оттуда.

– Нестеров?! – утвердительно спросил Егор.

– Допустим. Откуда такие познания, товарищ Егор?

– Так мы ж законники, вон нас сколько, – он кивнул в сторону своих товарищей, – нам по статусу положено. – Лукавит товарищ сосед, отметил про себя Сергей. – Позвольте представиться: Сохадзе Егор Шалвович, начальник отдела департамента правового обеспечения. Должность, сами понимаете, по старому штатному расписанию, что там ждет впереди, еще посмотрим. Вы сами-то как в связи с пертурбациями?

– Наверное, как и большинство присутствующих, в подвешенном состоянии. Получил, правда, сегодня предложение от возможного руководителя, но это надо обдумать…

– Жариков предложил? – уверенно спросил Егор, и Сергей согласно кивнул. – Этот начальником департамента точно будет. Поверьте, я знаю. Он – близкий к будущему министру человек, помощником от федеральной службы у него работал. Предложение стоящее? Можете, конечно, не отвечать, воля ваша.

– Да чего уж тут. Заместителем директора департамента.

– Ого! Это ж классно! Или вас что-то смущает?

– Внутренний голос против такой диспозиции. Аргументов у меня нет, одни предчувствия…

– В нынешней ситуации предчувствия – не мотив. Сейчас надо хвататься за любое предложение, тем более такое заманчивое, потому что…

Из-за стола «президиума» встала женщина, начала говорить – Нестеров и Сохадзе сидели на выходе из зала в конце стола, им ничего не было слышно. Откуда-то со стороны даме передали микрофон, и она, не повторяясь, сказала слова, которые многих заставили примолкнуть.

– … Георгий был, – на секунду она замолчала, – к несчастью, именно был, безумно талантливым человеком. Писал замечательные стихи, сочинял музыку, прекрасно играл на гитаре, обожал русские романсы. Не сочтите за бестактность, я знаю, что он меня не осудит. В память о нашем дорогом Гоше я спою один из его любимых – «Калитку».

Как только она запела, Сергей сразу узнал Татьяну – самую близкую еще со студенческих времен подругу жены. Это была та самая Танюшка, на дне рождении которой он, отчасти дурачась, но больше серьезно, при всех гостях написал на салфетке расписку, что женится по любви и согласию на Любочке Китаевой. И ведь женился, по любви и согласию, как обещал! И они до сих пор счастливы вот уже больше четверти века. Когда уезжали в командировку, встретились с Танечкой, как положено у друзей, вернулись, а она пропала! Телефон молчит, общие друзья-приятели разбежались кто куда. Они пытались ее разыскать, но без толку. И вдруг здесь и сейчас. Нет! Такого просто не может быть! У него голова пошла кругом.

Нестеров, как сомнамбула, не обращая ни на кого внимания, с нелепой улыбкой на лице встал и пошел между столами навстречу поющей женщине. Сергей видел, что он в поле ее зрения, только она почему-то не обращает на него никакого внимания или делает вид, что не обращает, он так до конца и не понял. Но она же должна его узнать! Все говорят, что он ничуть не изменился – разве что усы отрастил. Нестеров остановился за метр до стола «президиума». Прозвучали последние звуки, дама положила микрофон, села на свое место и отвернулась. А он так и остался стоять – нелепый и растерянный. Его стали грызть сомнения: может, он ошибся и это вовсе не Татьяна? Ведь та, настоящая Танюшка наверняка бы его узнала. Значит, это не она. Нестеров повернулся и сделал шаг назад, к своему столу, и тут из-за его спины тихо, как крик души, прозвучало:

– Сережка, это ты?

Он повернулся и замер. Все-таки это была она. Через годы пролетела, стала немножко другой, но это – ОНА! Таня, Танечка, Танюшка!

– Сережка! Милый, дорогой! – Губы у нее дрожат, на глазах слезы. – Мне же сказали, что вы погибли за границей. И ты, и Любочка! А вы живы, любимые мои! Спасибо тебе, Господи!

Она мелко трижды перекрестилась, и заплакала от счастья.

– Танюшка! – Нервы у Сергея были на пределе. – Я думал, ты меня не узнала. Я же стоял прямо перед тобой.

– Ну, да. Смотрю: «Мужик незнакомый с усами стоит, чему-то улыбается». И все, больше никаких мыслей. Села, а ты, любимчик наш, меня не отпускаешь, в душе сидишь, и вдруг как грохнет: это же Сережка Нестеров, супружник Любочки моей ненаглядной. Как мы тебя звали: муж объелся груш. – Сквозь слезы она счастливо улыбнулась.

Вспомнив старую поговорку, которую они так часто повторяли в молодости, Сергей и Татьяна засмеялись и заплакали. Они держались за руки и никак не могли насмотреться друг на друга, душою, сердцем понимая, что Господь не просто забирает, но и дает, дарит взамен. От стола «президиума» подошли двое мужчин. Татьяна повернулась к одному из них, тому, что повыше.

– Филя! Ты только посмотри! Это же Сергей, Сережка Нестеров! Я тебе сто раз про них с Любочкой рассказывала. – Счастливая, она повернулась к Нестерову. – Сереж, это мой муж, Филипп.

Мужчина протянул руку.

– Петров. Очень приятно познакомиться. Много слышал о вас и вот наконец увидел. Приезжайте, пожалуйста, к нам. Мы будем рады вас видеть. – Он протянул свою визитку. – Танюш…

Петров взял супругу за руку, давая понять, что сейчас не время и не место для таких встреч и разговоров. Нестеров все понял – действительно, прав мужик: не время и не место. Сергей передал ему и Татьяне свои визитки, на автомате поздоровался за руку с мужчиной, который был с Петровым, и отправился восвояси, где, как оказалось, его ждал сосед по столу Егор.

– Нежданная встреча? – В вопросе Сохадзе звучали сердечность и понимание. – Вы, наверное, давно ни виделись с Татьяной Эдуардовной?

– Сто тысяч лет! Вы ее знаете? Это хорошо, это просто здорово! Но вы не знаете другого. Она же – лучшая подруга моей жены еще с института. Господи, как время бежит! У нее уже и муж другой…

– Филипп Петров, известная у нас личность, раньше в министерстве работал, а сейчас с американцами водку «Смирнофф» у нас продает. Они с Георгием очень дружили еще со времен работы в Штатах.

– А второй? С которым я только и успел, что поручкаться.

– Зам министра Крапаль…

– Как вы сказали: Крапаль? – с удивлением переспросил Нестеров.

– Да, Антон Вячеславович Крапаль. Он, Георгий и Филипп работали в нашем представительстве при ООН в Нью-Йорке, там и подружились. С тех пор все время вместе, и на работе и дома. Петров разве что только в футбол не играет, но в министерстве завсегдатай. А Крапаль мячик гоняет, и еще как. Мы в тот день, когда Георгий скончался, вместе были, Антон ему еще «скорую» вызывал…

– Вы сказали «мы», значит, вы из одной компании? – Егор согласно кивнул, и Сергей задал следующий вопрос. – Тогда почему, простите, вы не с ними?

Нестеров кивнул на «президиум». Увидев на лице Сергея недоумение вперемешку с недоверием, Егор решил пояснить.

– Понимаю вас, но это не совсем простая история, рассказывать ее здесь, мне кажется, не совсем удобно, поминки все-таки.

Нестеров почувствовал, как загорается в нем оперативный азарт: парень много знает, может поделиться – глупо упускать такой шанс. В конце концов, втайне от себя он и пошел на похороны и поминки в надежде что-то узнать для себя интересное.

– Согласен. Знаете что, Егор, давайте закончим здесь – все равно, я смотрю, народ начинает откровенно пьянствовать. Недалеко есть проверенное место, пойдем туда, там и поговорим спокойно.

Никто даже внимания не обратил на уход Нестерова и Сохадзе, тем более что они были далеко не одиноки в своем желании покинуть это грустное мероприятие. Разговор продолжили в заведении под скромным, но «оригинальным» названием «Кафе» – взяли хорошей, не паленой водки, салатики и бутерброды с каспийской килькой и слоеным салом на черном душистом хлебе, устроились в уголке, чтобы никому не мешать.

– Я прошу прощения, – Нестеров начал разговор издалека с нейтральной темы, как учили в Высшей школе и Институте разведки. – Фамилия и отчество у вас грузинские, а имя чисто русское…

– Мама у меня русская – Прасковья Андреевна. Это она меня Егором назвала, друзья и хорошие знакомые тоже так зовут, хотя по паспорту я Георгий. Но, ведь если по правде, Егор и Георгий – одно имя. Лавадзе покойный – Георгий, а его как только не звали: и Гоша, и Егор, и Жорик. Я после юрфака МГУ в МИДе работал, оттуда меня Георгий и переманил к себе с перспективой роста, хотел до заместителя директора департамента дотянуть. Две ступени я прошел, стал начальником отдела, а дальше, думаю, с кончиной Георгия кислород мне перекроют. В министерстве знают, что мы пусть и дальние, но родственники. А для тех, кто с нами в футбол гоняет, вообще вопросов нет. Я же на поле Гошу дядей зову, – и оговорился: – Вернее, звал. «Дядя, дай пас! Дядя, иди на левый край!» Он меня тоже Горкой звал.

– Но если вы родственники, к тому же вместе работаете, в одной команде играете, почему тогда лично вас против всех правил в дальний конец стола, извините, засунули? – Нестеров гнул свою линию.

– Загадка для вас? Понимаю, – с усмешкой протянул Сохадзе и жестко продолжил: – А для меня нет! За последний месяц отношения между покойным дядей Георгием и Антоном Крапалем очень испортились. Они же друзья еще с американских времен, но тут черная кошка пробежала между ними. Хотя, если по правде, Антон всегда дяде завидовал, считал, что руководство незаслуженно обходит его лично во всех отношениях. – В порыве откровения Сохадзе задел тарелку и чуть не сбил ее. – Извините, что-то я немного не того.

Егор на старый багаж поминального стола после второй рюмки в кафе заметно захмелел, а Нестеров, наоборот, даже протрезвел. Сергей понял, что правильно идет по следу, теперь главное его не потерять. Внимание и осторожность, и со спиртным в первую очередь. С самого начала Нестеров стал манкировать с водкой, не допивать или вообще пропускать – это нужно было для дела. Ему как воздух нужна была достоверная, правдивая информация: что там у них произошло между собой, у Лавадзе и Крапаля. Во внезапную смерть покойного Георгия он не верил. И потому Сергей спокойно, без угрызений совести, наблюдал, как Сохадзе, несмотря на грузинскую закалку, постепенно набирается и становится все более и более разговорчивым с фактически случайным человеком.

– Понимаете, Сергей Владимирович! Георгий со мной особенно не откровенничал, характер у него был такой, опять же «положение обязывает», да и разница в статусе. Ну, вы понимаете: кто он и кто я? Но все равно дядя иногда брал меня с собой на общие мероприятия, как правило, с женой, особенно когда собирались на даче у Петровых. Там мы были незаменимы: шашлык, закуски, салатики, колбаски, сырку нарезать. Опять же, иногда не хватало спиртного, а я – самый молодой, так что кому бежать, выбирать не приходилось. Татьяна Эдуардовна – за ней было общее руководство столом и художественная часть, а я, как говорил Жванецкий, на разливе до сорока. Жена моя тоже помогала, как могла.

Нестеров не перебивал, слушал Сохадзе, хотя то, что он рассказывал, было далеко от его интересов.

– Вы же знаете, Сергей Владимирович, как бы весело ни было, мужики после третьей…

– Иногда и после второй, – подыграл ему Нестеров.

– Точно! Бывает, и после второй мужики заводят шарманку про работу: где лучше, где хуже. Расклад в спорах всегда был такой: Лавадзе – с одной стороны, Крапаль – с другой, Филипп Петров, понятное дело, рефери. Все споры, когда особенно разгорались страсти-мордасти, гасил он: «Товарищи, дорогие! Бросьте вы все это на хрен! Давайте лучше выпьем американо-российской водки! Пока не прокисла».

– И так всегда?

– Кроме последнего месяца. Что-то произошло. Холодно было, снег уже выпал, я, как всегда, на мангале во дворе. Они вышли курить, от меня на расстоянии стояли. Филипп ушел в дом, его Татьяна Эдуардовна позвала, а они, Георгий и Антон, какую-то тему взяли острую, разошлись не на шутку. Фамилия ваша, Нестеров, то и дело мелькала. Я дядю никогда таким злым не видел. Кулаки сжал, глаза горят. Казалось, была бы его воля – растерзал бы этого Антона. Я подошел, говорю: «Дядя, помощь нужна?» Крапаль, естественно, слышал. Дядя выдохнул, тяжело так, посмотрел зло на Антона, нет, говорит, сам справлюсь. Тут Филипп появляется с бутылкой и стаканами, было видно, что в доме он уже принял на грудь, посмотрел на них и говорит: давайте, ребята, мириться, а то больно вы сердитые. Он всегда так. Миротворец наш. Они махнули водочки, шашлык готов был, и все в дом пошли за общий стол. Сели, Татьяна Эдуардовна первый тост сказала, уж так она старалась растормошить, развеселить, ничего не помогало – Георгий и Крапаль, как гуси обиженные, сидели. Через немного времени Антон Вячеславович забрал свою протестующую жену и уехал в Москву. Он свою персоналку, как знал, не отпускал. Дядя с Филиппом, как только он уехал, здорово накидались, разговор такой сумбурный был. Дядя все возмущался, а Филипп, как мог, его успокаивал. А через три дня – футбол. Я с Георгием в одной команде, а Крапаль – в другой. Они с дядей капитанами были, на поле пару раз так схлестнулись, чуть искры не полетели. Но ничего, без травм обошлось.

Сохадзе замолчал, что-то припоминая.

– Мы тогда выиграли: три – два. Один мяч дядя забил, другой – с его подачи, ну и Антон Вячеславович в отместку нам заколотил. Потом в парилку, Крапаль очень баню уважает, пар хороший любит, веником похлестаться, дядя в тот день тоже ему не уступал. Все путем было. После бани в душ пошли, а я еще с мужиками в парилке остался. Выхожу, Антон Вячеславович достал из своей спортивной сумки две бутылки минералки: одну дяде дал, другую – себе. Стоят, пьют, спокойно разговаривают. Я еще подумал: «Слава богу, хоть не лаются». На минуту буквально отвлекся, и вдруг за спиной сбоку грохот, оборачиваюсь – дядя Георгий на полу сидит, за спиной лавка, ногу в колене согнул и под себя поджал, руки вытянул, бледный как полотно, нижняя губа отвисла, из угла рта слюна течет, и вроде как не дышит. Я – к нему, за руку взял, говорю: «Дядя Георгий, дорогой, что с тобой?» А он молчит, рука холодная, неживая, и тогда я понял: он ушел от нас.

Егор стиснул зубы, задрожал подбородок, слеза наконец-то вырвалась из плотно закрытых глаз и поползла по щеке. Он несколько раз крепко сжал кулаки, так что побелели костяшки, глубоко вздохнул и, пересилив слабость, опять заговорил.

– Мы с Антоном Вячеславовичем стали поднимать его, ребята из команды помогали, на лавку дядю посадили. Антон со своего мобильника «скорую» стал вызывать какую-то особенную. Дядя Георгий все никак сидеть не хотел, мы его сажаем, а он через какое-то время сползать начинает, у меня такое чувство было: он убежать хотел. Вот только куда? Не знаю. Я стал одеваться, понимал, что с дядей поеду, Антон Вячеславович тоже стал собираться, вещи складывать, свои и дядины. Недопитую бутылку воды тоже в сумку бросил.

– «Скорая» быстро приехала?

– Где-то через полчаса, может, меньше.

– Что сказали?

– Врачи после осмотра констатировали внезапную остановку сердца. Сказали, что точную причину сообщат после вскрытия.

Наступила пауза. Нестеров лихорадочно обдумывал, что рассказал ему Сохадзе, и наконец нашел, что не давало ему покоя.

– Милиция была?

– Да, конечно. Сначала обычный наряд приехал, потом сразу еще какие-то специалисты подтянулись. А еще через некоторое время люди в штатском появились. ФСБ, наверное. Антон Вячеславович со старшим контактировал.

– Спрашивали: употреблял ли покойный что-нибудь перед смертью?

– Спрашивали. Крапаль ответил, что пили минеральную воду, показал неполную бутылку, из которой дядя пил.

– Изъяли?

– Повесили бирку, сунули в пакет и забрали с собой.

– Они взяли именно ту бутылку, из которой пил Георгий?

– А какую же еще? Других не было.

– Ты же говорил, что недопитую бутылку Крапаль бросил к себе в сумку. Я правильно говорю? Она у него в сумке так и осталась?

– Ну да! Он вещи собрал еще до приезда «скорой».

– Милиция, кроме бутылки с водой, больше ничего не изымала? Мусор из корзин, например?

Сохадзе виновато улыбнулся и тут же спрятал улыбку – ему стало страшно от осознания того, о чем Нестеров так настойчиво его спрашивает.

– Не могу сказать точно, Сергей Владимирович. Не помню. Не до того было, сами понимаете.

– Понимаю. Что было потом?

– Я со «скорой», а Антон Вячеславович на своей персоналке в Склифосовского погнали. Тело забрали, и мы назад, в министерство, каждый своим ходом.

– Не взял Крапаль с собой?

– Не-а. Я уже тогда понял: недолго мне в министерстве осталось. Он будет подчищать всех, кто с дядей Георгием в контакте работал, тем более близких. А сегодня, когда за стол не пригласили, я еще одно подтверждение получил.

– А как это могло произойти? Ну, кто порядок определял, кому за кем идти, куда кому садиться?

– Антон Вячеславович как председатель похоронной комиссии, и Жариков – заместитель его. Они всем процессом распоряжались, руководили, так сказать.

– А дела, которые на контроле у Георгия Пантелеймоновича, к кому перешли?

– К Антону Вячеславовичу, естественно.

– Понятно. Ладно, Егор. Бог не выдаст – свинья не съест.

– Это вы правильно про свинью сказали, надо запомнить. Эк!

Сохадзе икнул, язык работал с перебоями.

– Кажется, я здорово набрался. Да, Сергей Владимирыч?

Не дожидаясь ответа, Егор сам себе вынес приговор.

– Господин Сохадзе, вы пьяны до безобразия! – И скомандовал: – Товарищ Сохадзе! Домой и в койку! Раз, два!

Нестеров посадил Егора в такси и следующей машиной поехал сам. Вытирая ноги перед дверью, почувствовал: стержень, который все это время держал его в форме, рассыпался, и он превратился в обычного хорошо поддавшего мужичка. С ним всегда так, держится до последнего, трезв, как стеклышко, а на своей территории – щелк! – что-то выключается, и он готов. А в доме Любочка, которая по тому, как он ключ в замок вставляет, знает: где, с кем и сколько ее Сереженька выпил. В ожидании выговора с виноватой улыбкой он перешагнул порог и, не увидев никого в коридоре, обрадовался – может, пронесет, и постарался потихоньку закрыть за собой дверь, но все старания оказались напрасны.

– Я все слышу, – донесся из кухни Любин голос. Она вышла в коридор, вытирая полотенцем тарелку. – Ты же сказал, что на похороны поехал, потом поминки, конечно. Это все понятно. А зачем, скажи мне, еще добавлять? Ты с кем это так назюзюкался?

Вот это слово – «назюзюкался» – очень больно ударило по самолюбию Нестерова. Он, понимаете ли, работал, информацию добывал, а она так обидно выражается. А еще жена, называется, помощница офицера разведки. Назюзюкался! Надо же, как выражаться стала. Ну, погоди!

– Я работал, между прочим.

– На похоронах или на поминках? – Все-таки язва она, эта Люба.

– Не ерничай. – Сергей стал заводиться. – Ты прекрасно знаешь: когда надо, работаешь везде и всегда. А здесь была крайняя, слышишь, крайняя необходимость – мы с племянником покойного Лавадзе соседями по столу оказались. Он мне много чего интересного рассказал.

– Сережа! Что ж ты все никак не угомонишься? Ну зачем он тебе, Лавадзе этот? Только из больницы вышел и опять в историю лезешь…

И тут Нестеров не выдержал – заорал так, что стекла задрожали.

– Да! Лезу, и дальше лезть буду! Пока не накажу эту мразь! Я один остался. Понимаешь, ОДИН! Лавадзе, первого зама министра, скорее всего, Крапаль убил. Стадник, который мне задачу ставил, исчез! Кто может до правды дойти? Кто? Только я! А может, ты хочешь, чтобы я их простил? Простил им все издевательства надо мной? Как травили они меня, сволочи? Как этот гаденыш убить меня хотел? Все им простить, да? А вот это они видели?! Никогда! Ни за что! Зубами гадов рвать буду!

Голос взвился под потолок, он еще никогда не был так взбешен. Лицо, глаза налились кровью. Если бы здесь и сейчас оказался Хорунжий, Нестеров убил бы его на этом самом месте. Голыми руками задушил бы сволочь.

– Сереженька, милый! Успокойся, пожалуйста! Я боюсь за тебя, родной мой. Они же убьют тебя, они все могут. – Люба заплакала, запричитала. – Убьют моего милого, любимого, единственного человека на земле. Я умру без тебя. Я же знаю, ты все равно не отступишься! Пожалуйста, прошу тебя, будь осторожен. Умоляю, побереги себя, ради детей наших, ради меня!

Она зарыдала в голос, будто на смерть его провожала. Уткнулась в грудь и, ударяя кулачками, повторяла, как заклинание: «Не уходи, не уходи, не уходи!»

Сергей опомнился: да что же он делает, подлец? Она же так с ума сойдет! Зачем хоронить его раньше времени? Да он их всех еще десять раз сделает.

– Солнышко мое! Любовь моя! Обещаю, что жизнь свою на алтарь этого отечества класть не буду. Клянусь тебе, радость моя! – Надо было срочно развернуть ситуацию. – Ты знаешь, сердце мое, кого я там встретил? Прямо на поминках. Не поверишь! Татьяну Панину!

– Кого? – От удивления слезы прекратили свой бег, а большие зеленые глаза стали просто огромными.

– Танюшку нашу! Танечку! Правда, теперь она не Панина, а Петрова. Замуж второй раз вышла. Они, оказывается, в конце нашей с тобой командировки в Штаты уехали и были там лет пять, если не больше. А перед отъездом ей на полном серьезе кто-то из важных людей, чуть ли ни из Администрации Президента, сказал, что мы с тобой погибли за границей, в джунглях, и она нас даже не искала. Представляешь?

– А как с ней связаться? Она телефон свой оставила?

– Я им дал свою визитку, номер нашего домашнего там тоже есть.

– Это что, я должна их звонка ждать? Да я мужика этого, мужа ее, вообще не знаю, ему до фонаря наши с Танькой страдания.

– Не волнуйся, у меня есть координаты этого Петрова, мы свяжемся, обязательно. Только не сегодня, не та ситуация – похороны все-таки. Слушай, у нас чай есть? Давай чайку попьем, а то от водки рот вяжет.

Это Нестеров, конечно, в шутку сказал, но надо же было аккуратно закрыть тяжелую тему.

Утром, хоть и с головной болью, но на работу Нестерову идти пришлось. Куда ж денешься, раз сам господин полковник приглашает? Он, кстати, Жариков этот, и на похоронах и на поминках был, Сергей краем глаза его видел.

В приемной сидела крашеная-перекрашенная блондинка лет за сорок с ярко накрашенным ртом и сильно подведенными глазами. Нестерову она напомнила рабочую лошадь: вытянутый череп и выдающиеся вперед желтые зубы. Но по поведению – сама любезность, претензий быть не может. Хорошо поставленным голосом она предложила, пока Степан Ростиславович занят, чаю: черного или зеленого, с сахаром и лимоном, у них еще печенье есть хорошее, фабрики «Победа». От печенюшек Нестеров отказался, а с зеленым чаем согласился, очень с похмелья хорошо идет. В приемную вышел Жариков – без пиджака, в широких подтяжках. Белая рубашка с расстегнутым воротом не могла скрыть сильно выдающийся живот – две пуговички были не задействованы, и волосатое жирное пузо бессовестно сверкало во всей своей несметной красоте. Завершал гардероб руководителя короткий темный широкий галстук, гордо покоящийся на продолжении груди важного мужчины. Полковник был даже более любезным, чем его секретарша. Он подхватил Нестерова под локоток, любезно приподнял с кресла, немного грубовато сунул ему в руку чашку с недопитым зеленым чаем и повел в кабинет, бывшее обиталище Стадника. По дороге ворковал, как тетерев на току, стараясь расположить к себе собеседника. Видимо, подумал Сергей, его так учили в Высшей партшколе.

– Видел тебя вчера, видел, дорогой ты мой. И на похоронах, и за столом. А ты, оказывается, непрост, Сергей Владимирович. Ой, не прост. Не ожидал. Друзей хороших имеешь, с Татьяной Петровой в сердечных друзьях ходишь. Как вы вчера расцеловывались: любо-дорого посмотреть. – Внезапно господин полковник переключил режим настройки. – А вот Сохадзе – не твоего уровня человек. Это я тебе точно говорю. Ну да бог с ним, с Сохадзе, он последние дни в министерстве – на стороне искать работу будет. А ты? Надеюсь, правильный выбор сделал?

Сквозь кругленькие очочки на Сергея зорко смотрели глазки толстого самодовольного наглого человечка, безгранично уверенного в своей справедливости и непогрешимости. Наверное, в своем райкоме-горкоме-крайкоме он чувствовал себя именно так – управленцем душ и судеб человеческих. Главное, по его мнению, ЧТО?! Правильно, кадры: кого надо двинуть – двинем, кого надо – задвинем или передвинем. Они, эти люди-людишки, по гроб жизни должны быть ему благодарны. Он и тогда, и сейчас так считает. Это в чекистской конторе ему развернуться не давали, зато теперь он наверстает свое.

Занятый своими размышлениями Сергей молчал, и его реакция соответствующим образом была истолкована Жариковым.

– Молчишь. Понятно. Значит, еще не решил, пойдешь ко мне или нет. А зря! Ты же вроде неглупый мужик, Нестеров. В разведке служил, должен понимать: сейчас все меняется, одни приходят, другие уходят. Смутное время. Держаться надо за человека, который, как локомотив, потянет, вытащит тебя, за которым ты как за каменной стеной.

– Это ты на себя намекаешь? А у тебя есть такой человек?

– Есть. Другим не скажу, тебе могу. Михаил Евдокимович – новый министр. Сегодня указ подписан. Я с ним уже работал, он знает, чего я стою. Глыба, а не человек, я с ним хоть в огонь, хоть в воду. Я ему как пес преданный, любого на куски порву, пусть только моргнет. И он знает о моем отношении, ценит и доверяет мне. Я тебе все это к чему рассказываю, чтоб ты знал и понимал, что потеряешь, если откажешься от моего предложения. Теперь-то понял?

– Начинаю понимать, Степан Ростиславович! Вопрос можно?

– Валяй. – Жариков посчитал, что дело сделано.

– А не будет Михаила Евдокимовича, тогда как?

– Как это не будет?! Н-е-е-т, кто в обойму попал, тот в ней до смерти. Куда Михаил Евдокимович, туда и я.

– Ну а случится с ним что-нибудь, болезнь или помрет, не дай бог, конечно. Тогда как? Другому служить будешь?

Жариков почувствовал подвох в вопросе и развернулся на сто восемьдесят.

– Ты чего меня допрашивать начал? А? Ты скажи лучше: вот нет Стадника, исчез, идти ко мне желания у тебя, я так понимаю, нет. К кому тогда пойдешь, Нестеров? Кому служить будешь? Думаешь, тебя тут на всех углах с распростертыми объятиями ждут? Обломаешься раз сто, а может, и больше. Запомни, подполковник! – «Вот сука! – отметил про себя Нестеров. – Напомнил, что я ниже его по званию». – Если нет у тебя ведущего, как в авиации, то и ты никто. Понял?

Жариков решил, что уел все-таки заносчивого разведчика.

– Значит, ты ТАК думаешь, Степан Ростиславович? Тогда давай проясним ситуацию. Я никогда, слышишь, НИКОГДА и никому, ни одному человеку, какого бы он рода, звания ни был, не служил и служить не буду. Я в девятнадцать лет присягу принял и до сих пор служу только родине, отчизне, называй, как хочешь…

– Да не смеши ты людей, Нестеров! Какая родина, какая отчизна?! Где ты их видел? Что они тебе хорошего сделали?

Они смотрели друг на друга, и каждый понимал бесполезность этого разговора, бессмысленность его. Тогда зачем тратить нервы и время? Нестеров встал и, не прощаясь, пошел к двери – вдогонку ему донеслось:

– Ты учти, Сергей Владимирович! – Не поворачиваясь, Нестеров остановился. – Куда бы ты ни пришел, дружок, к кому бы ни обратился, за тобой так и будет африканская история тянуться. Кадровики – народ общительный. Из уст в уста передавать будут. Да, работал; послали в Африку в командировку; накуролесил там – это что-то страшное. Полный букет: половые связи с местными, пьянство, два месяца в больнице лежал – последствия лечил. Вот такой шлейф у тебя будет. А в приключения, где ты расписываешь свои подвиги в борьбе с международной мафией, никто не поверит, и документы, по-моему, в утиль пустили. ВСЁ! Больше не задерживаю, товарищ герой!

Степан Ростиславович проследил, как закрылась за посетителем дверь, указательным пальцем поправил на переносице круглые очки и нажал клавишу на селекторе – все-таки молодец Стадник, прямую связь провел с руководителями ведущих структурных подразделений, такой даже у министра нет. Жарикову ответил начальник управления кадров.

– Слушаю, Степан Ростиславович!

– Олег Александрович, добрый день! Там, в новом штатном расписании, клеточку моего зама оставь пока свободной. Подыщем кандидатуру.

– Вы же говорили, Нестеров…

– Все, забыли! – В голосе прозвучала неприкрытая злоба. – В министерстве равных должностей для него нет. Понятно?!

Кадровик, знавший Нестерова не понаслышке, стал говорить Жарикову про две вакансии, которые могут заинтересовать Сергея Владимировича, но полковник был непреклонен.

– Я что, непонятно выразился? Какие еще, к черту, вакансии? Ты хочешь остаться на должности? Тогда действуй, как я тебе сказал. Ты меня знаешь.

Выйдя от Жарикова, Нестеров решил посоветоваться с Виктором Ивановичем, хорошим кадровиком из Ясенево. Все-таки в министерстве Сергей оказался с его подачи, к тому же, как ни крути, по должности Виктор Иванович – заместитель начальника управления кадров. Дверь его четыреста двенадцатого кабинета была закрыта, зато в соседнем помещении работа кипела вовсю, даже снаружи слышался разговор на повышенных тонах. Он постучал.

– Мужики! Не подскажете: Виктор Иванович, ваш сосед, вышел куда-то?

– Не-а! – ответил за всех пожилой кадровик в пиджаке с блестящими от времени и употребления локтями. – Уже неделю как не появлялся. Уволился, говорят.

Вот разворот так разворот, Нестеров направился к самому начальнику управления. За два последних года у них сложились неплохие отношения.

– Олег Александрович, приветствую!

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! Как здоровье? Слышал, тяжело вам командировка далась.

Главный кадровик не принял слухов о похождениях Нестерова и Захаровой в Андале и не скрывал своего мнения, он больше документам доверял.

– Спасибо за понимание, Олег Александрович. Непросто там было – Африка, сами понимаете. Скажите: а сейчас в Фурате наши работают?

– Да. Снежко из МВД, с ним еще четыре сотрудницы из бухгалтерии. Закрывать, наверное, представительство будем. Хорунжего уже отозвали, он в Москве, из прежнего состава один Фатьянов остался.

– Понятно. Мне тут сказали, Виктор Иванович вроде как уволился?

– Есть такое дело. – Кадровик раздосадованно почесал затылок. – Много сейчас непонятного происходит. Виктора Ивановича еще не назначенный министр вызвал на собеседование в два часа ночи. В два ночи, представляете? Виктор Иванович – человек со своими принципами и понятиями, опять же не совсем министерский работник, взял и не пошел. Тогда новый высокий руководитель по согласованию с заинтересованными лицами и инстанциями распорядился перевести его на должность главного эксперта. Ваш друг и товарищ при мне психанул и написал заявление на увольнение в связи с реорганизацией предприятия. Где он сейчас, я, честно говоря, не знаю.

– Да, дела, мама дорогая! А для меня есть подходящая должность?

Доброжелательный до этого вопроса Олег Александрович сник и увел свой взгляд в сторону.

– Так вы же должны были к Жарикову замом идти?

– Не сложилось. Так есть для меня место?

– Остались вакансии только главного эксперта.

– Это же на четыре ступени ниже, Олег Александрович. – Кадровик смотрел мимо Нестерова. – По образу и подобию Виктора Ивановича?

Олег Александрович молчал – Нестеров все понял.

– Где я могу написать заявление?

– Понимаю вас. – По тону, как это было сказано, Сергею показалось, что кадровик искренне расстроен таким поворотом. – В соседнем кабинете, у секретаря. У вас будет еще время на поиски нового места. Через две недели ваши документы будут готовы, можете забрать их в любое удобное вам время.

С четвертого этажа Нестеров стал спускаться пешком, размышляя по дороге о превратностях судьбы и подводя промежуточные итоги сегодняшнего дня.

Значит, все-таки его командировка не была абсолютно пустой: представительство закрывают, а Хорунжий, наверное, вместе с Викой уже в Москве. Сергей, конечно, далек был от мысли, что именно он стал причиной закрытия представительства и откомандирования Хорунжего, но в том, что именно он внес свою лепту в этот процесс, не сомневался. Повидаться бы с Хорунжим, повидаться и поквитаться. Банально набить ему морду и успокоиться – ну, нет. Этого, конечно же, мало. Нет, здесь надо придумать что-то поизящней и более эффективное, чтобы почувствовал гад запах смерти.

– Сергей Владимирович! Секундочку! – раздалось из-за спины.

Сверху его догонял Сохадзе.

– Здрасьте!

Егор был свежий, как огурчик. «Вот грузинская порода! – восхитился Нестеров. – Вчера на бровях был, а сегодня хоть на подиум выпускай».

– Сергей Владимирович, еле догнал вас. Попрощаться хотел. Не знаю, как у вас, а у меня все решилось – я ухожу из министерства. Меня давно звали в нефтянку к одному очень крутому человеку, но я не мог, дядя держал. Он не хотел, чтобы я у него работал, говорил, стремно все это, в любой момент может все рухнуть. А теперь дяди Георгия нет, в министерстве намеки со всех сторон: не пора ли место освободить – в общем, все одно к одному. Утром сегодня мне позвонили, сказали: принимай решение, а то другого человека возьмем. Я согласился, написал заявление, отдал в кадры, они каким-то образом все быстро провернули, вписали меня в приказ, трудовую тут же выдали, все за два часа оформили. Вы-то как?

Разговаривая, они спустились в гардероб, где разделся Нестеров. Сохадзе был уже одет.

– А никак! – ответил Нестеров. – Хотя вру! Я решил, что под Жариковым и с Жариковым работать не буду. Ни за что! Ни за какие деньги. Чувствую, сволочь он первостатейная. Сейчас соглашусь, жалеть буду, и уходить будет сложнее. Нет, все! Руби швартовые, юнга!

Под эту морскую команду они вышли на заснеженную площадку перед зданием министерства, дальше шла длинная лестница из заснеженных гранитных ступеней, в беспорядке стоящие машины и набережная. Резко подул ветер, закружило, замело, стало холодно. И вдруг среди машин Нестеров увидел человека, обликом, лицом похожего на Хорунжего. Разглядеть получше мешали теплая зимняя одежда, скрывавшая фигуру, и мохнатая шапка. Но каким-то шестым чувством Сергей понял: это точно Хорунжий. Нестеров дернулся, но за рукав пальто его удержал Сохадзе.

– И куда вы теперь, Сергей Владимирович?

Более неуместного вопроса сейчас придумать было трудно. Господи, как же не вовремя-то! Раздраженный, он повернулся к Егору.

– Не знаю, дорогой! Не знаю, время покажет. Извини, я, кажется, знакомца одного встретил. Очень нужного знакомца…

Нестеров говорил скороговоркой, боясь упустить человека, так похожего на Хорунжего. Он повернулся в сторону, где видел его, а там – запорошенные снегом машины и три быстро удаляющиеся к набережной фигуры: двое мужчин ведут под руки третьего, вроде Хорунжего. А может, и не его, бог его знает. Сергей уже не был так уверен. И он остался на месте в полном недоумении и состоянии крайней неопределенности.

Они стояли в пробке без малейшего движения минут пять.

– И сколько мы так будем загорать? – Нестеров начал нервничать.

Гена – персональный водитель, который не первый год возил начальника безопасности, понял: шеф не в духе, сейчас мне достанется.

– Минут десять, может, пятнадцать. Да вы не беспокойтесь, Сергей Владимирович. Здесь потеряем, там нагоним…

– Мне не нужны твои рассуждения: «десять, пятнадцать». Я тебя спрашиваю: сколько времени мы потеряем в этой пробке? Посмотри навигатор и скажи время, сколько мы будем здесь стоять.

Геннадий, который начинал с грузовика в колхозе и дорос до водителя персоналки, был не в ладах с современной техникой, считал ее пустой забавой. Он Москву знал, как свои пять пальцев, шесть лет в такси проработал. Гена стал искать, где он включается, этот проклятый навигатор.

Ситуацию Нестеров понял.

– С тобой, Геннадий Михайлович, все ясно. Я на метро, так быстрее получится. А ты, как выберешься, езжай на работу. И пока не освоишь навигацию за руль со мной не садись. Понял?! – Последнее прозвучало как приказ.

Время было обеденное, в метро людей, как сельдей в бочке. Сергей протиснулся в середину вагона, где было посвободнее, и уцепился за верхний поручень. Через какое-то время почувствовал, что за ним наблюдают. Господи, сколько лет прошло, как он ушел из разведки, а профессия не отпускает. Прикинул: кто это может быть? Из ближайших соседей – ни слева, ни справа – на роль наблюдающего никто не подходил. Сергей опустил голову и встретил взгляд до боли знакомых, прилетевших из далекого прошлого больших серых глаз.

– Юлия Сергеевна, это вы?

Она с затаенной радостью улыбнулась.

– Неужели узнал?

Прозвучало объявление: «Осторожно двери закрываются. Следующая станция – «Площадь революции!»

– Мне выходить, Сережа!

Он подал руку, и она с удовольствием воспользовалась его помощью.

– Юлия Сергеевна! Вы торопитесь? Понимаю. Хотя бы несколько минут…

– У меня совсем немного времени, Сережа. Мне опаздывать никак нельзя. Я же приходящей няней работаю, а у нас все очень строго.

Они вышли на перрон. По счастливой случайности освободились местечки на лавочке под скульптурной композицией птичницы, и они, никому не мешая, прекрасно устроились. Мимо потоком шли пассажиры. Некоторые останавливались, но ненадолго: погладят петуха на счастье и дальше идут. Мало кто обращал внимания на пожилую, совсем седую женщину и хорошо одетого моложавого мужчину.

– Сережа, ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Здоров, выглядишь прекрасно, одет хорошо, сразу видно – преуспевающий человек. Как дома, как дети?

– Грех жаловаться, все вроде нормально. Дети выросли, у них уже свои семьи, Любаша в основном домом занимается, я работаю по профессии, занимаюсь любимой мной безопасностью. Вы-то как, Юлия Сергеевна?

– Я одна. Муж, Павлик, три года как покинул меня…

– Ушел от вас?

– Из жизни ушел мой Павел Васильевич. Детей у нас не было, не дал нам бог этого счастья. Два года назад, чтобы занять себя чем-нибудь, пошла по объявлению приходящей няней и втянулась. Уходят родители по делам или отдохнуть, а ребенка оставить не с кем, тут такие, как мы, и нужны: книжку почитать, покормить, спать уложить, да много чего.

– А Герман Феликсович?

– Герман? – Она смотрела прямо перед собой, не замечая проходящих мимо нее людей. – Мы же много лет вместе были, он меня еще девчонкой из секретариата КГБ в министерство взял. Так и жили: у него своя семья, у меня своя. У Германа сын был Вячеслав, Слава. Когда ты пришел к нам, он уже взрослым стал. Гера очень любил его, надеялся, что тоже чекистом станет. Не получилось. Герман все время на работе, воспитанием сына заниматься некогда, у жены сил не хватало, у нее порок сердца, все время на лекарствах. Вячеслав в институте попробовал наркотики и втянулся. В милицию попал, отец его, конечно, вытащил. Трепку задал, лечиться куда-то в Казахстан отправил, помогло, но ненадолго. Он опять за старое взялся, только в другом качестве – стал распространять эту гадость. Задержали его второй раз уже с большой дозой, а это статья и крах всему: учебе, отцовской работе. Оперативники из МВД под угрозой возбуждения уголовного дела завербовали его, так, по крайней мере, Герман мне рассказывал. Стали использовать Славу, как подставу, приманку, что ли, я в этом мало что понимаю. Оперативники хотели внедрить его в какую-то группу или организацию, не знаю, но для этого он должен был пройти очень серьезную проверку, вплоть до убийства человека. В МВД обещали, что ему за это ничего не будет. Пригрозили: если откажешься, пострадают все – отец, мать, сам на зону пойдешь. Ответ требовали немедленно. Вячеслав дал свое согласие, написал расписку, а прямо от них пошел к отцу в министерство. Все ему рассказал. Я этот день на всю жизнь запомнила. Гера тогда не просто вышел из себя, он буквально взорвался, потерял всякий контроль над собой. Сыну досталось в первую очередь. Я, как медсестра на фронте, Славке кровь останавливала. Самому Герману плохо стало, сердце схватило, еле откачала его, «Скорую» он запретил вызывать. Через какое-то время Гера пришел в себя, Славу выгнал ко мне в приемную, сам стал названивать самым близким, надежным друзьям, кто реально мог помочь, включил все свои возможности. В МВД, оказывается, предвидели такой поворот событий и подстраховались. Материалов у них на Славу было предостаточно, и, как только в ФСБ зашевелились, оперативники из управления, где с наркотиками борются, все перевернули с ног на голову. У них по бумагам получалось, что Слава был крупным наркодилером, провернувшим не одну операцию в Москве и Московской области. Чтобы не вступать в конфликт с контрразведкой, чтобы выглядело все, как бы по закону, возбудили уголовное дело, арестовали Славу, посадили в СИЗО, провели у них дома и на даче обыски. Все, конечно, было известно руководству конторы и стояло на контроле. Герман, как ни пытался правду донести, ничего не получалось. Дело передали в суд. Это все происходило до твоей командировки и сразу после нее. Кто-то подсказал, и Герман вышел на судью. Но тот никаких доводов Стадника-старшего не принял, фактически поддержал сторону обвинения. Герман не выдержал, сорвался. Стал угрожать судье. А судья, сам в прошлом оперативник, записал разговор на диктофон и поставил в известность руководство ФСБ, там в ужас пришли. Герману грозило увольнение из органов и уголовное дело. Такого позора Гера перенести не мог – он застрелился из наградного у себя дома, в кабинете. Жена услышала выстрел, зашла, увидела тело, вызвала «скорую» и упала, сердце схватило, до приезда медиков она не дожила. Вот такая история, Сережа.

Юлия Сергеевна сидела прямо, вполоборота к Нестерову. За время рассказа ничто не дрогнуло в ее лице.

– А вы? Почему вы ушли?

– А что мне делать в министерстве, если в нем нет Германа?

– Простите, еще один вопрос: почему, когда я спрашивал Жарикова о Стаднике, он все время уходил от прямого ответа? Юлил, какими-то намеками отделывался. Он же был в курсе всего.

– Жариков, Сережа, отдельная тема. Его, оказывается, не просто посадили в министерство, он Германа держал на контроле, докладывал руководству о каждом его шаге. И, когда ты в Африку полетел и обратно вернулся, он все ваши шаги знал. На поминках Германа мне сказали, что Жарикова давно хотели посадить вместо него.

Она посмотрела на часы.

– Господи, Сережа! Заговорилась я, опаздываю уже. Прости меня, пожалуйста! – Она не по годам резко встала и придержала Нестерова, положив ему руку на плечо и не давая подняться. – Будь счастлив! Ты этого достоин. Не провожай! Прошу тебя, а то я расплачусь!

Со слезами на глазах Юлия Сергеевна быстрой походкой сразу затерялась в толпе людей, оставив Нестерова в состоянии сожаления и душевной утраты чего-то важного для него в жизни.

Через тридцать пять минут он уже входил в зону контроля посетителей самой большой телевизионной студии, где шел прямой эфир передачи «Слово и дело». Старший охранник доложил, что при личном досмотре участников и зрителей у одной девушки изъяли баллончик со слезоточивым газом, оставили его пока у себя, отдадут по завершению мероприятия. Все сделали культурно, аккуратно – девушка претензий не имеет.

– Передача интересная? – спросил Нестеров.

– Очень, Сергей Владимирович. Нам нравится. Грамотные такие выступающие, особенно генерал старой милицейской закваски. Вон там, видите, слева, на первом ряду, седой такой, в гражданском, с лысиной?

Нестеров присмотрелся к человеку, на которого указывал охранник.

– Ну-ка дайте мне список участников передачи.

Он просмотрел два листа с отправными данными приглашенных и довольно хмыкнул.

– Товарищ Малыга!

Старший охранник вытянулся по стойке «смирно».

– Я, Сергей Владимирович!

– Как передача закончится, подойдет старший смены. Он встретит товарища генерала и проводит ко мне в кабинет. Продюсеров я предупрежу. Вопросы есть? Вот и славно!

В хорошем настроении Нестеров отправился на свое рабочее место, а старший охранник, глядя ему вслед, восхищенно говорил напарнику.

– Вот память у человека! Всех пофамильно помнит, всех! Одно слово – разведка!

Улыбаясь про себя, Нестеров шел по коридору к своему кабинету, здоровался с некоторыми встречными, его многие знали. Шел и думал: «Что ж за день такой? Час назад Юлия Сергеевна, сейчас Снежко». На глаза попался висевший на стене плакат с рекламой астрологического прогноза, и он вспомнил: за завтраком по радио говорили, что сегодня наступает период ретроградного Меркурия – отрезок времени, когда неизвестно откуда появляются старые друзья, давно забытые знакомые, подходит срок подводить итоги, завершать незаконченные дела. Тогда получается, что сегодняшние встречи происходят не просто так, знак свыше.

– Сергей Владимирович, почта. – Секретарь-помощник Нина передала ему толстенную папку с документами.

– Спасибо, Ниночка, сейчас посмотрю. Ко мне посетитель должен подойти, старший смены его приведет, у нас есть там печенье, конфеты, шоколадки, мармеладки?

От сказанного Сергею Владимировичу самому стало неловко. Ну какие еще могут быть печеньки, мармеладки, когда придет генерал Снежко? Смешно подумать, встреча через столько лет, надо что-то посущественнее придумать. Он не дал Нине даже рта открыть.

– Черепков на месте?

– Конечно! – Нина привыкла, что шеф неожиданно может изменить направление своих желаний, и ничему не удивлялась.

– Пусть зайдет.

Устраиваясь за столом, Нестеров похвалил сам себя. Вот это правильное решение, Семеныч в этом вопросе будет намного полезнее, чем мамина дочка Нина.

– Сергей Владимирович, вызывали? – Черепков появился даже раньше, чем его ожидал увидеть Нестеров.

– Вячеслав Семенович, тут вот какое дело. Когда у нас прямой эфир заканчивается, в шестнадцать? Значит, есть еще полчасика. – Черепков замер в ожидании – от шефа можно ожидать задания любой сложности. – После передачи в сопровождении старшего смены ко мне придет в гости мой старинный приятель, генерал-майор полиции, между прочим. Мы с ним лет пятнадцать не виделись. Понимаешь?

– А как же! – Семеныч преобразился, задание было не таким уж сложным. – Сырку, колбаски, хлебушка, баночку шпротиков, огурчиков солененьких – это понятно. Капусточку будете?

– Если только не очень соленая.

– Обижаете, Сергей Владимирович, у меня ж своя, Наталья сама квасит. Употреблять что будете, или у вас свое?

– На такой случай свои запасы имеются. Видишь, в шкафу за стеклом водка «Лесная» из Ясенево стоит? Забери и в морозилку, может, успеет охладиться, а нет, и так сойдет. А для гурманов коньячок «Особый резерв», опять же из винных погребов разведки.

– Все ясно, Сергей Владимирович! Разрешите выполнять?

– Давай, Семеныч, не подведи! Вся надежда на тебя.

– Обижаете, Сергей Владимирович! – Это была одна из любимых присказок Черепкова. – Когда я вас подводил?

Вопрос прозвучал уже из-за закрывающейся двери кабинета. Нестеров засел разбирать почту. Ничего серьезного, в основном текучка, но столько бумаг, что с ума сойти можно.

Расписанные документы он сложил в папку и вынес в приемную, чтобы передать секретарше, и тут открылась дверь, и старший смены пропустил вперед себя генерала Снежко. Он и был первым, кто открыл их личную встречу.

– Сергей Владимирович, я, конечно, генерал, но ты, брат, маршал, это точно!

Прямо на пороге они крепко обнялись.

– Проходи, Игорь Николаевич! Проходи, дорогой.

И как будто не было этих пятнадцати лет разлуки, и они снова были вместе. Снежко первым делом осмотрел кабинет друга, особое внимание уделил книжному шкафу со стеклянными дверцами, где Нестеров хранил в основном разные знаки внимания от внешней разведки и набор написанных им книг.

– Сергей Владимирович! Так ты что, в разведку вернулся?

– Не совсем. Так получилось. Несколько лет назад Служба внешней разведки обратилась к нам с просьбой исполнить для них заказ кинематографического характера. Генеральный директор делегировал на это дело лучших специалистов-руководителей, а переводчиком с оперативного языка на художественный и обратно назначил меня. Вот так и закрутилось. Делаем для них, вернее для широкой общественности и в первую очередь для зрителей канала, документальные фильмы о работе разведки, ее истории и современности, о людях – настоящих героях нашего времени.

– Очень интересно. Не знал, что вы такое кино делаете. Я, честно говоря, ваш канал не смотрю, на работе убийств и трупов насмотрелся, да и правды жизни в вашем кино, мягко говоря, маловато. А это что? – Снежко указал на подборку из пяти книг разного формата.

– Это мое…

– Что значит мое? Поясни, пожалуйста. Имя и фамилия не твои…

– Творческий псевдоним…

Среагировать Снежко не успел, постучали в дверь, и, не услышав отказа, в кабинет вошел Семеныч с пакетами в руках.

– Знакомьтесь! – Нестеров, естественно, выступил как хозяин. – Генерал майор полиции Снежко Игорь Николаевич, мой старый друг и товарищ, и летчик-истребитель, полковник Черепков Вячеслав Семенович, последняя должность по службе – начальник штаба дивизии, а здесь – мой заместитель по режиму и внутреннему порядку на нашем объекте.

Они пожали друг другу руки, и Нестеров отметил, что-то вроде дружелюбной волны, пробежавшей между ними.

– Вы извините, Сергей Владимирович! – обратился Черепков к своему руководителю. – Я помешал вашему разговору. Вы беседуйте, пожалуйста, а я пока по хозяйству тут покумекаю. – Семеныч стал накрывать второй стол, стоящий у противоположной стены кабинета.

– Сергей Владимирович! – Снежко рассматривал одну из книг. – Так ты что, писатель?

– По необходимости стал им. В очередной раз сидели с мужиками, выпивали, как водится, и они с меня слово взяли, что напишу книгу о нашей молодости. Как врагов колошматили, работая в контрразведке, ну а где контрразведка, там и разведка, сам понимаешь. Шесть с половиной лет писал…

– Сколько? – протянул недоуменно Снежко.

– Шесть с половиной. Думал, никому не нужно, в ящик стола пишу, оказалось, очень даже нужно. Союз ветеранов подхватил, поддержал, на премию книгу выдвинул.

Сергей улыбнулся, вспоминая это время.

– Ты знаешь, Игорь Николаевич, у меня же профессия одна – безопасность, а это, – Нестеров показал на книги, – увлечение, хобби, как говорят. Поэтому я никогда не считал и сейчас не считаю себя профессионалом писательского труда, извини за штамп. Но так получилось, что на конкурсе произведений о работе советской и российской контрразведки, который проводила ФСБ России, я обошел многих писателей, кто деньги своим пером зарабатывает, и стал лауреатом.

– Да ты что? Дашь почитать?

– Зачитаетесь, Игорь Николаевич! – подал голос накрывавший стол Семеныч. – Стоит только начать. Моя сколько раз перечитывала, а успокоиться все никак не может. Ты спроси, говорит, у Сергея Владимировича, это все правда, что он пишет? Особенно ее вопрос про любовь беспокоит. Так, говорит, в жизни не бывает. – И тут же сделал приглашающий жест. – Прошу к столу.

И спохватился.

– Рыжики-ежики! Самое главное забыл.

Метнулся в приемную и тут же вернулся с бутылкой водки «Лесная» с разведчиской символикой. Разлил в два лафитника, хоть стояло три.

– А себе? – спросил Снежко.

– Мне нельзя. По постам ходить, водкой дышать – последнее дело, нехорошо это. Разрешите идти, Сергей Владимирович?

– Иди, Вячеслав Семенович. С богом!

Черепков вышел, мягко, без стука закрыв за собой дверь. Выпили за встречу.

– По-моему, справный вояка?! – утвердительно спросил Снежко.

– Справнее не встречал, честное слово. Он за мной уже шесть лет идет. Куда я, туда и он. Меня же сюда мой товарищ из контрразведки привел, приезжай, говорит, чайку попьем. Он алкоголя в рот не берет. Попили чайку в здешнем кафе, посмотрел мой Александр Вадимович на часы и говорит: пойдем, я тебя с генеральным директором познакомлю. А он знал, что у меня на работе кранты: или убьют, или покалечат серьезно, если не соглашусь вместе с хозяевами шарашки государственные деньги тырить. Пришли к генеральному, Александр Вадимович объявляет: «Вот, Максим Максимович! Это тот человек, о котором я тебе говорил. Он тебе здесь безопасность наладит». Я, не зная, собственно, о чем речь, возражать не стал, вот так и оказался сотрудник внешней разведки начальником службы безопасности этого колоссального объекта. Ты себе можешь представить: десять – двенадцать тысяч людей каждый день; полк милиции; пожарная часть со всем составом и пожарными машинами. И все это в моем оперативном подчинении. Кошмар какой-то, сумасшедший дом! Знал бы, на что подписываюсь, ни за какие коврижки не согласился бы. А тут еще теракты в небе и на земле, а объект наш, как решето, четырнадцать входов-выходов и половина без охраны. Как выжил, сам не знаю. Семеныч тогда здорово мне помог, грудью на защиту встал, бога за него молю. – Нестеров тяжело вздохнул. – Да что мы все обо мне, расскажи: как ты живешь, чем дышишь?

– Как живу? По всякому, как и все. За генерала спасибо тебе должен сказать. Удивляешься? А это правда. Ты из Фурата тогда вернулся, документы поверху отправил и в больницу загремел. Информация, сам знаешь, горящая: фактическое отсутствие бухгалтерского учета в представительстве и главный бухгалтер в коме. Катастрофа. Через них ведь огромные суммы транзитом шли, не говоря уже ни о чем другом. Лавадзе со Стадником срочно формируют бригаду «скорой помощи», начальником, по согласованию с нашим министром внутренних дел, ставят меня и всех отправляют в Фурат. Хорунжий, я его сварщиком для себя обозначил, ходит хмурый, а чего ему веселиться? Финита ля комедия. Фатьянов к месту и без места хихикает, ходит, под дурачка работает – так потом со смехом и загремел в психбольницу на безвылазное существование. Борис Семенович – главбух, не приходя в сознание, скончался там же, в Фурате. Посмертная экспертиза показала: сильно его траванули – Хорунжий поспособствовал, больше некому.

Дня через три после нашего приезда на территории представительства подходит ко мне военный и на плохом, но понятном русском просит проехать с ним. Удостоверение показал, но ты же понимаешь: чужая страна, документы какие угодно могут быть. Делать нечего, поехал. Прибыли, смотрю, по виду вроде учреждение какое-то. Заводят в кабинет, а там за огромным столом большим начальником сидит мой одногрупник по академии Сантана Виеду, мы его Серегой звали. Он у них, оказывается, службу криминальной полиции возглавляет. Тут, конечно, без стакана не обошлось. Мы с тобой, кстати, как? Ну, давай по одной, по единой. – Они выпили, чуть закусив. – Стал он мне рассказывать, что торгпредство у них давно на прицеле было, потому установили они за тобой сразу наблюдение, думали, ты – курьер, за алмазами приехал. Но быстро разобрались, справки о тебе навели, поняли, что ты – коллега и тогда уже стали охранять тебя, боялись, что эта сволота что-нибудь с тобой сделает, и не зря опасались. Ты тот случай с Севкой, с арбалетом, конечно, помнишь? Это сотрудник криминальной полиции спас тебя. Перепугался, правда, думал, ругать станут за превышение полномочий. Он же его два раза для верности тюкнул, убил, можно сказать, а зря погорячился, много интересного мог рассказать человек. Хотя его понять можно: Севка – мразь последняя, давно поперек горла стоял. Мой Сантана в этой ситуации как начальник хорошо проявил себя: наградил парня за проявленное мужество и оперативную сообразительность, благодарность объявил и продовольственный паек ему дал. Мы с Виеду тогда сразу стали работать вместе. Они, оказывается, Хорунжего сами разрабатывали, он у них организатором хищений алмазной продукции с государственных рудников и копий проходил. А куда материалы по разработке этого гада и всего торгпредства девать? Соглашения о сотрудничестве между нашими ведомствами нет, и они крутились как могли. До поры, до времени, конечно. Еще в Москве я получил разрешение на использование шифрованных каналов связи, и через посольство, Сергей Петрович, знакомый твой, мне помогал, телеграммами информировал свое родное МВД.

– А что с другими? С Федором, вертолетчиками?

– Мы когда прилетели, Федора уже не было. Сантана убежден, что, скорее всего, Хорунжий его продал. Там еще четверо таких же рабов, как он, было. Их вообще не нашли. Пока мы собирались, Хорунжий хорошо следы подчистил. И твоего «красного салона» не стало, обычный офис, где работали такие же обычные люди. А вертолетчики? – Снежко грустно улыбнулся. – Я по фамилии командира экипажа нашел следы борта номер сто тридцать шесть. За три дня до нашего приезда вертолет, получив предоплату от Хорунжего – они ее, как знали, сразу домой в Россию отправили – вылетел на рудник, а в том районе проходили боевые действия. Не вернулся вертолет. Все три члена экипажа признаны пропавшими без вести. Хотя достоверно живы они или нет, никто не знает, война же…

Снежко замолчал, Нестеров проглотил комок в горле и тихо сказал:

– Давай помянем, Игорь!

Не чокаясь выпили и молча закусили.

– Хорошие ребята были, – Нестеров расстроился, на глаза навернулись слезы. – Понимаешь, Игорь Николаевич, я за судьбу Федора и смерть летунов наших, хоть и косвенно, но несу ответственность. Хорунжий, гад, в аэропорту Фурата украл из моего чемодана письмо повара на родину, путевые заметки второго пилота и много чего еще. Да ты же читал мою записку, помнишь, наверное. Вот за что переживаю. По моим же заметкам Хорунжий их нашел.

– Понимаю, но прошлого не вернешь, что тут поделаешь, дружище.

– А Вика, жена Хорунжего?

– Вика, Викулечка, Виктория, – Снежко с силой ткнул пластмассовой вилкой в огурец и в сердцах сломал закусочное орудие. – Эта стерва – еще та штучка, и неизвестно, кто какую роль играл в этой истории с алмазами. Кто у них был главный: Викусик или ее муженек? Она и со мной сразу попыталась, как ты понимаешь, тесный половой контакт наладить, но не получилось. Я ж тобой ученый, неизвестно, что из этого бы вышло. Зашла она, тварь поганая, дней через пять после отъезда мужа в Москву в бухгалтерию со своей сумочкой-ридикюльчиком, подгадала, чтобы и я там был, и говорит: «Я в аэропорт, багаж оформлять», в машину и только мы ее и видели. Я спокоен был, знал, что Сантана за ней наружку выставил. И что ты думаешь? Она от них в грузовом терминале аэропорта ушла. Оглушила сотрудника наружного наблюдения у контейнера и ушла. Вот такая штучка-сучка. Машину нашли, заднее сиденье вспорото, там тайник у нее был. Сотрудники Сантаны пробили ее с моей помощью по нашим базам, а у нее документов, паспортов, как у дурака фантиков. И чего ей в Москве, в России делать? Как там Володя Высоцкий поет: «Весь мир на ладони – ты счастлив и нем и только немного завидуешь тем, другим, у которых вершина еще впереди».

– А Хорунжий? Его же откомандировали в Россию, мне министерский начальник управления кадров говорил. Я его своими глазами видел около министерства. По-моему, два каких-то мужика его вели, здоровые такие. Я тогда еще подумал, слава тебе господи, арестовали господина Хорунжего.

– В корень зришь, Сергей Владимирович. Хотели. Наши два раза его на допрос вызывали, плохо, неуютно в кабинете следователя он себя почувствовал, подготовили постановление об избрании ему меры пресечения в виде заключения под стражу, но не успели. Похитили и убили Хорунжего. Перед этим еще пытали с пристрастием, все пальцы сломали, уши отрезали, видно, знал многое, а потом молотом голову разбили, правда, не с первого раза, и в колодец канализации подыхать бросили. Только через год труп его нашли.

– И поделом! Собаке собачья смерть!

– Это точно. Он даже не собака, хуже.

В дверь заглянул Черепков.

– О, Семеныч, заходи! Наливай! – Генерал вполне освоился в кабинете Нестерова.

– Сергей Владимирович, все в порядке? Может, чего не хватает? – Черепков наполнил рюмки руководству.

– Все нормально, Семеныч. Спасибо!

– Если что, я тут, рядом.

Снежко по-генеральски – они, генералы, по-другому не могут – взял «стол» в свои руки.

– Да что мы все о старом нехорошем прошлом, давай-ка лучше о настоящей нашей жизни поговорим.

– Это о какой же?

– Такой же! Вот ты книги пишешь – судя по всему, хорошие. Ты, кстати, хоть одну книжку-то мне подпиши.

Нестеров взял из шкафа основную книгу, сел за стол и нацелил перо на страницу, а Снежко между тем продолжил свои рассуждения.

– Конечно, книга – лучший друг человека. Кто будет спорить с классиками марксизма-ленинизма. Да и зачем нам с ними спорить? По-моему, и так все ясно. НО!

Снежко поднял вверх указательный палец правой руки, в левой – вилка с кружком сырокопченой колбаски.

– Сколько человек прочитает даже самую интересную книгу? Один, два, максимум три. И все! Ты понимаешь, на что я намекаю?

– Догадываюсь.

– Боже мой, я же забыл, с кем я разговариваю! Это же раз-вед-ка! – съязвил Снежко. – У тебя же наверняка есть ответ на мой непрозвучавший вопрос. Но пока погоди говорить. Вопросик есть: ты дарственную надпись мне сотворил? Покажи!

Снежко взял книгу, прочитал посвящение и удовлетворенно хмыкнул.

– Слушай, как ты ловко псевдонимом расписываешься! Молодец, честное слово! Так, я слушаю тебя! – Предложение Снежко прозвучало, как предложение профессора студенту.

– Ты случайно не преподаешь там, у себя, в академии?

– Заведующий кафедрой оперативной подготовки. Но к нашему делу это не имеет ровно никакого отношения. Глаголь, дорогой мой Сергей Владимирович! – Снежко был непреклонен.

– В отношении охвата аудитории я, конечно, соглашусь с тобой, Игорь Николаевич. Я, честно говоря, сам не ожидал. Книга только вышла, и тут сразу – предложение от знаменитого продюсера. Первая линейка сценаристов, художников, актеров, режиссеров – так расписал, что я, лопух наивный, был поражен таким вниманием ко мне, вернее к моей книге. Рот открыл и… согласился, конечно. И потерял два с половиной года активной творческой жизни. Шесть сценаристов, два готовых сценария на восемь и шестнадцать серий, и все впустую.

– Это как? Народ, может, гнилой?

– Да нет, народ разный. Дело, по-моему, в другом. Как только из книги начинали делать кино, из романа исчезала душа, и хорошее, скажу скромно, без хвалебных эпитетов, произведение, где есть слезы, смех, пот, кровь, настоящие любовь и ненависть, превращалось в простой боевик, и это в лучшем случае. А как правило, в затертый дешевый фильм с погонями, убийствами и драками, каких сотни, если не тысячи.

– Почему?

– Те, кто делает сериалы, объясняли мне, что в книге много размышлений, диалогов и мало действий, а это скучно.

– Врут, по-моему, твои спецы. А «Семнадцать мгновений весны», где полно размышлений? Один закадровый голос чего стоит…

– Это, говорят, прошлый век. Сейчас смотреть не будут.

– Так смотрят же.

– Старики да бабки смотрят. Молодежь на другой канал уйдет.

– Знаешь, Сергей Владимирович, я, наверное, мало что понимаю в кино, как его там делают, но для меня вопрос все-таки остается: почему из хорошей книги нельзя сделать хорошее кино?

– Можно, наверное, – Нестеров замолчал: слишком близкую, больную для него тему они подняли. – Но из моей книги сложно, наверное. Очень сложно. Знаешь, на вручении мне премии ФСБ России очень известная писательница назвала мою книгу авторизированным романом. Она знала, что говорила. Так оно и есть. Это часть моей жизни, это история, в которой живут мои дети, настоящие друзья и враги, и главный мой человек – моя Любовь. В книге много вымысла, и главный герой не я, он намного лучше меня, во всем. Но там – правда жизни. А в кино, которое до сих пор предлагают мне сделать, ложь. От первого мгновенья до последнего, как поется в нашей с тобой песне.

У молодых сценаристов все просто. Давайте, говорят, где-то на второй серии дочь главного героя изнасилуют, человек так семь-восемь, и все последующие серии наш герой будет мстить им, убивать одного за другим. Да, и с женой надо что-то делать. Что, говорю, не так с женой? Ну, вот эта история – расписку написал, влюбился, женился. Даже если это правда, время сейчас другое, не поймет нас современный зритель. Давайте по-другому: случайный секс, лучше по пьянке, она залетела, и он женился. Как вам? – спрашивают, а меня аж трясет всего. И знают, нехорошие люди, что книга с живого человека списана, с моей судьбы. А им все равно, лишь бы действие было. И ведь что ни сценарист, то писатель, и он пишет свою книгу, кинематографическую, которая, естественно, не устраивает меня, так как я свою уже написал. Но по-любому в первую очередь должен быть хороший сценарий.

– Неужели не было ни одного нормального сценария?

– Дорогой ты мой Игорь Николаевич! После первого захода сценаристов разных мастей и калибров было еще человек семь и сценариев в разной степени готовности три или четыре. Но ни один даже близко не отражал содержания и обаяния книги. Но ты не думай, что все дело только в сценарии. Чем дольше я работаю в компании, тем больше убеждаюсь, что сценаристы, мой дорогой, при всем моем уважении к ним, это все фигня. Сценарист – самый бесправный человек в сериале. Написал сценарий, возьми свою денежку и отойди в сторону, не мешай, ты больше не нужен. Дальше бал правят другие люди, у которых много имен: продюсеры, режиссеры и прочая. И что будет на выходе с конечным продуктом, одному богу известно.

Поэтому желание сделать по книге или книгам сериал у меня, честно говоря, сошло на нет. Шанс, что получится классное кино, абсолютно мизерный. Так зачем рисковать, в том числе и моим здоровьем? Я же изведусь, пока кино будут снимать, и еще больше, когда будут показывать.

– Сергей Владимирович, по-моему, ты кокетничаешь, ломаешься, как красна девица. То хочу, то не хочу…

– Может, ты и прав. Но только отчасти. Сейчас стало появляться кино, где бойцы незримого фронта – настоящие герои, но таких фильмов мало, очень мало. Они только начинаются. Зато много других, где чекисты – люди аморальные, без чести и совести. – Сергей не на шутку разнервничался, завелся. – Ты можешь себе представить, чтобы советский, подчеркиваю, СОВЕТСКИЙ разведчик добывал нужные ему сведения не с помощью агентуры и технических средств, а выбивал данные из пленного, подвешенного за наручники к потолку, полосуя безвинного беднягу резиновым шлангом по почкам? А люди, зрители, верят, и не только молодежь, которая историю нашей страны изучает по тому, что видит на экране телевизора или в мониторе своего компьютера – нормальные образованные взрослые дяди и тети, профессора и доценты кинематографических наук тоже верят, даже награды дают таким творцам. А с любовью что творят, гады? Женщина, героиня, следователь, между прочим, за сериал трех, а то и четырех мужиков поменяет, ей переспать, как шнурки на ботинках завязать.

И тут Нестеров понял, что разговор уходит куда-то в сторону.

– Ты извини меня, мой сердечный друг! Наговорил я тебе тридцать три бочки арестантов, но ты сам виноват. Разбередил мне душу, понимаешь. Давай заканчивать с этим. Ты лучше скажи мне, пожалуйста: каким боком я причастен к присвоению тебе звания генерал-майора?

– Так сам посуди. Только мы с Сантаной начали работать по алмазному делу, всего-то две телеграммы в министерство ушло, как меня в срочном порядке отзывают в Москву и отправляют на другой край света руководителем нашего представительства – на генеральскую должность, между прочим.

– А я здесь при чем?

– А кто кашу с камушками заварил? Ты – дорогой мой Сергей Владимирович! Навел, понимаешь, шороху в Фурате, разворошил муравейник, а ЛЮДЯМ, – Снежко для придания значимости своих слов поднял вверх правую руку с зажатым маринованным огурчиком, – надо же что-то со всем этим делать! Вот и распорядились они там, совсем наверху, кого под плинтус засунуть, как тебя, думали, наверное, что ты там и загнешься. Кого в могилу определить, всего-то пять явных покойничков за историю и еще четверых рабов в уме держим. Опять же Федор, без времени и следа пропавший. Туда же Виктория Леонидовна, растворившаяся в мировом криминале. И я при всем при этом, как не пришитый рукав к жилетке. Еще, не дай бог, интересоваться всем этим начну. Что со мной делать? Тут, видимо, вариант подвернулся. Быстренько меня собрали и за океан, а чтоб не питюкал – генеральские погоны на плечи. А ты говоришь: при чем? Да из всех действующих лиц нашей африканской истории, кроме нас, конечно, один Крапаль в живых остался. Как он, не знаешь?

– Знаю. Моя Любочка через много лет встретилась со своей давней подругой, а она – соседка по даче с Крапалем. Только это не та дача, которая у него в Истринском районе, другая, поскромнее, но тоже неплохая. Редко, но в гости иногда ходим, без удовольствия, правда. Он в каком-то инвестиционном фонде сидит, знает, кто я, какую роль сыграл в алмазной истории, но молчит. Так же как и я, впрочем.

Заработал аппарат прямой связи с генеральным директором.

– Слушаю вас, Александр Владимирович! – Через небольшую паузу Нестеров ответил. – С вашего разрешения буду через пять минут, старинного друга-приятеля провожу, и к вам. Нет, нет, что вы! Мы уже закончили.

Всем все стало понятно. Нестеров открыл дверь кабинета. У стола секретаря, как будто прочувствовал момент, в боевой готовности стоял Черепков с фирменным пакетом компании, наполненным разного рода сувенирами и маленькими радостями для Снежко.

– Какие будут указания, Сергей Владимирович!

Нестеров сначала обратился к гостю.

– Игорь Николаевич, ты на машине?

– Сергей Владимирович! Не волнуйся, пожалуйста, я общественным транспортом доберусь.

– Ну уж хрен-то, товарищ генерал! Здесь я командую.

Нестеров повернулся к Черепкову.

– Семеныч! Организуй товарищу генералу нашу дежурную «Вольво», пусть до дома доставят. И проводи гостя, со всей нашей сердечностью, конечно!

– Будет сделано, Сергей Владимирович! В лучшем виде!

Нестеров и Снежко крепко обнялись, расцеловались. Игорь Николаевич потихоньку спросил друга:

– Ничего, что выпили? Генеральный возмущаться не будет?

– Нормально. Он мужик настоящий, понимающий и к нам ровно относится, не ко всем, правда. Давай! Будь здоров, главное!

– И тебе не хворать!

Нестеров вернулся в свой кабинет, открыл папку с надписью «Для доклада», просмотрел бумаги и отправился к генеральному директору. Вернулся через полчаса уже с двумя папками: своей, где лежали подписанные руководителем документы, и второй, из-за которой его, собственно, и вызывал Александр Владимирович. С этим делом надо будет еще разбираться и разбираться.

Кабинет сиял идеальной чистотой и свежестью, он подошел к окну, посмотрел на осенний парк, где красным цветом ударило по верхушкам канадского клена. Две сегодняшние встречи всколыхнули, взбудоражили старое, а разговор со Снежко о судьбе нашего кино затронул тайные струны его души. И что делать, спросил он себя? И ответил: РАБОТАТЬ и ПИСАТЬ! Может, пригодится. Не сейчас, так в будущем.

Нестеров открыл в компьютере новую, чистую страничку и по центру вывел: