Двухместный военный вертолет с кубинскими опознавательными знаками на боках летел вдоль северных берегов Кубы из Баракоа в Гавану. Ветер, пронзавший открытую кабину, не спасал от духоты и влаги. Пилот хотел содрать с себя комбинезон, выбросить за борт громоздкий неудобный шлем, но он стоически уже третий год терпел и невыносимую жару, и раскаленное, кажется, до конца жизни повисшее над головой солнце, и быструю незнакомую речь, и чужой пейзаж, и многое-многое другое. Руки устало лежали на ручке управления, тусклые глаза безразлично смотрели в бледно-голубую даль. Полет благополучно подходил к концу.

Его пассажир, крепкий загорелый парень, которого он переправлял полгода назад из Гаваны в Баракоа, с любопытством смотрел вниз, иногда подносил к глазам бинокль, чтобы получше рассмотреть берег или показавшийся на горизонте корабль.

Как и полгода назад, на полпути, неподалеку от военной базы Нуэвита, во время дозаправки парня переодели: если тогда цивильный костюм сменили на форму кубинского лейтенанта, то сейчас вместо формы его нарядили в какие-то жалкие обноски. Лицо парня не выражало никаких эмоций, хотя ему тоже было жарко и скучно. Но пилот знал: парень наверняка летел домой, в Москву! И уже от этого ему было легче. За время полета и полгода назад, и сейчас они не обмолвились ни словом.

С небольшой высоты хорошо просматривались густо изрезанные берега, непроходимые болота и заросли мангров. Пилот сжал ручку и чуть-чуть сдвинул ее – машина послушно скользнула вправо, мористее, к бесчисленным островкам Сабаны, между которыми в голубом мелководье застыли коралловые лабиринты.

Емеля, так звали пассажира, видел в коралловых джунглях крупных рыб, скатов, останки затонувших кораблей. Вдали, выдавая свое движение белопенным шлейфом, тянулся к Гаване тяжело загруженный танкер. Емеля поднес к глазам бинокль: советский флаг, золотой серп и молот на красной каемке трубы, прикинул водоизмещение – шестьдесят тысяч тонн, задержал взгляд на стае чаек за кормой. Опустив бинокль, провел рукой по закрепленному за спинкой кресла кейсу, убедился, что тот на месте, никуда не делся. Полет продолжался уже почти три часа.

Впереди по курсу показался болтавшийся на якоре белый рыболовно-туристский катерок с двумя или тремя беззаботными пассажирами в купальных костюмах, а внизу, под самым брюхом вертолета, в изумительно голубой прозрачной воде, аквалангист перебирал руками дно и от рук поднимались мутные облачка потревоженного песка. Невольная зависть обожгла сердце Емели: ну почему кто-то, а не он со своей Любашей может так вот запросто плавать, путешествовать, отдыхать? Вот они, парень и девушка на кормовой палубе! О чем они говорят? О любви, о счастье…

Внезапно вертолет тряхануло так, что и пилот, и Емеля едва не вылетели из кресел, привязные ремни затрещали и больно впились в живот и плечи. Машина яростно тряслась, и ее швыряло из стороны в сторону, она стремительно теряла высоту. Пилот исступленно вцепился в ручку управления, пытаясь удержать ее в нужном положении. Оставались секунды, доли секунд, когда все должно было кончиться!

Но судьба распорядилась иначе: тряска, вибрации, звон – все прекратилось так же внезапно, как и началось. Вода была так близко, что до нее можно было дотянуться рукой. Почти задевая брюхом волны, вертолет продолжал полет, двигатель работал уверенно и надежно.

Пилот отдышался, вытер рукавом с лица пот и смачно, от души выругался, потом набрал высоту и взял круто влево. Через десять минут он посадил вертолет на специальной площадке неподалеку от аэропорта Гаваны.

Когда заглох двигатель, пилот и Емеля какое-то время молча сидели в креслах, наконец пилот повернулся к Емеле и сказал:

– Бывай…

– Спасибо, капитан… – Емеля вытащил из-за спинки кейс.

Пилот снял шлем и шумно выдохнул воздух. Он был не так уж и молод, а форма кубинского капитана не так уж и шла ему.

– Домой? – спросил он, ступая на раскаленную бетонку. Емеля кивнул. – Привет Родине…

В тени молодых пальм Емелю ждала машина, представитель «Совэкспортфильма» Валентин Иванович Глазов уже шел ему навстречу.

– Загорели хорошо, а как работалось? – Он горячо тряс руку Емели и не скрывал удивления, рассматривая его одеяние.

– Хорошо работалось.

– Вы очень удачно прилетели! – Они садились в машину. – Сегодня последний съемочный день «Капабланки», и по этому поводу у меня будет маленький банкет! Режиссер, актеры… кто-то из посольства, кое-кто будет с кубинской стороны. Познакомитесь. Если захотите, сможете рассказать о своем сценарии. Кстати, хорошо бы сразу запустить еще один советско-кубинский фильм, поддержать, так сказать, удачное начинание. Насколько я понимаю, они хотят этого. Вчера я отправил в Госкино соответствующую депешу, но, думаю, подобные решения принимаются на более высоком уровне.

Встречаться с кинематографистами не входило в планы Емели, ибо никаким сценаристом он не был, а дело, которым он занимался неподалеку от американской военной базы в Гуантанамо, было прозаичнее и сложнее: он в числе других специалистов из Союза налаживал уникальную систему перехвата абсолютно всех радиопереговоров между кораблями ВМС США, атомными субмаринами и штабами США и НАТО, используя шесть спутников серии «Метеор», зависших над Северной Атлантикой. Работа была засекречена, и потому на Кубу он был командирован по линии Госкино в качестве сценариста, собирающего материал о кубинской революции.

– Кстати, и советник по культуре придет… Хочет встретиться с вами!

– Тогда уж и я приду, – сказал Емеля, ибо именно этому человеку он должен был передать материалы, лежавшие в кейсе. – А когда самолет?

– Все успеете, не волнуйтесь! Билет в кармане! – Глазов похлопал себя по груди. Емеля невольно глянул на карман белоснежной рубашки, но тот был пуст. – Я сам отвезу вас в аэропорт!

Емеля безумно устал. За полгода напряженной работы в непривычном климате, да еще с преодолением множества пиковых ситуаций, отсутствием нормальных бытовых условий, усталости накопилось столько, что хотелось спать, спать и спать. Даже необходимость как следует отмыться от пота, пыли, гнуса отступала на второй план.

Машина на бешеной скорости приближалась к Гаване, в салоне бушевал тайфун, но жара и липота здесь были еще нестерпимее, чем в вертолете. Кончиками пальцев Емеля отдернул от тела пропитанную чужим и своим потом рубашку.

Глазов заметил это и улыбнулся.

– Потерпите немного.

На Кубе Глазов работал уже пять лет, а до этого столько же протрубил в Аргентине. Свободно владел испанским и португальским языками, несколько хуже английским, жена и дети – две прелестные девочки – делали его долгую заграничную жизнь вполне счастливой.

И хотя Куба практически ничего не покупала и не прокатывала из советских фильмов, Госкино не только держало там своего представителя, но и снимало для него небольшую виллу в аристократическом районе Ведадо. Друзей и знакомых у Глазова была уйма, с утра и до вечера он мотался по Гаване и ее окрестностям, часто на день-два вылетал в Южную Америку или Мексику, продвигая на латиноамериканский рынок советскую кинопродукцию; всегда был в курсе всех дел, хорошо был информирован о прошедших и будущих событиях. Для любого «совка», впервые командированного на Кубу, был совершенно незаменимым человеком. Круг обязанностей Глазова выходил за рамки представителя «Совэкспортфильма», но, похоже, это нисколько не обременяло его, во всяком случае улыбка никогда не сходила с его лица.

– Я и не спросил, как долетели?! Ненавижу вертолеты: шум, тряска – словно в барабане сидишь! – он засмеялся.

– Это точно! – согласился Емеля, чтобы как-то поддержать разговор. – И трясет, и шумит!

– Ничего, скоро отдохнете! Постараюсь, чтобы у меня вам не скучно было!.. Я ведь едва успел встретить вас! Думал, вообще не смогу приехать!

– Что-то случилось?

– Сегодня в оперном театре снимали последние сцены «Капабланки»… И вдруг пожар! И никто не знает, как это произошло! Вспыхнула огромная шелковая кулиса, вся сразу, снизу доверху, у всех на глазах! Без всяких причин, представляете?! Слава Богу, все кончилось благополучно – только одна эта кулиса и сгорела, но паники, шума сколько было! Помимо пожарных понаехала вся милиция, несколько грузовиков коммандос, театр оцепили, никого не выпускали! В общем-то, я и сейчас не знаю, чем все кончилось, вечером услышим из первых уст… Но главное – успел встретить вас.

Глазов остановил машину на тихой зеленой улице напротив неприметного одноэтажного здания – валютного супермаркета, достал из бардачка кожаную папку, вручил Емеле пачечку долларов и попросил расписаться на заранее приготовленной бумаге.

На покупку необходимой одежды и подарка Любаше ушло не более десяти минут, а еще через несколько минут Емеля мылся в душе своего поднебесного номера в пятизвездочном отеле «Гавана Либре», бывшем «Гавана Хилтон».

Краны были открыты до отказа, тугая струя била в лицо, грудь, спину. Емеля намыливал тело не меньше десяти раз, и не меньше десяти раз менял обжигающе горячую струю на холодную и все никак не мог насытиться переполнявшим его блаженством. Наконец закрыл воду, вытерся жестким махровым полотенцем, обтер забрызганный водой кейс и вышел с ним из ванной комнаты. Приятная прохлада омывала голое тело, приятно подгибался под голыми ступнями тугой ворс ковролина. Он остановился перед большим зеркалом и рассмеялся: темно-коричневая, задубевшая от солнца голова с длинными густыми лохмами и небритыми щеками была нелепо приставлена к бледному телу. Он потянулся и слегка повернулся перед зеркалом, чтобы увидеть спину и бока. Улыбка сошла с лица. В общем-то все было в норме.

Он развязал коробку с покупками. Медленно, испытывая наслаждение, надел белые трусики из добротного плотного трикотажа, белую рубашку, светло-серый костюм, толстые мягкие носки, элегантные замшевые туфли и снова подошел к зеркалу. Причесался. В зеркале он увидел другого человека! Долго смотрел ему в глаза, потом подмигнул и улыбнулся. Человек в зеркале дружески ответил ему тем же.

Впервые за полгода Емеля чувствовал себя комфортно. Даже сон и усталость отступили на второй план. За стеклянной стеной виднелись крыши домов, океан, и ему захотелось выйти на балкон, он раздвинул прозрачные створы и сделал всего лишь шаг, даже не сделал – нога застыла, едва оторвавшись от пола, – он ударился о стену душного, липкого, раскаленного воздуха! Комфорт пропал мгновенно. Емеля сдвинул створы прозрачной стены.

На далеком горизонте виднелись серые облака, в апартаментах тихо и ровно гудели невидимые кондиционеры – это и был тот самый комфорт за двести долларов в сутки, что в Союзе совсем бесплатен. Зазвонил телефон, Емеля не сразу увидел его.

– Вас слушают, – сказал он по-испански.

– Кто у телефона? – услышал он русскую речь. – Я прошу пригласить к аппарату Стрешнева!

– Я вас слушаю… Представьтесь, пожалуйста.

– С вами говорит советник по культуре Обухов из посольства Советского Союза.

– Очень приятно, товарищ Обухов…

– Говорят, вы закончили сценарий на кубинском материале. Мне очень интересно с ним познакомиться. Не были бы вы так любезны…

– Да-да… Я вас понял… Сценарий хоть и вчерне готов, но я с удовольствием дам вам его почитать, может, что-то подскажете? Вы давно на Кубе и хорошо знаете ее!

– Большое спасибо! Вы ведь будете на вечеринке у Глазова? Там все киношники тусуются сегодня!

– Договорились!

– Вот и отлично! – В трубке послышались гудки. Емеля сел в кресло и положил на колени кейс. Прежде чем открыть его, он осторожно вытащил из уголка рукоятки совершенно неприметный предмет – крохотный кубик с пружинистым волоском, внимательно осмотрел его со всех сторон, как бы любуясь, затем так же осторожно вложил на прежнее место. Это был радиомикрофонный чип, своего рода сторож, позволявший через обычный портативный приемник слушать все, что происходит в непосредственной близости от кейса: разговоры, шаги и, уж конечно, попытки взлома или прикосновения, Емеля проверил содержимое кейса – папка была на месте, сургучные печати тоже.

По кабельному телевидению – роскоши пятизвездочных отелей – шел боевик с Крисом Кристофферсоном. Фильм то и дело прерывался рекламами, приглашавшими в заманчивые путешествия и экскурсии по Кубе. Внезапно на экране появился белый катерок, точно такой, какой Емеля видел в последний миг перед инцидентом с вертолетом. «Кубатур» приглашал валютных иностранцев принять участие в «Хемингуэй-марине» – рыболовно-морском шоу, где никто, даже новички, ни разу не державшие в руках спиннинга, никогда не возвращались без хорошего улова! И при этом со всех сторон показывали белоснежный катер с креслами на корме и счастливых молодых людей с небывалым уловом.

Емеля не заметил, как похолодела спина. Ведь его могло уже не быть! По всем законам он должен был сейчас лежать на дне океана, а не наслаждаться комфортом хилтоновского отеля! На экране продолжался фильм с бородатым Кристофферсоном, а перед глазами Емели покачивался на волнах белый катер.

Рыболовно-туристский катерок покачивался на волнах в двух милях от берега, небоскребы Гаваны едва просматривались в солнечной мгле. Клиентами «Хемингуэй-марины» на сей раз были не валютные толстосумы, а экипаж лайнера «Аэрофлота», обслуживающий латиноамериканские авиалинии и получивший плановую передышку после двух недель беспрерывных полетов. Кто-то, как, например, штурман, отлеживался в защищенном кондиционером номере отеля, кто-то коротал время на пляже, а командир лайнера Владимир Петрович Степанов предпочел подводную охоту с аквалангом, к которой пристрастился пять лет назад, когда от него ушла жена и отпала необходимость привозить в семью заработанную валюту. На подобные прогулки он приглашал всех, кто имел силы и желание болтаться со спиннингом в руке на высоких волнах Мексиканского залива в не слишком устойчивой скорлупке. Сегодня компанию ему составляли стюардесса Ксения и второй пилот Юра.

На ходовом мостике в кресле рулевого вальяжно раскинулся чернокожий кубинец. Время от времени он прятался за бортик и отхлебывал из бутылки глоток рома.

Законы и правила, установленные коммунистическим режимом Кубы, были суровы. И хотя катер в своих топливных баках не имел и четверти необходимого запаса солярки, чтобы добраться до Флориды, береговое наблюдение за ним не прекращалось ни на минуту. Мощнейшие оптические системы, подаренные Советским Союзом, позволяли видеть с берега не только нарушающего дисциплину рулевого, но и стрелки часов на его руке. Херминаль – так звали рулевого – знал об этом лучше кого бы то ни было и потому разделывался с презентом Степанова быстро и крайне осторожно.

Сам Степанов где-то поблизости плавал с аквалангом, а Ксения и Юра, красивые, загорелые, с выбеленными тропическим солнцем волосами сидели на корме в специально оборудованных креслах со спиннингами в руках. На палубе лежали трофеи: несколько рыб, причудливые раковины, морские звезды, обломки коралла.

– Ксения, я люблю тебя… – сказал Юра, но Ксения не шелохнулась. – Я хочу познакомить тебя с моими родителями…

Вдали послышался стрекот вертолета, он приближался.

– Юра… – вздохнула Ксения.

– Но ведь прошел целый год! И никаких следов. Твой Кеша словно сквозь землю провалился!

– При чем тут Кеша?

– Но ты ж помолвлена с ним была! Он даже кольцо носил!

– Ну и что? Это его дело… Я порвала с ним задолго до его исчезновения!

– Тогда в чем дело?! – обрадовался Юра и, закрепив специальным приспособлением спиннинг, поднялся с кресла.

– А в том, что ты не мой мужчина! – Стрекот вертолета быстро приближался и превращался в грохот. – Для меня ты вообще не мужчина! Понял?! – почти прокричала в лицо Юре Ксения. – И отстань!

– Я знаю, кто твой мужчина!

– А знаешь, так чего лезешь?!

С вертолетом произошло нечто из ряда вон выходящее: он стал вдруг дергаться, шарахаться из стороны в сторону и быстро терять высоту, уже видны были лица пилота и пассажира, двигатель скрежетал и звенел. Казалось, вертолет вот-вот развалится на части. Обомлевшие от ужаса молодые люди и рулевой ждали рокового момента и благодарили Бога, когда вертолет успел проскочить над ними. Он уже почти касался воды, когда самое страшное внезапно кончилось! Пришедший в себя Херминаль схватил бинокль и смотрел, как вертолет уверенно набрал высоту и исчез в береговой мгле. Рулевой допил ром и выбросил бутылку за борт, напрочь забыв о собственной безопасности.

– Что-то долго Владимира Петровича нет… – наконец произнесла Ксения, обводя взглядом водную поверхность. – Тебе не кажется?

– Не кажется! – сухо ответил Юра, разжимая пальцы, намертво обхватившие подлокотник Ксеньиного кресла. – В запасе еще целых семь минут!

…В сказочном царстве кораллов, водорослей и невиданных рыб лежал на песчаном дне в акваланге и ластах крепкий немолодой мужчина – Владимир Петрович Степанов; к голени прикреплен нож, на поясе – сетка для добычи, рядом с рукой на песке – ружье для подводной охоты. Глаза Степанова закрыты, он без сознания, маленькие порции воздушных пузырьков в такт дыханию вырывались из клапана акваланга. Вот он с трудом открыл глаза – сознание постепенно возвращалось к нему – посмотрел на часы, перевернулся в нормальное положение и, подобрав ружье, очень медленно поплыл.

Степанов поднял со дна раковину, осмотрел ее и выпустил из руки, поиграл с зарывшейся в песок рыбой, глянул на проплывавшую в стороне небольшую акулу и не проявил к ней никакого интереса.

Вот он увидел приближающуюся к нему стайку пестрых рыбешек, которая окружила его и заняла все видимое пространство. Появился странный звук, напоминающий множество мелких шелестящих электрических разрядов. Барабанные перепонки, голова готовы были вот-вот лопнуть – таким противным и громким стал этот звук. Мириады рыбешек вдруг превратились в мутную абстракцию, в центре которой был темный вихрь, и в этом вихре подобно светящимся змейкам стали прорезаться какие-то контуры.

Лицо Степанова оцепенело, в нем был страх. Он испытывал огромное эмоциональное напряжение, возможно даже, что в эти секунды он отключился от реального мира.

А между тем пульсирующие, извивающиеся светящиеся контуры обрели совершенно определенные и четкие черты самолета в верхней проекции, и только это случилось, как муть, светящиеся контуры самолета, шелестящий звук растворились, исчезли и сменились безмятежной картиной. Степанов видел пеструю стайку рыб. И все.

Отвесное солнце пронизывало восьмиметровую толщу прозрачной воды, открывая счастливому наблюдателю сказочную красоту океанского мелководья.

Мимо проплывал метровый тунец, Степанов почти неосознанно, без всякого азарта выстрелил…

Когда он выбрался на палубу, то все еще находился во власти свечения. Он выглядел странно, не улыбался, не шутил, как обычно, но Юра и Ксения, только что пережившие стресс, не замечали этого.

Херминаль помог снять акваланг и втащить рыбину на палубу. Степанов жадно дышал, озираясь вокруг и в то же время как бы никого не замечая.

– Я так переволновалась, Владимир Петрович, у вас воздух кончился! – Ксения положила руки на грудь командира, в голосе ее было неподдельное волнение.

Степанов сдержанно улыбнулся и поцеловал девушку в волосы.

Причмокивая от восхищения, кубинец вместе с Юрой закрепляли трофей на палубе.

– Не припомню случая, чтобы тунец подплыл так близко к берегу! – сказал Херминаль.

Степанов овладел собой, отдал Ксении сетку с раковинами и спустился в небольшую каюту. На столике в беспорядке стояли бутылки с аэрофлотскими напитками, заботливо прихваченными Ксенией. Степанов откупорил бутылку виски и сделал пару жадных глотков, потом набрал по радиотелефону номер старого друга – представителя «Аэрофлота» на Кубе, оглянулся на палубу и прикрыл рукой трубку.

– Алло… Алло… Гуров? Да, я, Степанов… Старик… Со мной сейчас такое было…Задел ската, и он ударил меня электрическим током!

– Поздравляю! – услышал он в ответ.

– Я больше часа лежал на дне без сознания!

– Поздравляю.

– Ты что, смеешься? Я мог умереть, у меня почти кончился воздух!

– Удивляюсь, как до сих пор тебя еще не сожрали акулы! Расскажешь все моим детям – они это любят! Не забудь, вечером встречаемся у Глазова…

– Погоди, погоди, старина… Возьми карту, предпоследний лист по трассе Шеннон – Москва… Хорошо, подожду…

Антон Игоревич Гуров, в недавнем прошлом элитарный пилот гражданской авиации, а ныне представитель «Аэрофлота» на Кубе, отложил в сторону трубку и придвинул к себе огромную папку-атлас. Пока отыскивал нужную страницу, несколько крупных капель пота успели скатиться с кончика носа на Англию и Западную Европу. Вентилятор гонял под потолком раскаленный воздух и не давал никакой прохлады. Наконец он нашел нужную карту и снова взял трубку.

– Ну что тебе? – Он вытер платком лоб.

– Километрах в четырехстах от конечного пункта должно быть озеро… точнее не должно, а посмотри, существует таковое или нет?

– Ну есть… И не такое уж маленькое… Холодное называется… Тут болота вокруг. Ближайший райцентр… – Гуров водил карандашом по карте. – Буяново… А на юге – Маргополь… Что тебе взбрело в голову?

– Помнишь, у нас парень был, молодой пилот… Ну, тот, что разыскивал погибшие самолеты. Кеша Мечников! Тот, что пропал без вести год назад?!

– Ну… Помню… – стушевавшись, ответил Гуров. – И что?

– Я только что видел его.

– Так хватай его за руку и веди сюда!

– Он мертв… В том самом озере…

Степанов прервал связь и положил трубку на место. Какое-то время он стоял с закрытыми глазами, слышно было, как о борт шлепалась волна.

Иннокентий Мечников был не только пилотом. Он состоял в клубе «Пропавшая экспедиция» и все свободное время посвящал поиску не вернувшихся из полета самолетов. Самой большой мечтой его было найти самолет Леваневского, четырехмоторный бомбардировщик Н-209, пропавший без вести 12 августа 1937 года при попытке беспосадочного перелета в Америку через Северный полюс. Легенды говорили о том, что перед самым взлетом к самолету подкатил «паккард» с чекистами, и Леваневский принял на борт коробку с двумя шубами и банкой икры для передачи в качестве подарка Сталина жене Рузвельта. Слабая надежда, что взрывное устройство главы НКВД Ежова сработало еще до подлета к Ледовитому океану и самолет упал где-то в тундре, толкала на бесплодные поиски все новых и новых энтузиастов.

Но находками поисковиков чаще всего были обычные гражданские самолеты или боевые машины времен Второй мировой войны, хотя и они часто оказывались сенсационными… Последней находкой Мечникова как раз и оказался такой самолет, и это стоило ему жизни.

«Сердце Степанова билось учащенно, виски распирало от боли. Что? Что?! Что со мной произошло?! Что это было?! Сон?.. Мираж?! Выдумка? Бред?! Нелепица какая-то, – пытался разобраться он в происшедшем. – Но я видел… Сам видел?! И озеро, о котором до той минуты и понятия не имел! И самолет!.. И Кешу…» – Он открыл глаза и устало провел по лицу рукой.

Хотел еще глотнуть теплого, обжигающего нутро виски, но передумал, успокоился и поднялся по короткому трапу на палубу.

Специальными растяжками Херминаль привязал тунца к палубе. Ксения рассматривала раковины.

– У вас воздуха оставалось всего на две минуты, – сказал Юра.

Степанов словно не слышал. Он осмотрелся, как бы подыскивая что-то, увидел загорелую спину Ксении и нацарапал на ней контур самолета. Вопросительно посмотрел на Юру, тот недоуменно перевел взгляд с рисунка на Степанова и снова на рисунок.

– «Юнкерс-87»… Пикирующий бомбардировщик… – неуверенно, голосом ученика произнес он.

Степанов кивнул и в задней части фюзеляжа нацарапал крестик. Юра удивленно смотрел на Степанова, но тот больше не сказал ни слова.

Ветер менял направление, на океанском горизонте появилось крохотное белое облачко, первая волна звучно ударила о борт катера. Пора было возвращаться в Санта-Фе, удобную глубоководную бухту неподалеку от Гаваны, где в прекрасных клубах и отелях отдыхали после морских путешествий или рыбной ловли иностранные яхтсмены и богатые туристы.

Именно там обосновалась огороженная со стороны суши высоким забором и хорошо охраняемая милисиано знаменитая кубинская «Хемингуэй-марина», попользоваться услугами которой как редчайшее исключение – даже за валюту! – мог обеспечить Степанову только представитель «Совэкспортфильма» Глазов, связи и возможности которого на Кубе были безграничны.

Весь путь до Санта-Фе Степанов просидел в кресле рядом с рулевым, не произнеся ни слова. За долгие годы работы на латиноамериканских линиях Куба незаметно стала его вторым домом. Зная язык, он постепенно узнал и людей. Узнал и полюбил. Эти трудолюбивые красивые люди, даже в своей нищете не потерявшие духа и оптимизма, чем-то напоминали его соотечественников. Они не скрывали боли, когда было больно, и безудержно веселились, когда было весело.

– У вас сегодня богатый улов! – сказал Херминаль, обнажая ослепительные зубы.

Степанов кивнул и улыбнулся…

Еще на катере Ксения и Юра порывались рассказать командиру о чрезвычайном происшествии с вертолетом, свидетелями которого они стали, но то одно, то другое мешало им сделать это. Зато теперь, когда они возвращались на такси в Гавану, ничто не мешало им во всех подробностях воспроизвести историю с вертолетом, но, странное дело, Степанов не проявил к ней никакого интереса.

Возле отеля «Тритон» их поджидали оставшиеся на берегу члены экипажа. Тунец вызвал всеобщий восторг, и мужики с трудом дотащили его до кухни, а раковины и обломки кораллов были тут же разобраны стюардессами в качестве сувениров.

Степанов, вытряхнув на ладонь остатки долларов и переговорив с шофером – большинство кубинских таксистов работали только за доллары, – попросил отвезти его в центр.

– К ужину вернусь… – сказал он, прежде чем машина тронулась с места.

Белое облачко, появившееся час назад на океанском горизонте, превратилось в огромную серую тучу, которая обрушилась на Гавану тропическим ливнем. Степанов смотрел в лобовое стекло, за которым в водяной мгле маячили нерезкие огни впереди идущих машин, а перед глазами стоял яркий светящийся контур самолета с нечетким силуэтом тела в узком фюзеляже. Могучие силы ввели его в непознанный мир, таинственный проводник услужливо показывал ему то, что он хотел видеть: озеро, слегка продолговатое с изломом посередине, топкие, окруженные высоким лесом берега. Рыхлый зеленый ил на глубине шести-семи метров в южной оконечности озера… и очень, очень недалеко от берега совершенно целый, почему-то не затянутый илом самолет… Степанов рассуждал сам с собой, пытаясь разобраться, что происходит в данную конкретную минуту: он ТАМ?.. или его мозг пытается воспроизвести то, что он увидел на дне океана? Стало душно и жарко.

Удар грома вывел его из оцепенения, он понял, что находится здесь, в этом мире. Непрерывные струи воды изливались на капот, крышу, сверкали в свете фар. Они ехали по красивейшей в мире набережной Малекон, многокилометровой дугой охватывающей воды Мексиканского залива, но ни набережной, ни залива, ни машин не было видно – со всех сторон плотной стеной их окружал дождь. Дворники не справлялись с работой, в нескольких метрах впереди моргали аварийные габариты, шофер осторожно прижался к бордюру и остановил машину. Степанов расплатился и вышел под ливень. Дождь застилал глаза, обтекал плечи, грудь, пузырил залитый по щиколотку тротуар, зато дышалось легко и в голове не было никакой боли. Он чувствовал себя сильным и уверенным.

Дождь прекратился почти так же внезапно, как и начался, стало светло, солнечно, появились пешеходы. Машины, отчаянно сигналя и мешая одна другой, прорывались через потоки сливавшейся с крутых улиц в море воды. Перед въездом в тоннель под пролив уже стоял милицейский пост – тоннель затопляло при каждом сильном ливне.

Степанов повернул на бульвар Прадо, широкой лентой полированного камня спускавшийся к берегу океана. Ноги скользили на мокром блестящем тротуаре.

Чернокожие мальчишки, разбежавшись, падали на живот и в позе летящей птицы стремительно скользили несколько десятков метров по тротуару, эффектно тормозя перед приглянувшимся прохожим и одаривая его ослепительной улыбкой.

Малолетка затормозил перед Степановым, окатив его с головы до пят дождевой водой.

– Дай доллар!

В кармане Степанова оказался только железный рубль. Мальчишка ловко схватил его, но, рассмотрев, презрительно усмехнулся и швырнул под проезжавшие машины.

– Советико! – крикнул он, уже рассекая воду спружиненным животом где-то ниже по бульвару.

Когда Степанов входил в представительство «Аэрофлота», одежда на нем высохла и ничто не напоминало о разгулявшейся недавно стихии.

За чашкой горького черного кофе он рассказал Гурову все, что произошло с ним на дне океана.

– Это от переутомления, – не проявляя ни удивления, ни интереса, сказал Гуров. – А что касается озера Холодное, которое ты о т к р ы л… то о нем и вообще говорить нечего: свой маршрутный атлас ты знаешь наизусть и озеро это видел на карте десятки раз! – Гуров почесал затылок. – Забудь… И никому не рассказывай.

– Легко сказать… А что если и самолет в озере есть, и труп в фюзеляже лежит?..

– В конце концов, все может быть! – Гуров улыбнулся. – Народный фольклор хранит в своей памяти некоторые странные случаи… Ну, например, как молодой штабист Северного флота подал начальству рапорт о том, что южнее Гавайских островов потерпела аварию атомная подводная лодка, на которой служил его брат! Столкнулась с американской субмариной и пошла ко дну! Допуска к засекреченной аппаратуре связи он не имел, так что. достоверными сведениями обладать никак не мог, но тем не менее очень настаивал на своей версии и добивался принятия срочных мер по спасению!.. Его посадили в психушку…

– Слышал… А позже выяснилось, что все так и было!

– Более того, американцы подняли носовую часть и с воинскими почестями похоронили на военном кладбище в Гонолулу останки наших моряков… А лейтенантик так и умер в психушке…

Они сидели в просторном кабинете Гурова. Телевизор, подключенный к специальной антенне, передавал новости Эн-би-си. Диктор сообщал, что на океанских волнах обнаружены первые жертвы рухнувшего на подлете к Багамским островам самолета ДС-9 и что в спасательных работах задействованы все вертолеты и плавсредства береговой охраны.

Все внимание Степанов переключил на экран телевизора.

– Не слышал? – удивился Гуров.

– Нет. Отчего он упал?

– Никто ничего толком не знает… Единственный свидетель, капитан яхты, который все видел, заявил, что самолет просто развалился на части.

– Когда это было?

– В тринадцать сорок…

Степанов вспомнил, что именно в это время стая рыб превратилась в светящиеся контуры «Юнкерса-87»… и еще… еще из уголков подсознания нечетко выстроился рассказ Ксении и Юры о каком-то вертолете… Он посмотрел на часы, пора было возвращаться в отель.

– Расслабься! Расслабься! – Дружески смеясь, Гуров подмигнул Степанову и приоткрыл ящик стола, где лежала бутылка коньяка. – И забудь про все!

– Антон… – Степанов поднялся с кресла и приблизился к Гурову. – Скажи, пожалуйста, какая сила заставляет тебя обернуться, когда кто-то сзади смотрит на тебя?

– Интуиция… – Он задвинул ящик и перестал смеяться.

– А если человек за десять тысяч миль видит пожар на тонущей подводной лодке и слышит крики о помощи… Или с полпути возвращается домой, почувствовав внезапно, что его ребенку грозит опасность и буквально в последнее мгновенье спасает его?.. Или просто видит сквозь непрозрачную стену, о чем неоднократно свидетельствовали ученые разных стран? Что это? Тоже интуиция?

– Да, интуиция… – Гуров давно уже не смеялся.

– Так что же такое интуиция?

– Говорят, интуиция – разговор с Богом… Мой совет тебе – не лезь во все это… И обо всем забудь.

Шофер Гурова отвез Степанова на окраину Гаваны в отель «Тритон», где «Аэрофлот» арендовал три этажа для отдыха экипажей латиноамериканских авиалиний.

Степанов поднялся в свой номер, открыл холодный кран в душе и долго ждал, пока из труб сойдет разогревшаяся вода и хотя бы на полградуса станет прохладнее. А когда оделся и вышел на балкон, застал величественную, много раз виденную картину: садилось солнце.

С последнего этажа небоскреба глазам открывалась бескрайняя океанская ширь, в свинцово-темные воды которой в полной тишине погружался огромный красный шар. От момента касания до полного исчезновения прошло чуть больше двух минут, и потом – будто занавес опустился! – тьма, звезды на небе и совсем другая жизнь…

Тишина взрывалась многоголосым треском, звоном, писком и еще чем-то невообразимым тысяч и тысяч насекомых, а на каменных тротуарах и беломраморных скамейках бульваров и скверов вовсю хозяйничали быстроногие кукарачи, пугая туристов и нежных дам. В ресторанах и барах появлялись первые посетители, где-то уже играла музыка и томно покачивали бедрами осмелевшие проститутки, сладостно, расслабляюще шуршал океан о каменное ожерелье Малекона. Открытые джипы с суровыми милисиано, приглядывающими за всем происходящим, медленно-медленно раскатывали по улицам прекрасной Гаваны. Наступала душная липкая ночь.

Степанов придирчиво осмотрел себя в зеркале и спустился в ресторан. Экипаж был в сборе, и все ждали его, командира. Других посетителей почти не было. Ансамбль из трех чернокожих музыкантов исполнял грустную мелодию. Сами пели, сами аккомпанировали – две гитары и маракас. Иногда двое музыкантов уходили отдохнуть, и тогда оставшийся откладывал в сторону свой инструмент и садился за рояль. Закрыв глаза и подняв голову, он не спеша перебирал клавиши и наполнял зал изысканной грустью.

– Владимир Петрович, а что если мы наш трофей в Москву возьмем? Душа так и стонет по хорошей рыбке! – сказала Маша, стюардесса, недавно и, можно сказать, случайно попавшая в этот экипаж.

Степанов улыбнулся и ничего не ответил.

– Летай в Гавану, будет тебе и рыбка, и пляж на океанском берегу! – сказала Ксения. – А то все тебе Европу да Штаты подавай!

– Что поделаешь, люблю цивилизацию!

– Доллары ты любишь, а не цивилизацию! – беззлобно сказала Ксения и рассмеялась.

– Да кто ж их не любит?!

– Девочки! – строго одернула их старшая бортпроводница Соня, и пикировка тотчас прекратилась.

А Степанов снова улыбнулся, он очень любил свой экипаж. К столу подошел повар, старый худой негр с доброй улыбкой уставшего человека. Он по-испански приветствовал всех сидящих и обратился к Степанову:

– Дон Владимир, вашего прекрасного тунца я приготовлю на завтрак. Скажите только, к которому часу?

– Дорогой сеньор Маноло… Эту рыбу я поймал специально для твоей семьи, – сказал по-испански Степанов.

Повар улыбнулся грустно и покачал головой. Наивный человек, говорили его глаза. Но Степанов не был наивным и прекрасно понимал, что народ Кубы живет впроголодь и что если этого тунца он только подарит Маноло, то Маноло никогда его не получит. Порядки на Кубе были суровыми. Даже повара и официанты не смели прикоснуться к пище, которую готовили на кухне отеля. А уж о каких-то там подарках или презентах вроде метрового тунца…

– Эта рыба твоя, Маноло… У нас есть машина, и мы сами отвезем ее тебе домой. – Степанов повернулся к Юре. – Сразу после ужина. Понял? У шофера есть адрес.

– Я и сам дорогу помню, не беспокойтесь. Мы вместе с Иваном прокатимся, – Юра ткнул локтем бортинженера, расправлявшегося с фруктовым салатом. – Слышал? После ужина рыбу в автобус – и к старику!

– Вот так… Никаких проблем! – сказал Степанов по-испански и засмеялся.

Глаза повара повлажнели, он отвернулся и зашагал прочь.

– У него шестеро детей… – сказал Степанов. Грустные музыканты продолжали исполнять грустную мелодию. И вообще на Кубе много грусти.

– А теперь спать! Всем спать! – строгим взглядом Степанов обвел экипаж, но исполнять команду никто не спешил. Вечер только начался, и музыка не располагала ко сну.

– Может, потанцуем? – предложила Маша.

– Девочки! Слышали?! – Старшая бортпроводница первой поднялась из-за стола, ее примеру неохотно последовали Маша и Ксения.

– И правда, рано вставать, – примирительно сказала Ксения. Второй пилот Юра прихватил оставшуюся на блюде связку бананов.

– Как раз шесть! – он бросил взгляд на командира, как бы спрашивая разрешения, но тот промолчал, и он вразвалочку направился вслед за бортинженером в морозильную камеру за тунцом.

– Юра! – окликнула Ксения второго пилота, и тот задержался. – Я была груба с тобой на катере. Прости.

– Сам напросился. Зато ответ был доходчив и прост… Спасибо тебе… – Он отвернулся и пошел на кухню.

Ксения поспешила к лифту.

Все, кроме Ксении и Маши, вышли на предпоследнем этаже.

– Не проспите, девочки! – со всей строгостью предупредила Соня.

– Спокойной ночи. – Глаза Ксении и Степанова встретились, дверки лифта сомкнулись, но почти тотчас снова открылись.

Девушки вышли на ковровую дорожку длинного коридора.

– Ну и мегера ваша старшая! – выпалила Маша.

– Она на прошлой неделе пять долларов потеряла, – улыбнулась Ксения.

– А-а, тогда все понятно… Порядки у вас тут!

– Потерпи немного… В Шенноне, если повезет, вернешься в свой экипаж.

Ветер гудел, посвистывал, завывал, и казалось, весь небоскреб раскачивался под его натиском, хотя наступила обычная для этого времени года тихая тропическая ночь.

– Боже, как страшно воет здесь ветер. Я так не люблю верхние этажи! – Ксения зябко поежилась.

– Зато пляжи на океанском берегу! Ананасы!

– Какая ты зануда, Машка! – Они подошли к номеру, и Ксения открыла дверь. – Лучше спину мою посмотри!

– А что у тебя там?

Они вошли в номер, защелкнули дверь и включили свет.

– У меня так зудит спина, что я еле досидела до конца ужина. Посмотри, что там? – Ксения сбросила блузку и повернулась к подруге спиной.

Маша ахнула.

– Да у тебя вся спина в язвах! – На спине Ксении видны резкие контуры самолета, очерченные вспухшими красными рубцами. – Живого места нет! Немедленно к врачу! Вдруг это зараза какая?! Ну все! Никакими бананами меня на Кубу больше не заманишь!

– Никакая это не зараза! – Ксения сбросила с себя одежки и направилась в ванную. – Просто я расчесала спину, а морская соль разъела! Тоже мне, за-ра-за…

В ванной зашумела вода.

Номер Степанова был погружен во мрак. Владимир Петрович, не раздеваясь, прилег на кровать. Из портативной магнитолы, с которой он никогда не расставался, звучал голос Лемешева:

Только раз бывают в жизни встречи,

Только раз судьбою рвется нить…

Музыка всегда выручала, помогала расслабиться, забыть обо всем тревожном и гнусном, но сегодня, похоже, был не тот день. Мысли невольно возвращались к подводному свечению, голова снова кипела и готова была взорваться от боли. С одной стороны, он не сомневался, что видел место, видел самолет, видел останки Кеши Мечникова и, стало быть, раскрыл тайну исчезновения своего второго пилота, но, с другой стороны, его разум категорически отказывался верить всему этому! Разве можно увидеть что-либо, ну хотя бы то же озеро на болотистых равнинах западной России, находясь при этом по другую сторону земного шара?! Бред!

Раздался телефонный звонок, голова мгновенно освободилась от мусора и боли. Степанов выключил музыку и взял трубку.

Это был шофер Глазова.

– Да. Спускаюсь.

На вилле Валентина Глазова собрался по случаю окончания съемок советско-кубинского фильма «Капабланка» киношный бомонд. Местную элиту представляли режиссер Мануэль Эррера с женой Эслиндой, участницей многих латиноамериканских сериалов, любимицей кубинских киноманов и вообще женщиной с шармом, заместитель министра культуры Хулио Гарсиа Эспиноса с женой, руководство местной киностудии; нашу – исполнительница главной роли красавица Галя Беляева, оператор Игорь Клебанов, звукооператор, художник… Были и еще люди с той и другой стороны, к кино никакого отношения не имеющие.

В прелестном полумраке просторной гостиной, украшенной узкими парными колоннами и прохладными полами из полированного камня, обставленной старинной мебелью прежних, дореволюционных хозяев, витал дух ароматных сигар и висел легкий гул голосов собравшихся гостей.

В группках говорили о пожаре в оперном театре, о престарелой Алисии Алонсо, не желающей расставаться с ролью примы национального балета, об удравшем в Майами высокопоставленном чиновнике, о проклятых американцах, защищающих свои интересы в каждой точке земного шара, но главной темой были фальшивые, давно всем набившие оскомину заявления о взаимном проникновении и дополнении двух могучих культур – русской и кубинской – и вечной дружбе русского и кубинского народов.

Где-то тихонько, словно под сурдинку, тарахтел невидимый телевизор.

Едва Степанов переступил порог, к нему подскочил слегка разгоряченный Глазов, в белом смокинге, бабочке.

– Наконец-то! Благополучно добрался?

– Вполне.

– Ну, ты тут свой, не заблудишься… Гуров скучает без тебя… Еще поговорим, прости… – Он исчез, а перед ним возник бармен-кубинец Игнасио, он же мажордом, садовник, при необходимости шофер и официант. На подносе стояли соки, коктейли, ром… Степанов взял безобидный мохито – слабоалкогольный коктейль с кусочком льда и листиком свежей мяты. Осмотрелся. Заметил в толпе Гурова с молодым человеком в элегантном европейском костюме, почему-то державшим в руке кейс. Молодой человек, это был Емеля, появился на вилле несколько минут назад и был тотчас «пристроен» Глазовым к Гурову.

Степанов направился к ним.

В узком креслице, обособленно от других, сидела, положив руку со стаканом рома на тонкий подлокотник, совсем молоденькая девушка, ее густые красивые волосы в беспорядке падали на оголенные плечи. На ней было короткое черное платье с блестками и черные, опять же с блестками, туфли на высокой платформе. Во рту была жвачка, она лениво работала челюстями, выдувая иногда пузырь, задерживала его на губах, то ли любуясь им, то ли эпатируя публику, и при этом не сводила своих больших немигающих глаз с Емели.

– Парень в такой переплет попал! – Гуров похлопал Емелю по плечу, когда Степанов подошел к ним. – Почище твоего! Во всяком случае, вам будет о чем поговорить!.. Да, я и не представил вас! Познакомьтесь!

– Емельян Петрович, – молодой человек протянул руку. Степанов назвал свое имя, ответив крепким рукопожатием.

– Истории для кино пишет, сценарии… Ему наверняка интересно будет послушать твой рассказ! – Гуров отпил изрядный глоток рома. – Кстати, с тобой полетит!

Образовалась пауза, и, чтобы заполнить ее, Степанов спросил:

– Так что же произошло с вами?

– Сущий пустяк… – скромно ответил Емеля и посмотрел случайно на девушку в кресле. Та, не меняясь в лице и не прекращая жевать жвачку, слегка раздвинула колени – трусиков на ней не было и, похоже, именно это она хотела показать понравившемуся ей мужчине. Емеля отвел взгляд. Ничего особенного…

К ним подошел бармен с полным подносом, Емеля вежливо отказался, а Гуров взял очередную порцию рома.

– Но-но! Ничего особенного! – От выпитого алкоголя голос Гурова подсел, стал хрипловатым и бархатным, в отсутствие жены и подчиненных он чувствовал себя великолепно. – Парень был на волосок от смерти! – И он поведал Степанову ту самую историю, которую рассказали ему в машине Юра и Ксения.

В голове Степанова образовался неприятный сумбур. Крушение самолета ДС-9, опасное происшествие с вертолетом, загадочный пожар в театре, а главное – таинственное свечение на мелководье Атлантического океана… Что это? Природные катаклизмы, имеющие одну общую первопричину, или цепочка случайных, независимых друг от друга событий? Желая облегчить свое состояние, Степанов поспешил отбросить все лишнее, то есть то, что не имело к нему непосредственного отношения. А тому единственному, что не давало теперь ему покоя, он в очередной раз пытался найти логическое объяснение. «Если я, – рассуждал он, – и раскрыл тайну исчезновения Иннокентия Мечникова, то только потому, что постоянно думал о нем, а думал потому, что Кеша хоть и тонкой ниточкой, но был связан с очень не безразличным мне человеком… Если Кеша жив – одно дело, мертв – другое… Но я должен точно знать это!»

Глазов подвел к ним импозантного седого человека, советника по культуре при советском посольстве Арнольда Яковлевича Обухова.

– Вот и наш сценарист! Жив, здоров, как видите! – сказал он, глядя попеременно на Емелю и советника.

– Поверьте, очень рад, что вы закончили работу. Сценарий на кубинском материале – это то, что нам именно сейчас так нужно! – советник тряс руку Емели. – Сегодня же ночью прочту его…

– Буду безмерно благодарен вам за это… Особенно за ваши замечания и советы. Вы ведь так хорошо знаете Кубу!

Емеля приоткрыл кейс и передал советнику обыкновенную, стянутую тесемками папку. От глаз Степанова не укрылась маленькая деталь – концы тесемок на оборотной стороне папки были скреплены сургучными печатями.

Обухов попробовал ее как бы на вес. В папке были первые масштабные перехваты радиопереговоров кораблей и штабов НАТО и США только что налаженной и заработавшей системы прослушивания.

– Солидно! Глядишь, и ночи не хватит, чтобы прочесть.

– А вы не спешите… – Емеля защелкнул кейс и впервые за все время выпустил его из рук, поставив на пол у стены.

– Проводите меня до машины…

Они вышли в темный и довольно тесный дворик, где, прижавшись друг к другу, стояли несколько машин.

– Не споткнитесь… – Емеля придержал за локоть Обухова, когда тот спускался по овальным ступеням.

– В октябре здесь, в Гаване, должно быть подписано межправительственное соглашение по культурному обмену на дальнейшие пять лет… – Он сел в «Волгу» и коротко бросил шоферу: – Поехали!

В особом отделе посольства папку ждали с нетерпением, ближайшим самолетом дипкурьер должен доставить ее в Москву.

Емеля подождал, пока «Волга» скрылась за воротами виллы, повернулся, чтобы идти к гостям, но столкнулся с женщиной. Он сразу даже не понял, что произошло, так активно и нагло повела себя незнакомая особа. В какое-то мгновенье ее руки расстегнули на нем брюки и обхватили его гениталии, Емеля взял ее за кисти рук, и она вскрикнула от боли, но продолжала меланхолично жевать жвачку, глядя в глаза своей «жертве». Емеля вежливо оттолкнул ее, привел себя в порядок и вернулся на виллу, сразу же подошел к бару, перелил ром из нескольких стаканов в один и залпом выпил его. Это очень понравилось Гурову, который предложил тут же повторить. Антон Игоревич всю жизнь, пока летал, не брал в рот спиртного, а став администратором, круто наверстывал упущенное. Они выпили еще по одному стакану.

Степанов, наблюдавший за своим новым знакомым, понял, что алкогольная разрядка была связана не с переживаниями вертолетного ЧП, а с избавлением от толстой папки. Ох уж эти советники по культуре… Степанов скучал и не понимал, зачем Глазову понадобилось тащить его на этот прием, когда «населения» и так хватало.

За спиной бармена стоял среди бутылок телевизор. Диктор бойко рапортовал, что только за минувшие полгода производительность труда на Кубе возросла на четыре процента при плане три процента, фонд потребления вырос на пять процентов, а среднедушевое потребление продуктов питания поднялось до трех тысяч калорий и восьмидесяти граммов белка в день…

Чья-то рука потеснила Емелю и поставила на стол перед ним пустой стакан с использованной жвачкой на дне. Это была девушка без комплексов. Она смерила Емелю все тем же безучастным взглядом, взяла с подноса креманку с густой, как ликер, анисовой водкой на самом донышке и удалилась.

– Кто это? – спросил Емеля.

– Дочь большого советского начальника… Приехала на каникулы попрактиковаться в испанском языке, – ответил на родном языке Игнасио.

– Очень похоже… – сказал Емеля и попросил крепкого кофе.

Вечер проходил удачно и по плану. Когда были сказаны все речи и никто никого не слушал, а присутствие Глазова сделалось необязательным, он развез по домам Стрешнева и Степанова. Он выглядел усталым и, против обыкновения, ехал, никого не обгоняя. Когда Стрешнев вышел у ярко освещенного подъезда «Гаваны Либре» и они поехали дальше, Степанов поинтересовался:

– Кто он?

– Сценарист… – не сразу ответил Глазов.

Степанов вспомнил папку с печатями и советника по культуре.

– Понятно… – не сразу ответил он.

В час ночи он вернулся в «Тритон». Нешуточная тревога, охватившая его после встречи с электрическим скатом, и образовавшаяся вскоре после этого фантастическая, никаким здравым смыслом не объяснимая видеосвязь между ним и затянутым в донный ил глухого озера немецким самолетом, в фюзеляже которого он увидел связанный и давно съеденный рыбами труп Кеши Мечникова, тревога, не отпускавшая его весь день, вдруг исчезла. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и был совершенно спокоен, потому что точно знал, что будет делать, прилетев в Москву.

Загвоздка была лишь в том, когда он прилетит в Москву. После восьмичасового полета над океаном в Шенноне их должен был сменить другой экипаж, а после кратковременного отдыха он по плану должен был лететь в Мехико или Гавану. Он и его коллеги не распоряжались собой. Жизнь летных экипажей на самом деле не была такой привлекательной, какой могла показаться со стороны.

Лайнер Ил-62 вылетел из Лимы точно по расписанию и через два часа приземлится в аэропорту Гаваны. Произойдет смена экипажей: он сядет за штурвал, а другой человек займет его место на этой кровати. Какая же тут романтика?..

Ночь. Звучно щелкали выключатели, вестибюль отеля постепенно освещался всеми лампами. Дежурный портье, старый негр, поправил фуражку с золотым околышем и направился от распределительного щита к двери, за которой тихонько тарахтел двигателем аэрофлотовский пазик.

Возле рецепции в креслах вольготно развалились два рослых молодых кубинца в щеголеватой милицейской форме, на животах у них, под правой рукой, лежали расчехленные кольты. Низко сдвинутые фуражки скрывали глаза.

Портье шумно открывал большим ключом дверь.

Из лифтов вышли члены экипажа лайнера. Они были одеты в безукоризненно выглаженную аэрофлотовскую форму, и каждый катил за собой фирменный саквояж или сумку на колесиках. Лишь Степанов ничего не нес и не катил – весь личный багаж он давно уже оставлял в камере хранения отеля. Элегантная, словно сошедшая с рекламы процессия продефилировала мимо милиционеров.

– А походочка, а станок какой! – сказал негромко один другому, глядя на Ксению.

Степанов оказался настолько близко к ним, что услышал эти слова.

– Да не тебе, дураку, на нем работать! – ответил он по-испански.

На лице милисиано появился мгновенный испуг, он не ожидал, что русский пилот знал его родной язык.

– Что он сказал? – спросила Маша.

– Пожелал нам счастливого полета, – Степанов пропустил всех перед собой в распахнутую дверь, за руку попрощался с портье и сам шагнул в душную липкую ночь.

Дверь закрылась. Ступенчато, только в обратном порядке, вырубился в вестибюле свет. Сквозь двойные стекла дверей милисиано смотрели, как рассаживался в автобусе русский экипаж. Круто фыркнул мотор, огни пазика проползли по стеклам вестибюля и скрылись.

«Да помоги мне Бог…» – мысленно произнес Степанов. Он хотел как можно скорее оказаться в Москве.

Через несколько часов лайнер Ил-62 летел над Атлантическим океаном. Суматоха и мелкая неразбериха последних минут на земле, фигурка Гурова, встречавшего и провожавшего на Острове свободы почти каждый советский самолет, знакомые береговые очертания Матансаса и курорта Варадеро, резкий поворот на север – все осталось позади. Экипаж включился в работу, и никто уже не помнил ни золотых пляжей, ни обжигающего асфальта Гаваны, ни полных вековой грусти глаз ресторанных музыкантов.

Внизу медленно плыли белые облака, между ними в бездонной глубине виднелась серебристая поверхность океана.

Кабина лайнера была залита солнечным светом. В кресле командира сидел Степанов, второго пилота – Юра, между ними – бортинженер Иван, чуть дальше, за узкими перегородками, располагались перед крохотными столиками штурман и радист.

В кабину вошла Ксения с подносом в руках: соки, бутерброды, кофе. Степанов слегка развернулся в кресле и взял чашку кофе. Их глаза встретились. «У вас воздух кончился…» – звучал в голове ее голос и грудь обжигало прикосновение ее узких ладоней. Степанов улыбнулся, и Ксения улыбнулась. Она была очень красивой девушкой, но переживала ту пору девичества, когда каждый год шел за три.

– Спасибо… – Степанов пригубил кофе.

Полет проходил нормально, обстановка в пилотской кабине была непринужденной, сюда почти не доносился гул турбин. Степанов чуть сдвинул с ушей радиотелефоны.

– Кто там у нас в Штаты жаждал? Маша?

– Она уже передумала, – засмеялась Ксения, ставя на тесный столик штурмана сок и бумажную тарелочку с бутербродами.

– Скажи, могу высадить! Слева Америка!

В этот момент радист отставил в сторону кофе и сосредоточился на том, что услышал в наушниках.

– Командир! – обратился он к Степанову. – Вас запрашивает диспетчер аэропорта имени Джона Кеннеди, Нью-Йорк.

Степанов поправил наушники и занял удобное положение в кресле. Второй пилот, штурман, инженер – все слушали диспетчера аэропорта имени Кеннеди, который просил командира советского лайнера совершить кратковременную посадку для выполнения важнейшей гуманитарной акции по линии межправительственного соглашения между США и СССР в области медицины. Диспетчер сообщил, что эту акцию может выполнить только он, Степанов, потому что в ближайшие часы никакого другого самолета на Москву не предвидится.

Положение было пикантным, если вспомнить, что именно тогда, в разгар перестройки во второй половине восьмидесятых годов, отношения между Москвой и Вашингтоном на какое-то время сильно похолодели: Америка отказалась принимать и обслуживать советские самолеты, и авиасообщение между двумя странами было прервано.

На принятие самостоятельного решения Степанов не имел никакого права, хотя формально оно было, а Москва в подобных ситуациях, когда требовалось незамедлительное решение, как правило, отмалчивалась.

– Вас понял! – ответил по-английски в микрофон Степанов и обратился по-русски к радисту: – Запроси добро у Москвы! – почти наверняка зная, что если и придет какой-то ответ, то самый обтекаемый, вроде: «Действуйте по своему усмотрению!» – перекладывая тем самым ответственность за последствия на третьестепенное лицо, в данном случае командира экипажа.

Бортрадист переключил тумблер на дальнюю связь и тотчас начал доклад:

– Москва! ЦДС![1] Докладывает борт 86474…

Все произошло так, как и предполагал Степанов. Депеша из Москвы была не скорой, но краткой: «Действуйте по своему усмотрению сообразно обстоятельствам», – кидать своих давно стало нашей национальной особенностью. И поскольку подлетное время было уже на исходе, он принял решение незамедлительно.

Степанов продиктовал Ксении, что именно нужно сказать пассажирам; штурман тем временем скорректировал курс, а бортинженер резюмировал, что в таком случае неплохо было бы подзаправиться. Радист соединил командира с диспетчером посадки аэропорта имени Кеннеди, а Ксения уже стояла с микрофоном в кабине стюардесс.

«Уважаемые пассажиры! – мягко звучал ее голос в динамиках пассажирских салонов. – По просьбе диспетчерской службы Нью-Йорка наш самолет совершит незапланированную посадку в аэропорту имени Кеннеди. Это вызвано необходимостью сверхсрочной доставки груза для Академии медицинских наук. В случае дозаправки продолжительность стоянки сорок минут… – на какую-то секунду Ксения запнулась, потому что появившаяся Маша приподняла со спины у нее блузку и тихо ахнула. —…Через несколько минут наш самолет начнет снижение, просьба застегнуть привязные ремни и после приземления оставаться на своих местах», – почти скороговоркой закончила она и отключила микрофон.

– Боже… – простонала Маша. – Все исчезло! – На лице ее было что-то вроде испуга. Она еще раз глянула под блузку и провела по голой спине рукой. – Как шелковая…

Откуда-то вынырнула старшая стюардесса Соня.

– Хватит болтать! Идите к пассажирам! – приказала она и стала наводить порядок в контейнере с использованной посудой.

Публика самолета была самой обычной для рейса СУ-336 Лима – Москва. Второй и третий салоны занимали сменные экипажи рыболовецких траулеров, промышлявшие у тихоокеанских берегов Южной Америки и теперь после многомесячной вахты направлявшиеся домой, в Россию. Молодые, пропитанные солью и ветрами ребята, под завязку заправленные алкоголем, спали, и им было наплевать на бесценный груз для Академии наук и посадку в Нью-Йорке.

В последнем ряду третьего салона сидел, скрестив на груди руки, Емельян Петрович Стрешнев, единственный пассажир, если не считать «неприкасаемого», которому нашлось место в переполненном транзитном самолете при посадке в гаванском аэропорту имени Хосе Марти. Навалившись на зашторенное окно, он тоже спал. Ксения задержала на нем взгляд и тут же услышала из-за спины шепот:

– За версту сексом несет! – Это была Маша.

– От тебя тоже… – сказала Ксения.

– А ты завидуешь! – Она обошла в узком проходе Ксению и заперла на ключ туалеты, потом, на обратном пути, еще раз посмотрела на приглянувшегося ей пассажира. – Я бы не возражала! – сказала она в спину Ксении.

Салон первого класса был заполнен перуанскими туристами и бизнесменами, для которых путь в Европу на СУ-336 был самым дешевым и выгодным, все они сходили в Шенноне, Ирландия. И лишь один пассажир этого салона – из разряда тех самых «неприкасаемых» – летел до Москвы. Он сидел в ближайшем к пилотской кабине ряду, крепко сжимая ногами плотный брезентовый мешок с тугими ремнями и пломбами. Он не пил алкоголь, не спал, не выходил из самолета на промежуточных посадках, а при необходимости наведаться в туалет не расставался со своим багажом. Под левой мышкой прикрытый пиджаком торчал в кобуре пистолет Макарова.

Погода была отличной, радиосвязь между командиром и диспетчером службы посадки – безупречной, все маяки и радиомаркеры сработали отлично, а потому и посадка прошла без сучка и задоринки.

Когда лайнер свернул на рулежную дорожку, к нему уже с воем мчались три полицейских «Форда» и машина Международного Красного Креста. Едва самолет замер, к нему подкатили заправщик и автотрап, следом с непрекращающимся воем подлетели «Форды» и машина с красным крестом, последняя остановилась около трапа.

Вооруженные полицейские выскочили из своих машин и развернулись цепочкой вокруг самолета. Откуда ни возьмись, появились телеоператоры – не переступая полицейского кордона, они нацелили камеры на самолет.

Американский гражданин в белом халате с блестящим цилиндрическим контейнером в руке поднялся по трапу, передняя дверь лайнера сдвинулась в сторону, и на пороге появился командир.

Не ступая на трап, Степанов принял контейнер и, передав его вглубь самолета, сказал американцу, что обязательно доставит его в Москву.

– Это как хотите! Привет! – крикнул он и скатился с лестницы.

С умопомрачительным воем машина Красного Креста сорвалась с места и умчалась, автотрап отъехал, дверь лайнера плотно закрылась. Полицейские сели в машины, но остались присматривать за советским лайнером, который лишь толстая кишка заправщика связывала с Америкой.

Десятки глаз из диспетчерской вышки и других мест следили за лайнером «Аэрофлота» Ил-62.

Керосин еще перетекал из автоцистерны в баки самолета, а на экранах телевизоров уже шел репортаж о бескорыстной гуманитарной акции Америки недружественному и неблагодарному Советскому Союзу.

В пилотской кабине лайнера экипаж сидел на своих местах уже второй час, ожидая разрешения на взлет. Двигатели работали в холостом режиме и незаметно сжирали только что купленный за валюту керосин. Пассажиры первого салона изнывали от духоты, второго и третьего – спали.

Степанов наблюдал, как взлетали один за другим самолеты разных компаний, а его все держали на земле.

«Странные эти американцы, – думал он. – Вроде бы сделали хорошее дело, а впечатление такое, будто в дерьме вываляли…»

Бортрадист слушал сводку погоды и тут же переводил для всех:

– Стокгольм, Осло закрыты… Необычайно глубокий циклон идет с Карского и Баренцева морей. Шеннон пока открыт, но облачность понижается, в Лондоне то же самое…

«Теперь все ясно, – понял причину задержки вылета советского лайнера Степанов. – Нас выпустят последними… Суки они все-таки, эти американцы…»

– Не нравится мне это… – сказал штурман. – Может, в Гандере переждем?

– Еще одна незапланированная посадка? – разочарованно сказал Юра, глядя на командира.

– Тогда стоило браться за доставку сверхсрочного груза? – усмехнулся Степанов.

– Я не думаю, командир, что Шеннон будет открыт еще целых пять часов… А раньше мы там не будем! Два часа мы уже потеряли! – настаивал штурман.

– Тем лучше… Полетим в Москву… Нам дают взлетный! – Степанов занял удобное положение в кресле и поправил радиогарнитуру.

– А перуанцы? – усмехнулся бортинженер. – Тоже в Москву?

– Жалко, что ли? – весело ответил командир, а сам подумал: «Дай Бог, чтобы так и было – прямо в Москву!»

Когда, наконец, самолет взлетел и набрал нужную высоту, Ксения объявила по трансляции сначала на русском, потом на испанском языке:

– Уважаемые пассажиры, наш полет продолжается. Извините за неудобства, которые мы вам доставили. Менее чем через пять часов мы совершим посадку в аэропорту Шеннон, где произойдет смена экипажей и мы попрощаемся с вами. А пока приготовьтесь к завтраку…

Перуанцы коптили сигарами, попивали маленькими глотками бесплатную русскую водку и с удовольствием облизывали губы после каждой тартинки – тоненькой пластинки белого хлеба с маслом и горкой черной осетровой икры, украшенной листиком незнакомой экзотичной петрушки. Рыбаки лениво расправлялись со стандартными порциями охлажденных цыплят и зеленым горошком. Пассажир последнего ряда, ни разу не сменив позы, крепко спал.

В кабине пилота царил покой: бутерброды, кофе, расслабленные позы – работал автопилот.

Штурман задержал взгляд на экране радара и отложил бутерброд.

– Командир, – сказал он. – Прямо по курсу грозовой фронт, высота одиннадцать, ширина… сто сорок километров. Рекомендую обход справа!

– Почему справа? – Командир смотрел вперед через лобовое стекло, где в безбрежной дали едва виднелась серая точка. Лицо его было сосредоточенно и не совсем обычно.

– Облет справа дает наименьшее отклонение от трассы, – пояснил штурман.

– Зато слева наименьшая глубина фронта, – возразил командир, слегка выжимая левую педаль.

Юра удивленно посмотрел на командира, а штурман после мгновенного замешательства ответил:

– Компьютер не дает такой информации.

– Знаю, – ответил командир, не отрывая взгляда от лобового стекла. Лицо его было жестко, глаза неподвижны. Казалось, он и в самом деле видит нечто такое, чего не в состоянии увидеть ни радар, ни сидящие рядом бортинженер и второй пилот, ни бортовые компьютеры… «Первая ласточка… Это только начало… – Он не отрывал глаз от горизонта. – Опасность обойдем через… тринадцать минут…» И, чтобы запомнить время и проверить себя, он бросил взгляд на бортовой хронометр.

Серое пятнышко превратилось в огромную черную тучу, захватившую все видимое пространство. То там, то здесь вспыхивали красные, зеленые, желтые всполохи, выхватывая гигантские кучевые образования; все чаще прорезали небо ослепительно-яркие молнии, раскалывая тучи и устремляясь к невидимой поверхности океана.

В салонах горел свет, самолет слегка вздрагивал, кое-где на багажных полках торчали плохо уложенные сумки. Ксения не спеша продвигалась по узкому проходу третьего салона, вглядываясь в пассажиров, поправляя на полках багаж и хватаясь за спинки кресел при каждом резком толчке самолета.

Пассажир последнего ряда спал со скрещенными на груди руками, белая рубашка была уже помята, пиджак, кое-как брошенный на полку, готов был вот-вот упасть. Ксения уложила его вглубь полки на плоский дипломат.

Она еще раз посмотрела на молодого человека, отметила про себя, что ко времени посадки в Москве щеки его покроются хорошей щетиной, и, не испытав на себе никаких сексуальных флюидов, так поразивших ее подругу, направилась в носовую часть самолета.

В пилотской кабине работал весь экипаж.

– Шеннон закрыт! – объявил радист.

– А вообще-то могли уже быть там… – пробурчал штурман, отмечая на карте отклонение от трассы.

Сверкающая всполохами туча осталась справа, а впереди, насколько хватало глаз, простиралась густая облачность. Самолет летел на предельной высоте. Степанов посмотрел на хронометр – прошло ровно тринадцать минут, он испытал удовлетворение, слегка замешенное на испуге: никогда раньше не мог он с такой точностью определить глубину надвигавшегося грозового фронта, мелькнула даже мысль, не азарт ли впутывает его в опасную игру. Но нет, все подобные мысли и чувства напрочь вытеснялись могучей уверенностью в самолете, экипаже, в себе.

Радист внимательно слушал и, сверяясь с хронометром, делал пометки в журнале.

– Лондон, Брюссель, Париж… закрыты, – объявил он.

– Штурман! – обратился командир. – Ваши рекомендации?!

– Предлагаю вернуться в Галифакс или Гандер.

– Радист! Последние сводки! – попросил командир.

– Париж рекомендует посадки в Лисабоне, Риме, Афинах…

– А как Люксембург? – прервал его командир.

– На прием самолетов закрыт, но пока выпускает.

– Запроси Москву, как у них?

– Москва… ПДС! Запрашивает борт 86474 Лима – Гавана – Шеннон – Москва. Нахожусь в 1600 километрах от Шеннона. Сообщите метеоусловия Москвы! – Радист переключил тумблер, давая возможность слушать Москву всем членам экипажа. Через гнусавый динамик сквозь помехи слышно: «…Облачность 400 метров, дождь, северный ветер, сцепление… видимость… Погода ухудшается… Ожидается закрытие аэропорта».

– Инженер, ваше слово! – жестко произнес Степанов. Вопрос командира застал его как раз в тот момент, когда он считывал с приборов последние данные.

– При таком ветре горючего хватит на 382 минуты полета. Штурман! Просчитай…

– Вариант просчитан: до Москвы 360 минут лета. Горючего в обрез. Рекомендую посадку на любом ближайшем аэродроме.

В наушниках слышны активные радиопереговоры.

– Ближайшие аэродромы – это Африка и Индия, – не скрывая сарказма, заметил командир.

– Все находящиеся в воздухе трансатлантики направляются в Лисабон… Аэропорты Атлантического побережья Америки не выпускают самолеты в Европу, – продублировал радист свежайшие новости.

Степанов задумался. Решение следовало принимать немедленно, советоваться было не с кем, за все отвечал только он, и все ждали его последнего слова. Сто семьдесят человек вверили ему свои жизни.

– Возьми управление, – тихо сказал он второму пилоту, и тот немедленно исполнил приказ.

Степанов снял радиогарнитуру и поднялся с пилотского кресла.

В дверях кабины стояла Ксения, она должна была что-то сказать пассажирам.

– Подожди… – Степанов вышел из кабины.

Наступала ночь. После многочасового полета пассажиры выглядели непрезентабельно. Степанов медленно шел по длинному проходу через весь фюзеляж и всматривался в их лица. Перуанцы и перуанки готовились к встрече с Европой – доставали из сумок и надевали на себя серебряные украшения, поправляли костюмы и косметику на помятых лицах, успокаивали детей; рыбаки просыпались, пересчитывали заработанную на тяжелом промысле валюту, готовясь всю ее до последнего цента спустить в беспошлинном супермаркете Шеннона на подарки родным и близким, кое-где под креслами катались пустые бутылки… Он напряженно думал: «Лисабон – хорошо, но до него два с половиной часа лета, а если к тому времени и он закроется, то до Москвы уже не долетишь – керосина точно не хватит. Афины? Каир?.. Положение серьезное… Придется всех разочаровать…» Он увидел Стрешнева, своего недавнего случайного знакомого. «Что-то в нем есть, – подумал он и тут же ответил себе: – Надежность!»

И на душе сразу стало легче: он принял решение! Все будет хорошо!

В кабину он вернулся сильным и свежим, как после долгого глубокого сна. Посторонившаяся в проходе Ксения обожгла его легким касанием груди, и он знал, что она тоже почувствовала это.

Он удобно уселся в кресло и взял управление.

– Что сказать пассажирам? – спросила Ксения.

– Сообщите им приятную новость: ввиду закрытия Шеннона и всех аэропортов Европы летим…

Штурман сжал в руке над планшетом карандаш – еще можно было вернуться на Восточное побережье Америки! – в тесноте приборов болталась иконка Пресвятой Богородицы и он не сводил с нее глаз.

–…в Москву! – объявил командир таким тоном, что всякие споры, советы, пожелания исключались.

Поломался кончик карандаша в руке штурмана.

Если бы в этот момент над Атлантическим побережьем Европы пролетал космический корабль, то его обитатели увидели бы, как серое покрывало облаков тревожно прочерчивали проблесковые бортовые огни одинокого самолета, а далеко на западе за изогнутый горизонт Земли проваливалось Солнце…

Ночь пришла незаметно, над головой висели звезды, а внизу, в кромешной тьме то слева, то справа, иногда совсем близко вспыхивали молнии, в салонах лайнера на мгновенье становилось светло, как днем. Альтиметр показывал одиннадцать тысяч метров, вершины облачных айсбергов лизали плоскости самолета, и он дрожал и вибрировал, как большая живая птица.

Внизу простиралась земная галактика – залитая мириадами огней Европа, но ни один огонек не прорезался сквозь многокилометровую толщу облаков.

В пилотской кабине было темно, в отсветах приборов с трудом различались силуэты пяти членов экипажа, каждый выполнял свои штатные обязанности. Незаметно позади осталась государственная граница СССР, на запрос службы ПВО бортовой радиоавтомат немедленно отреагировал шифрованным ответом: «Я – свой!»

Командир был спокоен как никогда, только черты лица стали рельефнее, резче, а губы сжались еще плотнее. Он смотрел в иллюминатор и в кромешной тьме видел странно выцвеченные и высвеченные участки земной поверхности – города, дороги, водоемы…

Что это? Наваждение? Разыгравшееся воображение? Или он в самом деле видит землю сквозь толщу облаков?..

Глаза второго пилота также смотрели на землю, но перед ними была лишь непроглядная тьма.

Шли доклады членов экипажа, в тесном пространстве кабины чувствовался нерв.

Радист: Москва и все запасные аэропорты закрыты. Командир, разрешите запросить диспетчерскую службу стратегической авиации?

Командир: Прекратить панику.

Радист: До Урала закрыты все аэропорты…

Инженер: Горючего осталось на шестьдесят минут лета.

Штурман: До Шереметьева шестьсот двадцать километров. Боковой ветер 150 километров в час… Даю поправку…

Командир снова посмотрел в иллюминатор и увидел серебристо-зеленую точку, которая неожиданно, как в трансфокаторе кинокамеры, приблизилась и превратилась в продолговатое, слегка изогнутое посередине с четко очерченными берегами озеро, которое тут же исчезло. Он перевел взгляд на приборы.

– Штурман! – сказал он по внутреннему переговорнику. – Расстояние до полосы?!

– Четыреста сорок километров! – Подавляя волнение, он вытер со лба пот, прошептал молитву, глядя на иконку Пресвятой Богородицы, и осенил крестным знамением спину сидящего перед ним командира.

А между тем диспетчерская международного аэропорта Шереметьево-2 тоже работала в особом режиме. По стеклам вышки бил дождь. За экранами радаров и компьютеров следили полтора десятка диспетчеров, между ними нервно прохаживались начальники служб.

В не слишком приметном уголке притаились телеоператор и репортер отдела «Горячие новости» Центрального телевидения – молодая настырная баба, которая раньше других пронюхала о «сверхсрочном гуманитарном грузе для Академии медицинских наук» и теперь жаждала сделать сенсационный репортаж, тем более что все «условия» для этого были налицо: закрытый аэропорт, посадка лайнера в экстремальных условиях, висящая на волоске судьба самой акции! Стараясь не мозолить глаза диспетчерам и охранникам, она направляла микрофон-пушку на того, кто в данную минуту говорил.

Главный диспетчер пребывал в раздумье.

– Кто пилот? – наконец спросил он.

– Степанов, – ответили ему.

– Что за птица?

– Серьезный пилот, я уже интересовался! – ответил не отходивший от него ни на шаг помощник.

– Сведения банка! – приказал главный диспетчер. Помощник тотчас подошел к одному из компьютеров и, проделав несколько манипуляций над клавиатурой, прочел с экрана:

– Степанов Владимир Петрович, пилот первого класса, налет 22 000 часов, одна аварийная посадка в тайге на Ту-104, без жертв. Большой опыт работы в экстремальных условиях на трассе Гавана – Луанда. Заключение последней медицинской комиссии: здоровье отличное…

Пространство между самолетом и аэропортом сокращалось с каждой минутой. В пилотской кабине появилась Ксения, глаза ее широко открыты, ей страшно, она не решается обратиться к командиру, но тот сам заметил, точнее, почувствовал ее за спиной.

– Ксюша! – не поворачиваясь в кресле, сказал он. – Где твой кофе?

– Кофе будет, Владимир Петрович! Что сказать пассажирам?

Самолет начал снижение, вошел в плотные слои грозовых облаков, и его стало трясти и швырять с новой силой, Степанов и Юра едва удерживали в руках штурвал.

– Как что? – Командир повернулся к стюардессе. – Наш аэроплан точно по расписанию… – штурман, правильно я говорю?! совершит посадку в родной конюшне. Если кто-то хочет послать телеграмму, может это сделать, время есть… Есть время, радист? А пока могу угостить господ пассажиров хорошей музыкой из личной коллекции.

Командир присоединил специальный разъем к своей магнитоле и нажал клавиш…

В пассажирских салонах зазвучал старинный русский романс. Вспыхнуло табло: «Не курить. Застегнуть привязные ремни». Музыка стала тише, послышалась информация: «Уважаемые пассажиры! Наш самолет начал снижение. Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту Шереметьево-2. Пожалуйста, застегните привязные ремни». Музыка снова зазвучала громче.

В диспетчерской Шереметьево-2 напряженность набирала обороты.

– Приготовить все для аварийной посадки! Осветите четвертую полосу! – почти выкрикивая, приказал главный диспетчер инженеру, после чего бросил в сторону диспетчера, ведущего самолет Степанова: – Ни на секунду не прерывайте связь!

За окнами вышки в густом тумане тускло вспыхнули огни посадочной полосы и рулежных дорожек.

– Горючего у них осталось на двадцать минут! – доложил ведущий диспетчер.

Главный на минуту задумался, репортерше показалось, что наступил самый подходящий момент для интервью, и она подпорхнула к нему.

– Как вы относитесь к подвигу, который сейчас совершает во имя науки пилот Степанов?

– Какой науки?! Какой подвиг?! – взорвался главный диспетчер. – Как вы сюда попали?! Вон отсюда! Демидов! Выведите их из диспетчерской!

Вооруженный автоматом охранник вытолкал телевизионщиков за дверь.

Из распахнутых ворот пожарного отделения одна за другой выезжали по тревоге тяжелые машины, бригады скорой помощи занимали в машинах медслужбы места.

В переполненном людьми зале ожидания на гигантских световых табло застыла информация об отмене всех вылетов и прилетов.

В пассажирских салонах лайнера звучал старинный русский романс, и среди пассажиров не было обычного оживления. Самолет сильно болтало. Пассажир последнего ряда продолжал спать, скрестив на груди руки.

Командир крепко держал штурвал, глаза сосредоточенно следили за показаниями приборов.

– Борт 86474. Сажусь с ходу. Давление 748 установил, высота 400… – доложил он.

– Вас понял… Полоса освещена… – слышался в наушниках ответ диспетчера.

Голоса всех переговоров дублировались через наушники и динамики. Бортинженер Иван следил за синхронностью выпуска закрылок и фар.

– Закрылки выпущены на тридцать градусов. Фары выпущены! – доложил он.

На центральной приборной доске загорелось табло «ГЛИСС» и командир констатировал:

– Борт 86474. Вошел в глиссаду, шасси выпущены, к посадке готов!

– Полоса свободна, посадку разрешаю! – сообщил диспетчер.

Вот бы сейчас, именно сейчас, увидеть землю сквозь облака, подумал Степанов, вспомнив, как час назад с десятикилометровой высоты через непрошибаемую толщу облаков он видел изломы рек, дороги и то таинственное озеро, которое теперь сильнее магнита тянуло его к себе. Но нет, вокруг была только тьма, и руки едва удерживали штурвал, ведя по глиссаде самолет.

Штурман следил за показаниями многих приборов, но в данный момент его внимание было приковано к показаниям радиовысотомера. Как и все члены экипажа, доклады командиру он производил по СПУ – самолетному переговорному устройству.

– Высота 200 метров, скорость 290.

Нервно замигала желтая лампочка, и короткими гудками отозвался в кабине зуммер – это означало, что сработал сигнал от дальнего радиомаркера – до полосы оставалось четыре километра.

Машины пожарной и скорой помощи уже подтянулись по рулежным дорожкам к посадочной полосе номер четыре.

Диспетчер дал поправку:

– На глиссаде справа.

– Понял вас, – спокойно ответил командир и, стрельнув глазом на НПП – навигационно-пилотажный прибор, сравнил его показания с КПП – командно-пилотажным прибором системы посадки, слегка наклонил штурвал влево и левой ногой чуть-чуть выжал педаль. Белая вертикальная планка КПП приблизилась к центру, вошла в сектор кружка с желтым обводом и замерла точно посередине.

– Высота 150 метров, скорость 290.

– Ниже глиссады 10! – В голосе диспетчера почувствовалось беспокойство.

– Понял… – Едва заметным движением командир потянул штурвал на себя. Горизонтальная планка КПП сползла вниз, и теперь обе планки пересеклись в центре желтого кружка.

Идеальный случай. Почерк аса.

Второй пилот восхищенно улыбнулся и бросил короткий взгляд на командира, что было не положено. Счет шел на секунды и доли секунд…

Сколько в жизни Степанова было таких трудных посадок, и каждая оставляла после себя след. Не в памяти, где-то глубже… Он очень любил Ил-62 и знал, что машина его не подведет, надо только самому не сплоховать, довести ее по приборам до полосы, а там пустяк! Посадить! И все. Ведь никто не сомневается, что все будет хорошо, дамы надели украшения, мужчины повязали галстуки и даже побрились! Почему же он должен сомневаться?.. «А я и не сомневаюсь! – сказал себе Степанов и улыбнулся. – Надо только продержаться несколько секунд и не сойти с глиссады. Земли, правда, не видно, но когда-то она все-таки должна появиться перед глазами!»

– Фары включить! – приказал он, и тотчас голос инженера:

– Фары включены.

Кабина заполнилась неярким, отраженным от серой облачной массы светом.

– Высота 100 метров… 80… 60…

Снова стала мигать желтая лампочка, и загудел прерывистый зуммер – это сработал сигнал от ближнего приводного радиомаркера. До полосы один километр! Но ее не видно! За стеклами ночь. В свете фар рвутся налетающие на самолет клочья тумана.

Радист скороговоркой, какой мог бы позавидовать любой артист, доложил по СПУ самые последние данные условий посадки:

– Командир! Высота облачности 30, видимость 400, коэффициент сцепления 0,37!

– Понял вас… – спокойно ответил командир.

Высотометр показывал 45 метров! Двигатели пожирали последние литры керосина.

– Высота решения! – крикнул штурман, на лице его крупные капли пота.

Наступил самый ответственный момент! На принятие решения – садиться или не садиться – секунды, доли секунд, но, чтобы дать ответ, командир должен был оторвать взгляд от приборов и посмотреть на землю: видна ли она?

В диспетчерской аэропорта Шереметьево-2 переговоры членов экипажа передавались по громкой связи. Напряжение достигло крайнего предела.

– На второй заход у них не хватит горючего! – сказал инженер.

– Спасибо за ценную информацию! – Главный диспетчер бросил на него колючий взгляд.

Высотометр на приборной доске в кабине лайнера показывал 40… 35 метров…

– Держать по приборам! – Эта команда относилась только ко второму пилоту, и он тотчас ответил:

– Держу по приборам.

Впервые за это время Степанов перевел взгляд с приборов на остекление. Из бушующей облачной мглы внезапно возникли огни горизонта – вереницы желтых огней, гирляндами сходящихся к красным входным огням, обозначающим начало полосы.

«В нужное время, в нужном месте…» – Степанов мысленно улыбнулся.

– 30 метров! – крикнул штурман.

– Садимся… – ответил Степанов.

С каждой секундой все ближе, все различимее посадочная полоса, все ярче красные огни ее порога.

Сотни глаз из диспетчерской вышки, автомобилей скорой и пожарной помощи, растянувшихся вдоль посадочной полосы, напряженно наблюдали, как вдали, из нависающих туч неожиданно появился сгусток навигационных и проблесковых огней идущего на посадку лайнера.

Беспрерывно и все плотней шли один за другим доклады в кабине самолета.

– Высота 25… 20…

– Полоса перед вами! – перекрыл всех голос ведущего диспетчера. На эту информацию командир не ответил, не было времени.

–…10 метров… 8… 6… 4… 3… 2… 1!!! – Вот она – мокрая, скользкая, желанная.

Тяжело шваркнули о бетонку колеса и завертелись с бешеной скоростью.

– Реверс.

– Реверс включен.

– Торможу.

– Давление есть.

– Убрать реверс.

– Реверс отключен.

– Механизацию убрать.

– Спойлеры, закрылки убраны.

Тяжелый лайнер замедлил бег.

– Борт 86474 посадку произвел, – буднично доложил в микрофон Степанов, когда лайнер замер на мокрой бетонке.

В диспетчерской все спешили к лифту.

– Посадка произведена в 3:30. Сруливайте по РД-8, – голос ведущего диспетчера прозвучал уже в опустевшей вышке.

Перед лайнером появилась машина, на крыше которой светилось на русском и английском языках табло «СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ».

– Возьми управление, – сказал Степанов Юре и открыл со своей стороны форточку. Кабина наполнилась свежим воздухом.

– Управление взял, – ответил Юра и повел самолет за дежурной машиной к месту стоянки.

В тесной кабинке стюардесс Ксения говорила в микрофон, она не могла скрыть волнения, голос был сухим и непослушным:

– Уважаемые пассажиры! Наш самолет совершил посадку в столице Советского Союза Мос… – Тут она отвела в сторону микрофон и разрыдалась.

Старшая стюардесса, расшаркивавшаяся в это время перед иностранными пассажирами первого салона, залетевшими вместо Ирландии в СССР, бросила перуанцев и примчалась в кабину стюардесс, ткнула в бок Ксению и выхватила микрофон.

– Ты что, дура! – спешно откашлялась и, включив микрофон, оттараторила положенный текст на русском и испанском языках.

Лайнер медленно катил по РД-8. Степанов снял радиогарнитуру и смотрел через открытую форточку на вереницы спасательных машин.

– Да, господа начальники… – сказал он с сарказмом, как бы самому себе. – Хорошего вы мнения о пилоте Степанове!

Миссия штурмана, самого старого члена экипажа, была закончена. Это тоже была работа аса, но аса, всегда остающегося в тени. Отдав волю чувствам, он в изнеможении навалился руками на свой крохотный столик. Этим полетом заканчивалась его летная карьера. Двадцать пять тысяч часов в воздухе! Больше, чем жизнь. Он чувствовал, что устал, что пора остановиться. Изба в деревне, внуки, огород… не так уж и плохо. Он поднял голову.

Едва лайнер замер на стоянке и двигатели, последний раз натуженно взревев, смолкли, к первой двери подогнали трап, а из подоспевших машин спецслужбы, скорой и телевидения выскакивали люди и бежали к нему.

Дождь лил не переставая.

Первой на ступени трапа подлетела настырная телерепортер с микрофоном, начальник охраны схватил ее за юбку, но не тут-то было! К раскрывшейся двери лайнера она подоспела первой, за ней двое в белых халатах.

Самолет осветили прожекторами, на трап ломились еще какие-то люди, и он мог просто рухнуть, но служба охраны уже заняла надежную позицию.

В темном провале дверей появился командир с блестящим контейнером в руках. Баба-репортер, не пуская напирающих сзади, брала интервью; ее помощник – телеоператор – стоял внизу, на бетонке, и, кое-как прикрыв от ливня обрывком полиэтилена камеру, снимал картинку. Наконец, получив информацию, репортерша отступила на полшага и пропустила вперед белые халаты. Степанов передал им контейнер со «сверхсрочным грузом», обменялся рукопожатием и даже улыбнулся. Как только белые халаты повернулись к нему спиной, прожектора погасли, стало темно. Машина телевизионщиков сорвалась с места раньше машины со «сверхсрочным грузом».

Степанов еще не успел сойти с трапа, как услышал сзади торопливые шаги, «неприкасаемый» – дипкурьер с брезентовым мешком – обогнал его и прыгнул в подъехавшую черную «Волгу». Чуть обособленно стояла кучка людей с жалкими обвисшими цветами. Степанов узнал некоторых начальников, поздоровался и прошел мимо, только потом догадавшись, что начинались торжественные проводы на пенсию его штурмана. «Потом позвоню», – решил он.

На разговоры, сдачу оружия и всякие формальности ушло чуть больше часа, разбор полета в силу разных причин перенесли на завтра или послезавтра. Все незаметно разбежались. Степанов шел к стоянке, где всегда оставлял свои «Жигули».

Светало. Дождь почти перестал, но низкие тучи закрывали небо, все вокруг было серым и тоскливым. Аккумулятор изрядно подсел, пришлось поработать ручкой. Машина покапризничала, но завелась.

«Я в Москве… И что теперь? Отсыпаться или переть на мифическое озеро? – думал Степанов. – Зачем?.. Доказать себе, что я не сумасшедший? Или убедиться в том, что Кеша Мечников, жених или бывший жених Ксении, мертв и потому шлюзы вспыхнувшей любви к девушке, которая вдвое моложе меня, открыты?.. Зачем мне все это?.. Ну, положим, озеро Холодное существует. Как сказал мой друг Гуров, это озеро я не раз видел на маршрутных картах, мог неоднократно наблюдать с высоты во время полетов при хорошей погоде, и информация о нем, естественно, отложилась в каких-то дальних уголках памяти, и вполне естественно, что после хорошей встряски от электрического разряда океанского ската информация об этом озере могла неожиданно всплыть на поверхность памяти! То есть то, что я увидел озеро Холодное, никакого удивления вызывать не должно… Но вот все остальное: самолет, и не какой-то вообще самолет, а вполне конкретный “Юнкерс-87”, останки Мечникова в виде скелета… Интуиция?..»

– А если ничего этого там нет? – вслух произнес он.

Мотор прогрелся, и он выехал со стоянки. На унылой площади перед аэровокзалом не было ни одного автобуса и таксомотора, но зато появились первые пассажиры СУ-336, прошедшие таможенные формальности. На выезде с площади голосовал человек в светло-сером костюме с кейсом в руке. Степанов узнал Стрешнева и притормозил.

– Садитесь, – предложил он, открыв дверку.

– А, это вы? Приятный сюрприз, Владимир Петрович! – Он сел в машину, втиснул между ног кейс и тщательно вытер носовым платком мокрые от дождя лицо и руки. – За полчаса ни одной машины!

– Уж вас-то, Емельян Петрович, я думал, встретят по всем правилам!

– Не смешите, по каким правилам?!

– Сценарист! Госкино!.. Да и жены любят встречать своих мужей в аэропорту!

– Почему тогда вас не встретила жена? – уклонился от прямого ответа Стрешнев.

– Она давно ушла от меня.

– Никогда бы не подумал, что от пилота международных авиалиний может уйти жена!

– А вы думаете, легко быть женой пилота? – Машина стояла на перекрестке, и лица их вспыхивали слабым отсветом ближайшего светофора-мигалки.

– Никогда не думал об этом.

– Я тоже поначалу не думал… – Убедившись, что путь свободен, Степанов выехал на шоссе. – Ну, как ваш сценарий? – Он вспомнил толкнувшего его на трапе дипкурьера с брезентовым мешком.

– А что?

– Да ничего… Я слышал, советник по культуре собирался прочитать его этой ночью? Вы надеялись получить от него ценные советы и замечания!

– Так что?

– Да ничего… Куда вас отвезти, Емельян Петрович? Я еду через весь город.

– Где-нибудь по пути выбросите…

– Простите, что задал вам вопросы, на которые вы не хотели отвечать, но, поверьте, это так, от скуки… Говорить-то о чем-то нужно… Чтобы не уснуть за рулем… – Степанов включил лежавшую на приборной доске магнитолу. – Да к тому же, признаюсь, я никогда не видел так близко писателя или… как это… сценариста!

– А что, не похож?

– Нисколько.

– Наехали! – Стрешнев покачал головой и усмехнулся. – Может, последние известия послушаем?

– Ради Бога! – Степанов передал ему магнитолу. Тот повертел ее в руках, быстро разобрался, что к чему, и включил в режим радиоприема, но на всех волнах была музыка. – Хорошая штучка.

– Очень… – согласился Степанов и переключил внимание на дорогу. Некоторое время ехали молча.

– По образованию я инженер… Микроэлектроника, компьютеры, связь…

– У кубинцев с этим проблема?

– Пока наши танкеры будут ежедневно привозить на Кубу нефть, у них не будет никаких проблем!

– Похоже, вы хорошо знаете Кубу? – съязвил Степанов.

– Я совсем не знаю Кубы… И ничего не видел, кроме виллы Хемингуэя. Кстати, не понял, почему он так далеко от моря построил ее?

– У всех нас могут быть какие-то странности, прихоти… Он, любя море, купил виллу в нескольких милях от моря, хотя, наверное, мог купить ее или построить на самом берегу… Вы, совершенно не зная Кубы, пишете о ней киносценарий, к которому в высших сферах сразу проявлен такой интерес… Согласитесь, странно! – Степанов бросил на него короткий взгляд, Стрешнев в этот момент почесывал не очень приметную, но болезненную шишку на левом виске. – Кстати, не на вертолете шишку набили?

– Там… – совсем неохотно ответил Стрешнев.

– О вашем приключении я узнал несколько раньше, чем услышал об этом от Гурова на банкете. – Степанов опять глянул на Емельяна Петровича и, заметив на лице его удивление, продолжил: – Мы в момент вашего ЧП были как раз под вашим вертолетом на рыболовном катере. Точнее, я плавал с аквалангом на мелководье, а мой второй пилот и стюардесса были на палубе и все видели, им даже показалось, что вы падаете прямо на катер, они видели ваши лица…

– Так это были вы?! – Впервые за время разговора у Стрешнева заблестели глаза, на лице отразились какие-то эмоции.

– Мы… мы, Емельян Петрович!

– Нет-нет, просто Емеля! Зовите меня Емеля!

– Емеля так Емеля!

– Я тоже видел белый катер! Туристский! Маленький! А метров за сто перед ним аквалангиста в ластах! Неужели это были вы?!

Степанов улыбнулся, довольный тем, что видел теперь перед собой не манекен, а настоящего живого человека. Только теперь, в эту минуту, между ними образовалась какая-то связь, тонкая ниточка доверия.

– Боже, как тесен мир… – Емеля повернулся к Степанову и по-детски широко улыбался.

Они ехали по городу. Степанов узнал, что Емеля недавно женился, что жена его работает в ежедневной газете корреспондентом и часто ездит в командировки; что сам он имеет десять прыжков с парашютом и права на пилотирование спортивного самолета… К моменту расставания они были почти друзьями. На Пушкинской площади Емеля попросил остановиться. Степанов дал ему свою визитную карточку, Емеля полюбовался ею и спрятал в карман.

– Такой у меня нет… – сказал он, ставя на колени кейс и ловко, двумя ногтями, вытаскивая из уголка ручки крохотный кубик с коротким пружинистым хвостиком. – Пусть это будет моим маленьким подарком вам вместо визитной карточки… Может, когда пригодится? – Он положил загадочный предмет на ладонь Степанова.

– Что это?

– Игрушка! – отшутился Емеля. – Вы можете положить ее где угодно, а вот по этому приемнику вот на этой волне… – он показывал Степанову его же магнитолу, – можете слушать все, что происходит вокруг… Мощность ничтожная, поэтому расстояние на открытом пространстве не больше четверти километра, а в помещении – не дальше соседней квартиры…

– Радиомикрофонный чип! – сказал Степанов.

– Точно… Включен постоянно… Через полгода можно выбросить…

– Спасибо, но мне некого подслушивать! – Степанов хотел вернуть подарок.

– Не загадывайте наперед… А вдруг да пригодится?! А нет, так оставьте на память! – Он хлопнул дверкой и склонился перед открытым окном. – Ну а на начинающего сценариста хотя бы похож?

– Похож! – оба рассмеялись.

Через несколько минут Степанов поднимался по лестнице на восьмой этаж – лифт не работал. Полумрак и застоявшийся воздух встретили его, когда он открыл дверь. Возвращения в пустую квартиру были самыми неприятными минутами последние пять лет.

Она ушла неожиданно и просто. Однажды после очередной командировки – тогда он летал уже на зарубежных дальних линиях, – примчавшись из аэропорта домой, он нашел на столе записку: «Я позвоню тебе, но никогда не вернусь. Мы слишком разные люди. Прости. Полина». Он никогда не называл ее полным именем, говорил «Лина», и то, что она подписала записку своим полным именем, устанавливало между ними барьер, непреодолимую дистанцию.

Степанов очень любил Лину, но понимал, что жили они как бы не на равных. Он имел интересную работу, много друзей, впечатлений, приличную зарплату и постоянные длительные командировки. Короткие наезды домой не заполняли вакуума, в котором оказалась Лина. Ей досталось одиночество, заботы по дому, воспитание сына. Ради сохранения семьи и любви к Степанову она отказалась от всего – института, друзей и многого другого. Позже, когда они вернулись в Москву и он стал совсем редко бывать дома, а сын жил своей обособленной жизнью, она почувствовала себя совершенно одиноким человеком. Старые подруги, которые успели закончить институт, обзавелись семьями, ходили на работу, не вернулись к ней – поезд ушел, казалось, навсегда. Но однажды она встретила человека, который в далекой молодости, еще на первом курсе, недолго ухаживал за ней…

И вот теперь к одиночеству пришлось привыкать Степанову. Тогда, пять лет назад, Полина, как и обещала, позвонила, попросила развод, а потом навсегда уехала из Москвы к своему новому мужу, ученому-биологу, на Байкал. Где и как они нашли друг друга, Степанова не интересовало.

Памятную записку он окантовал вместе с большой фотографией, на которой он с Линой, оба молодые и безумно красивые, были изображены на альпийской поляне с налезающими друг на друга вдали снежными горами. После некоторых раздумий повесил ее в гостиной на стене. Редкие гости подолгу смотрели на фотографию, но вопросов не задавали…

Он включил свет и бросил на тумбочку содержимое почтового ящика – несколько квитанций с просроченными платежами и пару конвертов. Прошелся по квартире, раздвинул шторы и открыл окна. По другую сторону улицы на зеленом холме стояла изумительно красивая церквушка, и он долго смотрел на нее, потом закрыл глаза и представил себя стоящим на коленях, под пустынными сводами храма, перед иконой Чудотворца Николая. Склонив голову, он просил святого Николая об огромной милости: помочь ему в преодолении пути к таинственной цели. Открытие тайны нередко было связано со смертью. Интуиция говорила ему, что путь к цели будет полон неожиданностей и смертельных опасностей. Он так углубился в молитву, что не сразу расслышал телефонный звонок.

– Вас слушают, – сказал он в трубку.

– Как доехали, Владимир Петрович?! – Степанов узнал голос Емели.

– Отлично!

– Извините, я просто так позвонил, хотел проверить, правильный ли телефон на визитке.

– Неправильный я бы не давал.

– Владимир Петрович, есть предложение… Моя Любаша в командировке… Давайте пообедаем где-нибудь вместе, а?.. А то, может, и не скоро следующий раз встретимся?!

– Мысль хорошая, но я занят… Давайте… через пару деньков! Идет?

– Тогда запишите мой телефон… – Емеля продиктовал номер, и Степанов, повторяя вслух, записал его на подвернувшемся клочке бумаги… – Звоните в любое время, а я вам буду звонить!

– Телефон записал и запомнил! Ориентируемся на послезавтра… Я буду свободен!

– Ну и отлично… Еще раз простите, до свидания…

Инженер-сценарист… Этот человек становился Степанову любопытен: ни с кем из киношников даже словом не обмолвился, будто и не знал никого. Зато на военном вертолете путешествует над северным побережьем Кубы, прыгает с парашютом, пилотирует легкомоторные самолеты, знает испанский, английский, якшается с «советниками по культуре»… А какими игрушками балуется… – он достал из нагрудного кармана рубашки «визитную карточку» Емели и внимательно осмотрел ее.

– Хороша игрушка! – Он осторожно положил на середину стола радиомикрофонный чип, затем достал с полки «Определитель самолетов» и поудобнее устроился под ярким светом настольной лампы. Полистал книгу и без труда нашел то, что искал: «Юнкерс-87» в трех проекциях и со всеми техническими данными, внимательно изучил рисунки, особо отметил входные и аварийные люки, остекление кабины пилота и вертушки стрелка – через них тоже можно было попасть в самолет…

Большой географический атлас был под рукой, но здесь его ждало разочарование: на нужной странице озера Холодное не оказалось. Маргополь, Буяново – пожалуйста, а озера нет. Степанов тяжело вздохнул. Общедоступные карты и атласы, планы городов часто представляли собою шарады, и это было еще одной нашей национальной чертой. На таких картах, чтобы сбить с толку пронырливых врагов и шпионов, не обозначались большие города и водоемы, дороги заводили в тупик и обрывались, многие реки текли в другую сторону, а лесные массивы обозначались как непроходимые болота. Степанов пожалел, что не стащил в штурманской секретную карту для служебного пользования.

Поразмыслив, он прочертил красным карандашом путь от Москвы до озера Холодное, а само озеро нарисовал синим карандашом, точно таким, каким увидел его с самолета несколько часов назад. Прикинул расстояние, получилось что-то около 450 километров… За день можно успеть…

Усталость давала о себе знать, но решение было принято. Сняв летную форму и слегка размявшись, он набрал междугородный номер. На том конце ответили почти сразу.

– Это я, Кира… Ничего не случилось, просто Шеннон не дал посадки, пришлось прямо до Москвы лететь… Да иначе и не знаю, когда бы и вернулся… Все хорошо…

Это была невестка, сидевшая по причине беременности дома, а его сын Алеша уже ушел на работу. Оба они были художниками-реставраторами, имели комнату в коммунальной квартире, но зато в центре Ленинграда, и ни о чем другом пока не мечтали.

– Мама не звонила? – поинтересовался Степанов и услышал, что мама звонит часто, но связь с Иркутской областью очень ненадежная и слышимость всегда плохая.

Степанов очень хотел, чтобы сын с семьей жил в Москве, и всякий раз в телефонном разговоре просил его об этом, но тот, похоже, за время студенчества полюбил Северную Пальмиру больше самой Киры, потому что и слышать не хотел о переезде. А иногда было так одиноко и пусто…

– Когда сына родишь? – спросил на прощанье Степанов.

– Очень скоро! В бабье лето крестить будем, приезжайте, папа!

– Обязательно, Кира… Обнимаю, целую… Алешке привет! – Он положил трубку. Как приятно, нежно прозвучало… ПАПА.

Стрелки стенных часов и будильника давно замерли и показывали разное время; на полу, столах и книжных полках лежала пыль, через открытые окна в квартиру ворвалась проснувшаяся Москва.

Сборы были тщательными и быстрыми. Новейший акваланг замкнутого цикла с полным запасом воздуха наконец-то дождался своего часа, автоматически надувающаяся резиновая лодка тоже была готова к первому плаванию; запас алкоголя, походный примус, спички… Степанов подумал, что маленький пистолет, бесполезно болтавшийся у него на поясе во время каждого полета, теперь бы не помешал ему, но вместо него он взял острый, как бритва, нож с длинным широким лезвием, предназначенный для подводной охоты. В последний момент вспомнил об удочке и прочих рыболовных принадлежностях. Все это загрузил в машину, еду закупил в ближайшем гастрономе.

Потом вернулся в квартиру, закрыл окна и внимательно осмотрел все, заметил подарок Емели и, улыбнувшись, сунул его в карман рубашки, где лежали проездные документы и удостоверение личности. Атлас и «Определитель самолетов» так и оставил на столе открытыми.

Осенив квартиру крестным знамением, он готов был переступить порог, когда зазвонил телефон, и он на какое-то время задержался в дверях. Телефон звонил и звонил. Но точка была поставлена. Степанов покинул квартиру и закрыл дверь на ключ…

Если бы Степанов ответил на телефонный звонок, то события развивались бы по совершенно иному сценарию, а жизнь повернула бы в несколько иное русло, но он не взял трубку, и стоит ли в таком случае говорить о том, чего не произошло?

Степанов не прошел очередной техосмотр, на лобовом стекле «Жигулей» красовался выгоревший прошлогодний талон, и каждый инспектор мог, остановив его, отобрать права, снять номера, арестовать машину – словом, сделать с ним что угодно, и тогда поездка к Холодному была бы сорвана, а потому ехал он по городу крайне осмотрительно, соблюдая все правила и стараясь подальше держаться от «осевых» и «обочинных» ментов. Впрочем, делал он все это автоматически, подсознательно, голова была занята другим. Припоминая служебные карты и недавние события, он вдруг обнаружил, что путешествие его может оказаться куда более опасным, чем подсказывала интуиция. И озеро Холодное, и окружающие его огромные лесные пространства попадали в границы прошлогодней чернобыльской катастрофы. Что его ждет? Кордоны? Безлюдные деревни? Мертвые леса?..

Благополучно миновав пикет на пересечении с Кольцевой дорогой, он включил магнитолу и нажал на педаль газа, машина резко набрала скорость.

Во время обгонов, когда стрелка спидометра отклонялась к ста десяти, ста двадцати километрам в час, старая машина тряслась и, вместо того чтобы прижаться к асфальту, готова была оторваться от него и взлететь, так и хотелось крикнуть бортинженеру: «Выдвини спойлеры и закрылки!» Завершив очередной обгон, Степанов сбавлял скорость и переводил дух. Машина дышала на ладан…

Где-то на полпути на обочине лежал опрокинутый грузовик, шофер сидел на подсохшем днище и курил. Чего ждал? Помощи, тюрьмы?.. Все проезжали мимо.

Музыка смолкла, Степанов в очередной раз сменил кассету, вот-вот должен был появиться долгожданный указатель. Сбавив скорость и заняв правый ряд, он наконец увидел его, скатился на второстепенную дорогу и облегченно вздохнул.

Машин стало меньше, а на душе спокойнее. И музыка звучала как-то особенно проникновенно. Русские романсы были частичкой самого Степанова, они помогали пилотировать самолет, вести машину, отдыхать, спать, а главное – думать…

Отлетали назад деревни, фермы, все плотней подступали леса, на всякий случай он сбросил газ – по его расчетам, где-то неподалеку был последний поворот. Самого поворота на автомобильной карте не было, а вот бензоколонка была, и ее нельзя было проскочить. Пока что на этой дороге он не встретил ни одного ориентира или указателя; иногда, правда, возникали километровые столбы с выцветшими цифрами, но что они обозначали, понять не представлялось возможным. Бак был почти пуст.

И вдруг справа показалась бензоколонка! Степанов подъехал к ней и впервые за долгие часы путешествия вышел из машины. С удовольствием расправил плечи и потянулся. Проверил крепление рыболовных принадлежностей на крыше, ткнул ногой в каждое колесо и только после этого сунул наконечник шланга в бензобак.

Заправщица клевала носом, он разбудил ее стуком в окошко и подал деньги.

– Тридцать пять! – сказал он и вернулся к машине.

Пока перекачивался бензин, он еще раз внимательно осмотрелся. На выезде стоял обшарпанный и слегка покосившийся указатель на два направления: назад – в Буяново, вперед – в Маргополь, а сразу за бензоколонкой неприметный съезд на проселок… Мимо, один за другим, проехали два порожних грузовика. Степанов завинтил крышку бензобака и посмотрел на заправщицу, та снова спала, навалившись руками и лицом на столик. Наводить справки у пьяной бабы показалось ему бессмысленным. Вокруг не было ни одной живой души.

Погода менялась к лучшему, стало светлей, вдали черные тучи пронзил солнечный лучик. По количеству отмеренных счетчиком километров, по биению сердца и какой-то особой наэлектризованной тишине Степанов чувствовал, что озеро где-то здесь, почти рядом.

Он сел в машину и не включил, как обычно, магнитофон. Долго слушал, как работает двигатель, – бензин оказался дерьмовым. Открыв замок капота, он вышел из машины, подправил угол зажигания и режим холостого хода, после чего решительно сел за руль, газанул несколько раз и свернул на проселок.

С обеих сторон надвинулся мрачный лес, ветки могучих берез и елей сплетались над головой. Он старательно объезжал лужи, колдобины и выпирающие валуны; на подсохшем участке заметил след проехавшей недавно машины. Значит, есть куда ехать! Значит, озеро там… А вот еще свежий след… и еще! Пропавший год назад пилот, озеро Холодное, какой-то самолет и сама поездка, окутанные его воспаленным воображением аурой таинственности, вдруг показались нелепицей, бредом, и он на какое-то мгновенье готов был рассмеяться и повернуть назад, в Москву, но внезапно нога ударила по тормозной педали – мотор заглох! Спину прошиб пот, дыхание остановилось.

На склонившейся к дороге сухой еловой ветке сидела огромная черная птица и большими немигающими глазами сверлила и гипнотизировала его сквозь лобовое стекло. Она была так близко, что ее можно было рассмотреть в мельчайших подробностях – пестринки на груди, аккуратные ушки с метелочками, голые когти, а главное – эти круглые желто-зеленые глаза! И они смотрели прямо в глаза Степанову!

В лесу была мертвая тишина, через открытые окна автомобиля слышался лишь звук стекавших с днища в лужу капель.

Степанов перевел дыхание и устыдился испуга. Птица – это был филин, самая крупная на территории России птица из рода сов – преградила путь. Ее следовало прогнать. Или попросить. Она сидела метрах в трех над дорогой, и машина могла спокойно проехать под ней, но Степанов поймал себя на мысли, что не может сделать этого. Филин был хозяином леса, здесь была его территория, он никого не боялся и не собирался делать кому-то исключение. Степанов нажал на сигнал, еще, еще… Филин сидел не шелохнувшись, продолжая гипнотизировать его взглядом. Степанов нажал рычажок дальнего света – глаза филина захлопнулись. Мощно оттолкнувшись, он расправил широко крылья и, едва не коснувшись машины, полетел в чащобу, задевая и ломая поросль и устрашая округу пронзительным гортанным криком.

Подождав, пока все стихло, Степанов вышел из машины, вдохнул полной грудью сырого холодного воздуха, успокоился.

Потом включил музыку и поехал дальше. Вскоре заметил на краю дороги мотоцикл и двух парней, которые просили остановиться. Обрадовавшись встрече, он притормозил.

– Полдня стоим! – ошалело, еще не веря своему счастью, выпалил паренек в распахнутой рокерской тужурке с множеством блестящих заклепок и драной тельняшке. – Хоть бы кто проехал! – Он почему-то поднял с земли сложенный мольберт и надел его на плечо, будто собираясь немедленно ехать.

Второй парень, постарше, в такой же тужурке, но на голое грязное тело, и протертых брюках, заправленных в бывалые солдатские сапоги, голенища которых были щеголевато подвернуты, сидел как бы в сторонке на обрубке бревна и недобро смотрел на Степанова.

– Выручай, отец… Дай хотя бы клея! – Парень с мольбертом кивнул на спущенное колесо мотоцикла.

Это был видавший виды Иж с одним цилиндром в триста пятьдесят кубиков, изначально предназначенный именно для таких дорог.

– А не хотя бы? – Степанов пригнулся к переднему колесу, намереваясь рассмотреть серьезность прокола.

– Не хотя бы? Разворачивай тачку и вези нас в Буяново. Всего сорок километров… Или ключи давай! Сами доедем… – Второй парень кряхтя поднялся и вразвалочку пошел на Степанова, припрятывая за бедром нож.

Степанов выпрямился и повернулся к парню, его не смутила и не озадачила создавшаяся ситуация. Как раз к этому он и был готов.

– Дыба! Не надо! – попросил парень с мольбертом.

– Нож-то, небось, хорошо наточил? – спросил Степанов.

– Потроха выпущу – узнаешь! – Парень медленно надвигался на Степанова и уже не скрывал нож.

Послышался звук приближавшейся навстречу машины и через какие-то секунды перед ними остановился заляпанный грязью милицейский уазик. Парень едва успел спрятать нож.

– Есть проблемы? – Из окошка высунулась красная рожа капитана ГАИ.

Появление гаишной машины было столь неожиданным, что у Степанова буквально онемел язык. Именно у него, капитана местной ГАИ, он мог навести любые справки об озере, дороге и о чем угодно, мог, наконец, попросить помощи и защиты, но все это даже в голову не пришло, он был запрограммирован на совершенно иные действия и поступки, а потому ответил хоть и не тотчас, но совершенно спокойно:

– Да нет, помочь ребятам надо: прокололись! – Гаишник прощупал взглядом парней, мольберт подействовал на него успокаивающе, задержал взгляд на проколотой шине, удочках на крыше «Жигулей», впился заплывшими глазками в Степанова и, не сказав больше ни слова, газанул и поехал дальше. Стало тихо, девственный лес быстро поглощал звуки.

Сложив на груди руки, Степанов смотрел на парня.

– Лыбишься?.. Давай, давай… – Парень извлек из незаметной складки финку и пошел на Степанова.

– Дыба! Остановись… Не надо, Дыба! – Парень с мольбертом сделал было шаг, но остановился в испуге. – Ты ведь не такой!!! Дыба-а!!!

Но Дыба шел. Когда расстояние сократилось до вытянутой руки, Степанов вытащил из-за пазухи огромный, с широким лезвием нож. Дыба обомлел, пальцы сами разжались, и финка упала под ноги.

– Этот нож острее бритвы, и я умею им пользоваться… – тихо и очень спокойно сказал Степанов. – Нет, я не убивал людей… Он не раз спасал меня от акул…

– Я так… попугать хотел, батя… – едва переводя дыхание, произнес Дыба.

– А я нет… – Степанов говорил так же тихо, каждое слово звучало емко и основательно. – Я остановился, чтобы помочь тебе, а ты на меня с ножом… Ублюдок, зачатый на помойке…

Губы парня дрожали.

– Я не ублюдок.

– Выброси нож.

Дыба поднял с земли финку и отбросил ее в болото.

– Я не ублюдок… – тихо, но упрямо повторил он.

– Теперь долго доказывать придется, а главное – себе это докажи… – Степанов медленно спрятал нож и совсем другим тоном сказал: – Клея у меня нет, но есть насос. Если вы будете все время подкачивать шину, то спокойно проедете не только сорок, но и сто сорок километров.

– А вы? – Дыба поднял глаза на Степанова, они были влажные, и Степанов пожалел его.

– Обойдусь… – Он вернулся к машине, разыскал в багажнике насос и протянул его Дыбе. – Порыбачу на Холодном, а послезавтра той же дорогой – домой! Давайте на бензоколонке встретимся, там и отдадите насос.

– Вам не доехать до Холодного, – сказал Дыба.

– А вы там были?

– Туда никто не ездит! Болота! – поддержал товарища парень с мольбертом.

– А капитан разве не оттуда ехал?

– Может, и оттуда, да машина-то у него какая! Не «Жигули»!

– Ничего… Как-нибудь проеду. Цепи на колеса надену…

– Ну, если вы проедете, то и мы прорвемся. Завтра же разыщем вас!

– Честное слово, привезем! – Парень с мольбертом не мог погасить радости, что все так хорошо кончилось. – Хотите наш адрес?!

– Я и так верю. – Степанов сел в машину. – Счастливо! – Поднял на прощанье руку и осторожно, чтобы не застрять в грязи, объехал их.

Степанов видел в зеркале, как парни стояли посреди дороги и смотрели ему вслед. Первый же поворот скрыл их из виду. Он нажал кнопку магнитолы, салон наполнился музыкой.

Иногда лес ненадолго расступался и появлялись поляны, дорога среди них успела подсохнуть, и машина бежала веселее. Но такое счастье очень скоро заканчивалось, и дорога вновь превращалась в полосу препятствий, а скорость снижалась до двадцати километров в час.

После очередной поляны все пространство вокруг стало серо-коричневым, это был еловый лес, на вековых деревьях не было ни одной зеленой иголки. Над обочиной возвышался огромный щит, изрешеченный охотничьими дробовиками, с полинявшей надписью: «ВНИМАНИЕ! ЗОНА ПОВЫШЕННОЙ РАДИАЦИИ. ПРОЕЗД И ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН. ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!» Дорога со всеми ее сюрпризами была скрыта размокшей грязью. Приключения, кажется, начались, решил Степанов и заглушил двигатель. Достал из багажника цепи, купленные когда-то специально для экзотических путешествий и прогулок по бездорожью и ни разу так и не использованных, и почти час потратил, чтобы надеть их на задние колеса.

Скорость упала до предела, но езда стала надежнее – на километровом участке раскисшей дороги машина ни разу не забуксовала!

Голый лес далеко просматривался, яркие крупные мухоморы, желтые и белые поганки на необычайно больших ножках делали его еще более зловещим и мрачным. Наконец лес кончился. Впереди показалась брошенная деревня.

На шум мотора из кривой придорожной избенки вышел мужичок в ватнике и сдвинутой набекрень зимней шапке. Степанов остановил машину и высунулся из окна.

– Здравствуй, отец!

– Заблудился, что ль? – вместо приветствия сказал старик и скептически глянул на обутые в цепи колеса «Жигулей».

– Да нет… Отдохнуть хочу, рыбку половить!

– Это где ж ты рыбку ловить собрался?

– На Холодном.

– На Холодном?.. Смел человек! – дед усмехнулся. – А закурить у тебя не найдется?

– Найдется… – Степанов достал из бардачка сигару и подал ее старику.

– У-у-у! – тот с благоговением принял диковинный дар и с искренним любопытством осмотрел со всех сторон. – Слыхать слыхал, а видеть не видывал… Это с какой же стороны ее в рот класть?

– Да с какой хочешь! – весело ответил Степанов. Старик еще раз поглядел на Степанова, на его простое приветливое лицо, и, видимо, проникнувшись к нему, предложил:

– А может… чайком охлестнемся?

– А почему бы и нет? – Степанов вышел из машины и потянулся так, что хрустнули косточки. – А где ж народ?

– А я и есть народ… Вот как есть… весь народ!

– Да… – Степанов осмотрелся вокруг: заколоченные избы, уныние, грязь. Ни скота, ни птицы… ни электрических проводов, ни антенн… – А как хоть называется деревня?

– Теперь никак… А раньше Васьково называлась. Я и сам Васьков!.. Все тут Васьковы были.

– Да… – горестно вздохнул Степанов. – Ну ладно… погоди минуту… – Он извлек из бардачка бутылку беленькой, пачку чая, потом порылся в багажнике и достал оттуда консервы, хлеб, еще что-то и еще, вполне подходящее для данного момента. Руки его были до самого подбородка загружены разной снедью. – А теперь пошли!

В избе пахло деревом и дымом, в печи догорал огонь. В замутненные стекла маленького, обращенного к дороге окошка бились мухи. Степанов вывалил припасы на выскобленный деревянный стол. Хозяин засуетился, нашел закопченный чайник с проволочной ручкой и выбежал из избы, но вскоре вернулся.

– Родниковая… – скромно похвастался он и ловко сунул чайник в печь. – Так он быстро… Мигом закипит!

Откуда ни возьмись появилась кошка, она терлась об ноги старика, совершенно игнорируя гостя. Она знала, что у старика для нее ничего нет, и потому круглый год жила на полном самообеспечении, вполне довольствуясь и дорожа лишь обществом одинокого человека да кровом, которым он охотно делился с нею.

Степанов сел на скамейку. Внутреннее убранство избы поражало бедностью, боль сжала сердце. Когда на столе появились две щербатые тарелки да пара разнокалиберных алюминиевых кружек, он хотел принести из машины аэрофлотовскую посуду – тарелки, чашки, стопки, но решил, чтобы сейчас случайно не обидеть старика, отдать ему все это вместе с остатками продовольствия на обратном пути, а пока принялся открывать консервы, раскладывать поудобнее овощи, резать хлеб… Когда, наконец, старик сел на противоположную скамью, кошка прыгнула ему на колени, и он погладил ее.

– Как же ты тут живешь, дед?

– Так и живу… – Старик положил на лавку шапку. Вытащил из кармана подаренную сигару и повертел ее в руках.

– Отрежь кончик. – Степанов придвинул ему нож и показал сколько нужно отрезать. – Удобнее будет раскуривать…

Хозяин не спеша раскурил сигару, окутался едким дымом и с наслаждением прищурил глаза.

– Пробирает… – одобрительно сказал он, поглаживая кошку и задумавшись. – Когда-то народ был… Рожь сажали… скотина в каждом дворе была… Раз в месяц лавка приезжала… А теперь вот один и остался…

Степанов налил в кружки водки.

– А народ где ж? – повторил Степанов свой недавний вопрос.

– Кто мог, уехал… Остальные вымерли… Дай как тут жить? – Старик был не так уж и стар. Ему шел всего лишь пятьдесят седьмой год. И хотя в густых русых волосах и недельной щетине не просматривалось ни единого седого волоска, недоедание, постоянные жизненные лишения и тяжелый труд давно сделали его стариком. Он был худ, узкоплеч, а маленькое обветренное лицо было изборождено глубокими морщинами.

– Рвал бы ты отсюда… – посоветовал Степанов.

– Куда?.. – горько и не сразу ответил старик. Они выпили. На щеках старика появились слезы. – Душу-то как ломает…

Степанов придвинул к нему банку открытой тушенки, но тот деликатно отстранил ее.

– Давно не пил?

– Давно… Вкус позабыл… – Степанов вылил в его кружку остатки водки, и тот выпил, потом несколько раз глубоко затянулся горьким сигарным дымом, окутав себя и пол-избы густыми синими клубами, и, испытывая блаженство, откинулся на бревенчатую стену. Свободная рука его нежно поглаживала кошку.

Степанов вышел на двор, глянул на небо, отметил, что погода явно улучшалась, небо разглаживалось, огромную, почти до горизонта поляну за деревней освещало желтое солнце. Он помочился на крапиву и, прихватив из багажника все, что показалось ему лишним, – пару бутылок водки, буханку хлеба и пачку какой-то крупы, – вернулся в избу. Старик смотрел, как он сложил свои дары на краю стола, и не проронил ни слова.

Чай пили, обжигая руки, из этих же кружек. Цель была совсем рядом, и Степанову не терпелось как можно больше узнать об озере, но несколько вопросов, осторожно заданных старику, натолкнулись на стену: старик то ли и в самом деле ничего не мог сказать путного, то ли умышленно скрывал что-то. Во всяком случае, Степанов незаметно сменил тему разговора.

– Пора… – сказал Степанов и приблизился к поблескивавшей серебряным окладом иконе в дальнем углу. Старик зажег от уголька лучину и принес к лампаде огонь. Икона осветилась дрожащим светом. Пресвятая Богоматерь с Сыном Божиим на руках смотрела свысока на Степанова. По бокам из щелей между бревнами торчал сухой мох.

Тяжелая усталость незаметно налила тело. «Пять километров, – думал Степанов, – ну от силы полчаса… Пока место выберу, пока устрою ночлег…»

– Пора… – повторил он.

– Не езжай туда… – Степанов повернулся к старику и встретил жесткий холодный взгляд. – Дикое место.

– Да я и сам дикий… – отшутился он.

– Ну как хочешь… – Старик опустил руку с погасшей лучиной. Степанов направился к выходу.

– Так ничего ты мне про озеро и не сказал, – без обиды, просто констатируя факт, молвил Степанов.

– А ты сказал мне… что-нибудь? – Они стояли на крыльце. – Ты ведь не за рыбкой на Холодное едешь! – Степанов долго смотрел в глаза старику.

– Не за рыбкой… – тихо сказал он и направился к машине. Когда открыл дверку и собирался уже сесть за руль, услышал голос:

– Рыбак! – Старик оставался стоять на крыльце, коротким кивком он предложил ему вернуться.

Степанов замешкался было, но подошел. Старик повел его к сараю. В этот момент послышался гул приближавшегося вертолета, и тут же, едва не задевая крышу, над ними пролетел вертолет «Сельхозавиации» со снятыми дверками пилотской кабины. Сам пилот в большом пластмассовом шлеме смотрел вниз и хохотал, видны были даже зубы. Степанов проводил его удивленным взглядом.

– Гадость всякую на землю сыпет… Вся дичь передохла! Так и норовит по голове чиркнуть, ветродуй стёбаный… Печь уже вся потрескалась, вот-вот развалится…

– Интересно…

Филин, парень с финкой, красная рожа мента, вертолет с пьяным пилотом… Внутри все напряглось.

– Пошли, – подтолкнул его старик.

Они зашли в сарай, дверь оставили открытой. Старик сдвинул с земли бревно и открыл хорошо замаскированный тайник – аккуратный склад оружия: карабин, парабеллум, взрывчатка, патроны в масляной тряпке – все старое, со времен войны, но готовое к применению в любое время.

– Бери… – серьезно, без хмеля в глазу, сказал старик. Степанов сжал губы и покачал головой.

– Тогда помолись, коли крест носишь. – Старик выпрямился. – Рыбка в Холодном дорого стоит… Места дикие… Я сказал.

– Что же там, лешие, водяные?

– Не знаю… – не обращая внимания на иронию, отвечал старик. – Може, и лешие, може, и водяные… А волки уж точно. – За калиткой старик показал Степанову спрятанный в траве родничок: заботливо обложенный гладкими камнями, он был наполнен кристально чистой водой. – Вода в Холодном к питью непригожая. А рыбка несъедобная…

– Спасибо… – поблагодарил Степанов за предупреждение. В багажнике машины была припасена десятилитровая канистра московской водопроводной воды; что же касалось озерной рыбки, то он вообще не думал о ней. Он протянул гостеприимному хозяину руку. – Как звать тебя?

– Все стариком зовут, а вообще-то я Тихон Макарыч Васьков.

– Ну а я Владимир Петрович Степанов… Спасибо вам… – Он впервые сказал старику «вы».

Уже более получаса машина, пробуксовывая, ползла по раскисшей дороге через заболоченный луг к дремучей опушке. День близился к концу, а озера все не было. В голову лезли всякие тревожные мысли. Может, напрасно он отказался от оружия? Уж пистолет-то никак бы не помешал!

Вдали у самой опушки он заметил человеческую фигурку. Подъехав поближе, убедился, что не ошибся. В небольшом рву, оперевшись на лопату, стоял кряжистый парень и наблюдал за ним. Степанову странным показалось, что поблизости не было ни машины, ни палатки… Как раз в этом месте дорога раздваивалась. Что мог здесь делать парень с лопатой? Очередной сюрприз?

Он остановил машину и вышел из нее, подошел к парню и, признав в нем безобидного черного следопыта, успокоился. На земле были разложены черепа, какие-то железки, на отдельной тряпице кресты и звезда с отбитой эмалью.

– Бог в помощь! – приветствовал Степанов.

– Здрасьте… – Парень изучал пришельца…

– Коллекцию собираете?

– Да нет, это так, попутно… Я безымянных героев войны откапываю… Русских солдатиков… Хотя и копать не надо – все так и лежат на поверхности… Общество «Следопыт», слышали?.. Вон, сколько документов уже нашел!.. – Парень кивнул на горку истлевших бумажек и медальонов. – А на будущий год захороним всех. Памятник поставим!

Напрягшиеся нервы Степанова разгладились.

– Хорошее дело… Только как же вы тут один? – Он смотрел на кусок рогожи, под которой что-то лежало, придавленное сверху ржавой солдатской каской.

– Берите лопату! – весело откликнулся парень. – Помогайте!

– Да уж нет… Всего два дня в распоряжении, хочу порыбачить!

– Вот все так… – мирно, громко сказал парень.

– До Холодного я тут доберусь?

– Доберетесь, если рискнете: дорога, сами видите, какая! Сюда вот езжайте… Тут километра два или три… – он кивнул на правую дорогу.

– Спасибо! – Степанов направился к машине, а черный следопыт с ленцой взялся за лопату, не сводя при этом глаз с рыбака.

Странный холодок пробежал по спине Степанова. Не оборачиваясь, он сел в машину и завел двигатель, осторожно тронулся с места. Вот и развилка! Он хотел уже ехать в указанном направлении, но в этот момент шум мотора вдруг превратился в шелест электрических разрядов и, дав газ, он резко свернул на левую дорогу.

Отбросив лопату, парень выхватил из-под рогожи автомат и выпустил очередь по быстро удалявшейся в лес машине.

Степанов успел скрыться за ближайшим поворотом, сзади протрещала еще одна очередь.

Через несколько минут отчаянной езды он оказался на крохотной поляне, с которой открывалась панорама тихого угрюмого озера. Ночь поглощала берега.

Он вышел из машины и приблизился к воде. Его колотила дрожь. Звенели комары, где-то далеко плеснула рыба… Над зеркальной водой нарождался туман…

Так вот оно какое, озеро Холодное… Продолговатое, слегка вогнутое и достаточно большое, чтобы быть отмеченным на картах. Противоположный берег с каждой минутой поглощался туманом и ночью.

Тревожные мысли переполняли голову. Автоматные очереди, которые без колебаний выпустил по нему парень, – это не пучеглазый филин и даже не ублюдок с финкой! Осторожные намеки деда обрели теперь конкретный смысл и определенный вес. Ясно, что озеро скрывало тайну, может быть, не его, воображаемую и недосказанную тайну, а чужую, настоящую.

Надежда найти на дне такого большого озера самолет, пролежавший чуть ли не полвека, казалась ему сейчас нелепой, как никогда. Но отступать было поздно и некуда. Главнейшей заботой теперь должна быть одна – не разменять бы открытие тайны на собственную жизнь…

Степанов настолько устал, что не замечал полчищ облепивших его комаров. Спать в машине показалось ему рискованно. Слева и справа от мыска, на котором он остановился, была топь. Чуть поодаль от машины он все-таки нашел местечко, где под ногами не хлюпала вода. Перетащил туда спальный мешок, брезент, набросал под него побольше мягких веток, прикрепил специальными ремнями к ноге нож и залез в мешок. Ему видны были полянка с машиной, сам же он был недоступен посторонним глазам.

Едва устроился поудобнее, веки сомкнулись, он еще пытался составить план на завтрашний день, но мысли путались, голова наливалась свинцом…

То ли вспомнился, то ли приснился эпизод далекого прошлого. Он совершал тогда полные опасности рейсы с Кубы в Анголу. Официально – обычные пассажирские рейсы Гавана – Луанда, но на деле… Кабина Ил-62 была залита солнечным светом, внизу океан. Из нынешних членов экипажа тогда летал с ним только штурман. Салоны лайнера были до отказа заполнены кубинскими солдатами в военной форме с автоматами и касками на коленях, все иллюминаторы зашторены. В Анголе шла гражданская война. Советский Союз официально в этой междоусобице не принимал участия, Куба – тоже. А неофициально Куба с помощью Советского Союза переправляла туда тысячи «интернационалистов-добровольцев». Делалось это тайно, но тайной ни для кого не являлось. Особенно опасным всегда был последний этап полета.

Так случилось и в этот раз.

– Доложите Москве! – приказал Степанов. Бортрадист переключил тумблер на дальнюю связь и тотчас доложил:

– Москва! ЦДС! Докладывает борт 86522… 210 километров от Луанды! Истребители «Корсар А-7» с опознавательными знаками ВМС США, вооруженные ракетами, поднялись с ударного авианосца «Рейнджер» и опасно маневрируют по курсу лайнера с двумястами двадцатью мирными пассажирами. Слева и справа, крыло в крыло, идут параллельными курсами. Бортовые номера…

Степанов смотрел в левое стекло. Совсем рядом на одинаковой скорости летел военный истребитель с опознавательными знаками ВМС США. Хорошо видно лицо американского летчика. Он смотрит на Степанова, хохочет и делает рукой знаки, показывая, как он собьет лайнер и тот упадет в океан…

Степанов повернулся к правому стеклу. Через плечо второго пилота увидел аналогичную картинку, только в кабине «Корсара» – негр. Белые зубы, улыбка…

Руки сильнее сжали штурвал. Американскому пилоту ничего не стоило занять позицию для атаки и выпустить ракету.

Москва была слишком далеко.

Вдруг раздался грохот, лайнер содрогнулся, и Степанов со вторым пилотом с трудом удержали штурвал – это шутки ради третий истребитель пронесся над лайнером и, обогнав его, круто взял вверх, обдав мощной спутной струей. Огненный смерч по курсу удалился и превратился в едва различимую точку.

Пилот слева захохотал и отвалил в сторону.

Когда грохот истребителей утих, Степанов понял, что в ушах, в голове давно уже звучит шелест электрических разрядов. Он открыл глаза.

Он лежал на брезенте в густом кустарнике, спальный мешок, скомканный, валялся в ногах. Вдали, то и дело замирая, надрывно ревел мотор приближавшейся машины. Степанов приподнялся и тут заметил над самым лицом свесившуюся с ветки гадюку. Замер, успокоился, потом решительно схватил ее за шею у самой головы. Черная, в кольцах, она обвила руку и пыталась вырваться, укусить, но Степанову еще раз повезло – уж слишком удачно схватил он ее.

Звук машины приближался.

Через минуту на мысок из леса выехал уазик, он остановился поблизости от машины Степанова. Шофер, юркий моложавый парень с давно не стриженными волосами выпрыгнул на влажную травку и, обежав фургончик, услужливо распахнул дверь салона и помог выйти из него пожилому благообразному человеку в несколько старомодном полудачном-полудомашнем костюме и совсем не модной соломенной шляпе. Человек поправил очки и осмотрелся.

Степанов облегченно вздохнул, но остался в укрытии, его смутило то, что уазик появился совсем с противоположной стороны, где, как ему казалось, и дороги-то никакой не было. И потом… приезжие, словно сговорившись, не проявляли никакого интереса к его машине. Они вытряхивали из уазика довольно солидный багаж: палатку, туристскую мебель, мешки, термосы, телевизор, хотя, впрочем, работой занимался шофер, а благообразный пассажир указывал, куда и что класть.

Говорили они громко, вроде бы непринужденно, но подозрительному Степанову и в речи, и в движениях неожиданных гостей чудилась какая-то игра. Понаблюдав еще немного, он все-таки успокоился и вышел из укрытия.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте! – Пожилой мужчина с блеклыми голубыми глазами закатывал рукава потерявшего былой лоск чесучового пиджака. – А я-то думаю, кто мое место занял? – Он церемонно приподнял шляпу и засмеялся располагающе, дружелюбно, искренне. – Нет-нет! Это я так… Места всем хватит!

Шофер, с виду глуповатый малый, кивнул Степанову и, не мешкая, стал вбивать колышки для палатки.

Солнце давно поднялось, в кустарнике изредка перекликались птицы, над тихой озерной гладью летали чайки.

– Дивное место… – сказал Степанов. – Только вот… – Он приподнял руку со змеей, и приезжий сделал вид, что только что заметил ее.

– Бог мой! Вы смелый человек! Это ж гадюка!

– Будешь смелым, когда она перед носом оказалась… – Лицо пожилого мужчины выразило крайний испуг и удивление, и Степанов пояснил: – На ветку забралась!

– А вы там какали?

– Спал!

– Почему не в машине?

– Она провонялась бензином! – Степанов подошел к берегу и с размаху бросил змею в воду. Ее тотчас подхватила чайка и с пронзительным криком полетела прочь, а другая чайка бросилась в погоню, чтобы отнять добычу.

– Давайте знакомиться! Круглов Николай Ильич, по профессии лингвист, по пристрастию – рыболов, а по призванию – лентяй! – Он протянул Степанову руку и замер в ожидании ответа.

– Степанов Владимир Петрович, дилетант-рыболов…

– Тогда мы с вами помиримся! – весело сказал Николай Ильич. – Я вижу, вы тоже недавно приехали?

– Поздно вечером…

– Здесь отличный клев. Я каждое лето приезжаю сюда два-три раза. Главная добыча – щуки! На блесну, конечно! Ох, какие здесь щуки!.

– А вы по какой дороге ехали? – неожиданно спросил Степанов.

Николай Ильич на мгновенье замешкался.

– Да тут всего одна дорога, если ее можно назвать дорогой! Но в этом и прелесть – людей никого! Целина!.. Правда, на последнем километре слегка заблудились, пришлось по лесу поплутать, да ведь для нашего вездехода это не страшно!.. Ну, простите, еще наговоримся, а пока не буду вам мешать!

Николай Ильич суетливо и не очень ловко помогал своему шоферу. Степанов выволок из кустов брезент и спальный мешок; стараясь не слишком обращать на себя внимание, обошел машину и внимательно осмотрел ее: несколько пулевых отверстий украшали заднюю стойку и багажник. «Не дай Бог, лодку продырявил!» – подумал он.

Угасшая ненадолго тревога вновь охватила его, он вспомнил о подарке Емели, вытащил из кармана рубашки радиомикрофонный чип и незаметно спрятал его в пулевое отверстие в задней стойке машины, потом вывернул наизнанку спальный мешок и бросил его для просушки на крышу, прикрыв простыней дырку от пули. Стараясь ничего не забыть, тщательно готовил все необходимое для первой экспедиции по озеру, одновременно приглядывая за суетливым соседом и шофером, который ручным насосом накачивал лодку.

Но и соседи его, стараясь себя не выдать, следили за каждым его движением.

Шофер вытер пот и подтащил лодку к воде.

– Все! – рапортовал он. – Пора ехать, Николай Ильич. Дорога дальняя!

– Палатку надо было правей поставить… И колышки кое-как вбил… – брюзжал Николай Ильич, дергая ногой обвисшую натяжку. – Да ладно, сам все сделаю… Езжай! – Круглов повернулся к шоферу. – Ровно через неделю приезжай в это же время за мной.

– Не оставлю вас здесь одного! Заберу! – Шофер сел в машину и завел мотор.

Степанов прервал приготовления, хотел попрощаться с шофером, но тот даже не смотрел в его сторону. Лихо крутанув руль и дав задний ход, он въехал в кустарник, на какое-то время остановился, шумно, со скрежетом переключил скорость и рванул в лес, туда, откуда приехал.

– Болван… – сказал, глядя ему вслед, Николай Ильич. – Опять будет по лесу плутать! Видели, как машину помял и исцарапал? Одно слово – не своя!

– Вы во сколько вчера выехали? – поинтересовался Степанов.

– Вечером… Всю ночь ехали! Дорогое в общем-то удовольствие… если учесть, что машину из собственного кармана оплачиваю! За шесть полных смен денежки в кассу внес… Да шоферу, естественно, сами понимаете… – Кряхтя, он стащил лодку на воду, бросил в нее подушку и спиннинг.

– Все еще работаете?

– А жить-то на что? На пенсию?.. – Он сел в лодку и оттолкнул ее веслом от берега. – Может, ко мне в лодку хотите?

– Нет-нет, у меня своя есть!

Степанов вытащил из упаковочного мешка лодку и бросил ее на воду, в течение нескольких секунд она автоматически надулась, выставив напоказ расписанные фирменными текстами бока. Дырок в ней вроде бы не было.

– Хорошо живете! – выкрикнул Круглов, и, пожалуй, впервые голос его звучал искренне.

– Да… – уклончиво ответил Степанов. – Лодка замечательная! При желании можно и мотор поставить. – Он перенес в лодку необходимое снаряжение и, слегка разбежавшись, и сам прыгнул в нее.

Какое-то время они держались на середине озера недалеко друг от друга. Из магнитолы Степанова тихо звучала старинная русская песня «Степь да степь кругом».

Круглов с наслаждением слушал, а когда песня кончилась и Степанов выключил магнитолу, смотал леску спиннинга и подгреб к нему.

– Не клюет?

– Не клюет.

– А вы знаете, Владимир Петрович, я ведь тоже большой любитель музыки. Только моя любовь – классика… Однако с этим романсом, э-э-э…

– Это песня, Николай Ильич, старинная песня, – равнодушно поправил Степанов.

– Ну пусть песня… Так вот, с этой песней у меня связано самое… э-э-э… самое сильное впечатление всей жизни!.. Я был совсем мальчишкой, когда неожиданно в сорок пятом попал в Кремль на прием по случаю Победы… И вы знаете, торжественный концерт начался именно этим романсом! Сталин очень любил его…

– Да, об этом часто писали в мемуарной и официальной литературе, – заметил Степанов.

– Подумать только, ведь зеленым юнцом был! – закончил свою мысль Круглов.

– Наверное, не только зеленым, но и шустрым? – Степанов улыбнулся.

– Что вы имеете в виду?

– Ну как же? Торжественный прием… Кремль!

– Да нет, просто судьба… Войну я закончил переводчиком штаба армии… Первым, кстати, попал в замок Альтхорн к архивам рейха, ну и, естественно, некоторое время по инерции в верхах парил после Победы… Отсюда и Кремль, Сталин… А впрочем, я опять разговорился! Вам ведь ничего этого не понять! Сколько?! Пять лет вам тогда было?.. Ладно, ладно… Простите, не буду мешать! Да и к берегу пора: про лекарства совсем забыл – старость, как говорится, не радость!.. А вам бы я посоветовал во-он туда перебраться! – Круглов взялся за весла.

– И верно… Здесь делать нечего! – Степанов намотал на катушку леску и стал грести в указанном направлении.

Ему предстояло осмотреть все озеро и потому не терпелось избавиться от опеки, и вот сам Круглов помог ему в этом. Он не знал, что за ним следили через окуляры мощного бинокля.

Поляна с «Жигулями» скрылась за изломом берега, теперь стала видимой южная оконечность озера, и ему захотелось приблизиться к ней. Но он не спешил. Прежде всего он хотел опробовать «игрушку» Емели. Осмотрелся, обвел взглядом дикие берега – вокруг не было ни души. Он притормозил веслами бег лодки, вытянул из магнитолы антенну, включил ее в режим радиоприема и настроил на указанную Емелей волну… И тотчас услышал голоса и звуки открываемых дверей автомобиля.

Первый голос: – Я говорил, что это не какой-то поц! Погляди!

Второй голос: – Что там?

Первый голос: – Опять летчик, вот что! Шереметьевское подразделение гражданской авиации, пилот первого класса Степанов Владимир Петрович!

Степанова обожгли слова: «Опять летчик!» Опять… опять… опять… Значит, один уже был? Он понял, что попал именно туда, куда стремился. Дело обретало серьезный оборот. Теперь он не уедет отсюда до тех пор, пока не расставит все по своим местам.

На поляне вокруг «Жигулей» хозяйничали два матерых парня – Марк и Худой – и шофер уазика Толик.

__ Что-то вынюхали, падлы… Кончать его надо! – сказал Худой.

– Ильич скажет, кого и когда кончать. – Марк положил тяжелый взгляд на Худого.

Худой отвернулся и сплюнул. Подумав, открыл багажник.

– Что это? – Он приподнял предмет, напоминавший подушку с лямками и трубкой.

Марк и Толик подошли к багажнику. Все трое прощупывали глазами его содержимое, помимо непонятного предмета там находилось много всякой всячины. Толик украдкой спрятал в карман фотоаппарат-мыльницу. Марк стянул в могучий кулак рубашку на его груди.

– Положи на место… Следующий раз убью… – Он оттолкнул Толика, тот поспешил вернуть аппарат на прежнее место. – Ну что, недоучка, все еще гадаешь? – Худой опять отвел глаза, он, как и все, боялся Марка. – Это акваланг замкнутого цикла… Причем новейший! Никаких пузырей!

Недалеко от берега, на стреме, покачивалась лодка с Кругловым. Марк сделал ему знак, и тот, убедившись, что находится вне видимости Степанова, поспешил к берегу. Когда лодка теранулась о дно, он нетерпеливо выбрался из нее и мелкими быстрыми шажками подошел к машине. Дверки, бардачок, багажник – все было открыто. Ни к чему не прикасаясь, Круглов медленно обошел ее, стараясь ничего не пропустить мимо внимания. Марк указал пальцем на акваланг, а напоследок протянул удостоверение личности Степанова, оставленное им в кармане противосолнечного козырька. Круглов долго изучал его, потом вернул Марку, опустил голову и закрыл глаза.

– Мне все это очень не нравится… – наконец тихо и мрачно сказал он и бросил колючий взгляд на Толика: пустая лодка отплывала от берега.

– Ой! – Толик бросился в воду за лодкой.

– Не нравится… – еще тише, только для Марка повторил Круглов. – Закрой машину… Сделай все как было. Не спугнуть бы раньше времени. – Он еще раз обошел машину, впившись в нее напуганными злыми глазами. – Странно… странно… – Он поглаживал пальцами пулевой след на багажнике «Жигулей». – Даже словом не обмолвился! Будто каждый день свинцом его поливают!

Круглову очень не нравилось, когда кто-то нарушал его покой.

Лодка Степанова дрейфовала недалеко от берега в южной оконечности озера, закрепленная к резиновому языку удочка была наполовину погружена в воду. Когда хлопнули дверки машины и голоса отдалились, он еще некоторое время прислушивался к случайным трескам и шорохам приемника, потом выключил его и спрятал антенну. Он лежал на дне лодки и смотрел на проплывавшие облака.

Только сейчас Степанов понял, какую неоценимую услугу оказал ему Емельян Петрович Стрешнев, подарив столь гениальную безделушку. Озеро оказалось не таким уж глухим, а рыболов-любитель Круглов не столь уж безобидным старикашкой.

«Кешина жизнь кончилась именно здесь! Возможно, стараниями Круглова. Во всяком случае, Круглов все знает… На озере у него есть люди, о которых он ничего не сказал… И уазик ни в какую Москву не поехал… И мое появление оказалось крайне нежелательным для них… Они боятся меня и хотят убить… То, что я все это знаю, – мое маленькое преимущество. Удержать бы его подольше», – думал Степанов.

Вдруг что-то кольнуло его внутри, словно током ударило. Он сел и осмотрелся. До берега было рукой подать, заросшие тростником и осокой мелководья упирались в непроходимые дебри смешанного леса, кое-где уже украшенные желтыми пятнами, – русское лето перевалило экватор. Он почувствовал, что давно замерз, дно лодки было необычайно холодным, и только сейчас он обнаружил, что вода вокруг как бы жила – то там, то здесь незаметно, бесшумно поднимались крупные пузыри, и он понял, что дрейфовал над родниками. Голове сделалось нестерпимо больно, шелест электрических разрядов переполнял ее и готов был разорвать на части. «Самолет здесь! Самолет здесь!» – кричал голос интуиции, и как только Степанов согласился с ним и решил начать поиск с этого места, боль прекратилась, тело обмякло. «Может, и в самом деле Бог говорит со мной?»

Рука невольно потянулась к фляжке с крепчайшим никарагуанским ромом, входившей в комплект снаряжения лодки, но задержалась. Нет, только не это, приказал себе Степанов. Игра началась, и нервы должны быть голыми, обнаженными…

– Господи… Спаси и сохрани… – Он взялся за весла. Две пары враждебных глаз прощупывали его через окуляры бинокля.

На изломе озера, когда взору открылся мысок с его машиной и оранжевой палаткой Круглова, появилась шальная мысль: а не осмотреть ли уж заодно и северную оконечность озера? Но очень быстро почему-то отказался от этой мысли, и правильно сделал! Судьба хранила его. И сейчас, и утром…

Там, где он не успел побывать, стояла давно брошенная людьми деревушка. После раскулачивания и немецкого нашествия в ней практически не осталось жителей, да и домов тоже… В середине сороковых деревню перенесли в другое место, ближе к дороге и полям, сохранив за ней прежнее название. Здесь же, на берегу озера, чудом сохранились две-три избы, в которых четвертое лето подряд, прячась от посторонних глаз, размещалась компания Круглова.

Степанов направил лодку к месту своей стоянки. Круглов, голый по пояс, бледный и худой, в старомодной соломенной шляпе, суетился вокруг костра, колдуя над закопченной кастрюлей. Мирная, идиллическая картина.

В три часа пополудни Круглов и Степанов, как добрые старые знакомые, сидели на складных стульчиках перед столиком с нехитрой снедью: вареным картофелем, консервами, бутылкой водки. На пеньке стоял цветной телевизор с примитивной антенной, а над костром что-то аппетитно бурлило в закопченном котелке.

– Неудивительно, что вы ничего не поймали! – сказал Николай Ильич. – Лучшая приманка на этом озере – черви, обыкновенные дождевые черви, их тут полно – копни только! На них идут окушки, язи, подлещики, а вот щуку только на спиннинг взять можно или на живца! – И он кивнул на уходящую с берега в воду леску… – А я еще утром подумал: как вы собираетесь ловить рыбу без червей?! – мелко и задорно засмеялся. – Простите, конечно, но сразу понял, что вы здесь впервые!

– Впервые. Не скрываю.

– А кто же вам подсказал это замечательное место?

– Никто… Как-то сам по наитию нашел! А вообще-то удивлен: красивейшее озеро – и никого из людей! Скажи – не поверят!

– Ничего удивительного… – Круглов поднялся и поправил на телевизоре антенну, изображение стало лучше, – сплошные болота, ни дорог, ни жилья, до ближайшей деревни, где народ еще не сбежал, десять километров… Да, между прочим… – он удобно уселся на полотняный стульчик, – тут ведь и шагу без риска подорваться на мине или каком-нибудь снаряде не сделаешь – с войны все как было, так и осталось! Никому дела нет! А потом еще Чернобыль этот… Ведь все вокруг заражено… смертельно опасно… Так что, кроме шпаны, тут никого и не встретишь… Э-эх! – лингвист сокрушенно махнул рукой. – Давайте за знакомство, Владимир Петрович… По глоточку… И от радиации, говорят, помогает! – В этот момент в лесной глуши раздался выстрел, потом другой. Оба прислушались. Степанов попытался определить направление, и ему показалось, что это где-то там, на подъезде к озеру, где накануне стреляли по нему самому. – Шпана! Я ж говорил! – как об обычном, сказал Николай Ильич и выпил водку. – Старые окопы разрывают, озоруют… Да не обращайте внимания.

Степанов опрокинул стаканчик и ничего не сказал. Водка была из его запасов.

– А я в этих краях еще мальчишкой, после первого курса практику проходил, фольклор собирал… – Круглов вздохнул, и голубоглазое лицо его осенила сентиментальная улыбка. – Говор, местные наречия, старые обрядные песни, поговорки… Эх, молодость…

По телевизору показывали любопытный сюжет, Николай Ильич проворно подскочил к нему и сделал громче звук.

«…ПАРАМЕТРЫ ТРЕБУЕМОГО ОРГАНА БЫЛИ ЗАЛОЖЕНЫ В ПАМЯТЬ КОМПЬЮТЕРА ГАРВАРДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, И ВСКОРЕ В ОДНОМ ИЗ СПЕЦИАЛЬНЫХ ХРАНИЛИЩ США БЫЛА ОБНАРУЖЕНА ПЕЧЕНЬ ПОГИБШЕГО В АВТОМОБИЛЬНОЙ КАТАСТРОФЕ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА, КОТОРАЯ ПОЛНОСТЬЮ ОТВЕЧАЛА ТРЕБУЕМЫМ ПАРАМЕТРАМ. РЕЙСОВЫМ САМОЛЕТОМ “АЭРОФЛОТА” ПОД УПРАВЛЕНИЕМ ПИЛОТА ВЛАДИМИРА ПЕТРОВИЧА СТЕПАНОВА ПЕЧЕНЬ СВОЕВРЕМЕННО БЫЛА ДОСТАВЛЕНА В МОСКВУ… – На экране показан самолет, сильный дождь, затем крупно Степанов, передающий контейнер медикам на трапе самолета. —…ТАК СОДРУЖЕСТВО УЧЕНЫХ ДВУХ СТРАН СЛУЖИТ ПРОГРЕССУ МЕДИЦИНСКОЙ НАУКИ. ТОЛЬКО ЧТО ЗАКОНЧИЛАСЬ ДЛИВШАЯСЯ ДЕВЯТЬ ЧАСОВ ОПЕРАЦИЯ, ЖИЗНЬ РАБОЧЕГО ШУБИНА ВНЕ ОПАСНОСТИ…» – На экране больничные помещения, врачи, машина скорой помощи, но самого реципиента – рабочего Шубина так и не показали…

– Вы? – Круглов удивленно смотрел на Степанова.

– Я… – просто ответил Степанов, пережевывая пищу.

– Зачем было скрывать, что вы летчик?

– Да чем же хвастаться? Не все ли равно? Ну летчик и летчик…

– Да… Вы, конечно, простите, Владимир Петрович, но я себя чувствую каким-то оплеванным!

Степанов удивленно посмотрел на Круглова.

– Да-да, оплеванным… Я к вам откровенно, всей душой… Хотя… – Николай Ильич смотрел на экран телевизора: певица что-то с придыханием шептала в микрофон, а добрые молодцы вокруг нее ритмично дергали бедрами, задирали ноги и вертелись то в одну, то в другую сторону, —…нынешнее поколение выбрало пепси… Простите, мы старики, иногда очень обидчивы… Может, вы и правы…

– Поверьте, Николай Ильич, у меня и в мыслях не было вас обидеть! Шофер, токарь, летчик – какая разница? Да вы и сами не спрашивали о моей профессии!

Круглов почувствовал, что перестарался, и теперь с удовольствием спустил возникшую напряженность на тормозах.

– Да я и сам удивляюсь себе! Чего это я? – он засмеялся. – И мир, и жизнь постоянно меняются, а мы, старики, частенько не замечаем этого! Пойду подкопаю червей для вечерней ловли!

– А я с аквалангом поплаваю, – сказал Степанов, и оба поднялись из-за стола.

– С аквалангом? – Круглов опять изобразил крайнее удивление. Выключил телевизор и уставился на Степанова. – Я не ослышался?

– Нет-нет, не ослышались… Пристрастился несколько лет назад, а теперь все свободное время на подводные путешествия трачу… И деньги тоже!

– Неужто неба мало?

– Мало. Могу и вас научить!

– Боже упаси! На этом озере муть одна, дно илистое, вода холодная! Я бы и вам не советовал плавать тут под водой… – Круглов казался озадаченным. – Где хоть вас искать?

– Там… – Степанов кивнул в южном направлении.

На северной оконечности озера, всего в восьмистах метрах от поляны, где беседовали Степанов и Круглов, в уцелевшем доме заброшенной деревеньки Васьково собралась небольшая компания.

Жизнь каждого человека складывается по-разному и состоит из бесчисленных вариантов коллизий и перипетий, нигде, казалось бы, не пересекающихся. Однако каждому человеку на определенном этапе жизни случается как бы остановиться, чтобы подумать, оценить пройденный путь, заглянуть в будущее, и вот тут-то многие делают для себя неожиданное открытие: оказывается, все, что они до последнего дня делали, никому не нужно, и сами они никому не нужны! Одни – их большинство – смотрят на это философски или с юмором и продолжают жить как жили, ни на что не надеясь и не претендуя; другие – бунтуют, совершая необдуманные поступки и бросаясь в разного рода авантюры, веря, что успеют что-то исправить и изменить.

Чувства ненужности, невостребованности, обманутости и одиночества – самые болезненные. Люди, испытавшие их, редко становятся героями, чаще – антигероями.

Николай Ильич Круглов (настоящую свою фамилию он тщательно скрывал, и ее никто не знал) был человеком умным и хорошо образованным. Своими жизненными воспоминаниями охотно делился с соратниками по делу.

Немецкий язык знал с детства, английский выучил самостоятельно значительно позже. Окончание университета совпало с началом войны. Анкетные данные позволили стать военным переводчиком в действующей армии. Постоянно находясь в штабе – на некотором отдалении от линии фронта, – он закончил войну без единой царапины в чине лейтенанта, с орденом Красной Звезды и двумя медалями на груди. Скромность оценки его заслуг задевали гордость и самолюбие молодого переводчика, но все изменилось в тот момент, когда во время авральных работ по сортировке и переправке в Москву архивов Третьего рейха ему на глаза попался хранившийся в единственном экземпляре бесценный документ о катастрофе груженного золотом немецкого самолета! Он украл этот документ.

Став обладателем тайны озера Холодное, он скоро понял, что истинным хозяином лежавших на его дне сокровищ он никогда не станет, если не запасется стоическим терпением. Времена тогда были суровые – неосторожное слово, взгляд, резкое движение… и нет человека! Попробуй в таких условиях найти верных товарищей, без которых бессмысленно было даже думать о подъеме золота, а уж о плавсредствах и водолазных принадлежностях в те-то годы никто и знать не знал! Но Николай Ильич верил, что его время придет! Нужно ждать! Беречь здоровье и ждать, и одновременно тщательнейшим образом готовиться к грядущим счастливым дням.

Все эти годы, вплоть до ухода на пенсию, он проработал в закрытом хранилище публичной библиотеки, подрабатывая переводами частных документов и уроками отстающим студентам. Внимательно следил за меняющейся общественной и политической обстановкой в стране, летние отпуска проводил на Холодном, прощупывая свинцовым грузилом на восьмиметровом шнуре фюзеляж лежащего на дне самолета. Читал журналы, знакомился с нужными людьми и наводил справки об аквалангах, гидрокостюмах…

Долго, очень долго – почти сорок лет! – ждал он благословенных дней, когда начнется разложение, распад и когда без боязни можно будет взяться за дело. Перестройка прорвала шлюзы, отпустила тормоза, отбросила ограничители, все смешалось, перепуталось, стало возможным и дозволенным. Нет, не напрасно так долго и старательно Николай Ильич берег свое драгоценное здоровье с надеждой и желанием «хоть последние годочки пожить в свое удовольствие». Общество, которое он ненавидел и презирал, было готово ко всему.

Почувствовав себя большим хозяином, он тщательно подбирал команду. Подход к каждому был индивидуальным, но принцип – один: Николай Ильич говорил только правду.

– Вы не нужны обществу… Ему не только не нужен, но просто мешает ваш талант, ваша честность и искренность. Использовав до конца, общество вышвыривает вас из своих рядов, так и не поделившись с вами теми благами, которые сулило в самом начале и которые вы честно заслужили… – Это всегда доходило до самого сердца и действовало безотказно. И естественно, вытекала мысль: – Отчего же вы, обиженный обществом, не можете поступить с ним так же, как оно с вами? Почему бы самому не взять то, что вам давно положено?! – Дальше – больше: – Людей много! Слишком много! Шесть миллиардов! Это что, общество? Цивилизация? Это микробы на гнилом яблоке. Если вы сами не позаботитесь о себе, не возьмете то, что по праву принадлежит только вам, никто никогда о вас не только не позаботится, не только не вспомнит, но и отнимет то, что у вас есть!

Случайная встреча существенно изменила план действий Николая Ильича.

Доктор химических наук Александр Иосифович Виленский, уволенный из секретного института и лишенный средств к существованию за то, что в начале семидесятых решил эмигрировать с семьей в Америку, обнищал, обветшал, долго не мог найти никакой работы. Семья уехала с надеждой, что вот-вот выпустят и его, но его не выпустили, сославшись на пункт в законе, по которому обладатели государственных секретов не имели права покидать Союз. В одиночестве и тоске начал спиваться, опустился до ночного сторожа и гардеробщика в поликлинике. Позже, правда, предлагали и в школе преподавать, и в институте, звали даже на прежнюю работу, но он уже не мог. Горечь и обида были слишком велики. Теперь, правда, можно было и в Америку уехать, никто не запрещал, но что ему там делать? Жена умерла, дети жили своей жизнью… Он долго не понимал или делал вид, что не понимал, чего от него хочет Круглов, пожилой интеллигент, в противоположность ему не потерявший интереса и любви к жизни. Ласково и сочувственно, иногда и цинично, он убеждал его ради детей и внуков уехать в Америку, но заявиться туда не бедным и жалким родственником, а богатым и сильным главой семьи, главой рода! Для этого стоило подкопить побольше деньжат. Побольше и поскорей! Как раз это и обещал ему милый и обходительный Николай Ильич: быстро, много и без всякого риска! Короче говоря, не очень помня, как именно, но согласился Александр Иосифович на роль главного специалиста в этом новом деле. В компании его звали Профессором.

Чтобы приступить к подъему со дна золота и драгоценностей, нужны были немалые начальные средства, достать их можно было только одним путем, в стране как раз наступал для этого благоприятный момент. Николай Ильич не упустил его, застолбив одним из первых свое место в нарождающемся бизнесе.

Четвертое лето подряд на берегу озера уже действовала отлично оборудованная лаборатория по переработке и производству синтетических запрещенных веществ. Действуя крайне осторожно и осмотрительно, уже в первое лето Круглов получил такие деньги, которые позволили купить не только технические средства для работы под водой, но и нужных людей, транспорт, орудие, и самое главное – обеспечить надежные каналы для перевода золота и валюты на Запад…

Развалившись на стуле, Профессор слушал звучавший через открытое окно сопровождаемый гитарой мужской голос, из его сомкнутых глаз лились слезы.

На ступеньке крыльца сидел с гитарой Марк, огромная овчарка лежала у его ног. Он отложил гитару и достал фляжку, сделал пару глотков. Распахнулась дверь, на крыльце появился Профессор.

– Хочешь? – Марк протянул ему флягу.

– Не лезет… – Профессор сел рядом. – Спой еще…

– Не могу…

– Спой.

– Не хочу… – Марк отпил еще немного и протянул флягу Профессору.

– Я ж сказал… – он отстранил рукой флягу. – Тошно… И так голова раскалывается.

– Но-но! – строго прикрикнул Марк. – Скоро нам предстоит работка… Кого этот поц за собой ведет?.. Уж больно загадочно: опять летчик и опять с аквалангом!

Заработал уоки-токи, лежавший на ступеньке крыльца.

– Марк! Худой! Быстро ко мне! – послышался в крохотном динамике голос Круглова.

Марк вскочил на ноги и коротко свистнул, из соседней приземистой избы выскочили Эдик и Бином, встрепенулась собака, сидевший за рулем уазика Толик завел мотор. Все будто ждали этой команды.

– Может, лодку возьмем?! – Худой уже потянул за веревку резиновую лодку с мотором, которая лежала в высокой траве.

– Тебя просили об этом? – рявкнул Марк, и Худой бросил веревку. Когда уазик подкатил к полянке, где их ждал Круглов, лодка Степанова была уже в южной части озера. Приемник был включен, но молчал… Степанов нервничал. «Неужели что-то испортилось?» – подумал он, хотя не сомневался, что на мысе уже собралась вся компания Круглова.

Времени оставалось в обрез, солнце приближалось к верхушкам деревьев, недавно освещенный берег уже находился в тени. Степанов надел акваланг, приладил к голове фонарь, пристегнул к голени нож – единственное свое оружие – и замер… В приемнике что-то затрещало, послышались глухие голоса… Вот они ближе, четче…

Марк и Толик вышвыривали из «Жигулей» все содержимое. Эдик и Бином – два очень похожих друг на друга узколобых амбала – стояли на стреме, а Николай Ильич со стороны наблюдал за работой своей команды. Марк поднес ему удостоверение Степанова, тот еще раз изучил его внимательно и спрятал в карман.

На траву летели инструменты, спальные принадлежности, продукты. Толику многое из чужих вещей нравилось, и он, профессиональный вор-карманник, хотел хотя бы что-то стащить, но боялся!

Грязная брань не прекращалась ни на минуту, всем хотелось поскорее закончить дело.

– Хватит… – неожиданно произнес Круглов и сделал знак всем отойти от машины. Когда команда была исполнена, он медленно обошел «шестерку», прощупал всю ее цепким взглядом, затем заглянул внутрь и обратил внимание на неприметный проводничок, едва торчавший из пулевого отверстия в стойке машины, потянул за него и извлек крохотный радиомикрофон. На потном лице появилась торжествующая улыбка: только две-три минуты назад в голове повторилась запечатленная еще утром мгновенная картинка – Степанов в не совсем обычной позе что-то делал в задней стойке внутри салона! И вот вспомнил! Да как вовремя!

Не говоря ни слова, Круглов показал своим друзьям интересную находку, пора было кончать игру. Он поднес микрофон к губам…

Солнце освещало лодку Степанова, он сидел в ней не шевелясь, понимая, что дело обрело самый дурной оборот: речь шла о его жизни. Словно в подтверждение этого очень громко, будто совсем рядом, из приемника послышался голос Круглова:

– Владимир Петрович! Надеюсь, вы меня слышите? Алло… Владимир Петрович, возвращайтесь к машине. Нам будет о чем поговорить с вами… Не делайте глупостей… Возвращайтесь…

Затем послышался легкий хруст и… тишина. Раздумья Степанова длились недолго. Задвинув антенну и надев маску, он мягко соскользнул в воду.

Круглов все еще сжимал в кулаке радиомикрофонный чип, и торжествующая улыбка не сходила с его лица.

– Такие штучки в магазинах не продают. – Он открыл ладонь, полюбовался хитрым устройством и резким движением выдернул из него проводничок-антенну. – Живо лодку! Оружие! Постарайтесь взять живым: мы узнаем, кто его всему этому научил и кто еще последует за ним сюда! А потом плот подгоните, машину на него со всем барахлом, и – в омут на середине озера! А номера – в другом месте утопите!

Он прыгнул в уазик, за ним последовали остальные. Вездеход круто развернулся и помчался в деревушку, оставленную на попечение одного Профессора.

В стране начиналась смута, или, как говорили политические лидеры, очередная фаза переходного периода. Для Круглова – замечательная пора, звездная минута. С одной стороны, по официальной доктрине, в стране не было организованной преступности, а следовательно, не было и специальной государственной программы борьбы с нею, а с другой стороны – еще не народились, не выросли конкуренты, не поделены сферы влияния. О чем большем мог мечтать новый русский бизнесмен?

И тем не менее осторожности, бдительности Круглов не терял ни на минуту.

Если история с самолетом теперь интересовала его не больше, чем передовица в «Правде», – все драгоценности и золото давно были подняты и переправлены в надежное место, – то бизнес с запрещенными веществами требовал денно и нощно держать ушки на макушке. Если очередной пилот – очередная случайность – во что верилось с трудом! – все просто: исчезнет, испарится заезжий рыболов – озеро большое! А если нет?.. От резкого торможения Круглов налетел на Марка, сидевшего напротив него.

– Придурок! – крикнул он на Толика. – Сколько раз говорил тебе не тормозить так!

Через несколько минут все необходимое было загружено в лодку, и Марк завел мотор.

Круглов успокоился и наблюдал за работой команды, отмечая про себя, как четко и красиво работали его головорезы. Тяжело осевшая резиновая лодка, когда-то принадлежавшая военным морякам-спасателям, окуталась синим дымом и рванула с места.

– Никуда не уходите… – сказал он двум телохранителям и пошел в дом. Кобель Буран хотел проскользнуть за ним в открытую дверь, но он не пустил его в дом.

Он сел в кресло и задумался. Не пора ли со всем этим кончать? Золото, драгоценности, обращенные в доллары, давно лежали в надежных заграничных банках, кусок земли с налаженным хозяйством и старинным домом ждал его на берегу океана в гостеприимной зеленой стране, любимая женщина присылала письма и открытки с красивыми видами… Все так… Но можно ли бросать с таким трудом налаженную и безотказно действующую систему добычи денег, по эффективности не сравнимую ни с какими кладами?! И он в этой системе не тихая неприметная букашка, а властелин… Царь! Он выпил маленький глоток коньяка и, не скрывая отвращения, сбросил с себя маскарадный чесучовый костюм, пнул его ногой поближе к двери и облачился в красивую, приобретенную в «Березке» английскую пижаму.

Эта комната была его рабочим кабинетом, спальней. Здесь он предавался мечтам и грустным воспоминаниям. Очень изредка, на одну ночь, «для гигиены организма», появлялись женщины…

Звук любого мотора разносится под водой на многие километры, но Степанов не слышал, как мчалась по озеру, приближаясь к нему, лодка с бандитами. Громкий, возбуждающий шелест электрических разрядов переполнял его. Прямо под ним лежал с распластанными крыльями немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87». Последние солнечные лучи, с трудом пробив мутную толщу воды, едва освещали его мрачный силуэт. Дно вокруг дышало – били родники, они поднимали облачка песка и трепали водоросли. Самолет покоился на огромном валуне и уже более сорока лет омывался чистыми подземными водами.

Он прекрасно сохранился и мог стать достойным экспонатом любого авиационного музея. Степанов обстоятельно рассматривал его со всех сторон, шаря узким лучом фонаря по плоскостям и фюзеляжу. Вот луч уперся в темный провал открытого люка, но он оказался настолько мал, что проникнуть в него с аквалангом не представлялось возможным. Степанов просунул голову, посветил внутри, ему показалось, что он заметил присыпанный донным песком блестящий предмет, попытался дотянуться до него рукой, но не вышло. Он подплыл к плексигласовому колпаку кабины; к его счастью и еще большему удивлению, он легко сдвинулся – стало быть, кто-то здесь уже побывал! Его сердце никогда не билось так часто и сильно.

Раздвигая руками провода, остатки внутренней обшивки, он пробирался в сужавшееся чрево самолета, напуганные светом серебристые рыбешки разлетались по сторонам. И вдруг шелест разрядов, удары сердца, мириады рыбешек – все исчезло… На покореженных листах обшивки самолета в свете фонаря лежал обглоданный рыбами скелет человека.

Пятно света двигалось по тазовым костям, бедренным… в кольце стальной проволоки лежали рассыпавшиеся кости ног. На пояснице тряпка – то, что осталось от плавок. Степанов прощупал ее, извлек из кармана какой-то плоский предмет, стер с него налет песка, поднес к свету и сразу узнал – это был квадратный амулет с изображением Георгия Победоносца, с которым никогда не расставался второй пилот Кеша Мечников… Степанов расслабился и какое-то время не мог отвести от амулета глаз, наконец, спрятал его в карман своих плавок и продолжил обследование останков друга.

Теперь он не сомневался, что это был именно он. Череп лежал отдельно от позвоночника, в нем жили крохотные рыбки… Луч фонаря медленно полз от плеча по руке точнее, по тому, что от нее осталось… Степанов снял с фаланги болтавшееся кольцо и тоже спрятал в карман плавок. Точка была поставлена. Он освободился от неимоверной тяжести, мучившей его все дни с того момента, когда он увидел на дне Мексиканского залива загадочное свечение… Все это оказалось явью, правдой, он действительно увидел Кешу Мечникова в фюзеляже лежащего на дне озера немецкого самолета, находясь при этом по другую сторону земного шара! Но как это стало возможным, какие процессы в те короткие мгновенья происходили в атмосфере, космосе и в нем самом, наверное, никогда не будет разгадано человеком…

Выбраться из узкого фюзеляжа оказалось куда сложнее, чем проникнуть в него. Работая кистями рук, стараясь не пораниться и не повредить акваланг, он осторожно пятился к выходу… Неожиданно что-то зацепилось за палец… Золотая цепь… Степанов подержал ее в руке и, подумав, ткнул в песок на прежнее место, а через секунду заметил, что находится над бомбовым люком с комплектом бомб на замках бомбодержателей.

С еще большей осторожностью он выбрался из бомбардировщика, отключил электрический фонарь и, не спуская с него глаз, стал подниматься. Выше… выше… и вот самолет поглотился тьмой. Он пощупал карман плавок – доказательства были на месте; наконец-то была поставлена окончательная точка в этой таинственной истории, он облегченно вздохнул и поднял взгляд к поверхности воды, но тут же замер от неожиданности: с боков его лодки свешивались две пары ног!

Да, с окончательной точкой Степанов явно поспешил, от смертельных врагов его отделяли несколько метров воды, и лишь благодаря аквалангу замкнутого цикла, не выпускающему на поверхность воздушных пузырей, он остался в эти минуты жив. Немного подумав, он резко изменил курс и исчез в глубине холодных озерных вод…

В лодке Степанова сидели с автоматами на коленях Марк и Профессор. Первый – решительно-грозен, второй – апатичен и вял, оба уже успели выбрать из воды ноги. Из магнитолы звучала музыка – старинные романсы. На поверхность воды иногда набегала легкая рябь.

– Никуда он от нас не денется! – Марк с удовольствием сплюнул. – Косяками пошли: летчики, студенты… Завтра, глядишь, и легавые нагрянут!.. Кровь будет! Большая кровь! Она уже полилась! – глаза Марка загорелись, порция разгладила нервы и душу, сделала существование приятным. – Полилась…

– Марк… Тебе было когда-нибудь стыдно? – Профессор поднял на него взгляд.

– Мне? Стыдно?! – Марк качнулся вперед, массивный серебряный крест с распятием отделился от широкой волосатой груди и повис на цепочке, выпученными глазами он испепелял Профессора.

– Ты носишь крест, а сам проливаешь чужую кровь… И с радостью ждешь еще большей крови… – Профессор говорил равнодушно.

– С радостью?! – Глаза Марка недобро сощурились, он еще больше подался вперед и усмехнулся. – С радостью… Балерина любит танцевать, а убийца убивать… Послушай, Профессор… Интеллигент вонючий! Посмотрел бы ты на работу в джунглях Анголы Марка Саблина, зеленого берета из Советского Союза! Что там Сонгми и капитан Келли! Я не родился убийцей, я не хотел убивать, но убивал много лет и против всяких правил остался жив и вернулся домой, на ту родную землю, где меня научили единственной профессии – убивать, внушив, что я исполняю интернациональный долг! Взамен обещали квартиру, ордена, повышенную пенсию, не говоря уж о великом почете! Ха-ха-ха… – Лицо его исказила гримаса боли и злобы. – Мне все так щедро обещали, потому что знали – живым не вернусь. Не те условия. А я вернулся… И уж теперь-то точно хочу убивать! – На некотором расстоянии дрейфовала лодка с Худым, который обшаривал через бинокль заболоченный берег. – Предлагали к Сомосе поступить, а я, дурак, отказался… В Союз вернулся… за квартирой и почестями…

– Женился бы… – практично посоветовал Профессор.

– Пробовал…

– Вешаться надо…

– Это ты мне? – Марк мрачно посмотрел на Профессора.

– Себе тоже.

– Вешайся на здоровье! Только когда этот поц появится, не спеши стрелять!

– А я и не собираюсь ни в кого стрелять! Я нанимался по другой части…

– Ну, вшивота! Ну, падла! Профессор вонючий! Да я тебя заставлю собственноручно разорвать глотку этому летчику, чистюля дерьмовый! – взорвался Марк и отбросил на дно лодки автомат. – Тебе только эти руки страшными кажутся! – Он потрясал перед лицом Профессора своими руками. – Эти! Эти?! Нет, я покажу тебе, на что способны твои собственные невинные ручки! Я… – И тут только Марк заметил, что в его грудь упирался ствол автомата, затвор был взведен, указательный палец правой руки Профессора лежал на спусковом крючке, и глаза его ничего хорошего не выражали. Марк опешил. – Ты… ты что, Саша?! Да я… Да ты… – он безошибочно оценил ситуацию, все преимущества были на стороне Профессора. Если бы подобное произошло в прежней жизни Марка, то его давно бы уже не было. Он-то и остался жив, потому что никогда не расставался с автоматом, потому что даже во сне держал палец на спусковом крючке и всегда стрелял первым…

Он чувствовал, как похолодела спина, как язык прилип к небу и как померкла вдруг жизнь. Он не мог отвести взгляда от чужого пальца, лежавшего на спусковом крючке. Смерть была реальна как никогда.

– Извинись, гнида… – меланхолично произнес Профессор.

У Марка вырвался вздох облегчения.

– Да… да… конечно… – сбивчиво, с трудом и не сразу начал он. – Извини… Прости… Все мы устали… Прости! – Лицо его покрылось потом. – Да убери ты, не могу так… Кошмары по ночам снятся… От этих ныряний я оглох, очумел совсем… Самолеты, бриллианты, бомбы… Каждую минуту жизнь на волоске… Кровью зальемся, ох зальемся… Пора кончать… У каждого из нас по пять лимонов в швейцарских банках…

– И ты веришь? – Профессор спустил затвор и бросил автомат на дно лодки.

Марк смотрел на него, постепенно успокаиваясь, но все еще часто дыша.

– Что?..

Профессор казался усталым и равнодушным, он смотрел на свои руки.

– Эти руки давно в крови… Они не лучше твоих… Я заслужил смерть, как только связался с вами…

Последние слова насторожили Марка.

…Худой прощупывал биноклем берег. Сам факт, что он видел роящихся над травой комаров, зачаровывал его. Он так увлекся, что не замечал давно погасшей и прилипшей к губе сигареты. Он медленно перемещал бинокль вправо… И надо же было такому случиться, что именно в том месте, откуда он только что «ушел», зашевелилась трава, неровно заколыхался тростник, – это выбравшийся на берег Степанов, стараясь не выдать себя, стягивал с плеча лямку акваланга.

Что-то заставило Худого двинуть бинокль в обратную сторону, и тут же он увидел Степанова.

– Ушел! – истошно завопил он и бросился к мотору. Степанов понял, что обнаружен. Он лихорадочно натянул на себя акваланг и, пока моторка заводилась, пока притормаживала, чтобы забрать Марка и Профессора, и пока наконец достигла заболоченного берега, скрылся под водой.

Лодка еще качалась на поднятых волнах, а Марк и Худой уже стреляли длинными очередями, скашивая траву и поднимая фонтаны воды и грязи. Профессор демонстративно смотрел в другую сторону.

– Надо его было там, под водой, брать, как того в прошлом году! – зло сказал Худой, когда в рожке закончились патроны.

– Надо, надо! А кто должен был акваланги воздухом зарядить?! Забыл?! – рявкнул в его сторону Марк.

– Да ладно… Куда он денется?! – Худой выскочил из лодки и стал яростно вытаптывать траву мелководья.

– Будет он тебя здесь ждать! – Марк подул в раскаленный ствол автомата, потом пристально посмотрел в спину Профессора.

Солнце село, над озером сгущались сумерки.

Круглов сидел в своей комнате, уютной, сухой, освещенной лампой-мастер. Перед ним лежали открытая женская сумочка с драгоценностями, кисточка, кое-какие деликатные инструменты, используемые ювелирами, пузырьки с жидкостями, бумаги… В ящике стола под замком лежал зарегистрированный на работавшую в соседней области археологическую экспедицию радиотелефон…

За стенами глухо, почти не слышно, тарахтел упрятанный под землю движок электростанции; оба окна были закрыты изнутри массивными деревянными щитами.

Круглов пребывал в глубоком раздумье. Интуиция еще в прошлом году подсказывала ему, что с летней базой на Холодном пора кончать, все дела были сделаны, клад поднят, загранпаспорт в овире выправлен и опробован двумя туристическими поездками, в Болгарию и Англию. Бизнес на запрещенных веществах становился опасным и, главное, совершенно ненужным лично ему, и тем не менее было нечто такое, что не позволяло ему выйти из игры. Это нечто было сильнее страха, интуиции и всякого разума. Власть над людьми, с которой он познакомился благодаря деньгам, к которой он привык, которая стала неотъемлемой частью его существования, была сладка и упоительна и ни в какое сравнение не шла даже с самым сильным запрещенным веществом. Угнетало его лишь то, что властью он мог упиваться тайно, не попадаясь никому на слух или глаза. Но даже от такой, ущемленной, власти кто-нибудь добровольно отказывался?

Круглов еще раз внимательно изучил удостоверение Степанова и достал из стола трубку радиотелефона, присоединился к внешней антенне и набрал номер. Долго ждал, наконец услышал голос нужного человека.

– Гасан, дорогой! Хорошо, что застал тебя! – тоном простачка кричал в трубку Круглов. – Гость-то наш заболел! Володька! Ну да, Владимир Петрович Степанов! Так что задержится он у нас… Ты сходи к нему домой, прямо сейчас, и скажи, чтобы не волновались, ничего страшного, простуда… Да, и это, как его, Прошке вели, чтобы на работе пошустрил, они с ним в одной конторе вкалывают. Не тяни. Будь здоров… – Николай Ильич отсоединил от антенны радиотелефон и положил его на прежнее место, усмехнулся едва заметно и с удовольствием отпил глоток холодного кофе из антикварной чашечки, отодвинул ее и взял в руки кольцо с бриллиантом, кисточку, смахнул пыль и положил кольцо в сумочку.

Теперь он был спокоен. Почти спокоен. Во всяком случае, он не сомневался в том, что Гасан – исполнитель всех рискованных заданий – в самые ближайшие часы узнает о пилоте Степанове все, что нужно, от любителя сладкой жизни, высокопоставленного чиновника аэропорта Шереметьево-2 Прокофия Андреевича Крючкова, и не только наведается в дом Степанова, но и тотчас доложит об исполнении…

Круглов откинулся на спинку кресла, нажал кнопку на краю стола.

На пороге появился Толик с автоматом, глаза его блеснули при виде сумочки с драгоценностями и тут же погасли, но разве могло это ускользнуть от Круглова, однако хозяин в данную минуту был благодушен.

– Милый Толик… Ты очень богатый человек, но в душе так и остался мелким воришкой. Когда-нибудь твоя жадность тебя же и погубит. Лучше нам расстаться… – он смотрел на трясущегося от страха Толика и испытывал наслаждение. – И вообще, почему ты торчишь здесь?

– Эдик и Бином пилота ищут, так Марк велел… Они и Бурана взяли!

– Открой окно… Душно…

Не расставаясь с автоматом, Толик сдвинул маскировочный щит и отворил окно.

– На поляне чисто?

– Машину утопили, барахло сожгли…

– Все сожгли?

– Все! А лодку затопили на середине озера…

– А студенты?

– Утром уберем…

Николай Ильич кивнул на переговорник уоки-токи.

– Молчат раззявы… А ведь пилот уже вышел на берег! – Он глянул на часы. – Ни в одном акваланге столько воздуха нет.

– Уйти невозможно… Утром он будет стоять перед вами на коленях… Так Марк сказал.

– Видишь, обстановка какая?.. Надо срочно вывезти готовую продукцию. Повезешь ты… Нашему небесному придурку даже это поручить нельзя – спьяну все высыпет над полем… – Круглов тяжко вздохнул. – А с сырьем повременить придется… Ничего у них не бери… И пилот этот… И студенты… – Круглов потер пальцами виски. – Как бы не пришлось сворачиваться раньше времени…

Степанов выполз на берег на последних глотках воздуха, акваланг был пуст. Он долго лежал, жадно дыша и не имея сил подняться. Тело дрожало от холода, зудели комары, где-то далеко лайнула собака…

Наконец высвободил из лямки руку и перевернулся на спину.

Высоко над горизонтом зависла Кассиопея, чуть левее – Большая Медведица, а над головой – Лебедь, за которым на некотором отдалении гнался Орел… Вот-вот должна была появиться луна, следовало как можно скорее уйти отсюда.

Он поднялся и, почувствовав боль в левом плече, прижал к нему руку. Теплая липкая кровь текла по пальцам. Ранение было касательным и не опасным. Степанов с трудом стянул акваланг, спрятал его в кустах и, выбрав направление, скрылся в чаще…

Круглов нервничал: прошло столько времени, а он не имел никаких известий от Марка и Худого. Он садился за стол, смахивал с какой-нибудь броши или бриллианта пылинку и снова принимался ходить взад-вперед по комнате.

В соседней избе, где размещались лаборатория и производственный цех, горел свет. Вдоль стены от пола до потолка стояли коробки с готовой продукцией, закамуфлированные под «Детское питание». В кресле-вертушке, повернувшись к открытому окну, сидел с закрытыми глазами Профессор и тоже о чем-то думал. О чем? Неизвестно. Но только не о будущем. Будущего у него не было. Он повернулся к столу, разломил приготовленную ампулу и сделал себе укол снотворного, бросил на пол шприц и выключил свет. В открытое окно смотрела луна.

Сладкая истома разлилась по телу, исчезли тоска и мрак, зато появились свет и много-много сил. Не появилось только желания жить… Где-то далеко тихую ночь прошила автоматная очередь, но Профессор улыбался и не слышал ее. Он спал…

Степанов шел, падал, бежал и снова падал… и снова бежал, не обходя луж и болотных заводей. Луна висела слишком низко, дорога едва угадывалась, и лес ни разу не расступился, чтобы по звездам можно было скорректировать направление.

Неожиданно сверху спикировала с пронзительным криком птица – он уже слышал такой крик! – едва не задев его крылом, она взмыла ввысь, оставив за собой трепет листьев и веток.

Он прошел еще немного и без сил опустился на землю, потрогал рану – она медленно кровоточила. Привязанный к ноге нож был тяжелее гири, и он готов был бросить его, но и на это не оказалось сил. Далеко-далеко, словно из другого мира, долетел звук приближавшегося самолета. Ил-62, на слух определил он. В просвете между деревьями сверкнули проблесковые огни. Степанов с тоской проводил удалявшийся самолет и пошел дальше.

Лес стал реже, дорога как бы расчищалась, вскоре он снова остановился: посреди лужи лежали мотоцикл и распластанные тела двух парней. Один в кожаной безрукавке на голое тело, а другой с крепко зажатым в руке автомобильным насосом и как бы подсунутым под себя мольбертом. Оба были мертвы, и Степанов узнал их.

– Не двигаться! Руки на затылок!

Ствол автомата упирался в спину Степанова.

Дальнейшее произошло мгновенно: еще не стихло эхо короткой автоматной очереди, а тело бандита с ножом в сердце оседало на землю.

Степанов схватил автомат и, заняв боевую стойку, обвел им вокруг себя, взглянул на убитого.

– Привет черным следопытам… – тяжело дыша, произнес он шепотом и перекрестился, вытер о мокрую траву нож и пристегнул к ноге.

Вдали слышались крики людей и лай собаки. Степанов понял, что обнаружен, но теперь он был вооружен. Взгляд задержался на мотоцикле, и он решил рискнуть. Повесил автомат на шею, с трудом поднял мотоцикл, развернул его и стал заводить.

Лай приближался, уже слышались отдельные крики Марка и Худого.

– Пусти, пусти ее! Пусти!

– Да сейчас… Сейчас! Поводок натянулся!

– С поводком пускай!

Степанов упорно дергал ногой рычаг мотора, тот чихал, но не заводился, а погоня была уже совсем рядом – разъяренный пес захлебывался в лае. Степанов хотел уже бросить мотоцикл и занять огневую позицию, чтобы встретить бандитов, но мотор, вдруг завелся! Лес наполнился оглушительным треском, стальной конь ожил!

Степанов сел на него и рванул с места. Колеса, оружие и пучок света на разухабистой дороге – о чем большем можно было мечтать в его положении?!

Первые десять или пятнадцать минут он гнал мотоцикл на бешеной скорости, каждая лужа, каждая кочка или камень могли вышвырнуть его из сиденья, лишить жизни, но счастье, казалось, повернулось к нему лицом.

В густых кустах у ограды своего дома притаился старик. Уже второй день слышал он со стороны озера автоматные очереди, и тревожные чувства овладевали им: эти выстрелы он связывал с появлением на озере человека, который понравился ему и за жизнь которого он теперь переживал.

Вдали плясал на кочках и быстро приближался луч фары мотоцикла, старик взвел затвор немецкого карабина и сдвинул на затылок зимний треух, на какой-то миг свет ослепил его. Обдав грохотом и грязью, мотоцикл промчался мимо и скрылся во тьме, но старик успел заметить, что на нем были не парни, а голый человек, и ему даже показалось, что он узнал в нем своего гостя.

А в это время взбешенный Николай Ильич шипел в уоки-токи:

– Идиоты! Кретины! Я разотру вас! Размажу как мух!

Из динамика слышался задыхающийся от бега голос Марка:

– Буран зацепился поводком за сук! За сук зацепился! Пилот уже был в наших руках!

– Раззявы! – От гнева у Николая Ильича сорвался голос.

– Но я его возьму! Живьем возьму! Предупредите Гориллу!..

Круглов швырнул переговорник в стену.

Не замечая ни времени, ни расстояния, Степанов промчался по лесной дороге от Холодного до бензоколонки. К огромному счастью, он увидел на перекрестке, как раз у выцветшего указателя «Буяново – Маргополь», гаишный уазик и лихо затормозил перед ним.

Капитан-мордоворот, словно ожидая его, стоял с жезлом перед машиной и озадаченно смотрел на голого мотоциклиста с автоматом на груди. Если бы не перевозбужденное состояние Степанова, не обрушившаяся на него мгновенная радость от встречи с ментом, он бы, верно, заметил на лице его не только растерянность, неизбежную при встрече с вооруженным человеком, но и нечто иное: мент ждал его! Но ничего подобного он не заметил.

– На Холодном банда… Вооружены автоматами… – захлебываясь собственным неровным дыханием, сообщил он.

– Вам нужна медицинская помощь! – капитан смотрел на кровоточащую рану, и на лице его уже не было ни растерянности, ни испуга.

– Нет, потом… У вас есть рация?! Вызывайте десантников!

Степанов не сомневался, что все самое страшное позади, жизнь его вне опасности, а все бандиты вот-вот будут схвачены и строго наказаны! Ведь перед ним был представитель власти самой могучей державы, где что-что, а уж функционирование «порядка» было отлажено в мельчайших деталях! Все было ясно и просто: сообщение по рации, сигнал тревоги – и через час все озеро и подходы к нему будут блокированы десантниками! Слыханное ли дело: бандиты вооружены автоматами!

Но, видимо, Степанов слишком высоко и далеко летал и слишком надолго покидал родные пенаты. Он как-то не заметил, что жизнь в Союзе вошла в очередной крутой вираж.

– Рация есть… Сейчас… Это мы мигом… Садитесь ко мне, я помогу вам! – Капитан взял под локоть Степанова, а тот настолько расслабился, что даже застонал. – Потерпите немного! – Он открыл дверку и, заботливо сняв автомат, помог сесть на переднее сиденье, но, прежде чем закрыть дверку, пустил в лицо ему изрядную порцию газа из баллончика. Степанов мгновенно отключился. – Банда, говоришь… – Прищурив глаза, капитан пристально посмотрел на дремавшую заправщицу в светящемся окне. Мимо не прошла ни одна машина. Убедившись, что работа выполнена чисто, вытер рукавом лицо, откатил и бросил в кювет мотоцикл, подождал, пока проветрилась машина, после чего снял с ремня наручники. Не торопясь, испытывая и продлевая удовольствие, надел их на руки Степанова и специальным приспособлением намертво прикрепил их к стальной скобе перед сиденьем, слегка подумал и скрутил припасенной на всякий случай веревкой ноги пленника. Они были в крови и ссадинах. Задержал взгляд на окровавленном ноже, но не прикоснулся к нему… – Банда… – Он грязно выругался, захлопнул дверку и, прислушавшись к тишине, обошел машину, сел за руль. Он, и никто другой, был здесь хозяином.

Волны, поднятые Степановым на Холодном, гуляли и по Москве. Друзья Круглова, спаянные общим делом, выполнили распоряжение решительно и быстро. Несмотря на позднее время, узнали и передали ему по радиотелефону все данные из личного дела пилота Шереметьевского подразделения «Аэрофлота» Степанова Владимира Петровича, и более того – посетили его квартиру.

Поздно ночью Гасан поднялся в лифте на восьмой этаж дома по проспекту Вернадского, послушал тишину, осмотрелся – подъезд спал. Нисколько не волнуясь, подошел к двери квартиры 123, надел перчатки, достал кусачки, внимательно изучил закрашенные краской провода, после чего перекусил их, не забыв посмотреть на щиток с электросчетчиком – бегунок в счетчике квартиры 123 стоял на месте. Гасан надел на пистолет глушитель и только после этого принялся за дверь. Ключи к замкам подобрались не сразу, но и эта часть операции была успешно преодолена… Дверь скрипнула. Гасан знал, что в квартире никого нет, но на всякий случай, затаившись, постоял на пороге – ни один шорох не нарушил тишины. Он прикрыл за собой дверь и включил фонарь…

Квартира оказалась пустой. Он усмехнулся и спрятал в карман пистолет и фонарь. Включил свет и в первую очередь проверил телефон – правильно ли перекусил провода? – он молчал. Еще раз обошел комнаты. Заглянул в шкафы и столы, вытряхивая содержимое на пол. Вернулся к письменному столу и еще раз посмотрел на раскрытую книгу – «Определитель самолетов», вырвал и спрятал в карман страницу с изображением «Юнкерса-87». Трудно было понять, что искал этот человек в квартире Степанова, похоже, что он и сам не знал этого. В конце концов он достал из кармана плаща кусок пластита и приладил к нему короткий бикфордов шнур и огарок свечи – получилась бомба, уложил устройство на рабочем столе Степанова, зажег свечку и, выключив свет, бесшумно покинул квартиру.

Через несколько минут он уже сидел в припаркованной поодаль машине и курил сигарету, поглядывая через стекло на дом. В одном из окон на восьмом этаже раздался взрыв, вспыхнуло пламя. Гасан включил двигатель, и машина скрылась за ближайшим поворотом.

Через полчаса у него состоялся разговор с Кругловым по радиотелефону:

– Я был у Володьки дома, но никого не застал… Он такой ремонт затеял в квартире! Соседи говорят, очень надолго, а так все в порядке… – Гасан сидел в кресле в накинутом на тело махровом халате, курил сигарету, прижимая трубку плечом к уху и одновременно разглаживая страничку из «Определителя самолетов».

– Ремонт – это хорошо… Лето – самый подходящий момент, – удовлетворенно соглашался Круглов. – Но все же лучше отдыхать летом, а не ремонтом заниматься. Я тут такую щуку поймал; на дохлую птичку клюнула… Только что с ней теперь делать, одному не съесть, в Москву не потащишь – смешно! Пропадет!

– Не жалей… Прислал бы свежих грибочков!

– Завтра оказия будет, передам… Не забывай. Привет всем…

Гасан ткнул в пепельницу окурок. Стенные часы показывали четыре утра.

Закончив разговор, Круглов отсоединил антенну, прошелся по кабинету; осознание собственной силы, значимости и того, что все вновь находится под его контролем, наполняло приятным волнением.

На полу у бревенчатой стены лежал без чувств избитый Степанов, из раны в груди сочилась кровь. Овчарка, положив голову на лапы, наблюдала в полудреме за пленником.

Круглов остановился перед Степановым и долго смотрел на него, ему показалось, что он не дышит. Придавил ногой палец руки, но тот не шелохнулся и не издал ни звука, тогда Круглов склонился над ним и пощупал пульс… Он долго не поднимался, с любопытством и глубоко спрятанным страхом почти в упор рассматривал лицо, будто пытаясь открыть для себя какой-то особый секрет этого человека. О чем думал в эту минуту Круглов, знал только Бог, но одно было ясно: открой Степанов глаза, Круглов убил бы его немедленно.

– Завтра поговорим, голубчик… – сказал он совсем не то, что думал, и выпрямился. – Охраняй, Буран! А мы тоже поспим…

Он выключил настольную лампу-мастер и лег на кровать. Но не уснул. Чувство покоя исчезло так же внезапно, как и появилось.

Кто-то упорно дышал ему в затылок, наступал на пятки. Почти полвека пролежал на дне самолет, и никто им не интересовался, а теперь вдруг все о нем знают! И все хотят залезть внутрь, что-то найти там… Конечно, такое дело одному не свалить, задействовано было много людей, и кто-то проболтался… Но этот кто-то мог проболтаться и о главном! Тогда дело плохо… Кто? Кто он?.. Может, Профессор? Круглов припомнил, как несколько дней назад он застал Профессора в лаборатории за странным занятием: тот рисовал. Не сдержав любопытства, Круглов подошел ближе: красным карандашом на листе была изображена перекладина с бесчисленным количеством висельников.

– Я загибаюсь… – сказал тогда Профессор, подняв усталые глаза. – Не знаю, в чем дело… Загибаюсь… Я кончился… Отпусти меня.

– Подумаю… – не сразу ответил Круглов.

Он давно знал, что Профессор пользовался своим изделием, и не придавал этому большого значения, потому что и на Профессора, и на любого из своих товарищей ему было глубоко наплевать. Подохнет, и ладно… Главное, чтобы не ушел… Из такого дела никто просто так не может выйти. В тот день что-то отвлекло Круглова, и он забыл о Профессоре, а вот теперь… Может, и в самом деле проболтался именно он?

Днем, когда Марк и Худой загружали в уазик коробки с «Детским питанием», Профессор развалился на крыльце и с блуждающей улыбкой наблюдал за их работой.

Чуть в стороне Круглов напутствовал Толика:

– При передаче груза заменишь номера, а в 21:00 вот на этой частоте… – Николай Ильич протянул шоферу крохотный кварц со штырьками, – на пять секунд включишь рацию и дашь мне один сигнал генератора… Пик!.. И ни единого слова!

– Да разве я…

– Знаю, что говорю, – прервал Николай Ильич и нахмурил брови, – только не понимаю, почему ты так быстро забыл!

– Да один только раз… И когда это было?

– Гэбистам пяти секунд достаточно, чтобы засечь любую незарегистрированную рацию…

– Извините, Николай Ильич… До гроба не подведу, вы мне, как отец родной! Если что, так жизни не пожалею! – Глаза Толика загорелись в благородном порыве.

– Это чьей жизни ты не пожалеешь? – холодно спросил Круглов, и Толик заморгал глазами, пытаясь понять, что он сказал не так… – Ладно… – смягчился Круглов и перешел на шепот. – Слушай дальше…

Погрузка закончилась. Худой захлопнул дверку фургона и приблизился к Профессору.

– Все дыбишься, Профессор?

– Представил, как заживу на Фиджи… В белой вилле! – Марк пристально глянул на него, но ничего не сказал.

Достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

– Много себе позволяешь в последнее время, – тихо, предостерегающе сказал Худой.

– Ага!

– И не боишься?

– Вы должны бояться, а не я!

– Это что-то новое… – с холодком произнес Худой и вплотную приблизился к Профессору.

Николай Ильич закончил разговор с Толиком и подошел к крыльцу, от его внимания не ускользнула электризация обстановки.

– Все в порядке? – спросил он тихо и властно.

– Погрузили все, что было… – четко, по-военному доложил Худой. – Накладные, как всегда, на «Детское питание»… – он протянул Круглову документы на груз. Тот посмотрел их внимательно и подошел к дверке кузова. Худой распахнул ее. – Десять больших и шесть маленьких коробок.

– Закрывай, – приказал Круглов. – На дороге чисто? – он впился глазами в Марка.

– Полный порядок.

– Жаль Шурика… Хороший мальчик был… Кто на пикете вместо него?

– Поляк… А на бензоколонке Горилла, как всегда… Эдик и Бином отсыпаются.

– Ладно… – Николай Ильич повернулся к Толику и вернул документы на груз. – Все понял? Тогда трогай.

Николай Ильич подождал, пока стих мотор, потом подошел к Профессору и сел на ступеньку рядом.

– За эти годы я полюбил тебя, как брата, Александр Иосифович… Раз просишь – отпущу, ты человек свободный… Что обещано – получишь. Мне жалко расставаться, но ты хорошо поработал и теперь можешь отдохнуть…

– На этой березе?.. Или под ней? – С лица Профессора не сходила странная улыбка.

Круглов поднялся и, ничего не сказав больше, направился к своему дому.

Избитый Степанов все еще лежал без чувств, раны на теле подсохли, скованные руки были неестественно вытянуты. Овчарка не сводила с него глаз. Нетерпеливо посмотрев на часы, Круглов в сердцах ткнул его ногой и отошел к окну. Его мучила одна и та же мысль: не пора ли остановиться, все бросить и как можно скорее отбыть… Через неделю – семьдесят. Даже при хорошем здоровье умереть можно в любую минуту: блуждающий тромб, инфаркт, воспаление легких, да что угодно! А ТАМ его уже ждут деньги, покой, любимая женщина…

Толик не слишком старался объезжать кочки и ямы, его вездеход преодолевал любые препятствия. Погода установилась, светило солнце, и вообще все было так хорошо! Миновав пикет на опушке и помахав Поляку, сменившему убитого Шурика, он вытащил из-под полы куртки тот самый фотоаппарат, который облюбовал еще при первом знакомстве с личными вещами пилота. Аппарат помещался на ладони и был так хорош, так красив, что Толик решил никогда с ним не расставаться, хотя в фотографии и фотоаппаратах ровным счетом ничего не смыслил. Налюбовавшись дорогой игрушкой, он спрятал ее на прежнее место. Толик был профессиональным карманником, работал преимущественно на транспорте, четырежды попадал в тюрьму и четырежды выпускался за примерное поведение, по амнистии и еще за что-то на вполне законном основании, так как социально опасным не считался и все законы к нему были снисходительны.

Азы воровства прошел в начальной школе, когда обчищал карманы одноклассников в школьной раздевалке; «в люди» вышел задолго до окончания школы, впрочем, так и не окончив ее. В армии находился на хорошем счету и, что удивительно, не испытал на себе никакого насилия ни со стороны начальства, ни со стороны дедов. Всегда всем довольный, улыбчивый, услужливый, он никогда никому не мешал, таким же был в тюремных камерах СИЗО и в лагерях общего режима. Во время последней отсидки познакомился с Худым, который взял над ним шефство и привел впоследствии в банду Круглова.

Толик оказался идеальным сообщником: он педантично исполнял любые поручения и никогда не задавал лишних вопросов! Для столь деликатного дела, как транспортировка готового товара, доставка сырья, короткие встречи с нужными посредниками, он оказался совершенно незаменимым человеком. И еще… Он был как бы бесполым: спокойно обходился без женщин, без секса, что еще больше повышало к нему доверие Николая Ильича.

Возле избы старика он всегда останавливался, там можно было набрать канистру отменной воды – родник бил у самых ворот. Сейчас старик словно бы поджидал его.

– Что за пальба там уже второй день?

– Откуда мне знать?! Охотники, верно…

– Не рано ли?

С пластмассовой канистрой Толик склонился над родником.

– Может, привезти тебе чего из жратвы?

– Зубы не заговаривай…

Толик ловко подхватил наполненную канистру и смерил старика полным простоты и непосредственности взглядом.

– От тебя смертью пахнет, – сказал он без стеснения.

– Да и от тебя смердит, – беззлобно ответил старик.

– Но-но, пердила! Думай, чего говоришь!

– Под тобой земля шавелится… – Старик кивнул под ноги Толика. Бугорок взрытой земли слегка шевелился.

– Шавелится, шавелится… – передразнил Толик и топнул сапогом по бугорку. – Это крот!

– А я о чем?.. Вот и помрешь скоро…

– Посмотрим, кто помрет… – Настроение Толика изменилось. Он поставил за спинку сиденья канистру и прыгнул в кабину. Прежде чем тронуться с места, пощупал спрятанный под курткой револьвер.

Старик смотрел, пока машина не скрылась в лесу, потом зашел в сарай и прикрыл дверь. Сквозь щели в стенах и прохудившуюся местами крышу проникало много света…

Пошли третьи сутки с того момента, как Степанов остановил на берегу Холодного продырявленные автоматными очередями «Жигули». Скованный наручниками и освещенный направленной на него лампой-мастер, он сидел посреди комнаты на табурете и едва держался на нем. Чтобы привести в чувство, его выволакивали на двор и обливали водой, после чего за ноги волокли по ступенькам в избу. От побоев и ран лицо и тело были в ссадинах и кровоподтеках, глаза превратились в оплывшие синяками щелки. Но, несмотря на отчаянность положения, Степанов и не думал сдаваться.

Круглов удобно развалился в кресле, держа в руках любимую антикварную чашку с ароматным кофе, на фарфоровом блюде горкой лежали нарезанные ломтиками ананасы, бананы, шоколад. Зябко поеживаясь в меховой душегрейке, он смотрел на голого, в одних плавках, Степанова и слегка нервничал: стрелки часов приближались к 21:00, шорохи и трески из настроенного на частоту кварца приемника не давали покоя.

– Где же любимая ваша классика? – раздался вдруг хриплый, совершенно неузнаваемый голос, и Круглов вздрогнул от неожиданности и самого этого голоса, исторгнутого не человеком, а ржавым механическим аппаратом.

Он испугался, но тут же овладел собой, импульс злобы как бы встряхнул его.

– Полно ерничать, Владимир Петрович… О Боге подумайте…

А когда сквозь треск эфира прорвался четкий короткий сигнал генератора: «пик!», он улыбнулся, выключил приемник и совершенно успокоился.

– А теперь можно и классику… – вкрадчиво произнес он и нажал клавиш магнитофона. Зазвучала музыка Перголези. Круглов картинно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, изображая великое наслаждение. – Я знаю, о чем вы сейчас думаете… – Он приоткрыл глаза. – Все злодеи играют на скрипке или слушают классику, не так ли?

– Не так… – с трудом сказал Степанов. – Вы даже не злодей… Гнида… И в классике ничего не смыслите… Жалкий позер…

Круглов передернулся от слов Степанова, на столе справа лежал акулий нож, он подавил ярость и не схватил его.

– Я все о вас знаю, Владимир Петрович… – Он придвинулся к столу, отпил кофе и впился в своего пленника маленькими сверлящими глазами. – Пилот Шереметьевского подразделения гражданской авиации, большой стаж, изрядный опыт, был женат, сын, здоровье отменное, КГБ не завербован, если не считать особых заданий по тайной переброске кубинских солдат в Африку, с ментами контактов не имеет, ну и всякое такое… вроде как жена сбежала, лечение у зарубежного венеролога… Хи-хи… – он сделал паузу, ожидая реакции Степанова, но тот не дрогнул, будто не расслышал, хотя на самом деле был поражен осведомленностью не столько Круглова, как отдела кадров Шереметьевского авиапредприятия. Несколько лет назад в Мехико случилась такая беда, когда жена советника нашего посольства буквально влезла к нему в постель и оставила о себе память… А знал об этом лишь один человек! Да кто ж мог на него подумать?! Вот уж поистине все тайное становится явным. Только теперь Степанов понял, почему старому доброму штурману так долго удавалось избегать увольнения «в связи с уходом на пенсию»… Что заставляло его делать это?.. Какое-то время Степанов не слышал голоса Круглова, а тот все говорил, говорил… – Словом, вы мне неинтересны… хотя поначалу, признаюсь, струхнул: думал, что-нибудь серьезное… Думал, хвост за вами тянется… КГБ… МВД… А вышло так… Пшик один… Хи-хи-хи… – Круглов сочувственно покачал головой.

– За чем же дело? – Степанов попытался улыбнуться, но высохшие и растрескавшиеся губы не растянулись, получилась жалкая гримаса.

– За чем дело, за чем дело… – Он поставил на стол чашку. – Да уж теперь-то ни за чем, это точно!

За спиной Степанова сидели Марк и Эдик, тоскливо наблюдая за допросом и с нетерпением ожидая его окончания.

– Хотите кофе? Не стесняйтесь.

Степанов шевельнул руками, звякнули наручники.

– Да, простите, совсем забыл! Марк, сними… – Марк исполнил приказание и занял прежнее место, потрепав холку лежавшего у ног пса. Николай Ильич сам налил в чашку кофе и поднес Степанову. – Верно, остыл?

– Остыл… – Степанов разом выпил и вернул чашку.

– В чем дело… В чем дело… – слегка меняя слова, повторил Круглов. – Вы влезли в мои дела…

– Зато я нашел коллегу, которого вы убили в прошлом году.

– Помню, помню… Очень дерзкий оказался… Говорил, самолет искал, а потревожил мою империю.

– Империю?

– Да… уважаемый Владимир Петрович, империю! – Николая Ильича понесло, он забыл даже о присутствии в комнате Марка и Эдика. – Моя империя – вся страна и пол-Европы… Вот здесь, за стеной, лучшая в России лаборатория и настоящий доктор наук, профессор… И у меня таких лабораторий пять!.. – Этот бизнес приносил Круглову большие доходы, рынки сбыта расползлись по многим областям Союза, но говорить обо всей стране и тем более о Европе было смешно, так же как и о пяти мифических лабораториях.

– А я-то думал, кровь льется из-за золота… – сказал Степанов, когда Круглов сделал паузу…

– Золота?.. А как вы узнали про него?

– В фюзеляже кое-где валяется… Немцы вывозили его из России четыре года…

– Спасибо, что сказали… Подберем… – Круглов бросил на Марка короткий недовольный взгляд. – Ну а про самолет кто ж вам рассказал?

– Его каждый видит, кто пролетает над озером…

– Подумать только, как все просто… Сорок лет летали и любовались! А потом спохватились и нагрянули… – Круглов засмеялся. – Поздно спохватились… Опоздали!

– Зато вы не опоздали.

– Да… Не опоздал… Но золото – это так… увлечение юности! В архивах Геринга – я, кажется, говорил вам, что был одним из первых счастливчиков, попавших в замок Альтхорн, где хранились архивы рейха, – я взял всего лишь один листок-рапорт немецкого пилота о гибели «Юнкерса-87» с грузом трофейных драгоценностей и с указанием точных координат… Немцы так педантичны, так аккуратны… – Николай Ильич положил в рот ломтик ананаса, повернул к себе лампу-мастер, взял со стола кольцо с бриллиантом и, полюбовавшись сверканием граней, положил на место. – Грабили русский народ не только немцы, а, что обиднее всего, наше родное правительство, точнее банда, которая захватила власть и таковым себя называет… А я возвращаю золото, деньги, богатства тем, кому правительство особенно много задолжало.

– Как благородно.

– Благородно. Потому я и создал империю.

– Удивляюсь, почему император коротает свои последние дни в такой дыре…

Круглов замер.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал: дни твои – последние… Ты со своей бандой в западне.

– Это твои мечты, они умрут вместе с тобою… А кстати, удовлетворите, так и быть, мое любопытство: папочка ваш не пилот, не летчик?

– Летчик… На Яках воевал…

– Везет мне на летчиков! Где ж он воевал? Может, и встречались с ним?

– Я сказал, он воевал, а ты в штабе отсиживался да архивы разворовывал… Так что не могли вы нигде встречаться…

Круглов закусил губу и откинулся на спинку кресла. Прекрасная музыка Перголези звучала в ночной тишине. Наконец, преодолевая внутреннюю боль, он тяжело открыл глаза.

– Тоску вы на меня нагоняете, Владимир Петрович… Надоели… И говорить-то с вами неинтересно… Мальчики! Проводите Владимира Петровича в рай… И через две минуты доложите мне.

Марк и Эдик облегченно вздохнули и поднялись со стульев, едва не задевая головами потолка, подошли к Степанову. Эдик заломил за спину руку и ухватил за волосы голову, Марк взял со стола акулий нож и поиграл им перед глазами Степанова.

– Твой, твой… Сейчас на себе испробуешь!

Его потащили на двор.

Николай Ильич устало погрузился в самоанализ. Сделал погромче музыку, чтобы не слышать ничего лишнего, и сомкнул веки. И здоровье, и нервы его были на пределе. «Кончился очередной этап жизни, – думал он, – завтра закрою базу, лабораторию, и хорошо еще, что можно сделать это без шума, по “тихому” варианту: оборудование утопим, избы спалим…» На московские хлопоты хватит недели – дежурная турпутевка и загранпаспорт были всегда наготове, а капстраны пока еще принимали беглецов из Союза, а главное, было куда бежать… О Степанове он не думал, его уже как бы и не было.

Луна еще не взошла. Худой и Бином стояли с автоматами у крыльца, покуривали сигареты и тихо разговаривали. Чуткий нюх головорезов улавливал едва различимый запах жареного, они поняли – лавочка закрывается. Свет из маленького раскрытого окна слабо освещал пространство перед домом. Из этого же окошка до их слуха долетали отдельные слова Хозяина…

В прицеле снайперской винтовки медленно перемещались нерезкие очертания веток, листьев, на какой-то момент попал профиль сидящего в кресле Круглова, затем поочередно горящие сигареты и тусклые лица охранников у крыльца, и снова профиль Круглова – прямой, слегка заостренный нос, по-бульдожьи висящая щека, закрытое, в мелких морщинах веко, большой, с крупными кровеносными сосудами висок…

Открылась дверь, появились, подталкивая Степанова, Марк и Эдик… Прицел прилип к груди Марка.

Степанов попытался вырваться, Эдик ударил его ногой в живот и отстранил от себя, давая возможность Марку нанести удар ножом.

– Не спеши… – сказал Марк.

Они отошли от крыльца на несколько шагов поближе к озеру, слышно было, как хлюпала о берег вода. К ним подошел Худой.

– Дай мне! – Он повесил на плечо Марка свой автомат и взял нож… – Хочу вспомнить наставление номер шесть майора Бабича: между лопаткой и ребром. И не бить, а надевать, как шашлык! Ни шума, ни крови!

Марк от души ударил ногой по лицу согнутого Степанова и уступил место Худому.

Лицо Степанова стало липким и горячим, но он не почувствовал боли и сознания не потерял. В эту страшную минуту конца он был абсолютно спокоен и просил у Бога прощения за все свои земные грехи, а потом, когда еще остались секунды, вдруг захотелось жить, и он прошептал мысленно: «Спаси и сохрани… спаси…» и еще раз попытался вырваться, но получил очередной удар в живот.

Сигарета прилипла в уголке рта Худого. Ухватив поудобнее рукоятку ножа, он приготовился выполнить наставление номер шесть, и в этот момент совсем рядом прогремел выстрел.

Из глотки Худого вырвался утробный стон, и он рухнул на землю. Затем еще выстрел, еще… В доме погас свет. Руки, цепко державшие Степанова, вдруг отпустили его. Взвыл пес.

Ничего не видя перед собой, но угадав направление, Степанов добежал до воды и нырнул.

Трещали короткими очередями автоматы, методично бухала винтовка. На какое-то время стрельба вроде бы стихла, но тут раздался оглушительный взрыв – то взлетела в воздух лаборатория. «Тихая» эвакуация внезапно превратилась в «экстренную».

Холодная вода обожгла, отрезвила Степанова, правую ногу свела судорога. Описав дугу, он выполз на берег, прополз несколько метров по мокрой траве и оказался на твердой сухой земле. Отдышавшись и собрав силы, он прополз еще немного и спрятался в густом кустарнике. Голый, голодный, безоружный, дрожащий от холода, а главное – без сил…

Пели птицы. Лучи солнца серебрили росу. Степанов открыл глаза, все плыло, налезало одно на другое и никак не хотело остановиться; он шелохнул рукой и почувствовал, что может двигаться, застонал – и услышал себя, значит – жив… Он сцепил зубы и усилием воли заставил остановиться движение пятен и красок перед глазами… Силуэты обретали форму и смысл, он увидел знакомое лицо.

– Ты?.. – наконец произнес он.

В двух шагах от него, оперевшись о ствол сосны, сидел с винтовкой на коленях раненый старик. Он хотел что-то сказать, но не смог.

Степанов осмотрелся. Неподалеку дымились горки пепла и сиротлива торчала не до конца разрушенная печь – все, что осталось от подпольной лаборатории.

– Ушли… – вырвалось у него.

Старик отрицательно покачал головой, Степанов склонился над ним.

– Не ушли… – произнес он, прижимая руку к груди.

Степанов осторожно приподнял ватник – рана не оставляла никаких надежд. Шапка съехала с головы старика, и мокрые волосы прилипали ко лбу, дыхание было коротким и редким. Тусклым взором смотрел он на дымящиеся развалины.

Если бы Степанов тогда еще, при первой встрече, немного задержался у старика и откровенно рассказал ему об истинной цели своего путешествия, то, не исключено, услышал бы удивительную историю, которая не только приоткрыла бы завесу над тайной, но и изменила бы ход дальнейших событий. Но мы так боимся друг друга, так не доверяем друг другу…

Ранней весной 1944 года, когда немцы под натиском Красной армии отступали на запад, оставшиеся в живых старухи и дети деревни Васьково прятались в окрестных лесах и болотах – никто не хотел попасть под автоматные пули или быть сожженным в собственном доме. Осиротевший двенадцатилетний Тишка Васьков уже целую неделю жил в лесной землянке, слушал, как с востока подкатывалась канонада наступавшей Красной армии и с нетерпением ожидал момента, когда можно было бы покинуть укрытие.

Однажды утром он вышел из своего убежища и, пройдя с полкилометра по неприметной тропинке к озеру, увидел, как на правой его оконечности, где с незапамятных времен стояла родная деревушка, поднимались к небу дымки от горящих изб, – немцы, стало быть, ушли, подумал он и хотел уже берегом направиться туда, но в этот момент он услышал звук приближавшегося самолета и почти тотчас увидел его. Как раз со стороны деревни приближался «Юнкерс-87». Он летел с большим креном и быстро снижался, из левого крыла шел дым.

Едва Тишка успел спрятаться под густыми лапами ели, как подбитый бомбардировщик, не выпуская шасси, коснулся заснеженной равнины озера и, подпрыгивая и издавая страшные звуки, прополз по нему немного и остановился совсем недалеко от берега.

Из самолета спешно выбрались три немецких летчика в кожаных меховых куртках и шлемах, и сразу очень низко над ними пролетел другой бомбардировщик, чтобы совершить посадку и спасти их, но тут раздался сильный треск, и подбитый самолет провалился под лед. Образовавшаяся волна едва не смыла спасшихся летчиков, но дальше произошло нечто совсем неожиданное: один из летчиков выхватил из кобуры пистолет и в упор расстрелял своих товарищей! Потом быстро снял с плеча кожаный планшет и, обмотав его ремешком, спрятал на груди под курткой.

Тем временем второй бомбардировщик сделал на низкой высоте круг и снова приближался к месту катастрофы. Спасшийся пилот помахал ему рукой, и тот в ответ качнул крыльями и резко набрал высоту. От грохота моторов с веток ссыпался снег.

Всего в нескольких шагах от притаившегося Тишки, шумно дыша и ломая ветки, пробежал пилот немецкого бомбардировщика.

Бешено колотилось Тишкино сердце, долго пролежал он под елью ни жив ни мертв…

Спустя час или даже два он, прислушиваясь к тишине и дальней канонаде, осторожно выбрался из укрытия. Окруженное черной стеной леса замерзшее озеро Холодное выглядело тревожно и нелюдимо. Полынья от затонувшего самолета уже покрылась тонким слоем льда, два закоченевших тела вмерзли в лед, над погибшей деревней поднимался к небу жиденький столбик дыма. Он был единственным свидетелем разыгравшейся трагедии, он был единственным человеком мужского пола, которому в этой деревне посчастливилось выжить. Двенадцатилетний Тихон Васьков громко, навзрыд заплакал…

Ни тогда, ни после он так и не узнал, что бомбардировщик «Юнкерс-87» имел на борту секретный груз рейхсмаршала Геринга – почти полтонны награбленного в России золота и драгоценностей. Это был один из многих самолетов особо секретной эскадрильи Геринга, совершавших челночные транспортные рейсы с золотом из России в Германию. О секретном грузе знал только командир экипажа – двадцатисемилетний майор Гюнтер Келлерман, пилотировавший самолет…

– Это мой дом… Я родился в нем… Похорони меня здесь… – Каждое слово давалось старику с огромным трудом.

– Ты спас мне жизнь.

– Где родился, там и пригодился… – силы покидали его. – Петрович… Иконку мою сохрани… Обещай…

– Обещаю…

– Я… я… – Степанов приник к губам старика. – Узнал его…

В этот момент низко, почти задевая деревья и раскалывая небеса, пролетел тот самый вертолет со снятыми дверками и, похоже, где-то неподалеку приземлился за озером. Степанов проследил за удалявшимся шумом, а когда вновь посмотрел на старика, тот был мертв.

Степанов закрыл его глаза.

– Господи… Всемогущий Господи… Прими душу усопшего раба Твоего православного христианина Тихона Макаровича Васькова, а о теле его я позабочусь…

Он уложил старика на землю, прикрыл шапкой лицо и перекрестил его.

– Я вернусь сюда… Я обещаю… Я похороню тебя достойно и красиво и до конца дней своих буду приходить на твою могилу. – Он пал на колени и закрыл глаза. – О Господи… Великий Всемогущий Господи… Я не ходил в церковь и не молился Тебе, но Ты всегда был в сердце моем. Ты подарил мне долгую и счастливую жизнь, много раз спасал меня, грешника, от верной смерти и сейчас спас от погибели неминуемой… Господи… Подари мне еще немного жизни и сил, чтобы успел я по заслугам наказать злодеев… – Степанов несколько раз в поклонах коснулся земли.

На пепелище было тихо, зато на противоположной стороне озера тарахтел на малых оборотах вертолет. Степанов знал, что теперь ему нужно делать. Он поднял винтовку и открыл затвор – обойма была пуста, но он не бросил ее, а пошел вдоль озера на звук вертолета.

Вскоре он остановился. На упругих ветках боярышника лежал человек, между лопатками которого торчал акулий нож. Степанов прикоснулся к мертвецу, потревоженное тело перевернулось и соскользнуло на землю. Это был Профессор – человек, Степанову незнакомый.

Еще через непродолжительное время он увидел на противоположном берегу зеленый мысок, на котором трое суток назад мирно соседствовали его машина и оранжевая палатка Круглова, но сейчас он был пуст… Через сотню метров открылась южная оконечность озера, там он увидел лодку, как раз на том месте, где лежал самолет. Он приник к снайперскому прицелу. В лодке находились три человека. Марк подсоединял к связке толовых шашек электрический провод, затем осторожно опустил ее за борт и стал травить провод.

Когда груз взрывчатки достиг дна, он сделал знак рукой, и двое других – Эдик и Бином – стали грести к берегу, а сам он продолжал с катушки травить кабель, лодка двигалась в том направлении, откуда доносилось тарахтение вертолета.

Степанов отбросил ненужную винтовку и, насколько позволяли силы, побежал по неприметной тропинке вдоль берега, которая то отдалялась от берега, то приближалась к самой воде. Звук вертолета становился мощнее, ближе… Тропинка резко ушла в сторону от озера и вскоре вывела его на опушку, на которой совсем рядом, в каких-нибудь двадцати метрах, стоял готовый к взлету вертолет сельскохозяйственной авиации. Возле него суетились два человека – пилот и Круглов. В багажную дверь они загружали из тайника мешки и коробки. Круглов поглядывал на часы.

– Скорей! Скорей! – торопил он.

Между тем лодка причалила к берегу, Марк оттащил в лес катушку с тянущимся проводом, а Эдик и Бином спешно резали ножами бока лодки, чтобы затопить ее. Марк приладил конец провода к динамо и крутанул ручку. Низко ухнул взрыв. Тяжелый столб воды, грязи и металлических обломков «Юнкерса» поднялись над поверхностью озера.

– Все! – Марк зло усмехнулся и смачно сплюнул. – Только кому это надо? Столько времени потеряли!

Услышав взрыв, Круглов крикнул пилоту:

– Наконец-то… Все! Хватит! Сейчас они придут! Будь готов! – и, обежав вертолет, занял пассажирское кресло рядом с пилотом. На соседнем кресле лежал массивный пластмассовый шлем с вмонтированными наушниками и электроникой.

Степанов все еще прятался за кустами, вычисляя тот единственный миг, когда можно было что-то сделать! Такой миг наступил: пилот повернулся к нему спиной и направился к кабине.

Степанов выскочил из укрытия и что было сил помчался к вертолету, настиг у самой кабины пилота и ударил его сплетенными в единый кулак руками по голове. Тот рухнул.

Ужас перекосил лицо Круглова, когда он увидел на соседнем кресле Степанова. Он выхватил пистолет, но Степанов оказался проворнее: сильнейший удар пилотским шлемом нанес он по ненавистной роже, Круглов вывалился из кабины. Степанов поддал газа и, набрав необходимые обороты, поднял машину в воздух.

Бандиты выбежали на поляну и растерялись – вертолет, который должен был дождаться и забрать их, поднялся в воздух, а в пилотском кресле сидел их недавний пленник! Голый, безумный и страшный в своей решительной ярости, он отчаянно вцепился в ручку управления и, словно видя их, так наклонил машину, что ураганный ветер, поднятый лопастями, обрушил на них тучу веток, сухой травы и пыли. Они выпустили несколько автоматных очередей, но вертолет благополучно скрылся за верхушками деревьев.

Пилот вертолета пришел в себя, но совершенно не понимал, что произошло. Он стоял на полусогнутых ногах и бессмысленно озирался. Круглов лежал на траве, правая рука намертво сжимала пистолет ТТ, переломанные нос, зубы, челюсти делали лицо его неузнаваемым. Марк склонился над ним, приник ухом к груди. Эдик и Бином растерянно смотрели на Хозяина,

– Жив… Помогите поднять… – приказал Марк.

Эдик и Бином подхватили тело Круглова, придали ему, вертикальное положение.

– Где… мой вертолет? – Пилот уставился на Круглова.

– Кретин… – прошептал Марк и коротким движением полоснул ножом по его горлу. Пилот обеими руками обхватил шею и удивленно смотрел на Марка, пока тот вытирал лезвие об его же форменную рубашку. – Чего стоите?! – крикнул он на своих товарищей и шагнул в сторону, давая упасть бездыханному телу.

Приобретенный в джунглях Анголы опыт Марк продемонстрировал в полном объеме: возглавляемый им маленький отряд, преодолевая кордоны, заставы и оцепления, благополучно добрался до Москвы и растворился в многомиллионном городе.

Степанов долетел до того места, где черный следопыт обстрелял из автомата его «Жигули», и свернул вправо. Знакомая дорога тонкой неровной ниткой прорезала заболоченный луг, с дальней стороны которого, выскочив из леса, приближался уазик. К этому моменту один лишь вид уазика в сознании Степанова означал смертельную опасность, а потому реакция его была немедленной: чтобы получше рассмотреть машину, он сбросил газ и прижался к земле. Несколько секунд – и уазик был уже рядом. Капитан ГАИ и Степанов узнали друг друга.

Отчаянно прыгая на ухабах и едва удерживаясь на узкой дороге, уазик на предельной скорости помчался к спасительному лесу, до которого было не более километра. Степанов развернул вертолет и легко догнал его, но осуществить задуманное помешали пули: высунувшийся из кабины мент беспорядочно стрелял по нему, и одна из пуль пробила лобовое стекло.

Расстояние между уазиком и лесом быстро сокращалось. У Степанова оставался последний шанс, он сделал короткий заход и придавил брюхом крышу машины. Скрежет металла перекрыл рев моторов… Степанов видел, как отлетело левое колесо вертолета, как повалил снизу густой дым. Сцепившиеся вертолет и уазик мчались по ухабистой дороге. Степанов никак не мог вырвать стойку шасси из тела автомобиля… Наконец, это удалось. Горящий уазик свалился в кювет, несколько раз перевернулся и замер, а Степанов, задыхаясь от дыма, сделал крутой вираж и посадил на болотистых кочках вертолет. Едва схватил шлем и выпрыгнул из горящей машины, как горячая волна ударила в спину и понесла над землей…

Обязанности экспедитора Толик выполнял педантично и без лишнего напряжения. Во всяком случае, за четыре года не было ни одного сбоя. Он в нужный момент сменил номера, передал готовую продукцию, снова сменил номера и, не заехав (как и было приказано!) за сырьем, налегке возвращался в летнюю базу на озеро Холодное. До озера оставались считаные километры. Вот и покинутая жителями деревушка Васьково, вот и единственная обитаемая изба, но на сей раз старик не вышел на дорогу, и Толик, продолжая весело насвистывать, проехал мимо.

Вскоре деревья расступились, и он выехал на заболоченный луг, тянувшийся чуть ли не до самого горизонта. Толик опустил солнцезащитный козырек и сбавил скорость. Неподалеку от дороги он увидел странный дымящийся предмет, а еще дальше, чуть ли не у опушки, еще один. Он остановил машину и, напуганный открывшейся взору картиной, вышел из кабины и осмотрелся.

Впереди, ближе к опушке, догорала перевернутая машина – ментовский уазик, безошибочно догадался он, – а здесь, почти у самой дороги, лежал черный от копоти искореженный вертолет.

Преодолевая страх, Толик перешагнул через кювет и осторожно направился к вертолету. Ноги мягко погружались в болотную топь… Вдруг Толик замер: какая-то кочка зашевелилась и поднялась, это был человек, и он был страшен. Его нагое тело покрывали грязь, сажа и кровь, он едва держался на ногах, на пальцах левой руки болтался на ремешке летный шлем. Человек сделал шаг навстречу своему спасителю, и тут Толик узнал его.

Обуянный животным страхом, поняв, шкурой почувствовав, что произошло нечто непоправимое, он бросился бежать, но, сделав несколько шагов, остановился, спохватился… осмелел… Вытащил из-за пазухи револьвер, обернулся – человек стоял на прежнем месте и не пытался догнать его. Трясущимися руками Толик направил на Степанова револьвер и нажал курок. Степанов упал, а он все стрелял и стрелял, пока в барабане не кончились патроны, затем швырнул оружие под ноги и побежал прочь. Прыгнул в машину, с трудом завел ее и, пытаясь развернуться на узкой дороге, опрокинулся в кювет.

Охваченный страхом и паникой, он выбрался из машины через разбитое стекло и побежал по болоту к южной опушке, подальше от дороги, от Холодного и горящего вертолета…

Прошло, наверное, немало времени. Чудовищный звук взорвал голову Степанова и на какой-то миг вернул к жизни. Это квакнула лягушка, давно устроившаяся на его холодном лбу. Степанов открыл глаза, и лягушка прыгнула в воду.

Степанов понял, что жив, постепенно вспомнил все, что с ним произошло, захотел даже подняться или хотя бы повернуться на бок, но на это не было сил.

Изредка перекликались лягушки. Совсем низко, так, что даже слышался шелест крыльев, пролетела стайка чибисов.

Степанов вспомнил о шлеме, пошевелил пальцами левой руки, правой, но не нащупал ремешка… Он повернул голову – боль пронзила все тело, скосил взгляд – шлем оказался рядом… Преодолевая чудовищную боль, он потянулся к нему, пальцы коснулись ремешка… Передохнул чуть-чуть, чтобы собраться с силами, подцепил ремешок и придвинул шлем на несколько сантиметров – он оказался невероятно тяжелым. Пришлось долго отдыхать… Потом еще подтянул на два сантиметра… еще… Сбоку, на утолщении, нащупал кнопку и нажал ее – из утолщения выскочила антенна, и в эфир пошел сигнал бедствия. В тот же миг сознание надолго покинуло его.

Сигналы были приняты и автоматически ретранслированы сразу тремя спутниками, неподвижно зависшими над участком земной поверхности, где произошла катастрофа. В центре Москвы, на крыше огромного здания, выложенного дорогим белым камнем, в сложном переплетении антенн были антенны, ориентированные на спутники всемирной системы спасения терпящих бедствие воздушных и морских судов.

Глубоко в цоколе разместился зал с ровными рядами разноцветных экранов и приемных устройств, перед каждым из которых дежурили молодые солдаты. Три оператора почти одновременно услышали на своих постах короткие сигналы: бип-бип-бип… Один сигнал пришел со спутника, висевшего над Центральной Россией, два других были ретранслированы соответствующими службами Норвегии и Италии…

Через несколько минут дежурный по комплексу спасения капитан с точностью до пятидесяти метров определил на крупномасштабном планшете координаты посылавшего сигнал бедствия объекта катастрофы. Длинная цепочка докладов и приказов сработала безотказно: через пятьдесят пять минут после того, как Степанов нажал кнопку «SOS», рядом с ним приземлился поднятый по тревоге в ближайшей воинской части вертолет, а еще через пару часов, когда Степанова по воздуху переправили в Маргопольскую больницу, на заболоченной поляне, дороге и вокруг озера стало тесно от оперативных работников МВД, КГБ и десантников спецназа.

То, что они увидели, привело их в полное замешательство: пять трупов, искореженные машины, сгоревший вертолет, следы взрывов, пожаров, стрельбы из автоматического оружия – и при этом никаких намеков к разгадке того, что же произошло. Для конца восьмидесятых это был гром средь ясного неба!

Единственным свидетелем, который мог пролить какой-то свет на все это, был голый, или почти голый, человек, подобранный у сгоревшего вертолета в таком состоянии, что никто из врачей не гарантировал ему жизни, а найденные в кармане его плавок золотое колечко с монограммой «ИМ-КП» на внутреннем ободке и квадратик темного металла с изображением Георгия Победоносца ни о чем не говорили. В том, что это не просто свидетель, не случайная жертва, а непосредственный участник событий, никто не сомневался, а потому и отношение к нему было особым.

Вовремя сделанная операция по извлечению двух пуль и донорская кровь спасли ему жизнь. В реанимационной палате помимо медсестры и врача круглосуточно дежурил агент КГБ, вход в палату охраняли два милиционера, а сама больница для любых посещений была закрыта.

К исходу вторых суток Степанов открыл глаза, врач приложил к растрескавшимся губам смоченную водой марлю.

– Ваша жизнь вне опасности… – Врач смотрел ему в глаза. – Вы меня слышите?.. – Степанов медленно качнул ресницами. – Вы в больнице… Я врач…

– Как ваше имя? – Агент КГБ склонился над раненым. Губы Степанова шелохнулись, чувствовалось, как он весь напрягся, чтобы назвать себя, но сил не хватило, веки сомкнулись, и он отключился.

Агент вопросительно посмотрел на врача.

– Все хорошо… Он спит… Часов через девять-десять вы сможете поговорить с ним в течение минуты или двух, – сдержанно сказал врач.

Агент подошел к телефону, связь с Москвой была прямой.

– Товарищ генерал! Докладывает капитан Хлебтиков по делу «Ятаган». Объект пришел в себя на одну минуту. По мнению профессора Гинзбурга, он сможет ответить на первые вопросы через девять-десять часов… Есть… – он положил трубку.

Назавтра и в последующие дни Степанов, упуская незначительные детали и подробности, дал показания, которые помогли компетентным органам восстановить картину происшедшего, но не помогли задержать хотя бы одного бандита. То, что на берегу Холодного в течение нескольких лет действовала отлично оборудованная лаборатория по производству запрещенных веществ, было доказано экспертами легко и однозначно, а вот что касалось героев и фигурантов этой истории, то, кроме трупов, ничего в деле не оказалось.

Были идентифицированы трупы пилота вертолета сельхозавиации, инспектора ГАИ, доктора химических наук профессора Виленского Александра Иосифовича, старейшего и единственного жителя заброшенной деревни Тихона Макаровича Васькова. В ходе разыскных работ были найдены и опознаны тела двух мальчишек-мотоциклистов. Трупы еще нескольких человек так и не были идентифицированы.

С пилотом Иннокентием Мечниковым все вышло гораздо сложнее – подводный взрыв самолета бесследно уничтожил его останки. Забегая вперед, можно сказать, что глубокой осенью водолазам удалось разыскать и поднять со дна Холодного два автомобиля – Мечникова и Степанова, фрагменты пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87» и несколько золотых предметов, что, по крайней мере, подтвердило показания единственного свидетеля – пилота Степанова, а пока сегодня были лишь вопросы…

Что за человек Круглов Николай Ильич? Следственная бригада переворошила всех довоенных и послевоенных выпускников всех филфаков Советского Союза, всех переводчиков армий и фронтов, имевших доступ к архивам поверженного рейха, но никого, даже отдаленно напоминавшего Круглова Николая Ильича среди них не оказалось! Так же, как не оказалось и никакого Круглова в списках работников Публичной библиотеки, о чем Николай Ильич упоминал несколько раз в беседе со Степановым.

Кто окружал этого человека, кто помогал? Агенты КГБ перетрясли весь штат Шереметьевского подразделения «Аэрофлота» – от уборщиц до высшего начальства, от пилотов и стюардесс до грузчиков багажного и таможенного отделений, но никого не смогли заподозрить в передаче служебной информации наркобандитам, хотя человек такой был: уж слишком оперативно Круглов узнал подробности биографии Степанова.

Откуда поступало сырье для производства запрещенного препарата? По каким каналам сбывалась готовая продукция? Кто поставил оборудование? А оружие? А связь?.. А многочисленные фальшивые документы – от паспортов и водительских удостоверений до накладных и всяких справок?

Репутация пилота Степанова была безупречной – об этом говорили материалы личного дела и тщательнейшие отчеты служебных осведомителей. Его поступки и действия на озере Холодное были признаны правомерными, а последующие показания о них вполне достоверными, к нему не было претензий со стороны следственных органов. И все же… один-единственный и непостижимый вопрос вопросов относился именно к нему. Как?! Каким образом он с такой предельной точностью определил – или, как он утверждал, увидел! – место, где покоились останки его коллеги – пилота Мечникова?

Специалисты по телепатии, парапсихологии и оккультным наукам сочли вполне обычным все то необычное, что произошло со Степановым после удара током электрического ската в водах Мексиканского залива; следователи же полагали, что Степанов все-таки кое-что знал, хоть и находился во время гибели коллеги в длительной командировке за пределами Союза. За это говорило и то, что он, как и Мечников год назад, один, не предупредив никого из знакомых, отправился на озеро Холодное. Странное совпадение. А некоторые в своих предположениях шли еще дальше, полагая, что какая-то ниточка даже связывала Степанова с бандитами! И о Степанове бандиты знали не от каких-то «своих людей» в Шереметьеве, которых, как показало тщательное расследование, у них и не было, а от самого Степанова! И квартиру его столь поспешно взорвали тоже неспроста…

Были допрошены десятки лиц, как-то связанных со Степановым, для дачи показаний (втайне от Степанова) из Гаваны вызывались Гуров и Глазов, которые, не сговариваясь, такие арии, такие эпиталамы пропели в пользу своего друга, что гэбисты пожалели затраченных на их приезд средств. Короче, дело продвинуть так и не удалось…

Степанов медленно, с трудом выкарабкивался из глубочайшей ямы. Возможно, выздоровление шло бы активнее, если бы не ежедневные визиты следователей, не две мучительные поездки на места событий, где дважды от начала и до конца он рассказывал и показывал все, что с ним произошло.

Из этих поездок он возвращался едва живым, в больницу его вносили в бессознательном состоянии.

Он еще не мог приподняться, не мог сам есть, а компетентные органы требовали как можно скорее переправить его в Москву.

Едва беседы заканчивались, он проваливался в глубокий сон… И тогда он медленно плыл, едва шевеля ластами и рассматривая причудливые сплетения кораллов и стайки диковинных рыб. Тропическое солнце пронзало десятиметровую толщу воды и высвечивало мельчайшие подробности подводного царства. Вот чудная полянка, нежная, бархатная, без единой травинки, и он захотел ощутить ладонью прохладную упругую фактуру дна… И он коснулся. И в тот же миг мир взорвался тысячью солнц!..

Когда двухметровый скат уплыл, а потревоженный песок медленно осел на дно, Степанов лежал на спине и не подавал признаков жизни. Через полчаса незаметные подводные течения развернули тело, присыпали ноги песком, любопытные рыбешки тыкались в маску и отплывали, и Степанов понял, что умирает, дышать становилось все трудней и трудней, он уже чувствовал, как холодеют руки, лоб, а вот уже холод стал растекаться по всему телу. Он застонал и открыл глаза. Над ним склонилась женщина, ее ладонь лежала на его лбу.

– Командир… – прошептала она, и он узнал ее голос. Она спустила пониже одеяло и нежно, чтобы не причинить боль, грудью прижалась к нему. Степанов проснулся, прикосновение женской груди горячило, волновало, выносило его из темной пропасти, в глазах впервые за последние дни появился огонек, и легкие захватили весь имевшийся в палате воздух. Ксения улыбнулась и отстранилась. – Здравствуй, командир…

– Где я?

– В больнице… Далеко от Москвы…

– Да… да… я знаю, вспомнил… Как ты попала сюда?

– Очень просто, автобусом Москва – Брест…

– А носороги? Как они пустили тебя?

– Я им сказала, что ты мужчина моей мечты…

– Мужчине твоей мечты пятьдесят.

– На двоих семьдесят пять… Совсем немного!

– Я счастлив…

– И я счастлива… В Москве все ждут не дождутся тебя. Я очень счастлива, командир!

Вечером того же дня Степанов был доставлен в Москву санитарным Ан-26 и помещен в обычную клиническую больницу, и, странное дело, именно с этого дня интерес компетентных органов к нему пропал напрочь. Во всяком случае, визиты следователей прекратились, а палату никто не охранял, зато началось паломничество коллег. Все интересовались подробностями, хотели чем-то помочь и, естественно, желали скорейшего выздоровления. А оно шло полным ходом: через неделю Степанов впервые самостоятельно встал с койки, а через две бродил по задворкам больницы, выполнял процедуры и все предписания врачей, мечтая о дне, когда сядет за штурвал любимого Ил-62, но до этого было далеко, предстояло еще пройти длительный реабилитационный курс в санатории, поработать на тренажере, восстановить профессиональные навыки, а главное – получить добро свирепой медицинской комиссии Министерства гражданской авиации.

Но был и еще один вопрос, возможно, важнее всех остальных, – это жилье. Известие о сожженной дотла квартире поначалу никак не затронуло его, еще стояли перед глазами лица бандитов, а по ночам мучили кошмары, но по мере выздоровления мысль о том, где и как он будет жить дальше, не давала покоя. У него не осталось ни одной книжки из библиотеки, которую всю жизнь собирал по всему свету, ни одной фотографии и даже носового платка. Единственное, что осталось из прежней жизни, это память, которая сохранила, помимо всего прочего, и некоторые номера телефонов, и вот по одному из них давно уже хотелось позвонить… Емельян Петрович Стрешнев спас ему жизнь, именно благодаря его подарку он узнал, кто такой на самом деле Николай Ильич Круглов! Степанов очень хотел повидаться с Емелей, но откладывал встречу до того дня, когда окончательно выздоровеет и обретет прежнюю форму. Были и еще некоторые соображения, по которым он оттягивал встречу.

День такой, казалось, наступил, но событие, которое иначе как идиотским не назовешь, выбило Степанова из колеи. Незадолго до выписки из больницы, утром, когда он еще лежал в постели, палату заполнили белые халаты во главе с главным врачом, бегло осмотрели стены, больных, пошептались о чем-то и, предупредив Степанова, чтобы он не вставал, удалились, а вскоре явились санитары и медсестры. Они переселили всех соседей Степанова в другие палаты, вынесли опустевшие кровати, тумбочки и стулья, превратив четырехместную палату в одноместную.

Санитарка тетя Маня, пожилая женщина с басовитым грубым голосом, короткими кривыми ногами, почти всегда пьяненькая, но добрая и всеми любимая, протерла окна, вымыла пол, приволокла откуда-то огромный цветной телевизор, поставила на тумбочку в изголовье Степанова телефонный аппарат с огрызком провода, украсила подоконник двумя горшками цветов, еще раз протерла намотанной на швабру тряпкой пол и, оставшись довольной результатами своих трудов, вытащила из-под халата плоскую бутылочку и сделала пару глотков.

Все это время Степанов молча наблюдал за нею. Когда же она принесла и приклеила липучками на самом видном месте метровый плакат с портретами членов ленинского Политбюро, он не выдержал:

– Тетя Маня, что это?

Тетя Маня работала в больнице едва ли не со дня своего рождения, все и всех знала, была в курсе всех дел, совершенно одинаково обращалась что с главным врачом, что с самым последним больным. Помощь тяжелым и послеоперационным больным с ее стороны всегда была весома и в то же время естественна и незаметна.

– Что за маскарад, тетя Маня? – повторил вопрос Степанов.

– Много знать будешь, состаришься! Потерпи! – Подхватив ведро и швабру, она вышла из палаты.

Степанов на всякий случай поднес к уху трубку, в ней была тишина.

Зато в коридоре послышалось какое-то движение, шум, голоса, а через минуту в палату вошла целая делегация: главврач, завотделением, лечащий врач, еще кто-то из персонала – они теснились вокруг двух цивильных мужчин, на плечи которых были наброшены хрустящие крахмалом халаты. Один из них, бледный, невысокий, с букетом цветов, еще больше подчеркивавшим его бледность, был, несомненно, главным. Второй мужчина, с папкой в скрещенных ниже пояса руках, держался сзади и как бы выглядывал из-за плеча первого.

Этот, первый, показался Степанову знакомым, но где, когда он его видел, вспомнить сразу не удалось. Свита остановилась посреди палаты, а знакомый незнакомец маленькими неторопливыми шагами приблизился к Степанову. Отеческая улыбка появилась на его неподвижном лице.

– Здравствуйте! Так вот вы какой, знаменитый ас Владимир Петрович Степанов! – Он положил букет на тумбочку рядом с телефоном и протянул для пожатия руку. Осмотрел стены палаты, задержал взгляд на плакате с портретами членов Политбюро. – Как хорошо у вас здесь! – И тут Степанов узнал его, попытался приподняться над подушкой, но посетитель жестом остановил его: – Нет-нет! Не вставайте! Я знаю, что такое болеть, – сам сбежал на полчаса из больницы… – В глазах появилась шаловливая искорка, как у актеров, изображавших в кино Ленина. – Вы удивлены?.. Я тот человек, которому вы спасли жизнь, доставив из Штатов донорскую печень… В тот момент мне оставалось жить не более двух часов…

– Рабочий Шубин… – припомнил Степанов телевизионное сообщение об успешной пересадке.

– Ну… не совсем… – посетитель смущенно улыбнулся. – Меня зовут Григорий Иванович Шахудов… Я большой ваш должник… Могу ли чем-то помочь? Не стесняйтесь… – Он не сводил со Степанова глаз.

– У меня все есть, Григорий Иванович… Спасибо за заботу. – сказал Степанов.

– В таком случае хочу сообщить вам приятную весть… – тихо и торжественно произнес Григорий Иванович, еще раз осмотрел стены, присутствующих и остановил лучезарный взгляд на Степанове. – За мужество и исключительное профессиональное мастерство, проявленные при исполнении служебного задания, Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза наградил вас Почетной грамотой, и мне поручено вручить ее вам! – Все захлопали, он повернулся к референту, который, распахнув папку из красной кожи, уже протягивал грамоту.

– Да на х… ему ваша грамота? – послышался сзади хриплый рассудительный голос, когда аплодисменты стихли.

Все оцепенели от ужаса.

«Да как ты попала сюда, дура пьяная?!» – готов был закричать главврач, но слова застряли в горле, и он стоял с раскрытым ртом и выпученными от напряжения глазами.

Тетя Маня продолжала в полной тишине:

– Пока он вам эту печень вез, бандиты пулями его изрешетили, квартиру взорвали, паспорт и все документы сожгли! Ему не сегодня завтра выписываться, а ехать некуда – ни кола, ни двора! И, кроме этого зассанного казенного халата да тапочек, ему надеть нечего! А вы все грамотами головы морочите… – Она стала широко елозить по линолеуму мокрой шваброй.

– Да… Я что-то слышал. – Он протянул руку к телефону. – Не работает?

– Немедленно проверим! – у главврача прорезался голос.

– Разберемся… Выздоравливайте… – деловито и сухо, еще больше побледнев, произнес Шахудов. – Да… Грамота вот… – он положил ее на байковое одеяло.

Торжество было опошлено. Все торопливо, глядя под ноги, покидали палату. Лишь главврач метнул на тетю Маню грозный взгляд.

– Ладно-ладно, не пугай… – беззлобно проворчала она и принялась за дело. Когда шаги стихли, она прислонила швабру к стенке. – Узнал?

– Узнал…

– Похоже, американская печенка в аккурат пришлась ему… – Она достала бутылочку и сделала глоток. – Ты ему – жизнь, а он тебе – грамоту.

– А про меня-то ты откуда все знаешь?

– Откуда-откуда… От верблюда…

– Дай хлебнуть…

Тетя Маня вылила остатки спирта в граненый стакан, Степанов жадно выпил, обжегся и не сразу отдышался.

– Одним все по плечу, другим все побоку… Потому так и живем… – философски заключила она, пряча в карман опустевшую фляжку.

Эскапада тети Мани как бы приоткрыла Степанову глаза и поставила его на землю, от которой он так часто отрывался в мечтах и наяву. Встреча с Шахудовым оставила в его душе неприятный осадок… И этот липовый телефон, и цветной телевизор без внутренностей, и цветы на пять минут, и просторная палата как бы для одного него…

Он поднялся с постели, разорвал, не читая, на мелкие кусочки грамоту и выбросил их в окно.

Шахудова усаживали в правительственный лимузин. Бумажные снежинки прихотливо падали на газон и асфальт, одна из них опустилась на полированный капот «Чайки». Настроение у него после посещения больницы и вручения грамоты было премерзкое!

Чтобы поскорее забыть обо всем и поставить точку, он тут же, в лимузине, сделал три или четыре телефонных звонка: министру внутренних дел, министру гражданской авиации, председателю Моссовета и секретарю МК – на распоряжения ушло не более пяти минут. К своей больнице он подкатил в отличном расположении духа, напрочь забыв о каком-то Степанове и пьяной кривоногой жабе. Его ждали приятные хлопоты, приятные сборы в далекий заграничный санаторий для полного восстановления сил после наиудачнейшей операции.

К этому же времени обстановка в палате Степанова была восстановлена, она снова стала четырехместной, а телевизор и прочий реквизит были так же быстро убраны, как и принесены.

Накануне переезда в реабилитационный санаторий Степанова ожидала серия сюрпризов, на сей раз приятных.

Сразу после врачебного обхода к нему пришел полковник МВД и вручил два новеньких документа – гражданский паспорт и водительское удостоверение, попросил поставить на них подпись и, не вступая ни в какие разговоры, ушел. Изумленный Степанов еще держал в руках паспорт и рассматривал фотографию, сравнивая ее с точно такой же на водительском удостоверении, совершенно не представляя, как «они это сделали», как в дверь постучали и на пороге появилось новое лицо – посыльный из райкома партии – этот вручил ему новый партбилет! Попросил расписаться и без лишних слов удалился. И на партбилете оказалась точно такая же фотография! Степанов еще не перевел дыхания, как в палату ввалилась толпа его начальников и друзей: начальник Шереметьевского подразделения Антонов, интендант Прибыловский, а главное – его родной экипаж в полном составе! Шум, крики, объятия! Они поставили на пол два гигантских дерматиновых чемодана – с полным комплектом летнего и зимнего обмундирования, спортивно-тренировочными костюмами, дюжиной рубашек, обувью и многими другими необходимыми на первое время вещами. Антонов вручил ему большой желтый конверт, в котором были сберкнижка на имя Степанова с довольно крупной суммой – единовременным пособием от родного предприятия, новенькое удостоверение пилота и… гражданский паспорт!

Степанов захохотал! Да как! Впервые за последние шесть недель он смеялся так безудержно, заразительно и искренне. А когда он показал коллегам оба паспорта, то палата взорвалась от смеха.

Все объяснялось просто: при получении заграничного паспорта общегражданский паспорт отбирался и хранился в сейфе первого отдела, но министру внутренних дел недосуг было разбираться в таких тонкостях. Так Степанов стал обладателем двух паспортов.

Начальство уехало, а экипаж (не было только штурмана) задержался еще на несколько минут.

Слово взял второй пилот Юра.

– Дорогой Владимир Петрович… В ту июльскую ночь вы спасли жизни ста семидесяти пассажиров и всех нас, продемонстрировав совершенно фантастические возможности и свои, как пилота-аса, и аэроплана Ил-62. Мы очень любим вас и хотели бы летать с вами всю жизнь… Примите от нас этот скромный подарок… – Юра протянул Степанову коробочку с наручными часами. – Командирские… – сказал он и дал повод всем еще раз пожать руку расчувствовавшемуся командиру. Когда очередь дошла до Ксении, она встала на носки и прилюдно, никого не стесняясь, обняла и крепко поцеловала Степанова.

– Ты помогла мне выжить больше всех врачей… Я очень люблю тебя… – он провел руками по ее волосам и коснулся губами лба…

Они лежали на широкой кровати санаторного люкса. Оголенная ветка клена, отпечатанная на стене осенним солнцем, медленно смещалась к полу. Вкусный прохладный воздух наполнял раскованные тела силой и бодростью.

Ксения лежала на боку, повернувшись к спящему Степанову, и тихими касаниями пальцев гладила на его теле побелевшие раны и швы. На груди лежал маленький серебряный крестик с отломившимся изображением Христа, тонкая льняная нить обвивала шею.

Он вошел в нее нежно и незаметно, переполнив такой сладкой обморочной болью, о которой она не мечтала даже в самых смелых своих фантазиях. И это продолжалось всю ночь. Всю ночь… Она лежала не с мужчиной своей мечты, а с ниспосланным небесами богом.

Когда пару лет назад стараниями своего жениха Иннокентия Мечникова она оказалась в экипаже Степанова, все в ней словно перевернулось. С первого взгляда она влюбилась в командира, этого матерого бизона, и почувствовала к нему такое безумное сексуальное влечение, что поняла одно: никто другой ей не нужен, никто и никогда не заменит ей этого человека! Намечавшийся брак с Кешей Мечниковым был немедленно расстроен, все ее тайные мечты и помыслы были теперь связаны только со Степановым, но он от этого не стал к ней ближе.

Она знала, что он разведен, свободен, но совершенно не представляла себе, как к нему подступиться, и ей оставалось лишь с болью наблюдать, как в короткие часы межполетного отдыха престижные лимузины где-нибудь в Кингстоне или Мехико увозили от отеля мужчину ее мечты в неизвестном направлении. Эти исчезновения командира казались ей всегда таинственными и связанными с любовными свиданиями. И нередко он возвращался не в отель, а прямо на борт лайнера, когда тот стоял уже на рулежной дорожке с подогнанным к передней двери спецтрапом.

Любовь не окрыляла Ксению, а угнетала. Сколько раз по ночам она вскрикивала во сне, испытывая на себе яростную страсть бизона, просыпалась, с трудом открывала глаза и убеждалась не сразу, что это лишь сон.

Правильно говорят: страсть ослепляет. Ксения не видела того, что видели все, – Степанов давным-давно уже был по уши влюблен в нее, но боялся даже себе признаться в этом: уж слишком он был для этого божества стар. Но тем и прекрасна любовь, что до какого-то мгновенья, которое и выпадает-то не каждому, никто и ничего в ней не понимает…

Посреди стола стояли бутылка любимого шампанского Степанова – «Абрау-Дюрсо», брют, ваза с фруктами, походные кофейные принадлежности и пакетик изумительных зерен «харари».

Ксения чувствовала себя виноватой, что из-за нее Степанов пропустил завтрак и две утренние процедуры. Осторожно, чтобы не разбудить его, она соскользнула на пол и прошла в ванную.

Что-то неприятное кольнуло Степанова изнутри, он открыл глаза и увидел, как бутылка шампанского разлеталась осколками во все стороны. Инстинкт самосохранения швырнул его с постели на пол. Он замер, пытаясь понять, что произошло. С угла скатерти стекала струйка шампанского, весь пол был усыпан кофейными зернами и зелеными осколками бутылки. Он подполз к окну и прикрыл створки.

В дверь постучали. Степанов вздрогнул.

– Кто там?

– Стрешнев!

«Как некстати», – подумал Степанов, хотя перед этим целый месяц названивал, чтобы поскорее приехал.

Он поднялся, надел трусы и открыл дверь. Стрешнев, не переступая порога, смерил его невозмутимым взглядом, обратил внимание на беспорядок, потянул носом и протянул для пожатия руку.

– Рад видеть вас здоровым и сильным!

– Спасибо… – Степанов прикрыл дверь.

– Здесь, кажется, что-то произошло? – Стрешнев скользнул взглядом по мокрым пятнам на стенах, по запачканному полу.

– Минуту назад сюда влетела пуля, – голос Степанова был мрачен.

– Похоже, в бутылку попала… Замечательный запах… – Стрешнев продвигался по комнате, стараясь не наступать на битое стекло. – Выстрел один был?

– Не знаю… Не слышал… Видел только, как разлетелась на части бутылка… Окно было открыто, я лежал на кровати, Ксения мылась в душе… Хорошо, что с этой стороны прошла в ванную…

Цепким неторопливым взглядом Емеля осмотрел комнату, решительно подошел к стене, на которую совсем недавно проектировалась голая ветка клена, и вытащил застрявшую в штукатурке слегка примятую пулю.

– Солидно, – сказал он, подбрасывая ее на ладони. – Семь шестьдесят две…

Он присел и с уровня стола посмотрел в окно: метрах в четырехстах виднелась разрушенная церковь с покосившейся колокольней, за нею – лес…

Через полчаса, поставив из осторожности стол в простенок между окнами и подобрав с пола зернышки эфиопского кофе, все трое сидели с чашками ароматного напитка.

Степанов впервые, не упустив ни одной существенной подробности, рассказал все, что произошло с ним от момента удара током электрического ската на дне Мексиканского залива до выстрела по бутылке шампанского.

– История интересная и малопонятная… – сказал Емеля, когда Степанов завершил свой длинный рассказ. – Но поговорим о ней позже: Ксении пора уезжать, и я не хотел бы мешать вам! Единственная просьба, Владимир Петрович, не выходите из здания санатория… Попрощайтесь с Ксенией здесь, а я тем временем с удовольствием погуляю по парку, а потом приду к вам…

Он церемонно поцеловал Ксении руку и сказал, что рад был познакомиться, после чего покинул их.

– Он кагэбэшник? – спросила Ксения, когда за Стрешневым закрылась дверь.

– Не знаю… Он спас мне жизнь…

– Я боюсь за тебя… А ему можно доверять?

– Можно.

– Ты уверен?

– Да…

…Прежде чем погулять по парку, Емеля ознакомился с планом санаторных корпусов и прогулочно-тренировочных дорожек, нарисованным на огромном щите перед главным входом. Его особое внимание привлек участок парка, к которому почти вплотную примыкало шоссе.

Неторопливо шагая по полянам и собирая опавшие листья, он приблизился к высокой чугунной ограде, защищенной с обеих сторон кустарником. Внизу за оградой виднелась лента асфальта, и по ней изредка проносились машины. Как раз в этом месте в ограде недоставало двух чугунных прутьев, и сырая земля была слегка вытоптана – кто-то иногда пользовался этим лазом.

Беспечно шаркая по жухлым листьям и насвистывая популярную песенку, он подошел к церкви, обогнул ее и решил заглянуть внутрь. Пыль, битый кирпич, остатки костров, надписи на стенах… Сквозь дыры в куполе било солнце. Лестница на колокольню начиналась с трехметровой высоты – первого марша не было, зато неподалеку валялась железная решетка от сточной канавы. Кто-то совсем недавно пользовался ею, отдельные участки прутьев были чисты от пыли.

Емеля взял решетку за те места, которых не касалась рука человека, и поднес ее к лестнице, она как раз доставала до второго марша. Не расставаясь с букетом кленовых листьев, он добрался до каменных ступеней и по ним стал подниматься на колокольню.

Вот первая площадка. Окно Степанова перекрыто деревом – вряд ли стрельба по нему велась с этой площадки. Внимательно изучая каждую ступень, Стрешнев поднимался выше. И вот повезло! В толстой пыли четко отпечатался несколько раз один и тот же след с мелким волнистым рифлением. Затаив дыхание, Емеля долго изучал его, запоминал, наконец измерил листком из блокнота… Следы привели его на вторую площадку, и он понял, что именно отсюда мог быть произведен выстрел по окну Степанова. Сейчас оно было защищено бликующими стеклами, зато при открытом окне – все как на ладони…

С самого начала Емелю озадачил простой факт: почему снайпер стрелял в бутылку, а не в голову Степанова? Стоило подождать пять или десять минут, и Степанов все равно прошел бы мимо окна, а скорей всего, даже остановился бы перед ним, чтобы полюбоваться осенним утром! Ведь в конечном итоге снайпера интересовал Степанов, а не бутылка… Что это? Напоминание? Игра в кошки-мышки?..

Снизу послышался какой-то шум, Стрешнев, чтобы не быть замеченным, прижался к стене и совсем рядом увидел безукоризненно четкий след со всеми подробностями и особенностями рисунка подошвы! Человек, который наблюдал за окном Степанова, а возможно, и стрелял, видимо, помочился, а потом наступил на это место. Как у легавой, напавшей на след, у Емели забилось сердце. Он стал лихорадочно искать какую-нибудь дощечку, фанеру, картонку – ну что угодно! – лишь бы тонкое и плоское, на что можно было бы уложить отпечаток! И тут еще одна находка: гильза! От нее еще пахло сгоревшим порохом, и это, бесспорно, доказывало, что стреляли именно отсюда. Вряд ли снайпер был таким уж новичком, что забыл о стреляной гильзе! Просто она зарылась в песок и таким образом ускользнула от его глаз.

С предельной осторожностью Емеля переместил отпечаток подошвы на козырек шапочки и, придерживая его обеими ладонями, унес еще выше, на третью площадку, надежно спрятал в уголке за кирпичами, после чего высунулся в широкий проем между колоннами и закричал на всю округу:

– Эге-гей! Ку-ку! – и размашистым жестом швырнул букет золотых листьев.

Кто-то из гулявших внизу поднял голову.

– Да… – с горьким вздохом сказала пожилая дама своей подруге, увидев на колокольне орущего человека. – «Здесь был Вася!»

Спустившись вниз, Емеля обнаружил, что железная решетка кем-то убрана.

«Неужели снайпер настолько нахален и смел, что не смылся отсюда? – мелькнуло у него в голове. – Или абсолютно уверен в своей полной безопасности?»

– Эй вы, хватит шутить! – нарочно громко закричал он. – Помогите слезть! – но никто не спешил на помощь.

Выбрав местечко для приземления, Емеля спрыгнул, отряхнулся от пыли и, на всякий случай сильно хромая, вышел из церкви, присоединился, как к старым знакомым, к двум прогуливавшимся мужикам и, показывая на церковь, громко рассказал, какой оттуда пейзаж да как вот с ним пошутил кто-то!

– А ты не лазь, куда не следует! Да не ори, будто тебе яйца отрезали! – сказал сердито тот, что был постарше, и отвернулся от Емели.

Степанов лежал на кровати с томиком Петрарки.

– Вы один? – спросил, входя, Емеля.

– Один… – Степанов поднялся. – Завтра Ксения будет в Кингстоне, на Ямайке…

– Моя Любаша тоже в командировке… – Он снял куртку и бросил ее на свободный стул. – Давайте поговорим, Владимир Петрович.

Степанов сел в кресло напротив него.

– Я затем и звонил вам целый месяц… – сказал он.

– Причина повременить с визитом к вам была веская, и я заранее прошу простить меня за это… Дело в том, что я кое-что слышал и знаю о вашей истории, ею занимаются далеко не последние люди весьма солидной организации, и лучше всего было бы не совать мне в нее свой нос… Тем более в нашей конторе очень не любят, когда кто-то заглядывает в соседнюю дверь…

– Вы меня не поняли, Емеля… Я никого не хочу втягивать в свои неприятные дела… Поймите по-человечески, я за эти месяцы накопил огромный груз дерьма, который хотел сбросить с плеч, рассказав от начала и до конца всю правду… Но всю правду я мог рассказать только одному человеку – вам! Хоть и знаю вас меньше, чем любого из своих друзей! Верите такому?

– Конечно, верю… А что вы не рассказали своим следователям?

– Про свою любовь к Ксении… Про склад оружия у старика… И про ваш подарок… который в общем-то и спас мне жизнь…

– Если не секрет, как вам удалось обойти этот щекотливый вопрос? Ведь следователи наверняка поинтересовались, как, в какой момент вы убедились, что перед вами бандиты?..

– Когда с кольцом, снятым с фаланги Мечникова, и найденным в кармане его плавок амулетом я выбрался из фюзеляжа «Юнкерса» и стал подниматься на поверхность, я заметил, что с моей лодки свешиваются две пары ног!.. Из осторожности я не стал всплывать на поверхность, а добрался под водой до берега и только там вышел из воды – и тут меня встретили автоматные очереди!

– Вполне логично… Спасибо… Когда я окончательно убедился, что о подслушке вы ничего им не сказали, я понял, что могу навестить вас. Как знакомый… Как друг…

– У вас могли быть неприятности?

– В какой-то мере да… За разбазаривание социалистической собственности… Но вы мне чем-то понравились… А позже я понял, что не случайно и не напрасно… Но забудем об этом… Я хочу вам помочь…

– Как? Чем?! – Степанов удивленно смотрел на Емелю.

– Мне нужно побывать на Холодном и все у видеть своими глазами.

– Это бесполезно… Машины и солдаты перепахали все так, что, боюсь, и самого озера уже нет!

Емеля засмеялся.

– У меня слишком узкая специальность, и, может быть, именно в ней я могу оказаться полезным. Сейчас как раз наступил подходящий момент, и я безболезненно мог бы выкроить один денек…

– Целая армия солдат и следователей три месяца хозяйничала там и ничего не нашла, а вы один хотите… за один день… Да и, стоит ли тратить на меня время, когда вы так заняты?

– Маленький секрет! Сейчас я как бы студент… Раз в год в течение месяца я реализую уникальную возможность детально ознакомиться со всем самым-самым, что было достигнуто в мире за истекший год по моей специальности, то есть связи и компьютерам… И все это собрано в одну кучу! В одном месте! Просто чудо… Короче, денек можно выкроить… Поедем?

Степанов вспомнил об обещании, данном Васькову перед его смертью.

– Я готов…

– Отлично… К «Ятагану» – так окрестили мои коллеги это дело – я не имею никакого формального отношения, но в то же время моя поездка на Холодное не будет партизанской – у своего непосредственного начальства я возьму командировку с сугубо технической формулировкой. Так, на всякий случай… – Он посмотрел на часы. – Быстро бежит время… А дел еще, дел… – Он надел куртку. – И последнее, Владимир Петрович… Заеду за вами вечером, а до этого из здания санатория никуда!

– Это невозможно! С шести до семи у меня обязательная пробежка – два круга вокруг парка. Я не могу пропустить ее, через неделю медкомиссия, которая решает мою судьбу. Я должен быть в форме! Я хочу летать!

– Владимир Петрович… – просто, без эмоций сказал Стрешнев. – Вас хотят убить… Ничего еще не кончилось. Главное впереди… – Он достал из кармана пулю и гильзу, соединил их в нечто целое. – Когда я нашел на колокольне гильзу, от нее еще пахло порохом… Если о сегодняшнем инциденте мы расскажем вашим следователям, они из лучших побуждений упрячут вас очень далеко, и мечты о полетах отодвинутся на многие месяцы… Дайте мне помочь вам… В моем втором университете, хоть и факультативом, кроме связи и компьютеров, я изучал много полезнейших наук… Хотя бы до вечера не выходите никуда… – Вместо ответа Степанов опустил голову, и Стрешнев видел, как она наливалась кровью… – Ну ладно… Как хотите… До вечера…

Показавшись в разных кабинетах родного ведомства, переговорив с кем нужно, сделав несколько важных звонков и не забыв кое-каких инструментов и приспособлений специального назначения, Емеля запасся продуктами, бензином и вновь поспешил в реабилитационный санаторий, на живописных тропинках которого Степанов «брал свою обязательную десятку».

Но сегодня он был не в лучшей форме. Ноги плохо слушались, он быстро уставал и чаще обычного отдыхал, а главное, ему все время казалось, что кто-то недобрым взглядом влип в его спину. То ли встреча с Емелей, то ли сладкая бессонная ночь, то ли утренний инцидент с пулей и, как следствие, разгулявшиеся нервы были тому виной – во всяком случае, он не пробежал и половины намеченной врачом нормы, а уже весь покрылся потом.

И вдруг он совершенно отчетливо услышал шелест электрических разрядов – громкий, резкий, противный! Он остановился и обернулся – шелест тотчас прекратился. «Нервы!» – произнес он вслух. Вокруг никого не было, время приближалось к ужину, в красивой столовой уже накрывали столы, отдыхающие незаметно оттянулись к главному корпусу.

«Бежать дальше или бросить все?» – рассуждал он, обводя взглядом кусты на противоположной стороне поляны. Тревога не проходила.

А в это время в гуще тех самых кустов, надежно спрятавшись от любых глаз, наблюдали за ним через бинокли Круглов и Гасан.

Николай Ильич хотел своими глазами взглянуть на патологически ненавистного ему человека, взглянуть в последний раз, чтобы затем раз и навсегда расправиться с ним. Зная, что дело «Ятаган» зашло в тупик, и чувствуя себя в полной безопасности, он решил напомнить о себе, слегка пощекотав нервы Степанову. После удачной шутки с выстрелом по бутылке Гасан привез шефа в абсолютно безопасное место, откуда можно было посмотреть на Степанова.

Машина с невыключенным мотором стояла на обочине внизу, в каких-нибудь двадцати метрах от ограды.

– Он что-то почувствовал! – сказал Николай Ильич.

– Не может быть… Нас не видно…

– А я говорю, почувствовал… И даже увидел… Мы встретились с ним глазами… – Он опустил бинокль и отступил поглубже в кусты.

– Это невозможно… До него триста метров! – возразил Гасан, но на всякий случай последовал примеру Круглова.

– Дай пистолет… – от злобы и ярости у Круглова сорвался голос. – Я сам убью его… Дай! Дай!

– Я говорил вам! Надо было утром его кончать, а не в бирюльки играть!

– Не тебе решать, мочильщик… – шипел Круглов. – Пока что я решаю, что и как делать! Дай пистолет! Он бежит сюда!

– Сейчас нельзя… Кругом людей полно… Машины… Да и глушителя нет!

Николай Ильич Круглов был прекрасным актером, сочинителем сложнейших интриг, автором многих авантюр, несомненно, талантливым до всяких дел человеком и, конечно же, романтиком, хотя и злым. Поле и масштабы его деятельности представляли собой – без преувеличения – огромную сцену, и действо, организуемое и режиссируемое им, предполагало и соответствующую же аудиторию, способную оценить его режиссерский талант и удовлетворить загнанное в угол честолюбие. Но зрителей-то как раз и не было. Участники банды – мастеровые сцены – болты и гайки притертого механизма, подобранные на свалке неудачников, не шли в счет, а большое, настоящее признание ему нужно было как воздух!

Обстановку в стране, расклад сил, предвестие больших событий он унюхивал лучше любого политика. Не случайно он так безошибочно вычислил момент, когда с икон и антиквариата можно было без опаски перейти на собственный бизнес по производству и сбыту запрещенных веществ! Но не все вечно. Подули новые ветры, появились иной формации люди, обстановка стала стремительно меняться. А тут и возраст приблизился к критической черте, каждый год шел не за три, а за пять или даже за десять… Безошибочно и бесповоротно Николай Ильич почувствовал, понял, что его время кончилось. Пора было сматываться, все бросить и осесть на давно подготовленном плацдарме: прелестном кусочке земли на западном побережье Канады! Там, в уютном домике на берегу Тихого океана, он написал бы большую книгу о своей жизни, и тогда мир узнал бы его настоящее имя и по достоинству оценил его! Разум приказывал Николаю Ильичу немедленно исчезнуть. Это должно было произойти тихо, красиво, без шума. Незаслеженная тропинка на Запад, выбранная им, была одной из самых надежных. На Кубу, страну социалистического лагеря, куда каждый советский человек мог купить турпутевку, летали самолеты двух типов: Ил-62, совершавший на 12 000-километровом пути лишь одну посадку в Европе, и Ил-86, который, едва перелетев океан, приземлялся для дозаправки в канадском аэропорту Гандер, остров Ньюфаундленд. Вот здесь-то во время часовой стоянки, когда пассажирам разрешалось выйти из самолета и выпить бесплатную баночку кока-колы, следовало обратиться к любому служащему аэропорта – от продавщицы сувениров до дежурного полицейского с одной лишь фразой: «Я не хочу возвращаться в Советский Союз!» – и тебя немедленно принимали с распростертыми объятиями, изолировали от остальных пассажиров и специальным маленьким самолетом переправляли на материковую часть Канады, как жертву политических или национальных репрессий. Изумительно просто! Именно так и поступил бы уже Николай Ильич, если бы не свалился как снег на голову этот летчик Степанов!

Челюстно-лицевые операции, лечение и замена зубов как-то убаюкали, отвлекли от происшедших событий Круглова, тем более что, по заверению Толика, Степанов был убит им собственноручно. Но известие, что Степанов жив, подействовало на него, как лошадиная доза адреналина! Ох, как ненавидел он этого пилота!..

– Дай! Дай! – рычал он, и напуганный Гасан протянул ему пистолет, но, почувствовав в руке тяжесть холодного металла, неожиданно передумал.

– Хотя нет… нет… Ты ведь попал в бутылку? Попал?! Пусть поволнуется сначала!

Степанов что было сил бежал напрямик к кустам, за которыми прятались Круглов и Гасан. Те, не сговариваясь, бросились к машине. Круглов поскользнулся, упал, но тотчас поднялся и догнал Гасана.

Когда Степанов, прорвавшись через кустарник, достиг чугунной ограды, он увидел, как рванула с обочины серая «Волга» и как она едва не столкнулась с какой-то другой машиной, которую опасно подсекла. Впрочем, этого Степанов уже не мог видеть – он слышал лишь визг тормозов да мощные прогазовки двигателей…

Когда Степанов подошел к главному корпусу, на скамеечке перед входом сидел Емеля.

– Так скоро? – спросил Степанов.

– А чего время терять… Вы в порядке?

– Нервы… – не очень охотно признался Степанов. – Мне опять показалось, что кто-то следил за мной… Но я ошибся…

– Вы не ошиблись… Что-то помешало им убить вас двадцать минут назад… Вы ведь были там, левее церкви, у ограды… Я хотел бы там побывать сейчас… Не возражаете?

Через несколько минут они стояли на хорошо защищенном от посторонних глаз вытоптанном пятачке между кустами и санаторной оградой. Несмотря на сумеречный свет, Емеля легко нашел знакомые следы. С помощью заранее приготовленного баллончика со специальным наполнителем он за несколько минут сделал отличные слепки со следов неизвестных наблюдателей.

Попросив Степанова подождать немного, Стрешнев перелез через проем в ограде и направился к тому месту, где стояла «Волга», но, сделав несколько шагов, остановился и поднял с земли пистолет, осторожно завернул его в платок и спрятал в нагрудный карман куртки.

– Вы озадачены? – спросил Степанов, когда Емеля вернулся.

– Вы угадали… Все как-то уж просто получается или нам всего лишь везет! – он показал пистолет ТТ. – Лежал по ту сторону ограды… Видимо, очень спешили…

– Но утром стреляли не из этого пистолета…

– Естественно… – Стрешнев завернул пистолет в платок и спрятал поглубже в куртку. – Прицельный огонь с четырехсот метров можно вести только из снайперской винтовки…

На обратном пути они заглянули в церковь. Ловко и быстро Емеля снял отпечатки пальцев с металлической решетки и сделал оттиск со спрятанного на верхней площадке следа.

– Хочу посоветоваться… – тихо начал Емеля, когда они сидели за гостевым столиком в столовой. – Я стал обладателем информации, которую по закону должен немедленно передать вашему следователю… За вами, бесспорно, следят… Вас, бесспорно, хотят убить. Почему сегодня стреляли в бутылку, а не в голову – не знаю… Я подозреваю двух человек, уехавших на серой «Волге», номер которой я запомнил. Я знаю тип винтовки, из которой стреляли: у меня в руках пуля и гильза, на стене есть след от срикошетившей пули… Есть отпечатки пальцев подозреваемых, есть следы обуви подозреваемых… И наконец есть принадлежавший этим двоим пистолет… Я знаю отдел и даже некоторых людей, которые занимаются «Ятаганом». Если им отдать все, что я сейчас имею, эти двое будут взяты через полчаса… – Емеля замолчал, поглядел по сторонам – столовая пустела – и продолжил: – Но поможет ли все это вам… Облегчит ли это ваше положение?.. И потом… меня смущает следующее: почему информация, которую я без всякого труда получил в течение одного дня, оказалась недостижимой мощной следовательской группе, занимавшейся этим три месяца… Они ведь не дураки! Все умней и опытней меня… Слово за вами: вы хотите, чтобы я обо всем рассказал вашему следователю?

Степанов почувствовал себя беззащитным как никогда. Даже эскортируемый двумя истребителями-ракетоносцами НАТО в небе Африки, он чувствовал себя уверенней, чем сейчас. Вспомнились капитан ГАИ, у которого, как представителя власти, он искал защиты, милый симпатичный лингвист Круглов, оказавшийся главарем банды, да и гэбисты, истязавшие его, еще полуживого, бесконечными допросами, а потом фактически бросившие в лапы гуляющих на свободе бандитов… Выстрел-предупреждение… Он подпер голову рукой и глубоко вздохнул.

– Повременим… – наконец уверенно сказал он.

– Отлично… Несколько звонков из ближайшего телефона-автомата, и мы едем… К нашему возвращению будет известен хозяин «Волги»… А может, и еще кое-что…

Восход солнца застал их на лугу, где разыгралась вертолетная трагедия, но сейчас, три месяца спустя, ничто не напоминало о ней – ни машин, ни самого вертолета на лугу не было, лишь белый холодный туман медленно поднимался от земли, приоткрывая взору заиндевевшие кочки.

Подмерзший проселок вывел их на берег Холодного, они остановились на том самом мысу и вышли из машины. Нелюдимость и какая-то особая, зловещая тишина встретили их. На оконечности мыска, почти у самой воды стояли, точнее лежали на брюхе, без колес две ржавые мятые, покрытые грязью и илом легковушки. Степанов сразу узнал свою «шестерку». Собственно, это была уже не машина, а помятый корпус от нее: все, что можно было снять, выломать, унести, было снято, выломано, унесено…

Степанов обратил внимание Стрешнева на пулевые пробоины.

– Вот в эту дырку я спрятал ваш радиомикрофон… – сказал он. Машина Мечникова, также вытащенная со дна танковой лебедкой, имела еще более плачевный вид.

Степанов перекрестился.

Они заперли машину, на которой приехали, и направились к северной оконечности озера, где находилась база Круглова. Ближайшее пространство вокруг озера было изборождено следами тяжелых колесных и гусеничных машин, кусты вдавлены в грунт, деревья повалены, но ни самой техники, ни людей не было. Видимо, следственные дела закончились, и место событий не представляло больше интереса ни для МВД, ни для КГБ.

Преодолев за полчаса около полукилометра, они достигли северной оконечности Холодного. Там, где летом стояли избы с кабинетом Круглова и производственным цехом-лабораторией, вообще ничего не осталось: дома и лес выгорели, взрыв, пожар и гусеницы боевых машин так перепахали все и умяли, что озеро поспешило занять освободившуюся территорию и расширило свои границы.

– Вы спрашиваете, Владимир Петрович, что я надеюсь или хочу найти в этом болоте? В вашем рассказе меня по-настоящему, как профессионала, заинтересовала одна лишь фраза… Вы сказали, что Круглов разговаривал по радиотелефону с Москвой… Так?

– Да… Видел и слышал… – подтвердил Степанов.

– И вы еще сказали, что видели на крыше круглую антенну…

– Видел…

– Вот ее мы и ищем… Радиотелефонная связь идет через спутник. И даже сегодня она является особой привилегией особых привилегированных людей… Все антенны нумерованы… Найдем антенну – найдем абонента… И так далее… Понимаете?

– Понимаю…

– Я не думаю, что антенну им устанавливали техники Министерства связи… Скорей всего, они, участники банды, сами установили ее, кое-как приладив к крыше избы… На это я и рассчитываю. Взрывом ее могло унести куда угодно!

– И в озеро тоже!

– Пятьдесят на пятьдесят! – Стрешнев улыбнулся. – Но эти-то наши пятьдесят процентов мы должны перепахать и просеять самым добросовестным образом…

Через пять часов беспрерывных поисков они ее нашли. Первым увидел тарелку Стрешнев. Она была ребром воткнута наполовину в землю и уже примерзла к ней, высокая густая трава, поредевшая и прилегшая по случаю приближающейся зимы, приоткрыла ее. Во время взрыва она, подобно летающей тарелке фрисби, пролетела двести метров и приземлилась там, где искать ее никто не собирался.

– Можем ехать домой! – сказал Стрешнев, когда тарелка оказалась в его руках. – Вот и заводской номер… И даже год выпуска… Не исключено, что мои коллеги даже не искали ее…

Перед избой Васькова они остановились. Дверь болталась на одной петле, единственное окошко выбито, печная труба рухнула, проломив крышу.

Они осторожно вошли в жилище Тихона Васькова… Пыль, грязь многочисленных сапог, перевернутый стол, раздавленная алюминиевая кружка на полу… Угол, где висела прекрасная старинная икона, был пуст, лишь паутина парусом надувалась на сквозняке. Вместе со стариком жизнь покинула дом навсегда… Они молча вышли на двор. Стрешнев направился к машине, а Степанов заглянул в сарай. Сложенные когда-то в аккуратные поленницы дрова были разрушены и закрывали вход, Степанов решил добраться до тайника… Хорошо поработав, он расчистил земляной пол, освободил от чурок толстую доску и приподнял ее… В тайнике лежали старательно завернутая в тряпку икона и поверх нее пистолет немецких офицеров парабеллум с полным запасом патронов.

Степанов развернул икону и вынес ее на свет. Глаза Пресвятой Богородицы одаривали его величественным покоем, он хотел прикоснуться к ней губами, но не посмел…

Он почувствовал не сразу, что об его ногу кто-то трется, он опустил взгляд и увидел кошку. Она узнала его и вышла из укрытия. Худющая, ободранная, жалкая, она, робко мурлыкая, просила помощи. Степанов завернул икону и протянул свободную руку кошке, та словно только и ждала этого: ловко поднялась по ней и прижалась к его груди.

– Старик подарил перед смертью… – сказал Степанов, показывая икону. – А это остатки арсенала, о котором я вам рассказывал, – он протянул пистолет Стрешневу. Кошка прижалась плотно к груди и громко мурлыкала.

– С иконой ясно! С кошкой тоже ясно – собралась в Москву, чтобы поселиться в отремонтированной Шахудовым квартире, а вот с этой штучкой… – он вынул из рукоятки обойму с патронами, – даже не знаю, что делать! ТТ имеет прямое отношение к вашему делу, а этот… никакого… Сдать и написать объяснение – сразу попадете на заметку… Не сдать – закон запрещает… – Он снова вставил обойму на место и поискал глазами, куда бы выстрелить. На колышке забора, метрах в двадцати, была надета ржавая консервная банка. Он прицелился в нее, попридержал левой рукой кисть правой, в которой держал пистолет, и выстрелил – банка слетела со штакетины, издав характерный звук. – Советую оставить вам его себе. Спрячьте где-нибудь на даче… Бой отличный… – Он вернул пистолет Степанову, и тот после некоторых раздумий спрятал его во внутренний карман форменного кителя.

До конца дня они посетили все маргопольские учреждения, где можно было бы отыскать документы о месте захоронения Тихона Макаровича Васькова, но ничего не узнали. Словно и вообще не было человека. Телефонный разговор со следователем в Москве тоже никак не прояснил судьбу останков Тихона Васькова.

В Москве события развивались круто и по нескольким направлениям. В приватной беседе с главным врачом реабилитационного санатория Степанов получил разрешение последние три дня провести за пределами санатория. Следуя настоятельному совету Стрешнева, он жил пока у него, здесь же временно поселилась и кошка-дикарка. В положенное время Степанов благополучно прошел строжайшую медицинскую комиссию и теперь интенсивно восстанавливал на тренажере утраченные профессиональные навыки, совершил несколько десятков взлетов-посадок на Ил-62 без пассажиров и почти готов был к последнему экзамену. В разговоре по телефону с Ксенией, которая на неизвестное время застряла в Манагуа, Никарагуа, он попросил ее при случае забрать его личные вещи из камеры хранения в отеле «Тритон», а акваланг подарить лифтеру Рикардо, который всю жизнь мечтал о нем.

На удивленный вопрос Ксении ответил коротко:

– Я никогда больше не буду плавать с аквалангом… И никогда не буду летать на латиноамериканских линиях. – И чтобы как-то подбодрить готовую вот-вот заплакать Ксению, сказал: – Скоро я всех вас соберу… Слетаем пару раз в Нью-Йорк, а там приступим к освоению новой линии… Москва – Сингапур – Мельбурн – Веллингтон… Сейчас идут переговоры… Ксения… Я очень скучаю по тебе… И очень люблю тебя… Возвращайся скорей…

Стрешнев тем временем, пользуясь возможностями своего ведомства, установил владельца «Волги», им оказался скромный техник-смотритель одного из московских жэков Гасан Магомедович Исламов, несколько лет назад по лимиту приехавший в столицу. Далее, никак не соприкасаясь со следователями, курировавшими «Ятаган», нашел и официального абонента радиотелефона. Им оказался член ЦК, академик, каждое лето выезжавший со своими сотрудниками в Псковскую область для археологических раскопок и, естественно, знать не знавший, что целых четыре года являлся абонентом столь престижного способа связи! Стрешнев ринулся в секретные архивы, где на 28 дорожечных магнитных рулонах хранились абсолютно все выходы в эфир. Правда, через полгода записи размагничивались, и пленка снова шла в дело, но как раз последние записи могли еще сохраниться!

Двадцать восемь человек прослушивали круглосуточно ролик за роликом, и вот – удача! Да какая! «Гасан, дорогой!.. Гость-то наш заболел! Володька! Ну да Владимир Петрович Степанов! Так что задержится он у нас… Ты сходи к нему домой, прямо сейчас. Да и Прошке вели, чтобы на работе пошустрил, они с ним в одной конторе вкалывают».

Дальше была чисто техническая работа. Стали известны адреса и имена многих участников и сообщников банды, и только о Круглове и его ближайшем окружении не было известно. С арестами и передачей информации отделу, занимавшемуся «Ятаганом», Емеля не спешил. Круглов гулял на свободе.

Перебирая имена и факты, анализируя всю имевшуюся у него информацию, Стрешнев решил, что только Гасан мог вывести его на Круглова. Работать пришлось напряженно и много, поскольку непосредственное начальство Стрешнева не собиралось оказывать ему какую-то особую помощь в деле, где речь шла всего лишь о несанкционированном использовании средств связи. Стрешнев лично следил за Гасаном день и ночь, следовал за ним по пятам, прослушивал все его разговоры, но тот ничем не выдавал себя.

…Круглов тоже не терял времени. По оберегаемым им каналам он получал скупую и точную информацию о Степанове и тщательно готовился к последнему акту затянувшегося спектакля, в котором должны были искупиться все горечи и страдания, выпавшие на долю Круглова. Все шло по плану. День X наступил.

После интенсивных переговоров между правительствами СССР и США возобновились авиарейсы между Москвой и Нью-Йорком, и Степанову, герою недавних событий, выпала честь совершить первый рейс Ил-62 из Москвы в Нью-Йорк.

В нужный час он прибыл в аэропорт и с головой погрузился в предполетную рутину. Встреча с врачом, получение оружия, проверка технических карт о готовности самолета, встреча и беседа с экипажем, наблюдение за погрузкой багажа и многое-многое другое.

К главному входу подкатил рафик. За рулем – Толик, в салоне – Круглов, Марк, Эдик и Бином. Марк подал Круглову изящную дамскую сумочку. Толик вожделенно смотрел на нее через водительское зеркало. Ему хорошо было известно, что это за сумочка и для чего она предназначалась. В ней перевозились золото и бриллианты, и потом, спустя какое-то время, она снова оказывалась на рабочем столе Круглова на берегу Холодного. Толин разум подсказал, что видит он эту сумочку в последний раз, и сердце от этого как-то неприятно сжалось.

Круглов не спеша обмотал ее ремешком и положил в обычную наплечную сумку, какие носят почти все мужчины.

– Ждите на ближней стоянке, – сказал он и, поправив старомодную шляпу и выкинув перед собой трость, вышел с сумкой из машины…

Толик смотрел ему вслед и, как только он вошел в распахнувшиеся двери зала ожидания, отъехал, чтобы занять место на стоянке.

Круглов зашел в туалет, зыркнул вправо-влево, закрылся в свободной кабине и спустил воду. Дальше – все быстро, четко, ловко: достал дамскую сумочку, вытряхнул из нее в свою сумку драгоценности, а на их место положил плотный овальный пакет и присоединенный к нему крохотный радиоприемник, подключил, проверил, прикрыл сверху массивной золотой цепью и все спрятал в свою сумку. Потом покашлял шумно, спустил воду и вышел из туалета.

Толик заерзал в кресле, застонал.

– Я в туалет сбегаю, – сказал он.

– Ты что?! – грубо одернул его Марк.

– Живот крутит… Ой, не могу… Я быстро!

– Сиди и терпи, сука! – приказал Марк, но Толик уже выскочил из машины и бежал трусцой к зданию аэропорта. Эдик рванулся было за ним, но Марк движением руки остановил его.

Толик вошел в зал ожидания, воровато осмотрелся и, явно стараясь не быть замеченным, стал шнырять среди пассажиров. В общей суете, в гуле толпы и информаторов, на него никто не обращал внимания. И вот он увидел того, кого искал, притаился за колонной, замер.

За столиком кафетерия сидели с чашками кофе Круглов и средних лет дама, вполне миловидная и по моде одетая.

Николай Ильич держал в своих руках руку женщины и ласково гладил ее.

– Тебя, Катюша, как всегда встретят и обласкают. К твоим именинам я приготовил подарок, да вот захворал и вручаю с большим запозданием… – Он достал из кармана кожаный футлярчик и открыл его. Дама застонала: там на черном бархате лежало и переливалось изумрудное колье. – Надень…

Глаза Толика загорелись. Он затаил дыхание, пока Екатерина Ивановна Краснолобова, ответственная сотрудница Дома дружбы с зарубежными странами, надевала на шею драгоценное украшение. Но вот в руках Николая Ильича появилось то, ради чего бросился в эту опасную авантюру Толик.

Круглов протягивал даме черную сумочку.

– А это, как всегда, передашь тому, кто тебя встретит… – Под сводами зала прозвучала информация: «ЗАКАНЧИВАЕТСЯ РЕГИСТРАЦИЯ ПАССАЖИРОВ НА РЕЙС СУ-226 МОСКВА – НЬЮ-ЙОРК…» – Иди, Катюша… Запомни: ты проходишь таможню через шестую стойку! – тихо напутствовал Круглов.

Катюша кивнула и быстро набросила на плечо сумку, подхватила ручную кладь, еще одну наплечную сумку, лежавшую на полу у ног, и улыбнулась на прощанье.

– До встречи, – шептал Круглов, глядя ей в глаза. – Беги… Она ушла, а он отпил кофе и задумался.

Толик, лавируя в толпе, устремился за дамой, на какое-то мгновенье толпа соединила даже их, но тут же развела в разные стороны.

Толик выбежал из здания аэропорта и затрусил к автомобилю, бросился на свое кресло и выпалил, запыхавшись:

– Ну и свисток открылся! Ну и свисток! – массировал живот. – Это после вчерашних крабов!

Пассажиры рафика угрюмо смотрели на него и молчали.

У стойки номер шесть таможенник дотошно потрошил сумку немолодого иностранца, рассматривал бумажник, пересчитывал валюту, попросил вывернуть все карманы. Наконец, делая великое одолжение, поставил штамп в декларации и пропустил его.

Екатерина Ивановна, увешанная сумками и сумочками, подала таможеннику документы, и тот, даже не взглянув на нее, сделал необходимые отметки и вернул ей проездные документы.

За всей процедурой внимательно следил из толпы Гасан… А за Гасаном следил Стрешнев. Он без труда вычислил объект, который пас Гасан, и незаметно передал по микрофону, чтобы по прохождении пограничного контроля особу задержали.

Гасан дождался, пока пограничник вернул Екатерине Ивановне паспорт и открыл проход через турникет, и только после этого направился в кафетерий, сел за один из столиков со стаканом сока и посмотрел на Круглова и, когда глаза их встретились, незаметно кивнул: все в порядке.

Круглов отодвинул чашку и, надев шляпу, пошел к выходу…

Стрешнев мысленно улыбнулся: как все оказалось просто! По описаниям Степанова он сразу узнал главаря банды. Новые зубы, зажившие раны от удара шлемом мало изменили его…

Гасан направился к другому выходу, и там, когда он садился в серую «Волгу», коллеги Емели задержали его.

Емеля «довел» Круглова до своего рафика, где его ожидали три человека. Дверь перед ним услужливо распахнулась, и он скрылся в салоне. У Емели екнуло сердце – сейчас уедут! Его «Жигули» были далеко, а помощников больше не было, он готов уже был вскрыть любую чужую машину и броситься в погоню, но рафик, похоже, никуда не спешил. И тогда Емеля рискнул! Он помчался на соседнюю стоянку к своим «Жигулям» и подогнал их поближе к рафику.

Заняв удобную позицию, он успокоился и включил приемник на служебную волну, на которой слышны были переговоры диспетчера и членов экипажа взлетающего лайнера.

На эту же волну был настроен и приемник в рафике.

Пилотская кабина Ил-62. Степанов занял командирское кресло, деловито зафиксировал под свой рост его положение, надел радиогарнитуру и взял в руки штурвал. Тотчас поступил первый доклад.

Бортинженер: Магнитофон включен.

Командир: Командир корабля Степанов, рейс СУ-226, конечный пункт посадки Нью-Йорк, эшелон 10 000 метров, погода по маршруту и в пункте посадки хорошая… Внимание! Контроль по карте.

– Поехали… Только не торопись… – сказал Круглов Толику, и рафик, лавируя между машинами, выехал со стоянки. На некотором расстоянии за ним, пропустив пару машин, выехал на «Жигулях» Емеля.

Круглов вытащил из дипломата небольшой радиопередатчик, размотал проводничок и подал его Марку.

– Подсоедини к антенне.

Марк перегнулся через переднее сиденье и воткнул в разъем проводничок.

– Есть, – сказал он и уселся на свое место.

– Так… – Николай Ильич посмотрел на часы, волнение его все возрастало.

Из динамика слышались переговоры членов экипажа.

Второй пилот: Борт 86455. К взлету готов.

Диспетчер: Борт 86455. Взлет разрешаю.

Командир: Всем взлетный!..

Бортинженер: Понял вас! Двигатели на взлетном режиме.

…Круглов напряженно держал в руке радиопередатчик, большой палец лежал на кнопке подачи радиосигнала. Рафик медленно выруливал на шоссе.

Минута расплаты приближалась. И сейчас Круглов меньше всего думал о Степанове. Он ненавидел русских летчиков, трижды сбивавших его «Юнкерс» над бесконечными пространствами России, и теперь, на исходе жизни, перечеркнувших всякую надежду на его маленькое, самое маленькое и короткое человеческое счастье! И при чем тут пилоты, когда не состоялась целая жизнь… Он мстил за свою поруганную, отнятую этими проклятыми русскими жизнь. Если бы только мог, он взорвал бы весь мир!

В кабине лайнера четко, один за другим шли доклады.

Бортрадист: К взлету готов!

Бортинженер: К взлету готов!

Штурман: К взлету готов!

Второй пилот: К взлету готов!

Командир: Экипаж. Взлетаем…

Не отрывая взгляда от полосы, Степанов плавно отпустил тормозные педали, и самолет начал движение.

Бетонные плиты взлетной полосы слились в сплошную серую ленту, все выше скорость, вот по бокам промелькнули полосатые будки стартово-командного пункта. Набирая мощь тысяч лошадиных сил, напряженно гудели турбины.

Штурман: Сто… Сто пятьдесят… Двести… Рубеж!

Согласно инструкции, последние слова штурман кричит. На оценку ситуации и принятие решения командиру отпущено меньше секунды!

Если загорелась хоть одна из многих десятков красных лампочек, если случилось хоть одно из тысячи возможных и невозможных «если» и взлет следует немедленно прекратить, то самолет еще можно остановить. Но если все в порядке и можно взлетать, то решение нужно принять немедленно, ни долей секунды позже! Это рубеж!

Степанов спокойно и уверенно смотрел вперед.

Командир: Продолжаем взлет!

Штурман: 290…

Степанов слегка тянет штурвал на себя, и кабина задирается кверху – это оторвалась от бетонной полосы передняя стойка.

Штурман: Скорость отрыва!

Степанов взял штурвал на себя, и полоса сразу провалилась куда-то вниз.

Командир: Убрать шасси.

Бортинженер: Шасси убраны.

Из окна движущегося по шоссе рафика виден взлетающий Ил-62. Николай Ильич вот-вот нажмет кнопку, видимо, ждет, пока самолет пересечет шоссе.

Толик экзальтирован и возбужден, более того, безмерно счастлив. Осторожно, как самое сокровенное, самое дорогое, чтобы никто не видел, он гладил лакированную черную сумочку, заткнутую за поясной ремень и прикрытую полой куртки. Блаженно улыбаясь, украдкой посмотрел на золотую цепь в приоткрытой сумочке.

С интервалом в две машины Емеля ехал за рафиком. Все вроде бы сделал он так, как положено, все учел, все предусмотрел, и только одно было не совсем ясно ему: почему именно к рейсу Степанова подгадал Круглов свой «большой сбор» в аэропорту. И вдруг чудовищная догадка обожгла его мозг! И именно в этот момент Николай Ильич нажал кнопку радиопередатчика.

Мощный взрыв и столб огня подняли в воздух рафик, и на то место, где он только что был, и дальше, по инерции, переворачиваясь и планируя, падали куски металла и человеческих тел.

И теперь уж никто никогда не узнает истории немецкого летчика Гюнтера Келлермана, ради несметных сокровищ поменявшегося ролями с русским пленным учителем Николаем Фомичом Рубашкиным и репатриированного в Советский Союз, отсидевшего нежданно-негаданно десять лет лагерей и так и не нашедшего своего счастья…

На шоссе образовалась пробка, вплотную к Емеле втерлась черная «Волга». Почувствовав на себе взгляд, он повернулся и увидел в соседней машине девушку. Она жевала резинку и смотрела на него безучастными, ничего не выражающими глазами, и тем не менее он почувствовал, что она узнала его. Улучив момент, она плюнула резинкой в лицо Емели и хотела закрыть окно, но не успела – смачный плевок Емели угодил ей в нос! И тут появилась возможность вырваться из пробки, и Емеля воспользовался ею. Объезжая горящие обломки, слегка притормозил и посмотрел на них… «Что-то не так сработало, и вышло все наоборот», – подумал он и нажал на газ. Зато теперь его друг спокойно мог жить в своем доме, спокойно летать и ни о чем не беспокоиться. И теперь-то самое время передать все «случайно» полученные материалы следователям «Ятагана».

Самолет набрал высоту. Погода была прекрасная, командир включил автопилот. В пилотской кабине на пару минут собрался дружный экипаж, семь старых, давно знакомых друг с другом мужиков и девушек, и один новенький – молодой штурман Григорий Федорович Стрелков. Внутренние переговорные устройства были отключены. На столах радиста и штурмана тесно стояли восемь хрустальных рюмок с водкой и восемь бутербродов с икрой.

Командир снял радиогарнитуру, повернулся к публике и широко, счастливо улыбнулся.

– Поздравьте нас… – сказал он и надел на руку Ксении обручальное кольцо. Он поцеловал ее трижды, и все тихонько крикнули:

– Горько!

Через минуту магнитофоны и переговорники были включены, все исполняли свои штатные обязанности.

Самолет пролетал над озером Холодное. С высоты десяти километров оно действительно напоминало ятаган, кривой турецкий нож.

Как незаметно и быстро при всеобщем ликовании и азартном, словно самим дьяволом управляемом, участии огромных масс людей все смешалось, расшаталось и рухнуло в нашем, казалось, на тысячелетия построенном доме!

Когда за пачку бумажек – денег! – умещающихся порой на одной ладони, кто-то мог купить металлургический завод или химический комбинат, чтобы тут же, став хозяином, уволить всех людей или остановить производство, когда другой – чаще всего – защитник Отечества, генерал! – мог продать не принадлежащие лично ему танки и самолеты, а деньги положить в свой карман, а еще более ловкий третий ни с того ни с сего становился владельцем крупнейших нефтяных месторождений, открытых и освоенных не одним поколением героев, и, как следствие, почти автоматически, управителем или соуправителем страны!

…когда тысячи и тысячи умных, образованных людей – словно затмение на них нашло! – плюнули на землю и могилы предков и отхлынули строить свое счастье в чужих краях…

…когда сворачивалось сельскохозяйственное производство, останавливались заводы, объявлялись лишними и ненужными исследовательские работы и стратегические научные направления и десятки миллионов людей фактически лишались средств к существованию, а западные стратеги, умиленные и довольные развитием российской демократии, стали давать миллиардные кредиты на закупку обнищавшей вмиг Россией продовольствия из их же стран!.. и закружились головы от сверхобилия закордонного алкоголя и табака в красивейших упаковках, экзотических, дотоле невиданных фруктов, шипучих напитков, жвачек, конфет и окорочков!..

…когда бюджетные деньги, переведенные из Центрального банка в маленькую республику для очередной выплаты пенсий или зарплаты учителям, изымались из местного банка руководителями этой республики для тайной закупки оружия или для своих личных целей!

…когда хранители и сберегатели государственных тайн и секретов под лозунгом всемирной демократии – вроде того, что «Они и так все знают!» – распахнули перед вчерашними (увы, и сегодняшними) врагами папки секретнейших государственных документов и, помитинговав на площадях и повертевшись перед расторопными телевизионщиками, смылись на Запад!

…когда едва ли не половина руководителей страны, шагая в ногу с законами демократии, стала параллельно гражданами какой-то еще одной страны, держателями валюты в иностранных банках и владельцами недвижимости в любых точках планеты!

…когда вдруг выяснилось, что народ самой большой страны – не одна нерушимая большая семья, а искусственно привязанные друг к другу нации, народности, имеющие в этом мире не только свои индивидуальные интересы, но и религиозные, культурные, этнические и правовые различия!

…когда оказалось, что можно не уважать соседа, учителя, солдата, президента, можно не почитать отца и мать, не любить детей и без всякого страха наказания или угрызений совести можно разрушить семью – первейшую ячейку, основу основ любого государства!

…когда гостеприимно раскрылись границы державы – да здравствует демократия и свобода передвижения! – и в страну со всех сторон хлынули жадные и ловкие до наживы шакалы и стервятники, и рекой потекли запрещенные вещества!

…когда нашим богом стал чужой банковский билет – доллар!

…когда мы стали настолько нетерпимы друг к другу, что, вспомнив поруганные права свои и обычаи, все унижения и обиды напрочь забыли о своих обязанностях и человеческом достоинстве!

НЕНАВИСТЬ И ЗЛОБА ЗАСТЛАЛИ НАШ РАЗУМ.

КАЖДЫЙ УЖЕ ЗНАЛ, КТО ВИНОВАТ И КОГО НАДО УБИВАТЬ.

И МЫ СТАЛИ УБИВАТЬ ДРУГ ДРУГА…

Почти двое суток Люба Стрешнева, специальный корреспондент газеты «ЖИЗНЬ», добиралась до Москвы в поезде вне расписания, переполненном беженцами и рискнувшими отдохнуть на Кавказе россиянами. Она ехала в тамбуре, прижимая к груди сумку с фотокамерой и кое-каким личным барахлом.

Почти месяц вместо запланированных двух дней она провела в зоне конфликта. Все было знакомо и неузнаваемо, но все еще по-родному близко, и от этого больно сжималось сердце. Невозможно было представить, что совсем недавно она там отдыхала, лежала у самого прибоя на мелкой гальке и волны нежно облизывали ее ноги, а потом шла в уличную кофейню, и старуха-абхазка на открытой жаровне в тени столетнего платана готовила густой, ароматный, самый вкусный в мире кофе, и кофе казался еще вкусней от одного лишь взгляда абхазки – она всегда смотрела на посетителя в тот момент, когда он делал первый глоток… Ох этот первый глоток! Абхазка была степенна и горда своим искусством приготовить и подать чашку кофе, и когда у посетителя захватывало дух от сладостной горечи волшебного напитка, она брала отложенную в сторону сигарету и с удовольствием делала глубокую затяжку, и ее сухая коричневая рука с длинными костлявыми пальцами на некоторое время застывала. Она была одной из тех нередких абхазок, которых старость украшала…

Это было совсем недавно, только что, почти вчера… А сегодня… сегодня… Боже, что происходит с нами? Чем провинились мы перед Тобой…

Вечером поезд наконец прибыл на Курский вокзал. Люба решила, что не поедет домой, такое случалось часто: слишком много накопилось необработанного материала – заметок, набросков, пленок, – и, пока все это держалось в голове и не размазалось случайными впечатлениями и наслоениями ненужных мыслей, она хотела как можно скорее привести все в порядок, наметить план статей, застолбить место в ближайших номерах, показаться коллегам, представиться редактору.

В редакции у нее была своя небольшая комната-фотолаборатория, где она не только писала статьи и проявляла пленки, но и частенько оставалась на ночь, когда не успевала закончить статью или подготовить материал для текущего номера. Кроме охранника и дежурного редактора, никого в редакции в этот час не было. О ней почти забыли, ее никто не ждал.

Открыв дверь лаборатории, она включила свет и с порога осмотрела ее, словно впервые знакомясь с обстановкой и фотографиями на стенах, поставила на пол сумку и открыла окно. Только сейчас, защищенная стенами родной редакции, она позволила себе почувствовать всю накопившуюся усталость. О том, чтобы что-то писать, проявлять, не могло быть и речи. С трудом добрела до спрятанного за громоздким глянцевателем диванчика и, как была в одежде, легла на него, сжавшись в комочек. Даже свет не выключила. Еще не выветрился застоявшийся воздух из комнаты, не утих вороний галдеж, а крепкий сон сковал ее члены; так, не перевернувшись ни разу, она проспала до утра в одной позе.

Разбудили ее те же вороны. В одном из соседних дворов с незапамятных времен стоял гигантский дуб, и уже много-много лет с наступлением темноты на его сухих крючковатых ветвях собирались на ночевку стаи ворон. Они долго каркали, сгоняли друг друга с насиженных веток, прежде чем воцарялся покой. А утром, едва светлело на востоке небо, они шумно поднимались с дуба, делали круги над дворами и крышами и, не переставая переругиваться, улетали на подмосковные свалки.

Люба сходила в ближайший магазинчик, работавший круглосуточно, купила булочку и кефир, составила и отфильтровала проявители, посидела с сигареткой в кресле, а когда собрался народ, показалась коллегам, переговорила с редактором и только после этого заперлась в своей комнатке и засела за работу: проявляла пленки, печатала снимки, писала статью. Печкой, от которой она чаще всего начинала танцевать, был снимок, задававший тон и направление статьи.

Фотография, за которую она беспокоилась больше всего с того момента, как нажала кнопку затвора, получилась именно такой, какой она и хотела видеть ее. Как в капле росы, в ней отражалось все, что ТАМ происходило. Она сделала для себя большой отпечаток и повесила его с помощью липучек на стене. Больно было смотреть на него, но еще больнее было писать, заново переживая все, что увидела и пережила она ТАМ за этот месяц, в один из дней которого лишь по чистой случайности осталась жива. Долго не удавалось найти первую фразу и верный тон статьи, в корзину одна за другой летели скомканные машинописные страницы.

К концу дня статья была закончена, выправлена и перепечатана набело. Из нескольких десятков фотографий Люба отобрала семь, чтобы предложить редактору на выбор, хотя думала только об одной, главной и единственной.

Почти все пишущие журналисты умели снимать, брали в командировки камеры и привозили снимки, точнее не снимки, а пленки, – снимки им делал штатный фотограф-лаборант.

У Любы было одно бесценное качество, выливавшееся в преимущество перед коллегами-журналистами: она умела не просто снимать, не просто щелкать затвором… Она умела видеть, причем видеть самое яркое, главное, неотъемлемое, и в таком ракурсе, свете, что снимки, сопровождавшие почти все ее материалы, были настолько выразительны, плакатны, что каждое слово ее статьи делалось как бы неопровержимым! Коллеги – злопыхатели и доброжелатели пытались подражать ей, но всякий раз нажимали кнопку затвора на одну сотую секунды раньше или позже, чем следовало, и как результат – все они оставались теми, кем и были до этого, – «щелкунами»…

На стене висело зеркальце, но Люба, поглощенная работой над статьей и предстоящим разговором с редактором, человеком осторожным и слишком озабоченным финансовыми делами газеты, даже не взглянула на него. Оставались считаные минуты до того последнего момента, когда еще можно было попасть в завтрашний номер.

В изношенных джинсах, стоптанных кроссовках и старом длинном свитере, с задубевшей на лице кожей и грубыми неухоженными руками, она завалилась к главному. Он, как и договорились, ждал ее.

Главный редактор «ЖИЗНИ» был человеком не молодым и не старым; во всяком случае, перестройка и победное шествие демократии не вышвырнули его с орбиты, как многих других его коллег. Он все еще варился в привычном соку, время от времени рисковал даже заварить кашу, а в общем – делал привычную работу, стараясь и нос по ветру держать, подхватывая новации в информационно-издательском деле, и в то же время чутко следя за тем, чтобы случайно не обидеть и не лягнуть кого-то из сильных мира сего.

Сильные всегда были опасны. Сам по себе Григорий Григорьевич был честным и порядочным человеком, именно поэтому ему приходилось особенно туго, и именно поэтому обстоятельства чаще всего складывались не в его пользу. А жить хотелось…

Понятие и само слово «респектабельность» все реже звучало из его уст, когда речь шла о выпускаемой им газете. Тираж и удавалось-то держать на предельно выживаемом уровне именно потому, что она не была уже респектабельной, ибо все меньшее число читателей нуждалось в респектабельном тоне взвешенной информации.

Долгих десять минут Люба сидела на стуле перед столом редактора, пока тот знакомился с ее статьей и фотографиями.

– Материал не для нашей газеты… – Редактор наконец закончил чтение и отодвинул от себя несколько машинописных страниц с пачкой фотографий, шумно встал из-за стола, как бы говоря, что разговор окончен.

– Но для нашего читателя! – Люба тоже поднялась.

– Я не хочу, чтобы тебя или меня подстрелили на пороге собственного дома, а редакцию сожгли… Ты, Люба, все время лезешь на рожон… Мы и так живем как на вулкане… Проблема русскоязычных, поверь, не одну тебя волнует.

– Да не русскоязычных, а просто русских! Тех русских, которые теперь оказались иностранцами в самых что ни есть русскоязычных странах!

– Нет! Я сказал, нет! – вскипел редактор и раскраснелся. – Пока, слава Богу, я решаю, что нужно читателю!

– Да, конечно, вы лучше знаете! – Люба взяла со стола газету «ЖИЗНЬ» и прочла вслух первое попавшееся на глаза объявление: «Фирма интимных услуг приглашает на конкурсной основе скромных симпатичных девушек для престижной работы. Высокая оплата гарантируется!»

Их взгляды встретились, Люба положила на стол газету.

– Эти объявления, между прочим, дают тебе зарплату, хлеб…

– А я не хочу есть пропитанный спермой хлеб… – повернулась и покинула кабинет.

Оставшись один, Григорий Григорьевич долго смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом сел на свое место и некоторое время сидел в раздумье. Порылся в карманах и вытащил из стеклянной капсулы таблетку валидола и спрятал ее под язык…

На подоконнике расшумелись воробьи. Редактор придвинул фотографии и стал перебирать их, одна привлекла его внимание… Он нажал кнопку селектора, продолжая рассматривать снимок.

– Шибанов, загляни ко мне…

Приблизил снимок к глазам, чтобы получше рассмотреть его… Толпа возле борта парохода; одни ломятся на трап, другие их не пускают… стволы оружия, слезы, прижатые к груди дети, котомки, разъяренные лица, почти полснимка занимает плакат в чьих-то руках: «РУССКИЕ, НЕ УЕЗЖАЙТЕ! НАМ НУЖНЫ РАБЫ И ПРОСТИТУТКИ!»

На пороге появился ответственный секретарь. Григорий Григорьевич приложил к снимку статью Любы Стрешневой и протянул все ему.

– В завтрашний номер… На первую полосу… А снимок – как можно крупнее… Посмотри на лица! На плакат!

– Придется выкинуть статью Александра Сергеевича и репортаж из Думы…

– Репортажи из Думы все газеты печатают, а статью Демченко дадим в следующем номере… Я с ним поговорю…

Ответственный секретарь ушел, а главный редактор выплюнул таблетку, достал из стола пачку сигарет и закурил… Вообще-то он не курил, сердце пошаливало…

Люба сидела в своей тесной рабочей комнате, удобно устроившись на стуле и положив руку с догорающей сигаретой на стол. Пишущая машинка, рукописи, снимки – все было сдвинуто в сторону. Она думала о трусливом редакторе, о бессмысленности своей работы и существования вообще, о том, где она еще, помимо редакции, могла бы работать. Выяснилось, нигде! Потому что ничего другого делать не умела, хотя… в тридцать лет еще можно чему-нибудь обучиться… Вспомнила маму, которая жила в каком-нибудь получасе езды от Москвы и которую так редко видела, а иногда, проносясь чуть ли не мимо дома в машине на аэродром, даже не вспоминала ее… Стало стыдно. Очень стыдно…

Она окинула взглядом захламленный кабинет, обклеенные фотографиями стены и остановилась на одной, поднялась устало и подошла поближе. На фотографии была изображена она сама где-то в зоне очередного конфликта: зябко поеживающаяся женщина в камуфляжной куртке, из-под которой выглядывал на груди уголок фотокамеры… не женственная, не презентабельная, притягательная. Да-да, притягательная… Женщина всегда знает, что у нее есть и чего нет.

Она вздохнула, ткнула в пепельницу потушенную сигарету, затворила окно, обвела хозяйским взглядом стены и углы лаборатории, поправила макияж, сунула в сумку фотоаппарат и, выключив свет, закрыла дверь на замок.

На выходе в огороженном толстым стеклом и железными прутьями закутке сидел охранник. Люба отдала ключ и вышла на вечернюю улицу.

Дорогу ей преградил Емеля, ее бывший муж. Он был в потертой кожаной куртке, небрит и слегка навеселе.

– Опять ты здесь? – сказала она, обходя его.

– Почему опять? Целый месяц не мог дозвониться! – Емеля последовал рядом с Любой. – В командировке была?

– Ну, была… На Кавказе, если тебе угодно… Только оставил бы меня в покое! И так тошно!

– Давай присядем где-нибудь, хлопнем по рюмашке.

На какое-то мгновенье Люба опешила от наглости бывшего муженька и невольно отшатнулась от него. Стайка молоденьких проституточек под световой рекламой проводила их насмешливыми взглядами, и это почему-то еще больше задело ее.

– Хлопнем… – неожиданно согласилась Люба… – Как ты мне надоел!

– Неужели тебе не хочется иногда вот так запросто встретиться с добрым, хорошим и верным другом?

– С тобой?

– А с кем же еще? – Он бросил цветочнице деньги и, почти не останавливаясь, взял несколько прелестных роз, подал Любе и предложил сесть за белый столик крохотного кафе на асфальте.

Апельсины, шоколад, коньяк… Все появилось мгновенно. Это Емеля умел.

– Неужели на работу устроился? – спросила, пригубив коньяк, Люба…

– Нет… – беззаботно ответил Емеля. – Сделал маленькую гадость и теперь могу некоторое время спокойно жить. – Люба вопросительно подняла глаза. – Запустил вошь в компьютер одному плохому дяде, а другой плохой дядя мне за это заплатил… – Люба вздохнула и хотела что-то сказать. – Ну говори… говори, Любаша…

– Хлеб замешан на сперме, цветы на вшах… Хоть вешайся.

– Не понял… – Емеля допил коньяк. Люба промолчала. Он попросил у бармена еще порцию коньяка. —…Государству я не нужен – конверсия, как знаешь, а на доморощенных капиталистов работать не желаю. Принципиально… Одни жулики.

– Естественно… Человеческий генофонд так быстро не меняется… Капитализм строят те же жулики, что недавно строили коммунизм…

– Хочешь еще чего-нибудь?

– Нет.

– Напрасно… – Он отхлебнул коньяка. – На днях я вдруг встретился с одним однокашником по колледжу. Вообще-то он филолог по образованию, а в колледж попал после университета, как и я, впрочем…

– Элитарное образование в стенах КГБ… – съязвила Люба.

– Напрасно смеешься. И пять аспирантур не заменят нашего двухгодичного колледжа. Нас учили не только стрелять и управлять всеми видами транспорта, включая легкий самолет… Главное – в каждом из нас находили одну-единственную, Богом данную способность к чему-либо и развивали эту способность до наивысшего уровня.

– Наверное, именно поэтому тебя первым сократили и теперь ты запускаешь вшей в чужие компьютеры? – не удержалась от колкости Люба. – Конечно же, на высшем уровне…

– Я отношусь к этому спокойно… Вспомни, что тогда было? Контору вообще едва не закрыли… Погорели многие… Так вот, – поймал утерянную мысль Емеля. – Пять лет не виделись, и знаешь, где я его встретил? В книжном, за прилавком!

– Оригинально. Я думала, в кабаке.

– Любаша… Надо размагнититься, совсем колючая стала… – Он погладил ее руку, склонился и поцеловал. Красиво, благородно, без всяких ужимок.

– Интересный ты человек, Емеля…

– Интересный, сам знаю.

Люба улыбнулась. В отсветах реклам и проносящихся автомобилей и в полусвете склоненного к столику декоративного фонарика Люба была не просто притягательна, но таинственна и красива, особенно сейчас, в эту минуту, когда лицо ее подобрело, смягчилось и напряженность в глазах сменилась тонкой пеленой тумана.

– И имя у тебя интересное… Наверное, единственный во всей России Емеля.

– Ты никогда не жалела, что мы расстались?

– Нет.

– И никогда не вспоминала обо мне?

– Нет.

– Все четыре года?

– Все четыре года… А ты?

– При таких ответах ни мои мысли, ни чувства не должны интересовать тебя, но я буду добрее тебя и скажу правду: и жалел, и вспоминал, и любил… И сейчас люблю…

– Именно поэтому ты не даешь мне прохода…

– Можно я дам тебе немного денег? – Люба отрицательно покачала головой. – Тогда до дома провожу… Красивым девочкам опасно ходить по ночной Москве. – Люба бросила на Емелю ироничный взгляд и усмехнулась. – Я провожу.

– Сама позабочусь… – На лице, в глазах снова появилась напряженность.

– Подарок мой не выбросила?

– Нет.

– Где он?

– Где-где… Не все ли равно? – голос стал жестким.

– Ну вот, начала нервничать… Снова командировка?

– Нет… Отпуск… Поеду к маме, помогу картошку выкопать. Двадцать минут на электричке, а видимся раз в год, стыдно… Стыдно…

– Возьми меня с собой.

– Нет.

– Тогда сам приеду…

Так они шли по Тверской, слегка препираясь друг с другом и каждый думая о своем. Жизненные пути их тоже шли рядом, иногда сближались, соприкасались, но так и не могли слиться в единую прочную нить. Что-то мешало, и никто из них не мог разобраться в этом. Вспыхивали огни реклам, проносились машины, и никому они не были нужны в быстро пустеющем городе.

У подъезда Емеля отдал Любе ее сумку, поцеловал руку и немного задержал ее в своих руках.

– Я все равно приеду к тебе. Помогу картошку копать.

– Нет… – Люба покачала головой и вошла в подъезд. Емеля постоял перед хлопнувшей дверью подъезда и, сунув руки в карманы, пошел на остановку троллейбуса.

Люба жила в коммунальной квартире на четвертом этаже, в комнате с высоким потолком и узким окном, обращенным в просторный двор с деревьями и кустами, откуда в летние месяцы доносились крики детей и мат доминошников. Сейчас было тихо, и можно было спокойно спать, но спать не хотелось. Какая-то тревога закралась в душу, Люба неспокойно ходила по комнате и никак не могла собраться с мыслями. Так рвалась домой, в редакцию, в Москву, а приехала, увидела все – и руки опустились, захотелось спрятаться, исчезнуть, ничего не видеть и все забыть. На всем лежала пыль и следы запустения, но руки не потянулись к тряпкам и швабре. Как и сутки назад в редакции, Люба открыла окно, погрузилась в кресло, удобно вытянув ноги на маленькую табуреточку, и закурила.

Потом отводила душу в гигантской старой ванне, после чего, испытав минутное наслаждение от прикосновения тела к чистой ночной рубашке и застланной свежим бельем постели, она на несколько часов забылась неровным тревожным сном.

Утро следующего дня застало ее в переполненной электричке. К счастью, путешествие было недолгим, и на третьей или четвертой остановке она вышла на платформу. Со времени последнего приезда сюда кое-что изменилось: построили подземный переход, поставили несколько торговых палаток, отчего стало как-то уж очень тесно. Люба подождала, пока толпа рассосалась и электричка пошла дальше, и направилась к автобусной остановке.

Но, как это всегда случается, автобус только что отъехал от конечной остановки. Люба изучила расписание на прибитой к столбу дощечке, посмотрела на часы, на белесое небо и решила идти пешком.

Емеля, коренной москвич, жил неподалеку от центра в старом, удобно во всех отношениях расположенном доме. Двухкомнатная квартира, доставшаяся ему в наследство от безвременно ушедших родителей и сохраненная за ним лишь благодаря его начавшейся в то время службе в компетентных органах, представляла собою в данный момент типично холостяцкое жилье: беспорядочно разбросанные вещи, книги, журналы на полу, спортивные снаряды, занимающие целый угол в большой комнате, стол, загроможденный компьютерной техникой, и, уж конечно, рубашки и брюки на каждом стуле.

Откинув к ногам одеяло, он лежал в постели и говорил по телефону:

–…ну не было. Я вообще редко дома бываю… Короче, что случилось?.. Вход-выход? Какой компьютер?.. Система?.. Срочно не смогу. Вы ж меня сократили, теперь я должен хлеб зарабатывать, а не за вашим старьем присматривать! Волка ноги кормят. Ладно. До конца недели зайду. Сегодня?! Не обещаю. Не обещаю.

Только положил трубку, опять звонок. Это был тот самый дружок по двухгодичному колледжу, о котором он упомянул накануне в разговоре с Любой.

– Да нет, давно проснулся. Неожиданно всем оказался нужен, звонят с семи утра… К тебе не относится. Ладно, брось врать, Саша. Если бы случайно не встретил тебя за прилавком, ты бы в жизни не позвонил! Знаем вас, ветеранов. Ты уже на работе? – Емеля зевнул. – Сегодня не смогу, другие планы. Может, завтра. Спасибо, что позвонил. Будь здоров. – Емеля положил трубку. «Звонил по мобильному, – безошибочно определил он. В тонкостях контактных щелчков, писков, тембров он был большой дока. – Уже рыщет где-то».

Рядом с телеэкраном на полу валялись американские технические журналы. Потянулся и встал. Стенные часы пробили десять. Через открытое окно виднелись крыши домов, галдели воробьи, припекало солнце.

Емеля провел ленивым взглядом по спортивным снарядам, неожиданно резко и ловко пробоксировал по висящей груше и пошел в ванную, встал под мощную струю воды.

В куртке и джинсах, с сумкой на плече Люба шла по лесной тропинке, под ногами шуршали осенние листья, где-то над головой долбил дятел, а вдали гудела машинами автострада.

От встречи с природой, свежести чудного утра и оттого, что удалось выбросить из головы все связанные с работой неприятности, настроение повысилось. Стало светло, легко, и жизнь не казалась такой безысходной и мрачной. Она невольно проигрывала в уме момент встречи с мамой, думала, что скажет ей, как обнимет и прижмет к себе, и пыталась угадать, за каким занятием застанет ее. Она улыбалась и думала, какие же мы дураки, когда сами себе портим жизнь, что-то надумывая, усложняя, наворачивая… Ну, кто-то кем-то недоволен, конфликтуют – разберутся! Жизнь подорожала – а где она не дорожает?! Статью зарубили – так можно и в другую газету предложить… Под псевдонимом!.. Она не знала, что статья ее и фотография из горячей точки пошли на первую полосу, и газета уже давно раскуплена в киосках, и тысячи читателей с волнением прочли ее и запомнили имя автора…

Сквозь поредевшие деревья на краю поляны, которую предстояло пересечь, она увидела автомобиль Уаз, остановилась, осмотрелась, осторожно пошла вдоль поляны, не выходя из леса, и вдруг замерла.

На другой стороне поляны, как раз над автострадой, прячась от чужих глаз, сидел за кустом человек с замазанным грязью лицом, в зеленке, шапочке с длинным козырьком, и ловкими движениями собирал оружие – ствол, глушитель, оптический прицел.

Не сводя глаз с опасного незнакомца, Люба медленно, осторожно отступила вглубь леса и затаилась.

Последние командировки в Среднюю Азию и на Кавказ научили ее уважительно относиться к человеку с ружьем и не спешить с проявлением собственной инициативы.

Собрав винтовку, мужчина развернул бутерброд и стал есть, поглядывая то на дорогу, то на установленный на траве прибор, похожий на обыкновенный локатор. Люба знала, что бутерброд – это не оттого, что человек хотел есть, в стрессовых ситуациях пережевывание пищи успокаивало, помимо сознания, нервы, расслабляло мышцы. Человек готовился к чему-то экстраординарному. От предчувствия чего-то плохого у Любы замерло сердце, все вновь напряглось и спружинилось. Она поняла, что перед нею был снайпер.

Из укрытия снайпера хорошо просматривалась освещенная солнцем автострада. Запищал зуммер, и загорелась индикаторная лампочка – прибор засек на одной из приближавшихся машин детектор локатора. Среди водителей, любящих быструю езду, получил распространение изготовляемый рыночными умельцами антилокатор, который всегда обнаруживал на дороге милицейский локатор и посылал ему такие помехи, которые уже не позволяли инспектору определить скорость приближавшейся машины. Вот на такой прибор и среагировал локатор снайпера.

Снайпер отложил бутерброд, взвел затвор и приготовился к стрельбе из положения лежа.

Люба наблюдала из укрытия за человеком с винтовкой. Высоко в небе летел самолет, и шум его сливался с гулом машин.

В оптический прицел снайпер увидел идущий на большой скорости черный лимузин, перекрестье прицела задержалось на переднем колесе.

Люба почти не расслышала выстрела.

Автомобиль потерял управление и, едва не вылетев за обочину, остановился. Из лимузина выскочили шофер и два охранника в коротких плащах. Увидев разорванный в клочья баллон правого колеса, успокоились.

– Ничего страшного, шина лопнула! – доложил один из них в приоткрытое окно задней двери лимузина. – Сейчас заменим! Пять минут!

– Болваны… – беззлобно сказал старик, президент Русского Свободного банка Виктор Сергеевич Коршилов, нащупал ручку плоского кейса, поднял выпавшую из рук газету «ЖИЗНЬ» и открыл дверь, чтобы выйти из машины.

Тем временем, мешая движению других машин, остановился темно-зеленый «Мерседес» старой модели, и из него выскочили еще три охранника; из окна задней дверки высунулся брюнет средних лет с застывшим, как маска, лицом. Это был Руслан Иванович Залеев, первый заместитель Коршилова.

– Шина лопнула! – доложили и ему.

– Вижу, что лопнула… Пересаживайтесь ко мне, Виктор Сергеевич, если не хотите на самолет опоздать.

– Да уж придется, Руслан Иванович… – чопорный старик вышел из аварийного лимузина и бросил на его сверкающий бок брюзгливый взгляд: – Не все золото, что блестит…

Охранники ловко образовали не очень плотный коридор от дверки одной машины к дверке другой.

Через прицел снайперской винтовки хорошо видно, как сквозь плечи и головы охранников продвигалась голова Коршилова. Едва слышный хлопок, и седая голова превратилась в красное пятно.

На автостраде образовалась паника, замешательство.

– Сволочи! Ублюдки! – Руслан Иванович совершенно преобразился. Выскочив из лимузина и раздавая тумаки и пощечины телохранителям, он склонился над скрюченным на асфальте телом и, убедившись, что президент банка Коршилов мертв, поднял голову: – Ну что стоите, кретины?! – Но кретины стояли, не зная, что делать, а лужица крови вокруг Коршилова увеличивалась в размере. Руслан Иванович высвободил из коченеющих пальцев кейс, подобрал газету и поднялся. – Ты останешься здесь, и ты, – ткнул он пассажирам черного лимузина. – Вы… прочешете лес! А я вызову скорую и милицию!

Останавливались машины, появились зеваки, образовывалась пробка. Темно-зеленый «Мерседес» развернулся на разделительной полосе и умчался.

– Стреляли оттуда! – уверенно заявил старший охранник Владик и махнул рукой вперед вдоль шоссе. – Я с ним… – он бросил острый взгляд на широкоплечего невысокого охранника по кличке Скуластый, – прочешу эту сторону! А ты, Витюня, бери Длинного и чеши по той стороне! Да получше, повнимательней! А главное – быстрей! Бегом – марш! – И, подавая пример, Владик с напарником первыми побежали по правой стороне дороги, поднимаясь по крутой зеленой насыпи.

Снайпер побросал в мешок разобранные детали, локатор, поднял недоеденный бутерброд и последний раз взглянул на дорогу: четверо мужиков, разделившись по двое, бежали по левую и правую насыпи дороги. До них было метров двести.

Снайпер пригнулся, отошел от места и побежал через поляну к автомобилю.

Опомнившись, Люба лихорадочно достала из сумки фотоаппарат и сделала несколько снимков в спину снайпера, пока тот не прыгнул в вездеход и не скрылся в зарослях, потом, преодолевая страх, приблизилась к краю дороги и осторожно раздвинула ветки: от нелепо развернутого лимузина навстречу ей бежали двое мужчин в коротких плащах.

Стараясь остаться незамеченной, она перебежала поляну и скрылась в лесу.

До деревни, до дома было совсем немного: лесок, пустырь с брошенной сельхозтехникой – и тут же деревенская дорога, по которой нужно было пробежать не больше пяти минут!

Люба мчалась, не помня себя от страха, сумка отчаянно била по боку, ветки кустов хлестали по лицу, а тут, как назло, развязался шнурок на левой кроссовке! И она готова была вот-вот слететь с ноги! Пришлось остановиться и трясущимися непослушными пальцами завязывать шнурки.

А в это время уазик прыгал на ухабах, напрямую прокладывая себе путь к второстепенному шоссе через мелкий кустарник и перелесок.

– Я засвечен! – кричал по рации снайпер.

– Кто?! Кто засек?! – хрипел в ответ динамик. Это из мчащегося к Москве «Мерседеса» орал разъяренный Руслан Иванович. На этой же волне слушали переговоры еще два своих человека.

– Не знаю, никого не видел! Спиной чувствовал, затылком!

Два охранника прочесывали поляну, которую только что покинула Люба. Один из них, моложавый симпатичный Владик, прижав к уху радиопереговорник, стоял именно на том месте, откуда Люба фотографировала убегавшего снайпера, и, слегка приподняв нос, словно пойнтер или вельштерьер, нюхал воздух.

Скуластый в это время прошаривал пальцами обеих рук и глазами тот пятачок, откуда стрелял снайпер.

Закончив прослушивание, Владик сложил плоский радиопереговорник и, спрятав его в карман плаща, пристально посмотрел себе под ноги, наклонился, что-то поднял и… понюхал! Удовлетворенный, спрятал находку в карман.

– Владик! – позвал его Скуластый. – Нашел!

Они пошли навстречу друг другу.

Крепыш с пронзительно-синими глазами и редкими белесыми волосами, аккуратно зачесанными косой челкой на лбу, показал ему то, что искал: две стреляные гильзы.

– Еще порохом пахнут…

– Отлично… Спрячь подальше… И вот это возьми, карман оттопыривает… – он передал Скуластому портативную рацию.

– Что теперь?

– Тыква засветился… – не сразу ответил Владик, и Скуластый дернулся от этих слов. – Не суетись… – Он не спеша вытащил из кармана блестящую крышечку от фотоаппарата «Никон». – Это тоже пахнет… – Скуластый понюхал.

– Духами несет!

– Именно… На ней сохранилось еще тепло пальцев хозяина.

– Хозяйки! Это баба!

– Именно… Там и следы есть… Она убегала туда… – Владик кивнул именно в ту сторону, куда помчалась Люба.

– А если это со вчерашнего дня, а сейчас никого тут и не было?.. Сейчас не было! – Скуластый смотрел на старшего охранника.

– Был… Всюду роса… А крышечка сухая… – Владик еще раз провел мимо своего носа крышечкой от фотоаппарата «Никон» и спрятал ее поглубже во внутренний карман на груди. Посмотрел на противоположную сторону автострады. Примерно напротив них видны были фигурки двух других телохранителей. – Пусть Витюня с Длинным там ищут…

– А мы?

– А мы?.. Жить хочешь?

Любина изба стояла на краю деревни. На дворе, в желтеющем чертополохе и крапиве, ржавел с незапамятных времен покрытый пылью и листьями «Запорожец». Шины его были спущены, на заднем стекле сохранился вылинявший знак его инвалидной принадлежности. Машина когда-то принадлежала деду Любы, инвалиду войны, и хорошо служила всей семье, особенно в поисках дешевых продуктов и одежды. Постепенно все вымерли или разъехались, «Запорожец» тоже, можно сказать, умер, только вывезти его на свалку было некому.

В избе теперь жила только одна старая женщина, Любина мать, но сил у нее уже ни на что не осталось.

В это утро она занималась хозяйством на остекленной веранде – мыла в ведре овощи и раскладывала их по банкам, что-то варила. Ватник, платок и валенки она уже почти никогда не снимала с себя, кровь не грела ее.

Она услышала скрип калитки, но не успела оглянуться, как в дом вбежала запыхавшаяся Люба – куртка распахнута, косынка сбита, в руках сумка и фотоаппарат.

– Свят-свят! С неба свалилась? – Мать перекрестилась.

– Мамочка! Здравствуй, дорогая мамочка! – Люба лихорадочно прижимала к себе старую женщину и целовала ее. – Прости меня, я все потом расскажу! – Люба едва переводила дыхание, захлебывалась словами, продолжала обнимать мать, а та стояла с расставленными руками, боясь испачкать дочь, до смерти напуганная и вроде бы радостная. Из глаз вовсю текли слезы. – Я такое видела, такое… Кошмар!

Не выпуская из рук фотоаппарат, сняла и отшвырнула в дальний угол куртку, кроссовки, расстегнула ворот рубашки и плюхнулась на стул.

– Да что с тобой?

– Мама, ну не плачь, я же приехала, только не плачь!

– А что мне делать? Потискала, до слез довела и небось через час и след простыл? – Концом платка мать вытерла слезы.

– Ну что ты говоришь, мама! – Люба подхватилась с места и опять обняла мать и нервно, беспорядочно стала целовать ее. – Не плачь… Я не на час приехала! Надолго… Я правду говорю – надолго… Я ведь давно не молодая, все главное – позади… Не нужно мне ни редакций, ни Москвы, ничего не нужно… Я сломалась, мама… – Люба и сама готова была разрыдаться. – Хочу к земле… Выкопаю картошку, привезу с фермы навоз, куплю уголь, дрова… Буду сидеть с тобой у огня и плакать… Я устала, мама… Не отталкивай меня… Пожалей… Обними… Я хочу быть с тобой…

Некоторое время они стояли в тишине, обнявшись и слушая, как стучат их сердца. Потом Люба основательно, долго поцеловала мать и села на стул.

Мать вытерла слезы.

– Сейчас вон картошка закипит, голодная, небось…

– Какая картошка… Прости меня, прости… Потом картошка… Я такое сейчас видела…

– Когда что-нибудь видишь, лучше в землю гляди, чтобы ничего не видеть… – исповедала мать свой горький опыт, окуная в ведро пучок моркови. – В позапрошлом году у Галушкиных свинью украли, а сосед видел и указал на вора, так его же и зарезали.

– Человек тем и отличается от свиньи, мама, что не только в землю смотрит. Мы ведь люди, а не червяки… – Люба перематывала в аппарате пленку и только сейчас заметила отсутствие алюминиевой крышечки на объективе фотоаппарата. «Боже мой!» – пронеслось в голове. Она точно знала место, где могла ее потерять.

– Давно червяки… Вон люди идут!

Люба закончила перемотку, захлопнула крышку фотоаппарата и подняла голову. Короткие плащи! Инстинкт самосохранения подавил страх и продиктовал ряд мгновенных поступков, уложившихся в две секунды!

От калитки к крыльцу шли Владик и Скуластый. Люба не знала их лиц, но не модные нынче, короткие, едва сходящиеся на их квадратных фигурах плащи она запомнила хорошо. Это они бежали от расстрелянной машины к месту, где прятался убийца. Неожиданное и слишком быстрое появление их здесь подсказало Любе, что бояться их нужно ничуть не меньше, чем убийцу со снайперской винтовкой.

Не вытерев ног и без стука мужчины вошли в дом. Крепкие, ладные, наглые. Люба молча смотрела на них. Высокий, с аккуратной прической брюнет хищно обвел глазами веранду и впился взглядом в Любу, глубоко втягивая носом воздух.

Мать Любы даже не повернулась к визитерам и продолжала перебирать и мыть овощи.

– Нам бы водички попить, мамаша! – сказал белобрысый коротышка. Не сводя глаз с Любы, Владик шагнул вперед, он очень хотел увидеть руки молодой женщины, но их перекрывал стол.

– Бери и пей, раз приспичило, – старая женщина кивнула на полное колодезной воды ведро.

Скуластый взял кружку и зачерпнул воды.

– Сердитая больно, – буркнул он.

– Придете воды напиться, а уведете корову, – не прекращая работы, громко ответила мать Любы.

Владик не выдержал спокойного взгляда Любы, отвел глаза, еще раз осмотрел стены веранды, дверь в избу, прислушался, потом вдруг решительно шагнул к ней, чтобы увидеть ее спрятанные за углом стола руки, но, увидев, несколько растерялся: на коленях лежала пряжа, и пальцы незаметно перебирали спицы.

– Ваши родители дали вам хорошее воспитание, – сказала Люба.

– Мы тут друга ищем, – сказал Владик, не двигаясь с места. Он не сомневался, что попал туда, куда нужно, и хотел схватить молодую женщину за горло, чтобы выдавить признание, но здравый смысл и сомнение сдерживали его. «Если мне хочется, чтобы так все и было, то это не значит, что все так и есть», – медленно, с трудом соображал он. Но тянуть дальше время было неосмотрительно. Если это не она, черт с ней, можно и в рожу плюнуть, а если она… может и заподозрить, и тогда не избежать осложнений. Пауза все-таки затянулась.

– Поищите своего друга под столом, в кастрюлях… – сказала Люба, а брюнет все не мог оторвать от нее глаз. – А вообще… кто вы такие? – в голосе ее прозвучала жесткость.

Владик отвел глаза и попытался улыбнуться, но улыбки не вышло. Он направился к выходу.

– Помолчала бы, сука… – Скуластый бросил кружку с недопитой водой в ведро так, что вода выплеснулась на пол.

– Убирайтесь вон, хамы! – крикнула Люба.

Они хлопнули дверью и направились к калитке, женщины смотрели им вслед.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Скуластый.

– Не знаю… Во всем доме хлевом воняло… – ответил Владик. – Вообще-то поговорить надо было, узнать все о молодухе… Но мы пережали… Слишком спешили… – Владик в сердцах пнул ногой калитку так, что она едва не слетела с петель.

Когда они вышли за ограду и скрылись, мать сказала:

– Все дома скупили вокруг, целые деревни… земли… – она подхватила ведро с грязной водой и направилась было на двор.

– Погоди, мама… – устало, тихо произнесла Люба и, засучив рукав, вытащила из мутной воды свой «Никон».

– Все? – невозмутимо спросила мать.

– Все…

Она вышла на двор, а Люба окунула камеру в ведро с колодезной водой, пополоскала ее и положила на чистое полотенце. На всякий случай она порылась в сумке, в карманах куртки, снова в сумке, наконец вытряхнула все содержимое на стол, но того, что искала, не нашла, и ей опять стало страшно. Бежать на то место, искать потерявшуюся крышечку – значит с головой выдать себя, ведь там сейчас не только милиция, но и бандюги рыщут вовсю! И как это часто бывает, и тем и другим вовсе не убийца нужен, а случайный свидетель! «И не дай Бог, если меня кто-то видел, не дай Бог!..» У щиколотки, под шерстяным носком, лежала катушка снятой пленки. Люба еще не знала ничего о том, что произошло там, на автостраде, но она не сомневалась в том, что случилось нечто страшное и непоправимое, произошла трагедия, и ключик к разгадке ее, первая ниточка могла оказаться в этой пленке. Первая ниточка могла быть и единственной…

Люба безумно любила свою профессию и только в минуту душевной слабости и нечеловеческой усталости могла сказать, что готова все бросить ради деревенской тишины и личного покоя. Сердце ее отбивало ритм, как колеса знаменитого северного экспресса, и вся она уже была как на горячих угольях. Профессиональный долг подсказывал ей немедленно проявить пленку, отпечатать снимки и начать расследование!

– Мама… – сказала она, когда та вернулась в дом с опорожненным ведром, подошла к ней, обняла. – Я должна вернуться в Москву.

– Слезы не успевают просохнуть… – прошептала мать. – Прости нас, Господи!

Люба оделась, проверила, не выпадет ли из носка кассета при быстрой ходьбе, некоторое время думала, стоит ли брать с собою «Никон», но в конце концов бросила его в свою сумку, прошлась по всем комнатам и поглядела из окошка, нет ли чего подозрительного вокруг ее дома, но все было спокойно и тихо. Между дальними домами и деревьями промелькнул рейсовый автобус, он шел в сторону станции и через пару минут будет на остановке.

– Мама… Не расстраивайся, я завтра обязательно вернусь к тебе… А может быть, и сегодня… – Она обнимала мать, а в голове были другие мысли: «Ну зачем мы врем?! Я ведь не приеду ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра!.. Как стыдно! Я вру маме… И она знает, что я вру… Как это ужасно».

Она крепко обняла мать и выбежала из дома. Водитель автобуса увидел ее в зеркало и немного подождал. Когда дверка захлопнулась, на душе стало легче – она была единственным пассажиром, севшим на этой остановке.

В двухстах метрах от дома, на обочине, неприметно стоял грузовик, из кабины которого недавние гости наблюдали за ней.

– Трогай… – сказал Владик Скуластому, когда Люба выбежала из калитки.

Вусмерть пьяный шофер грузовика сидел между ними.

Емеля еще говорил по телефону, когда из приемника, настроенного на радиостанцию «Эхо Москвы», он услышал имя своей бывшей жены в связи с ее статьей в сегодняшнем номере газеты «ЖИЗНЬ».

Он вспомнил о вчерашнем намерении приехать к ее матери в деревню с надеждой застать там и саму Любу, закруглил разговор и, наскоро позавтракав, помчался на вокзал. По пути купил газету, прочитал Любашину статью и еще раз восхитился ее умом, смелостью и углом, под которым она всякий раз рассматривала и анализировала заинтересовавшую ее проблему. Статья была обнаженно острой и актуальной. Он купил цветы, несколько чудных белых и бледно-фиолетовых астр.

В душной переполненной электричке мяли бока и ноги, но Емеля утешался тем, что на третьей остановке путешествие заканчивалось, он беспокоился за цветы, которые поникли буквально на глазах. На остановке, где нужно было сходить, встретились две электрички, и в какой-то момент на платформе оказалось теснее, чем в вагоне. Толпа увлекла его к выходу.

Толкнув Емелю и не заметив, не узнав его, навстречу промчалась Люба, и лицо ее выражало тревогу. Емеля окликнул ее, да где там! Она уже прыгнула в вагон уходившей в Москву электрички, и поезд тронулся. Все произошло так неожиданно и быстро, что Емеля не успел даже побежать за ней.

Озадаченный, с букетиком цветов стоял он на опустевшей платформе и смотрел вслед удаляющемуся поезду. «Куда она так спешила? Явно не ко мне!.. Домой? Отпадает… В редакцию? Скорей всего, именно туда, но что могло случиться?! У нее было такое лицо… Ждать следующую электричку бессмысленно. Надо перехватить ее до редакции!»

Он посмотрел на часы и вышел на привокзальную площадь. В стороне от автобусной остановки стояла легковушка, водитель тоскливо ожидал пассажира.

– В Москву поедем? – спросил Емеля у водителя.

– Сколько дашь?

– Десять.

– Двенадцать.

– Ладно. – Пока водитель открывал дверь, Емеля бросил в урну цветы – чутье подсказывало, что сегодня они не понадобятся. – Поедем до центра. – Он набросил ремень безопасности.

– Куда именно?

– Покажу. – Перед глазами стояло лицо Любы, которое он увидел на платформе, какое-то необычное, совершенно не свойственное ей. Что стряслось? Неизвестность усиливала тревогу.

А Люба в эту минуту сидела у окна в такой же переполненной электричке, смотрела на мелькающие столбы и перелески, не замечая, что за ней наблюдал Скуластый, зажатый пассажирами недалеко от дверей.

Темно-зеленый «Мерседес» резко затормозил перед старинным особняком со скромной медной табличкой справа от входа: «Русский Свободный банк».

Руслан Иванович в длинном, модном, развевающемся, как черные крылья демона, плаще, крепко держа в руке коршиловский кейс, прытко взбежал по короткому лестничному маршу к тяжелой дубовой двери, которая, как по волшебству, перед ним распахнулась. Амбал в форме швейцара сдержанно приветствовал его.

Руслан Иванович бросил короткий взгляд на клерков и посетителей в операционном зале и направился к мраморной лестнице, поднимавшейся вдоль стены на второй этаж. Точно такой же амбал в форме швейцара снял с крюка и отвел в сторону сверкающую позолотой цепь и с почтительным поклоном, провожая взглядом, пропустил его на лестницу.

Большой холл украшали старинные мраморные и гипсовые статуи на изящных узких подставках, цветы, рыбки в аквариуме и настоящий персидский ковер, приобретенный на аукционе во Владикавказе за смехотворные деньги. И если дорогие современные кресла для посетителей еще как-то гармонировали с общим антуражем, то офисное оборудование – телефоны, компьютеры, столы и шкафчики с добрым десятком отделений и бутафорскими, под золото, ручками и ключиками никак не вписывались в лепные потолки и стены XIX века. И уж совершенно нелепыми казались два охранника с короткоствольными автоматами, скромно стоявшие по углам холла и остававшиеся до поры до времени невидимыми всякому, кто поднимался по лестнице на второй этаж.

Между красивыми старинными дверями с табличками «ПРЕЗИДЕНТ» и «ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ» размещалось и хозяйство Веры Семеновны, главного секретаря банка, женщины лет пятидесяти.

– Проводили? – спросила она и осеклась, увидев лицо Руслана Ивановича.

Ни слова не говоря, он тяжело и шумно прошел мимо нее и скрылся за дверью с табличкой «ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ».

Секретарша удивленно смотрела на захлопнувшуюся дверь.

В кабинете был полумрак, два окна из трех закрывали плотные шторы. Руслан Иванович тщательно прикрыл вторую дверь, положил президентский кейс на стол и снял плащ. Поискав глазами, куда его деть, швырнул на спинку кресла, а сам картинно потер виски, тяжко вздохнул и сел на стол. Короткие ноги не доставали пола, и от этого он почувствовал себя неуверенно и очень неспокойно. Он встал на ноги, обошел вокруг стола и сел в кресло, примяв спиной плащ.

– Проводили? – произнес густым басом щупленький человечек из затененного угла кабинета. Несколько часов он сидел в массивном, обтянутом натуральной кожей, с высокой спинкой и удобными подлокотниками кресле, терпеливо ожидая возвращения Руслана Ивановича после проводов президента банка Коршилова в аэропорт. Длинная сигара дымилась в старческой руке.

Это был Давид Ахметович, или Давид, или просто Дод, никогда не выходящий из тени на свет эксперт, советник и исполнитель многих тайных и сверхтайных дел Руслана Ивановича, его вернейший друг, а главное – обремененный богатейшим жизненным опытом земляк. Он не числился ни штатным, ни внештатным сотрудником банка, но дела банка знал лучше кого бы то ни было. Обладал чудесным искусством быть как бы невидимым, но при этом всегда находиться рядом.

– Проводили… – тихо ответил Руслан Иванович и склонил голову. Давид Ахметович долго молчал, выпустил очередную порцию дыма.

– Тыква засветился.

– Знаю…

– Надо было своего человека вызвать… – густой жирный бас Давида Ахметовича звучал размеренно и без всяких эмоций.

– Владик повис на хвосте какой-то пигалицы, но это так… предположение… Надо было, конечно, привезти своего человека…

– Что теперь говорить…

– Попробуем помочь делу…

– Как?

– Так, чтобы свидетель сам явился сюда! Объявим вознаграждение десять тысяч долларов, и он прибежит как миленький! Поверь мне, я этих шкурников знаю…

Давид откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, бравада и оптимизм Руслана Ивановича в отношении свидетеля не вдохновляли его. Если и в самом деле кто-то что-то видел, жизнь могла осложниться, и именно сейчас это было совершенно ни к чему, когда они начали такую сложную, такую огромную многоходовую операцию, где каждый шаг был заранее просчитан и оплетен тончайшей паутиной… И вот на тебе… Засветка на первом шагу…

– Еще одна забота… – вздохнул он, скопившийся на сигаре пепел упал на ковер.

– Да… За такие деньги мог бы и почище работать! – Руслан Иванович открыл кейс и какое-то время смотрел на содержимое – несколько машинописных листков, газета «ЖИЗНЬ» и серый конверт. Он взял конверт и, нежно действуя пальцами, прощупал его, внимательно осмотрел все стороны, углы, глянул даже на просвет, хотя конверт не был запечатан.

– Руслан… – Дод жирно, густо покашлял, расстегнул на черепашьей шее воротничок рубашки. – В моем сердце тревога… Не облапошил ли нас дорогой Виктор Сергеевич? – Старик лукавил, обо всех действиях и поступках президента он знал все в мельчайших подробностях, и сейчас, якобы выражая сомнение, проверял своего вернейшего друга и партнера.

– Надеюсь…

– А нельзя ли убедиться в этом прямо сейчас?

Руслан Иванович вытащил из конверта кончиками пальцев дискету и показал ее Доду.

– Все секреты его здесь… Но маленький ключик – одно лишь слово! – он унес с собой…

– А если не одно слово?

– Дод… – губы Руслана Ивановича слегка обозначили улыбку. – Пусть не одно… Хоть десять! Главное – это уже эпитафия… Эпитафия!.. И нас никто не будет торопить… Докопаемся… Пароль найдем!

– Та-ак… – Давиду Ахметовичу хотелось поглубже прощупать партнера и еще немного поиграть, он покашлял, окутался синим дымом. – Виктор Сергеевич был ба-аль-шой шутник… Не блефовал ли он?

Руслан Иванович спрятал дискету в конверт, потер пальцем переносицу, он понимал, с какой целью старик задает ему одни и те же вопросы и внимательно, словно впервые, слушает одни и те же на них ответы. Любит, уважает, доверяет… Но уж слишком, слишком неправдоподобно большие были деньги!.. Можно было и еще раз спросить и послушать: а вдруг где-то собьется и что-то иначе скажет?

Но пока, на сегодня, ему, Руслану Ивановичу, нечего было скрывать от своего многоопытного партнера.

– Ты же все знаешь, Давид… – спокойно, без пафоса и лишних эмоций в десятый раз повторял Руслан Иванович. – Когда врач сказал Коршилову, что жить ему осталось три месяца, он перепроверил это еще у пяти врачей и, поверив, на сутки засел в своем кабинете… Он был там, я – здесь. Я не выпускал его из виду ни на одну минуту! – Руслан Иванович указал пальцем на экран монитора. – За двадцать четыре часа он ни с кем не говорил по телефону и вслух не произнес ни слова, я слышал только вздохи и пуки… Он перебирал бумаги и кое-что писал… Естественно, упражнялся на своем любимом компьютере… А утром он поехал к своему духовнику, отцу Константину, и у нас чуть было не произошел срыв, но я не потерял его, не дал уйти… Мы узнали самое главное: только в голове сумасшедшего мог вызреть такой финт! Он попросил отца Константина взять на себя организацию фонда русских беженцев, обещая перевести на его счет весь капитал… Девять миллиардов… долларов!.. Радиомикрофон был в его галстуке, а я сидел в машине и весь разговор записал на пленку… Ты слушал ее много раз… И потом уже мы с тобой сидели, ты знаешь, где, целые сутки… И решили срочно действовать…

Чтобы не остаться в полных дураках… – словно испугавшись чего-то, последнюю фразу Руслан Иванович произнес шепотом.

– Правильно… Разум его помутился… Беженцы!.. Народ все время куда-нибудь едет, бежит, спешит…

– Такой человек не мог управлять кораблем, в трюмах которого девять миллиардов долларов…

– Но ты-то был не на этом корабле…

– Тем более… Один капитан не может управлять двумя кораблями сразу!

– Ладно… А что с отцом Константином?

– Известно, что… Лес рубят – щепки летят… Позаботимся…

– Хорошо бы сегодня позаботиться…

Руслан Иванович не ответил, поудобнее уселся в кресле, нажал кнопку и обхватил голову руками.

Вошла секретарь. Некоторое время он смотрел на нее отрешенно, потом произнес трагически:

– Вера Семеновна… У нас горе… – и, упав на стол, зарыдал…

В то время как Емеля ехал в старой легковушке по городу, показывая дорогу и нетерпеливо поглядывая на часы, Люба завершала свое путешествие в метро. Вагон был не слишком заполнен, она сидела у двери и механически постукивала пальцами по лежавшей на коленях сумке. Она вполне успокоилась и даже представила мысленно, что и в какой последовательности будет делать. Пожалела, что накануне вылила из банок все проявители. «Придется составлять заново: развешивать химикалии, растворять, фильтровать… Потеряю час, да, впрочем, куда теперь спешить? Главное – правильно выдержать все режимы, чтобы получились хорошие негативы». Она невольно прикоснулась щиколоткой к щиколотке и убедилась, что кассета с пленкой на месте. И тут она что-то почувствовала, подняла взгляд – перед нею, ухватившись лапищей за поручень, стоял Скуластый.

Все в ней перевернулось, ее охватила кошмарная паника.

Поезд остановился, прогрохотали что-то динамики, вышли-вошли пассажиры, стало просторнее, но нависший над нею шкаф в коротком плаще не сдвинулся с места.

Пальцы уже не стучали по сумке, а крепко сжимали ее. Поблизости сидели пассажиры, которые никак не могли помочь или защитить ее, – пенсионеры, мать с ребенком… Почти все уткнулись в газеты и книги.

Люба попыталась успокоиться, упорядочить мысли. На каждой станции есть дежурные, милиционеры. И внизу, и наверху… Так что в ближайшие минуты ей ничего не грозит, она в любом случае сможет обратиться за помощью к милиционеру. Главное, не совершить какой-нибудь оплошности или глупости…

И вот еще одна остановка. Как раз здесь ей и надо выходить, но она, словно загипнотизированная, сидела, сжавшись в комок и не двигаясь.

«Осторожно, двери закрываются…» – прозвучало из динамиков, и двери действительно начали закрываться, и в этот момент Люба выскочила из вагона.

Напуганная, с бешено бьющимся сердцем, она уставилась через стекло на своего преследователя. Тот спокойно и невозмутимо смотрел на нее. Косая челка, голубые глаза.

Закралось сомнение… Да он ли это? Ну стоял перед ней! Выбежать не помешал. Не посторонился, правда, но ведь и не помешал!.. А короткий плащ?! Да мало ли таких в коротких плащах, белобрысых, с челками и неприятными глазами?! Нервы, нервы…

Поезд тронулся, она не сводила глаз с парня, а тот продолжал смотреть куда-то перед собой и, похоже, даже и не думал о ней!

«Ну что со мной происходит?.. Нет, сегодня же вечером вернусь к маме! В таком состоянии и под машину угодить недолго, под трамвай… Никаких командировок… Только к маме… Сегодня же вечером!»

Люба проводила красные огоньки последнего вагона и только тут облегченно вздохнула, поправила на плече сумку и быстро пошла к выходу.

Из-за колонны появился Владик и на некотором расстоянии последовал за ней.

В начале короткой улочки, где находилась редакция газеты «ЖИЗНЬ», Емеля попросил водителя остановить машину. По его расчетам, он опередил Любу на несколько минут и теперь мог не спешить. В подвальном магазинчике на пересечении с такой же тихой улочкой купил мороженое и не спеша дошел до здания редакции. Чтобы не стоять у порога и не мешать случайным прохожим, он пересек улицу и сел на скамейку в зажатом между домами скверике, как раз напротив редакции.

Дивный оазис в самом центре Москвы. Вместо несмолкаемого гула машин слышались чириканье воробьев, хлопанье пружинной двери подвального магазина да скрип несмазанных колес детской коляски. Емеля ел вкусное мороженое и наслаждался тишиной.

И вот из-за угла, где был расположен магазин, появилась Люба, она быстро, почти бегом, приближалась к редакции. Емеля поднялся, чтобы окликнуть ее, но сдержался, заметив нечто интересное: за Любой, едва поспевая, шел незнакомый парень в коротком плаще, довольно высокий брюнет.

Люба скрылась за дверью, а парень – это был Владик – не последовал за ней. Похоже, он и не собирался идти дальше, хотя именно Люба была объектом его преследования. Парень прочитал вывеску «Редакция газеты “ЖИЗНЬ”», удовлетворенно ухмыльнулся, достал из нагрудного кармана крышечку от объектива фотоаппарата «Никон», повертел ею в руках и, уж совсем довольный, спрятал ее обратно. Емеля не мог видеть, что именно за маленький блестящий предмет рассматривал незнакомец, но и выражение лица, и само поведение – он явно преследовал Любу! – насторожили его.

Незнакомец приблизился к двери и тут заметил в черном стекле отражение наблюдавшего за ним из скверика Емели.

«Похоже, что упакованный», – подумал о парне Емеля и не заметил, что тот уже проявил к нему взаимный интерес.

Владик посмотрел по сторонам, будто ожидая кого-то, закурил и не спеша пошел в обратную сторону. Бросил взгляд в подворотню, смыкавшуюся с другим домом, и, если бы не подозрительный парень, обязательно прошел бы туда – она вела во двор редакции, но он, не меняя походки, шел дальше.

Емеля выждал немного и двинулся за ним по противоположной стороне улицы, но очень скоро пересек проезжую часть и шел за Владиком в нескольких метрах, рассматривая походку, одежду, фигуру… Левая рука слегка отстранялась от тела, и он понял, что не ошибся, – незнакомец был упакован, да и короткий плащ выдавал род его деятельности. Еще несколько лет назад с пистолетом под мышкой ходили только оперативники КГБ или МВД и совсем небольшое число лиц, находящихся на службе державы, теперь же оружие мог приобрести каждый. Цена всегда оказывалась подходящей.

На их пути были подвальный магазин и телефонная будка. Перед входом в магазин стояла раздолбанная иномарка с распахнутыми багажником и задней дверкой. Шофер проворно вытаскивал из машины ящики с напитками и переносил их в магазин, всякий раз отчаянно хлопая пружинной дверью.

Владик выбросил сигарету и вошел в телефонную будку, поискал монетку и как бы случайно оглянулся: Емеля стоял отвернувшись, ожидая своей очереди, и тоже рылся в карманах, выгребая мелочь. Когда Владик набирал номер, Емеле пришлось вспомнить кое-что из того, чему его обучали когда-то в колледже КГБ: он замер и внимательно выслушивал повороты диска…

– Это я… Как жизнь, дорогой? Давно не виделись… А я вот гуляю по центру чуть не заблудился… Тут недалеко редакция «ЖИЗНИ»… И магазин есть совсем рядом… Хочу курочку купить да на вечер зажарить…

Руслан Иванович успел не только успокоиться, но и обрести обычную уверенность и с ответом не спешил.

– Нет… Это не так просто… Я очень занят, у меня совещание… и мне не до обеда… Хотя ладно, вези свою курицу ко мне… – И бросил трубку.

А Владик, в трубке которого слышались короткие гудки, заливался соловьем:

–…могу и вина купить, и чаю… Какой чай тебе надо? – он явно тянул время, выжидая подходящий момент. Шофер между тем вытащил из багажника последний ящик и понес его в магазин, улица была пуста. – Ну не индийский, так другой будет… Что-что? Не слышу! – Емеля уже не отворачивался от будки, а стоял лицом к ней. Неожиданно незнакомец с силой распахнул дверь и ударил ею Емелю по лицу и выскочил из будки. Ударил Емелю по голове, еще и еще! Ловко и быстро подхватил обмякшее тело и уложил его в багажник машины, аккуратно захлопнул крышку и исчез, на ходу подняв воротник плаща.

Из магазина поднялись по ступенькам две покупательницы, любезно попрощались друг с другом и разошлись в разные стороны. Подкатил продуктовый фургон и остановился позади иномарки, коротко посигналил. Из магазина спешно выбежал хозяин машины, обменялся несколькими фразами с шофером грузовика и странно глянул на закрытый багажник, как бы припоминая, когда это он успел захлопнуть его, пнул ногой заднюю дверку и, сев за руль, отъехал от магазина.

Кирюша – так звали хозяина иномарки – пребывал в хорошем настроении. За полдня он успел купить на оптовой базе и перепродать в магазины две партии алкоголя и сыра, выручив сумму, достаточную для того, чтобы не жаловаться на судьбу, и сейчас подумывал, а не смотаться ли еще раз. Времени было предостаточно, заправляться не надо, да и удача как бы сопутствовала ему. Правда, с реализацией становилось все сложнее, и для верности не мешало бы сперва заехать к директрисе магазина и уломать, чтобы она купила товар… Баба вонючая, дерьмо… Да уж больно хорош куш от сыра, который он брал по дешевке на подпольной базе.

Кирюша включил музыку, развалился удобно в водительском кресле, расправил плечи. Он чувствовал себя человеком! Старый, давно отслуживший свой срок закордонным хозяевам «Вольво» выручал и радовал его. В гигантском салоне и багажнике помещалось больше полутонны груза, и машина катила легко и без всякого напряжения, влипая в асфальт и не рыская носом. А сколько полезных знакомств и связей приобрел он благодаря этой колымаге! Нет, все было не просто хорошо, а замечательно!

Тюрьма, в которой он ни за что провел два года и где ему очень не понравилось, помогла ему сделать жизненно важный вывод: никогда туда не попадать! А для этого блюсти закон, все его пункты и буковки, не связываться с ментами, не иметь никаких дел с уголовниками, никогда не пытаться схватить много и сразу. И пока что ему это вполне удавалось. Мелкие конфликты с властью изредка возникали лишь на дороге: слегка помятые бока, облупившаяся кое-где краска и коптящая сверх нормы выхлопная труба старого автомобиля привлекали внимание бдительных гаишников, но незначительная – по меркам и достаткам Кирюши – сумма всегда улаживала любой конфликт в пользу ржавого мастодонта.

Конечно, Кирюша мог бы поднапрячься и купить что-нибудь получше и покрасивее, но слишком боязно было из-за блестящей игрушки рисковать головой! Из-за модных машин частенько убивали, а старый рыдван не представлял интереса для «специалистов по автомобилям». Именно поэтому Кирюша давно решил выжать из старого «Вольво» все, что можно, и ездить на нем до победного конца.

В городе бегало много старых машин, и его «Вольво» в принципе не очень-то выделялся в сплошном автомобильном потоке, но очередному инспектору приглянулась именно его иномарка.

Лениво и величественно инспектор поднял жезл, приказывая остановиться.

Кирюша послушно припарковал машину, поскорее заглушил двигатель и с проездными документами вышел навстречу инспектору. Тот вежливо козырнул, взял права и техпаспорт и, не бросив даже на них взгляд, с сожалением посмотрел на машину, нехотя обошел ее, безнадежно покачал головой, уставился на передний номер.

– Номера специально замазали? – наконец произнес он.

– Да что вы? Вчера вечером и машину мыл, и номера! Краска слегка облупилась.

– Выпишу вам квитанцию, – ребрышком документов он постукивал по толстой ладони. – Десять тысяч.

Шофер поперхнулся. Даже по сегодняшним меркам это было многовато.

– Что?!

– Двадцать!

Сколько раз Кирюша заклинал себя не пререкаться с властью, не вступать в споры, не пытаться что-то доказать, но сейчас будто бес вселился в него. И это притом, что имел специальный карман, в котором всегда были деньги, предназначенные исключительно для ГАИ!

– Пожалейте, начальник… Я сейчас вытру… – Кирюша ринулся в кабину, но там тряпки не оказалось, он к багажнику, открыл крышку и… обомлел – там лежал скрюченный, весь в крови труп мужика, и от него смердело! Кирюшу чуть не вырвало.

Он захлопнул багажник, выхватил из кармана носовой платок и, пряча лицо, стал изо всех сил тереть задний номер. Перебежал к переднему и там потер.

– Вы правы, – сказал он как можно спокойнее и показал менту черный от копоти носовой платок.

– Распишитесь… – инспектор протянул ему квитанцию.

– Да уж чего расписываться, если и в самом деле номера грязные, – совсем мирно сказал Кирюша и вытащил из кармана пятидесятитысячную бумажку.

– Мы никогда водителей не обижаем и просто так машины не останавливаем, – мирно и вполне доброжелательно сказал инспектор, перекладывая купюру в свой карман и возвращая права и техпаспорт Кирюше. – Следите за машиной! – Он козырнул на прощанье и уже высматривал очередную жертву.

Кирюша сел в машину и долго не мог попасть ключом в замок зажигания, он был напуган и озадачен. Неожиданно услышал, что в салоне вовсю грохочет радиоприемник, яростным ударом по выключателю он заткнул музыку.

Мотор, как назло, не заводился. Кирюша взмок, нервно дергал рычаги и педали управления, наконец догадался нажать педаль газа и подольше подержать ее в таком положении. Мотор завелся, и он сдвинул машину с места.

Но куда теперь ехать? Что делать?.. И вообще, кто и когда успел ему так подгадить? И за что?.. Тысяча вопросов, ответ один – от трупа нужно как можно скорее избавиться…

Кирюша бесцельно делал четвертый круг по Садовому кольцу, напрягая память насчет подходящего местечка, и вроде бы что-то вспомнил! Место такое было! Оставалось только выждать самый безопасный час…

Пока Кирюша колесил по городу, Владик, убедившись в чистоте проделанной операции, приступил ко второй, основной ее части, а Люба, ничего не подозревая, заперлась в фотолаборатории и составляла растворы для проявления пленок и печати снимков.

Здесь, в редакции, она узнала, что материал ее все-таки напечатан, несколько раз перечитала статью, нашла кое-какие недостатки, но в целом осталась вполне довольна. О снайпере и обо всем, что испытала сегодня утром, решила пока никому ничего не говорить, ей не терпелось самой посмотреть на готовые снимки и уж только потом делать какие-то выводы. И радио, и телевизор, тихонько тараторившие в ее лаборатории, пока что ни словом не обмолвились о каком-либо происшествии на ведущем в аэропорт шоссе. Может, ничего страшного и не произошло? Может быть, запечатлевшиеся в памяти картинки, образы не что иное, как результат переутомления? Может, все это от начала и до конца ей показалось?..

Спустя несколько часов, когда снимки были отпечатаны, а некоторые по укоренившейся привычке приколоты к стене, она твердо знала, что ничего ей не приснилось, что случилось что-то непоправимое, страшное и она стала свидетельницей если не всего, то наиболее существенной частицы этого страшного.

Выходящее на двор окно было распахнуто, за ним вступала в свои права ночь.

С закрытыми глазами Люба сидела в любимой позе на стуле, положив ноги на подоконник, сигарета медленно догорала в ее опущенной руке. В проявочной журчала вода. Люба тяжело открыла глаза – на противоположной стороне двора на фоне черного неба резко очерчивался угол здания, за ним был еще один двор с тем самым дубом, и вороны уже собирались на ночлег.

Люба выбросила недокуренную сигарету в окно, тут же поругав себя за дурную привычку, поднялась, хотела выключить телевизор, но что-то удержало ее. Она подошла к приколотым к стене фотографиям. На одной – бегущий к уазику снайпер, на другой – эффектно подпрыгнувший на кочке уазик и разлетающиеся по сторонам комья грязи и брызги, и внизу каждой фотографии фирменный автотрафарет – «Никон» и тайм-код – дата и время съемки.

Она выключила свет, вставила в увеличитель негатив уазика и, предельно увеличив его, выкадровала только номер, но это ничего не дало – номер был предусмотрительно замазан грязью.

В проточной воде промывались еще несколько отпечатков, она перевернула их и закрутила кран, вышла из проявочной и остановилась перед телевизором.

«Сегодня утром на Загородном шоссе совершено злодейское убийство президента Русского Свободного банка Виктора Коршилова… – На экране хроника: лимузин на обочине, жертва на асфальте, милиция, врачи и т. д. – Убийца стрелял разрывными пулями… – на экране разодранный в клочья передний баллон… – Похоже, на банкиров началась охота, это четвертая жертва за последнее время. Не полагаясь лишь на действия милиции, правление Русского Свободного банка назначило вознаграждение десять тысяч долларов тому, кто даст сведения, которые приведут к аресту убийцы».

Люба выключила телевизор и задумалась. Теперь она точно знала, свидетелем какого преступления стала сегодня утром на лесной опушке. И утренние визитеры вовсе не случайные прохожие… Ее или засекли, или вычислили… «Был бы Емелька рядом!» – Впервые за четыре года разлуки она почувствовала, как он ей необходим.

Она понимала, что марафон длиною в жизнь в одиночку она не выдержит. Все решалось и устраивалось просто, стоило сделать один маленький решительный шаг… Но какая-то заноза – не поймешь, где она и спряталась, – мешала сделать этот маленький решительный шаг.

Лениво, устало обошла лабораторию, порылась в ящике стола, что-то достала, задрала джинсы и поправила шерстяные носки и шнурки кроссовок, потом закрыла окно и постояла перед образочком, после чего выключила свет и, поправив на плече сумку, покинула лабораторию.

Сдала охраннику, уже другому, ключ и попросила разрешения позвонить.

В трубке звучали длинные гудки, но Емеля не слышал их. Он лежал на свалке заброшенного строительства на глухой окраине Москвы. Его окружали горы покореженного железа, кирпича, бетонных обломков… Неподалеку бомжи разжигали костер, но они не видели его.

Включился автоответчик: «После короткого сигнала вы можете сообщить необходимую информацию»… короткий гудок.

– Емелька… Ты мне очень нужен… Как только придешь, звони мне домой или на работу… Обязательно звони… – Люба положила трубку и попрощалась с охранником.

Камуфляжный охранник с пистолетом на боку открыл ключом дверь и выпустил ее на улицу.

Редакцию Люба покидала со спокойным сердцем и обычным деловым настроем, она почти вошла в колею своего нормального профессионального состояния, успела даже продумать кое-какие шаги на завтрашний день, но прежде всего ей требовалось посоветоваться с Емелей: в делах современной мирной жизни он разбирался несколько лучше ее.

Люба слышала, как охранник вынул из замка ключ и удалился к своей конуре. Она осмотрелась. Час был поздний, и улица почти пуста.

На ее пути кто-то ковырялся в заглохшей машине, дама с сигаретой в руке стояла, прислонившись спиной к стене дома, ожидая завершения ремонта. На тротуаре валялись шина и кой-какой инструмент. До метро было буквально два шага: улочка, на которой находилась редакция, и чуть-чуть по Тверской! То, что не работал ни один из фонарей вблизи от редакции, никак не озаботило Любу – такое случалось часто.

Когда Люба поравнялась с машиной, дама, оказавшаяся обыкновенной проституткой, спросила:

– Не подскажете, который час?

– Если увижу что-нибудь! – Люба подняла руку с часами и в тот же момент получила сильнейший удар в лицо.

Откуда ни возьмись, появился еще один человек. Они избили ее, надели наручники, заткнули тряпкой рот и бросили в машину между передними и задними сиденьями. Все произошло так быстро, что Люба не издала ни звука.

Это были Владик и Скуластый, только одеты сейчас они были не в плащи, а в куртки.

Владик взял в кулак щеку шлюхи, притянул вплотную к своим глазам ее лицо, та дрожала от страха, но не пыталась вырваться или что-то сказать. Наконец Владик сунул ей в руку зеленую купюру и приказал тихо:

– Пшла вон! – Та мигом исчезла в темноте.

Владик бросил в багажник шину и инструмент и сел за руль. Скуластый шарил в сумке Любы, выпотрошил содержимое на переднее сиденье и, когда Владик занял свое место, протянул ему редакционное удостоверение.

При тусклом свете боковой лампочки Владик изучал документ.

– А ляжки-то какие… У-ух! Если бы не при исполнении, я бы так отодрал ее, суку… Я еще утром захотел, как только увидел… – Скуластый лазил по карманам Любы. – А может, все-таки можно? Я быстро… Мигом!

– Я тебе отдеру… – Владик спрятал удостоверение в карман, потом, будто спохватившись, вновь достал его, понюхал, улыбнулся, явно довольный, и теперь уже окончательно положил его в нагрудный карман. – Ты не убил ее?

– Нет… Только оставь ее для меня… Слышь?.. Она завела меня!

– Забудь, дурак… Разыщи, где там она сидит в этой конторе… Если не ошибаюсь, ее окно выходит во двор.

Скуластый грубо провел большим пальцем по накрашенным помадой губам Любы, вытащил из кармана подобранный под окном окурок и поднес под самую лампочку, сравнил и осклабился.

– Четвертое окно на втором этаже… – уверенно сказал он и обтер запачканный помадой палец об джинсы Любы.

– Тогда иди!

– У-ух… курва! – Скуластый схватил беспамятную Любу за горло и вожделенно сдавил его, стянул с заднего сиденья чехол и прикрыл им ее. – Езжай! – Вышел из машины и захлопнул дверку.

Владик кое-как, наспех побросал в сумку все, что лежало на сиденье, и сунул ее на полочку для газет, оглянулся на жертву – она так хорошо провалилась за спинками передних сидений, что ее словно и вообще не было, и он тут же потрогал ее через наброшенный на нее чехол и убедился, что она никуда не делась. Обвел воровским взглядом пустынную улицу, темный сквер и, включив зажигание, отъехал.

Скуластый подождал, пока скрылась из виду машина, и тоже на всякий случай осмотрелся. Все окна первого этажа редакции были зарешечены, это он видел и днем. Только в двух окнах горел свет, они были зашторены. За окном рядом с дверью сидел охранник, а кто скрывался за шторами на втором этаже, Скуластого не интересовало – там на диванчике дремал в окружении телефонов, факсов и прочей аппаратуры дежурный редактор.

Скуластому показалось, что в скверике кто-то выгуливал собаку, спешить было некуда, он прошел вглубь улицы, свернул в переулок, где, прижавшись к тротуару, стояло несколько машин, отыскал среди них свою, скромный «Запорожец», взял в нем приготовленный заранее нехитрый набор полезных инструментов и вернулся к редакции, но на сей раз, не доходя до нее, свернул во двор.

Двор был просто замечательный: темный, пустынный и без единого жилого и нежилого подъезда! Одну сторону его образовывала глухая кирпичная стена, другую – очень высокий бетонный забор, а третью – здание редакции и еще какого-то учреждения, в которых не светилось ни одно окно! Двор был завален мусором и гниющими строительными материалами, а в углу, примыкавшем к стене редакции, стоял со спущенными шинами и выбитыми стеклами давно брошенный военный грузовик-фургон.

С работой, которую предстояло проделать Скуластому, в таких условиях справился бы и дилетант. Предвкушение чего-то приятного, сладкого будоражило его нутро, тело и движения делало легкими и ловкими. В таких делах он чувствовал себя как рыба в воде… Бампер, капот двигателя, кабина, крыша фургона – четыре незаметных усилия, и он уже оглаживал ладонями окно второго этажа…

Владик имел более тонкую структуру нервных клеток и серого вещества в черепной коробке и потому не столь легкомысленно отнесся к захвату корреспондентки, как Скуластый. Некоторый покой обрел он, когда оказался в ярком потоке машин, подальше от редакции. Он вытащил из бардачка радиотелефон и набрал нужный номер.

– Руслан… Курочка на вертеле, слегка замаринована…

– Приезжай ко мне, поужинаем вместе.

Телефонный звонок застал Руслана Ивановича в его загородном особняке, в просторной спальне с широченной кроватью и зеркалом во всю стену, столиком с богатым набором вин, фруктов и закусок.

На кровати вольготно разместились две голые молоденькие дамы, обе блондинки, одна с длинными густыми, падающими на грудь волосами, другая, стриженная под мальчика, худенькая, почти угловатая, с прелестными невинными глазами и крупными чувственными губами. Они изысканно охаживали лежащего посреди кровати Руслана Ивановича, тоже голого и слегка пьяного. Длинноволосая устроилась в ногах, потягивая через соломинку из высокого стакана коктейль и свободной рукой медленно массируя ногу ночного повелителя от паха до кончиков пальцев; сексапильная худышка, мило улыбаясь, тоненькой струйкой из такого же изящного стакана лила на его голову и волосатую грудь виски.

Руслан Иванович отшвырнул телефон и выключил крутившуюся на экране порнуху.

– Наконец-то! – сказал он и повернулся к девушкам. – А теперь можете показать все, что вы умеете! Только работать ротиком! Ротиком!.. Первая – ты, Наташа! – приказал он стриженой красотке.

– Я Надя… – сказала она, профессионально приступая к делу.

– Да не так, дура… Сначала язычком, язычком! Потом губками! И зубки покажи!.. Только нежно… ласково… – Грудь Руслана Ивановича распирало от великого блаженства. – Я еще и учить тебя должен!

Женщины Руслану Ивановичу нужны были ежедневно, как бифштексы, соки, воздух, но боязнь заболеть спидом и умереть раньше времени сделала его очень осторожным и с некоторых пор заставила изменить способы сексуального удовлетворения. Он где-то вычитал, что единственно безопасным является оральный секс, и вот именно после этого открытия в его загородном особняке стали появляться исключительно принцессы орала. Холуи знали это и поставляли Большому Хозяину только отборный товар.

Скуластый легко проник в здание редакции, отыскал нужную дверь и бесшумно вскрыл замок. Не побоялся включить свет. Со всех сторон на него смотрели фотографии, и некоторые сразу подтвердили, что попал он именно туда, куда стремился.

«Ничего гнездышко… И диван есть…» – подумал он и приступил к делу. Содрал со стены фотографии с уазиком и свернул их в трубочку, присоединил к ним портрет Любы, пересмотрел все отпечатки в промывочной ванне, кое-что прихватил и оттуда: в частности, укрупненный номер уазика с неразличимыми из-за грязи цифрами. Потом, стараясь не шуметь, вытряхнул на пол картотеку негативов и контрольных отпечатков, сдернул с плечиков и бросил на пол одежду Любы, сдвинул ногой все в кучу. Среди склянок с проявителями и другими фоторастворами нашел бутылку спирта, вылил содержимое ее на горку бумаг и негативов и в последний раз напряг слух – в здании была мертвая тишина. Он чиркнул спичкой и бросил ее на горку чужого добра. Пламя сразу нашло себе пищу. Скуластый сунул за пазуху свернутые трубкой снимки и покинул лабораторию. В коридоре, как назло, столкнулся с направлявшимся в туалет заспанным ночным редактором…

Между тем Владик подъезжал к пикету на Кольцевой дороге и изрядно нервничал. Он хотел проскочить в среднем ряду, прикрываясь с обеих сторон другими машинами, но ввиду позднего часа хитрые менты за сто метров до пикета перекрыли все полосы, оставив лишь одну! И вот по ней-то, под перекрестными взглядами гаишников, на предельно малой скорости, он должен был миновать страшную опасность!

Он и не заметил, как взмок. Впереди шел чистый, опрятный «Москвич» с мужчиной и женщиной на переднем сиденье, и Владик позавидовал им: сейчас-то и ему не помешала бы невинная пассажирка на соседнем сиденье! Но он был один! Одно это могло уже вызвать подозрение. «Если остановят – все… Скажу, проститутка пьяная…»

Гаишник приподнял жезл, повелевая остановиться чистенькому «Москвичу»… На «Волгу» Владика даже не посмотрел.

Миновав пикет, Владик вытер со лба пот. Глянул назад, за спинку сиденья, – жертва не подавала никаких признаков жизни. «Может, и в самом деле перестарались… убили?»

Неожиданно в свете фар выросли вооруженные автоматами гаишники и потребовали остановиться.

Владик вышел к ним и предъявил документы. Пока один сверял номера, другой, бросив взгляд в салон и ничего там не приметив – именно в этот момент встречная машина ударила ярким светом по его глазам, – потребовал открыть багажник. Убедившись, что, кроме запаски и разбросанных инструментов, ничего в нем нет, слегка махнул автоматом, разрешая закрыть.

Сунув документы в карман, Владик вернулся на свое место, он был бледен, и руки его дрожали. Отъехав на безопасное расстояние, достал из бардачка флягу, не отрываясь опустошил ее и облегченно вздохнул. Включил магнитофон. На всякий случай сбавил скорость и занял правый ряд.

Его пассажирка не подавала признаков жизни.

Емеля открыл глаза и долго лежал так, ничего не соображая. Наконец, первые мысли с трудом, словно преодолевая невидимые барьеры, всплыли в оживающем сознании: «Что со мной?.. Где я?.. Я живой?» Появились и звуки. Где-то рядом журчала тихонько вода, чуть дальше слышались голоса, взлаивание и поскуливание собаки, треск костра. Еще дальше – низкий несмолкаемый гул машин… «Шоссе… или Кольцевая дорога», – подумал Емеля. Перед глазами нависли серые облака, освещенные огнями города. Тянуло дымом…

Он лежал на осколках кирпичей, которые больно врезались в спину, шею. Нестерпимо болела голова. Емеля пошевелился, попытался встать, но тут же рухнул и застонал.

Через какое-то время пришел в себя, вспомнил все до того момента, как он стоял перед телефонной будкой. Но когда это было? Сегодня? Вчера?.. Он ощупал голову, волосы слиплись от крови, на лице тоже кровь.

Он упрямо повторил попытку подняться и, стиснув зубы, остался стоять на ногах. Неподалеку горел костер, высоко к небу летели в дыму искры. Вокруг костра двигались и сидели люди. Отчаянно взвизгнула с плачем собака и смолкла.

В двух шагах от него из горы строительного хлама торчала ржавая труба, и из нее текла вода. Преодолевая невыносимую боль, он приблизился к трубе и, наклонившись, подставил под струю голову. Почувствовал, что падает, но инстинкт самосохранения сработал раньше: опустившись на колени и уперевшись руками в землю, он продолжал держать голову под струйкой холодной воды.

Вскоре почувствовал себя легче, тихо, почти неслышно застонал, поднялся и уже уверенно осмотрелся.

Бомжи сдирали шкуру с зарезанной собаки.

– На гуляш пойдет! – сказал радостно пьяный голос, и мозг Емели окончательно прояснился.

С этими несчастными ребятами лучше не встречаться, твердо решил он и наметил путь отступления. Главное – не шуметь, не обнаружить себя. Он понимал, что главная опасность грозила не ему, а Любе, и он во что бы то ни стало должен как можно скорее ее об этом предупредить. Впрочем, если еще не поздно.

Его шатало, и он едва держался на ногах. Он шел навстречу городским огням и вскоре оказался на дороге, по которой изредка проносились машины. Пошарил по карманам, все лежало на своих местах, кроме денег… В правом кармане куртки, правда, брякала мелочь. Он набрел на телефонную будку, вместо трубки болтался конец провода. Через какое-то время встретил еще один телефон-автомат, где все было на месте. Отыскал монету, бросил ее в щель автомата и набрал номер редакции, долго слушал гудки, но никто не брал трубку, это было естественно: с перерезанным горлом охранник лежал, навалившись на стол, в своем тесном закутке, и кровь залила его колени и коврик под ногами, а из внутренних помещений стлался по полу дым… Емеля набрал номер Любиной квартиры, но и там никто не отвечал…

Емеля пересчитал мелочь, ее не хватало даже для поездки на троллейбусе или в метро…

Владик съехал с автострады на узкое шоссе. Деревья плотно подступали к дороге, в салоне звучала приятная музыка. «Ну и жизнь… – неторопливо, философски подумал он. – Только чудо спасло меня сегодня! Пропади она пропадом, эта лахудра… Мне-то зачем она нужна, чтобы так рисковать?! Проявил излишнюю прыть и сам же головой рискую». Владик пожалел, что в бардачке не осталось алкоголя.

Люба пришла в себя и открыла глаза, очень осторожно подтянула скованные руки к лицу и вынула кляп. Стянула чехол. Между спинками кресел она видела жесткий полупрофиль Владика, его неморгающий глаз, двигающуюся щеку, будто он что-то шептал про себя. Медленно, с трудом потянулась она обеими руками к щиколотке, не сводя взгляда с глаза Владика. Наконец сдвинула носок и обхватила рукоять пистолета.

Затаилась, отдохнула. Стала приподниматься.

Алкоголь начал действовать, Владик расслабился. Видимость была хорошая, машин мало, на магнитоле звучали импровизации Эллингтона. В ночной езде была своя прелесть: послушный мотор, послушный руль, таинственный лес или, вдруг, зеленые глаза случайно выбежавшей на асфальт лисы. Как в детстве он мечтал об этом! И теперь все есть. Есть даже больше, чем мечтал…

Неожиданно Владик замер, окостенел, глаза наполнились ужасом – к затылку было приставлено дуло пистолета.

– Останови, – услышал он хриплый, совсем не женский голос и не сразу включился, но резкий толчок металла в затылок помог преодолеть эту трудность. Он посмотрел в зеркало и увидел сжимавшие пистолет руки. – Останови… Медленно… Плавно… Руки с руля не снимай! – Он послушно, как автомат, выполнил приказ. – Отпусти сцепление… – Машина дернулась, и мотор заглох.

Люба набрала побольше воздуха, зажмурилась и нажала на курок… Быстро, на ощупь разблокировала дверь и выпала на обочину…

«Запорожец» не спеша тарахтел по ночной дороге. Скуластый беззаботно что-то насвистывал – ему казалось, что это Штраус, – и изредка щурился от света встречных машин, которых становилось все меньше и меньше.

Он был махровый уголовник, с укороченным, не имеющим никаких тормозов или сдерживающих начал сознанием. Основная профессия его была убивать. Грязно, часто бессмысленно и без разбора, но всегда «удачно». Даже в тюрьме сидел он не за убийство, а за ограбление какого-то сельского ларька. Его постоянная готовность всегда и на все вызывала страх даже у Владика. Оставив в редакции два трупа, он преспокойно насвистывал Штрауса и думал о том, как бы поскорее отгулять корреспондентку, и мысленно проделал это уже не раз.

Поворот с автострады всегда поднимал настроение, дальше не встретишь уже ни одного гаишника, ни одного мента. И машин почти нет, и глаз чужих нет…

На свежем воздухе Люба очнулась довольно быстро. Сколько минут прошло – пять, двадцать пять? Над головой в черных просветах облаков висели звезды. Играла музыка.

Люба поднялась. Владик неподвижно сидел, навалившись телом на левую дверку; навстречу промчался, оставив горячий шлейф, тяжелый грузовик. Люба открыла правую переднюю дверку, увидела на полочке свою сумку и хотела уже взять ее, но насторожилась, в салоне заиграл бликами далекий свет приближавшейся со стороны города машины. Инстинкт подсказал, что это опасность, смерть! Она метнулась в сторону леса, сделала пару шагов и свалилась в канаву с водой. Поднялась, сделала еще несколько шагов, добежала, хромая, до первых кустов.

Скуластый издали заметил стоявшую на обочине машину с включенными габаритами и открытыми правыми дверками – такое часто бывает, когда пассажиры выбегают на минутку, чтобы облегчиться. Скуластый заранее притормозил, взял чуть левее и, скорее механически, чем из любопытства, бросил взгляд на стоявшую «Волгу» и уже проскочил было мимо, но екнуло сердце, он узнал машину! Оборвался Штраус. Он остановился. Не очень сразу и не слишком решительно он дал задний ход, вышел из машины…

Свет «волговских» фар слепил его. Осторожно, словно боясь наступить на мину, он приблизился к «Волге».

Люба из-за кустов наблюдала, как Скуластый в тревоге обошел «Волгу», открыл переднюю дверку и стал тормошить Владика, но тот не подавал признаков жизни. Он стал щупать пульс, потом, спохватившись, выключил фары и стал почти невидимым. Лишь две лампочки салона тускло освещали все, что происходило внутри.

Скуластый захлопнул заднюю дверку и стал сдвигать Владика на соседнее кресло. Работа оказалась нелегкой. Скуластому пришлось дважды обегать вокруг машины, чтобы высвободить ноги и переместить неподатливое тяжелое тело на другую сторону. Люба, наблюдавшая за происходящим, переступила с ноги на ногу – сухая ветка звучно треснула.

Выхватив пистолет, Скуластый начал беспорядочно стрелять в направлении шума. Когда патроны кончились и установилась тишина, он спрятался за машину и опасливо вслушивался в звуки ночи. Но в ушах, в голове был лишь подозрительный звон, то ли от водки, то ли от выстрелов, то ли еще от чего.

«Наверное, все же попал», – решил он и, не поднимаясь во весь рост, выключил габариты и внутренний свет «Волги», осторожно перебежал к «Запорожцу» и тоже выключил свет, вынул ключ из замка зажигания, прихватил скрутку фотографий и, подправив тело Владика и закрыв с его стороны дверь, сел за руль «Волги». Не включая света, почти на ощупь, объехал «Запорожец», удалился от него на сотню метров и лишь там осветил дорогу и дал полный газ. Он даже не представлял, навстречу чему так спешил.

Несмотря на солидный послужной список грязных и мокрых дел, Скуластый по существу своему был, как и подобные ему уголовники, трус, и именно страх гнал его вперед и подальше от того места, где произошло нечто страшное и непонятное. Он не знал, что скажет Большому Хозяину, что будет делать дальше, но почему-то хотелось как можно скорее доложить, будто именно это должно было сбросить с него страх и ответственность за случившееся.

Встречная машина помигала фарами, прося выключить дальний свет, но Скуластый вопреки всякому смыслу не только не переключил свет, но и поддал скорости. Встречный водитель оказался с характером и в отместку тоже включил дальний свет! Через несколько секунд машины встретились и разминулись, «Волга» дернулась, будто кто-то могучей рукой хотел остановить ее. Скуластый едва удержал руль. Все продолжалось долю мгновения и, кажется, обошлось… Тем не менее встреча остудила Скуластого, он остановил машину и увидел, что не обошлось. Задний бампер был вырван вместе с болтами и бесследно исчез, а по всему боку новенькой «Волги» словно кто-то прошелся хирургическим ножом.

Скуластый отрезвел. Он пожалел, что пересел в чужую машину, а свой «Запорожец» бросил на дороге. «Что придумать?.. Ничего не знаю, все так и было!.. Пересел в “Волгу”, чтобы спасти Владика. Вот. Я свое дело сделал, снимки достал – вот они! – а за девку, за машину не в ответе! Ничего не знаю!»

Он и в самом деле ничего не знал – так быстро все произошло!

Через непродолжительное время он съехал на едва приметную, хорошо утрамбованную битым кирпичом и камнем дорогу и метров через сто остановился перед воротами залеевского особняка. Охрана была предупреждена, и перед «Волгой» тотчас открылись ворота. Скуластый объехал клумбу и припарковал машину в тени, в стороне от главного входа.

Дом еще не был доведен до ума, строительство продолжалось, но охрана и обслуга, не окончательно подобранная, работала по полной программе. Когда Владика перетаскивали в гостиную, он открыл глаза и застонал. Кто-то из главных холуев сообщил Руслану Ивановичу о приезде телохранителей, и он спустился вниз. Выгнал всех лишних, приказал закрыть двери и, не спуская со Скуластого глаз, выслушал его рассказ.

На полу, облокотившись на стул, сидел Владик, сознание только что вернулось к нему, мутными глазами смотрел он на огонь в камине. На столе лежали трофеи – сумка, фотографии и пистолет Любы. Потный, взмыленный Скуластый закончил рассказ и жадно приник к бутылке пепси. Руслан Иванович брезгливо смотрел на него и, не вытерпев, размашисто стукнул по бутылке, и та отлетела к стене. В неподдельном страхе Скуластый застыл с открытым ртом и рабскими глазами.

Руслан Иванович в роскошном халате и затейливых туфлях на босу ногу был грозен.

– Кретины, ублюдки стебаные! С какой-то лярвой справиться не смогли, наследили по всей Москве и Московской области! Пигалица, корреспонденточка вшивая, обвела вас, дураков, вокруг пальца! – кричал он.

– У нее пистолет оказался… – вставил Владик, его слова окатили волной бешенства Большого Хозяина. Ведь именно Владик отвечал за операцию и руководил ею.

– Этот газовичок пистолет?! – Он схватил со стола газовый пистолет Любы и отшвырнул его в сторону. – Вам не интеллигентской работой заниматься, а в воркутинской шахте встебывать! – Он зашагал взад-вперед по просторной гостиной, остановился перед Владиком и, схватив за волосы, что было сил тряханул его голову. Стиснув зубы, Владик поборол боль.

– Она не могла далеко уйти. Я попал в нее, – сказал не очень уверенно Скуластый.

– Попал, – передразнил Руслан Иванович. – Ты только в одно место умеешь попадать!.. Если утром ее не будет здесь, обоих уберу, недоноски! Я ваши пижонские плащи укоротил, а теперь и фигуры укорочу! Вот в этом месте! – Он чиркнул ребром ладони по шее Владика. Осознание того, что главная задача – устранение Коршилова – выполнена, оптимизировало состояние Залеева, а джакузи, шлюхи, изысканный алкоголь и приятное сообщение Владика по телефону позволили даже славно оттянуться и позабыть обо всех шероховатостях… И вот опять. Он еще раз брезгливо посмотрел на Скуластого. – Пасть закрой! – плюнул в его сторону. – Раздавлю и размажу. Таких специалистов, как вы, мне не надо! – прошипел он в ярости и подошел к столику с напитками, откупорил бутылку боржоми, налил стакан и залпом выпил.

– Надо машину пригнать, а то уведут, – робко напомнил Скуластый.

– Дурак! Ты еще милицию сюда приведи!.. Да и как место потом найдешь?!

– Все равно ехать надо и рассвета ждать там, – сказал Скуластый. Руслан Иванович взял со стола снимки, внимательно рассмотрел их, задержавшись на портрете Любы.

– Она?

– Она! – поспешил Скуластый.

– Шовинистка, – Руслан Иванович небрежно отбросил снимок, и тот упал на газету «ЖИЗНЬ» с известной фотографией и статьей Любы. – Зачем она там оказалась? И именно в это время? Кто навел ее туда? – Он подозрительно уставился на Владика.

– У нее там, в деревне, совсем рядом, старуха какая-то. Может, мать? – Владику трудно было говорить.

– Так мать или не мать?

– Не успели узнать.

– Придется узнать. Что она вообще знает?.. Кому и что успела рассказать?..

Владик встал на ноги.

– Поищи аспирин, – обратился он к Скуластому.

– Нежный какой… – Руслан Иванович положил на него успокоенный тяжелый взгляд. – Вон твое лекарство! – он кивнул на бутылку нашатырного спирта, стоявшую тут же, на столе. Подумал. Забрал фотографии и газету «ЖИЗНЬ». – Сюда ее не везите… Ясно?.. Лес рубят – щепки летят… И следа чтоб не осталось… – Он собрался выйти из гостиной, но задержался. – Утром ответите мне за все… За корреспондентку, за «Волгу», за грязь, которую вы на каждом шагу после себя оставили… Ответите головой… – Последние слова он произнес шепотом, и этот шепот был пострашнее любого крика.

Когда дверь за ним бесшумно закрылась, Владик сел на стул.

– А «Волгу» ты поспешил на меня повесить, отморозок… Я тебя насквозь вижу… Позже разберемся…

– Скажи спасибо, что на дороге не бросил… Мог и мимо проехать… Не заметить.

– Спасибо.

В вестибюле мажордом ждал, пока освободится Хозяин, чтобы получить последние распоряжения и убедиться, что можно идти спать.

– Забери девочек. Расплатись, угости так, чтоб забыли, где были, а утром отправь в Москву.

– Сделаю, как всегда. Не беспокойтесь, Руслан Иванович! – Мажордом заспешил по лесенке на второй этаж, а Залеев, ощутив нервный озноб, закутался в халат и какое-то время бродил по огромному недостроенному дому.

Часть цели достигнута: вот-вот он станет не только фактическим, но и юридическим владельцем Русского Свободного банка; с миллиардами вопрос тоже не сегодня завтра решится, никуда они не денутся; финансовую политику будем менять постепенно, но кардинально, главное – как можно скорее присосаться к бюджету, то есть получить доступ к пенсионному фонду, к государственному строительству, к зарплатам госслужащих и, как венец всего, войти в число банков, через которые текут денежки от государственных сделок по продаже оружия. Без постоянного, надежного, дарового ручейка долго не продержится ни один коммерческий банк! Борьба за эти ручейки и реки давно идет, а мы с умником Коршиловым остались в стороне!

«Купля, продажа, биржевая игра – не только хлопотно, но и не слишком надежно: сегодня – есть, завтра – нет! А старики всегда будут, учителя, шахтеры и прочие дураки – тоже. Так пусть денежки для них идут через мой банк!»

Когда Руслан Иванович вернулся в спальню, там было все прибрано, проветрено, застелено свежее белье. Не снимая халата, он лег на кровать и долго смотрел в потолок, думая о предстоящем дне. Незаметно мысли перешли на семью, вспомнил горячо любимых детей, жену Тамару… царицу Тамару, которых еще в июне отправил в Европу приобщаться к цивилизации и наслаждаться жизнью. Глаза повлажнели, Руслан Иванович, считавший себя примерным семьянином, был на редкость сентиментален. Он потянулся к телефону и, набрав длиннющий код, связался с маленьким курортным городком Гастингсом на юге Англии.

– Тамара! – с волнением произнес он, услышав родной голос.

Солнце еще не взошло, а Владик и Скуластый ехали на помятой «Волге» к тому месту, где произошла ночная драма. Владик не слишком нажимал на газ, он внимательно следил за дорогой, и в одном месте ему показалось, что в траве у самой обочины валялся отброшенный колесами тяжелых грузовиков «волговский» бампер, но он и виду не подал, что заметил его. Скуластый тоже промолчал, хотя увидел его еще раньше Владика.

«Запорожец» стоял на прежнем месте, Владик притормозил и, развернувшись, поставил за ним свою «Волгу».

Скуластый выскочил из машины и осмотрел «Запорожец» – все было в полном порядке, никто не успел в нее заглянуть. Он отдал Владику ключи.

– Прогрей мою тачку. Я пока разыщу ее… Она далеко не ушла…

– Пойдем вместе…

– Сам справлюсь!.. Она где-то рядом. Я точно попал в нее.

– Помнишь, что Хозяин сказал?

– Помню, помню. Можешь не волноваться!

– Тогда поживей. Нечего тут светиться. – Мокрые дела за Владиком не водились, и потому он был рад, что грязную работу так запросто взял на себя его напарник.

– Знаю… – Скуластый напялил специально припасенную для этого случая замызганную куртку, вытащил из багажника корзинку и ухмыльнулся. – Вот так!

– Очень похож… Настоящий грибник… – с затаенной насмешкой произнес Владик.

Скуластый перепрыгнул канаву и, шныряя глазами влево-вправо, углубился в лес. Он не торопился и шел с опаской – в лесу было еще темно и немного страшно, но сознание, что встретить он мог лишь бабу в наручниках, бабу, которая почему-то как никто и никогда возбудила, завела его в тот момент, когда он впервые увидел ее, заставляло ускорять шаг и трепетать ноздри. Уже не остерегаясь и ничего не боясь, он шел напролом, вертя головой и рыская взглядом.

Вот он увидел сбитый мухомор, и глаза его заблестели. Он достал пистолет и остановился, в глухом лесу не слышался даже шум дороги, по которой мчались первые грузовики.

Нервно, быстро, зигзагами пошел дальше, ноги не подчинялись ему, и он побежал… И вдруг остановился как вкопанный!

Он увидел ее!

Корреспондентка сидела, облокотившись на старый, умирающий дуб.

Перевязанная шейным платком нога была густо смочена кровью. Она слышала треск веток, быстрые приближающиеся шаги и первой увидели вооруженного человека. Она узнала его и теперь, обессиленная и подавленная, ждала своей участи. Они смотрели друг другу в глаза. Скуластый ухмыльнулся и расправил плечи.

– Стреляй, подонок, – произнесла Люба. Не сводя с нее пистолета, Скуластый приблизился к жертве, убедился, что она безоружна и все так же в наручниках.

– Зачем торопиться? – спрятал в карман куртки пистолет, отшвырнул, не глядя, корзину. – Должна же ты мне хоть чем-то заплатить за работу, сука. – В глазах, в улыбке была похоть, и он не скрывал этого.

Степенно, не спеша, снял куртку, приблизился к раненой женщине и повалил ее на землю.

Люба сопротивлялась как только могла, но силы были слишком не равны.

– Люблю с упором, – пропыхтел Скуластый, облизываясь и легко преодолевая сопротивление жертвы.

– Тьфу! Тьфу! Тьфу! – Люба плевала в его лицо и билась в надежде вырваться. Его мерзкое вонючее дыхание душило ее.

– Можешь еще… еще… мне это нравится. – Потное лицо, губы, выпученные вожделенные глаза были так близко, так рядом.

Где-то в верхушках деревьев трещала сойка.

Всплеском невероятной ярости, теряя не только сознание, но и саму жизнь, Люба высвободила из-за головы руки и что было сил ткнула пальцы в мерзкие глаза.

Дрогнула чаща от нечеловеческого крика ужаса и боли. Скуластый вскочил на ноги, схватился за лицо, где вместо глаз были две кровавые ямы, и в бессильной ярости стал метаться по сторонам, натыкаясь на пни и деревья и оглашая лес звериным рычанием и стонами, падал, вставал, пока окончательно не потерял ориентацию.

Не осознав ужаса происшедшего, но почувствовав дыхание свободы и жажду жить, Люба нашла в себе силы приподняться и доползти до куртки. Инстинкт жизни, инстинкт самосохранения подсказал ей сделать это бесшумно, как можно быстрее, и она все именно так и сделала. Не отрывая глаз от обезумевшего Скуластого, она вытащила из кармана его куртки пистолет и осторожно, без шума отползла в кусты.

Тот же инстинкт сохранения жизни, преодолевая все биологические и физиологические невозможности, включил сознание. Люба поняла, что этим дело не кончится. Она еще не свободна и не спасена. Она стала ждать…

Владик давно прогрел «Запорожец», а Скуластый все не возвращался. Небо посветлело, по шоссе одна за другой мчались машины, и услышать в этом шуме что-либо было просто невозможно. Он начал нервничать, в последний раз посмотрел на часы и решил идти на поиски Скуластого.

Ему было страшно, но именно страх подгонял его. Владик пробегал несколько метров и прятался за деревом, осматривался, держа наготове оружие, и бежал дальше.

Минут через десять ему показалось, что он слышит чей-то голос. Спрятался в молодых порослях, прислушался. Действительно, впереди и чуть правее звучал знакомый голос. Владик с величайшей осторожностью пошел на него и вскоре увидел напарника.

Скуластый не кричал, а тихо выл. Владик медленным взглядом обвел окружавшую его чащу, но ничего подозрительного не приметил. Тем не менее он долго стоял не шевелясь и наблюдая за дружком. Тот вел себя странно, окровавленные руки прижимал к лицу и, словно пьяный, шатался из стороны в сторону. Наконец Владик понял, в чем дело. Еще раз убедившись, что никого здесь больше нет, тихо вышел из укрытия.

– Это я, Владик, – сказал он. – Где ОНА? – Владик смотрел на расстегнутые и слегка приспущенные штаны Скуластого, но тот находился в состоянии помешательства и не слышал его. – Какого фуя ты полез на нее, кретин…

Скуластый вдруг замер и, неуверенно вытянув руки, пошел к Владику.

– Глаза… Мои глаза… – Но Владик был безучастен.

– Успокойся… успокойся, милый… – Владик отступил, направив на него пистолет. – Что теперь плакать…

– Помоги мне… Спаси… – проговорил сквозь стоны Скуластый.

– Передок подвел тебя, кретин… Прощай… – Владик нажал курок, последовал сухой щелчок, и Скуластый мешком завалился на росистые листья. Владик приблизился и пнул его ногой. Тот был мертв.

И в этот момент Владик почувствовал холод. Замер и медленно обернулся.

В нескольких метрах от него стояла ОНА.

Тридцатилетняя женщина, истерзанная, некрасивая, худая, с искаженным болью жестким лицом и холодным решительным взглядом. Она едва держалась на ногах, и скованные руки ее сжимали направленный на него пистолет.

Эта слабая ничтожная женщина разделалась с ним, как с последним студентом, выставила его на посмешище перед Большим Хозяином и придурком Скуластым и теперь стала распорядительницей его жизни. Он не мог оторвать от нее глаз. Владик был изумлен и унижен, ведь одно незначительное движение пальца – и все… ВСЕ! И не будет воздуха, солнца… «Нет, у меня в руке тоже оружие. Посмотрим, кто кого! Главное, не спешить».

– Только… только я могу позаботиться о твоей жизни… Я обещаю… – произнес, глотая слюну, Владик. – Брось пистолет, дура…

– Я сама позабочусь о своей жизни… – услышал он бесстрастный скрипучий голос.

Страх, всплеск унижения за неотмщенное поражение на ночной дороге или излишняя уверенность в себе заставили Владика вскинуть пистолет и выстрелить, но звука выстрела он не слышал: пуля Любы сразила его раньше.

Командировки в бывшие братские республики – на Кавказ и в Среднюю Азию – закалили и научили бороться за право жить корреспондентку ежедневной газеты «ЖИЗНЬ».

Люба подошла к убитому Владику, опустилась на колени, взяла пистолет, из которого он только что стрелял в нее, нашла в кармане его куртки свое удостоверение и ключик от наручников, но подняться уже не смогла…

Отдохнув немного, она отползла от трупов и попыталась освободить себя, но это оказалось не так просто – руки были стянуты слишком близко одна к другой и ключ при всякой попытке выпадал из пальцев. Наконец в голову пришла счастливая мысль: Люба зажала ключ между зубами и поднесла к нему руки…

Минута-другая – наручники звякнули об землю. Люба массировала затекшие кисти. Когда полегчало, она оторвала рукав рубашки и заново перетянула рану. Рядом валялась сухая валежина. Люба подтянула ее к себе и, опираясь на нее, встала на ноги.

Заткнув за пояс пистолеты и не теряя бдительности, она направилась к дороге. Каждый шаг отдавался пронзительной болью, кружилась голова, и временами казалось, что вот-вот она упадет и никогда не поднимется, но, всякий раз преодолевая слабость, она продолжала свой бесконечный путь. Через час деревья поредели, и уже слышна была дорога.

Кювет она преодолевала на четвереньках, две или три машины пронеслись мимо, но ни одна не остановилась. Вот «Волга». Впереди чей-то «Запорожец», но людей поблизости не было. Она подошла к «Волге»…

Особняк Руслана Ивановича в этот час жил своей обычной жизнью. Сменилась охрана, служившая и проживавшая на казарменном положении в лабиринтах обширного владения, подъехали строители, тщательно и ответственно, под постоянным наблюдением охранников, завершавшие строительные работы на территории участка, чистили, скребли, пылесосили все уголки холуи… Садовник расчищал от сорняков две новые прямоугольные клумбы вдоль парадного въезда…

В красивые высокие окна щедро лилось утреннее солнце. Руслан Иванович был, можно сказать, счастливейшим человеком: он никогда не болел, не принимал никаких лекарств, а нервная система была удивительнейшим образом сбалансирована под его организм, характер, привычки. Какое бы негодование, ярость ни вырывались у него по любому поводу и в любое время суток, он запросто справлялся с ними самыми простыми и естественными способами, и ничто не могло помешать его здоровому крепкому сну.

Руслан Иванович принял душ, хорошо, с удовольствием побрился, причесался, надел свежую белую рубашку, небрежно закатал рукава и деловито вошел в кухню. Первый завтрак он всегда готовил себе сам: апельсиновый сок, кусок мяса в микроволновой печи, кофе из тщательно перемолотых крупных гватемальских зерен – все аппетитно, красиво, в полном одиночестве.

В эти минуты он анализировал день минувший и успевал составить подробный план на день текущий. Он обладал отменной памятью и никогда ничего не забывал. Все промахи, оплошности и грязь вчерашних дел на свежую голову не казались ему ни страшными, ни опасными. То великое, что удалось сделать, явно перевешивало любые неизбежные шероховатости.

Выбрав момент, он отошел от плиты и, взяв со стола трубку радиотелефона, набрал нужный номер…

Люба сидела в «Волге» и отрешенно смотрела, как впереди тарахтел на холостых оборотах оставленный кем-то «Запорожец». На какие-то мгновенья она теряла сознание или впадала в сон, но тут же пробуждалась и видела ту же картину: коптящий «Запорожец». Обескровленное лицо ее было бледно и неподвижно, сознание все чаще покидало ее, она не могла ни крикнуть, ни позвать на помощь, не было даже сил стонать… Неожиданно затрещал зуммер телефона, и это вернуло ее к действительности, она поискала глазами, откуда исходил звук: телефон лежал на газетной полочке… Пора было что-то предпринять… Она поняла, что, несмотря ни на что, ее жизнь пока что не принадлежит ей…

Она вытащила из-за пояса пистолет и выстрелила в замок зажигания, с трудом выбралась из машины и, едва передвигая ноги, добралась до «Запорожца», влезла в кабину и положила руки на руль…

Что-то нужно было нажать, повернуть… Она долго и мучительно вспоминала свои неглубокие навыки управления дедовским «Запорожцем», наконец прикрыла рубашкой заткнутые за пояс пистолеты, включила первую скорость и развернулась…

Телефон в «Волге» продолжал трещать.

Навалившись на дверку, изо всех сил напрягая волю, чтобы не отключиться, Люба вела машину по шоссе.

Пожалела, что не взяла из «Волги» радиотелефон: могла бы уже позвонить Емеле, в милицию, в редакцию… «Если бы Емелька был рядом».

Как раз в это время Емеля, в синяках и кровоподтеках, в грязной, разодранной одежде, плелся по центру Москвы; он окончательно пришел в себя, но силы были на исходе. Его толкали слева и справа, обходили, если замечали заранее, но никто не обращал на него внимания и уж тем более никто не предложил помочь.

Как-то незаметно и очень быстро все мы превратились в людей с замороженными душами, в общество, где никто никому не нужен, где каждый боится каждого, где любовь превратилась в «сексуальные отношения партнеров», а такие понятия, как сострадание, совесть, долг, честь, и вовсе выброшены за ненадобностью. И каждый заботился о себе сам… И не дай Бог, если кто увидит твою одинокую слабость! Подтолкнут, свалят, а все нажитое отберут…

Много часов Емеля шел по улицам гигантского города, видел, как он проснулся, ожил, как покатились по пустым еще улицам первые троллейбусы, автобусы, как стало вдруг тесно и шумно от тысяч и тысяч куда-то спешащих безразличных людей.

Впрочем, он и не рассчитывал ни на чью помощь, он хотел лишь поскорее добраться домой и немедленно связаться с Любой.

Руслан Иванович все чаще поглядывал на часы и не на шутку разнервничался – от кретинов-телохранителей не поступило никаких известий. Что еще могло стрястись? Какую кашу еще они заварили?.. Мобильный телефон Владика молчал.

Не допив кофе, Руслан Иванович взял радиопереговорник, предназначенный для переговоров с обслугой и охраной внутри особняка.

– Подавай машину, – коротко бросил он и положил на стол трубку. Поднялся наверх. Через несколько минут в черном костюме и с кейсом, респектабельный, свежий, вышел на двор. Вместе с поджидавшим главным холуем – мажордомом не спеша обогнул клумбу однотонных бледно-желтых роз, вдохнул с удовольствием утренний воздух.

– Про девочек не забудь… – сказал он тихо, не глядя на холуя.

– Все сделано, как приказали… Отвезли их к первой электричке на другую ветку… Ничего не запомнят и не поймут.

– Не обидел?

– Как велели… По две зеленых…

Холуям всегда что-то перепадало с барского стола. Прежде чем расплатиться с проститутками и отправить их в Москву, холуйская элита залеевского особняка употребляла их в подвальных апартаментах на полную катушку, но Руслан Иванович об этом, естественно, даже не догадывался.

Из глубины участка, прошуршав шинами, причалил темно-зеленый «Мерседес», мажордом распахнул заднюю дверку и поддержал за локоток Хозяина, захлопнул дверь и вытянулся в струнку, провожая машину.

Телохранитель Чиж сидел рядом с шофером. Он не был информирован о тех делах, которыми занимались его коллеги Владик и Скуластый, но по установившимся правилам никаких вопросов не задавал, хотя кое-что вызывало в нем немалое любопытство: и покореженная «Волга», и то ли пьяный, то ли накачанный Владик, и разгневавшийся ночью Хозяин.

«Мерседес» пробежал немного по узкой дороге между сосен и елей, на мгновенье задержался перед воротами, которые уже открывались, и выехал на шоссе. Стрелка спидометра быстро поползла вправо. На обочине блеснул помятый «волговский» бампер, и Чиж хотел сказать об этом, но благоразумно воздержался, поймав взгляд шофера, который тоже заметил, но даже не дрогнул.

Затрещал телефонный зуммер. Чиж взял трубку.

– Да, передаю… – Он протянул трубку Руслану Ивановичу.

– Да, Вера Семеновна… Хорошо слышу, здравствуйте… Уже собираются?.. Пусть все ждут… Заявление о забастовке банков без меня прессе не отдавайте… Надо исключить слово «забастовка»… Это не забастовка! Это протест против бездействия властей в отношении мафии – такой смысл закрытия ста двадцати крупнейших банков России… Понимаете… Ну и хорошо… Эта акция должна отрезвить многих. Отредактируйте к моему приезду… Минут через сорок… Да! Резервируйте мне билет до Таллина на завтра… Я смотрел, там есть рейс вечером… После похорон… Сколько? Нет-нет… Со мной полетят четыре референта… И ближайший же рейс обратно… – он передал охраннику трубку, и тот положил ее на место. – Слышал? Это и тебя касается, Чиж… Будь готов…

Машина легко мчалась по шоссе. Это была не самая последняя и не самая престижная модель «Мерседеса», но Руслану Ивановичу она полюбилась с того самого дня, когда в середине восьмидесятых он впервые приехал в Москву и увидел ее возле какого-то посольства. «Мерседес», окрещенный в среде автоманов как «большой королевский дизайн», стал его мечтой, и, поскольку в Москву он приехал не один и далеко не с пустыми руками, мечта его сбылась скоро. Но время опережало мечты, само положение, которое занимал теперь Руслан Иванович, требовало срочно сменить машину, и он уже кое-что присмотрел для себя на обширном рынке.

Впереди, на обочине встречной полосы, показалась «Волга». Шофер притормозил, в машине никого не было. Не оказалось поблизости и «Запорожца».

– Остановить? – спросил шофер.

– Не здесь… – сказал Руслан Иванович и нахмурился. Перед поворотом на автостраду «Мерседес» остановился. – Чижик… – обратился он к охраннику. – Вернись на попутке… Разберись… но не увлекайся особенно… Наведи порядок и доложи… Не мне. Ему! – он кивнул на шофера.

– Будет исполнено… – Амбал вышел из машины и аккуратно, не хлопая, закрыл дверь. Еще вчера по притихшим шагам и голосам в особняке и по чему-то другому, более важному, но неуловимому, он почувствовал возможность перемен в том микромире, где каждому, и ему в том числе, была отведена своя орбита. Если сохранять бдительность и если перемены действительно произойдут, то он, Чиж, может оказаться на более близкой к телу орбите. Чиж был доволен поручением Хозяина, оно позволяло ему кое-что узнать о своих коллегах и, возможно, чем-то особо услужить Хозяину.

– Что за идиоты… – произнес сам себе Руслан Иванович, – заварили кашу… – и тут подумал: «А может, дело сделано и нет причин волноваться? Во-первых, я велел на дачу не возвращаться, во-вторых, “Запорожца”-то на месте нет! Стало быть, они на нем и поехали?!»

Лимузин обгонял все машины подряд, но на въезде в город перед пикетом ГАИ пришлось резко сбавить скорость, и тут взгляд Руслана Ивановича уперся в тот самый «Запорожец», за рулем которого сидела, сильно навалившаяся на боковое стекло, женщина. Залеев не поверил своим глазам! Что это? Мираж или сон? Или явь?! Номер был тот. Да и нашлепка с изображением чайника на заднем стекле. Несомненно, это был автомобиль Скуластого! Но где же тогда этот вонючий коротышка?! Этот блевотный пахарь?!

Руслан Иванович навалился на спинку переднего сиденья, пытаясь получше рассмотреть сидевшую за рулем женщину, но, кроме спутанных волос и верхушки правого плеча, ничего не видел, и чем больше смотрел, тем больше убеждался: это ОНА!

Шофер, естественно, тоже узнал машину Скуластого, но молчал, ждал приказаний Хозяина.

– Не обгоняй… – сказал Руслан Иванович. – Поотстань и не выпускай из вида.

– Понял… – Шофер сменил ряд и, пропустив пару машин, поехал в общем потоке.

…Глаза слипались, голова то и дело падала, но всякий раз Люба находила в себе силы и глаза открыть, и голову поднять, чтобы окончательно не потерять сознание. Все, что происходило вокруг, воспринималось ею как нескончаемая фантасмагория. Светофоры, пробки, разгоны. Каждое переключение скорости, каждое движение руля стало чудовищной пыткой. Дорога сузилась до трех рядов, она не слышала ругательств, сыпавшихся на нее справа и слева. Да когда же он кончится, этот кошмарный проспект Мира?!

Люба подняла глаза и в зеркале заднего обзора увидела «Мерседес». Уступила дорогу, сменив ряд, но и тот повторил ее маневр. Еще раз сменила ряд, но тот словно прилип. Он мог уже двадцать раз обогнать ее и уйти вперед, но он шел за ней, как волк за теряющей силы добычей, и Люба поняла, что этого испытания она не выдержит.

Вдали на перекрестке показался инспектор ГАИ. Не заботясь о безопасности, не слыша гудков и ругательств разъяренных водителей, Люба дважды сменила ряд и выехала на осевую линию. Собрав последние силы, она нажала на тормоз – машина дернулась и замерла как раз перед спиной инспектора. И теперь уже сознание надолго покинуло ее.

Инспектор повернулся и степенно осмотрел нарушителя. Не дождавшись, когда тот выбежит к нему с извинениями, сам величественно подошел к «Запорожцу» и сам открыл дверку. К его ногам выпало бесчувственное тело женщины, джинсы ее были насквозь пропитаны кровью, а за поясом торчали два пистолета.

Профессионально красное тугое лицо его не дрогнуло, он долго смотрел на нее, словно дожидаясь, когда она встанет и с положенным подобострастием протянет ему водительские права, потом окинул хозяйским взором перекресток и наконец поднес к губам радиопереговорник.

– Диспетчер… Докладывает триста первый! У меня тут вооруженная женщина на «Запорожце»… Два пистолета… Похоже, ранена… Вышлите спецгруппу и скорую…

В обоих направлениях двигались в восемь рядов машины, любопытные водители притормаживали, некоторые и вовсе останавливались, чтобы получше рассмотреть, что произошло. Образовалась километровая пробка! Капитан, забыв о степенности, размахивал жезлом и орал на водителей матом, но пробка не становилась меньше. В воздухе застрекотал вертолет ГАИ, оттуда водителям, которые еще только приближались к застрявшим машинам, по радио рекомендовали объездные маршруты…

«Мерседес» стоял за перекрестком, въехав правыми колесами на газон. Руслан Иванович нервничал. В офисе его ждали банкиры, пресса, еще не были официально обговорены первейшие шаги и стратегическое направление деятельности системы коммерческих банков, а непредвиденные обстоятельства одно за другим сыпались на голову. В далеком подсознании неуловимо, неясно, но очень тревожно вспыхивало чувство, что все эти шероховатости и непредвиденные обстоятельства являются зародышем грозного ЧП, которое может свести на нет не только проведенную операцию, но и нечто большее. Руслан Иванович ослабил давление галстука на шею, помассировал ее мягкими движениями, собираясь с мыслями и успокаиваясь.

– Как ты думаешь, ОНА видела нас? – спросил он, не поворачиваясь к шоферу.

– Я четыре раза встретился с нею глазами в зеркале…

– Понятно… Хоть бы подохла, шовинистка проклятая…

– Может, сходить посмотреть?

– Нет-нет… Дай подумать… Вот что… Эта машина никогда не должна… теперь появляться возле банка… Пусть какое-то время постоит в гараже… Сейчас я сам доеду на чем-нибудь… А ты проследи, куда ЕЕ спрячут…

Будет возможность – убери… Обязательно убери… И тогда… лимузин твой… Моим придуркам я больше не верю… – Руслан Иванович выругался. – Все понял? – Он повернулся к шоферу и долго смотрел в его глаза.

– Все… – Ни один мускул не дрогнул на лице шофера, не моргнули его глаза.

– Отныне это всегда должно быть при тебе… – сказал Руслан Иванович и сунул в карман шоферу мобильный телефон. – И лишнего не болтай… – Он вышел из лимузина и, как бы ставя точку, сильно хлопнул тяжелой дверкой.

Солнце поднялось довольно высоко, пробка рассосалась. В мощном транспортном потоке маленький «Запорожец» на осевой линии был почти неприметен, а приткнувшаяся сзади милицейская машина не привлекала ничьего внимания. Люба лежала в той же позе и, кажется, не дышала, лужица крови окрасила асфальт. Отдельные зеваки и любопытные пробирались к «месту аварии», но их тут же отгоняли.

Три милиционера давно сделали то, что считали нужным, и теперь попыхивали сигаретами и ожидали прибытия скорой, один из них держал полиэтиленовый пакет с двумя пистолетами. Они уже знали имя женщины – удостоверение личности оказалось при ней – и знали, что «Запорожец» был угнан ею, так как принадлежал совершенно другому лицу. Скорой все не было, зато вертолет ГАИ уже третий раз зависал на почтительной высоте над пересечением проспекта Мира и Звездного бульвара. Воздушный инспектор сообщил своим наземным коллегам, что врач скоро будет.

И действительно, по проспекту из центра катила скорая помощь. На кожухе мотора, по левую руку от врача, лежала горка зачитанных газет, сам же он читал статью Любы во вчерашней «ЖИЗНИ».

– Да… – вздохнул он громко и горестно, закончив чтение и откладывая газету как раз в тот момент, когда машина остановилась у места происшествия.

– Наконец-то… – буркнул один из ментов.

– Да она померла уже… – успокоил его другой.

Врач вышел из машины, профессиональным оком глянул на пострадавшую и присел перед нею на корточки. Люба лежала на спине, глаза были закрыты, а лицо походило на маску. На груди лежало ее редакционное удостоверение. Врач приподнял веки, осторожно пальпировал через джинсы предполагаемое место ранения, ощупал пульс на руке, на шее.

– Она жива… – сказал он и скомандовал резко: – Носилки!

Пока санитары выполняли команду, он раскрыл удостоверение: СТРЕШНЕВА ЛЮБОВЬ ГАВРИЛОВНА, специальный корреспондент, и слева фотография – молодая, красивая, улыбающаяся – совсем не стандартная.

Очень ловко и быстро врач разрезал джинсы, обработал рану и перевязал ее широким бинтом.

– Кто тут у вас главный?! – Продолжая бинтовать ногу, он смотрел на ментов. – Если через пять минут она ляжет на стол, мы спасем ее! Дело за вами! Действуйте! Действуйте!

Постовой инспектор, который первый увидел Любу, бубнил в переговорник:

– Всем, всем, всем по девятой магистрали! Обеспечьте проезд скорой и сопровождение в сторону центра…

Уж что-что, а эта операция в московской ГАИ была отработана ювелирно. Когда «надо было», любая улица, любой маршрут незаметно для окружающих превращались в пустыню, полностью освобождаясь от транспорта.

Врач сделал укол, поднес к лицу раненой женщины кислородную маску и помог санитарам уложить ее на носилки.

Ментовская машина вырулила вперед и включила тревожные сигналы.

– Быстро, ребята… Быстро! – распоряжался врач и, заняв свое место, говорил по служебной рации: – Центральная! Центральная… Ответьте сто седьмому…

Водитель скорой включил сирену, когда еще не успели захлопнуться дверки. Последним, уже на ходу, в скорую прыгнул один из милиционеров.

– На приеме… Говорите… – сквозь помехи донесся голос из динамика.

– Огнестрельное ранение, почти полная потеря крови… Возможен сепсис… Приготовьте все к встрече… Еду от выставки… Не больше пяти минут…

– Возраст?

– Лет тридцать… Корреспондентка газеты «ЖИЗНЬ»… – Он положил радиопереговорник на рычажки. – Теперь, Вася, твое соло – трасса свободна! – обратился он к шоферу.

– Нежели эта самая? – шофер показал пальцем на газету «ЖИЗНЬ».

– Вот именно! Она самая. Жми!

И Вася нажал, педаль газа слилась с полом. Городская десятирядная артерия, словно по велению доброго волшебника, превратилась в трассу для автогонок. Скорая мчалась по осевой, перед нею, метрах в ста, шла милицейская машина, а позади, на таком же расстоянии, летел темно-зеленый «Мерседес».

Скорая выехала на полосу встречного движения и, срезав большой угол, свернула на неприметную улочку. Милицейская машина, изящно пропустив ее вперед, поехала за ней, и в следующее мгновение по всей трассе вспыхнул на светофорах зеленый свет. «Мерседес» едва успел проскользнуть за шумным кортежем, как на магистраль со стороны светофора уже накатывался автомобильный вал.

Скорая сделала еще один поворот, еще… затем короткий взлет по пандусу, и наконец плавно остановилась перед приемным отделением, заняв первое место в цепочке дожидавшихся своей очереди скорых, – среди раненых, покалеченных, больных всегда кто-то нуждался в сверхскорой медицинской помощи, и такому беспрекословно уступали дорогу.

Санитары с каталкой уже ждали раненую корреспондентку, и пока врач скорой отмечался в дежурке, а менты еще только выходили из машины, они уже со спринтерской скоростью бежали с каталкой к лифту, над которым нервно вспыхивала красная лампочка.

Водитель «Мерседеса» в сторонке остановил свой лимузин и, пользуясь суматохой и тем, что дверь приемного отделения не закрывалась ни на минуту, с очередным больным проник внутрь помещения.

Халаты, менты, люди в штатском и даже водители скорых – все как-то удачно смешалось и позволило залеевскому водителю узнать все, что можно было узнать на эту минуту: фамилию, имя, куда, с чем и зачем повезли… Не забыл и про номер телефона справочной службы.

Так и не обратив на себя ничьего внимания, он спокойно ретировался из приемного отделения. Приказ Хозяина он не выполнил: приблизиться к корреспондентке оказалось невозможным. Он сел в машину и через другие ворота выехал за пределы института Склифосовского…

Где-то после полудня Емеля добрался до своей квартиры. Не раздевшись и не смыв с себя кровь и грязь, он упал в кресло. Чуть-чуть отдышался и стал названивать Любе домой, в редакцию, но телефоны, словно сговорившись, молчали, и это молчание плюс полная неизвестность вселяли в него все большую тревогу. Особенно озаботило его то, что молчал телефон на вахте редакции, возле которого круглосуточно дежурил охранник.

Он отмотал ленту автоответчика и нажал кнопку прослушивания. «Емелька… – Он невольно вздрогнул, услышав так близко любимый голос. – Ты мне очень нужен… Как только придешь, звони мне домой или на работу… Обязательно звони…» В ее голосе тоже была тревога.

На всякий случай он еще раз набрал оба номера, но они не отвечали.

Емеля сбросил с себя одежду и пошел в ванную, с трудом перелез через высокий борт ванны и включил душ. Запрокинув лицо, он стоял под упругой струей и очень медленно, потихоньку оживал… Незаметно шум душа исчез, и в полной тишине стали слышны повороты телефонного диска… Иногда устанавливалась короткая пауза, после которой очередной поворот диска… Наконец полный набор повторился без остановок. Емеля вышел из-под душа и, выдавливая из тюбика зубную пасту, написал на зеркале номер телефона: 225-05-33. Так же незаметно, как исчез, возник шум душа. Полученный когда-то в колледже КГБ урок вдруг пригодился. Несколько секунд он смотрел на номер, чтобы память на всю жизнь закрепила его.

Он перекрыл воду, осторожно вытерся и приступил к обработке ран. Он понимал, что с Любой произошло что-то нехорошее, из-за его беспечности это нехорошее задело и его – он попал в поле зрения ее врагов, а потому каждый его шаг отныне должен быть трижды продуман и взвешен, прежде чем сделан…

В кабинете заведующего отделением уже сидели двое сотрудников МВД в штатском.

– Стрешнева в критическом состоянии, операция еще не кончилась, – говорил врач. – Если все будет хорошо, через трое суток разрешим поговорить с ней, и то не больше минуты!.. А пока нужно очень много крови… Любой… У нас обменный банк…

– Я готов! – сказал один сотрудник.

– Думаете, мы откажемся? – сказал врач. – Это на первом этаже, только не передумайте, пока спуститесь…

– И я… – сказал другой. – Внизу корреспондентов полно еще…

– Я знаю… – буднично сказал врач. – Они уже сдают кровь… Мы им сразу сообщили. Всегда бы такая солидарность!

Кое-как обработав раны и приведя себя в порядок, Емеля сидел в кресле с телефоном на коленях, приложив трубку к уху. По радиоприемнику работала станция «Эхо Москвы», музыка сменилась сводкой новостей.

–…да, в кредит, естественно. Меня интересует имя абонента и адрес телефона 225-05-33… Подожду… – Прислушался к радио, но ничего интересного не было… – да-да, слушаю… Русский Свободный банк… Служебный… Большое спасибо, – положил трубку и переключил внимание на радио.

«…похоже, что история с ночным пожаром и убийством двух сотрудников редакции газеты “ЖИЗНЬ” получила свое продолжение: час назад в Склиф доставлена в тяжелейшем состоянии с огнестрельным ранением корреспондентка этой газеты Любовь Стрешнева, чьи острые и смелые материалы часто появлялись на страницах газеты. Главный редактор газеты Григорий Морозов связывает пожар, убийства ночного редактора и охранника и покушение на журналистку с публикацией ее статьи о положении русских в ближнем зарубежье… За прошедшие сутки в городе совершено…»

Усталость и боль как рукой сняло. «Боже, зачем я оставил ее одну в тот вечер! – винил себя Емеля, спешно одеваясь и распихивая по карманам необходимые документы и деньги. – Огнестрельное ранение! Кто посмел?! Кто желал смерти моей девочке?!» Впервые за последние годы он пожалел, что машина его, заработанная на Кубе «Лада», или попросту «Жигули», была не на ходу. Правда, и ездить было особо некуда, а главное, настроение не располагало ни к каким прогулкам.

Он выскочил на улицу и нетерпеливо голосовал каждой машине, но никто не останавливался. Он побежал в направлении бульвара, там машин было много, и каждая готова была его взять, но они едва ползли! Даже пешеходы обгоняли их! И все-таки он без раздумий сел в остановившуюся перед ним легковушку.

Когда он назвал адрес, шофер был разочарован – не то расстояние, но когда Емеля пообещал заплатить втройне, тот воспрянул духом и нырнул в первый же переулок, чтобы выбраться из пробки.

Парень хорошо знал Москву и не нуждался в подсказках. Переулками, забытыми улочками, а иногда и дворами он ловко добрался до Садового кольца в том месте, где удобнее всего было его пересечь, и дальше примерно тем же маневром выехал на конечную цель…

– Прошу! – услужливо сказал он.

– Как и договорились! – Емеля дал ему деньги.

– Кто-то из близких? – осторожно выражая сочувствие, спросил шофер, но его пассажир не слышал вопроса, он со всех ног бежал по пандусу приемного отделения.

Дверь оказалась закрытой, Емеля стал стучать по стеклу. С той стороны появился дежурный милиционер.

– Откройте, пожалуйста!

Мент безразлично покачал головой, показывая большим пальцем куда-то позади себя:

– Все справки там, с главного входа!

Емеля побежал вокруг здания.

Главный вход был открыт, в вестибюле работали справочная служба, бюро пропусков, у проходной стоял милиционер. Емеля склонился к окошку справочной.

–…только что переведена в реанимацию… Операция и полное переливание крови… Состояние тяжелое… – услышал он, надеялся что-то еще узнать, но его уже подтолкнули сзади.

Он вышел на двор. «Что же произошло?! Кто стрелял?! Где?! За что?! Что значит: тяжелое?..» Вспомнив главную заповедь колледжа – в абсолютно любой ситуации сохранять спокойствие, иначе наверняка проиграешь! – Емеля взял себя в руки.

Вплотную к стене хирургического корпуса стоял, расставив лапы, могучий кран «бронте», его гигантская стрела подняла в люльке двух рабочих к двенадцатому этажу, другие рабочие лениво наблюдали с земли, как те заделывали пастой межпанельные швы.

– Закурить не найдется? – спросил рабочий.

Емеля достал пачку сигарет, которую всегда держал при себе, и закурил вместе с рабочим, поглядывая на стрелу.

– Шикарная штука, – сказал он.

– Класс! – согласился рабочий и попросил еще сигарету в запас. Емеля отдал всю пачку.

– И что, помогает этот раствор?

– Отличная штука! Под давлением заполняет любую щель или трещину, и только успевай загладить – через пять минут застывает как камень! И что интересно, от температуры не расширяется, не сжимается!

– Кто ж такую пасту делает?

– Не мы, ясное дело, – рабочий хохотнул. – Немцы, французы… Все, кому не лень…

– А нам лень?

– Выходит, что так…

Ровно и мощно гудел двигатель японского автокрана. Емеля зашел в телефонную будку, которая попалась на его пути из клиники.

– Ты просил зайти… Сейчас я свободен…

Хорошо… Все с той же целью – обрести равновесие, покой – Емеля направился к звонившему утром бывшему коллеге пешком. Тем более это былое совсем недалеко…

Ходить в контору, из которой его во время сколь крутых, столь же и идиотских реформаций тихо выперли без каких-либо объяснений и видов на будущее, он не любил и, возможно, при каких-то других обстоятельствах до конца жизни не показался бы там. Была не только обида, но и боль: за годы, проработанные в конторе, он успел полюбить и поверить в нее. Это был огромный, сложнейший, идеально управляемый организм, призванный служить интересам государства. Емеля не был слеп и глух или слишком глуп, чтобы не осуждать черных пластов истории конторы, но, как любой нормальный честный человек, он верил в достойное будущее и готов был этому достойному будущему служить! Потому, в общем-то, он там и оказался и прослужил несколько лет, пока вдруг не нагрянули светлые времена и черные преобразования в реформации конторы. Но при всем при том в конторе за годы службы Емеля познакомился со многими замечательными, очень порядочными людьми, некоторым из них суждено было остаться в органах. Вот к ним-то, конкретно к своим товарищам, он иногда заглядывал по их очень большой просьбе. Емеля был классный технарь, и заменить его или обойтись без него в отдельных узких областях конторе пока не удавалось.

Гигантский дом был расположен в неприметном переулке почти у самой Лубянки. Никаких вывесок, никаких особых примет. Емеля приоткрыл высокую дверь и скользнул внутрь. Потом еще дверь, а за нею вестибюль, где все обычно и просто: бюро пропусков за стеклом и занавесками, глухая телефонная будка и вооруженная охрана на проходной.

Заранее пропуск в эту организацию не выписывался, так что любой посетитель, даже приглашенный, должен был непосредственно перед визитом, уже находясь в стенах организации, сам заявить о себе, для чего и существовала особая телефонная будка.

Емеля втиснулся в обитую двойным слоем войлока темную конуру. Как только прикрыл за собой дверь, в ней зажегся свет, над телефоном висел плакатик: «ПЛОТНО ЗАКРОЙ ДВЕРЬ. ГОВОРИ КРАТКО И ТИХО». Он взял телефонную трубку, но не услышал в ней гудка – стало быть, недостаточно плотно закрыл дверь – развернулся в тесноте и с силой потянул на себя дверную ручку, и тотчас в трубке раздался зуммер. Емеля набрал номер.

– Петруччио, привет… Я здесь… Жду…

Емеля с облегчением вышел из душной будки, занавеска в бюро пропусков раздвинулась – Петруччио успел позвонить туда. Он протянул паспорт и отошел в сторону: паспорт и пропуск посетителю не доверялись. Пока дежурный выписывал пропуск, в вестибюле появился и сам Петруччио, сам получил паспорт и пропуск и сам вручил их охраннику, пригласив кивком Емелю следовать за ним.

Емеля вынул из кармана ключи и положил их на узкий бортик перегородки. Охранник внимательно изучил пропуск и паспорт, впился глазами в фотографию, потом в Емелю, снова в фотографию и снова в Емелю, вернул документы в руки Емеле и отступил на шаг, освобождая проход через узкий турникет. А между тем, пока он все это проделывал, другой охранник изящным движением обвел Емелю сзади от головы до пят металлоискателем так, что Емеля «ничего не заметил».

По окончании процедуры Емеля невозмутимо взял ключи и, не взглянув на охранника с металлодетектором, положил их в тот же карман.

Они подошли к открытому лифту, вход на лестницу был перекрыт мощной железной решеткой. Короткий подъем, и они вышли на просторную лестничную площадку, где за столиком расправлялся с пакетом кефира этажный охранник. Входы на лестничные марши здесь тоже перекрывали железные решетки.

– Это со мной… – бросил Петруччио охраннику, и тот удостоил Емелю ленивым взглядом. Впрочем, Емелю знали и в бюро пропусков, и едва ли не все охранники не только по его периодическим посещениям этого заведения, но и по прежней службе в нем. Просто правила и этикет этой организации не допускали никаких внешних проявлений панибратства, знакомства и эмоций по отношению к служащим и тем более разовым посетителям.

Они прошли несколько десятков метров по ковровой дорожке в широком пустом коридоре, наконец вошли в нужную дверь.

– Теперь здравствуй, Емеля! – сказал Петруччио и пожал Емеле руку, когда они оказались в большом светлом компьютерном зале.

– Привет… Что-то провонялась твоя лавка… – Емеля поморщился.

– Небольшое замыкание было.

– Надеюсь, ты меня не из-за замыкания вызвал? Показывай, что случилось?

– Да все в той же системе! Вход-выход вдруг отказал в самый неподходящий момент… – Они шли по проходу между большими электронно-счетными машинами.

– Давно пора заменить этот компьютер. В такой лавке – и такое старье! Скажи кому – не поверят! – Они остановились перед мастодонтом десятилетней давности. Петруччио заранее приготовил столик с приборами и инструментами, стул.

Емеля сбросил куртку, а Петруччио вернулся к своему рабочему месту и углубился в газеты.

В этом зале хранилось невообразимое количество самой разнообразной информации, и Петя Клюквин был в каком-то плане фигурой значительной, особенно сейчас, когда остался фактически единственным хранителем накопленных богатств, но именно потому, что он никак не только не выдавал своей значительности, но и совершенно искренне сам не ощущал ее, он в период ломки и реформации был предпочтен всем остальным сотрудникам отдела. Тем, кто большой метлой прошелся по организации в момент перестройки и демократического освобождения от всего лишнего, показалось в Петре Архиповиче Клюквине ценным и то, что он был чистейшим эксплуатационником-примитивистом, хотя по большому счету именно такой сотрудник меньше всего нужен был такой фирме. Он был совершенно искренен в своей открытости и прозрачности – его ничто не интересовало: ни должности, ни звания, ни дела соседних отделов и коллег. Даже газеты и журналы его интересовали больше своими кроссвордами, чем сенсационными перепалками в правительстве или Думе. Серьезно к нему никто не относился, но и обижать его было не за что. Служебный регламент соблюдал в высшей степени педантично.

Некоторые сложности возникали всякий раз, когда что-то ломалось или выходило из строя. Своих специалистов контора уже не имела, приходилось приглашать. Вот здесь-то Емельян Петрович Стрешнев и был палочкой-выручалочкой, хоть и выгнанный, но не замаранный, проверенный, можно сказать, свой.

Чижику повезло. Машины шли одна за другой, но все спешили, и никто не остановился у подозрительной «Волги» на обочине, а главное, никто не успел в нее заглянуть. Когда он добрался до нее на попутном грузовике, первое, что его поразило, – неплотно прикрытая водительская дверь и пятна свежей, еще не почерневшей крови на обоих передних сиденьях, второе – развороченный пулей замок зажигания.

Он сорвал запачканные кровью чехлы и спрятал под сиденье. Кровь хоть и прошла на обивку сидений, но не так бросалась в глаза. Чтобы не запачкать брюки, он подложил под себя чехол с заднего сиденья, внимательно изучил повреждения на замке зажигания и, поняв, что просто так машину не завести, принялся за работу.

Открыл капот и разыскал пучок проводов, уходивший в салон к замку зажигания, достал складной охотничий нож и после непродолжительных раздумий – все контакты в замке все равно нарушены! – перерезал весь пучок. Потом долго и терпеливо зачищал и искал два нужных проводничка и наконец нашел! Машина вздрогнула и завелась. Он бросился в кабину и поддержал газом заработавший двигатель. Но прежде чем тронуться с места, он снял с картера пальцем кусок загустевшего и перемешанного с грязью и пылью черного масла и на переднем и заднем стеклах написал большими буквами: «В РЕМОНТ».

Захлопнув капот и сев за руль, на всякий случай проверил внешнее электрооборудование – габариты, фары, звуковой сигнал – ничто не работало…

Он выехал на дорогу и, едва включил вторую скорость, в заднем зеркальце увидел приближавшуюся машину ГАИ. Сердце сжалось от страха – ни водительского удостоверения, ни документов на машину у него не было – гаишный «жигуленок» слегка притормозил, оба находившихся в нем мента повернули головы и осмотрели поцарапанную «Волгу» и перепачканного, заморенного водителя и, не проявив к нему интереса, быстро умчались вперед.

Чиж до отказа открыл окно. Подобное дело было не по его профилю, официально он числился обыкновенным частным охранником, точнее телохранителем, однако высокую зарплату и доверие Хозяина приходилось отрабатывать исполнением любых поручений, тем более что в данной ситуации ему лично могло и повезти.

Он в первый миг растерялся, когда услышал в салоне зуммер радиотелефона.

– Слушаю… – не сразу ответил он.

– Кто это? – услышал он раздраженный и нетерпеливый голос Большого Хозяина.

– Чиж… – Большой Хозяин называл обслуживавших его людей по раз и навсегда присвоенным им самим прозвищам, никто в его присутствии не осмеливался называть себя своим родным именем. Исключение составлял старший телохранитель Владик, но вполне возможно, что и Владик тоже было не имя, а прозвище. Деньги и власть позволяли Руслану Ивановичу сохранять старые и приобретать новые привычки и прихоти.

– А где Владик… Где Скуластый?! Куда вы все подевались?! – Дальше звучал мат.

– Руслан Иванович, я исполняю ваше поручение. Скуластого и Владика я не видел и не знаю, где они… На передних сиденьях вылит целый пакет кефира, а замок зажигания кто-то навсегда раскурочил…

– Машину убрал?

– Нет еще… Пришлось повозиться с электропроводкой… С трудом завел и сейчас еду домой…

– Домой… – слышно было дыхание Большого Хозяина… – И целый пакет кефира?.. Сними номера, забери телефон и… распрощайся с ней навсегда… Только подальше… Хорошо подальше…

Начиная заседание правления Русского Свободного банка, Руслан Иванович несколько раз выходил из кабинета президента в приемную, шептался с Верой Семеновной, забегал в свой кабинет, где все в том же кресле, будто никогда не поднимался с него, в полутьме дремал с сигарой Давид, опершись рукой на подлокотник и подпирая голову. Делал короткие звонки по сотовому телефону и убегал. Он волновался и был рад, что всем известные обстоятельства позволяли не скрывать этого.

Кабинет президента ничем не поражал – дорогая неброская мебель, современное офисное оборудование, приличный компьютер, который покойный президент освоил почти профессионально и с помощью которого сам, лично, совершал наиболее ответственные операции с закордонными партнерами и банками.

Человек десять мужчин, молодого и среднего возраста, в строгих черных костюмах, сидели за круглым столом, посреди которого в старинном серебряном подсвечнике горела свеча.

Шторы на окнах были слегка приспущены. В глубине кабинета на рабочем столе президента портрет бывшего хозяина с черной лентой, цветы… За креслом сейф…

Сытое тело Руслана Ивановича облегал черный, пошитый по последней моде и застегнутый на все пуговицы костюм, черный галстук стягивал под белоснежным воротничком хлопковой рубашки крепкую подвижную шею. Лицо его, выражавшее мужество и печаль, было скорбно опущено вниз. Но вот он поднял его и решительно произнес:

– Господа директора… Всего неделю назад под председательством нашего дорогого президента Виктора Сергеевича Коршилова мы встречались с вами за этим столом… – Он сделал паузу и значительным взглядом обвел присутствующих. – Никто из нас и подумать не мог, что следующая наша встреча будет происходить без него… Долог и тяжек путь возрождения славы и могущества России. Правительство, Дума – наш новый парламент – и силовые министерства бездействуют, мы никак не защищены, любой творец нового мира – прежде всего представители финансово-экономических структур – может стать жертвой мафии… Мы предлагаем – как протест, как предупреждение! – на три дня прекратить операции во всех коммерческих банках России, то есть закрыть их… Что это значит… – Руслан Иванович снова многозначительно обвел взглядом присутствующих, – не мне вам объяснять. Если нас коллеги поддержат в такого рода протесте, это будет означать легкий инсульт в масштабе страны… Может быть, тогда правительство что-нибудь сделает для нашей защиты… Проект нашего заявления у вас на руках, мы его обсудим чуть позже, и если утвердим, то немедленно разошлем всем коммерческим банкам России… Другой вопрос, который я мог бы сегодня не поднимать… – в голосе зазвучали нотки благородной печали, – вопрос преемственности руководства… В соответствии с утвержденным нами уставом я как вице-президент в течение трех месяцев могу исполнять обязанности президента банка… Но в данной ситуации… я не считаю себя вправе воспользоваться этим пунктом устава… Мы, представители нового демократического общества, должны первыми показывать примеры истинного демократизма. Каждый, любой из присутствующих имеет право и достоин быть избранным на пост президента, поэтому я предлагаю выборы провести сегодня и все последующие решения принимать уже с новым, законно избранным президентом Русского Свободного банка… Подумайте об этом… – В дверях появилась секретарь Вера Семеновна, она лишь глянула на Руслана Ивановича. – Простите, я сейчас… – И он вышел из кабинета. – По объявлению не звонили? – спросил он на ходу секретаря.

– Пока нет… Но была срочная телефонограмма… Ее я и хотела вам передать! – Она вручила ему листок с отпечатанным на компьютере текстом.

В приемной к нему бросились корреспонденты.

– Рано… рано… Подождите! – раздраженно сказал Залеев и увел в свой вице-президентский кабинет водителя «Мерседеса». – Где шлялся? – тихо, зловеще, в самое лицо спросил он.

– Скорая долго не приезжала… Вокруг ментов полно, но я узнал, сам увидел: у нее были два ТТ, мент в пакет их положил. А потом я за скорой следил. Ее повезли в Склиф… Операция долго была… Теперь она в реанимации… – Руслан Иванович сжал губы и еще ближе притянул к себе шофера. – Я ничего не мог… Ее менты охраняют…

Руслан Иванович отпустил шофера и надолго задумался.

– Убирайся отсюда… И из Москвы… Вечером поговорим… Домой сам доберусь…

Шофер с радостью выскользнул из кабинета Руслана Ивановича. Когда дверь за ним закрылась, он подошел к Давиду Ахметовичу, тот сидел все в той же позе в большом кресле, как бы подпирая голову рукой, а на самом деле прижимая к уху радиоподслушку, слушал все, что говорилось в соседнем кабинете.

– Эта забастовка, или протест, как ты говоришь, всем им по фигу… Они кандидата на пост президента обсуждают…

– Ну? – нетерпеливо спросил Руслан Иванович.

– Сергеев и… как его… кажется, этот, соплями все тянет… против тебя… Галдят… – Он отстранил от уха миниатюрный приемник… – Руслан… Что-то не то происходит… Пены, грязи все больше и больше… И, похоже, у нас потери?

– Кажется, да…

– Пусть Тыква все зачищает… Жадный шакал… Срочно свяжись с ним.

– Свяжусь… Только сначала к следователю придется… – Он перешел на шепот и показал Давиду телефонограмму. – Второй вызов… Тянуть нельзя…

– А ты и не тяни… Сделай занавес в своем спектакле и поспеши к следователю… Прощупай… Познакомься… Может, пригодится… А прессе заяви, что это политическое убийство! Чисто политическое… Понял?

– Еще священник этот как меч над головой висит…

– Не волнуйся… Отец Константин умрет еще до похорон Коршилова… Наш человек уже летит сюда, и я спокоен… Утром он вернется в свой аул… И все будет чисто…

– Ты так уверен?

– Уверен… У меня и запасной вариант есть… Будь спокоен…

Руслан Иванович подсел к столу, открыл ключиком верхний ящик и извлек на поверхность крышечку от «Никона» и добытые Скуластым фотографии. Долго, с нескрываем злом и страхом он смотрел на портрет корреспондентки, и ее спокойные усталые глаза, не моргая, смотрели прямо на него. От этой дуэли ему стало не по себе.

– Успокойся, Руслан… Ты с головой себя выдаешь… Ты боишься ее.

Любу перевезли в большую реанимационную палату, в течение часа бригада врачей подключала и проверяла систему жизнеобеспечения и контроля и, только убедившись, что все в полном порядке, что состояние больной стабильно, покинула ее. Она лежала на высокой железной кровати, окруженная телеэкранами и самыми современными приборами: множество трубочек, проводничков тянулось от них к ее телу.

Каждые четверть часа в палату заходил врач и снимал с приборов показания о состоянии ее в данную минуту. Записав все необходимое, врач выходил из палаты, и дежурный милиционер, сидевший на стуле в коридоре, провожал его ленивым взглядом…

Как ни старался Емеля отвлечься и успокоиться, чтобы понять, что же произошло с Любой, как и чем он мог бы ей помочь, к кому следовало бы обратиться в первую очередь и что вообще он мог предпринять, ему это плохо удавалось. В голове была только Люба… Хоть бы осталась жива, хоть бы все обошлось… Он бы ни за что не уступил бы ей и никогда больше не расстался бы с нею. А убийц он найдет, найдет… Надо собрать информацию…

Компьютеры Емеля знал превосходно, и почти все поломки в них оказывались для него пустяковыми. Как правило, подводили чаще всего контакты, но в этой рухляди нередко отказывали узлы и блоки. Так или иначе, все было исправлено. Емеля надел на компьютер кожух, завинтил винты и направился к Петруччио. Тот отложил газету и поднялся.

– Все?

– Все… Проверить только надо… – Взгляд Емели случайно упал на газетный лист с портретом банкира в траурной рамке, опустился к короткому некрологу и под ним замер: как раз здесь, под некрологом, было напечатано объявление о награде в 10 000 долларов за информацию об убийце и телефон, по которому следовало обращаться, – 225-05-33! Именно этот телефон и привлек его особое внимание. Ведь именно с этого телефона, точнее с того момента, когда он определил его по длительности поворотов диска, началась его линия приключений… И тот высокий и, как он определил тогда – упакованный! – брюнет в телефонной будке… Упакованный, но не обученный… иначе во время набора номера он бы покашливал, чтобы никто не слышал поворотов диска… «Он следил за Любой… Но как он вычислил меня?»

Емеля до мельчайших подробностей, шаг за шагом, секунда за секундой проследил в памяти свое короткое знакомство с брюнетом и понял, как тот его раскрыл: брюнет увидел его отражение в стекле редакционной двери! Емеля вел себя в тот момент как последний дилетант – отложил газету, встал со скамьи и совершенно откровенно наблюдал за преследователем Любы…

«Так, так… С кем-то надо посоветоваться… Но с кем?.. Валера еще не вернулся из отпуска… Петруччио – дурак… Кому-то в контору, даже хорошо знакомому, просто так сейчас не позвонишь… А вот с Сашей, с которым когда-то учился в колледже и которого так неожиданно встретил вдруг за прилавком книжного магазина, повидаться можно. И даже нужно! Парень толковый. Он поймет меня. И возможно, что-то подскажет… Только сначала надо заехать в Склиф…» – Эти мысли вихрем пронеслись в неспокойной голове Емели, когда он смотрел на знакомый номер телефона.

Петруччио перехватил его взгляд.

– Вот так! Хлопнули – и с концами! – прокомментировал он.

– Давай на нем и проверим компьютер, – предложил Емеля. – Наверное, не совсем большой секрет?

– Давай… Какой уж теперь секрет… – согласился Петруччио и подошел к картотеке. – Банки… банки… банки… – бормотал он. – Вот! – вытащил нужную карточку с шифром, запомнил его, и они направились к компьютерам. Возле одного из них остановились, Петруччио поработал на клавиатуре, и на экране замелькали фамилии банкиров. – Напомни, как его?

– Коршилов, что ли? – безразлично подсказал Емеля. Мелькания остановились, строки замерли. Под цветным портретом шла информация: «Коршилов Виктор Сергеевич. Президент Русского Свободного банка со дня основания». Родился в Ленинграде в 1929 году, окончил Финансово-экономический институт с отличием, четырежды судим за экономические преступления, провел в заключении 12 лет. С 1985 года занимается коммерческой и банковской деятельностью, имеет обширные связи за рубежом. Продает оружие и стратегическое сырье, удачно спекулирует недвижимостью за рубежом… На счетах Союза швейцарских банков на его имени более 10 миллиардов долларов. Судебному преследованию не подлежит ввиду отсутствия соответствующих законов. Депутат Государственной Думы. Убит…»

– Оперативно, ничего не скажешь, – усмехнулся Емеля. – Кто ж позволил ему накопить такие деньги?

– Это на следующем файле… Только по особому распоряжению… Совершенно секретно…

Емеля пропустил это замечание мимо ушей.

– Ну ладно… Нас секреты не интересуют… Давай введем эту информацию в нашу старушку – проверим вход! А потом и выход – хоть в космос запустим, хоть в Америку! Но лучше всего в интернет.

– Нет-нет, не шути… Лучше сюда! – Петруччио ткнул пальцем в соседний компьютер. – И не забыть стереть! – На проверку ушло не более минуты.

– Слава Богу… Скорее бы возвращался к нам. Начальник обещал вернуть твою ставку! А то мука сплошная – не одно, так другое!

– Да кто сейчас пойдет к вам?! – Емеля зевнул.

– Потом обсудим…

– И обсуждать нечего… Я в ремонтниках никогда не числился, хоть и был в этом управлении.

– Скажи-ка мне, Емеля… – кто тебя так разукрасил? Извини, конечно…

– С лестницы упал, – сказал Емеля тоном, не допускающим разговора на эту тему.

– Понятно… – согласился Петруччио, подходя к своему столу. – Хочешь… это… того, помаленьку? – Он наклонился к ящику и слегка выдвинул его.

– Ты добрый человек, Петруччио, но всегда таким пойлом угощаешь, – бесцеремонно сказал Емеля и вытащил из-под кипы газет карту. – Подмосковье?

– Да, хочу участок купить… жена каждый день пилит! – он уже протягивал стаканчик с прозрачной жидкостью.

– А ты – ночью… Вполне естественно… – сострил Емеля, выпивая вино и немыслимо морщась. – Что это?!

– «Белая лошадь»! – Петруччио осторожно показал бутылку и быстро спрятал ее.

– Из Малаховки… – Емеля склонился над картой. – Видел… Во всех палатках… Ты когда-нибудь отравишься и меня прихватишь с собой!.. Вот тут моя теща живет, в Тимошине.

– Совсем рядом! Там как раз и хлопнули этого Корнилова! В аэропорт спешил!

– Коршилова… – поправил Емеля. – Но дело не в этом. В прошлом году одна бабка продавала свой дом. Хочешь, справки наведу?

– Не надо, там воздух плохой… Город рядом… Самолеты…

– Подпиши пропуск и будь здоров!.. Проводи, конечно…

Пока Емеля занимался компьютерами, Руслан Иванович с достоинством «румынского офицера» отдувался в кабинете следователя. Вопросов была масса, и все какие-то странные, вроде бы не по делу, слишком издалека, но Руслан Иванович отвечал неторопливо, подробно и довольно ловко, одновременно присматриваясь к новому знакомому и думая о том, поскорее бы этот придурок закруглялся, ибо дел, самых неотложных, у него, Залеева, было слишком много. В какой-то момент Руслану Ивановичу показалось, что следователь выяснил все, что хотел, и сделал первый осторожный шаг к наступлению.

– Ну так, Борис Алексеевич, я ответил на все ваши вопросы, – сказал он. – Позвольте и мне задать вам один вопрос: хотя бы след убийцы нашли?

Следователь усмехнулся.

– В мои планы не входит делиться с кем-либо данными по этому делу, но кое-что у нас есть и, возможно, завтра будут показания свидетеля…

– У вас есть свидетель?

– Полагаем… – Следователь подписал пропуск и подтолкнул его через стол Руслану Ивановичу. – Да, кстати, вы не знаете, чья идея была установить на машине Коршилова детектор локатора?

– Даже не знаю, что это такое… Спросите у шофера! – У Руслана Ивановича расперло голову, он покраснел, но следователь этого не заметил.

– Обязательно спросим… До свидания… Простите, но буду беспокоить еще и еще…

– Сколько угодно… Если разговоры… или допросы… – церемонно поправился Руслан Иванович, – не будут носить секретный характер, я бы очень хотел, чтобы они проходили в часы обеда в любом удобном для вас ресторане… У меня просто не бывает иного свободного времени… Поскольку для вас это может составлять все-таки какое-то неудобство, то, естественно, обеды за наш счет, тем более что мы слишком заинтересованы в раскрытии убийства…

Следователь поднял на Руслана Ивановича Залеева холодный взгляд.

– До свидания… – повторил он.

– До свидания… – важно ответил Руслан Иванович, уже забыв о следователе и думая лишь о том, как бы застать на месте Тыкву.

Упоминание следователем о свидетеле разгорячило и взволновало его. Залеев не сомневался, что речь идет о корреспондентке (вот уж поистине на воре шапка горит!), на самом же деле следователь имел в виду какого-то случайного автолюбителя, который якобы что-то видел, проезжая в то утро по трассе из аэропорта в Москву. О корреспондентке он, конечно же, знал из средств массовой информации, но у него и в мыслях не было, что имя ее как-то связано с трагедией на шоссе.

Едва сев в машину, Залеев связался по мобильному телефону с Тыквой и договорился о встрече с ним.

Оказавшись на свежем воздухе, Емеля сделал неожиданное открытие: день кончился! То есть еще светило солнце, работали магазины и госучреждения, но день все равно кончился. На улицах было тесно и от людей, и от застрявших в пробках автомобилей, кое-где на асфальте предприимчивые торговцы делали загородки под два-три столика для вечерних выпивох и любителей мороженого.

Емеля добежал до метро и проехал пару остановок. На Сухаревке вышел и еще через несколько минут уже стоял у окна справочной в клинике Склифосовского.

– Вы напрасно думаете, что я от вас что-то скрываю, – сказала дежурная. – Новая информация будет только завтра после одиннадцати… Не мешайте работать!

– Да что ж вы так агрессивны, – как можно спокойнее сказал Емеля. – Я ведь беспокоюсь за жизнь своей жены, а вы толком ничего не хотите или не можете сказать.

– Еще раз повторяю: Стрешнева доставлена с огнестрельным ранением, и, кроме того, что она жива и находится в реанимации, я ничего больше вам не скажу. Она без сознания… Следующий…

Емеля вышел на двор. Кран «бронте», уперев могучие лапы в землю, стоял на прежнем месте, собранная стрела с люлькой покоилась в специальном ложе тягача. Рабочие давно ушли.

Постояв немного в раздумье, Емеля двинулся к выходу. На пути встретилась телефонная будка, из которой он уже звонил днем.

Посмотрев на часы и еще раз все взвесив, решил позвонить Неплюеву. Нашел монетку, набрал номер.

– Неплюев, ты, что ли?

– Я – я…

– Привет, Саша, это Емеля… Не узнал тебя сразу… Стометровку сдавал? Как паровоз дышишь!

– Да нет! Вот только что со склада приехал, книжки таскаю… Я-то тебя узнал… Что стряслось?

– Поговорить надо… непонятная история… Может быть, и помощь попрошу…

– Ну что же… – не сразу ответил Саша. – Я как раз домой собираюсь… Поехали ко мне, не возражаешь? Я тебя по дороге подберу… Где ты?

Провести вечер в одиночестве, в полном неведении о том, что же случилось с Любой, было выше Емелиных сил, и он откликнулся на приглашение.

«Здесь ли говорить о деле или в каком-то другом месте, пусть даже у него дома, не все ли равно? В конце концов, я заинтересованная сторона, а не он…» – подумал Емеля и договорился о месте, где Саше удобнее всего будет его подобрать…

Через полчаса поношенный жигуленок катил на окраину столицы. Саша, симпатичный здоровяк, ловко лавировал в потоке машин.

– Последние дни такая запарка… А вообще-то хорошо! Только-только начал жить, – говорил Саша. – Сейчас столько книг издают, да таких, что я и в университете о них не слышал… Сам на склады езжу, в типографии, отбираю только то, что хочу, и сам цены назначаю! Даже с авторами встречаюсь – и все со мною считаются! Денежки-то в итоге они от меня получают! Красота!.. Чуешь?

– На жизнь хватает?

– Ну… – доверительно улыбнулся Саша, – если надеяться только на книги, то, конечно же, не хватает. – Саша глянул на Емелю и подмигнул. – Но ведь у нас с тобой имеется еще кое-какое образование… Мы теперь товар штучный… Люди нужные нас ищут…

Поверишь, если скажу, что летом отдыхал на Гавайях?.. Снял небольшой домик, взял напрокат джип, изъездил все острова, купался и заодно в английском попрактиковался. Был в каком-то неописуемом, беспрерывном восторге, казалось, только на Гавайи и буду теперь ездить! Ведь лучше и быть ничего не может! А потом, когда поостыл от глупого своего восторга, рожденного скудостью нашего бывшего сознания, я понял, что Гавайи – ничтожная капля, точка на огромном земном шаре! И нечего мне туда больше ездить, жизнь коротка, и надо успеть и Сейшелы посмотреть, и Африку, и с Европой по-настоящему познакомиться. Но больше всего мечтаю о южных морях, об Океании, например, об острове Самоа, где прожил последние годы Роберт Льюис Стивенсон! Представляешь, мы можем теперь не только мечтать, но в любое время, что называется, пощупать свою мечту руками! И все зависит только от самого себя!.. Нет, жизнь теперь что надо… Грех жаловаться… – Саша со счастливым облегченным вздохом глянул на старого товарища. – А что ты такой мрачный? Я и не спросил: кто тебе фейс обработал?

– Не знаю… – вздохнул шумно Емеля. – Ночью на свалке очнулся.

– Что-что-о?.. – Саша сбавил скорость.

– Что слышал… На свалке очнулся!

– Сколько их было?

– Один.

– Ты даешь… – Саша недоверчиво посмотрел на Емелю, как бы отстраняясь от него. – Двух мало, трех! Или все позабыл?

– Дело не во мне. В жене… Ее хотели убить, сейчас она в реанимации…

– Ну и ну…

Емеля раскрыл бумажник, под пластиковой вставкой была фотография Любы, та же, что на стене в фотолаборатории.

Саша бросил на нее короткий взгляд и изменился в лице, на какое-то мгновенье даже показалось, что перестал видеть и слышать, но Емеля ничего не заметил, он смотрел на фотографию и думал все о том же.

Оставшуюся часть пути Саша не проронил ни слова, Емеле это показалось вполне естественным.

Когда они подъехали к подъезду многоэтажки, лицо Саши было покрыто крупным потом.

– Приехали… – сказал он чужим голосом и откашлялся, вытер рукавом лицо.

– Здесь оставляешь? – спросил Емеля, выходя из машины.

– Машина должна стоять у подъезда… – Саша забрал с заднего сиденья несколько книг в красивых переплетах и журнал. – А потом, кто же на такое дерьмо позарится?

Молча они поднялись в лифте на последний этаж. Саша долго открывал замки добротной железной двери.

– Береженого Бог бережет… – Саша пропустил вперед Емелю, бросил на столик книги, прошелся по квартире, всюду зажигая свет, открывая окна и дверь на балкон, потом вернулся в прихожую, как бы между прочим взял журнальчик, который принес вместе с книгами, и запихнул его за трельяж, как ненужный хлам. – Будь как дома! Ходи, смотри, трогай, включай – делай, что хочешь, а я прыгну в душ: провонялся, как козел! Полдня книги таскал!.. Буквально пять минут. А там и поговорим, все спокойно обсудим… – Он поскидал на пол одежки и зашел в ванную.

Зашумела вода.

Емеля устало сел в огромное кресло, увидел свое отражение в трельяже и почему-то заинтересовался торчащим из-за него журналом, поднялся и взял его, хотел перелистать и тут же обнаружил фотографию – портрет Любы со стены в фотолаборатории и написанное внизу фломастером точное указание ее местонахождения: «Склиф, корп. 7, этаж 12, р.п. 1203».

Саша стоял в ванне, оперевшись спиной на кафель и закрыв глаза, и решал трудную задачу. Если бы час назад, когда на скамеечке Тверского бульвара Заказчик вручил ему фотографию «заказанной», он знал, что это жена его бывшего коллеги, он мог бы отказаться, отвертеться, найти какое-то другое решение. Если бы Емеля не показал ему несколько минут назад фотографию своей жены, было бы еще лучше. И что теперь?.. Отступной в таких делах – собственная жизнь… Тугая струя душа била, не задевая его.

Р.п… р.п… Реанимационная палата… Непроницаемо холодными сделались глаза Емели. Он тоже решал задачу… Наконец спрятал фотографию в журнал и положил его на прежнее место. Пошел по квартире, осматривая стены, обстановку, предметы внимательным взглядом. Когда находился в спальне, мелодично зазвонил телефон, и он невольно бросил на него взгляд: на экранчике определителя увидел номер звонившего – 225-05-33… Он вдруг почувствовал, что обрел прежнюю, давно забытую форму. Голова была чиста как никогда, он ощущал каждую мышцу своего легкого пружинистого тела. Он подсознательно готовился к поединку, к схватке…

В кабинете обратил внимание на фотографии за стеклом в книжных шкафах, на всех был он, Саша Неплюев… Афганистан, экзотические Гавайи, Россия… В красивой рамке диплом чемпиона страны по стрельбе… Выдвинул по очереди ящики письменного стола, но ни к чему не прикоснулся…

В гостиной приподнял неприметную узкую крышку в спинке старинного дивана и увидел там нечто весьма интересное, но тоже не стал трогать… Лисьим шагом прошел в кухню, сразу обратил внимание на аптечку – изящный импортный шкафчик, висевший на стене. Открыл стеклянные створки и внимательно изучил все, что было на обеих его полочках.

Изящный флакончик с прозрачной жидкостью без этикетки заинтересовал его, он взял его в руки, осмотрел и осторожно понюхал, затем быстро вылил содержимое в раковину и вновь заполнил его водой, вытер и поставил на место…

Шум воды в ванной прекратился, Емеля быстро вернулся в прихожую и развалился в кресле, и тут же дверь ванной распахнулась, и в клубах пара появился возбужденный и довольный собой Саша.

– Ты что, спишь?!

– Сам не заметил! Устал… – виновато сказал Емеля и потянулся.

– Лезь в ванну! Усталость как рукой снимет!

– У меня раны не только на физиономии, но и на боках… – Емеля развел руками…

– Тогда потерпи еще пять минут! – крикнул Саша из спальни, надевая свежее белье. Нажал кнопочку на телефоне и увидел все тот же номер. – Мне звонил кто-нибудь?

– Не слышал… Наверное, и правда уснул!

Емеля вышел на балкон. Однообразные серые небоскребы простирались, насколько хватало глаз, во многих окнах горел свет, небо казалось низким и темным.

Не упуская из виду Емелю, Саша сделал несколько очень важных срочных звонков, говорил тихо и кратко, в основном «да… да…» и «нет»… Он разрубил узел минутных сомнений и готов был напролом идти к цели. Последние приготовления были сделаны, механизм запущен, и ничто не помешает ему выполнить столь хорошо оплаченную работу.

В хорошем настроении, напевая песенку, он бегал из кухни в гостиную, накрывал низкий стол между двумя креслами. Бутылки с легкими и крепкими напитками, закуски, фрукты, посуда…

– Емеля! – весело крикнул он. – Так и будешь стоять?!

– О-о-о! – выразил восхищение Емеля, перешагнув порожек с балкона в гостиную. – Правительственный прием!

– Жаль, девочек не прихватили! – сожалел Саша, предлагая жестом гостю занять любое место…

– Не люблю шлюх…

– Напрасно! Не нравится – дал поджопник и взял другую. Зато иной раз такая попадется, что у-ух!.. Уходит, укачает до полусмерти, а ты еще и еще хочешь!.. И каждый день что-то новое, неиспытанное… Не знаю, как тебе, а мне хорошая баба столько сил дает, сколько и от десяти бифштексов не получишь! – Саша захохотал, но как-то торопливо и нервно и сам заметил это. – Ладно… Вроде все… – Он осмотрел стол. – Давай выпьем… Что тебе?

– Все равно… Лучше коньяк…

– Ну а я виски… – Саша кончиками пальцев приподнял над столом бутылку коньяка и повернул этикеткой к Емеле. Это был ординарный трехзвездочный французский «Мартель». – Такой пьешь? – И, не дожидаясь ответа, откупорил бутылку и хотел налить Емеле в рюмку, но тот отвел его руку.

– Сюда, пожалуйста, – показал он на стакан.

– В этом тоже что-то есть, хотя, признаюсь, всегда считал тебя эстетом! – Саша улыбнулся. – Сколько?

– Достаточно… Я сегодня уже изрядно выкушал… – соврал Емеля.

– Вижу… Не хочешь, можешь вообще не пить… Никогда не заставляю! – Саша налил себе в рюмку виски. – Беру все готовое в супермаркете. И никогда ничего не варю: не умею, не хочу. Ни кастрюль, ни сковородок! Только чайник да кофейник – вот и весь мой джентльменский набор. Ладно, давай за здоровье твоей жены.

Они выпили. Закусили. Налили еще и опять выпили. За встречу. За любимый колледж и рассыпавшихся по всему миру друзей.

Мирная, тихая, непринужденная беседа и случайные, обрывочные воспоминания о том, что их связывало когда-то.

Саша снял со стены гитару и, сев поудобнее в кресло, перебрал струны, прислушался к печальным звукам и, отложив гитару, спросил мягко, доверительно, по-товарищески:

– Так что с тобой приключилось?

И на какую-то минуту Емеля подумал: уж не сон ли все это? Фотография, винтовка, маска в диване, преследующий на каждом шагу один и тот же телефонный номер? Ведь какой славный на самом деле этот Саша? Внимателен, прост, тактичен… И уж одно то, что занимается книгами, а не… И тут он проснулся! «Естествен, тактичен… Да, в колледже не учили актерскому мастерству, туда брали актеров от Бога… Прирожденных актеров! Как одно из непременных условий… И Саша оказался хорошим актером! А я?..» Незаметно, без поднятия занавеса поединок давно начался.

– Со мной ничего особенного, дали по роже, и все… А с женой плохо…

– Но ты вроде не женат… – стараясь что-то вспомнить, сочувственно сказал Саша…

– Женат… Просто давно не живем вместе…

– Да-да… Теперь припоминаю… Кто-то говорил, что вы расстались, но давненько это слышал… И от кого, не помню. Так что произошло?

– Сам не знаю… Вечером сидели в кафе, говорили… На следующий день мельком видел ее на улице, а сегодня узнаю по радио, что она ранена… Сепсис…

– У нас в Афгане половина роты умерла от заражения крови – не было своевременной помощи… Но здесь ведь не Афганистан… В какой клинике она лежит?

– В Склифе… Тоже по радио узнал…

– Хоть что-то сказала?! Кто? Где?! – Саша участливо смотрел на Емелю.

– Не знаю… В справочной сказали, что завтра сможет говорить…

– Отлично! Радоваться надо, что все так хорошо… Обычно ведь бывает хуже… Но сейчас ты ей ничем не поможешь… Расслабься, выспись… Предлагаю у меня остаться, места много.

– Берлога у тебя что надо.

– Далеко, правда… Но я уже новую присмотрел, в центре… Хочешь, покажу завтра…

– Поиграй что-нибудь… Спой…

– Потом… Ты напрасно от виски отказываешься. Я, например, давно уже ничего не могу пить, кроме хорошего виски. – Саша держал в руке непочатую бутылку «Белой лошади»… – Погоди! Лед забыл принести! – Он убежал в кухню.

Вытащил из морозильника лед, побросал его в хрустальную чашечку, достал два длинных стакана и ополоснул их под краном, потом, глянув на дверь и убедившись, что за ним не наблюдают, достал из аптечки флакон с прозрачной жидкостью и капнул в один из стаканов одну лишь каплю. Спрятал флакон и, подхватив лед, поспешил в комнату к гостю.

– Вот… Со слезой! – Он приподнял стаканы и показал на просвет капли на стенках. – Красота!.. Не раскисай, не раскисай, дружище! Все с твоей женушкой будет хорошо! Склиф – не афганские пески… Завтра вместе туда съездим, свидания добьемся… если, конечно, ее из реанимации в обычную палату переведут.

Он поставил на стол стаканы и распечатал бутылку виски. Налил понемногу, бросил себе пару кусочков льда.

– И мне положи!.. – попросил Емеля.

– Как хорошо! – играя пьяненького, сказал Саша. – Ну, поехали! Вздрогнули! – чокнулся с Емелей. – За встречу! И вообще, давай почаще встречаться, не прятаться в скорлупе…

Емеля разом все выпил.

– Знаешь, всю ночь не спал… Может, кофейку, а? А то и в самом деле у тебя придется остаться… – Глаза Емели слипались, он откинулся на спинку кресла.

– Можно и кофейку! И чаю! С коньячком! И у меня заночевать можно… Все, что пожелаешь, можно! Но лучше еще выпить, чтобы хорошо спать! – Саша осмелел, все шло по намеченному плану. Он плеснул в Емелин стакан виски и, уже не таясь, не оглядываясь, сходил со стаканом на кухню и добавил в него несколько капель из флакончика. Вернулся в гостиную, увидел спящего в кресле друга и не мог скрыть радости. – Ай да молодец какой! – Приподнял голову и сам влил в рот Емеле содержимое стакана.

Саша посмотрел на часы, походил бесцельно по квартире, потом набрал по телефону номер.

– Это я… – долго слушал… – Где это будет лежать… Понял… Во сколько?.. Нет-нет… Ни в коем случае… Заранее не надо… Про свет не забудь… Время ты знаешь… – и положил трубку.

Саша сел в кресло и долго смотрел на Емелю.

– Ты просил меня спеть? – тихо сказал он. – Я ни в чем не могу отказать дорогому гостю… – Он взял с пола гитару и устроился в кресле поудобнее…

Настроился на нужный лад и запел. Голос был приятный, и пел он, как настоящий артист. Делал большие паузы, о чем-то больно и напряженно думая, постепенно отдаваясь во власть чувств… «Сиреневый туман над нами проплывает… Кондуктор не спешит…»

Голос звучал так красиво и с такой отчаянной, удалой грустью, ни разу не сфальшивив и не пережав, что никто бы и никогда не поверил, что так может петь убийца. Глаза Саши были закрыты, и в уголках их стояли слезы.

Закончив пение, он долго сидел с закрытыми глазами, потом открыл их и смотрел на Емелю. Неожиданно схватил гитару за гриф и что было сил ударил ею об стол с винами и закусками.

Грохот разбитой деки, разорванных струн и звон стекла взорвался в гостиной и через балконную дверь вырвался на простор ночи.

Емеля не шелохнулся, не вздрогнул, не приостановил дыхания.

Саша поднял взгляд на стенные часы. Они показывали десять. Взяв себя в руки, четко, не торопясь, стал собираться… Шприц, ампулы… В кабинете отодрал от днища стола приклеенные липучками нож и пистолет, поковырялся в телефоне, отключив его…

Вышел на балкон, закурил. Накрапывал мелкий дождь. Несколько раз затянулся жадно и бросил недокуренную сигарету за решетку балкона, проследил, как удалялся в темноте и пропал, не долетев до земли, красный огонек.

Потом вернулся к Емеле, приподнял веко и внимательно посмотрел на его глаза… Обыскал карманы… Задержал внимание на фотографии в портмоне, потеребил пальцами деньги, но, ничего не взяв, спрятал его на место. Наконец пригнулся и мягко провел руками поочередно по его ногам от колена до щиколотки и только после этого отошел от него.

Затем включил телевизор, еще раз сосредоточился и мысленно проверил, ничего ли не забыл, последний раз взглянул на Емелю и тихонько вышел. Долго звякали ключи и замки.

Когда все совершенно стихло, Емеля осторожно открыл глаза. Дыхание было поверхностным и едва заметным, толчки сердца уменьшились по частоте и силе едва ли не вдвое, взгляд упирался в одну точку, но сознание работало. Он никогда и заподозрить не мог, что в таких пределах может управлять физиологией своего организма. Теперь нужно было как можно скорее выйти из искусственно созданного состояния анабиоза. Емеля нащупал на руке пульс и заставил себя глубже дышать, повернул шеей влево, вправо… сделал несколько круговых движений в одну и в другую сторону, расправил плечи. Нормальное состояние быстро возвращалось к нему.

Тихо работал телевизор, шуршал дождь… Внизу зафырчал мотор, и отъехала машина.

Стенные часы пробили одиннадцать. Емеля встал с кресла, бросился к телефону, но он не работал. Дверь на лестничную клетку не открывалась – для специального замка требовались ключи! Попытался выломать дверь, стал бить ее и трясти, но она даже не задрожала. Он вспомнил о винтовке, с помощью которой можно было попытаться разрушить замок, вернулся в гостиную и вытащил ее из спинки дивана, но она оказалась незаряженной. Время шло, терялись драгоценные минуты.

Емеля выскочил на балкон. Внизу – бездна и тьма, вверху – карниз крыши!

Он бросился в кладовку и стал вышвыривать все подряд, пока в руки не попалась буксирная капроновая веревка с тяжелыми замыкающимися крюками. Нашел отвертку и стал выковыривать пружину, чтобы освободить крюк от всего лишнего; наконец это удалось.

Он вернулся на балкон, свернул кольцами веревку и, хорошо прицелившись, метнул ее подобно лассо на крышу. Затея удалась – крюк за что-то зацепился, однако длины веревки едва хватало до плеч. Емеля попробовал прочность и, не мешкая, стал подтягиваться на руках.

Веревка от натяжения скрипела, и руки проскальзывали по ней, а наверху что-то угрожающе скрежетало.

Давно проржавевшая решетка, за которую зацепился крюк, прогнулась и готова была вот-вот оторваться от хлипких стоек.

Первые метры Емеле пришлось подтягиваться только с помощью рук, тело его раскачивалось на сорокаметровой высоте. Но вот после очередного усилия конец веревки коснулся щиколоток, и Емеля тотчас воспользовался этим. Делая для ступней петли, он достиг карниза. Оставалось самое сложное – преодолеть его и перевалиться на крышу. Он поднял голову, как раз над ним торчала одна из стоек оторванной решетки, он ухватился за нее, и тотчас оторвалась следующая стойка, а за нею беззвучно соскользнула вниз и пропала в темноте веревка.

Емеля болтался под карнизом, изогнутое звено решеток держалось на одной последней стойке. Емеля подтянулся, голова оказалась над карнизом, и он увидел единственный железный прутик, на котором держалась решетка и от которого зависела его жизнь.

Боясь дышать и совершить неосторожное резкое движение, он подтянулся и мягко, пружинисто положил правую ногу на карниз. Отдышался, отдохнул и подтянулся еще раз. Наконец, сделав последнее движение, он всем телом показался на крыше: плечо, бок, бедро были еще там, над бездной… но это была уже победа.

Тусклыми пунктирами фонарей сплетались и уходили в моросящую мглу улицы, по ним бежали машины. Мокрая скользкая крыша пахла смолой и подгоревшей гречневой кашей. «Наверное, из вентиляционных труб так несет…» – подумал Емеля и отполз подальше от края. Он поднялся и стал искать вход на чердак. Без особых сложностей нашел его, выломал гнилую дверь и спустился в темноту чердачного пространства.

Освоился в темноте и стал искать выход на лестничную клетку. Вот он, нашел, но он оказался надежно закрытым с наружной стороны. Емеля брел дальше, натыкаясь на коммуникационные трубы, стойки и стены. Ударившись очередной раз, упал, дальше полз на четвереньках. Наконец на ощупь нашел еще один выход, но и здесь дверь была надежно заперта…

А между тем Саша уже был на месте. Его «Жигули» стояли недалеко от хирургического корпуса, и сам он сидел в водительском кресле и, время от времени включая «дворники», наблюдал за всем, что происходило вокруг. По железной крыше лупил осенний дождь.

Ко входу подъехала скорая, дверь приемного отделения открылась не сразу, без особой спешки бригада медиков вытащила носилки с пострадавшими и скрылась в дверях отделения. Саша посмотрел на часы, на погруженный в сон хирургический корпус.

А Емеля нашел-таки открытый люк на лестничную клетку, спустился по железной лестнице на площадку и, оказавшись в лифте, посмотрел на стертые в кровь ладони.

На дворе не было ни души. Сориентировавшись, он побежал на улицу.

На территории клиники Склифосовского тоже никого не было. Все так же монотонно шуршал дождь. Под крышей хирургического корпуса непрерывной голубой полосой светились окна реанимационного отделения. Сашина операция была рассчитана по минутам, тщательно продумана во всех мельчайших деталях, имела даже запасной вариант. Готовил ее большой профессионал в жесточайшем цейтноте.

Саша, он же Тыква, направился к неприметной двери в торце корпуса, открыл ее заранее приготовленным ключом, оглянулся и скрылся за нею. Минут двадцать или около того ему предстояло переждать в полуподвале, чтобы лично убедиться в том, что последний обход охранника по запасной лестнице завершен. Именно после этого Тыква включался в исполнение заказа…

Емеля бежал по улице, надеясь поймать машину, но водители проносились мимо, поддавая газа. Наконец одна машина на встречной полосе остановилась, и Емеля, предвидя сложности, бросил на колени водителю все имевшиеся деньги.

Сначала водитель испугался, но, услышав адрес: «В Склиф!» – охотно согласился. Машина развернулась и помчалась по пустынным улицам к центру.

– Как можно скорее… В твоих руках жизнь человека… – попросил Емеля.

Водитель был равнодушен к чужой жизни и гнал машину не для спасения этой жизни, а для того, чтобы поскорее избавиться от очередного пассажира. Все пассажиры одинаковые, всем надо поскорее, и потом – центр или окраина, не все ли равно? – захотят, прирежут где угодно. Москва плохо освещалась, все теперь ездили с включенными фарами, и это делало ночные поездки опасными. Но он привычно выполнял свою работу, сбавляя скорость перед мигалками и сомнительными перекрестками, а в основном нажимая и нажимая на газ…

Клиника жила своей обычной жизнью. Охранник в положенное время, 23:55, медленно спустился с последнего этажа на первый, проверил, закрыта ли дверь на двор, после чего зашел в дверь первого этажа и закрыл ее за собой на ключ. В подвал он не заглядывал – дверь там была всегда закрыта. Но именно там притаился Тыква. Подождав чуть-чуть, он вышел из укрытия.

В реанимационном отделении, в коридоре, перед палатой 1203, сидел на стуле милиционер и зевал. Скучно, тепло, тихо. Убаюкивающе зудели лампы дневного света. Из палаты вышла с шприцем в руке медсестра. Милиционер глянул ей вслед. В глубине коридора из лифта принимали очередного прооперированного больного на каталке…

Тыква прошел по пустой служебной лестнице несколько маршей, попутно выключая свет на некоторых площадках. На одном из этажей в уголке площадки были свалены пустые картонные коробки. Тыква пошарил внизу и вытащил сверток с темно-зеленым хирургическим костюмом, не торопясь, без какой-либо суеты надел его, поправил колпак, надвинул на нос марлевую повязку…

Машина с Емелей рыскала по аллеям и проездам клиники, вот он увидел Сашину машину и попросил остановиться, но в ней никого не было. Емеля помчался к пандусу, взбежал по нему к приемному отделению, но оно было закрыто. Стал барабанить в дверь, и через какое-то время она приоткрылась, и его впустили… Он подбежал к принимающему врачу, чуть поодаль были сестры, санитары.

– Мне нужно срочно в реанимацию!

Пожилая женщина посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Туда никто не может попасть!

– У меня там жена!

– Приходите утром… в справочную…

– У меня жена там, и ее могут убить!

За спиной Емели появились люди в белых халатах.

– В реанимации не убивают… – сказал кто-то. – Идите домой.

– Но ее хотят убить!

– Уходите, а то вызовем милицию!

Емеля бросился к двери, ведущей внутрь корпуса, но она оказалась закрытой.

– Да поймите, олухи, там человека могут убить! Позвоните туда!

– Убивают там… – санитар кивнул в сторону улицы и вежливо взял Емелю под локоть. – Идите, не шумите, гражданин… Выспитесь хорошенько… Смотрите, как вы весь перепачкались… Да и выпили, верно…

Откуда-то появился милиционер.

Емеля выскочил под дождь, обежал вокруг корпуса, но все двери были закрыты, и тут взгляд его остановился на кране «бронте».

Посмотрел наверх, на окна реанимации, на кран… и решился!

Схватил с земли кирпич и разбил им стекло кабины, залез внутрь и стал возиться в приборной доске, наконец сел нормально в кресло и включил зажигание. Мощный дизель вспорол тишину ночи, набрал обороты и заработал уверенно и ровно.

Емеля прихватил в кабине ломик и перебрался в люльку, содрал с пульта кожух и включил его. Заработала система управления стрелой.

Пока Тыква преодолевал последние марши служебной лестницы, стрела крана медленно поднималась вдоль стены хирургического корпуса. Один этаж, другой, третий… В каких-то палатах горел свет, люди в белых халатах помогали больным. А в этом окне видно, как перегружали с кровати на каталку тело покойника. Емеля сцепил зубы… Как заправский крановщик, он сноровисто переключал рычаги, поднимаясь выше и выше.

Притомившийся милиционер в коридоре реанимационного отделения задремал. Где-то в центре коридора из-за ниши выглядывал стол дежурной сестры. Тихо и незаметно отворилась дверь служебной лестницы. Милиционер среагировал на шум и не выразил беспокойства, сквозь приоткрытые глаза он увидел врача в стерилизованном хирургическом костюме, в бахилах, с фонендоскопом на шее и историями болезней под мышкой. Врач уверенно прошел в охраняемую палату. Мент закрыл глаза.

Люлька с Емелей ползла вдоль окон последнего этажа. Он дернул рычаг и остановился перед очередным окном. Протер глаза. Сквозь дождевую пелену и стекло увидел склонившегося над кроватью человека и ни на секунду не усомнился, что это ОН!

Люба, окутанная проводами, трубками и приборами жизнеобеспечения, неподвижно лежала на высокой кровати. ОН приподнял простыню и вонзил в ногу иглу шприца. Оставалось сделать последнее движение – нажать большим пальцем на поршень, чтобы два кубика смертоносного яда вошли в мышцу, но именно этого Тыква и не успел совершить.

Емеля дернул рычаг на себя, и люлька, ломая стекло и раму, с грохотом въехала в палату.

Ошеломленный Тыква бросился к двери, но поскользнулся, а Емеля тем временем выскочил из люльки и набросился на него.

Завязалась борьба.

Ничего не понимающий милиционер с очумевшим лицом появился в дверях и пальнул в потолок.

В коридоре завыла сирена, включилась световая сигнализация, со всех сторон бежали врачи и сестры.

Емеля выбил из рук Тыквы нож, но тот нанес ему сильный удар ногой, и Емеля, перелетев палату, стукнулся об стену.

Милиционер все еще не понял, кого надо хватать, в кого стрелять.

– Руки вверх! – закричал он.

Тыква выстрелил в него. Емеля бросил в Тыкву коробку с инструментами и выиграл секунду. И снова завязалась ближняя схватка. Тыкве мешали двигаться халат и бахилы, он несколько раз выстрелил в Емелю, но не попал. Емеля нанес ему сильнейший удар, и тот, разбив стекло, вылетел наружу…

Реанимационная палата наполнилась белыми и зелеными халатами. Патрульные машины с тревожными сигналами въезжали во двор клиники Склифосовского…

Дальнейшие события развивались по обычной схеме, и вряд ли стоит на них задерживать внимание. Газетная шумиха быстро спала, главных преступников, естественно, не нашли, а Любу и Емелю после многочисленных допросов, проверок и очных ставок (неизвестно, с кем и зачем?!) оставили в покое.

Дело вроде бы и не закрылось, но явно притормозилось. Во-первых, оно не относилось к числу особо важных – мало ли сейчас убивают банкиров, корреспондентов и думцев? – а во-вторых, реальных предпосылок к раскрытию преступлений в руках следствия так и не оказалось. Трупы молчали.

Книжный магазин и квартиру бывшего сотрудника КГБ Александра Неплюева перерыли вверх дном, но ничего особенного там не нашли.

Трупы Скуластого и Владика найдены и идентифицированы были с помощью Любови Стрешневой, но предполагаемые связи их с Русским Свободным банком никак не подтвердились – никто из служащих банка, в том числе и сам Руслан Иванович Залеев, никогда этих личностей не знал и не видел.

Белую «Волгу», в которой похитили корреспондентку Стрешневу, так и не нашли. Она испарилась.

К показанию потерпевшей о темно-зеленом «Мерседесе», который якобы преследовал ее по Ярославскому шоссе и проспекту Мира, следователи отнеслись снисходительно: сознание ее в то время было «неадекватно»…

Владельца «Запорожца», который потерпевшая Стрешнева угнала, спасая свою жизнь, с Дарвинского шоссе, тоже не нашли: номера на нем оказались фальшивыми.

Что же касается телефона 225-05-33, то о нем и говорить нечего! Этот номер указан во всех справочниках и рекламах, и в самом банке большую часть времени он вообще работал в режиме коммутатора. С этого номера могли «выходить в город» даже простые клиенты банка – телефонный аппарат стоял в операционном зале для бесплатного пользования посетителями.

В биографии Руслана Ивановича Залеева, как и в биографии любого бизнесмена или банкира, были кое-какие туманные пятна, но следствие не нашло никакой заинтересованности Залеева в смерти Коршилова и тем более прямых или косвенных связей его с этим убийством.

Следователи также не нашли никакой связи между убийством банкира и погромом в редакции…

Месяц спустя Емеля и Люба медленно брели по лесной опушке. Голые деревья, черная, перепаханная земля. На груди Любы болтался «Никон». На другом краю поля проглядывало село, церковь.

Жизнь, так неожиданно и грубо потрепавшая Емелю, заставила его в этот месяц многое передумать, переосмыслить, понять. Методично, со стоическим упорством он восстанавливал утраченную форму, сблизился с некоторыми старыми верными друзьями, наметил кое-какие планы на будущее. Главное же, что он вынес из своих долгих раздумий, – нельзя, подобно щепке, плыть по течению жизни, как бы легко и приятно это поначалу ни казалось.

Но неужели до самого конца жизни так и придется днем и ночью стоять в боксерской стойке, ожидая удара слева, сзади, справа?

– Кому нужны все эти убийства?.. Кто заказал их?.. – чисто риторически произнес Емеля.

– Ты… я… Все мы… Общество заказало убийства… – философски, вполне серьезно ответила Люба.

Высоко в небе самолет преодолел звуковой барьер, от грохота взлетели над полем испуганные грачи, Люба подняла фотоаппарат и нажала затвор.

– Когда-нибудь выпущу альбом… Если деньги будут… – сказала она.

– Я заработаю деньги.

– Только не этими… не вшами… – Емеля засмеялся.

– Обещаю…

– Мама борщ сварила, просила не опаздывать…

– Тогда и в магазин еще надо поспеть!

Прохладный воздух щекотал ноздри, ноги приятно погружались в мягкую пахучую землю, засыпающая природа убаюкивала.

Люба и Емеля говорили о том, как на будущий год отремонтируют избу, поставят новую ограду, наведут на участке чистоту и порядок и избавят маму от всех непосильных для ее возраста трудов и вообще постараются как можно больше проводить свою жизнь в загородном доме.

В светлом настроении, счастливые и размечтавшиеся, они подошли к избе, Емеля открыл калитку и пропустил вперед Любу, потом нырнул в окошко своих «Жигулей» и включил музыку. В деревенском дворе звучал медленный вальс. Люба и Емеля, тесно прижавшись друг к другу и ощущая тепло и дыхание друг друга, медленно кружились в лопухах и жухлой крапиве и были счастливы, как никогда.

На некотором отдалении, за двумя-тремя домами, стоял на деревенской улице темно-зеленый «Мерседес»…

Они не заметили, как пошел дождь, обыкновенный осенний дождь, мелкий, холодный, всепроникающий. Крыша машины, капот, на котором лежал незачехленный «Никон», наклонные стекла покрылись водяным бисером; через открытую дверку из салона негромко звучал вальс, они медленно танцевали на примятой траве и, боясь причинить боль незажившим ранам друг друга, говорили совсем не о том, что тревожило их.

Пока Люба залечивала в Склифе раны, шумиха, поднятая вокруг нее, постепенно сошла на нет. Да и об убийстве Коршилова тоже почти не вспоминали. Жизнь похожа на прибрежный накат, когда волны, следуя одна за другой, очищают берег от всего, что принесла предыдущая волна, оставляя на суше выброшенные из морской пучины очередные сюрпризы и пену до того момента, пока следующая волна, более свирепая и высокая, вновь не принесет чего-нибудь новенького.

Чуть ли не на следующий день после покушения в реанимационной палате Склифа на корреспондентку «ЖИЗНИ» Любовь Стрешневу, в ближнем Подмосковье по пути в свой приход был зверски убит священник Константин, а через неделю отправили на тот свет очередного банкира и супермафиози Вову, о котором до этого никто ничего не слышал, но похороны которого теми же газетами и телевидением были превращены в событие общероссийского масштаба.

Убийство Вовы затмило перевернувшийся паром с двумя тысячами жертв в Бангладеш, кровавую войну в Центральной Африке, послание президента российскому народу, аварии на атомной электростанции и все без исключения события на просторах России.

Все телевизионные каналы показывали Вову в роскошном дубовом гробу (10 000 долларов, спецзаказ и спецрейс из США), который несли плотным строем двенадцать наиболее близких и преданных соратников на Ваганьковское кладбище. Процессия из сотен престижных и представительских лимузинов и тысяч съехавшихся со всего мира друзей растянулась на километры, милиция на всем пути оберегала скорбный порядок. Крыши домов были заняты снайперами и наблюдателями из команды безвременно погибшего Вовы. Москва никогда еще не видела столько роз, собранных в одном месте.

Тексты и голоса корреспондентов и комментаторов были осторожно-почтительны. Миллионы людей очумело смотрели по телевидению на похоронный пир, не зная, как и понимать его.

Россия, в общем, жила своей нормальной жизнью…

В первый день по выходе из больницы Емеля, по просьбе Любы, отвез ее в редакцию «ЖИЗНИ», где на целых пять минут появление ее превратилось в сенсацию – ее целовали, обнимали, поздравляли с выздоровлением и пр. и пр.

Редактор сам провел Любу в ее отремонтированные после пожара «апартаменты». Комната и конура-проявочная, отделанные современными материалами и украшенные новой офисной мебелью с персональным компьютером на столе, больше, чем любые слова, говорили о том, насколько Любу здесь ценили и любили. Впечатление портила стальная решетка на окне, но и она была частью любви и заботы о ней.

– Нравится? – спросил, выдержав паузу, редактор.

– Очень!

– Это наш маленький подарок тебе. А это… – он положил руку на сверкающий телефонный аппарат, – подарок от межрайонного телефонного узла: с выходом в город и без абонентской платы до конца будущего года! Так что работай, звони и радуй читателя. Но сначала долечись…

Ранения в ногу, особенно когда задета кость или разорвана артерия, всегда тяжелы, на полное выздоровление и восстановление двигательных функций уходит немало времени и сил, и тем не менее для нормального человека это не предмет великих уныний и забот. Выполнение давно отработанных схем и методик лечения всегда приводило к оптимистическим результатам.

Но если ранена душа, задета психика и произошел никому не видимый надлом, дело становилось серьезным. Это состояние можно сравнить разве что с штопором или пике, выйти из которого очень трудно.

Люба не могла спать, перед глазами возникала морда дышащего ей в лицо Скуластого, в голове мешались мысли: какое гнездо она потревожила, если уж так спешно ее захотели убить?.. и кто из бандитов гуляет на свободе?.. почему для милиции все оказалось таким непосильным?.. и что теперь будет?.. И потом… потом самое главное – она убила человека! Бандита, подонка, убийцу… – но все же человека… Чью волю выполнял этот человек?

Иногда она вздрагивала, как ударенная электрическим током, когда неожиданно, ни с того ни с сего ощущала пальцами упругую кровавую мякоть глазниц дышащей смрадом все той же рожи! И тогда она вскрикивала и поднималась над подушкой, дико озираясь и видя на соседних койках таких же тяжелобольных, каждого из которых переполняли собственные боли и муки до такой степени, что они не в состоянии были воспринимать чужих страданий. Люба успокаивалась, приходила в себя и засыпала под стоны соседей, чтобы через какое-то время вновь закричать от страшного наваждения.

Беседы, или сеансы, с психотерапевтом ни к чему хорошему не привели – люди с высоким уровнем интеллекта практически никогда не поддаются подобному лечению.

Люба поняла, что выходить из штопора придется ей самой, и главную задачу для себя определила просто – необходимо размазать, размыть, сгладить, а потом и вовсе стереть эти жуткие воспоминания и наваждения другими впечатлениями, событиями, эмоциями, и чем ярче будут эти события и впечатления, чем больше их будет, тем скорее кончится кошмар и она станет нормальным человеком. Но она понимала также, что все ее старания пойдут насмарку, если не будут найдены и обезврежены истинные виновники трагедии. Но кто это сделает? Ясно, что не она сама. Милиция? Отпадает. Та давно умыла руки: «Все злодеи мертвы! Вы живы! Вам не о чем волноваться». Тогда кто?.. А страх засел в ней глубоко и прочно.

Емеля смотрел на историю с Любой несколько иначе, чем милиция, и потому из больницы перевез ее не в ее жилище, а к себе домой и постарался сделать это скрытно – во всяком случае, так, чтобы никто из милиции, врачей и тем более посторонних людей об этом не знал. Все, что просила Люба, – одежду, записи, фотоархив, – он, соблюдая все ту же осторожность, переправил из ее коммуналки к себе на квартиру.

Тренировки, бассейны, физиотерапию Люба перемежала с работой над задуманными статьями, систематизацией фотоархива, походами в редакции, театры, на выставки, в кино, изо всех сил стараясь до отказа заполнить каждый день.

Метерлинковская «Ундина» во МХАТе увела ее в другой мир, в полную, столь желанную «отключку». Тут воедино слились два прекрасных спектакля: один – на сцене в богатых сказочных декорациях, другой – в зрительном зале, заполненном детьми, где искренние переживания, единые вздохи и восторженные вопли чередовались с замираниями и полной тишиной.

Несколько дней она находилась под впечатлением чудного спектакля, пока не попала в Манеж на международную выставку современной фотографии. То, что она увидела там, немало озадачило ее: или мир свихнулся, или она сама полная дура, решила она.

На одном из стендов российских фотомастеров были выставлены цветные и черно-белые крупноформатные фотографии полуобнаженных фотомоделей на фоне кладбища и того, что на нем происходит во время похорон.

Визитной карточкой стенда была метровая фотография в отличном техническом исполнении. Красивая молодая женщина в черной элегантной накидке и туфельках с высокими каблуками на босую ногу, в широкополой черной шляпе с ниспадающей с нее на большие холодные глаза сеткой, как бы присела над биде, уперев руки в талию и таким образом раздвинув локтями накидку и обнажив голое тело. Крупно, выразительно, почти как на приеме у гинеколога. Позади нее гроб с небритым покойником и скорбными лицами родственников, гробовщики в ватниках и с лопатами, горка свежей земли.

Посетители обстоятельно, неторопливо рассматривали каждый снимок и не спешили опустить глаза или перейти к другим стендам.

В огромном зале стало душно. «Что происходит? – думала Люба. – Я чего-то не понимаю. Ведь мои снимки никто не пустит сюда, в главный выставочный зал России! Они никому не нужны. И не только снимки, а и статьи, репортажи и вообще все, что я делаю. Зачем я, часто рискуя жизнью, фотографирую, пишу. С кем-то борюсь, что-то доказываю? Ради чего и кого?! Ради вот этого милого молодого человека, который никак не шокирован и не может оторваться от гнусного, надругающегося над самой человечностью стенда?.. Зачем я живу? Мне наступают на пятки, зажимают рот, в меня стреляют, а я не сдаюсь, рыпаюсь, кричу и что-то снова и снова доказываю. И обо мне еще говорят, что я все время нахожусь в гуще событий, в гуще жизни… Они ошибались! Вот она, жизнь, за которую, оказывается, я боролась!.. А если и это не жизнь, то где же она, жизнь?»

…Они не танцевали, а просто стояли, обнявшись. Моросящий, почти невидимый дождь прибил волосы на непокрытых головах и тонкими струйками стекал по щекам и шее.

– Неужели ты любишь меня, Емеля?

– Странный вопрос. – Он поцеловал ее в мокрые волосы.

– Каждая женщина помнит день, когда она потеряла девственность, но ни одна женщина не скажет, когда она потеряла женственность. Я ведь никакая не женщина. Не хранительница очага, не мать, не нежнейшее создание, достойное того, чтобы ее носили на руках. Я рабочая лошадь, машина, бесполое существо с острыми зубами и грубыми крепкими руками, которое вступает в схватки, выводит на чистую воду, ковыряется в дерьме, ругается матом, носит штаны и эти гадкие неуклюжие кроссовки! И название-то какое гадкое: кроссовки! Чтобы каждый день, каждый час, не снимая их, как можно быстрее бежать и бежать! Я забыла, когда последний раз надевала платье! Ведь все это не свойственно, противно самому женскому существу. Женщине обольщать, рожать, воспитывать. – Она запрокинула голову и закрыла глаза, и слезы смешались со струйками дождя.

– Ты моя самая красивая и самая замечательная женщина. – Емеля легко поднял ее на руки. – Ты мое чудо. Мое сокровище. – Он целовал ее в мокрые глаза, губы, щеки.

– Еще… еще… еще… – тихо просила она, и он целовал и целовал ее.

Ему и самому пришлось нелегко в этот тяжелейший месяц, когда жизнь как бы переломилась надвое: на то, что было до, и все то, что будет после… Он не только привел в порядок заброшенный автомобиль, но и восстановил свою профессионально-физическую форму, в чем очень помог товарищ по колледжу Валерий, выхлопотавший ему, как бывшему сотруднику, доступ в спортзалы и тиры конторы.

Частые встречи и откровенные разговоры еще больше сблизили их.

Емеля во всех подробностях рассказал ему о деле, которое хотел распутать, и заручился его обещанием помогать всем, чем только сможет. В один из вечеров Валерий намекнул Емеле, что он мог бы вернуться в контору, где создавался новый перспективный отдел… Емеля отказался.

– Вернуться в контору – моя мечта, но сейчас это невозможно. Моя жизнь никогда не будет спокойной, пока я не возьму за глотку того, кто хочет смерти Любы. Только так я смогу защитить…

– Наши возможности как раз и помогут тебе осуществить это, – сказал Валерий.

– Ошибаешься, – Емеля грустно улыбнулся. – Ты не хуже меня видишь, что наша демократия каким-то хитрым образом повернулась к народу спиной. Законы защищают не Любу, а бандитов. Вернувшись в контору, я должен буду блюсти эти законы и заранее докладывать по команде не только о каждом своем шаге, но и о намерении сделать таковой. С бандитами я должен вести диалог на их языке. Я использую все, чему меня когда-то обучили, но о законах забуду. И я выйду на них. Я знаю, где они окопались.

– Тебе не дает покоя тот телефон?

– Да. У меня в руках два конца оборванной нити…

– Ты совсем холодная, – сказал Емеля и отнес Любу в дом. День угасал. В избе было тепло и уютно. В печи трещали дрова, пахло борщом и котлетами. Матрена Васильевна накрывала на стол. Она знала о беде, случившейся с дочерью, знала, что обидчики – те самые бандюги, что приходили якобы напиться, – наказаны, но ей все равно было страшно вдвойне и оттого, что произошло с дочерью, и оттого, что и Емеля, и Люба не все до конца ей рассказали, а что-то утаили. Зато уж то, что дочка решила сойтись с бывшим мужем, откровенно радовало ее.

– Такие мужики на дороге не валяются! – в удобный момент шепнула она Любаше.

Емеля вышел на двор, забрал с капота «Никон», закрыл машину и осмотрелся. Было по-осеннему тихо. В глубине улицы, на обочине, прикрываемый штакетником и кустами, стоял темно-зеленый «Мерседес». И смешно было бы думать, что Емеля не заметил его.

По случаю приезда живой и, слава Богу, здоровой дочери Матрена Васильевна, желая угодить и ей, но главным образом любимому зятю, приготовила свое фирменное блюдо – борщ!

Готовить красиво и вкусно она умела всегда, но сегодня старалась, как никогда. И силы откуда-то появились, и желание, да и все необходимое для такого не самого простого блюда оказалось под рукой. На курином бульоне, из сохраненных по сей день своих, огородных, помидоров, с едва-едва заметно похрустывающей капустой, маленькой, сочной, специально борщевой свеколкой, многообразной, смешанной в особых пропорциях и брошенной в последний момент зелени с добавлением острого, выращенного на подоконнике красного мексиканского перчика борщ выдался на славу! Хозяйка сама подала его в маленьком чугунке на стол. И чего только на этом столе не было! Соленые огурцы, помидоры, квашеная капуста, ядреный хрен в собственном соку, ягодные компоты – и все со своего маленького огорода! Пригодились и соленая рыбка, и лимоны, и соки, привезенные детьми из Москвы. Уж неизвестно, когда стены старого дома были свидетелями такого пиршества.

За окном промозглая осень гнала с далекого севера тучи и поливала землю унылым холодным дождем, порывами ветра срывала с деревьев последние листья и не трогала только красные гроздья рябины, оставив их на самые суровые дни для снегирей и свиристелей.

И от идущего от поленьев жара из печи, и от сознания своей защищенности от наступающих холодов всем делалось очень хорошо.

– У-у-у, Матрена Васильевна, в «Метрополе» за тарелку такого борща меньше сотни зеленых не взяли б! – Емеля поднял граненую стопку. – За нашу добрую прекрасную маму! – Выпил и замер, задержав мимолетный озадаченный взгляд на верхнем углу оконной рамы. Дернулось сердце, обожгло виски, он понял, зачем притаился неподалеку «Мерседес», но ни одним мускулом не выдал своего волнения.

– Гадость какая, – Матрена Васильевна отодвинула недопитую стопку.

– Суровы, очень суровы, Матрена Васильевна. Настоящая водка не может быть плохой и тем более гадостью! Водка бывает только хорошей или очень хорошей! – Он вытащил из банки соленый огурчик.

– То-то людей столько травится, – возразила Матрена Васильевна.

– Мы же не про ту водку говорим. В ларьках и палатках – это вообще не водка!

– Так зачем же ее продают?

– Это вопрос к президенту!

– Не понимаю, за что я тебя люблю, Емеля? – На лице Любы появилась ироничная улыбка.

– Наконец-то призналась!

– Призналась.

– Любаша, да кто же такого не полюбит? Красивый, сильный, наглый! – Емеля хрустел огурцом и как бы между прочим смотрел в окно: сквозь поредевшие ветки деревьев и кустарников где-то в сотне метров просматривались очертания «Мерседеса». – А если бы еще умел петь, рисовать или, на худой конец, фотографировать вроде тебя!

– Спасибо!

Емеля обошел вокруг стола, склонился над Любой и поцеловал ее.

– Дурочка. – Еще раз поцеловал. – Твои фотографии многих картин стоят. – Он смотрел в окно. – Сама увидишь, как народ повалит на твою выставку, особенно в выходные. Залы будут заполнены с утра до вечера, к книге отзывов выстроится очередь…

– Боюсь, на мою выставку народ не очень-то пойдет, – Люба грустно улыбнулась. – Но я должна ее сделать. Для себя. И именно сейчас.

– А потом мы издадим прекрасный альбом.

– Лучшие негативы сгорели вместе с лабораторией.

– Выше нос. Все лучшее впереди! – Емеля поцеловал Любу, осторожно вынул из-под воротничка ее блузки радиомаяк – мягкий проводничок с крохотной коробочкой на конце – и, заговорщицки приставив палец к губам, удалился. – Покурить… После алкоголя иногда тянет.

Удивленным взглядом Люба проводила его.

– Хвалил-хвалил, а ни к чему и не притронулся! – Матрена Васильевна собрала использованную посуду.

– Еще не вечер… Так теперь говорят… – сказала Люба.

– Тебе бы лежать да лежать, а ты на работу побежала.

– Да куда ж мне бежать, мама?.. Конечно, на работу!

– Ты-то хоть ешь! Остыло все, поди.

– Не могу… Меня трясет, мама.

– Горе ты мое, доченька… Сейчас душегрейку принесу.

– Нет-нет, сиди, – Люба придвинулась к матери и прижалась к ней, по щекам ее катились слезы. – Я очень люблю тебя, мама. И раньше любила. Всегда любила… Но никогда не дарила тебе внимания, тепла. Нас так приучили, и мне казалось, что главное где-то там, впереди, в стороне, но не у меня дома. Прости, мама.

– Не плачь, доченька. Жизнь нашу не мы сами изломали.

– Теперь все изменится. Мы будем жить вместе, я буду ухаживать за тобой, и Новый год мы встретим вместе, и елку в лесу срубим, и игрушек сами понаделаем!.. Я стала другой, мама.

– Все мы стали другими. Да слишком поздно. – Грубыми, некрасивыми и совсем не женскими руками Матрена Васильевна обнимала и гладила дочь.

Слова женщин «ложились» на лобовое стекло «Мерседеса», за рулем которого угадывался мужской силуэт. Вот он слегка шелохнулся, и широкая щетка-дворник элегантно смыла осеннюю морось, сделав ненадолго лицо четким.

Это был Чиж, который после удачно проведенной операции по уничтожению криминальной «Волги», и тем самым заслуживший доверие Хозяина, попал на ближайшую орбиту его окружения.

Сережа Фесенко, он же Чиж, окончил курсы телохранителей и считал себя умным и квалифицированным специалистом. Во всяком случае, его внушительная наружность, манера держаться и подавать себя красноречиво говорили об этом. Охранять певиц или сторожить ночью какую-нибудь задрипанную фирму ему не хотелось – никаких перспектив. Другое дело солидный банк! И платят хорошо, и с людьми видными дело имеешь! Ни с какой стороны не стыдно…

Скуластый и Владик не были его конкурентами, но то, что они бесследно исчезли, радовало его честолюбивую натуру – в тот же день, преодолев массу препятствий и массу непредвиденных сложностей, он отогнал на шестьдесят километров от места происшествия покореженную «Волгу» и сжег ее в лесной чаще, оказав тем самым нешуточную услугу Большому Хозяину, за что тот немедленно приблизил его к себе. Умный Чиж ни словом, ни намеком не поинтересовался судьбой своих опытных коллег, и это тоже сослужило ему хорошую службу.

Со смертью Владика и Скуластого были убраны опасные свидетели убийства Коршилова и покушения на Любовь Стрешневу, и это не могло не радовать Залеева, и, поскольку новых людей в это дело вовлекать ему никак не хотелось, а живучая корреспондентка занозой торчала поперек всех его дел, он послал именно Чижа со столь ответственным заданием «понаблюдать, послушать, а при случае…».

О существовании же такой опасной и почти всемогущей фигуры, как Емельян Стрешнев, он пока не догадывался, а это уж было исключительно профессиональной заслугой самого Емели. Во время следствия и спасения Любы в Склифе он никак не засветился ни перед корреспондентами, ни перед людьми, как-то вовлеченными в расследование дела. Здесь, правда, ему помог в этом вовремя вернувшийся из отпуска Валерий…

Тяжело, не моргая, уставился Чиж в одну точку перед собой.

На обращенном к огородам крылечке Емеля решал очередную задачу. Он знал, что Заказчик не успокоится и просто так в покое Любу не оставит, он терпеливо, целый месяц ждал этой минуты, догадался наконец бросить рискованную наживку, и Заказчик клюнул. Игра, замешанная на крови и смерти, началась. Лихорадочно работала мысль, трепетали ноздри, как у почуявшего добычу волка.

Емеля разыскал среди хлама в сарае сапоги, кепку, пиджак, спешно напялил все это на себя, заправил брюки в сапоги, в карман пиджака сунул бутылку и задами, огородами пробежал несколько участков и, обогнув их, вышел на дорогу позади «Мерседеса». И здесь тактика и поведение Емели совершенно изменились.

Чиж не моргая смотрел в далекое окошко и слушал записывавшийся на пленку разговор. Вот он что-то почувствовал и посмотрел в зеркало заднего вида: в заправленных в сапоги брюках шел, не разбирая луж и грязи, деревенский пьяница; споткнулся, едва не упав, а поравнявшись с машиной, остановился и звучно поставил на крышку багажника бутылку.

– Падлы… Демократы! Да я на всех на вас…

Через боковое зеркало Чиж наблюдал за пьяницей: забулдыжка расстегивал штаны, чтобы обмочить лимузин «королевский дизайн». Чиж опустил стекло.

– А ну, отвали… – приказал он вяло, как бы нехотя, вполне уверенный, что никто не посмеет его ослушаться.

Из машины слышались искаженные магнитофоном голоса Любы и Матрены Васильевны:

– Они говорят: дело закрыто – и бояться нечего!

– И верно, им-то чего бояться?!

Чижу очень не хотелось покидать теплый салон и пачкать руки, но пьяница приступал к ответственному моменту.

Чиж, широкоплечий малый, в поясной кожаной куртке, степенно вышел из машины.

– Ты, потрох!.. – все, что он успел сказать. Дальше все произошло быстрее, чем просто быстро: профессиональный, исполненный с накопившимся вдохновением дуплет – в живот и затылок – серия коротких ударов лица об колено, и скрюченный водитель влетел в машину.

Емеля сел за руль и вытащил из-под «мальчика» магнитофон.

– И подумать только, кто руководит этой бандой, страшно становится! – слышался голос Любы.

– Выходит, что и жить нельзя. Скоро и дышать не дадут, – сокрушенно вздохнула мать.

– Вот именно, какая тут жизнь!..

Емеля выключил магнитофон, пошарил по карманам «мальчика» – пистолет ТТ, наручники, документы. Сзади, между сиденьями, духовая винтовка с оптическим прицелом. Осмотрелся. Деревня словно вымерла. Ни души.

Емеля включил зажигание, тронул машину с места и направил ее на ствол дерева. Удар! – капот вздулся. Затем назад-вперед-назад – и снова удар немного сильнее об то же дерево – вздулся багажник!

Емеля вывел машину за пределы деревни на асфальтированную дорогу, проехал немного и остановился. За приборной доской неприметно укрепил радиомаяк, пощупал пульс «мальчика» и прихватил трофеи. Емеле требовался запас времени, рассчитать его было нелегко. Для верности он подпустил из баллончика газа в лицо «мальчика» и покинул машину.

Отойдя немного, достал футляр от очков со спрятанным внутри пеленгатором и направил его на «Мерседес» – послышались отчетливые сигналы радиомаяка, отвел в сторону – сигналы стихли, еще отвел – исчезли вовсе.

– Порядок, – удовлетворенно произнес он, сунул футляр в карман и пошел прочь.

Он знал возможности и реальные запасы вспомогательно-служебных средств конторы и потому просил у Валерия именно то, что ему непременно могло понадобиться. Радиомаяк предназначался для Любаши: спрятанный под воротничком блузки или просто в кармане, он позволял Емеле постоянно знать о ее местонахождении, хотя и в ограниченных пределах. Во всяком случае, просто так, из-под носа увести ее было просто невозможно. Но сейчас, в экстренном случае, Емеля нашел ему и другое, вполне достойное применение.

Теперь нельзя было терять ни минуты. Дождь вроде бы перестал, подул свежий южный ветер. На проезжавших машинах уже были включены габаритные огни.

Когда Емеля вернулся в избу, его встретили перепуганные женщины.

– Да куда ж ты пропал?! И прямо из-за стола?! – Люба была не на шутку встревожена. – Мы обыскались тебя и не знали, что и думать?! Да и на кого ты похож? Где ты так вырядился?!

– Ага! Соскучились?! – он громко чмокнул Любу в щеку и положил на стол трофеи – разобранное ружье и симпатичный магнитофончик. – Все в сборе? – он включил его.

Сквозь незначительные помехи слышны голоса:

– Ты хоть знаешь, кто они?

– Догадываюсь.

– А милиция?

– Не знаю. Они говорят: дело закрыто – и бояться нечего!

– И верно, им-то чего бояться?!

Люба застыла в изумлении и страхе, Матрена Васильевна ничего не понимала. Емеля выключил магнитофон и вытащил из него изящную кассетку.

– Потом послушаем. В Москве, – открыл форточку и, протянув руку, выдернул из угла рамы с наружной стороны нечто похожее на иглу от шприца и положил рядом с магнитофоном. – Радиомикрофон. – Емеля разогнул принесенные деревяшки и трубы, что-то щелкнуло, и все превратилось в красивую компактную винтовку. – Из этой штуки радиомикрофон выстреливается неслышно, скажем, в раму, а потом сиди себе под кустом или в машине и слушай! Ловко?.. Музейный экспонат Штази. Разработка конца пятидесятых годов. Как видите, служит и поныне, но это не все. – Емеля вытащил из кармана и положил на стол наручники и пистолет ТТ.

Громко тикали на стене ходики.

– Ты специально привез меня сюда? – наконец произнесла Люба. Вид ее был мрачен и холоден.

– Прости, моя любимая девочка. – Он обнял ее. – После твоего интервью в Русском Свободном банке что-то должно было произойти, и я не ошибся: интерес Руслана Ивановича к тебе не пропал.

– Неужели теперь до конца жизни бегать, прятаться, ждать пули за каждым углом?.. Емель… – Люба перешла на шепот. – Может, все-таки пойдем в милицию?.. Докажем, что дело далеко не закрыто, что из игры вышли только пешки, а главные фигуры продолжают свою игру?

– Слишком много убивают банкиров, депутатов, корреспондентов, священников. И все с концами.

– Ты хочешь сказать, что…

– Давай не связывать гарантию сохранения своей жизни с милицией. В больнице твою жизнь уже охраняла милиция. И с бандитами милиция разобралась, – тебе ведь именно так заявили?

– Боже, спаси и сохрани нас от этой чумы, – прошептала Люба. Матрена Васильевна, не до конца понимая меру смертельной опасности, которая снова нависла над ее дочерью, но чувствуя, что опять произошло нечто ужасное, плакала, крестилась в сторонке.

– Сейчас мой ход, и я не должен сделать ошибки. – Емеля выпустил Любу из объятий и посмотрел ей в глаза.

– Они не дураки.

– Они – возможно, а тот, что в «Мерседесе», – дурак, и я воспользуюсь этим. Я буду ждать его там, где оборвалась нить. И он сам приведет меня в логово. А уж там посмотрим.

– Они убьют тебя… Убьют!

– Возможно, и захотят. Но пока что я для них даже не заноза. Главное – ты.

– Я?

– Ты жива по сей день именно потому, что не навела на них милицию. Это непонятно, а потому страшно. Руслан Иванович хочет знать, какие люди за тобой стоят и какие у них намерения?

– А как только узнает, что никаких людей за моей спиной нет, убьет?

– Да. Но до того, пока он узнает, я убью его.

– Что ты говоришь?

– Что слышала. Я уже вступил в игру, и меня ничто не остановит.

– Ну что ж, тогда и я сделаю ход, – сказала после короткого раздумья Люба. – Пусть почувствует себя на сковороде.

– Твой козырь опасен, и я бы не торопился пускать его в ход. – Вместо ответа Люба вздохнула. – Предоставь эту работу мне. Я готов к ней и доведу ее до конца. Только слушай меня во всем и не делай никаких глупостей. Через пять минут никого из нас не должно здесь быть. Жаль, борщ не доел. – Он подошел к Матрене Васильевне и ласково обнял ее. – Простите, что праздник испортил, но я очень хочу, чтобы мы были живы и счастливы. – Он, как маленькую девочку, поцеловал ее и погладил по голове. – Пир мы продолжим у меня дома, и все эти сокровища, – широким жестом он обвел стол с закусками и чугунком остывшего борща, – заберем с собой. Нам надо очень быстро собраться. Не волнуйтесь только.

В открытой печи весело трепыхалось пламя, Емеля закрыл чугунную дверку.

Через пятнадцать минут они выехали со двора. Перед «Мерседесом» Емеля слегка притормозил.

– Узнаешь?

– Неужели он?

– Он.

В Москву они прибыли через час. Пока разгрузились, пока кое-как устроились, пока успокоили Матрену Васильевну, пролетел еще час. Сборы, телефонные звонки и разговоры отняли тоже немало времени. Перед самым отъездом с Любой едва не случилась истерика, она ни за что не хотела отпускать Емелю одного на столь рискованную операцию.

– Ты с ума сошел! Остановись! Ты даже не представляешь, что это за люди!.. Я не хочу терять тебя. Емеля, послушай меня.

– Ты всегда недооценивала меня, – шутил Емеля. – Дальше так продолжаться не может! Я обязан, я должен добраться до таракана. Без прямых улик, без неоспоримых доказательств, без любого, пусть самого грубого и мерзкого компромата, он неуязвим. Кто, кроме меня, достанет это?.. Никто. Только я. Я знаю, как это надо делать!.. – Он обнял ее, приласкал. – Пошли… и не мешай.

Русская осень прихотлива и богата сюрпризами. Южный ветер оттеснил тучи, расчистил небо, подсушил дороги. Было прелестное тихое утро, день только нарождался.

За рулем стоявшего на обочине Дарвинского шоссе жигуленка уже третий час дремал Емеля.

Это было в полукилометре от того места, где Люба начала борьбу за свое спасение. Изредка проносились машины, на верхушках далеких деревьев заиграли лучи восходящего солнца.

Емеля посмотрел на часы. «Неужели ошибся?» – испытывая внутреннюю тревогу, подумал он. Машин становилось больше, солнце осветило лес и часть дороги.

В загородном доме Руслана Ивановича жизнь шла своим чередом. По тропинке вдоль глухого забора неторопливо шли и беседовали сам Руслан Иванович и маленький щуплый Дод, один перебирал четки, другой коптил пятидолларовой гаваной.

Минувшие недели слегка поубавили лоска в обличье Большого Хозяина. Выяснилось, что у него есть нервы и иногда что-то болит, в одну из ночей он сделал ужасное открытие – он способен испытывать страх.

В принципе, бояться было нечего, все шло нормально: круг посвященных в историю Коршилова сузился до предела, следователь приручен, семья в безопасном месте, бизнес приносил свои плоды.

И все же. И все же что-то точило. Глубоко-глубоко, не всегда, но очень больно. Появились врачи, лекарства.

– Раньше они брали у нас все подряд, – продолжая разговор, произнес в раздумье Руслан Иванович.

– У нас – это у Старика, у Коршилова, а тебя они не знают. Еще не знают. Неделю назад я дал Сайду тысячу граммов КР-20-20.

– Мы сильно рискуем.

– Рисковали месяц назад, когда не знали, снял Старик со счетов наши денежки или нет. А сейчас? Какой риск?.. Без проб и анализов они в любом случае ничего б не взяли! В Швейцарии у них лаборатория. – Дым попал в глаза, и Дод поморщился, прослезился. – Не сегодня завтра ответят по факсу: «Готовы кредитовать строительство четырехсот семидесяти коттеджей, приглашаем на переговоры…» Это значит, анализ хороший и мы должны срочно отправить им четыреста семьдесят килограммов красной ртути.

– Она давно в Таллине. В порту.

– Отлично. Это полмиллиарда. Но придется опять лететь.

– Ладно, Дод, а осмий?

– В любом количестве по миллиону за килограмм. Беспокоятся только насчет доставки.

– Пусть не беспокоятся. Пока Академия наук будет утверждать, что красной ртути в природе не существует, мы будем продавать ее всем, кто мечтает о карманной атомной бомбе. А с осмием тоже никаких проблем: через Прибалтику вывезем все, что можно везти на колесах. – В словах его слышался оттенок благодушия и уверенности.

Дод, только что вернувшийся из продолжительной деловой поездки за границу, выглядел усталым, озабоченным и вполне респектабельным. Свежий костюм, свежая, надетая утром белоснежная рубашка, галстук, мягкие модные туфли – все вроде бы неприметное, но по последней моде, элегантное и самое дорогое.

Не спеша, обстоятельно отчитывался он перед своим другом:

– Есть и печальная информация. Помнишь, в укромном местечке, в горных лесах Тюрингии отстаивались восемь ракетных тягачей. Ты считал их своими…

– Так что?

– Уплыли, – Дод вздохнул, а Руслан Иванович помрачнел, немедленно подсчитав в уме сумму потерь. Выдержав паузу, Дод продолжил: – Всюду молодые волки с более крепкими мускулами и клыками… Даже ты в свои сорок пять – старик. Подумай об этом. – Руслан Иванович сдвинул брови и как-то особенно, с холодком посмотрел сверху вниз на своего друга. Но тот не смутился и закончил мысль: – Моя мама была мудрым человеком. Она говорила: никогда не старайся проглотить все сразу.

Тем временем Емеля продолжал дремать в своем «жигуленке». Из футляра от очков, положенного на приборную доску, нарастая по громкости, шел сигнал радиомаяка.

Емеля открыл глаза и спружинился. В зеркале увидел, как сзади приближался помятый «Мерседес». Мысленно улыбнулся и завел двигатель.

«Мерседес» на небольшой скорости проехал мимо, и сигналы радиомаяка стали затихать. Емеля пропустил пару машин и поехал следом.

…Руслан Иванович и Дод продолжали беседу.

– Пока ехал из аэропорта, все газеты просмотрел, и в каждой о попе пишут.

– Пусть пишут.

– Чисто?

– Крыса следов не оставляет.

– А что с газетчицей?

Руслан Иванович зловеще хмыкнул.

– Приходила ко мне эта лярва. Интервью брала. Из девятисот коммерческих банков выбрала именно мой, и именно со мной ей захотелось побеседовать!.. Конкуренты?! ФСБ?! Петровка?

– Послушал бы меня раньше, не задавал бы сейчас эти вопросы.

– Убрать ее я могу в любой момент. Она у меня вот здесь! – он показал ладонь и быстро сомкнул в кулак короткие крепкие пальцы. – Надо поговорить с нею, прежде чем распрощаться.

– С огнем играешь, – тихо, как бы про себя, сказал Дод, но Руслан Иванович услышал и сжал губы.

– Мы все играем с огнем, – сказал Руслан Иванович, сделав особый нажим на слове «все». Что-то неприятное шевельнулось в его душе. «Не много ли позволяет себе этот старикашка?» – подумал он и тут же оборвал себя. Как-никак, Дод был единственным человеком, которому он доверял в этом мире.

Они стояли у главного входа, Дод изящным щелчком метнул в урну недокуренную сигару. Руслан Иванович посмотрел на часы, и тотчас бесшумно подкатил представительский лимузин; незаметно возникли холуи и «мальчики» – они готовы были проводить Большого Хозяина.

Ближе всех занял свое место чопорный мажордом в смокинге и белых перчатках, он держал маленький серебряный поднос со стаканом воды и блоком таблеток.

– Как устал я от этого лечения! – Руслан Иванович проглотил таблетку и запил глотком воды. Мажордом отступил.

– Тяжело в лечении, легко в гробу, – изрек мягким басом Дод.

– Мама?

– Да.

По правде говоря, все, о чем Дод говорил битый час, мало интересовало Руслана Ивановича. И красная ртуть, и осмий, и какие-то тягачи в германских лесах ничего не значили на фоне того, что уже было сделано, что реально находилось в его руках.

Совет директоров на тайном голосовании избрал его президентом Русского Свободного банка, миллиарды Коршилова находились практически в его руках – с дискетой он не расставался ни днем ни ночью, а заветный ключик – пароль! – тоже не сегодня завтра будет разгадан. То есть вопрос бизнеса его не волновал в той мере, в какой можно было бы предполагать: дело настолько прочно стояло на рельсах, что все еще по инерции на хороших оборотах шло вперед. По-настоящему его волновал до боли один лишь вопрос – семья! И именно о ней в первый же момент встречи с Додом он хотел узнать все, что только можно было, но неписаный этикет вековых традиций седого Кавказа заставлял его мучиться и слушать галиматью о каких-то делах.

Наконец все вроде бы было о делах сказано и спрошено. Сам момент и нетерпение отлично чувствовал и понимал Дод и, внутренне теша себя минутной властью над Большим Хозяином, не спешил начинать разговор о жене и детях Руслана Ивановича, которых недавно перевез из Англии в Средиземноморье и последний раз видел менее суток назад.

– Ну а Тамара как, дети? – как можно равнодушнее, прохладно, произнес Руслан Иванович и положил руку на плечо Дода, тот улыбнулся старчески и протянул пухленький продолговатый конверт. Руслан Иванович, не выдавая внешне своих чувств, сунул его в боковой карман.

– Твою семью перевез на Кипр. Ты был прав: английские законы и порядки с их трехсотлетней конституцией в любой момент могли оставить нас без головы. Пришлось помотаться. Купил самую лучшую виллу. Детей устроил в частный колледж. У всех дополнительные профессора, с младшим нянька. Оплачено за год вперед. Тамара осваивает виллу, пляж в лагуне, грызет английский. Скучает.

Руслан Иванович, довольный, улыбнулся.

– Про себя, Мудрец, ничего не скажешь?

– Как и договаривались. Присмотрел домик неподалеку, отдал, сколько запросил хозяин, – миллион, торговаться не было времени.

– Ну и правильно. Паспорта готовы?

– Да, – совсем тихо ответил Дод и осторожно повернулся, но рядом никого не было. – Сирийские и тунисские.

Руслан Иванович повеселел.

– Заменил бы! Фирму позоришь, – он кивнул на припаркованный в стороне старый красный «Москвич» и приготовился сесть в лимузин, но задержался. По лицу его пробежала тень. Из глубины аллеи, чихая и оставляя позади себя синий дым, приближался злополучный «Мерседес». Перед клумбой остановился, и из него выбрался Чиж. С разбитой рожей и, видимо, пьяный, он с трудом держался на ногах. – Зуй!.. – негромко позвал Большой Хозяин своего нового главного охранника, тот, как верный пес, мигом оказался рядом. – Убери, – сквозь зубы процедил побелевший Руслан Иванович.

Зуй не стал церемониться, и «мальчик» второй раз за неполные сутки совершил перелет через водительское кресло.

Зуй сел за руль и осторожно повел машину с глаз долой. Руслан Иванович провожал ее растерянным взглядом. Дод закуривал новую сигару и был невозмутим.

Руслан Иванович сел в машину и, опережая мажордома, резко захлопнул тяжелую дверку.

Притаившийся за молодыми елями Емеля наблюдал, как мимо бесшумно плыл представительский лимузин, за которым на некотором расстоянии тарахтел «Москвич» Дода. Выразительный профиль, сигара. «Еще один таракан!» – Емеля проводил его цепким, запоминающим взглядом.

Приемная президента Русского Свободного банка. По сторонам от секретаря два охранника в милицейской форме и полной экипировке – оружие, бронежилеты.

Вера Семеновна готовила для доклада свежие факсы, телеграммы и компьютерные документы – аккуратно, в строгой последовательности. Утренние газеты уже лежали на уголке стола. Журналы ждали своей очереди, с минуты на минуту их должен был забрать референт, срочно просмотреть и отметить светло-желтым маркером те строки, на которые президент должен будет бросить взгляд.

Зазвонил телефон, она взяла трубку…

Руслан Иванович говорил из мчавшейся по шоссе машины:

– Доброе утро, Вера Семеновна! Не приехал Давид Ахметович? – Давид Ахметович ехал метрах в ста сзади, и Руслан Иванович видел его в зеркальце, специально для него укрепленном на задней дверной стойке.

– Здравствуйте, Руслан Иванович. Не приехал! Но я звонила в аэропорт – самолет приземлился.

– Значит, скоро будет. Наверное, машину завести не может на аэропортовской стоянке. Вечная история!

– Наверное.

– Новостей никаких?

– Факс из Дамаска, просят срочно прибыть на переговоры по поводу строительства коттеджей.

– Очень хорошо.

– И еще! Только что звонили из газеты «ЖИЗНЬ». Стрешнева. Опять просит у вас интервью.

И опять по лицу Руслана Ивановича пробежала тень.

– Я не возражаю, – не сразу ответил он. – Найдите окошко минут двадцать, и я приму ее, – положил трубку и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. – Поверни обратно! – неожиданно приказал он шоферу, и тот немедленно исполнил распоряжение; охранник лишь бросил в зеркало на Хозяина короткий вопросительный взгляд.

Из окошка притормозившего «Москвича» высунулся Давид Ахметович, но Руслан Иванович сделал ему знак, чтобы ехал дальше.

По случаю отъезда Хозяина охранники – их было четверо – собрались на кухне и расслабились, вольготно развалившись в креслах и удобных стульях. Пиво, виски, сигаретный дым. На экране прокручивался с видеомагнитофона эротический фильм. Мажордом сидел в кресле, положив ноги на стол, и посасывал что-то через соломинку из высокого стакана. Смокинг болтался на спинке кресла, бабочка висела на рожке люстры.

Кувалда и Игорь влипли в экран, а старший охранник Зуй по-хозяйски наливал в хрустальную рюмку виски. С исчезновением Владика ему перешло давно желанное место. В охранной команде Большого Хозяина Зуй был единственным настоящим профессионалом. От своей прежней работы он впитал в себя и принял на вооружение все худшее, все самое подлое и гнилое, что накопилось за многие годы в недрах конторы и от чего, судя по бесчисленным декларациям, контора так хотела избавиться. Часто пьяный, всегда грубый, но до жути хваткий и знающий – таков был Зуй. Именно он профессионально организовал систему охраны особняка, обучал недоучек из частных школ охранников и телохранителей, взятых на работу Хозяином. Руслан Иванович испытывал к нему необъяснимое отвращение и в то же время побаивался его, однако расстаться с ним не спешил, да это было и не так просто.

– Давно что-то в этой халупке баб не было – Зуй тихонько рыгнул.

– Хозяин уже целую неделю постится. Хи-хи-хи, – мелко засмеялся мажордом.

– А какие зажигалочки последний раз были! У-ух! – Зуй от приятных воспоминаний закрыл глаза. – Как я поработал, когда САМ отбыл. В спаленке. Да на трехметровой кроватке… м-мм!

– Кому рассказываешь, – вяло прервал мажордом, не раз, по-видимому, слышавший подобные разговоры и не без основания себя считавший главным, после Большого Хозяина, в этом гигантском доме. – А кто тебя в спаленку пускает?.. Да на хозяйской кроватке покувыркаться позволяет?..

– А в машине потом, в машине, – не слушая мажордома, продолжал Зуй. – Кого бы мне сейчас трахнуть? – Он остановил взгляд на мажордоме, и тот замер. – Не бойся… Мужики меня не напрягают… А уж ты и подавно… – Он не стал наливать виски в рюмку, а хлебнул прямо из горла бутылки…

Емеля уже дважды сменил укрытие, изучая территорию и подступы к особняку. Через открытые ворота хорошо просматривался дом. Сзади возникло характерное шуршание шин, и он едва успел нырнуть в густой еловый молодняк. Лимузин Хозяина въезжал в ворота. Емеля был озадачен.

В кухне раздался резкий зуммер – сработал фотоэлемент! Охранники вскочили на ноги и бросились по своим местам. Зуй пулей вылетел на лужайку и с перепугу отдал честь Хозяину, но главное – вовремя подоспел к машине и открыл заднюю дверку.

– Отключи сигнализацию! – бросил ему Руслан Иванович, а сам юркнул в неприметную, увитую плющом дверь в боковой части здания.

Главный охранник со всех ног помчался вдоль стены и за углом вошел в другую дверь, гулко протопал по цементному полу, спустился по лестнице, на ходу доставая ключ, и оказался в начиненной аппаратурой комнате. На экранах десяти мониторов застыли изображения коридоров, дверей, комнат особняка и главные ворота въезда на территорию. Заученно, одну за другой отключил все системы охраны и сигнализации.

Один из экранов контролировал спальню. Дверь отворилась, и в нее влетел Руслан Иванович. «Кто-то укусил… И кажется, больно…» – подумал о Хозяине Зуй, не отрывая глаз от монитора.

Напоминание о корреспондентке и в самом деле взвинтило Руслана Ивановича. Он метался по спальне, все хватал, бросал. Потом что-то нервно искал в стенном тайнике-сейфе. На свет появлялись конверты, пакеты, изящные коробочки, деньги… Пригоршня миниатюрных магнитофонных кассет рассыпалась по полу… – А вот и предмет поиска – слегка потертая металлическая крышечка с четким тиснением «Никон». Подержал на ладони и, почувствовав успокоение, улыбнулся. Взял, не глядя, прислоненные к внутренней стенке сейфа две фотографии, закрыл его на ключ и направился к выходу.

Как только захлопнулась дверь спальни, Зуй, следивший за Большим Хозяином на экране монитора, тотчас начал включать всю систему охраны и сигнализации.

Мажордом, вытянувшись в струнку, стоял у открытой дверки лимузина. Руслан Иванович быстро прошагал от потайной двери к машине и, ни слова не сказав провожавшему его мажордому, степенно занял место на заднем сиденье. Дверка захлопнулась, Руслан Иванович нажал специальную кнопку, и тотчас поднялось толстое стекло, отделившее заднюю часть салона от водителя и охранника. Емеля смотрел вслед удалявшемуся к шоссе лимузину. Руслан Иванович вынул из подлокотника телефон.

– Дод, ты где?

– Уже в городе.

– Вера Семеновна звонила в аэропорт, справлялась насчет тебя. Я высказал предположение, что ты не можешь завести свой драндулет на стоянке. Понял?

– Ясно. А чего ты вдруг вернулся?

– Кое-что забыл. Ко мне сегодня опять эта лярва из газеты придет… – В трубке послышался тяжелый вздох.

– Будь поласковей с ней.

– Уж куда больше. Ладно, я уже еду.

Пугая встречные машины сиреной и спрятанными за радиаторную решетку синими мигалками, «Мерседес» с каждой минутой приближался к Москве.

Зуй видел, как лимузин с Хозяином выехал за ворота особняка, хлебнул из фляжки алкоголь, спрятал ее в ящичек под мониторами и вышел из охранного помещения на площадку. Расправил плечи, постоял, как бы раздумывая, что делать, пнул ногой тяжелую дверь на той же площадке. С ленцой, вразвалку вошел в нее.

Комната напоминала каменный мешок – ни окон, ни мебели, лишь замызганная лампочка под потолком. На противоположной стороне ее, навалившись на стену, сидел «мальчик» из «Мерседеса». Вид его был ужасен, и вряд ли он соображал что-либо в эту минуту.

Зуй приблизился к нему, ковырнул ногой, потом сгреб в кулак куртку на груди и, подняв, ударил по лицу: парень рухнул, даже не застонав. Зуй осмотрел кулак и обтер об штанину кровь. Ему очень хотелось вышвырнуть из злачного местечка всех этих недоделанных «мальчиков» и самому подобрать настоящих ребят, которые не только знали бы свое дело, но и обеспечили бы покой ему, Зую. Ведь что сегодня главное – чувствовать себя спокойно, дышать спокойно.

День распогодился. Игорь, исполнявший роль наружного охранника, сидел у главного входа и, прикрыв от солнца глаза, дымил сигареткой и наслаждался музыкой из маленького транзистора, лежавшего рядом на чурбаке. В поле зрения Игоря находились дорога, ведущая к воротам, сами ворота, часть забора, не заслоненная ветками и кустарником.

С другой стороны забора через крохотную дырку, образованную выпавшим из доски сучком, Емеля наблюдал за особняком и за всем, что происходило перед ним. Он уже довольно точно определил количество охранявших особняк людей, распределение их ролей, подметил все входы и выходы и внутренне уже был готов к исполнению жесткого и очень опасного сценария.

Мажордом высмотрел в клумбе пышную белую хризантему и воткнул ее в петлицу своего смокинга.

Где-то в стороне каркали вороны.

Емеля последний раз осмотрелся и пошел вдоль забора. Место было выбрано. Он дотянулся до верхней кромки, проверил прочность и, подтянувшись, легко перемахнул на ту сторону. Затрещал кустарник, вспорхнули испуганные воробьи.

Емеля припал к земле, затаился, нос упирался в красивый боровичок – белая крепкая ножка и чистая темно-коричневая шляпка. Сырой сладковатый запах приятно щекотал ноздри… Все шло хорошо, никто не выскочил из дома, никто не прибежал на шум, никто его не заметил.

Перед ним, за кустами и рядком плотно посаженных елочек, была увитая плющом дверь, которую, по наблюдению Емели, никто не охранял.

Левее, за домом виднелся помятый «Мерседес», и сразу же появился соблазн забрать из-под приборной доски радиомаяк… Вся операция заняла бы не более минуты. Он подбегает к «Мерседесу», открывает дверку и извлекает спрятанный под приборами радиомаяк, прячет его в карман и в этот момент чувствует упершийся в затылок ствол пистолета и слышит тихий приятный голос: «Ни с места…», ему приказывают отступить от машины, разрешают повернуться. «И что ты тут делаешь?» – спрашивает громила тем же приятным голосом, не сводя с Емелиных глаз пушки… Этюд, стократно описанный в учебниках и столько же раз обыгранный на занятиях в колледже. На раздумья нет ни секунды. Емеля глупо улыбается и медленно (чтобы не получить пулю в лоб) вытаскивает из кармана руку и разжимает кулак – на ладошке мятая двадцатидолларовая бумажка. «Там… на полу… под рулем увидел…» Он еще раз, но не мысленно, а по-настоящему улыбнулся и отказался от этого. Время шло на секунды, и рисковать ради какой-то копеечной игрушки не было никакого резона.

Емеля проверил содержимое карманов. Обстоятельно, не торопясь, надел перчатки, вытянул из рукавов куртки провода и подсоединил к ним, отвернул полу куртки и нажал кнопку на прикрепленной к поясу коробке – мощному конденсатору. Приподнялся над кустами и хотел было перебежать дорогу и проскользнуть в дверь, но в этот момент послышался шум грузовика.

В ворота въезжал ассенизатор. Игорь приказал ему остановиться, закрыл ворота и встал на подножку рядом с водителем, показывая, куда ехать.

Емеля прильнул к земле. Густой ельник уже третий раз за какой-то час спасал его от серьезной опасности. Чуть ли не задевая его, медленно проползла вонючая цистерна, завернула задом. Звенели крючья, заслонки, ухнула отброшенная чугунная крышка люка. Отрывистые, пропитые и будто нечеловеческие голоса, а потом послышалось монотонное захлебывание насоса.

Емеля последний раз осмотрелся и решился. Перебежал дорогу. Прежде чем открыть дверь, вынул из-за пазухи пистолет.

В охранной комнате никого не было, но на одном из мониторов на инфраэкране видно, как вооруженный пистолетом Емеля вошел в темный коридор, прикрыл дверь и замер.

Стоя посреди коридора, Емеля напряженно прислушивался к звукам, которыми жил дом. Все это были проникающие снаружи звуки, а в самом доме, похоже, царила гробовая тишина. И тем не менее он слушал и не двигался с места. Включить приготовленный фонарик пока не решался, что-то давило его с обоих концов коридора.

Неожиданно вспыхнул яркий свет, слева и справа стояли Зуй и Кувалда с направленными на него пистолетами. Зуй изучал его.

– Студент, – тяжело, как приговор, наконец произнес он. – Разожми пальцы! – Пистолет шлепнулся на пол. – Оттолкни ногой. Только спокойно, спокойно. – Емеля исполнил и это. Зуй поднял оружие и развеселился: – Хы-хы-хы! В «Детском мире» купил? – небрежно бросил игрушку, приблизился к Емеле и пальцем повернул его лицо в свою сторону. – Ты знаешь, что тебя ожидает?

Кувалда, все еще держа Емелю под прицелом, звякнул наручниками.

– Руки! – Емеля послушно вытянул руки, но, едва охранник коснулся их, раздался треск электрического разряда, и, пока он, мгновенно оцепеневший, падал, Зуй, испытав на себе сокрушительный дуплет живот затылок, был уже на полу.

Емеля вытер рукавом пот и прислушался. Сцепил наручниками руку Зуя с рукой Кувалды, собрал оружие, не забыв прихватить и свой игрушечный пистолетик, и еще раз прислушался. Было тихо.

Прямо на него со стены смотрел глазок телекамеры, от которой по стене шла дюймовая труба с охранными коммуникациями. Емеля для верности выпустил в лицо каждого охранника по небольшой порции газа и быстро пошел вдоль трубы.

Коридор, еще коридор, двери, двери. Лестница в подвал. На широкой площадке две распахнутые настежь двери: прямо, в глубине каменного мешка, был виден «мальчик» из вчерашнего «Мерседеса», а справа – то, что искал Емеля.

Экран одного из мониторов фиксировал лежащие на полу коридора тела двух охранников.

На пульте светились табло: «ВИДЕО», «АУДИО», «ИНФРА», «МЕХ», над ними – «ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ» и «АКТИВНЫЙ РЕЖИМ».

Емеля по достоинству оценил высокий класс технического обеспечения охраны особняка. Сориентировавшись в системе и изучив план помещений, Емеля постепенно нажал нужные клавиши: погасли экраны и индикаторы…

В нише стояли два автомата – Емеля присвистнул. Взяв их, он осторожно выскользнул в коридор. Теперь, вооруженный до зубов, он был очень опасен. Держа на изготовку автомат, он поднялся на второй этаж, поплутал по коридорам, вошел в спальню. Прикрыв за собой дверь, обвел ее внимательнейшим взглядом. Гигантская кровать, зеркало во всю стену, утопленный в стене платяной шкаф. Лисьим шагом приблизился к нему, отодвинул створку – на плечиках болтались несколько костюмов и рубашек, быстро обшарил карманы. В руках Емели оказались два паспорта Руслана Ивановича – заграничный и российский. Емеля спешно изучил их, запомнил, что надо, и положил на прежнее место.

На ковре, под ногами валялись пять-шесть аудиокассет, точно таких, как в «Мерседесе», а на тумбочке поверх газет лежал магнитофон. Он присел на корточки и провел пальцами по кассетам, одна из них была помечена фломастером, она заинтересовала его. Он вставил ее в магнитофон…

Солнышко приятно освещало сквозь газовые занавески спальню Руслана Ивановича.

Это же солнце заливало и его роскошный кабинет в Русском Свободном банке. Он сидел за президентским столом и добрыми усталыми глазами смотрел на Любовь Стрешневу.

Люба была горячим и эмоциональным человеком, она не могла оставаться в стороне, зная, что Емеля, рискуя собой, пытается как-то защитить и помочь ей. Несмотря на просьбу Емели не спешить со своей козырной картой и быть как можно дальше от Руслана Ивановича, она с открытым забралом ринулась в бой. Ей казалось, что весомые доводы и неопровержимая логика должны смести на своем пути любые нагромождения коварства и лжи. Емеля еще дремал в машине на Дарьинском шоссе, а она уже договорилась о новой встрече со своим грозным врагом.

И вот она сидела в кабинете президента банка, просвечиваемая не только лучами солнца, но и ловко спрятанными микрофонами и телекамерами, даже не подозревая этого.

На столе лежали блокнот, диктофон, кофе в антикварных чашках, фотоаппарат «Никон». И враг совсем не был похож на врага.

– Доволен ли я деятельностью своего банка?.. Ну что ж! Дежурный вопрос – дежурный ответ: доволен!

– Послушайте, пожалуйста, правильно ли я записала после нашей первой встречи… – Люба приподняла с коленей машинописный листок. – «Уставный капитал вырос до семидесяти миллиардов рублей, ежедневно мы открываем до двадцати счетов, ввели пластиковые карточки, прибыль за этот год ожидается одиннадцать миллиардов, имеем филиалы в тридцати шести городах России и за границей, мы не боимся долгосрочных инвестиционных программ, наши приоритеты – нефтегазовая промышленность, строительство, деревообработка, конверсия военно-промышленного комплекса, цветная металлургия – всего не перечислить». – Она улыбнулась.

– Правильно… – Руслан Иванович тоже улыбнулся и пригубил кофе. – Напомню еще для ваших читателей, что мы не обещаем нашим вкладчикам быстрых сверхдоходов.

– По оценкам некоторых видных финансистов, сейчас только в банках Швейцарии находится более пятидесяти миллиардов долларов новых российских бизнесменов и ежемесячно эта цифра пополняется миллиардом долларов. Ваш банк участвует в перекачке долларов из России за рубеж?

– Наехали! – Руслан Иванович покачал головой и поставил чашку с кофе. – Мы работаем исключительно на благо российской экономики, ни один заработанный нами рубль или доллар не оседает в зарубежных банках.

– Все банкиры клянутся в этом… до поры до времени…

– То есть? – Руслан Иванович поднял брови.

– На сегодня двадцать президентов коммерческих банков числятся в бегах… Вы знаете это… – Люба улыбнулась.

– Издержки будут в любом деле… Я отношусь к этому спокойно. – Люба перебирала на коленях бумаги.

В верхнем ящике стола, под правой рукой у Руслана Ивановича лежал пистолет, приобретенный в целях обороны и зарегистрированный вполне официально, и сейчас он готов был всадить в эту бледную, как блин, наглую морду, заплевывающую его своей эрудицией и осведомленностью, всю обойму!

– А что дает вам присоединение к телекоммуникационной системе SWIFT?

– В прошлом году мы потратили миллион долларов на техническое переоснащение нашего банка, выполнив жесточайшие требования SWIFT. Теперь мы не просто связаны информационно со ста пятьюдесятью зарубежными банками, но и в считаные минуты производим все операции с любым из этих банков. Вы видели наши новейшие компьютеры IBM, скоростные принтеры. Да и вот этот персональный компьютер… – Руслан Иванович кивнул на стол справа, – связывает меня со всем миром, дает любую информацию. Видели на крыше спутниковую антенну?

– Ваш банк впечатляет…

– Это заслуга покойного Виктора Сергеевича Коршилова… – Он поднял взгляд на портрет маслом в роскошной раме и скорбно вздохнул.

– Убийца не найден?

– Нет… – Руслан Иванович покачал головой и, глядя в глаза журналистке, опять поймал себя на мысли, точнее на страстном желании немедленно выпустить в нее обойму разрывных пуль. Дуэль началась, у каждого были свои козыри, свои карты, свои правила, вопрос состоял в том, кто первым бросит открытый вызов, кто начнет. Осторожность и хитрость на сей раз изменили Руслану Ивановичу, взыграла горячая кровь, и он на мгновенье забыл, что беседовал с ненавистной корреспонденткой не в подвале особняка, а в офисе банка. Он видел перед собой не корреспондентку Стрешневу, а гниду, бесполое существо… – Неподалеку от того места, где прятался убийца, нашли вот это… – Он вынул из кармана крышечку от объектива «Никон» и, не сводя с журналистки глаз, положил перед нею на стол.

– Любопытно… – не сразу ответила Люба, проглатывая пересохшим горлом слюну. – Это следователь вам подарил?

Руслан Иванович словно не расслышал колкости.

– Еще вчера… – серьезно, печатая каждое слово, говорил он, сверля Стрешневу прищуренными глазами, —…я хотел подарить ее вам…

– Эту крышечку? – Люба нервно хмыкнула. – Лучше фотоаппарат, а то у меня давно затвор сработался… Шестеренки, шторки…

– Но ведь вы и от крышечки не отказались бы? У вас, кажется, она потеряна?

Руслан Иванович чувствовал, что сделал сильный ход, лицо корреспондентки казалось ему растерянным, обескураженным. Она вдруг громко рассмеялась, и трудно было понять, искренний это смех или чистая истерика. Не сводя с нее сверлящих глаз, банкир сделал следующий ход, он любезно протянул ей две фотографии с бегущим к уазику снайпером.

– Утром по общей почте получили… Что это значит, не могу понять, но на обоих снимках трафарет с маркой фотоаппарата «Никон» и временем съемки, точно совпадающим с моментом убийства Коршилова…

Люба безразлично посмотрела на фотографии и вернула их банкиру.

– Но какое отношение все это имеет к убийству президента банка?

– А вы… вы не знаете? Не догадываетесь? – Руслан Иванович понял, что припер корреспондентку к стене, в голосе появилась нотка торжества.

– Я вас… не понимаю…

Люба вытащила из кармана жакета крышечку и надела на объектив фотоаппарата.

«Никон»!!!

Руслан Иванович стушевался и не смог скрыть этого.

– Вот и я не знаю, – растерянно, вдруг произнес он. Люба еще раз взяла в руки фотографии и получше рассмотрела их.

– Хотите, мы их опубликуем?.. С вашим комментарием…

Руслан Иванович сгреб все в ящик стола.

– Пусть следователь комментирует.

– Резонно… А как вы думаете, политическое это было убийство или уголовное?

– Политическое… И думать нечего.

– Вы не боитесь, что и вас может ожидать та же участь? – Люба завладевала инициативой. – Особенно если учесть ваше намерение баллотироваться в Думу?

– А вы? Газеты писали, что на вас уже покушались?

– Глупая история… Меня с кем-то перепутали… Вы не ответили на мой вопрос.

– Может, и нет… – Руслан Иванович пропустил мимо ушей последнюю реплику журналистки. – Ваши статьи частенько попахивают шовинизмом и могут не всем нравиться… Например, о беженцах, о русских рабах…

– Естественно… Даже прическа не всем нравится! А уж статьи… – Люба принужденно засмеялась. – Все-таки ответьте, пожалуйста, на мой вопрос!

По переговорнику очень кстати раздался голос секретаря:

– Руслан Иванович! Фельдъегерь принес документы, требуется ваша личная подпись.

– Простите… – Руслан Иванович, словно обрадовавшись, вышел из кабинета.

Оставшись одна, Люба призадумалась, ожидая, что вот-вот вернется Руслан Иванович, но тот не возвращался. Она обвела взглядом стены кабинета, солнце переместилось с пола на стену, отделанную резными дубовыми панелями, и золотистым лучиком осветило ловко закамуфлированную под швы панелей дверь как раз за президентским креслом. «Наверное, ванная, душ…» – решила она и не удивилась, потому что подобное встречала едва ли не в каждом кабинете более или менее значительного руководителя, и ничего плохого в этом не видела.

Она стала перебирать лежавшие на коленях бумаги, нашла в них средних размеров конверт, вытащила из него фотографию и долго рассматривала ее… На сегодня это был ее главный козырь… Игру можно было еще остановить, сгладить невинными вопросами, шуткой, затереть, запылить, обратить все в заурядно-рутинные вопросы-ответы… Но как быть с обвинением в шовинизме?.. Нет… Пусть поволнуется, помучается бессонницей, потеряет уверенность… «Я докопаюсь!» Она совсем забыла о Емеле.

А Емеля в эти минуты сидел на кровати в спальне Руслана Ивановича и слушал на магнитофоне помеченную фломастером кассетку. О такой удаче, о таком открытии он даже не мечтал. То, что он обнаружил, выходило за рамки привычного понятия «компромат», это был убойный материал против Руслана Ивановича Залеева. Теперь понятно было, почему он проявлял такую заботу об охране своего особняка, где не хватало лишь полуметровых стальных дверей с сейфовыми кодами. И самым печальным было то, что этой фигурой не интересовались ни МВД, ни ФСБ, ни высшие финансовые органы России. Для них, как и для всего российского народа, подобная фигура должна была являть собой гаранта новой демократии, фигура, на стороне которой были все законы Уголовного кодекса и статьи Конституции.

Из-за окна донесся звук грузовика. Емеля выключил магнитофон и подошел к окну, осторожно сдвинул занавеску – внизу проезжал ассенизатор с охранником на подножке, на цветочной клумбе мажордом срезал к возвращению Большого Хозяина свежие хризантемы. Когда цистерна проезжала мимо него, он посторонился и брезгливо отвернул голову.

Емеля посмотрел на часы и удивился, как незаметно пролетели полчаса. Подошел к сейфу, провел ладонью по металлу, как бы убеждаясь в его несокрушимости. Он сомневался в том, что ему еще раз удастся когда-либо побывать в этой спальне, а просто так оставлять сейф не хотелось. Если там есть компромат, то сегодня же сам Руслан Иванович его уничтожит, а если там ценные бумаги, документы, то опять же не позже сегодняшнего вечера он спрячет их подальше и понадежней. Помимо документов в сейфе наверняка было и немного воздуха. Емеля принял решение.

Он приподнял полу куртки и нажал кнопку конденсатора. Подождав немного, прикоснулся к стальной двери сейфа, раздался треск электрического разряда.

Снял перчатки, аккуратно скатал их плотной трубочкой и сунул в нагрудный карман, рассовал по карманам кассеты, магнитофон. В последний раз осмотрел спальню, повесил один автомат за спину, другой взял в руки и взвел затвор. Глянул в окно: на сгибе руки мажордома скопилась охапка чудных белых цветов, он нащупывал секатором стебель очередной хризантемы. Последней. Но этого Емеля не знал. Он осторожно покинул спальню и спустился вниз.

Мажордом с охапкой хризантем шел к дому.

– Жрать не пора? – бросил ему Игорь, который снова сидел у главного входа в особняк и слушал музыку.

– Ты же только что жрал? Куда в тебя столько влазит?! – беззлобно ответил мажордом и засмеялся.

Мажордом прошел вдоль фасада и повернул за угол. На какой-то миг ему показалось странным, что рядом с Игорем он не увидел Зуя и Кувалды: в отсутствие Хозяина эта троица обычно дулась на солнышке в карты, но тут же он вспомнил об утреннем инциденте с Чижом и решил, что оба они допытываются у него о деталях того, что с ним произошло. Решил и сам, заменив в спальне Хозяина цветы, спуститься к дружкам в подвал.

Емеля буквально двумя-тремя секундами разминулся с мажордомом. Увидев Зуя и Кувалду, которые лежали в коридоре в тех же позах, он поспешил в пультовую и едва скрылся за дверью, как в коридоре появился мажордом.

При виде распростертых на полу тел Зуя и Кувалды, мажордом выронил цветы и бросился вон! Охранника, который только что сидел у главного входа, не оказалось на месте. Обуянный страхом, он метался перед входом, не соображая, что делать: кричать, звать, прятаться?!

Емеля включил всю систему сигнализации и охраны и поспешил к выходу. Увидев на цементном полу цветы, оторопел. Крепче сжав автомат, вышел на двор. Быстрый осмотр территории. Слева! Справа! Пробежка через дорогу и прыжок за спасительный кустарник.

Здесь он затих, прислушался. Из дома доносились быстрые шаги, крики. Теперь уже нельзя было терять ни секунды! Емеля с трудом преодолел высокий забор и, оказавшись по ту сторону, потратил еще несколько секунд, проверив карманы и убедившись, что ничего не оставил и не потерял.

Увешанный оружием, Емеля со всех ног бежал по перелеску к своей машине.

А мажордом, постепенно приходя в себя, обежал весь дом и теперь колотил что было сил в дверь уборной.

– Открой, Игорь! Открой! Скорей!

…Люба не слышала, как в кабинет вернулся Руслан Иванович. Погруженная в свои мысли, она вздрогнула, когда увидела его перед собой.

– Вы, кажется, задумались? – удовлетворенно подметил он. – О чем же?

– Придумала название статьи… «Портрет российского банкира»… Не возражаете?

– Отчего же… Пожалуйста…

– И украсим его вашей фотографией!

– И это пожалуйста… – Он сел за стол. – Ни один банк не откажется от такой рекламы! – произнес он шутливо.

Люба подняла к глазам «Никон», чуть отступила – затвор мелодично протрещал четыре-пять раз. Президент банка встал.

– Что-нибудь выберем… Кстати, вы напомнили о рабах! Не хотите взглянуть? – Она достала из конверта фотографию и протянула ее Руслану Ивановичу. – Полгода назад я писала о человеке, пробывшем пять лет рабом на Кавказе… Представляете, письма в редакцию по сей день идут… Это сегодня мне передали…

Резко очертились скулы Руслана Ивановича.

В его руках была любительская фотография: на фоне гор, на четвереньках, подобно зверю, стоял возле деревянной будки обросший, нечесаный и почти голый человек; придавив его ногой, смотрел прямо в объектив аппарата сытый, крепкий и красивый Руслан Иванович. Помоложе, правда, но именно он.

– Что это?

– Жуткая судьба… На цепи – автор письма… Так его наказали за первый побег из трехлетнего рабства… Рядом – один из родственников хозяина…

– Шантаж? – холодно, по слогам произнес Руслан Иванович и остановил враждебный взгляд на глазах корреспондентки, и от этого взгляда ей стало жутко, задрожали колени, но она не только выдержала взгляд, но и сделала вид, что не заметила в нем открытой вражды.

– Да уж какой шантаж… – мирно, озабоченно произнесла она. – Печальный документ эпохи! Газета решила опубликовать подборку откликов на мою статью «Русский раб»… Без всяких комментариев… Кстати, в нашей беседе вы косвенно тоже высказали свое мнение об этом материале… – она указала пальцем на диктофон, как бы напоминая, что высказывание записано на пленку. – Если хотите, газета опубликует и ваше мнение… – Она говорила это как бы между прочим, проходно, не акцентируя. Президент банка промолчал. Стрешнева укладывала в сумку свое барахло: камеру, диктофон, записки, фотографию оставила в руках президента банка. Словно забыла. – Пока закончу статью, вас, наверное, уже изберут в Думу. В любом случае, прежде чем сдавать в номер, я покажу ее вам. Спасибо, что нашли время принять меня… До свидания.

Она вышла из кабинета и, не в силах сделать и шага, навалилась спиной на дверь, лицо ее покрылось потом, зубы выбивали нервную дробь. Нестерпимо болела раненая нога. Милицейские охранники и секретарь недоуменно смотрели на нее.

– Вам плохо? – участливо спросила Вера Семеновна и поднялась со своего места.

Ни слова не ответив, Стрешнева медленно пересекла приемную и, ухватившись за перила, стала спускаться по лестнице…

Едва за корреспонденткой закрылась дверь, Руслан Иванович упал в кресло и закрыл дрожащей ладонью лицо. Когда успокоился и поднял взгляд, перед ним стоял Дод.

Он вышел как раз из той двери, которую не сразу заметила корреспондентка Стрешнева. Там, правда, находилась не ванная комната, а комната отдыха с диваном, столом, буфетом и маленьким умывальником. После ухода со сцены Коршилова там были установлены монитор и динамики для наблюдения за посетителями и собеседниками президента банка, которые осуществлялись с помощью потайных камер и микрофонов, установленных в самом кабинете. Благо эти средства вошли в обиход и свободно продавались в специальных магазинах, как зубная паста или презервативы.

Во время интервью Дод ни на минуту не отрывал глаз от экрана, где хорошо были видны и лицо, и руки, и каждое движение корреспондентки.

– Эта лярва откопала где-то фотографию, о существовании которой я и не подозревал… – тихо, изменившимся вдруг голосом сказал Руслан Иванович и глубоко задумался.

Дод обошел стол, достал из ящика коньяк и, налив в стакан, протянул Хозяину. Тот выпил, дрожь исчезла.

– Я приехал тогда… это было еще до Москвы… к своему брату в гости и подарил его двенадцатилетнему пацану фотоаппарат, и он тут же начал щелкать направо и налево. Я даже внимания не обращал. Покупал-то не фотоаппарат, а игрушку… мыльницу – они тогда только появились в «Березках». А у брата по трудовому соглашению работали несколько пьяниц с Курского вокзала…

Дод прекрасно понимал, точнее, знал, что за пьяниц с Курского вокзала на Кавказе никто и гроша ломаного не даст, потому что на роль рабов они просто не годятся. Настоящие рабы – молодые здоровяки – выслеживались и похищались местными жителями на туристских тропах, на привалах – там всегда можно было выбрать стоящего работника. А «Курский вокзал», «бомжи», «пьяницы» и «трудовые соглашения» – это басни для журналистов и веселых застолий. Невольники выносили рабский труд не более пяти лет, потом они исчезали. Бежать удавалось единицам…

– Она опасна… – сказал Дод, щелчком оттолкнув фотографию и доставая из ящичка сигару. Тщательно срезал кончик, понюхал. – Опасна…

– У меня плохие предчувствия… Очень плохие… Она пешка. Ею кто-то управляет…

– Правильные предчувствия… Наша звезда гаснет…

– Меня вяжут…

– Подумай о том, что я утром сказал… Ситуация меняется каждый час.

– Все отдать, все бросить? Уйти?

Сквозь облако сигарного дыма Дод бесстрастно смотрел на Руслана Ивановича.

– Все взять… И уйти… – сказал он.

– Я не уйду просто так, не сдамся. Я волк, и у меня крепкие зубы! – Руслан Иванович порывистым движением взял бутылку коньяка и хотел налить, но отставил в сторону, осененный новой идеей. – А Хобот зачем? – затаенно произнес он. Медленно, все еще обдумывая блеснувшую мысль, вытащил за ребрышки фотографии снайпера и положил на стол, разыскал визитку и набрал номер телефона. На том конце провода почти тотчас подняли трубку.

– Старший следователь Хоботов слушает… – сухо, официально прозвучал голос с Петровки.

– Простите, что побеспокоил… – не называя себя, откликнулся Руслан Иванович.

– А-а, здравствуйте, Руслан Иванович! – тон следователя переменился, стал радостным, отзывчивым и даже угодливым. – Новостей никаких… Совершенно никаких… После того как шофер Коршилова скоропостижно скончался… да-да… инфаркт… наша работа приостановилась…

– Зато появилось кое-что у меня… – сдержанно и твердо сказал Залеев.

– Что-что? Новые факты?.. Я жду вас!

– Это я жду вас… Да поскорее! – Руслан Иванович, довольный собой, аккуратно положил трубку, усмехнулся и с помощью носового платка сунул в конверт фотографии снайпера и крышечку от «Никона».

Дод никак не одобрил того, что услышал за последний час из уст своего друга: слова казались глупыми, поступки резкими – такая тактика лишала возможности выудить из корреспондентки главную информацию… Чью волю она выполняет? С какой стороны ждать удара? Во время телефонного разговора он отошел к окну и нервно делал одну затяжку за другой, обволакивая себя дымом.

По селектору послышался голос секретаря:

– Простите, Руслан Иванович… Через десять минут вам нужно выезжать в аэропорт, машина подана. Отель в Таллине заказан…

– Отмените… Все отмените… – Руслан Иванович налил в стакан коньяка, и в этот момент раздался телефонный звонок. – Да… Слушаю… – и больше он не проронил ни слова. Захлебывающимся от волнения голосом мажордом докладывал обо всем, что он увидел несколько минут назад в доме. Руслан Иванович даже не спросил, каким образом это произошло, – настолько бестолковым и паническим был доклад главного надсмотрщика и завхоза! Он бросил трубку и застонал зверино, запустил пальцы обеих рук за ворот рубашки и, словно срывая наброшенные на горло ненавистные путы, так дернул локтями, что затрещали рубашка и галстук. – Поехали… – выдавил он.

И опять выручил Дод.

– Успокойся, Руслан… – впервые за годы московской жизни он произнес его имя так нежно, так тепло, и проснувшийся в Залееве зверь, готовый в неуправляемой ярости разгромить кабинет, вдруг присмирел, покорился. – Выпей… – Дод подал ему стоявший на столе наполненный коньяком стакан, и тот жадно, делая громкие глотки, не отрываясь, выпил его. – Ты президент банка… Ты очень БОЛЬШОЙ человек… Если кто-нибудь там, – он кивнул на дверь в приемную, – увидит тебя таким… ты сразу станешь МАЛЕНЬКИМ…

Не спеша, размеренно и спокойно Дод зашел в потайную комнату и вынес оттуда на плечиках свежую белую рубашку и несколько галстуков на выбор.

Он помог другу переодеться, дал расческу, чтобы тот причесался, а сам скрутил в тугой комок разодранную рубашку и галстук и завернул их в газетную бумагу.

– А теперь скажи, что произошло… Только сядь…

Оба сели в кресла друг против друга.

– Завхоз сказал, что в доме, в коридоре первого этажа, два трупа… Зуй и Кувалда… И к тому же скованы наручниками…

– Подробности? – бесстрастно поинтересовался Дод.

– Какие подробности… Этот придурок визжал и плакал… Твердил, что ничего не знает и ничего не видел, потому что все утро ухаживал за газонами и резал хризантемы для МОЕЙ спальни! – Руслан Иванович продолжительно и очень грязно выругался. – За все годы я не встретил здесь еще ни одного толкового человека!.. Если не считать этой лярвы, корреспондентки… Но она против меня… – он обхватил пальцами горло…

Оказавшись за пределами залеевского особняка, Емеля уже без всякой осторожности, ни от кого не прячась, бежал к своей машине. Хрустели ветки, ноги то и дело проскальзывали на присыпанной листьями размокшей земле, тяжело, с хрипом вырывалось дыхание, мерно и одинаково сильно бил по хребту тяжелый автомат. Со стороны, верно, он был страшен, и потому единственным желанием его было, никого не встретив, как можно скорее добраться до своих «Жигулей».

Бежать пришлось минут десять, машина, слава Богу, оказалась на месте, и никто не встретился на пути. Не теряя ни минуты, он побросал оружие в багажник, оставив на всякий случай при себе пистолет, сел за руль и выехал на дорогу.

Первым делом нужно было как можно дальше убраться от этого места и желательно перескочить на другое шоссе, что он и сделал настолько быстро, насколько это было вообще возможно: план дорог и проездов был накануне изучен по карте Подмосковья «для служебного пользования», оставшейся у него еще со времен службы в конторе.

Проехав километров пятьдесят, он остановился на обочине оживленного шоссе и набрал по сотовому телефону номер Любиной лаборатории, но никто не брал трубку. Емеля решил потихоньку ехать в Москву, в редакцию к Любе, а по пути слушать конфискованные у Залеева кассеты все подряд…

– Теперь можно ехать… – сказал Дод и поставил пустую кофейную чашку на стол. – Только дай мне фору хотя бы полчаса: пока до машины дойду – я ведь ее, чтобы не срамить твой банк, за три квартала бросаю! – пока доеду со скоростью черепахи до Дарьинского шоссе… А ты тем временем следователя прими… Да посолидней, поуверенней!.. Да акции, те, что я говорил, прикажи спустить, пока не поздно… Бабки подбей! Торга на валютных игрищах закончились… Как раз к воротам одновременно и подъедем… – Он поднялся с кресла, стряхнул с новенького английского костюма пепел и, прежде чем выйти, прихватил пакет с рубашкой Залеева. – Брошу в урну, не возражаешь?..

Когда Дод ушел и Руслан Иванович остался один, он какое-то время, опустив голову и задумавшись, ходил по кабинету. Насчет акций спешить не стал, так же как и не стал интересоваться результатами сегодняшних торгов на бирже – об этом ему и так доложат в положенный час. Зато до прихода Хобота он сделал несколько важных звонков по Москве и за пределы России, уточнил через посредников кое-какие детали предстоящих сделок с зарубежными партнерами. О чрезвычайном происшествии в загородном доме решил не думать, пока не увидит все собственными глазами…

Свидание со следователем Хоботовым продолжалось не более десяти минут. Руслан Иванович вручил ему пакет с «новыми данными» и высказал кое-какие свои пожелания и умозаключения, угостил кофе и коньяком. А распрощавшись с ним, глянул на часы – пора было и самому ехать.

Секретарю сказал, что едет в мэрию и вряд ли успеет до конца дня вернуться в банк. В любом случае обещал позвонить.

–…Ну а мой телефон вы знаете… Будет что-то важное – звоните в любое время!

Телохранитель встретил его на нижней площадке мраморной лестницы, проводил к выходу через операционный зал, открыл заднюю дверку лимузина, осторожно, не бросая, закрыл ее, когда Хозяин скрылся в салоне, и быстро прыгнул на переднее сиденье. Машина тут же отъехала от Русского Свободного банка.

Руслан Иванович откинул голову на подголовник и, как ему показалось, задумался. На самом деле он просто заснул. Нервные встряски, эмоциональное перенапряжение, коньяк вызвали самую верную защитную реакцию – крепкий сон.

Он открыл глаза, когда его лимузин мчался уже по Дарьинскому шоссе, и в первое мгновенье испытал счастливое чувство легкости и приятности в голове и во всем теле. Но когда машина притормозила, обгоняя почти перед самым поворотом к особняку красный «Москвич» Дода, он все вспомнил, и тяжелый стон непроизвольно вырвался из его приоткрытого рта. «Два трупа!» – вот что ожидало его в доме.

Короткий осенний день почти закончился, солнце опустилось за лес, но еще играло своими оранжевыми лучами в верхушках сосен.

Ворота отворились заранее, его ждали. Каково же было удивление Руслана Ивановича, когда первыми, кого он увидел на площадке перед главным входом, были Зуй и Кувалда, живые и невредимые, хотя и заметно помятые, оробевшие и жалкие. Но вместо того, чтобы обрадоваться, Руслан Иванович ощутил прилив небывалой ярости, бешенства. «Идиоты! Кретины! И средств никаких нет, чтобы избавиться от вас!» – кричала его душа.

Мажордом первым подскочил к лимузину и открыл дверку. Большой Хозяин впился в него таким взглядом, что тот съежился, скукожился и отступил на шаг.

– Где трупы?.. – тихо, страшно, не разжимая зубов, произнес он и перевел взгляд на Зуя и Кувалду.

Перебивая один другого, они стали рассказывать, что произошло… Это еще больше раздражило Большого Хозяина.

– Заткнитесь… – так же тихо, страшно произнес он и быстрыми шагами вошел в дом, поднялся в спальню. Зажег полный свет и теперь уже не спеша, тщательно стал осматривать ее. У дверей стояли мажордом с хризантемой в петлице, поникший Зуй и, как всегда совершенно невозмутимый, Дод.

Руслан Иванович толкнул ногой створку шкафа – та едва не вылетела из пазов! – достал из костюма паспорта и, с недоверием осмотрев их, сунул обратно.

– Здесь его не было… – произнес ободренный Зуй. Неспокойный взгляд Большого Хозяина блуждал по стенам и предметам, остановился на тумбочке.

– Магнитофон! – почти выкрикнул он и, вспомнив, стремительно сделал несколько шагов к сейфу, на ходу доставая ключи. – А здесь были кассеты… Кассеты… – он показывал на пол… Нетерпеливо повернул ключ и открыл сейф, на него пахнуло облачко дыма. Внутри лежали в пепле обгоревшие бумаги и коробочки. Руслан Иванович подошел к Зую и яростно схватил его за грудки. – Кто?! Кто отключил сигнализацию?!

– Ее никто не отключал… Новейшая система… Секретная… Это невозможно…

– Значит, она не работает! – громовой, несдерживаемый голос потрясал стены и хрустальные висюльки в светильниках, отдаленными волнами носился по коридорам и этажам огромного особняка.

– Работает… Можно проверить…

– На тебе и проверим!

Руслан Иванович толкнул Зуя в грудь. Все спустились в охранную комнату. За пультом сидел Игорь, при виде Хозяина вскочил с места и отступил. Зуй включил систему охраны.

– Здесь как было?! – с неостывшей яростью спросил Большой Хозяин.

– Как положено… На самозащите… – Зуй указал на табло «ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ» и нажал под ним клавиш – табло засветилось. – Вот так все и было!

– Иди в спальню! – приказал Большой Хозяин.

– Пощадите… Я еще не в форме… Он ведь газом меня тряханул… Умереть могу… – шепотом, растерянно произнес Зуй.

– И так умрешь! Иди! – рявкнул Большой Хозяин и повернулся к Игорю: – Проводи! Если вздумает бежать, пристрели, как собаку!

Зуй оставался единственным человеком, посвященным в самые тайные заплечные дела Большого Хозяина, он же был и последним профессионалом в этой команде. В любом случае Большому Хозяину сегодня хотелось, чтобы этого человека не было вовсе.

Дод сделал Руслану Ивановичу знак и что-то шепнул.

– Стой… – Большой Хозяин остановил взгляд удава на мажордоме. – А тебя зачем я держу здесь, педрило стебаный! Бледный спирохет! Где твои глаза были?! – Он вырвал из петлицы смокинга хризантему и растер ее по лицу мажордома. – Ты… ты пойдешь в спальню! Веди его! – приказал он Игорю.

Мажордом стиснул зубы и подчинился.

Зуй облегченно вздохнул.

На экранах мониторов прослеживался путь мажордома и Игоря: коридор, лестница, коридор…

В голове Зуя зашевелились мысли, его осенило.

– Я теперь все знаю… Все… Он альфист… Так умеют только альфисты… – тихо, как заклинание, запричитал он. – Это он убил Тыкву… Он отключил Сережу, разбил «Мерседес»… Он оглушил током Кувалду и похозяйничал здесь!.. Сережа видел его и запомнил… Давайте спросим у Сережи…

И вид, и голос Зуя были омерзительны Большому Хозяину.

– Какого Сережи?! – еще страшнее рявкнул он.

– Да… да… Чижика! Чижика! – вставил Зуй. Сильный, матерый, всегда такой решительный, он и в самом деле производил сейчас жалкое впечатление.

– Здесь нет никаких Сережей! Все вы фуи собачьи!

– Но это точно! Он альфист… Я убью его…

Казалось, Руслан Иванович ударит своего главного охранника, но в этот момент Дод слегка тронул его и кивнул на экран монитора, контролировавшего спальню, и Хозяин влип в него глазами.

Дверь спальни отворилась, и тотчас сработала звуковая сигнализация – пронзительно затрещал зуммер, над табло «АУДИО» часто замигала красная лампочка. Мажордом стоял на пороге… Наконец, зажав нос и глаза платком, сделал два или три шага – спальня наполнилась газом – и он упал. На табло «ИНФРА» уже мигал индикатор – защитное устройство сработало четко…

Руслан Иванович смотрел на экран монитора, тело мажордома недвижно лежало на полу спальни.

– Проветрите дом… Окажите ему помощь… – сказал наконец Большой Хозяин, обращаясь к Игорю и Кувалде. – А с тобой поговорим… – Он спокойно, деловито смотрел на Зуя… Когда шаги Игоря и Кувалды стихли, он плотно прикрыл дверь. – Садись, Дод. И ты садись… Только возьми себя в руки… Голова в порядке?

– В порядке… – ответил Зуй, не совсем понимая неожиданной перемены в тоне Хозяина.

– Ты говоришь, знаешь, кто это?

– Знаю… Я видел его и запомнил… И Чиж видел… Это он…

– Теперь и я знаю, кто он… – мирно, рассудительно произнес Большой Хозяин и долго, не моргая, смотрел в преданные глаза Зуя. – А ты уверен, что он один?.. Что ни с ним… ни за ним никого нет?

– Уверен… Вы даже не представляете, что может сделать один альфист!

– А ты… представляешь… что может сделать один альфист?

– Представляю…

– И ты готов его убрать?.. Ты можешь сам его убрать?.. – шепотом, едва слышно произнес Большой Хозяин.

– Да…

– Хорошо… В таком случае я скажу тебе, где он окопался…

После банка Люба поехала в редакцию, где самых неотложных дел, как всегда, было невпроворот. Письма, отклики, заметки, статьи, конечно же, разговоры, встречи… Но самым главным, почти навязчивым было желание завершить подготовку к фотовыставке в зале Союза журналистов. Задумана она была давно, сроки определялись ею самой, но в основном – графиком аренды залов. После покушения на нее она поняла, как хрупка и непредсказуема, а главное, неподвластна ей самой ее собственная жизнь. Ей хотелось, точнее, требовалось оглянуться и подвести итог пройденному пути.

Фотография в наиболее полной мере раскрывала самые сокровенные порывы души, мысли, отношение к миру, она не лгала и не могла быть вычеркнута, подправлена или трактована в угоду сиюминутным настроениям. Посещение Манежа подтолкнуло ее как можно скорее осуществить задуманное. Она считала своим долгом заявить, что в России есть и другая жизнь в отличие от той, что была представлена на фотостендах Манежа. Огорчало лишь то, что много бесценных негативов сгорело во время пожара.

Но и то, что осталось, говорило о многом. Отобранные снимки высокой стопкой уже лежали на столе.

Люба закончила работать на компьютере, нажала клавиш, вытащила напечатанный на листке текст, пробежала по нему глазами и осталась недовольна. Повернулась в кресле к окну и положила ноги на подоконник. Закурила. В пепельнице горкой лежали окурки – цена душевного равновесия после «обмена ударами» с Залеевым. Тупо смотрела на толстую оконную решетку, прислушивалась к доносившимся снаружи звукам. Не докурив сигарету, загасила ее, взяла на колени телефонный аппарат и набрала номер.

– Вася?.. Это я, Люба… Оргалита нарезал?.. Мне завтра нужно перевезти все снимки в салон. Ладно, пусть утром… Но не подведи… Бутылка за мной… Две?! – Люба вздохнула и набрала еще один номер. – Петрович, здравствуй… Как мое стекло? Можно забрать? Спасибо тебе большое… Завтра заберу и деньги тогда принесу. Не надо? Обидишься?.. Ну, пока…

Только положила трубку, раздался звонок.

– А-а, это ты… Хорошо, что приехал… Прямо из машины?.. Да, я по местному разговаривала… Сейчас спускаюсь…

Она прикрыла окно, оставив небольшую щелку; сложила в пакет содержимое пепельницы и, набросив куртку, чуточку прихорошилась перед зеркалом, осмотрела свой красивый кабинет и, выйдя, закрыла его на ключ.

– Ну как? – спросила она у Емели, когда села в машину.

– Нормально… У тебя что-то произошло? – Он положил ей на плечо руку и пристально посмотрел в глаза.

– Произошло…

– Ты влепила ему козырную карту?

– Да.

– Девочка ты моя… – сказал Емеля и шумно вздохнул. Он знал, что она не послушается его и ринется в бой, и по лицу ее, по ровному, без модуляций, голосу понял, что его девочка пережила очередной шок. Она была самостоятельна и сильна, но ему сделалось жаль ее. – Ничего… Мы победим… – Он завел двигатель и отъехал от редакции.

– Победим… – тихо повторила Люба.

Ехать было недалеко, но начинался час пик, и в центре скопилось много машин. Люба напряженно смотрела на стоящую впереди машину и с нетерпением ждала, когда она сдвинется с места, но она стояла. Нечем было дышать… Соседние ряды продвигались вперед… Улучив момент, Емеля влез в соседний ряд, через минуту они увидели, что в том ряду, где они стояли, столкнулись две машины…

– Я бы не показала ему фотографию, но мне вдруг почудилось, что тебя убивают в эту минуту… И я положила ее на стол… Он сразу узнал себя и готов был меня убить… Но я была спокойна, я знала – ты жив… Было так? – она резко повернулась к Емеле.

– Было…

– Вот видишь…

– Я попал в логово… И добыл кое-какие улики… Пока, к сожалению, косвенные… Смерть Коршилова, покушение на тебя… убийство отца Константина – дело его рук…

– Что-о?! А священник при чем?

– Думаю, с него все и началось…

Добравшись до дому, Емеля разыскал среди случайно оставшихся за последний месяц журналов и газет страницы с фотографиями отца Константина и материалами о нем. Некоторые фотографии окаймляли траурные рамки, заголовки кричали: «Трагедия у стен храма», «Убийство отца Константина», «Россия в трауре» и т. д.

Разложив все это на полу, он нажал кнопку магнитофона… За сорок минут, пока прокручивалась запись, они не проронили ни слова. Люба сидела на кровати, закрыв глаза и подперев голову руками, Емеля прислонился к стене. Когда пленка кончилась и магнитофон автоматически остановился, Люба поднялась и прошлась по комнате.

– Да… – сказала она, как бы переваривая услышанное. – Поистине лучше один раз услышать, чем сто раз увидеть…

– Некоторые считают наоборот…

– Что же получается?

– Если запись не мистификация, получается, что мы узнали больше, чем рассчитывали…

– Как все банально… Деньги, деньги, деньги… – спокойно, без паники говорила Люба. – Теперь понятно, почему убили банкира, священника… И почему так нужно было убить меня…

– Теперь уж и меня… – засмеялся Емеля. – Не возражаешь?

– Неправдоподобно огромные… фантастические деньги… И сколько еще крови прольется из-за них…

– Посмотри сюда… – Емеля резким движением открыл молнию большой сумки, стоявшей на коврике у кровати.

– О Боже… – Люба обомлела, увидев полную сумку оружия. – А это откуда?

– Оттуда же…

– Емеля, тебе не кажется, что мы преступили черту компетенции и возможностей доморощенных пинкертонов? Хотим того или нет, мы обязаны обратиться в милицию!

– Если бы у Руслана Ивановича не было там своих людей, дело о похищении и покушении на тебя в Склифе, о пожаре в редакции и убийстве дежурного редактора, вахтера и милиционера не было бы столь скоро и благополучно закрыто.

– Тогда будем ждать, пока нас убьют? Или ты хочешь в одиночку справиться с этой бандой?

– Пока что я хочу, чтобы мы остались живы.

– Я тоже.

– Вот видишь, наши желания совпадают… Именно поэтому мы должны срочно сменить квартиру…

– Я устала убегать… Я никуда не поеду.

– Возможно, до утра у нас есть время… Сама говорила: они не дураки…

– Когда это кончится…

– Когда разделаемся с бандой Руслана Ивановича. – Люба нервно засмеялась.

– Ты оптимист, Емеля.

– Сегодня вечером у меня неотложные дела, и я ненадолго вас покину… Ты побудь с мамой.

– Никуда я тебя больше не отпущу… – твердо сказала Люба, но, не выдержав взгляда Емели, сказала совсем другим тоном: – Емеля… Я не могу без тебя… Мне страшно… Не могу… И дома сидеть не могу.

– Да и мне без тебя нелегко… – Он нежно обнял ее и поцеловал в волосы.

– Я все думаю, какой же была дурой, когда ушла от тебя… Я считала, что ты мне мешаешь жить, а жизнью считала газету, командировки, ежечасную борьбу за демократию, светлое будущее… Боже, какая дура!

– Мне тоже не хватало ума… Катастрофически и всегда…

– Ты шутишь? – Она подняла на него взгляд.

– Ну вот, уже улыбаешься! Это хорошо…

– Не заговаривай зубы! Берешь меня с собой?

– Ладно, поедем вместе… Правда, пока еще не знаю, куда… Но не откажи в просьбе: надень платье, покажи свои красивые ножки – я соскучился по ним!

– Боже, какой ты хитрун! И льстец, каких свет не видывал! – Она поцеловала Емелю и на какую-то минуту засветилась счастьем.

– А пока пойди к маме… Ей гораздо тяжелей, чем нам… Пожалей, приласкай… До отъезда я должен успеть многое, а в распоряжении моем только телефон и от силы час-полтора времени…

Люба вышла из комнаты. Емеля вытряхнул из саквояжа на кровать все содержимое. Поразмыслив, один пистолет отложил в сторону, остальное – два автомата, снаряженные магазины, пистолет, пояс с конденсаторами и специальные перчатки – компактно уложил в тот же саквояж, застегнул молнию и поставил его под кровать. Потом сунул в двухкассетник чистую пленку и кассетку, помеченную фломастером, нажал кнопку ускоренного копирования. Через пару минут готовую копию переложил в конфискованный магнитофон, а оригинал спрятал в нагрудный карман рубашки.

Вооружившись карандашом, блокнотом и телефоном, устроился в кресле. Через час он точно, по минутам, знал все, что должен сделать в этот вечер.

Матрена Васильевна хозяйничала на кухне. Люба заглядывала в кастрюли, нюхала, что-то пробовала, облизывала от удовольствия губы.

– Ну как, нравится городская жизнь? – играя беспечность, она обняла мать.

– Кому не понравится? Тепло, светло, сухо… Продуктов полно… Только ничего этого мне не надо… Отвезли бы меня в деревню…

– Образуется все, и отвезем! – Люба поцеловала мать, включила портативный телевизор на холодильнике, попутно заглянула в сам холодильник.

– Образуется… – Матрена Васильевна перемешала лук в тяжелой чугунной сковороде и опрокинула его в кастрюлю. – Попались бы мне они, я бы их образовала!

– Сковородой, что ли?

– И сковородой можно… Помой-ка лучше, она мне снова понадобится.

Вошел Емеля.

– Ты что, в душе мылся? – Люба с беспокойством смотрела на его непросохшую голову.

– Конечно!

– Да ведь холодно, Емеля, дождь… Лето давно кончилось! Вернулись бы домой – и помылся!

– Провонялся я дальше некуда! Весь день о ванне мечтал…

– Одно слово: Еме-ля!

– Ладно… Готова?

– Готова… Только сковороду домою.

Емеля подошел к Матрене Васильевне и обнял ее.

– Матрена Васильевна! К двери не подходите, на звонки не отвечайте… Если задержимся, не волнуйтесь…

– Только и слышу… – как бы сама себе сказала Матрена Васильевна.

– Что?

– Чтобы не волновалась.

Емеля улыбнулся и поцеловал в нос тещу.

– Правильно. Не вол-нуй-тесь!.. Ключи у нас есть: сами закроем, сами откроем! А вы смотрите телевизор, отдыхайте… Если не заснете к нашему возвращению, вместе поужинаем! Главное, не волнуйтесь, наша дорогая мама…

Машина катилась по вечерним улицам Москвы.

– О чем задумался? – нарушила молчание Люба.

– Ломаю голову, как бы пролезть в компьютер Руслана Ивановича.

– Запустить вошь?

– Это я могу сделать, не выходя из дома.

– Любишь хвастаться, Емелька… – Люба улыбнулась.

– Неужели ты отказалась бы украсить свою статью данными о заграничных вкладах Руслана Ивановича? О его торговле оружием, сырьем, о присвоении чужих денег?

– Ты думаешь, все эти тайны он хранит в своем кабинете?

– В компьютере. Зашифровано, запутано посредниками, ложными сделками, невинными и вполне легальными куплями-продажами, но… именно и только там, в его персональном компьютере. Сегодня иначе просто невозможно… – блокноты, бумага, квитанции ушли в прошлое.

– Если ради статьи стараешься, игру надо остановить…

– После того, что произошло сегодня в кабинете Руслана Ивановича и в его особняке, игру остановит только смерть…

– Чья…

– Он считает, твоя и моя смерть, я считаю – его…

– Ты способен убить? – Емеля долго молчал.

– Да… – наконец сказал он. – Каждый человек в определенных обстоятельствах способен на это.

Тень неприятного воспоминания коснулась лица Любы.

– Ты всегда прав…

– А кстати, где ты раздобыла эту убойную фотографию?

– Подружка дала… С телевидения… Машка… А ей сам раб, Егорушкин Сергей Терентьевич, дал… И обещал в студию прийти…

– То-то будет!

– А ничего не будет… Никто его на экран не пустит… Ты забыл, в чьих руках деньги и кто правит телевизионный бал?.. На днях она вернулась из зоны конфликта, привезла четырнадцатилетнюю девочку, беженку, которую там изнасиловали семь боевиков… Машка обошла все студии, все каналы, но никто не пожелал рассказать о ней, хотя та готова была даже предстать перед телекамерой…

– Ну вот, Любаша… А ты удивляешься, почему я не бегу за помощью в милицию…

Емеля посмотрел в зеркало и, убедившись, что никто не висит на хвосте, свернул в переулок и остановился позади «Волги» с государственными номерами.

– Подожди немного.

Он пересел в «Волгу». Через лобовое стекло Люба наблюдала за «Волгой», за силуэтами Емели и водителя. На противоположной стороне проезжей части стояла иномарка с пассажирами.

За рулем «Волги» сидел мужчина Емелиного возраста. Емеля, навалившись на дверку, повернулся к нему лицом.

– Что за публика? – кивнул он на иномарку.

– Мои ребята.

– Солидно.

– А ты что думал? Захватил целый арсенал – и никто не попытается им завладеть?

– Да вроде никто не следил…

– Вот именно… вроде… Какие проблемы?

– Валер, помоги залезть в компьютер Руслана Ивановича.

– Как я тебе помогу?

– Да мало ли как! Свет, например, отключи во всем квартале на полчасика… чтобы я мог в банк попасть!

– Шустрый какой! Борешься за правду и такое предлагаешь! Это ж чистейшая уголовщина… Беззаконие…

– Ты пойми, его компьютер подключен к телекоммуникационной космической системе, и я за два часа всю его информацию перекачал бы на любой наш компьютер… Ваш-то есть… И этот бандит оказался бы совершенно законно в руках закона!

– Это по-твоему, Емеля. Про чужой компьютер вообще забудь, для такой операции нет никаких законных оснований… Пока…

– Да, Валера… Потому и сидим в дерьме, что все законы у нас служат для охраны прав бандитов, а не честных людей… Возьми… – он протянул аудиокассету. – Оригинал! Добыл, кстати, незаконным методом… Себе сделал копию… О моей просьбе не забыл?

– Жилеты, что ли?.. Не забыл.

Люба видела, как оба вышли из машины. Емеля переложил саквояж с заднего сиденья «Жигулей» в багажник «Волги», взяв в свою очередь средних размеров пакет, после чего попрощался и вернулся в свою машину.

– Ну вот… – он бросил пакет на заднее сиденье и подождал, пока отъехала «Волга», а за нею и иномарка.

– Кто это?

– Товарищ… Я говорил тебе о нем… Валера зовут…

– О чем вы так долго говорили?

– В основном про Руслана Ивановича… Никаких институтов он не оканчивал… В Русский Свободный банк был внедрен мафией шесть лет назад, когда дела Коршилова пошли резко в гору… У частных специалистов получил необходимые знания и теперь является вполне грамотным пользователем персонального компьютера…

– Хороший у тебя товарищ…

– Очень…

– Из того же колледжа?

– Да… Когда-нибудь познакомлю…

– Что он еще может?

– Все! – Емеля завел двигатель. – И ничего…

Свет фар освещал дождевые нити и неясным бликом дрожал на асфальте, дворники монотонно выполняли свою работу, а по приемнику звучала музыка Беллини: божественная Мария Каллас исполняла арию Нормы. Встречных машин почти не было. Люба положила голову на плечо Емели и, казалось, спала.

– Емеля… С тобой так хорошо… Поцелуй меня… – сказала она, не открывая глаз.

Емеля высвободил руку, обнял ее, прижался щекой к голове, потом поцеловал.

– Сколько мы еще проживем с тобой?

– Кукушку спроси.

– Я серьезно.

– А не все ли равно?.. Важно не долго жить, а хорошо…

– Лучше и долго, и хорошо…

– И чтобы много детей было.

– Я не рожу тебе ни одного… – Люба открыла глаза и отстранилась.

– Вокруг полно приютов, детских домов… А беспризорников сколько?! Возьмем пятерых, я давно об этом думаю. – Он глянул на Любу и улыбнулся.

– С тобой не соскучишься, – грустно усмехнулась она. Как-то незаметно машина скатилась на узкий проселок, скорость резко упала, колеса зарывались в грязь, от капота шел пар.

– А куда мы вообще-то путь держим? – риторически спросила Люба.

– Спохватилась! – добродушно откликнулся Емеля. – Теперь уж сама скоро увидишь.

Свет фар упирался в белую полоску. Через минуту белая полоска приблизилась, выросла и превратилась в церковную ограду. Емеля заглушил двигатель и выключил свет.

Справа угадывались стены храма, колокольня, слева в глубине светился тусклый огонек. Некоторое время они молчали, привыкая к темноте.

– Я никогда не была здесь… – произнесла Люба, – но место знаю… Его здесь убили… У стены…

– Да…

Емеля вышел из машины, Люба тоже вышла, ее волосы быстро намокли. Далекая молния на мгновенье озарила их.

– Мне страшно… – Люба положила руки на грудь Емели и прижалась к нему, он поцеловал ее мучительно долгим поцелуем, легко взял на руки. Полыхнула еще одна молния, по красивым ногам и туфелькам стекали струи дождя. Он поцеловал ее колени и понес к мерцавшему огоньку.

Это оказалась бревенчатая изба. Емеля поставил Любу на крыльцо и толкнул дверь. Взору открылась большая комната с нетесаными бревенчатыми стенами, освещенная дрожащим светом лампады под иконой Пресвятой Богородицы. В печи потрескивал огонь.

Посреди комнаты на табурете сидел в сутане, с красивой бородой и длинными аккуратно расчесанными волосами молодой человек.

Заостренные скулы и бледность лица подчеркивали его аскетичность. В руках у него была гитара и, видимо, за минуту до этого он пел. Увидев вошедших, поднялся и отложил в сторону гитару.

– Отец Роман… – представился он.

– Емельян…

– Я ждал вас… Меня предупредили… Только… – Он бросил взгляд на Любу.

– Это моя жена… Любовь Стрешнева…

Он еще раз посмотрел на нее, что-то припоминая, и осенил обоих крестным знамением.

– Вы замерзли, я согрею вас чаем.

– Нет-нет… – Емеля стряхнул с себя воду. – Мы очень ненадолго.

– Воля ваша.

Емеля достал из-за пазухи магнитофон, положил на угол стола и нажал кнопку. Тем временем отец Роман усадил Любу на стул, а Емеле предложил табуретку.

«– Отец Константин… Я пришел к тебе как христианин к христианину.

– Ты взволнован, сын мой…

– Наверное… Дни мои сочтены…

– Никто не может предсказать минуты, открывающей вечность… – Отец Роман с закрытыми глазами прислонился к стене, и магнитофонная запись представала в его воображении живыми картинами.

…Отец Константин и Коршилов в светлой просторной келье.

Стеллажи с книгами, иконы, чай на столе…

– Минуты – да, а месяц – вполне возможно… У меня рак… Всю ночь я провел в молитвах и тяжелых раздумьях… Родители покинули меня, не успев приобщить к Богу и церкви… Это сделал ты. Годы, которые я провел с тобою на одних нарах, оказались самыми лучшими и светлыми в моей жизни… Ты, отец Константин, стал моим отцом и наставником, братом, моей совестью… И путеводной звездой… Когда новая жизнь освободила меня из темницы, я, ослепленный солнцем, оказался в мясорубке этой жизни… – Коршилов умолк, склонил голову и сидел некоторое время недвижно, потом продолжил тихо. – Я редко ходил в церковь, редко молился… Но теперь настала пора подумать о Боге…

– Господь Бог слышит всякого, к Нему обращающегося.

– Господь и подсказал мне прийти к тебе… Все эти годы я работал как вол, деньги шли ко мне, а удача не отворачивалась… В банках Цюриха лежат одиннадцать миллиардов долларов… – Коршилов откашлялся, – которыми распоряжаюсь только я… Все добыто честным трудом – квоты, лицензии, льготы, игра на биржах… От оружия тоже не отказывался – все равно через другие руки ушло б…

– Но почему в Швейцарии? Твой дом – Россия! У тебя в России свой банк…

– Страна, в которой слово «патриот» стало ругательным, тяжело больна… Россия пока не готова к таким деньгам… Я бы не сохранил их здесь… – Коршилов вздохнул.

– Продолжай, сын мой…

Он задыхался, ему тяжело было говорить.

– Я пришел в этот мир нагим, нагим и уйду… Бог простит меня, что милость ближним оказываю лишь в конце жизни…

– Когда и какую бы милость ни оказал христианин ближнему, Господь принимает ее как оказанную Ему Самому.

– Много братьев и сестер наших оказались в одночасье за пределами российских границ.

– Мы молимся за них и надеемся, что Господь услышит наши молитвы.

– Прости, отец… Но, наверное, одних молитв мало… Наших братьев и сестер в бывших братских республиках унижают, лишают работы, имущества, а часто и жизни… Они хотят вернуться в Россию, но их здесь никто не ждет… В начале лета я, объезжая свои сибирские филиалы, узнал много нового и печального… Тысячи китайских и корейских семей проникли через наши границы и расселились на обезлюдевших землях Южной Сибири и Дальнего Востока… Они вырубают леса, сажают огороды, налаживают свое хозяйство, пуская корни на нашей земле… И все это нелегально… Без виз, без прописок, без каких-либо официальных договоров и разрешений… Правительство делает вид, что ничего не знает… Или на самом деле ничего не знает… Россия, если и дальше так пойдет дело, развалится без всяких войн и революций…

– Сын мой… Такие слухи доходят до нас, но пока что силы наши малы…

– Я организовал неправительственный фонд помощи тем, кто решил вернуться на историческую родину, в Россию… Хочу дать им землю и кров… Прошу, отец Константин, взять на себя бремя руководства фондом. Подбери штат, открой филиалы от западных границ до Тихого океана, и пусть знают все русские, что у них есть Родина, которая ждет их и которой они нужны…

– Ты задумал великое дело, Россия со слезами и радостью примет всех детей своих.

– До конца недели я подготовлю с юристами необходимые документы, перечислю на счет фонда одиннадцать миллиардов долларов и передам все в твои руки… Но деньги фонда будут в банках Швейцарии.

– Бог принимает твою милость…

Отец Константин перекрестил Коршилова, и тот поднялся…»

Емеля выключил магнитофон. Отец Роман открыл глаза.

– Это голос отца Константина, я с полной уверенностью подтверждаю это… – произнес отец Роман, потрясенный и взволнованный.

– О том, что вы сейчас услышали и что голос принадлежит отцу Константину, вы можете сказать только один раз… и только в суде… – тихо, четко сказал Емеля. – Ни одна живая душа не должна знать об этом… Убийцы не уйдут от ответа… и наказания…

Отец Роман перекрестился и еще раз осенил крестным знамением Емелю и Любу.

Он проводил их до машины. Шелест осеннего дождя был похож на шепот…

Красные огоньки удаляющейся машины покачивались на колдобинах проселка, отец Роман смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.

– Великий человек… – Люба первой нарушила молчание.

– Да… И сколько таких великих и неизвестных разбросано по матушке-России… А узнаем о них или когда в собственной спальне убьют, или когда зарубят топором… на пороге церкви…

– Я хочу написать о Коршилове книгу… – задумчиво сказала Люба, но Емеля лишь неопределенно хмыкнул в ответ. – Все новоявленные банкиры и бизнесмены грабят, рвут на куски и оголяют Россию… А Коршилов решил сыграть по другим законам… Емеля! – она вдруг встрепенулась. – А ты веришь вообще в эти одиннадцать миллиардов?! Ведь сумма-то о-го-го какая! Чуть ли не половина бюджета России!

– Верю… На сегодня из России вывезли раз в двадцать – двадцать пять больше… Но ни эти одиннадцать миллиардов, ни все остальное уже никогда не вернется в Россию…

– Ты пессимист…

– Простой закон… Среди людей, овладевших богатствами России, должна быть критическая масса таких людей, для которых Россия являлась бы домом, Родиной, притом единственной! Тогда была бы надежда, что деньги вернулись… Но таких людей слишком мало.

– Твоя диалектика ужасна.

– А разве ты думаешь иначе?

– Конечно.

– А кто говорил мне, что в насилии, во всех убийствах виноваты мы сами?.. Общество?! Мы голосовали за Конституцию, мы на площадях избирали своих лидеров и в то же время не выходили на площади, когда творились чудовищные беззакония… – Емеля посмотрел на Любу…

По завершении «семейной» разборки Руслан Иванович поднялся в спальню, задвинул шторы и незаметно, как-то механически, выпил стакан коньяка. Обошел все углы, долго ползал на коленях в надежде разыскать хоть одну забытую налетчиком кассету, но нет, работал профессионал и забрал все подчистую. А с сейфом как обошелся! И подумать не мог, что такое возможно. Магнитофон – не в счет, кассеты – капитал… Но не для него, а для тех, кто наскребает компромат против него. Хотя чего страшного? Его голоса нет ни на одной пленке. Кто писал? Зачем писал?.. Может, это дешевые подделки? Пусть докажут…

Руслан Иванович упал на кровать. Тягостные раздумья все-таки не оставляли его. Все фигуры, что-то знавшие и способные набросить на него крючок, ушли в небытие: Владик, Скуластый, Тыква, шофер Коршилова, сам Коршилов, поп… кто еще… Чижик!.. «Тоже мне, фигура!.. Как эти люди оказались около меня?.. Хорошо, что их теперь нет. Остались Дод и Зуй. Дод – скала, кремень… хотя как был Окурком, так и остался… А при моем сапоге держится из страха. И хорошо! Пусть будет все время на виду! И в страхе!.. А вот Зуй… многовато знает, да к тому же пьяница и размазня… Если при случае заблудится в лесу или утонет в озере, плакать не будем».

Он потянулся к почти уже опустевшей бутылке коньяка, его организм пока еще справлялся с большими порциями алкоголя. Вспомнил вдруг о конверте, врученном ему Додом утром. Долго искал карман. Пришлось приподняться и снять пиджак. Наконец в руках оказался пухленький продолговатый конверт, вскрыл его. В нем были цветные фотографии Тамары и детей, голубого моря, виллы, шикарного автомобиля и пальм…

Кожа на лице Руслана Ивановича расправилась, глаза повлажнели… Неожиданно вдруг захотелось женщину, но не шлюху с Тверской, не очередную принцессу орала, а свою единственную, любимую, неповторимую Тамару, верную жену и мать его детей! Он нуждался в неподдельной ласке и настоящей любви, только Тамара могла пожалеть и успокоить его… Только она могла понять его муки и оценить жертвы и риск, на которые он шел ради блага семьи…

Он поднял с пола пиджак, нашел в одном из карманов телефон и стал набирать номер, но тут же понял, что забыл код, номер, все забыл… Теперь он и сам чувствовал, что его развезло. С завидным упрямством он выворачивал все подряд карманы пиджака, пока не разыскал маленькую записную книжку, где был записан порядок набора далекой заграницы… С нескольких попыток он соединился с абонентом.

– Тамара?.. Это ты?.. Как хорошо слышно, будто рядом лежишь. Я люблю тебя, очень люблю, царица моя. Утром получил письмо, фотографии. Да, Окурок передал… никуда он не денется, все время у ноги… А что тебе показалось?.. – Перед спальней у приоткрытой двери стоял Давид Ахметович, лицо его было недвижно. Он слушал голос Большого Хозяина, своего большого друга. – Не думай об этом… Расскажи о себе… Как переезд? Как Кипр? Хороша ли вилла? Что за «Афродита»? Почему «Афродита»?.. Вилла моя, и что хочу, то с ней и делаю! Прикажи сломать эти буквы и вылепить новые… «Вилла “Тамара”!» Завтра же! Завтра!.. Хочу детей слышать… Тамара… Спят?.. Разбуди… Ну ладно… Днем позвоню… – Руслан Иванович долго слушал, набежали слезы. – Я так рад… Тамарочка… Пожалей меня…

Давид Ахметович тихонько прикрыл дверь спальни.

Улицы Москвы были пустынны. Лишь всполохи сине-красных мигалок да вой сирен изредка тревожили монотонное течение ночи.

– Отвези меня в редакцию… – попросила Люба.

– Ты что? Ночь уже!

– Отвези… Надо поработать. Все равно спать не буду…

– Дома работай…

– Емеля… – Она положила руку на его колено и повернулась к нему.

– Ладно… – Он сменил ряд. – Я дурак и тряпка… Знаю, что тебя нужно везти домой… И даже не домой, а на охраняемую квартиру… Но без сопротивления сдаюсь и везу в редакцию… Все это так ненормально…

– Мы оба с тобой слегка ненормальные…

Емеля остановил машину перед дверьми редакции.

– Приедешь домой, позвони… – Он поцеловал ей руку и подождал, пока ей открыли дверь и она не скрылась за нею.

Емеля устало склонил голову, посмотрел в левое окно. Скамейка, на которой он так недавно читал газету, ожидая Любу, напомнила, что до конца истории еще далеко… Он опустил стекло, уличный воздух очистился от дневной духоты и гари. Фонари на улице не горели, можно было продолжать убивать, похищать, грабить…

Он включил скорость и медленно развернулся, галогенный свет фар пронзил скверик, парочку влюбленных вдали, у каменной, стены, и пятнистого далматинца…

Матрена Васильевна с трудом привыкала к новому быту, каждый предмет приходилось искать: будь то дощечка для резки овощей или терка. С момента отъезда детей она ни на минуту не покинула кухню. «Пора бы и вернуться им!» – думала она, находя себе все новые и новые занятия.

Ужин и обед на завтра были готовы, на плите стояла сковорода, в которой тихонько булькал соус. На холодильнике работал телевизор, от которого давно уже болела голова, но, как выключить, она не знала.

А между тем на лестничной площадке уже десять минут незнакомец в плаще и вязаной шапке прислушивался к тому, что делалось в квартире, и обстоятельно подбирал к двери ключи. Наконец дверь приоткрылась, он спустил на лицо вязаную шапку, которая вмиг превратилась в зловещую маску, вытащил из-под полы автомат с глушителем и осторожно вошел в квартиру.

Матрена Васильевна засмотрелась на полку с симпатичными деревянными кубышками: кориандр, лавровый лист, сельдерей. Нашла нужную – горький перец! Достала ее и приготовилась взять немного на кончик ножа, но услышала в передней какой-то шум.

– Приехали! Наконец-то! – обрадовалась она, но никто не ответил ей. – Емель, ты? – позвала она не так уверенно. – Люба?!

На пороге кухни появился громила в маске и с автоматом в руках. Нож выпал из руки Матрены Васильевны, открытым ртом она судорожно хватала воздух. Бандит приближался, буравя ее угольками глаз.

– Ну что, карга, ждешь своих? Я тоже подожду… – Убедившись в своей полной безопасности, усмехнулся и опустил автомат. – И не вздумай кричать… – «ЛЮБОВЬ БЕЗ ОГЛЯДКИ! СЕКС БЕЗ СПИДА», – захлебывался телевизионный голос. Бандит перевел взгляд на экран, по диагонали которого вытянулся розовый презерватив.

И в этот миг Матрена Васильевна сыпанула в глаза пришельца полную кубышку перца и с поразительной прытью и отчаянием схватила с плиты чугунную сковороду и ударила ею его по голове. Оглушенный, ошпаренный, он тяжело рухнул на пол.

– У-у! Бандюга! Я тебе покажу! А ну, пошел вон! Убирайся! – Она пнула его валенком, но тот не думал никуда убираться.

Матрена Васильевна засучила рукава, ухватила его за плащ и выволокла на лестничную площадку, запихнула в лифт… Осторожно, с опаской задрала маску и отпрянула – как раз в этот момент бандит очнулся и попытался встать. Матрена Васильевна нажала кнопку и отдернула руку – створки лифта сомкнулись, и он пошел вниз.

Держась за стенки кабины, Зуй – а это был именно он – поднялся и тряхнул головой, частички лука, зелени разлетелись по сторонам. Глаза наполнялись жизнью, смыслом, но под ними уже образовались характерные синие кровоизлияния. Он нажал кнопку «Стоп» – лифт остановился между пролетами. Проверил на ощупь лицо, голову – нет ли крови? – спрятал в карман пропитанную соусом шапку и, окончательно придя в себя, нажал кнопку первого этажа.

Неожиданно вспомнил про автомат, паническим движением сунул руку под полу плаща, но его там не было! Возвращаться – глупее не придумаешь! Старуха наверняка уже вызвала милицию!

Через секунду лифт остановился, створки дверей раздвинулись. На площадке стоял ничего не подозревавший Емеля.

Реакция обоих была мгновенной, но первый удар – ногой в живот – нанес все-таки Зуй. Согнувшись от боли, Емеля успел ухватить ногу и повалить Зуя. Завязалась борьба. В руке Зуя блеснул нож, и участь Емели, казалось, была решена, но в последний момент он увернулся, и нож, выбив из каменного пола искры, отлетел в сторону.

После непродолжительной схватки, в которой трудно было что-либо понять, Зуй отшвырнул на ступени Емелю и побежал из подъезда. Емеля бросился в погоню.

В темноте двора, за машинами, он услышал удалявшиеся шаги и заметил мелькнувший между деревьями светлый плащ. Спрямляя путь, Емеля бежал по капотам и багажникам автомобилей, собранным в кучи листьям и лужам, и расстояние между ними уменьшалось.

Зуй скрылся за углом бойлерной, схватил попавшийся под ноги обрезок трубы и, замахнувшись, стал ждать… Шаги вместе с тяжелым дыханием быстро приближались. Расчет был точен! Чудовищной силы горизонтальный удар должен был прийтись по лицу преследователя!.. Труба со свистом рассекла воздух и, не встретив ожидаемого сопротивления, ударилась о кирпичную стену, вылетела из рук, а самого Зуя инерция развернула и вынесла из укрытия.

Лихорадочно работавший мозг Емели подсказал возможную опасность, и он, избегая ее, почти подсознательно перед самым углом бойлерной упал и пару метров проскользил на боку.

Зуй только-только сдержал равновесие, чтобы не упасть, а на него уже был направлен пистолет. Не давая опомниться, Емеля ткнул Зуя лицом к стене и обыскал. Ничего, кроме связки ключей, не найдя, развернул и разрешил опустить руки, рассмотрел лицо, узнал.

Рядом стояли огромные мусорные контейнеры.

– Кто послал?

– Тебе все равно не жить… альфист фуев… – сказал медленно, уверенно Зуй. Обида от недавнего поражения в особняке и унизительнейшего нокаута от какой-то старухи, жажда реванша и рабская вера в возможности и силы Большого Хозяина помутили разум. Он даже не представлял, что произошло, ему казалось, что через секунду-другую все изменится в его пользу.

Емеля приподнял пистолет и несколько раз выстрелил – на голову Зуя посыпались осколки кирпича и пыли. Где-то за домами проплыл вой милицейской сирены.

– Я даже не спрашиваю твоего имени… Ты не нужен мне… Но молчание будет стоить тебе жизни… – вовлеченный в игру, где жизнь значила не более чем разменная монета, Емеля за последние неполные сутки дважды избегал неминуемой смерти и не знал, что с ним будет через минуту, а потому не склонен был рисковать еще раз. – Завтра на мусорном полигоне вороны будут клевать твой вонючий труп… – Он отступил на полшага и направил ствол пистолета в лицо Зуя…

И тот дрогнул. Он понял вдруг, что никого еще не убил, что он чист и может жить…

– Не убивай… – тихо попросил он. – Я все скажу…

В эту пору в Москве много и часто стреляли по ночам, взрывали машины, ларьки, гаражи и двери. Уставшие москвичи не обратили внимания на минутный шум во дворе и то ли выстрелы, то ли хлопки проезжавшей машины. А может, никто ничего и не слышал вовсе.

Емеля, не теряя бдительности, надел на руки Зуя наручники и посадил в свою машину, заехал в глухой двор, окруженный старинными двухэтажными домами, где не горело ни одно окно и не слышно было ни одного звука, положил на колени Зуя магнитофон и включил его, приставив к виску пистолет…

– Говори все… И ты уйдешь отсюда живым… – он отмотал назад пленку и дал послушать Зую, чтобы тот знал, что все им сказанное будет записано как документ. – Если я почувствую, что ты врешь… А я сразу это замечу. Если ты замолчишь более, чем на пятнадцать секунд, я убиваю тебя… Потому что через час я и так узнаю все, что ты можешь мне сказать… Итак… – Емеля блефовал по-черному, убивать он никого не собирался, и даже не представлял, что делать со своим пленником… Но он пер напролом. – Все понял?!

– Все понял…

– Тогда начали… – Емеля включил магнитофон на запись…

Через полчаса Емеля вошел в свой подъезд, подобрал в закутке нож и внимательно осмотрел его: такие ножи входили в комплект боевого снаряжения спецназовцев. Емеля пощупал пальцами слегка примятый кончик лезвия и сунул нож в кобуру к пистолету. В лифте чем-то вкусно пахло. Выйдя из него на своем этаже, он внимательно осмотрел площадку, открыл дверь…

– Матрена Васильна! – громко позвал он. Молчание. – Матрена Васильна! – Емеля вбежал в кухню и остановился на пороге, едва не столкнувшись с тещей.

– У-уф… Напугали… Царица Небесная… – облегченно вздохнула она, опуская чугунную сковороду. – Я уж думала, гость вернулся!

– Какой гость? – игриво спросил Емеля.

– Да вон… – она кивнула на валявшийся на полу «узи». Емеля положил в мойку сковородку, обнял тещу, и та разревелась.

– Не плачьте, мама… – ласково сказал он, поцеловал ее. – Я все знаю…

– Он пришел убить вас…

– Знаю.

– А ну как вернется…

– Не вернется никогда…

– Ты в милицию его сдал?

– Нет… Наказал и отпустил… Он еще никогда не убивал… Никого… Да к тому ж один у матери… Обещал нынче же ночью навсегда уехать к ней в Рязанскую область. Сказал, сельским хозяйством займется…

– Добрый ты человек, Емеля…

– Давайте ничего не скажем Любе… Она в редакции сидит. Срочная работа… И выспится там – у нее отличный диванчик, с вашей подушечкой и моей старой курткой на меху…

Он поднял автомат, отсоединил набитый патронами магазин, проверил ствол и пошел в комнату… Подумав, набрал Любин телефон.

Она тотчас ответила:

– Емелька, ты?

– А кто ж еще?!

– Все в порядке?

– А как же?!

– Да говори нормально! – Емеля рассмеялся.

– Все хорошо, просто замечательно… Вот напрасно не поехала домой, мамочка тут такое приготовила! Аромат на весь дом!

– Тогда поешь и спать ложись… Я видела, какой ты заморенный был.

– Скоро ложусь! Когда за тобой приезжать?

– Утром созвонимся! Спокойной ночи… Маму поцелуй!

– Уже поцеловал… Не волнуйся…

После разговора с Любой он внимательно прослушал кассету с показаниями Зуя. Кое-что в них оказалось исключительно полезным, и он улыбнулся довольный. Поразмыслив, решил продолжить наступление. Вошел в чужую линию сотовой связи и набрал загородный номер Руслана Ивановича Залеева.

– Господин банкир?.. Я по объявлению… Завтра я назову вам имя убийцы господина Коршилова. Не забудьте приготовить обещанное вознаграждение десять тысяч долларов… На конфиденциальность не претендую… Почему вам звоню? – Емеля засмеялся зловеще и нагло. – Но не Тамаре ж мне звонить на виллу «Афродита»? Ваш телефон объявлен во всех газетах! Правда, тут и кипрский телефон указан: Кипр, Лимасол, вилла «Афродита», 22-32-16… Правильно? – Емеля отключил связь.

В спальне Руслана Ивановича вполнакала горели бра, сам он, так и не раздевшись, лежал на широкой кровати. От неожиданного звонка и напористого четкого голоса он вмиг протрезвел, и ему сделалось страшно.

– Дод! – истошно закричал он. – Дод… До-од! – Он приподнялся и нетерпеливо глядел на дверь.

– Я все слышал… – Голос Давида Ахметовича звучал тихо и совсем рядом. Руслан Иванович резко повернулся к нему. Тот сидел в креслице в изголовье кровати.

– Что делать?.. Что делать?! – простонал он.

– Никому ничего не говори… Поезжай в Таллин… Отправь груз… Остальное я беру на себя… – Руслан Иванович ошалело смотрел перед собой и шумно дышал… – Ты меня слышал… – без интонации и суеты повторил Давид Ахметович. – Все воронье беру на себя. Вернешься – думать о них забудешь… Понял?

Руслан Иванович постепенно, как ребенок, успокоился, наконец вздохнул свободно и сказал:

– Мудрец… – потом уселся поудобнее, окончательно освободившись от сна, и попросил: – Включи побольше света.

Длинна и уныла осенняя московская ночь. Дождь перестал, с крыш стекали последние струйки. Несмотря на приоткрытое окно, Любе не хватало воздуха, подозрительно ныла раненая нога. Со стоическим упорством, борясь ежеминутно с усталостью и сном, Люба работала над статьей, переписывая страницы, предложения, переставляя и меняя слова и выбрасывая банальные аргументы и мелочные факты…

Наконец дописала последнюю строчку и включила принтер – на стол выползли несколько страничек с красивым ровным шрифтом, она собрала их воедино и поднялась с неудобного офисного кресла. Захотела прогнуться, но пошатнулась и чуть не упала… «Заработалась…» – решила она и подошла к глянцевателю, крутанула барабан, на полотно упали давно высохшие фотографии Руслана Ивановича.

Вернувшись к столу, она разложила их в ряд и выбрала лучшую, приложила к ней еще пару снимков. На одном – Руслан Иванович с рабом, на другом – сам раб в наши дни: благообразный сорокалетний мужчина с бородкой и печальными глазами.

Люба подняла повыше непослушную спинку кресла и заняла свою любимую позу – ноги на подоконник. Небо светлело, время от времени его прочерчивали стаи ворон, летевшие из центра на подмосковные свалки, а над соседним дубом стоял невообразимый гвалт: некоторые вороны, наверное, не хотели просыпаться…

Люба на минуту закрыла глаза, чтобы сосредоточиться и до встречи с редактором внимательно прочитать статью и сделать последние поправки. Но через минуту глаза не открылись, усталость взяла свое – голова склонилась на плечо, и она уснула, тихо, безмятежно и очень глубоко.

Даже когда через три часа редактор вошел в ее комнату и взял с ее колен статью и снимки, она не сразу проснулась.

Григорий Григорьевич посмотрел снимки и, покачав головой, прочитал броский заголовок: «НОВЫЕ РУССКИЕ ИДУТ!», и под ним шрифтом поменьше и тоже через всю страницу: «Портрет российского банкира»… Сердце кольнуло, нюх и опыт старого газетчика безошибочно – по одному лишь заголовку и фотографиям! – подсказали, что назревает очередная история.

– Люба… Люба!.. – шумно, без злобы, скорее с сожалением вздохнул он и вместе со статьей покинул ее комнату.

Она тут же проснулась и догадалась, почувствовала, что только что рядом стоял главный редактор – в воздухе витал терпкий запах модного лосьона после бритья, которым он пользовался, – и что именно он взял статью, но она не бросилась вслед за ним… «Может, так и лучше?.. Пусть прочтет без моих предисловий и комментариев…» – подумала она и позвонила домой. Через несколько минут Емеля приехал за ней.

Людей на улицах было много, все спешили, толпа как бы потемнела – многие надели зимние куртки и даже шапки.

– Похолодало, что ли? – спросила Люба.

– Вроде да. Бабье лето кончилось!

– Да какое тут бабье лето?! – засмеялась она и почувствовала, как замечательно освежил ее сон.

Завтракали на кухне. Маленькая сплоченная семья собралась вокруг стола, уставленного домашними деликатесами.

– Бенефис Матрены Васильевны! – празднично объявил Емеля и вогнал старую женщину в крайнее смущение.

Нежный омлет, изумительно вкусные слоеные пирожки, запеченная в духовке и обложенная зеленью свинина, уже нарезанная красивыми ровными ломтиками, огурчики, помидоры и даже – специально для Емели! – поджаренные с твердым швейцарским сыром и маслом ломтики белого хлеба к кофе, зерна которого уже были подсушены на сковороде и дожидались своей очереди.

Мама слушала и радовалась, как непринужденно и весело болтали дети, уплетая за обе щеки ее пирожки.

Умытый, выбритый, одетый во все чистое и свежее, да еще приятно возбужденный, Емеля был неотразим.

–…Вошел в чужую линию и как бы звонил со служебного телефона одной конторы!

– Это так просто?

– В моем замечательном колледже и не тому учили!

– Тебя не посадят за это?

– Никто даже не узнает! – Емеля рассмеялся.

– Опасный ты человек, Емеля! – Люба допила кофе.

– Наш друг все время должен чувствовать себя слегка возбужденным!

– Это называется слегка?

– Совсем слегка!

– Я тоже слегка возбуждена: отдала статью редактору. Только не отдала, а он сам взял: я спала в кресле, а статья и снимки лежали у меня на коленях. Я даже не прочитала ее.

– Не поспешила?

– Если не поспешить, Руслана Ивановича в Думу изберут!

– Одним больше, одним меньше!

– Что ты говоришь, Емеля! – Люба строго посмотрела на него. – По всему городу его портреты расклеены! Если мы хотим жить в нормальном обществе, в нормальной стране, то именно мы, мы сами, должны создавать это общество… Можно идти на разные компромиссы, но только не с подонками и убийцами. Спасибо, мама… – Она отодвинула чашку.

Как и договорились Емеля и Матрена Васильевна, они ни словом не обмолвились Любе о ночном визитере и смертельной опасности, которая в очередной раз угрожала им троим.

Емеля поднялся и поманил Любу пальцем, ввел в комнату и торжественно надел на нее бронежилет.

Люба захохотала.

– Ты с ума сошел! Он же пуд весит!

– Мой и то на пуд не тянет, а твой – вообще пушинка! Лучшие сплавы, только для женщин!

– Это твоя забота обо мне?

– Да!

– Нет, Емеля… Это не для меня… – Она сняла жилет и чмокнула Емелю в щеку. – Мне пора! Веришь – я как на иголках! Два часа прошло, а редактор так и не позвонил.

– Почему ты решила, что он обязан тебе звонить?

– Не обязан. Когда материал нужен, находят где угодно и когда угодно. Стало быть, и на сей раз что-то не так! Что и делать, не знаю. Так надоели скандалы, выяснения, препирательства…

– Принципы легко декларировать… Только исполнять, придерживаться их в повседневной жизни дело совсем другое…

– Ты что, на его стороне?

– Нет, просто я его понимаю так же, как и тебя! Когда ругают телевизионщиков и газетчиков в дестабилизации обстановки, жизни, то достается в основном им, руководителям и редакторам!

– Достается, может быть, больше им, но убивают чаще нас… Отвези-ка меня в редакцию, если можешь…

За завтраком Емеля незаметно расслабился, последние слова Любы напомнили ему, что расслабляться рано.

Оказавшись в редакции «ЖИЗНИ», Любаша прошла по коридорам, ни к кому не заглядывая, прямо в кабинет редактора.

– Садись… – Редактор подождал, пока Стрешнева села напротив него, долго, словно впервые, смотрел на нее, наконец сказал мирно, тихо: – Любаша… Скажи мне, чего ты добиваешься?

– Все, чего я в данный момент добиваюсь, написано в статье… – Она опустила взгляд на фотографии и компьютерные листки, лежавшие на столе между рук редактора.

– Ты все время стремишься напугать, разоблачить, взбудоражить и как минимум эпатировать читателей. Увеличение тиража за счет твоих статей мне слишком дорого обходится… Если я, будь дураком, опубликую твою статью, ни один коммерческий банк не поместит в нашей газете ни одной рекламы, не спонсирует ни одного нашего мероприятия…

– Ну вы-то, Григорий Григорьевич, понимаете, что я пишу не обо всех коммерческих банках России, а об одном-единственном, и не обо всем коллективе банка, а лишь о президенте его, вполне конкретном человеке – Руслане Ивановиче Залееве.

– Между прочим, именно Руслан Иванович Залеев оплатил ремонт в редакции после твоего пожара, именно его банк оплатил твое лечение в больнице, именно он подарил тебе новый компьютер и мебель для твоего кабинета… Ты знаешь это?

– Знаю. И еще хотел подарить крышечку от моего «Никона», которую я потеряла, фотографируя убийцу Коршилова… – Редактор был в запале и пропустил фразу Стрешневой мимо ушей.

– Так чего же ты хочешь, если знаешь?!

– Хочу сказать правду об этом человеке.

– Хватит! – Редактор еще больше разволновался, раскраснелся и, стукнув ладонью по столу, поднялся. – Хватит! Хватит! Я сыт по горло твоими разоблачениями и больше не хочу… – он смотрел на Любу немигающими глазами. – Не хо-чу!.. чтобы жгли редакцию и убивали моих сотрудников! Если жаждешь острых ощущений, иди в «МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ»! Там тебя напечатают! А я в эти игры не играю! – И он вручил Любе ее статью.

– Жалко мне вас, Григорий Григорьевич…

– А мне газету, коллектив жалко! И тебя, дуру, жалко!

– Спасибо, Григорий Григорьевич… Приятно и безопасно катить ком телевизионных реклам и клипов, отождествляя их с нашей жизнью. И восторженно хлопать ладошками плясунам-клоунам и безголосым пигалицам, возведенным в ранг российских национальных звезд, и при этом закрывать глаза и прятаться от той грязи, в которой и утонуть недолго… Да, это безопасно… Ни редакции, ни телевидение в пожаре не погибнут… До свидания…

– Тебя бы на мое место… Вот, возьми… – редактор протянул Любе маленькую бумажку. – С Петровки звонили… Телефон оставили…

Люба разыскала Емелю, и тот снова подъехал к ней. Она вкратце пересказала свой разговор с редактором, предложила ему почитать на досуге статью и сунула ее на полочку для газет.

– Куда теперь?

– Ах да! Про главное забыла: в прокуратуру! Хотя нет… – она посмотрела на листок, оставшийся у нее в руках, – на Петровку к следователю!

– Не волнуйся, девочка… Что ни делается, все к лучшему! Мы оказались в эпицентре опасной игры! Все события теперь будут развиваться только вокруг нас… Так что представляешь, какими молодцами мы должны держаться?.. Но мы победим.

– Говорят, мафия непобедима…

– Еще как победима… Если с нею бороться…

Люба грустно улыбнулась…

– После Петровки надо перевезти в салон снимки и все сопутствующее барахло… Времени ни на что не хватает. А хотелось бы и каталог успеть сделать.

– Я проезжал по бульвару, там уже реклама твоей выставки висит. Процесс пошел, как сказал классик, покидая сцену.

Пока Люба отсутствовала, Емеля дважды перечитал ее статью и лишний раз убедился не только в том, насколько умна его Люба, но, и вообще какая мощь может быть заложена в обычной газетной страничке. Он вышел из машины и направился к телефону-автомату, набрал номер Русского Свободного банка, надеясь услышать голос самого банкира, но трубку взяла секретарь.

– Здравствуйте… Президент банка болен… Попробуйте позвонить дня через два… – очень вежливо ответила она.

Емеля усмехнулся и вышел из будки, с противоположной стороны улицы к нему шла Люба.

– Наконец-то! – обрадовался он и открыл дверку машины. – Что им надо?

– В голове не укладывается… Сейчас расскажу… – Они сели в машину, Емеля завел двигатель и отъехал. – Господин следователь спрашивает, не с целью ли шантажа я послала Залееву фотографию снайпера?

– Интересно…

– Да уж куда как интересно! А я спрашиваю у него: «А вы уверены, что это я послала фотографии? Мне, например, кажется, что Залеев украл их в моей лаборатории, и, более того, чтобы скрыть преступление, он же и редакцию поджег!» – Емеля усмехнулся. – Короче говоря, взял он у меня подписку о невыезде, а я посоветовала ему поскорее взять такую подписку от Залеева!

– Руслан Иванович разнервничался… Сделал решительный и не самый умный ход… Я бы сказал, отчаянный… Теперь от него можно ожидать любых неожиданностей.

– Ты не забыл, о чем я тебя просила?

– Нет.

– Тогда давай прямо сейчас и перевезем снимки в салон. Для этого случая я сделала большой отпечаток Залеева. Хочу, чтобы ты посмотрел. Понравится? Повешу на стенд!.. Может, я предвзята и увлечена, но, мне кажется, получился обобщающий образ: дворцовое убранство, российский флаг, золото в галстуке, на пальце, на паркеровской ручке, а главное, он сам – снисходительно-величавый, сытый, стеклянный… У этого снимка будет название: «Портрет российского банкира».

– Ты так распишешь, что можно не смотреть…

На садовых участках тишина и осеннее запустение. В сарайчике перед распахнутой дверью сидел полный, лысый, изрядно уставший от жизни Крысин. С любовью и знанием дела правил лезвие топорика. На плече его сидел крохотный серый пуделек. Среди всякого хлама и пожухших пучков травы стоял убогий «Запорожец».

Послышалось тарахтение приближающегося автомобиля, вот он нервно чихнул и заглох где-то совсем рядом. Крысин подошел к щелке в стене и, посмотрев в нее, занял прежнее место. Скрипнула калитка.

– Здравствуй, Владлен Филимонович. – Тот поднял голову, и на круглом смуглом лице не отразилось никакой реакции. – Не рад гостю?

Перед ним стоял Давид Ахметович в странном облачении: обшарпанная куртка, нелепая короткополая шляпа, сапоги и авоська, из которой торчал батон и пучок зеленого лука, – словом, типичный дачник.

– Чего приперся, Таракан? – сказал Крысин совсем бабьим высоким голосом и принялся за прерванное занятие. Гость не обиделся такому приему, протиснулся в сарайчик и сел на самодельную табуретку.

– Дело есть.

– Ты еще за то дело не рассчитался со мной… – Крысин попробовал пальцем лезвие топора и поднял на Дода тяжелый взгляд узких, почти невидимых за выпуклыми смуглыми щеками глаз. – Говорил: попик, говешка, выкрест жидовский, а оказался национальный герой! Вони сколько! – он кивнул на радио. – Уж сколько времени прошло, а только и говорят о нем!.. Засел тут, как в берлоге, носа не высунешь!

– Все чисто… Ходи куда хочешь… Вот долг… – Дод вытряхнул авоську на пол. Под хлебом и луком оказались пачки денег.

Крысин грозно зыркнул перед собой – не видит ли кто? – и сдвинул ногой деньги в сторону.

– Хлеб-то зачем бросаешь? – Он поднял батон, обтер его об колено и положил на верстак.

Дод высунулся из подсобки, огляделся и, сев на прежнее место, достал сигару.

Где-то в дальнем конце поселка шло вялое строительство: изредка визжала пила, тюкал топор.

– Лярву одну убрать надо…

– У тебя все лярвы и бандосы, а потом оказывается…

– Владлен Филимонович… – с тоской и укоризной посмотрел на него Дод. – Я к тебе ведь по старой дружбе, жалко кому-то другому куш такой отдавать! Да к тому же о тебе самом и забочусь! – Он пытался раскурить необрезанную сигару, потом отложил ее и достал цветные фотографии, перебрал их небрежно: Люба выходит из редакции… садится в «Жигули», идет по улице… И всюду хорошо видима, узнаваема. Бросил их на верстак перед Крысиным.

– Чего ты мне их суешь?

– Она раскапывает попа.

– Ты же сказал, чисто!

– Пока… Пока чисто… Но она копает.

– Я больной… У меня астма… сердце…

– Одно другому не помеха.

– Ты же знаешь: я работаю только на свежем воздухе. На природе… – Он взял сигару, легким движением об лезвие топора срезал кончик и подал Доду. Отложил топор и перенес пуделька с плеча на колени. Приблизил узкие глаза к снимкам и, не прикасаясь к ним, долго и пристально изучал на них одно и то же лицо.

Дод вытащил из внутреннего кармана три тугих пачечки долларов и аккуратно, одну на другую, положил их на снимки Стрешневой. – Тридцать тысяч… Дело простое… Лучше всего послезавтра…

– Ты никогда не был таким щедрым, Таракан…

Таракан и сейчас не расщедрился – доллары были фальшивыми. Презирая и хорошо зная накопительскую страсть Крысы, он не сомневался в том, что тот до конца жизни будет хранить в тайнике богатство и никогда не обратится в банк, чтобы проверить хотя бы одну купюру.

– При чем я?.. Что заказчик дал, то и отдаю… Мне тоже показалось слишком много… Потому и вспомнил тебя, а не какого-нибудь молодого выскочку…

– Ладно… Только вот это забери… – Крысин пальцем отодвинул от себя фотографии Стрешневой. Дод спрятал, их в карман.

– Слушай внимательно…

Последние дни прошли в суете и хлопотах. Люба целые дни проводила в выставочном зале Союза журналистов. Все экспонаты предыдущей выставки были вывезены, и в ее распоряжении оставалось три дня, чтобы подготовить свою экспозицию в четырех небольших залах фотосалона. Емеля почти не отходил от нее, каждые два часа звонил в банк, но Руслан Иванович продолжал болеть, а загородный телефон молчал. Изредка заглядывали коллеги Любаши, смотрели снимки, что-то советовали о плане размещения их по залам, давали конкретные советы по части названий и уместности той или иной фотографии на данной выставке.

Любе и Емеле самим пришлось вывозить из залов бумаги, коробки, невостребованные проспекты предыдущей выставки. Наконец все было вычищено, выметено, можно было приступать к главному – развешиванию снимков.

В небольшом вестибюле лежали стопки окантованных в стекло и рамки фотографий, их было чуть больше восьмидесяти. Люба сидела за столом администратора, устало подперев голову. Перед нею на газете лежало несколько груш и яблок.

Теперь ее грызли сомнения.

– Не слишком ли нахально с моей стороны устраивать выставку, когда лучшие негативы погибли в пожаре?..

– Прекрати… Даже из того, что у тебя осталось, можно еще десять выставок сделать…

– Тошно… – сказала она безучастно, – и гнусно-прегнусно… на улице, на работе, на душе…

Емеля устроился на ступеньке и смотрел на Любу.

– До чего ж ты красивая, стерва… Жуть! – Он изобразил губами поцелуй.

– Вчера меня в магазине тоже назвали стервой и сказали, что на мне пахать надо…

– Это от зависти!

– Ох, Емеля, мне бы твою шкуру… – Люба усмехнулась. – Съешь-ка лучше! – она бросила ему матово-коричневую грушу.

– Не хочу…

– Ешь-ешь… А то сама съем!

Емеля спрятал грушу в карман.

– А знаешь, Любаша, мне тоже тошно. Давай обвенчаемся?.. Я серьезно…

– О чем ты, Емеля? У меня ни платья, ни туфель… Зима на носу, а мне носить нечего!

– Купим… Я как раз тут на одну работку подрядился…

– Ты же обещал больше не пускать вшей в чужие компьютеры!

– Жить-то надо… Да и сам процесс расслабляет… Будто картину пишу или на скрипке играю… Да и помимо вирусов столько возможностей заработать!.. Я ведь давно стал хакером, компьютерным бандитом. Законов не преступаю, заграничные банки не обчищаю, а вот наших обнаглевших бизнесменов обслуживаю с удовольствием. Некто «А» жаждет поковыряться своим рылом в компьютере своего конкурента «Б», а этот «Б» так же страстно желает заглянуть в компьютерные секреты своего конкурента «А». Оба обращаются ко мне и хорошо платят. Почему не помочь?

– Попадешься когда-нибудь.

– Ближайшие десять лет вряд ли. Власти лучше меня знают, что «А» и «Б» – воры и жулики, знают, где воруют, когда, сколько, куда деньги переправляют… Все знают. А я так изучил повадки и хитрости этих бандитов, что, кажется, сам мог бы управлять вполне солидным банком или холдингом сталелитейной компании… – Он засмеялся, достал из кармана футляр с пеленгатором и включил его. «Пик, пик, пик…» – шел четкий сигнал. Выключил и спрятал на прежнее место. – В общем, договорились. Через неделю нас обвенчает отец Роман! Симпатичный священник. Мне пора! – он поднялся.

– Да и мне пора за дело браться.

Емеля обнял ее и в этот момент заметил в окне, выходившем на улицу, притормозивший красный «Москвич», водитель которого глядел в их сторону. И машина, и водитель показались знакомыми.

– Закройся! – сказал он и, поцеловав Любу, вышел на улицу.

Красный «Москвич» поддал газа и влился в общий поток. Емеля прыгнул в «Жигули» и поехал за ним. Вскоре догнал и теперь не выпускал его из вида… Улицы, бульвары, переулки…

На тихой улочке «Москвич» остановился… На почтительном расстоянии припарковался и Емеля. Он так увлекся преследованием, что совершенно забыл о собственной безопасности, ни разу не посмотрел в зеркала на предмет слежки. Фигура Дода, впервые увиденная на выезде из залеевского особняка и совсем недавно подробно описанная Зуем, вызывала у Емели особый интерес.

Выйдя из «Москвича», Дод осмотрелся и направился в агентство испанских авиалиний.

Емеля последовал за ним. В очереди к кассиру Давида Ахметовича и Емелю разделяли два человека. Емеля осматривал изящно обставленное представительство. Давид Ахметович держался свободно, уверенно и уж во всяком случае не допускал мысли, что кто-то может особо интересоваться его персоной. Модный костюм, плащ, современная стрижка и манера держаться выдавали в нем джентльмена.

Монитор кассира был слегка развернут в сторону посетителей. Когда оформляли заказ Давиду Ахметовичу, Емеля отчетливо видел на экране: «ТЕНЕРИФЕ… номер рейса… дата… КЛАСС ЛЮКС… ЭНВЕР ИБРАГИМ ОГЛЫ СААД, СИРИЯ…» Перед кассиршей лежал развернутый паспорт с фотографией Давида Ахметовича – эта деталь также не ускользнула от внимания Емели.

Получив билет, Давид Ахметович аккуратно спрятал его в карман, обернулся как бы между прочим и покинул агентство.

Что-то неприятное мелькнуло в сознании Емели, когда отсутствующий взгляд Давида Ахметовича скользнул по нему… Он понял, что состоялась маленькая игра, в которой он проиграл…

Он подождал, пока Давид Ахметович сел за руль, отъехал, и только после этого, озадаченный, вышел на улицу… и опешил!

Оставленный несколько минут назад автомобиль был изуродован до неузнаваемости: стекла выбиты, бока помяты, сиденья вспороты, багажник открыт, антенна согнута надвое.

Привыкшие ко всему прохожие спешили по своим делам и не обращали внимания на разбитый автомобиль.

Зато с противоположной стороны улицы через толстые притененные стекла джипа за Емелей наблюдали холодные глаза четырех «мальчиков»-наемников.

Не обнаруживая внешне никаких чувств, Емеля обошел свои «Жигули», остановился и уперся взглядом в непроницаемые стекла джипа. Тихая дуэль продолжалась недолго – стекло задней дверки джипа стало опускаться, затвор автомата в молодых крепких руках уже был взведен.

Емеля схватил из-за пазухи гранату и вырвал чеку… Он еще только замахивался, а джип, взревев мощью трехсот лошадиных сил, на бешеной скорости уже поворачивал на соседнюю улицу.

Рука Емели сжимала грушу, по пальцам стекали мякоть и сок. Через разбитое окно он бросил ее в кабину, потом вытер платком руки, лоб, не спеша захлопнул багажник, смахнул с сиденья осколки стекла и сел за руль.

Не остывший двигатель сразу завелся, но ему самому требовалось поостыть. Собравшись с мыслями, он вытащил из-за пазухи сотовый телефон и набрал номер фотосалона. Долго ждал, наконец услышал родной голос.

– Почему не подходила к телефону? – спросил он.

– Я работала в последнем зале, а телефон сам знаешь, где. С тобой что-то случилось?

– Нет… Все в порядке… А у тебя как?

– Нормально… Приезжай поскорее. Трудно одной развешивать… Особенно верхние ряды…

– Никому не открывай… Я тут встречусь кое с кем, а потом сразу к тебе.

– Целую…

Емеля набрал еще один номер. Спустя полчаса он и Валерий сидели в «Волге» на тихой улице. На сей раз слежки точно никакой не было; через лобовое стекло видны разбитые «Жигули».

– Как видишь, скучать не приходится… – с оттенком самоиронии говорил Емеля. – Второй раз так глупо в ловушку попался… Сюжет раскручивается так, что не успеваешь за ним следить… Куда теперь эту машину?.. На помойку?..

– Можешь кузов новый поставить…

Емеля отрицательно покачал головой.

– Состояние предрвотное… Но ничего, выдюжу…

– Как другу, я могу тебе дать информацию, свободное от работы время, свою личную машину, квартиру, кое-какую поддержку, но не больше… – говорил Валерий. – Против банкира – кстати, сейчас он в Таллине, занимает люксовские апартаменты в «Виру», – у тебя много фактов, но все они ускользающие – не за что зацепиться. Вот если бы подтвердилось с оружием – дело другое!

– Но я тебе отдал уже три автомата и не помню, сколько пистолетов, захваченных в его доме и у его людей! Разве этого мало?

– Мало… Я твой друг и верю тебе, но как ты докажешь, что оружие принадлежит именно Руслану Ивановичу?.. Мы осмотрели весь особняк, но там полная тишина – ни оружия, ни людей, и даже разбитого «Мерседеса», о котором ты столько говорил, не оказалось! Ты утверждаешь, главная фигура Мудрец, некий бесфамильный Давид Ахметович, но против него вообще ничего, кроме слов и эмоций. Хочет на Тенерифе лететь? Да ради Бога! Хоть на Луну!

– Да… – только и сказал со вздохом Емеля.

– А вообще-то, Емеля, бросил бы ты эту партизанщину… Другие времена наступили. Возвращался бы к нам! Я говорил с шефом… Новый отдел… Работы невпроворот…

– Валерий… За Любой охотятся, как за зверем, ее хотят убить. За несколько дней я три раза чудом избежал смерти… Если я соглашусь немедленно вернуться в контору, она защитит от убийц Любу и меня?

– Емель… Ну ты ж понимаешь, мы занимаемся совсем другим делом…

– И милиция занимается совсем другим делом… – В машине несколько минут царило молчание. – Я не в претензии к тебе, Валерий… К милиции тоже претензий не имею… Такие времена нынче в России… Но пока я не разделаюсь с этими убийцами и не почувствую, что мы с Любой в полной безопасности, я в ФСБ не вернусь… Я хочу вернуться, но время еще не пришло…

– Емеля… У тебя есть оружие?

– Валер… С этим я не шучу… Все трофеи отдал тебе вполне официально…

– Чтобы ты не думал, что мы совсем уж дерьмо… От всего отворачиваемся, ничего не понимаем… вот, возьми… – он вытащил из-за пазухи пистолет Макарова в кожаной кобуре и протянул его другу. – Разрешение на право ношения и применения найдешь в кобуре…

– Это шутка?

– Нет… Я чуточку похлопотал, а начальник управления, учитывая твои заслуги… прошлые и сегодняшние, приказал выдать… Верим и ждем…

– Спасибо… – Емеля не на шутку растрогался, вынул из кобуры оружие, удостоверение на него и повторил: – Спасибо.

– Заедем ко мне в гараж, возьмешь мои «Жигули», а эти оставишь там… И будь очень осторожен…

Насыщенное множеством дел, событий, забот время летело незаметно. В один из ближайших вечеров банкир Залеев вернулся в Москву, не предупредив об этом никого из сотрудников банка.

Лишь верный пес Давид Ахметович знал о возвращении в Москву Большого Хозяина и только он встречал его в аэропорту.

Слегка осунувшийся, но взбодренный удачными сделками и оправившийся от недавнего потрясения, Руслан Иванович миновал таможенный контроль и попал в объятия Дода.

– Будто и не расставались… – Руслан Иванович улыбнулся. – Какие новости?

– Все новости, все дела в твоих руках, – сдержанно отвечал Дод.

– Знаю, Мудрец, знаю…

Они вышли на автостоянку. К ним подскочил было с предложением услуг автоизвозчик, но Давид Ахметович величественным жестом остановил его, тот посмотрел им вслед и стал выискивать клиента.

Руслан Иванович давно отвык ездить в позорных отечественных машинах.

– Когда же ты купишь себе нормальную машину? – недовольно ворчал он, не слишком ловко, кряхтя, влезая в «Москвич» Дода.

– Я человек скромный… Мне другой и не надо…

«Хитришь, Окурок, я бы сказал тебе, какой ты скромный… Когда-нибудь и до тебя дойдет очередь…» – подумал Руслан Иванович, укладывая на колени плоский кейс, но вслух сказал другое:

– Что с нашей паскудой? Все еще пасем?

– Забудь…

– Сказать «забудь» легче всего. А тот, что грозился информацию о смерти Коршилова дать, не звонил?

– И об этом забудь!

– Да что ты твердишь одно и то же?! Забудь да забудь!

– Ну какая тебе разница, звонил или не звонил?.. На одно место в Думе помимо тебя есть еще двенадцать кандидатов! К шантажу и угрозам относись как к должному.

– Успокоил… – Руслан Иванович недовольно отвернулся.

Давид Ахметович управлял машиной спокойно и вполне уверенно, давая обогнать себя всем, кто хотел. Откусил конец сигары, выплюнул в окно и закурил.

– Ну и вонища… – Руслан Иванович поморщился. – Перешел бы на что-нибудь другое.

– Завтра у тебя встреча с избирателями…

– Встретимся… – Руслан Иванович открыл форточку, вздохнул, машинально провел ладонью по кейсу и незаметно, совершенно непроизвольно вновь обрел покой. В кейсе заключалась вся его будущая жизнь. Счастливая, независимая, очень надежная. – Груз отправил прямо на Тенерифе… Пришлось траулер зафрахтовать… Несолидно – зато надежно…

– С отгрузкой в открытом море?

– Как всегда… Мы им товар – они нам деньги… Или нет! Они нам деньги – мы им товар!

– Опять наличные?

– Конечно! В этом прелесть…

– И большой риск… – то ли с опаской, то ли с недовольством заметил Дод.

– Так ведь и они рискуют… – с каким-то странным лукавством сказал Руслан Иванович. – Кто знает, сколько завтра будет стоить эта КР-20-20…

– Придется лететь.

– Ты и полетишь… Проблем не будет… Деньги положишь в банк «Санта-Крус-де-Тенерифе»… Там у нас номерной счет, тебя знают… И ты все знаешь…

– Как документы оформил? – осторожно поинтересовался Дод.

– Комар носа не подточит… Все здесь… – Руслан Иванович легонько похлопал по кейсу.

– А коршиловский дискет так и таскаешь с собой?

– Если со мной что случится, пусть и он пропадет… А если отгадаю ключ… – Руслан Иванович, видимо, представил этот момент и мечтательно закрыл глаза, но тут же лицо исказилось гримасой боли и он схватился за грудь. Давид Ахметович поднял брови. – Больше суток не ел… Проклятые дела!.. Может, заедем в клуб? Поужинаем?

– Любишь ты этот клуб… Репортеров, телевизионщиков полно… Зачем светиться лишний раз? Мало других мест?

В салоне фотожурналистов Люба и Емеля завершали оформление выставки. Почти все фотографии висели на своих местах, лишь стены последнего зала были еще пусты. На двенадцать часов следующего дня намечено торжественное открытие выставки, соберутся друзья, коллеги, случайные любители. Директор салона, опытнейшая дама, всю жизнь посвятившая организации фотовыставок и фотосалонов и, наверное, лучше всех знавшая капризные вкусы и пристрастия отечественных любителей фотографии, заранее ознакомилась с Любиной экспозицией и с кислой физиономией вполне дружелюбно сказала:

– Не отчаивайтесь, что публика не пойдет на вашу выставку… Все устали от слез и провинциального реализма… Пот, грязь, голод, война… – все устали от этого… И цвета у вас маловато…

– А от чего публика не устала? На что она валом повалила бы? – простодушно спросил Емеля.

Директриса снисходительно улыбнулась.

– Ни на что… Семейная жизнь политиков, эротика… Закулисные картинки из быта эстрадных звезд и разных знаменитостей… – это то, что привлекает немногочисленных современных любителей выставок… Но вы ведь для себя делаете эту выставку! Вы ведь не рассчитываете всерьез, что в этих залах с утра до вечера будет толпиться народ?..

– Нет, конечно… – ответила Люба.

Разговор с директрисой не обескуражил Любу, в глубине души она не верила ей. Публика любит эротику, закулисную жизнь известных людей, жареное и вонючее, потому что мы изо всех сил впихиваем в нее только это и отучили ее достойным, благородным взглядом смотреть на окружающую нас жизнь…

– Осталось совсем немного… – Люба устало вздохнула и обхватила голову. – Правильно ли я поступила, что экспозицию разделила как бы на первое и второе блюда?.. Политический репортаж, официоз и… такое… личное…

– Разве эти слезы не твои личные? – Емеля смотрел на репортажную фотографию: перед разрушенным домом и дымящимися обломками пятилетний кавказский мальчик растирал кулачком слезы…

– Мне все время хочется прижать его к груди… Защитить… Попросить прощения. Где он сейчас?

Емеля вздохнул и включил транзистор.

– Может, я в «Макдоналдс» смотаюсь? И к маме заеду, предупрежу, что задержимся, а?

– Как хочешь…

«Эхо Москвы» передавало новости: думские перепалки, какой-то депутат в зал заседаний явился в костюме клоуна. Балканский конфликт, очередной рухнувший самолет… Емеля убавил громкость.

Осматривая на стенах фотографии, они прошли в вестибюль. Оба выходивших на улицу окна Емеля завесил с внутренней стороны старыми плакатами, в вестибюле царил полумрак, свет здесь из осторожности не зажигали.

– Здесь холодно, не простудись.

– Я взмокла, а ты говоришь, холодно… Иди… Да скорей возвращайся, а то мне скучно одной.

Емеля застегнул на Любе куртку, обнял ее, но тут же отстранился.

– Где ОН? – он коснулся пальцами куртки на ее груди.

– Емеля… Неужели не понимаешь, что я не могу говорить о личном и высоком и держать ЕГО за пазухой?

– Где ОН?! – жестче повторил Емеля.

– На столе… – кивнула Люба.

Емеля сдвинул газеты и взял маленький газовый револьвер, сунул его во внутренний карман Любиной куртки и погладил ее волосы.

– Чтобы этого больше не было, девочка моя…

Люба посмотрела на него как-то грустно и сказала:

– Иди…

Она выпустила Емелю на улицу и закрыла на щеколду дверь. Емеля зябко поежился, ветер гнал низкие тучи, в любую минуту мог пойти снег. Ночь вступала в свои права, прохожих почти не было, лишь на бешеной скорости проносились мимо машины, да и тех было немного. Бросил взгляд на вывешенные по сторонам от входа плакаты: «ВЫСТАВКА ФОТОГРАФИИ. ЛЮБОВЬ СТРЕШНЕВА»… Сел в автомобиль, проехал чуть-чуть. На пути стоял «Запорожец». Пропуская машины, смотрел на прелестного пуделька за задним стеклом «Запорожца». Наконец вывернул в левый ряд и нажал на газ.

А в это время в темном глухом дворе сильные руки осторожно снимали с ярко освещенного окна подпиленную решетку.

Люба все еще стояла в вестибюле салона. Заглянула в термос – он оказался пуст. Пить воду из-под крана побоялась, Емеля наверняка догадается привезти какой-нибудь воды. Было душно, жарко, сказывалась накопленная усталость. Люба сняла куртку, бронежилет и положила их на стол администратора. Вздохнув свободно, вернулась в последний зал.

Осмотрела пустые стены и стала раскладывать под ними фотографии. По транзистору звучала музыка Глазунова.

Повесила фотографию, на которой были изображены купающиеся под дождем деревенские мальчики, полюбовалась и приступила к другой фотографии, но в ней что-то не понравилось. Люба вытащила ее из рамки и, бросив ее на лежавший на полу кусок оргалита, стала подравнивать скальпелем края.

Длинная штора слегка колыхнулась на сквозняке. Люба потерла поясницу. В этот момент далеко, в вестибюле, зазвонил телефон. Люба удивленно подняла голову, вспомнила, что Емеля приказал к телефону не подходить, но он все звонил и звонил. Она поднялась и пошла к телефону, нащупала его в полутьме.

– Нет, вы ошиблись… Нет-нет, это не аптека… Вы ошиблись… – она положила трубку.

Центр опустел. Даже проститутки все были разобраны. Два муниципальных мента наблюдали из машины, как Емеля набирал в ярко освещенном ларьке бигмаков, воды, орешков. Они вышли из машины, поправили автоматы на груди и подняли воротники утепленных курток. Один медленно направился к Емеле, другой остался у своей машины.

Емеля бросил провизию в «Жигули» и подождал мента.

– Вы хотели что-то спросить? – Он спокойно смотрел на стража порядка. Взгляд мента был направлен на розы, лежавшие на заднем сиденье, и, казалось, он всецело поглощен ими.

– Кому это? – наконец спросил он.

– Жене…

– Я еще никогда не дарил жене розы…

– Можно ехать?

– Конечно…

Подозрительными, хозяйскими взглядами менты проводили его. Уличные часы показывали один час.

Люба ползала по полу, наводя на фотографии последний лоск. Занавеска тихо сдвинулась. Крыса с ножом направился к жертве. По транзистору звучала музыка.

Увлеченная работой, Люба до последнего мгновения не чувствовала опасности… Но вот скрипнул паркет, и она резко обернулась: нож уже опускался на нее… Крыса, не удержавшись на ногах, упал на жертву и тут же закричал нечеловеческим голосом – скальпель воткнулся ему в лицо!..

Емеля развернулся на бульваре и, проехав немного, остановился перед салоном. Впереди неуклюжей рысцой и держась за лицо обеими руками, удалялся полненький мужчина.

Емеля посмотрел на него и с тревогой поспешил в салон. Дверь оказалась открытой! Отшвырнув пакеты и цветы, он помчался по галерее в последний зал…

Люба лежала у стены, прижимая к окровавленной груди руку. Емеля пощупал пульс на шее, на руке и бросился к телефону, схватил трубку и увидел оборванный провод… Выскочил на улицу…

«Запорожец» тронулся с места. Емеля что было сил помчался за ним, и в тот же момент раздался взрыв! «Запорожец» подпрыгнул, его объяло пламя… Емеля остановился как вкопанный…

Два сухих щелчка последовали почти тотчас, Емелю отбросило назад, он завалился на спину, упал на асфальт. Эхо выстрелов металось по ночной Москве.

Держась за плечо, он поднялся и вернулся в салон, добрел до последнего зала. Звучала музыка. Люба лежала в той же позе. Ветер играл тяжелой шторой.

Емеля ударил ногой по транзистору и припал к Любе. Слезы без удержу текли по его лицу.

– Сокровище мое… Прости… Прости…

Он вспомнил про лежавший в кармане сотовый телефон, но на улице уже выли сирены, гудели моторы и совсем близко вдруг загромыхали шаги…

Ресторан «Седьмое небо». Столик на двоих. Ветер на какое-то время отогнал тучи, и за окнами, насколько хватало глаз, раскинулась огнями Москва.

Похоже, уверенность окончательно вернулась к Руслану Ивановичу.

– Люблю Москву! – с благодушием вкусно и сытно поевшего человека сказал Руслан Иванович. – Как ты думаешь, Мудрец, сколько спермы выделяет за одну ночь Москва?

– Много… – скромно ответил Давид Ахметович.

– Нет, ты посчитай! Посчитай!

– Ты много выпил… – Лицо Дода, как всегда, оставалось каменным, хотя в голове были совершенно определенные мысли, оформившиеся в жесткий план, который предстояло стремительно исполнить.

– Я трезв! Мы еще на Пушке девок возьмем!

– Какие девки? Какая Пушка? У тебя завтра встреча с избирателями…

– Избиратели никуда не денутся! Без девок нельзя!

– А как же спид?

– Это была ошибка! Оральный секс не дает никакого удовлетворения.

– У тебя появилась новая теория?

– Да!.. Жизнь человеку дается только один раз!.. И прожить ее надо так, чтобы от фуя осталась только шкурка! – заповедь Казановы, моего большого друга.

Поморщившись, Дод вышел из-за стола и направился к телефону.

– Мудрец с диетическими яйцами! – бросил ему вслед Руслан Иванович без злобы и всякого чувства, но тот, похоже, не слышал, и тогда он швырнул в него апельсин. Тут же забыл обо всем и налил в фужер коньяк.

…Давид Ахметович положил телефонную трубку и вернулся к Руслану Ивановичу. Сел, выждал немного, потом сказал жирным тихим басом:

– Паскуды больше нет… Альфиста нет… И Крысы нет…

Известие протрезвило Руслана Ивановича. Удивление, радость, раскрепощенность, буйство – все смешалось и отразилось на его застывшем лице.

– Неужели правда?

– Правда…

Вздох облегчения вырвался из его груди, и он по-особому жадно и нетерпеливо налил полный фужер коньяка…

Случилось самое страшное, что только могло случиться. Любы больше нет, он никогда уже не обнимет ее и не услышит биения ее неспокойного сердца.

Голый по пояс, со сжатыми губами, Емеля сидел на стуле в операционной. Взгляд его был отрешен и недвижен, и вряд ли слова хирурга, обрабатывавшего на руке рану, доходили до его сознания.

– Жилет, конечно, спас вас… Пуля шла точно в сердце… Вон синяк какой… А эта рана не опасна, рука заживет быстро, даже кость не задета… Больно? Потерпите немного… Укольчик сделаем, и все…

Дод и Руслан Иванович ехали в «Москвиче» по загородному шоссе.

– Сдай банк вице-президенту и садись в самолет. На Кипре у тебя вилла, дети, будущее… – не отрываясь от дороги, рассудительно говорил Дод.

– С моими деньгами у меня всюду будущее!

– За тобой тянутся хвосты… Русский священник, Коршилов, корреспондентка, альфист, редакция, эти продажные охранники и телохранители… Очнись… Ты опутан…

– Почему ТЫ? Твоих заслуг здесь больше, чем моих!

– Я – никто… Даже в твоем банке никем не состою… Меня никто не знает… У меня даже фамилии нет!

Похоже, хмель Руслана Ивановича улетучился.

– Постой, Окурок… Что ты мелешь?.. Или забыл, как я из грязного аула тебя вытащил?

– Напрасно сердишься, дорогой друг… Я по гроб буду помнить, как ты меня осчастливил. В люди вывел. Богатым сделал.

– Богатым я тебя еще не сделал… – с угрозой в голосе произнес Руслан Иванович. – Останови-ка лучше…

Дод заехал на обочину и остановился, выключил габариты. Руслан Иванович выбрался из машины и, отойдя к откосу, стал облегчаться. Вместо ожидаемого снега начался дождь, холодный осенний дождь. Наконец, сделав свое дело, он застегнул брюки и повернулся к машине, но замер, не сделав и шага.

Почти в упор на него был направлен пистолет с длиннющим глушителем. Маленький, щуплый Дод твердо стоял на ногах.

– Касса не делится… Касса берется целиком…

Изумленный Руслан Иванович прошептал:

– Вот оно что… Это тоже мать сказала?

– Не мать, а мама… Но я бы все равно убил тебя…

– Очнись, Мудрец…

– Я для тебя всегда был Окурком… Да, ты вытащил меня из грязного аула, но перед этим убил моего брата… Когда убивал, ты знал: кровь разделяет! И эта кровь пока не отмщена… О детях я позабочусь… Прощай… – Он выстрелил в сердце.

Руслан Иванович упал и покатился под откос, а Дод все стрелял и стрелял, пока не опустошил обойму. Швырнул следом пистолет и не спеша вернулся в машину.

Он потянулся к заднему сиденью и взял кейс Руслана Ивановича, открыл и убедился, что дискета Коршилова и документы на последнюю сделку на месте…

Обстоятельно раскурил сигару, включил щетки-дворники. Дождь набирал силу…

Неизбежные контакты с медициной и милицией заняли у Емели остаток ночи и часть утра. Опустошенный и потерянный, он оказался на мрачных московских улицах. Что делать? Куда идти? Зачем жить?

Мозг как бы отключился. Подсознательно, помимо воли действовала примитивная программа: ноги шагали, он переходил улицы, сворачивал в переулки, прокатился несколько остановок на троллейбусе.

Прохожих, пассажиров было не так много, но он всем мешал: его толкали, дергали, ругали. Он не чувствовал боли, не слышал голосов, не замечал первых снежинок в морозном воздухе.

Перед салоном толпились телевизионные репортеры и газетчики, их машины заняли тротуар. Емелю никто не знал в лицо, и к нему никто не пристал. Он спокойно сел в машину Валерия, часы на приборной доске показывали 10:30.

Один из рекламных плакатов с именем Любови Стрешневой был сорван, от взорванного «Запорожца» не осталось и следа – все убрали, помыли, подчистили. Группа репортеров набросилась на вышедшего из салона криминалиста. Емеля поспешил отъехать от места, где рухнула и потеряла всякий смысл жизнь.

Он управлял машиной одной рукой, пальцы другой лишь слегка поддерживали руль, скорость не превышала 40 км/час. А куда он, собственно, едет?.. В аэропорт! Зачем… Ах да…

И все-таки, зачем?.. Руслан Иванович в Таллине… Давид Ахметович на пути в Санта-Крус-де-Тенерифе… Имеет право… Вокруг все было серым, впереди чадил миксер-цементовоз. Хотелось обогнать его, но все время кто-то мешал. Хотелось включить мозги, но в ржавом механизме что-то заело. Какая-то сила тянула его в аэропорт. Наконец он ловко обогнал цементовоз и тут же оказался перед таким же чудовищем, только еще хуже: на его колесах не оказалось фартуков, и вся грязь летела в лобовое стекло Емелиной машины.

Перед самым аэропортом дорога раздвоилась. Колонна миксеров ушла на стойку, а Емеля подрулил к сектору вылета, вышел из машины и зачем-то направился в зал ожидания.

Обычный гвалт, толчея, неразбериха. К общему шуму добавлялись объявления о прилетах-вылетах и бубнеж свисавших с потолка телевизоров.

Неожиданно Емеля наткнулся на автосправку – настенный динамик справочной службы. Нажал кнопку.

– Говорите! – прохрипел динамик.

– Рейс на Тенерифе 1233 вылетел?

Пока, прильнув ухом к динамику, ждал ответа, взгляд машинально остановился на экране ближайшего телевизора, на котором застыл портрет Руслана Ивановича Залеева.

«Очередное политическое убийство…» – скорбно объявил диктор. Из динамика справочной службы ответили: «Вылет рейса на Тенерифе состоялся по расписанию в 11:25».

Кто-то сзади оттолкнул Емелю. Он не отрывался от экрана. Картинки шоссе, леса, милиции, машины скорой помощи, санитаров с прикрытыми тряпкой носилками сопровождались голосом диктора: «Как мы уже сообщали, рано утром в шестнадцати километрах от Кольцевой дороги был найден изрешеченный пулями труп кандидата в депутаты Государственной думы, президента Русского Свободного банка Руслана Залеева. Из анонимных звонков стало известно, что накануне поздно вечером Руслан Залеев в обществе невысокого пожилого брюнета отъехал от аэропорта Шереметьево на красном “Москвиче”, после чего ужинал со своим спутником в ресторане “Седьмое небо”»…

Мозг включился мгновенно. Емеля посмотрел на часы – они показывали 11:35. Он достал из кармана вязаную шапку, кое-как напялил ее, поднял воротник и вышел из здания аэровокзала. Отыскал ближайшую телефонную будку, глянул по сторонам и набрал номер.

– В багаже рейса 1233 бомба… – Повесил трубку и, пряча лицо, смешался с толпой. На ходу снял шапку, куртку, изменил походку.

Пошел на стоянку и бросил их в багажник машины.

Вокруг телефонной будки уже рыскали оперативники.

Пилотскую кабину пронзали лучи солнца. Самолет набрал высоту и занял положенный коридор. Экипаж расслабился, стюардесса принесла на подносе кофе.

Вдруг командир насторожился и поправил на голове радиогарнитуру. Стал внимательно слушать. Бросил взгляд на второго пилота, повернулся к штурману.

– Бомба, – подтвердил радиосообщение штурман.

– Вас понял… Ложусь на обратный курс… Обеспечьте посадку… – сказал по-английски командир и выжал левую педаль.

«Боинг» поместили на дальней стоянке, его окружали машины экстренных служб. Пассажиров перевозили автобусами в здание аэровокзала. Вереница их уныло тянулась через низкий зал к стеклянной двери – границе, – за которой была охраняемая территория.

Из сливавшейся со стеной двери вышел Емеля, на него никто не обратил внимания. Он лениво рассматривал пассажиров.

Давид Ахметович крепко держал кейс и казался слегка удрученным. Когда кто-то взял его под руку и шепнул:

– Давид Ахметович… Просили передать…

…он не успел даже выразить недоумения, как уже был за дверью в полутемном служебном коридоре.

– Вот и все… Приехали… – Емеля перекрыл собою дверь, достал наручники и тут же вскрикнул – Давид Ахметович ударил его ножом и помчался вглубь коридора.

Емеля прикоснулся к ране и увидел на руке кровь… Опомнившись, бросился в погоню.

Дверь, транспортер с чемоданами… Давид Ахметович задел грузчика, но тот даже не повернулся в его сторону… Емеля старался не отставать.

Склад, доверху наполненный коробками и ящиками… Клетки с животными… Где мог, Емеля сокращал путь, выигрывая секунды, но силы его быстро терялись.

Лестница… Подвал с инженерными коммуникациями. Прыти и легкости, с какой бежал Давид Ахметович, мог позавидовать каждый. Вот он крутанул какой-то вентиль, отрезая себя от преследователя тугой струей пара, но просчитался!.. Совершенно неожиданно Емеля выскочил с другой стороны и оказался почти рядом. Давид Ахметович метнул нож, но промахнулся.

Емеля задыхался, все трудней было ему вести преследование.

По длинной железной лестнице Давид Ахметович поднимался вдоль кирпичной стены. Последняя ступенька привела его в короткий, запачканный строительным мусором коридор, упиравшийся в закрытую дверь. Он оглянулся. Преследователь преодолевал лишь первые ступени, но в его руках был пистолет, и это подстегнуло Давида Ахметовича.

Он помчался по коридору и бросился на дверь, та распахнулась с треском, и он исчез… Дверь вела в никуда…

Емеля подбежал к двери и остановился на пороге. С уровня третьего этажа открывалась панорама стройки – аэропорт расширялся, – а внизу, как раз под дверью, в жерле вращавшегося миксера дергался, прыгал раскрывшийся кейс и лакированная черная туфля, немногочисленные бумажки витали по сторонам. Наконец что-то хрустнуло, кейс переломился сразу в нескольких местах и исчез в гигантской бетономешалке вслед за своим новым хозяином. И в этот момент ожидавший очереди бетоновоз вздрогнул, хорошо газанул и отъехал, а его место занял выползший из-за угла другой…

Емеля прислонился к стене, силы покидали его.

На распахнутой двери висела табличка: «ПРОХОДА НЕТ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!»

Он спрятал пистолет, зажал рану и побрел прочь…

Емеля сидел в машине и тяжело, коротко дышал; бледное лицо покрывал пот, а глаза не выражали боли.

Было тихо-тихо, слышалось лишь бойкое тиканье автомобильных часов.

Прихотливо кружились снежинки, падали на стекло, капот, одевая машину в праздничный зимний наряд.

Емеля терял сознание, губы дрогнули, улыбнулись… Люба прильнула к видоискателю стоявшего на треноге «Никона», навела на резкость, нажала кнопку автоспуска и помчалась к новогодней елке, где уже сидели счастливые Матрена Васильевна, Емеля и пятеро детишек. Сработала вспышка…

Емелю, еще живого, обнаружил бдительный мент, обходивший стоянку машин в зоне вылета, и это спасло ему жизнь.

Средства массовой информации, соревнуясь друг с другом, выискивали все новые и новые подробности жизни и смерти корреспондентки «ЖИЗНИ» Любови Стрешневой. Ее последняя статья, отвергнутая редактором, была опубликована сразу в двух газетах, а имя ее и фотографии несколько дней не сходили с телеэкранов и газетных полос.

На следующий день после похорон Любови Стрешневой была открыта выставка ее фотографий. Перед входом висели новые рекламные плакаты с ее портретом, тем самым, что висел когда-то на стене фотолаборатории. Вопреки предсказаниям директрисы, выставка имела редкий успех, чуть ли не каждый москвич или «гость столицы» считал своим долгом выстоять очередь и попасть на нее.

В России любят героев, особенно мертвых. Крепко и недолго.

Жизнь стала много круче. Богатые – разбогатели, бедные – обеднели. Рождаемость снизилась, смертность повысилась. В результате успешно проведенных шоково-демократических реформ население России за последние несколько лет уменьшилось на 5 миллионов душ! Умирали по-всякому: от старости, болезней, голода, холода, на войне, в огне, воде, катастрофах – дорожных, воздушных, морских, речных, природных; уходили из жизни от рук бандитов и наемных убийц, по неосторожной случайности, по своей воле и т. д. и т. д.

Эта страшная цифра не включила в себя тех, кто вроде бы и не умер, но в то же время куда-то делся, исчез, испарился. Иногда скороговоркой о них упоминают средства массовой информации: «…ушел из дома и не вернулся…» В народе их давно прозвали «невозвращенцами»…

Стрелка спидометра прилипла к отметке «140», руки уверенно держали руль, встречные машины напоминали вспышки цветных болидов. Но вот скорость упала, машина свернула на вспомогательную дорогу. Короткая асфальтированная аллея, стиснутая кустарником и старыми деревьями, упиралась в стальные ворота, машина притормозила, рука в перчатке нажала кнопку дистанционного пульта – ворота открылись, пропуская машину на территорию усадьбы.

Бесшумно приподнялись еще одни ворота – машина нырнула в гараж. Из нее вышли двое.

– Готовь контейнеры, – сказал один.

– Сколько?

– Шесть… И консервант… И холод… А пока помоги…

На переднем сиденье спала девушка. Они вытащили ее из машины и вместе с нею втиснулись в лифт. Секунда-другая, и они оказались в подвале.

Щелкнули выключатели – вспыхнул яркий свет. Это была превосходно оснащенная операционная, один из углов которой занимала микроволновая печь.

…Нагая девушка лежала на столе. Молодая грудь едва заметно поднималась при каждом вздохе. Хирург сделал в вену укол, подождал, потрепал ласково щеки и приподнял веки застывших глаз, после чего положил на специальный столик чемоданчик атташе-кейс и поднял крышку. Это был портативный компьютер. На экране возникли английский текст (ЕВРОПЕЙСКИЙ ГЕМОДИАЛИЗНЫЙ ЦЕНТР, КЛИНИКА БАХМАНА, ЗАЯВКА 1734, СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ ДВЕ ПОЧКИ ОТ ОДНОГО ДОНОРА), графическая схема почек с отходящими сосудами и длинный список параметров. Нажатие кнопки – все изображение сдвинулось в правую часть экрана, нажатие другой кнопки – на освободившейся части экрана появилась маленькая фотография и имя девушки-донора, аналогичная схема почек с сосудами и список параметров – все на русском языке.

…Хирург прикрыл простыней тело девушки, бросил сверху блузку, сумочку и запачканные кровью резиновые перчатки. Из-под простыни проглядывала рука с замысловатым колечком на безымянном пальце. Хирург равнодушно снял его, повертел перед глазами и положил поверх бездыханного тела.

Ассистент ловко переместил тело на узкое стальное ложе, подкатил к печи и отработанным движением впихнул в чрево сверхмощного агрегата, колечко при этом упало и закатилось под стеклянный шкаф с инструментами. Захлопнув дверку, включил сначала таймер на деление «40 мин.», затем рубильник – возник характерный низкий гул.

– Так… – как бы ставя точку, произнес хирург и снял маску. – Контейнеры с почками вези в аэропорт, остальное – Скворцу. Как всегда. Он тебя ждет… – подошел к компьютеру, на котором была картинка уже других органов и параметров, выключил его, бережно опустил крышку с погасшим экраном и закрыл чемоданчик на ключ.

…Через час с небольшим хирург вышел из дома в шортах, панаме и с садовым ведерком в руке, сделал несколько шагов по куртине и высыпал неостывшую золу под молодым деревцом и тут же заботливо полил его из шланга.

Молодые саженцы хорошо принимались и росли на этом участке.

Крепкие руки без устали молотили боксерскую грушу – обливаясь потом и пританцовывая, Емеля заканчивал утреннюю зарядку. На руке, животе виднелись следы заживших ран, а вдоль спины сверху донизу тянулось несколько параллельных рубцов. Наконец бросил перчатки, жадно хлебнул из бутылки глоток воды и изможденный упал в кресло.

В открытое окно заглядывало солнце, трещали воробьи, шумела проснувшаяся Москва. На экране телевизора шел блок криминальных новостей. Емеля, тяжело дыша, вполуха слушал их. Неприбранная постель, горка технических журналов на полу, современный компьютер с полным обеспечением, на стене фотопортрет Любы, тот самый, с выглядывающим на груди из-под куртки «Никоном».

Вдруг Емеля приостановил дыхание…

«Четвертого мая ушла из дома и не вернулась студентка Московского авиационного института Галина Сорокина. Рост… Была одета… На вид двадцать лет… – сообщал ведущий, а на экране застыло изображение миловидной девушки. —…Тех, кто видел ее или знает о ее местонахождении, просим сообщить по телефонам…»

Емеля бросился к дистанционному пульту, нажал кнопку, и буквально в следующую секунду картинка сменилась.

Но он успел! Отмотал записанное изображение и, напрягая память, долго смотрел на портрет девушки. Несложными манипуляциями перевел изображение на экран компьютера и через несколько секунд вынул из принтера цветной портрет девушки с номерами телефонов под ним…

Емеля вспомнил, как месяц назад сидел за рулем припаркованной «Волги» и смотрел на ту самую девушку, склонившуюся к окну его машины. Длинные волосы, улыбчивое лицо, рука на дверке машины и необычный перстенек с зеленым камешком, опоясанным мелкими бриллиантиками, – это то, что сразу бросалось в глаза.

По приемнику звучала скрипичная музыка Паганини.

– До Тушино подвезете? – спросила она.

– К сожалению, нет… Только до центра… Хотите? – Емеля улыбался, но девушка уже голосовала другой машине. Услужливо распахнулась дверка шумно подъехавшей иномарки… Секунда, другая – и машина увезла прелестную незнакомку.

«Волга» качнулась, на соседнее кресло плюхнулся Валерий.

– Нынче их на рубль пучок! – Он бросал в кейс пачки только что купленных сигарет. – Некоторые оценивают себя, правда, и в двести баксов, и в тысячу!

– Не говори при мне о женщинах в таком тоне… – Емеля пропустил машины и влился в общий поток. – Мотаясь по миру в поисках российских миллиардов, я повидал много женщин, очень много, но столько красавиц, как в Москве, не встречал нигде…

– Наши красавицы по улицам шляются, в ларьках торгуют, а те на виллах загорают, потому ты их и не видел! – Валерий затянулся и выпустил дым в окно. – Хотя… кто знает… Вон твоя красавица едет!

И действительно, как это часто бывает на переполненных машинами улицах, Емеля догнал иномарку. Свеженький БМВ катил в соседнем ряду слева, и Емеля невольно задержал на нем взгляд: сверкающий номер, паутинка трещин на правом заднем плафоне, внушительные широкие шины. К светофору подкатили «нос в нос».

Емеля повернул голову, но в зеркальном темном стекле увидел лишь собственное отражение, и заготовленная улыбка погасла.

– Улыбайся! Улыбайся! Она видит тебя! – подначивал Валерий. – Она шлет тебе воздушный поцелуй.

Из салона иномарки сквозь темные стекла лицо Емели действительно было отлично видно, но сам Емеля и предположить не мог того, что происходило внутри БМВ.

Мужская рука прижимала к лицу девушки белую влажную тряпку, сопротивления не было. Пальцы разжались, тряпка исчезла. Казалось, девушка дремала, откинувшись на спинку с высоким подголовником, и странный покой застыл на ее красивом бледном лице.

– Что им надо? – произнес недовольный голос; руки прятали тряпку в термос с широким горлом.

– Это те, что едва не испортили дело, – ответил водитель.

– Они ее знают?

– Вряд ли… При нас подъехали к минимаркету и отказались подвезти ее.

– Больно назойливы… – Из салона БМВ хорошо видны лица Емели и Валерия. – Уйди от них!

– Кондейшен можно включить? Меня мутит!

Салон был наполнен парами хлороформа.

– Можно… Только уйди от них! – Пассажир не сводил глаз с «Волги», он понимал, что речь там шла о них, точнее о девушке, которую они посадили в машину пять минут назад.

– Ей-богу, она не сводит с тебя глаз! Улыбнись! Улыбнись и дуй за нею!

– Валера! Что с тобой? Кефира обпился?

С соседней улицы вывернули поливочные машины, заняв впереди почти всю проезжую часть.

Зажегся зеленый свет. Первой рванула с места БМВ. Ее пассажир обернулся: через заднее стекло успел заметить номер отставшей «Волги» и, не надеясь на свою память, тотчас записал его в маленький блокнотик.

Емеля тоже поддал газа, да где там! БМВ первой вонзилась в водяную стену, а через секунду и «Волгу» ударили по лобовому стеклу мощные струи поливалки…

Подставив лицо под упругий душ, Емеля напряженно вспоминал… И наконец вспомнил! Протянул руку за тюбиком зубной пасты и, выдавливая ее, написал на зеркале номер БМВ: «С 201 ев 77 рус». Выключил воду и некоторое время стоял в тишине, глядя на запотевшее зеркало.

Служебный кабинет в цитадели ФСБ. Чай, бутерброды. Валерий – в кресле, Емеля с толстой подшивкой служебных бумаг пристроился на краю стола. В руках Валерия фотография девушки.

– Хорошенькая… – он положил фотографию на стол.

– Возможно, я был последний, кто ее видел…

– Восемь тридцать утра… – не переставая жевать и слегка рисуясь, Валерий поднапряг память. – Понедельник четвертого мая… Мы ехали на Юркиной «Волге»… – Лицо Валерия сделалось скорбным. – Царство ему небесное… Надо же такое: на следующий день! На той же «Волге»!.. Да!.. и остановились у минимаркета «Алаверды» – у меня кончились сигареты… И еще помню: обтянутая джинсами попка скрылась в БМВ темного цвета с зеркальными стеклами… Остался пустячок – номер!

– Я запомнил…

– Запомнил? – Валерий прекратил жевать. – Месяц прошел!.. Впрочем… на тебя это похоже.

– Владельцы «Мерседесов» и БМВ не занимаются частным извозом – это первое… Во-вторых – в восемь утра девочек не снимают… В-третьих, ОНА не ждала БМВ, иначе не просила бы меня подвезти ее. При таком букете несуразностей номер сам отложился в памяти.

– Сам! – хмыкнул Валерий.

– Сам.

– И что ты от меня хочешь? – он приподнялся с кресла.

– Позволь заняться этой девушкой… Как-никак, мы – составная часть оперативного отдела… И даже каждый год зачеты сдаем… Кросс. Стрельба. Рукопашный бой…

– Нет.

– Интуиция подсказывает, что это по нашей части… Впрочем, как и смерть Юры…

– Интуиция не основание и даже не повод!

– Но она никогда не подводила меня.

– Смерть Юры – трагическая случайность, авария на дороге, это доказано совершенно однозначно, а что касается девчушки, наверняка ею занимаются компетентные люди.

– Я им не помешаю, – настаивал Емеля.

– Емеля, забудь… Зачем нам вторгаться в огород МВД, мы и без того злоупотребляем этим чуть ли не ежедневно!

– Наши пути переплетаются так, что и не поймешь, кто в чей огород залез! – Емеля выразительно потряс толстой подшивкой.

– Огород ГРУППЫ ЭЛЕКТРОННО-АНАЛИТИЧЕСКОГО ОТСЛЕЖИВАНИЯ ФСБ, грядки которого ты рыхлишь и вскапываешь, далек от огорода бомжей и проституток… даже если они пропали без вести!

– Ты знаешь, сколько людей исчезает ежегодно в одной лишь Москве?

– Знаю.

– Тебе не страшно?

– Страшно… Страшно, Емеля… Но дело, которым мы занимаемся, и ты в частности, несколько иное… И оно важнее всех сгинувших в небытие проституток!

– Да что тебе дались эти проститутки?! – вскипел Емеля и шлепнул подшивку на стол.

– Ах да!.. «Не говори при мне о женщинах в таком тоне!» – Валерий засмеялся, подошел к окну, механически сдвинул-раздвинул шторы и вернулся к Емеле. – Ты на голом… на пустом месте! Ни одной зацепки, ни одного конкретного факта, кроме того, что ты видел ЕЕ!

– Это и есть главный факт, что видел ее не случайный человек, не кто-нибудь, а я… Я – офицер ФСБ!.. Бомжи, алкоголики, склеротики, психи, проститутки, несчастные, за которых просят выкуп, – с ними все ясно… Но куда деваются молодые крепкие здоровые люди?! За которых ничего не просят и которых никогда не находят!

– Ты уже знаешь?

– Нет… Но если я раскопаю хоть одну шайку подонков, похищающих людей… – Емеля сдержал вспышку ярости. – Поверь, эта девчонка – идеальный случай! Я ведь ничего не прошу! Мне никто не нужен!

– Это и плохо! Сам, сам, сам! Когда-нибудь тебя пристрелят.

– Спасибо…

– Прости, я… – чувствуя неловкость, сменил тон Валерий. – Я боюсь за тебя… – Он обвел глазами комнатное пространство и продолжил совсем тихо: – В этом доме, кроме тебя, Емелька, у меня никого нет… Никого…

– Тронут…

– И потом, каждые сутки ты должен выдавать ВОТ ЭТО! – он машинально пропустил большим пальцем сотню страниц подшивки.

– А я и выдаю ЭТО… Компьютеры не отдыхают, есть не просят и каждый день вытаскивают на свет божий преинтереснейшие сюжеты, и все государственного масштаба… Помнишь, ты однажды подбросил идейку раскрутить «Америкенголдтраст»?.. Подробности у вас на столе! – Емеля указал пальцем на принесенную подшивку. – Под крышей этой милой чужеземной компании зашифровались российские чиновники высшего эшелона власти. На сверхльготных условиях она покупала у нас нефтепродукты с вывозом из Новороссийска, а перепродавала их нам же на Дальнем Востоке, но уже по мировым ценам. Только за полгода, которые я пас ее, «Америкенголдтраст» нанесла ущерб России в четыреста пятьдесят миллионов долларов!.. Здесь и фамилии… И почти все имеют доступ к ТЕЛУ… – На некоторое время воцарилась тишина. – Только скажи, кому нужна она, эта информация?

– Не наше дело… Мы готовим ее, аналитики обрабатывают и передают выше… – не слишком бодро произнес Валерий.

– Но мы отвлеклись!

– От чего?

– Валерий… Люди не должны исчезать с наших улиц… – тяжело, педалируя на каждом слове, произнес Емеля.

– Ладно… Подготовь рапорт шефу… Без отрыва… Я поддержу…

Разрешение было получено, и Емеля без промедления начал действовать. Первый визит он нанес в городское управление МВД.

По разные стороны стола сидели окутанный табачным дымом майор и Емеля.

– Указанный вами номер не существует… Он принадлежал списанной три года назад «Волге», хозяин которой уехал на постоянное жительство за границу… – Майор ввинтил в пепельницу окурок. – А что касается вообще марки БМВ, то только в прошлом году их парк в столице увеличился почти на тысячу… – Он закурил новую папиросу. – Будем искать… Дело привычное!

– Я хотел бы познакомиться с картотекой пропавших молодых людей за последние двенадцать месяцев, – сказал Емеля.

– Пожалуйста – картотека на компьютере! Только не утоните…

В течение нескольких дней Емеля работал в МВД, составляя для своей работы список исчезнувших молодых людей и одновременно делая самые приблизительные наметки предстоящих действий.

Кабинет Емели в ФСБ представлял собой уставленный компьютерами зал в четыре окна, три из которых были постоянно зашторены. Некоторые компьютеры располагались один над другим, и почти каждый из них имел периферию для самых разнообразных работ. На экранах мониторов отслеживалась финансово-экономическая информация; кое-что автоматически переводилось принтерами на бумагу.

Рабочий стол Емели стоял возле незашторенного окна. Вплотную к нему был придвинут фирменный столик с персональным компьютером. Емеля печатал на клавиатуре вопросы, которые плотно укладывались на экране монитора:

«43. Кто из друзей чаще всего приходил, звонил?

44. Кому из друзей чаще всего звонил пропавший?

45. Сразу ли после работы (института) возвращался домой?

46. Каким спортом…»

Из динамика раздался голос Валерия:

– Ты у себя?

Прикосновением к болтавшемуся на груди брелоку Емеля разблокировал дверь.

– Входи…

– Еще один приволок? – Валерий смотрел на персональный компьютер.

– Ты ж видишь, зачем!

– Понятно… Сто вопросов для ста семей! И когда же, позволь поинтересоваться, ты надеешься получить ответы?

– Как только обойду все сто семей!

– Месяц?

– Месяц…

– Ты не спешишь!

– Отчалить всегда трудно…

– Но я к тебе не за этим пришел… Велено напомнить: у тебя должок – зачет по стрельбе! Шеф этого очень не любит.

– Перебьется…

– Я серьезно… И кстати, он и сам сегодня стреляет…

Поскольку напоминание о несданном зачете было не первым и даже не вторым, Емеля решил не тянуть больше с этим и в тот же час, кое-как расправившись с делами, отправился в ближнее Подмосковье.

Летнее стрельбище ФСБ находилось в прелестном местечке Сосенки, окруженном со всех сторон лесами. И, по правде сказать, иногда туда приезжали не столько зачеты сдавать, как просто отдохнуть, подышать свежим воздухом, искупаться в прозрачной речке, поговорить с другом в спокойной обстановке.

Два рослых парня из положения стоя вели стрельбу из пистолетов по статичным мишеням, их обслуживал молодой инструктор. На некотором отдалении в креслах сидели немолодые мужчины – начальник управления Алексей Игнатьевич и его старинный друг, к ФСБ никакого отношения не имеющий, Егор Силыч. На столике были два стакана с молоком и коробка сигар.

– Как тебе, Леха, мои охранники? – не без гордости спросил Егор Силыч.

– Шницеля… – Алексей Игнатьевич отпил глоток молока. – Никуда не годятся!

Инструктор рассматривал в бинокль мишени, сначала одну, потом другую – попаданий почти не было.

– Ты пригласил меня, чтобы так приложить?

– Нет, Егор… Пригласил, потому что ты сам просил меня устроить тебе ликбез по стрельбе, и еще потому, что мы – друзья… – Алексей Игнатьевич улыбнулся. – Дашенька в Москве уже? Дома?

– Нет, там еще… Да и я мотаюсь взад-вперед. День – там, день – здесь!

– Неужели у нас не могли сделать такую операцию?

– Дашенька два года лежала в Москве с подключенным аппаратом «искусственная почка», ждала операции, точнее – донорских почек… А еще точнее – смерти… В последний момент я перевез ее за границу… И спас!

– Там почек навалом?

– Не знаю… Но ее спасли! И операция оказалась исключительно удачной: никаких иммунных проблем! Тьфу-тьфу-тьфу! – Он постучал костяшками пальцев по столу. – И вообще, медицина там в полном порядке.

– И сколько же это стоило?

– Сколько стоило? Сколько стоило?! Всех только это и интересует… Да разве можно жизнь оценить какими-то бумажками?! – Глаза Егора Силыча повлажнели, он взял стакан, но, словно только что увидев в нем молоко, поставил на место. – Ты знаешь, Леха, богатым я стал не сразу и не просто, но для спасения Даши все б отдал! Все… Не терзай мою душу…

– Не терзай… – повторил Алексей Игнатьевич. – Перестаю что-либо понимать… Вчера оперативку просматривал… В казино «Гамаль» была сделана ставка, превышающая стоимость стратегической ракеты вместе с головной частью…

На какое-то мгновенье Егор Силыч замер.

– Леха… Зачем ты мне свои секреты рассказываешь?

Алексей Игнатьевич выбрал сигару, разгладил ее, аккуратно обрезал и не спеша раскурил.

– Мы же друзья, Егор… Как-никак, когда-то за одной партой сидели… А за тем игроком теперь мы… ты ж понимаешь…

Лесная дорога закончилась большой площадкой, на которой стояли две черные «Волги» и представительский «Мерседес». За стрижеными газонами и кустарниками виднелась черепичная крыша симпатичного строения. Емеля припарковался, вышел из машины и, бросив взгляд на «Мерседес», направился через рощицу по гравийной дорожке.

Его встретил сухопарый мужчина в спортивном костюме, соответствующем и возрасту, и обстановке.

– Здравствуйте, Александр Петрович, – приветствовал его Емеля.

– Здравствуй, Стрешнев, давно не заглядывал к нам! – Инструктор протянул руку.

– Текучка…

– Стрелять не разучился?

– Сейчас проверим…

– Не подкачай… Твой шеф с гостем здесь…

– Знаю…

Телохранители Егора Силыча отстрелялись и теперь курили в сторонке, Емеля заметил гостя и сдержанно поклонился.

– Из какого оружия стреляем? – спросил инструктор.

– Из этого… – Емеля вытащил из спрятанной под курткой кобуры крупнокалиберный револьвер и положил его на стол, бросил на траву куртку и стал разминаться.

Инструктор тем временем принес коробку с патронами и учетный журнал, открыл его на нужной странице.

– Так… Стрешнев Емельян Петрович.

Емеля закончил разминку, расслабился, взял со стола лист бумаги и вытянул руку с ним – лист был недвижен – удовлетворился этим и положил бумагу на место.

– Что он делает? – спросил Егор Силыч.

– Проверяет, не дрожит ли рука… По листу это всегда видно… – Алексей Игнатьевич придвинул к другу бинокль. – Советую посмотреть…

Емеля заряжал револьвер.

Егор Силыч взял бинокль, продолжая наблюдать за Емелей.

– Что это за штучка?

– Револьвер Грибова.

– Никогда не слышал.

– Новый образец Тульского завода… Десять миллиметров… Тяжеловат немного, но для крепкой руки замечательное оружие… Смотри, смотри…

Емеля заткнул за спину револьвер и отвернулся от мишеней, скользнул взглядом по стоявшим в отдалении парням, по сидящим за столиком мужчинам. Раздалась негромкая команда инструктора:

– Вторая мишень!

Емеля выхватил револьвер и, обернувшись, одну за другой выпустил шесть пуль по второй мишени. Инструктор остановил секундомер и приник к окулярам бинокля: все пули легли в кружок на груди бумажного человека.

– Зачет по первому упражнению принят, – буднично сказал он.

Егор Силыч опустил бинокль.

– Да-а… – только и сказал он.

Емеля заталкивал в барабан патроны.

Статичные мишени уже лежали на земле. Вместо них появились шесть высоких щитов.

Парни ревниво смотрели на Емелю.

Теперь револьвер находился в кобуре под мышкой, инструктор отвлекал Емелю ничего не значащим разговором. Неожиданно из-за щита выскочила мишень, изображающая вооруженного человека, Емеля отреагировал мгновенно: отскочил в сторону, упал, перевернулся и где-то на ходу, на лету трижды выстрелил!

– Зачет по второму упражнению принят, – так же буднично сказал инструктор, делая отметку в журнале; Емеля стоял на ногах и отряхивал налипшие травинки.

– Зачем он упал? – спросил Егор Силыч с легкой усмешкой. – Для эффекта?.. для зрителей, что ли?

– Человек-мишень вооружен автоматом и через две с половиной секунды после появления начинает стрелять. Стало быть, надо не только его уничтожить, но и не попасть под его пули. – Алексей Игнатьевич поднял руку, на что пожилой инструктор тотчас обратил внимание. – Полковник… Покажите мишень еще раз!

Из-за другого щита появилась точно такая же мишень – человек с автоматом. Через две с половиной секунды в стволе автомата запульсировал красный огонек.

– Почему же тогда автомат не стрелял?

– Потому что мишень была поражена менее чем за две с половиной секунды… – Алексей Игнатьевич отпил из стакана немного молока.

Егор Силыч улыбался, как ребенок, неподдельно, искренне.

– Все у вас так стреляют?

– Нет… Но каждый, кто обязан хорошо стрелять, стреляет именно так…

– Красиво…

– Когда он закончит, посмотрим, на что ты способен! – сказал Алексей Игнатьевич.

– Да нет уж… Пусть лучше мои ребята потренируются.

– Про них все ясно, займемся с тобой.

Емеля поднял взгляд, готовый стрелять по летающим мишеням и, кажется, задумался…

Месяц пролетел незаметно, работа валила с ног. Очередной подъезд многоэтажки где-то на окраине Москвы, Емеля рассматривал номера квартир над дверью. Нашел нужную, вошел в подъезд, затем в лифт. Потом разговор с убитыми горем родителями. Мозг уже отказывался воспринимать однообразную, страшную по своей сути информацию.

Утро, вечер, день, ночь, квартиры, лица… – все смешалось, и над всем была общая боль…

А потом едва живой добирался до своего кабинета и собранный за день материал систематизировал и «укладывал» в компьютер. За окном была душная черная ночь. Преодолевая сон и усталость, Емеля изредка нажимал клавиши компьютера. Один за другим сменялись на экране портреты юношей и девушек с лаконичными анкетными данными и стереотипной фразой: «Ушел и не вернулся» или «Ушла и не вернулась», и в уголке порядковый номер: 77… 78… 79…

А утром, вконец измученный, осунувшийся, готовил кофе. Обстоятельно, заученно, неторопливо: ошпарил кофейник кипятком, всыпал перемолотый кофе, залил кипятком, помешал ложкой и поставил на плитку. Пепельная пенка превращалась в темно-коричневую золотистую корочку.

Вошел Валерий. Из коридора донесся шум.

– Что там? – Емеля нес кофейник к столу.

– Комендант отбирает у буфетчицы диван.

– Событие…

– Он и до тебя доберется!

– Но у меня нет двуспального дивана! – Он разливал в чашки кофе.

– Зато кофе пахнет на все двадцать этажей! – Валерий взял с тарелки орешек и, плюхнувшись в кресло, остановил взгляд на мониторе с портретом Галины Сорокиной. – Все на том же месте?

– Да… Обошел сто семей, но пока не отчалил. Ни одной зацепки! В общем, холодно… Очень холодно!

– Я говорил, ты на голом месте…

– Не каркай… – Емеля взял чашку с кофе и отошел к окну. – Если хотя бы пять похищений из ста мною отобранных – а я в этом не сомневаюсь! – принадлежат одному Автору, в каждом из пяти должна быть хотя бы одна общая черточка, один общий штрих! Моя задача – обнаружить этот штрих. И тогда Автора я вычислю.

– Непомерно сложная задача…

– Сложная…

– Родные девушки ничего не добавили?

– Некому добавлять… Мать, которая видела из окна, как Галя села в машину и уехала, в больнице с инфарктом и тяжелыми осложнениями; у отца давно другая семья, а старший брат ничего существенного не сказал.

– Кто он?

– Аспирант МАИ, но работает грузчиком на Серпуховской… Разговора не получилось. То ли что-то знает и не говорит, то ли просто оглушен горем и заботами… Хочу еще раз встретиться… Может быть, даже придется понаблюдать… – Емеля обеими руками держал чашечку кофе, как бы согревая пальцы, и думал…

Через какое-то время Емеля стоял с чашкой кофе у окна в квартире Сорокиных.

– Вы, Андрей, уверены, что владелец черной машины не ее знакомый? – спрашивал он крепкого симпатичного парня. – Может, он ждал ее?

– Галя ничего от меня не скрывала.

– Она часто ездила на такси?

– Вы уже спрашивали.

– И все-таки?

Андрей грустно усмехнулся.

– В тот день она должна была прыгать с парашютом… Первый прыжок – всегда праздник, и я дал ей деньги на такси… Чтобы не устала прежде времени…

– Вы тоже парашютист?

– Теперь нет… Давно бросил.

– При ней были какие-нибудь драгоценности?

– Только бабушкино колечко… Там одного крохотного бриллиантика не хватало, и мама не разрешала Гале носить его… – Емеля удивленно поднял брови… Андрей пояснил: – Бабушка еще говорила, что кольцо без камешка – это черная дыра, в которой всякий, кто наденет его, пропадет, исчезнет навсегда…

– Стало быть, Галя не послушалась?

– Она не верила в приметы… – Раздался телефонный звонок, Андрей взял трубку: – Да… Здравствуйте… – лицо его изменилось. – А можно в другой раз? Я на работу ухожу… Ладно, приезжайте… Это отец… Сейчас приедет…

– Отец? – удивился Емеля. Парень нравился ему, охотно отвечал на все вопросы, но был замкнут и скован. Пора было уходить, а он ничего нового не узнал. Информация… информация… тонкая, детальная, деликатная, пустая, поверхностная, тайная, любая… – то, чего так не хватало ему. Какие еще вопросы он должен задать, чтобы что-то всплыло на поверхность?.. Пальцы его сжимали подоконник.

– Да… – Андрей пытался сдержать волнение. – Я говорил вам, он ушел от нас, как только родилась Галя. Мне тогда было четыре года… С тех пор мы не виделись…

– А кто он вообще?

– Не знаю… В молодости работал в райкоме комсомола… Мама говорила, у него очень большие связи, и я разыскал его… Но в тот день он уезжал за границу – у него там в больнице дочь лежала…

– Ну что ж… Не буду мешать вашей встрече… Возьмите на всякий случай. – Емеля протянул визитку. – Служебный телефон…

Андрей проводил Стрешнева до двери,

– Простите… Как вы думаете, Галя… жива?.. Скажите правду.

– Не знаю… Но может быть, и нет…

Лифт был занят, Емеля пешком спустился по лестнице, разминувшись таким образом с отцом Андрея.

Во дворе стоял представительский «Мерседес» под охраной двух лбов, тотчас подозрительно впившихся в него глазами. Емеля узнал и сверкающую машину, и крутых мальчиков, но в глазах его не отразился никакой интерес к ним. Они его точно не узнали. Емеля обогнул дом и оказался на улице.

Его непрезентабельный жигуленок стоял на том же месте, где когда-то припарковал он на минуту белую «Волгу».

Сел за руль и задумался. Минимаркет «Алаверды» со скучающим охранником, прохожие, нескончаемый поток машин – все точно так, как было в тот майский день. Только на деревьях и кустах вместо листьев были набухшие, готовые вот-вот распуститься почки.

Память воспроизвела уличный эпизод, невольным свидетелем и участником которого он стал: девушка в джинсовом костюме… волосы… колечко… фигура перед капотом… музыка Паганини и… четкий звук мощного автомобиля, рванувшего с места и тут же, перед девушкой, остановившегося…

Емеля закрыл глаза и, словно проверяя себя, еще раз прокрутил в памяти этот звук: автомобиль где-то совсем рядом завелся, мощно газанул и почти тотчас резко остановился!

– Да… Он ждал ее! – вслух произнес Емеля. – Тепло… – достал из кармана пиджака магнитофон и, бросив на соседнее кресло, включил. Послышались голоса.

– Почему ты не хотел, чтобы я приехал?

– А вам не понятно?

– В тот день решалась судьба Даши – жить ей или не жить? И я летел к ней… Неужели ты не можешь понять меня?

– Вы для меня не загадка, я хорошо понимаю вас и ничего у вас не прошу!

– И не нужно просить… Расскажи, что произошло?

– Пусть это вас не волнует… Галей занимаются милиция и ФСБ.

– И в милиции, и в ФСБ у меня есть друзья, но я… – дорого и со вкусом одетый, отец Андрея – тот самый Егор Силыч – говорил тихим, насыщенным приятными тембрами голосом отвернувшемуся от него сыну: —…Я не сомневаюсь, что с Галей все в порядке! Загорает где-нибудь с женихом на Маврикии или Сейшелах… Сейчас это модно!

– Какие Сейшелы?! – обернулся взорвавшийся Андрей. – Мы на разных с вами орбитах, Егор Силыч! Гали нет! И никто не знает, жива ли она?!

– Не кричи на меня… Я все-таки твой отец.

– Отец?! – Андрей захохотал вызывающе, неприлично, громко, прямо в лицо отцу и вдруг неожиданно смолк. На глазах появились слезы.

– Куришь? – отец протянул сигару.

– У меня свои…

Они стояли плечо к плечу, отвернувшись к окну, и молча курили.

– Где работаешь?

– Не все ли равно?

– Не все равно… Я уже нашел тебе достойное место… Мне как раз нужен надежный помощник в Вене, скажем, сопредседатель солидной компании… Дело деликатное, тонкое – нефть, газ, металлы… Отношения с партнерами… Конкурентами… Я введу тебя в большой бизнес.

– Черный бизнес не по мне…

– Большой бизнес всегда черный… Большие деньги чистыми не бывают… Даже в Центробанке…

– А руки?

– Не хочу ссориться, Андрей… Я устал… Завтра перевезем твою маму в нормальную больницу.

– О себе и о маме я позабочусь сам… Вы заботьтесь о своих женщинах… – жестко сказал Андрей.

Отец отошел к столу, положил в пепельницу едва раскуренную сигару.

– Моя семья – Даша и я… Жена умерла четыре года назад… – Он медленно шагал вдоль стен, рассматривая дешевые статуэтки и фотографии. – Хочу подыскать хорошее место, купить землю и построить дом. Большой дом… – он остановился перед настенной фотографией Гали на фоне самолета Ан-2. – Боже… Как Дашенька похожа на Галю! Даже выражение лица то же, – совсем тихо, как бы самому себе говорил он. – И зачем красивой девушке парашюты… самолеты! Зачем?

– Галя хотела летать… – Андрей смотрел на отца.

– Летать… – Отец повернулся к сыну. – По земле ходить страшно, – сказал он как-то значительно и весомо и снова обратил взор на стенной портрет. – Летать…

– Да… Мечтала летать… Прошла медкомиссию, всю зиму на курсы ходила…

Емеля чуть не подпрыгнул в своих «Жигулях», отмотал ленту и включил магнитофон на прослушивание: «…прошла медкомиссию». Выключил.

– Прошла медкомиссию, – механически повторил он и стал рыться в записной книжке. – Как же это я сплоховал… Ай-я-я… – набрал номер телефона. – Алло… Анастасия Ивановна? Здравствуйте… Стрешнев беспокоит… Вы говорили, что Коля часто уезжал в спортивные лагеря… Да… Не скажете ли, где он проходил медкомиссии?.. Не знаете… Жаль… – еще набрал номер. – Это Стрешнев… Аркадий Иванович, простите, что беспокою… Забыл спросить у вас, не проходил ли Володя медкомиссию перед поездкой на Памир?.. А где?.. В Институте здоровья?

Пока Емеля звонил по разным номерам и задавал один и тот же вопрос, Егор Силыч настойчиво искал подходы к сыну.

–…Дашенька никогда не была в театре, у нее не было друзей и подруг… Она никогда не танцевала с кавалером, не купалась в речке и не рвала цветы… Она только сейчас начинает жизнь. Но она знает, что у нее есть брат и сестра… Я обещал познакомить ее с вами… – Со скрещенными на груди руками и устало склоненной головой Егор Силыч стоял перед Андреем… Но вот он поднял взгляд. – Ты поможешь мне?

– Это невозможно… Поезд давно ушел… – не сразу ответил Андрей…

В салоне «Жигулей» становилось жарко.

–…Школа олимпийского резерва?.. Как раз вы мне и нужны… Это Стрешнев, помните?.. Не подскажете, услугами какой поликлиники пользовался ваш воспитанник Киселев?.. У вас договор с этой поликлиникой? – На лице Емели блуждала торжествующая улыбка. – Спасибо… До свидания… – В этот момент мимо, набирая скорость, промчался представительский «Мерседес». Емеля посмотрел ему вслед и набрал еще один номер. – Андрей, извините… Опять Стрешнев. Позвольте заглянуть к вам на минутку: забыл кое-что выяснить…

Через несколько минут Андрей стоял спиной к окну в той же комнате, прислонившись к подоконнику.

– Вопрос всего один: вы случайно не знаете, в какой поликлинике Галя проходила медкомиссию?

– В Институте здоровья… Туда всех курсантов и чемпионов направляют… И спортсменов чуть ли не из всех клубов! И я там же проходил! – На кухне засвистел чайник. – Простите, я сейчас! – Андрей выбежал из комнаты. Емеля снял с нижней стороны подоконника подслушивающее устройство и спрятал в карман. Вошел Андрей. – Как вы думаете, Галя не могла уехать куда-нибудь за границу?

– Ни четвертого мая, ни позже Галина Егоровна Сорокина из Москвы не вылетала. Загранпаспорт на нее не оформлялся… – Емеля смотрел на сжатые кулаки Андрея. – Я найду ИХ… – тихо, основательно произнес он.

Широкий чистый коридор поликлиники с врачебными кабинетами по обеим сторонам, перед каждой дверью очередь из молодых людей.

В кабинет с табличкой «Председатель медицинской комиссии д-р ОДИНОКОВ В.В.» тоже небольшая очередь, и первый в ней – Емеля. Мигнула лампочка, и он вошел в кабинет.

– Раздевайтесь… – не глядя на него и одновременно протягивая руку за направлением, сказал врач. Емеля отдал листок с приклеенной фотографией и стянул с себя рубаху, обвел взглядом стены и немногочисленные предметы, лишь на какое-то мгновение задержав его на торчавшем из кармана халата сотовом телефоне и плоском чемоданчике под столом. – Не поздно ли с парашютом прыгать? – Сделав служебные отметки, врач набрал компьютерный шифр пациента. На экране возникла медицинская карта Горбунова Сергея Ивановича с маленькой фотографией в углу, убористые тексты с анализами крови, мочи, заключениями отдельных специалистов и цветными фотографиями сердца, легких, печени, почек и еще какими-то непонятными диаграммами и схемами. Последняя картинка – голова в натуральную величину с множеством кровеносных сосудов. Изучив все, врач вернул на экран картинку с именем пациента и только после этого повернулся к нему: – Да… Так не поздно ли с парашютом прыгать, Сергей Иванович? – сказал он и… на неуловимое мгновенье задержал дыхание… – Так… – взял стетоскоп и вышел из-за стола.

– Я раньше прыгал, а теперь вот перерыв был… болел, значит… – Емеля потянул носом.

– Пулевое ранение… Ножевое… – констатировал врач, отодвинув стетоскопом православный крестик на груди пациента и незаметно изучая его лицо.

– В общаге… Два года назад…

– Понятно… Где работаете?.. Повернитесь…

– На ЗИЛе… Шофером… – Емеля снова потянул носом. – А раньше… этого… того, литейщиком был.

– Вы у нас первый раз. А где до этого проходили освидетельствование? – Врач машинально вел пальцем вдоль рубцов на спине и, похоже, думал о чем-то ином.

– Так когда это было… Куда-то направляли… – Емеля хихикнул.

– Дышите медленно и глубоко… – Врач приложил стетоскоп к спине, ведя взглядом по крепким, литым мускулам шеи, плечей, рук… – Ну что ж… Одевайтесь. – Сел за стол, вписал в компьютерную память заключение, протянул заполненный бланк Емеле и внимательно посмотрел на него. – Никто из специалистов возражений не имеет. Я тоже. Прыгайте на здоровье.

Когда захлопнулась дверь, врач призадумался. Кто-то заглянул.

– Я не вызывал вас! – резко бросил он, и дверь тут же захлопнулась. Успокоился, придвинул поближе телефон. – Мишенька… – негромко сказал он в трубку. – Помнишь, пару месяцев назад я давал тебе номер белой «Волги»… Да, с хулиганом за рулем!.. – слушал, кивал, как бы соглашаясь. – Так вот, ОН только что был у меня в кабинете, брал справку для аэроклуба.

– Это невозможно! – вырвалось из трубки.

– Надо встретиться…

Выйдя из Института здоровья, Емеля не спешил покинуть стоянку, с закрытыми глазами он сидел за рулем «Жигулей», в голове тихо звучала музыка Паганини. Затрещал телефон, музыка оборвалась. Емеля взял из бардачка трубку.

– А, ты?.. Полчаса назад… Нет, пока ничего… Холодно… Очень холодно…

На берегу тихой подмосковной речки Валерий, еще не обсохший после купания, вольготно раскинулся на траве и прижимал к уху трубку; восьмилетний сын играл с собакой в воде, жена на расстеленной скатерке готовила трапезу.

– Я ж говорил, ты на голом месте… Клиника не зацепка! Ну и что, что пять человек из ста пользовались этой клиникой?! Все ходят в клиники… Да! И за справками тоже! Ты ведь не скажешь, что кефир – причина рака лишь потому, что все жертвы рака пили кефир?..

– Я обошел сто квартир, видел столько людей… Я никогда не брошу их, я обязан докопаться до тайны и раскрыть ее. У меня действительно ни одной зацепки… Но я чувствую… чувствую спиной, затылком… скальпом, всем нутром, что приблизился к теплу. Я где-то рядом… Надо спокойно разобраться…

– Ерунда какая-то… Бросай это дело… Нет, вообще! И приезжай к нам! И покупаемся, и рыбку половим…

– Приеду… Обязательно приеду… – не сразу ответил Емеля. – Только подумать надо… И поспать… Завтра приеду…

Усталость налила тело, мозги свинцом, Емеля чувствовал, как необходим отдых. Он мог заснуть в любую минуту, даже за рулем. Порывшись в бардачке, достал плитку шоколада и не спеша съел ее.

Посветлела голова, незаметно пропала тяжесть в плечах, он завел двигатель и отъехал от Института здоровья.

Быстро разделавшись с посетителями, Одиноков не покинул своего кабинета. Он ворошил память компьютера. На экране мелькали медицинские карты пациентов. Наконец картинка остановилась:

«Сорокина Галина Егоровна…» Маленькое фото в уголке… Врач задержал дыхание, в глазах сверкнул желтый огонек, указательный палец завис над клавишем стирания – одно прикосновение, и медкарта навсегда будет вынута из блока памяти… Но он передумал, вытер платком лицо, прошелся по кабинету и снова сел за стол. Вынуть из компьютерной картотеки медицинскую карту Сорокиной было бы непростительной глупостью: о посещении ею клиники знали многие – и родители, и аэроклуб, и… Да что говорить?! Это сразу же навлекло бы подозрения! А так?.. Да, была, ну и что? Пришла и ушла… И все!

Он вернул на экран карту Горбунова, нажал пару клавишей – маленькое фото превратилось в большое и заняло весь экран.

Он набрал телефон морга.

Санитар в несвежем халате сидел в предбаннике у закрашенного белой краской окна и пил чай. На углу стола тарахтел старый телевизор, а над ним на стене красовался большой календарный портрет артиста Янковского, надорванные углы были аккуратно подклеены липучкой.

Сквозь приоткрытую внутреннюю дверь виднелись столы с телами усопших. Телефон звонил и звонил. Наконец санитар, кряхтя, потянулся к нему и взял трубку.

– Я всегда на месте… Кого?.. Может, ошибся?.. Не в гараже, рядом! – он приник к незакрашенной дырочке в окне, увидел БМВ. – Вот она! Перед окном… Хорошо, как только смена придет, подъеду… – шумно положил трубку.

В субботний вечер улицы Москвы были пустынны. Емеля не спеша ехал на своем жигуленке, рассматривая чистые бульвары, церкви и непроизвольно сворачивая с одной улочки на другую. Наверное, он отдыхал и думал одновременно. И километры, и время летели незаметно. Неожиданно его обогнали два лимузина, Емеля невольно прижался к обочине и подбавил скорость: он узнал представительский «Мерседес».

К счастью, через сотню-другую метров перед концертным залом обе машины остановились. Емеля приткнулся сзади. Через лобовое стекло он видел, как из «Мерседеса» вышли Егор Силыч и хрупкая Даша, как охранники проводили их до самого входа и как оба лимузина тут же умчались…

В ближайшем переулке Емеля оставил «Жигули» и вернулся к кассам. Билетов, естественно, не было.

Лицо администратора было надменным и ничего хорошего не обещало. Не произнеся ни слова, Емеля протянул в окошко зеленую бумажку. Лицо администратора изменилось.

– Я уж думал, вы не придете! – радостно и очень громко, так, чтобы слышали те, кто стоял в ожидании лишнего билета, выплеснул он, омывая Емелю лучезарной улыбкой. – Вот ваш билет!

…Ему досталось место в тесной ложе бельэтажа. Пианист исполнял «Кампанеллу» Паганини – Листа. Волшебные колокольчики звучали в притихшем зале. Но бинокль Емели был направлен не на него, а на один из рядов партера… В переполненном зале он разыскал Егора Силыча и Дашу… В окулярах бинокля прекрасно, во всех подробностях видны были их лица. Сходство Даши и Гали Сорокиной казалось поразительным.

Пустое кресло рядом с Дашей, видимо, предназначалось для Андрея, решил Емеля…

Морг… Санитар вперил отрешенный взгляд в телевизор, халат разъехался, на волосатой груди виднелся массивный крест. Часы на стене показывали 20:00. В дверь позвонили. Он нехотя открыл.

– Принимай гостя! – здоровючая девка вкатила носилки с прикрытым серым одеялом покойником и сунула в руку санитару сопроводиловку… – Да поживей – каталка нужна!

– Институт здоровья называется! Дохнут, как мухи! – Санитар выпустил фонтаном слюну, схватил каталку и покатил ее в следующую дверь. – Могла бы через полчаса привезти!

– А мне вы, чернявенький, больше нравитесь! Евгений Афанасьевич такой хлюпкий, и мужиком-то не назовешь! – певуче кричала санитарка, поправляя прическу и прихорашиваясь. – Одно название!

– Да ты кого угодно укачаешь, кобыла ненасытная! – В предбанник с грохотом влетела каталка со скомканным одеялом, санитарка едва увернулась от нее, но тут же получила смачный шлепок по заду.

– Ой! И легкая же рука у вас, Гриша! – продолжая завлекать кавалера, она оглаживала пятерней ягодицу. – Давно вы ко мне в гости не жаловали!

– Иди, куда спешила! – санитар стягивал с себя халат.

– Я и ферейну купила… И два дня свободная…

– Надоела ты мне! Вали отсюда… – беззлобно говорил Гриша, прибирая со стола бумаги.

– Ну уж и надоела! – она замечательно, от души рассмеялась. – Если б надоела, то кровать не поломали бы… Вы такой неугомонный, Гриша!.. А вон и Евгений Афанасьевич подоспел!

Гриша сплюнул.

– Дура ты, Люська… Откуда и взялась?

Вошел сменщик, худой, хмурый, небритый человек, кивнул коллеге, положил на стол сумку, из которой торчал термос.

– Так я поставлю ферейн в холодильник, Гриша! – Санитарка вильнула задом и удалилась.

– Эх и погодка! – сменщик закрыл на задвижку дверь и достал из шкафчика замызганный халат.

– По телевизору обещали похолодание… Дождь… – Гриша обхватил рукой левую подмышку.

– Верь им больше…

– Жмет весь день… Сил нет…

– Работы много?

– Два отбыли, один прибыл: только что привезла!

– Да уж понял… Слава Богу, последний день!

Гриша придвинул телефон и набрал номер по местной АТС.

– Это я… Выезжаю.

Одиноков с кейсом ждал у выхода из поликлиники. Подкатил БМВ.

– Я сам поведу машину, – сказал он и посторонился, чтобы выпустить Гришу. – Опять накачался?

Правый задний плафон покрывала паутинка трещин, но номер был другой. Хлопнули дверки, машина плавно отъехала.

– Что делать будем? – Одиноков мрачно смотрел на дорогу.

– Сердце болит… Жмет… – Гриша прислонился к приоткрытому окну.

– Я спрашиваю, делать что будем? – жестко повторил Одиноков.

– Ты меня спрашиваешь? – Одиноков бросил на него взгляд.

– Не хандри, Гриша… Дело серьезное… – В глазах его появился блеск.

– Что делать – ты должен знать, а я – это если что взорвать или перевезти из пункта А в пункт Б… Но если нужно мое мнение, повторю: каждый должен заниматься своим делом! Доставка товара не наше дело! Через три дня Мишка сам обещал ее отловить и привезти… – Гриша подставил нос под струю свежего воздуха и закрыл глаза.

– В тот день за почки, именно за эти почки, давали двести пятьдесят тысяч долларов… А через три дня не дали б ничего!.. Ты спишь?

– Сердце сжимает…

– Завтра у нас работа… Редкий заказ… И мы как раз можем его выполнить… Будь в форме.

– Надоело, Вадим Вадимыч…

– А деньги не надоели?

– Деньги? – неопределенно повторил Гриша. В глазах Одинокова блеснул желтый огонек.

– Я расстаюсь с людьми, которым надоело…

– Знаю… – Гриша открыл глаза.

– А вот и наш послушный Мишенька!

Впереди маячила фигура инспектора ГАИ. Увидев и узнав БМВ, он поднял жезл. Одиноков припарковал машину и вышел навстречу ему.

От солнца, ветра и водки лицо инспектора было буро-коричневым; ремни, стягивающие тугую грудь и живот, казалось, вот-вот лопнут. Он отдал честь и взял проездные документы Одинокова. Мимо неслись машины.

– Миша… Ты понял, что я сказал тебе по телефону? – спросил Одиноков.

– Не совсем.

– А за что деньги тебе заплатили, тоже не совсем понял?

– Они отработаны: Юрий Александрович Литовцев, владелец той самой «Волги», о которой вы говорили, погиб в автомобильной катастрофе. Подвели тормоза и алкоголь – так записано в экспертизе.

– Возможно, все так и было, но ТОТ, о ком шла речь, жив. Запомни: Горбунов Сергей Иванович, работяга с ЗИЛа… Шофер…

Величественным жестом инспектор предложил Одинокову сесть в патрульную машину.

– Проверю… Запишу… – не дрогнув, выдавил он. – Все?

– С этим все… К завтрашнему готов?

– Ребята не подведут.

– Тогда все… Жду там же…

Инспектор протянул открытую ладонь, Одиноков вложил в нее пачку долларов.

Они вышли из машины. На московские улицы спускались нежные сумерки, вспыхивали разноцветные рекламы, зажигались в окнах огни.

Одиноков посмотрел на часы и прошел к оказавшемуся рядом телефону-автомату.

– Виктор Олегович, отмены нет?.. Отлично… Сверимся: заказ гемодиализного центра через интернет… порядковый номер в банке данных 2117, так?.. Отлично… У нас товар с идеальным совпадением параметров… – говорил он тихо и четко в трубку. – К какому рейсу?.. Отлично… Кланяемся…

Ночь, Емеля и Валерий сидели у костра, самодельный столик украшали шашлыки, зелень, напитки… У ног, ожидая подаяния, лежала собака.

– Концы там, в клинике… – говорил Емеля. – Два дня меня вертели, просвечивали, прослушивали, тестировали… Будто готовили к операции в Кремлевской больнице, а в результате дали какую-то фитюльку – «годен к прыжкам с парашютом»… Я поинтересовался в другом месте, какое заключение о здоровье нужно иметь для парашютного спорта… Оказалось, что даже анализа мочи не нужно! Только сердце! И все!

– Да… – Валерий зевнул.

– В кармане халата Одинокова заметил телефон спутниковой связи… Выяснил абонентский номер и поставил на автопрослушивание.

– Кто разрешил?.. Ты никак не можешь расстаться со своими методами!

– Валера… – пропуская назидательную речь мимо ушей, продолжал Емеля. – Помнишь, наши технари грозились сканер улучшить? Сделано что-нибудь?

– Я о твоих методах говорю, а ты мне о сканере!.. Ну сделали, сделали! – Он дал кусок мяса собаке и поправил огонь. – Только не они, конечно… Делали в НИИ компьютерных технологий, миллион вариантов просчитывает теперь за шестнадцать секунд! А что? – Он закурил очередную сигарету.

– Испытать надо бы…

– На чем?

– Под столом Вадима Вадимовича Одинокова я заметил скромненький кейс… Для обывателя – кейс, а на деле – один из самых крутых компьютеров! «Тошиба-930».

– И что?

– В таких компьютерах хранят большие секреты.

– И что?

– Сканер помог бы мне за шестнадцать секунд взломать его бронированные ворота и через спутниковые коммуникации перекачать все его тайны на наш компьютер…

– Забудь, Емеля… Это незаконно! Даже если бы не я был поручителем при твоем возвращении в ФСБ, то и в этом случае не позволил бы нарушать закон! Мало ли кто сейчас имеет персональный компьютер, пусть даже трижды крутой? Это же не значит, что к каждому можно лезть в дом, записную книжку, в душу, в личную жизнь… Нет, ты меня удивляешь!

– Ладно, успокойся… Потрачу шестнадцать минут вместо шестнадцати секунд! – отшутился Емеля. – Это девятьсот сорок четыре лишних секунды, и каждая может стоить мне жизни.

– Не лезь куда не положено, и ничего не будет угрожать твоей жизни… И кстати, телефон с прослушивания сними!

– Ты разговариваешь со мной, как с мальчишкой.

– Я говорю с тобою как друг… Сколько раз за последние три года твоя жизнь висела на волоске?

– Валера… Когда я стоял рядом с Одиноковым, у меня под кожей на голове разливался огонь… И он тоже что-то чувствовал, прикасаясь ко мне… Я это точно знаю…

– Закон для всех один… и мы должны его соблюдать в первую очередь! – непреклонно, хотя и без особого нажима, сказал Валерий.

– Если всерьез задуматься об этих законах, голова кругом идет… – как-то сникнув, сказал Емеля. – Когда-то мы по ночам слушали на коротких волнах всякие «голоса»: Би-би-си… «Немецкую волну»… «Голос Америки»… «Свободу» и прочее и прочее. Чтобы «достать» нас даже на коротких волнах, они строили целую сеть ретрансляторов вдоль наших границ. А теперь почти все эти станции и многие другие обосновались не где-нибудь, а в Москве! И преспокойно вещают на русском языке едва ли не круглосуточно, причем заняв волны на лучших диапазонах! Даже Китай, наш «брат навек», и тот медитирует нас! И всего таких странных, нигде не зарегистрированных голосов на сегодня тридцать четыре! Правда, среди них есть и свои вещатели! Вот теперь скажи мне, где наши законы? Почему они допускают такое?! Я не сомневаюсь в том, что ни в Лондоне, ни в Мюнхене нет ни одной русской радиостанции, которая вещала бы для местного населения свои интерпретации мировых событий!

Вдали громыхнул гром.

– Емеля… Ты хочешь загнать меня в угол… Но я и сам не слепой, не глухой и не меньше тебя понимаю, что происходит…

– Отличная позиция… Все знать, все понимать и все разрешать… Потому нам и… все на голову… Мир смотрит на нас как на дураков… А почему бы и нет?.. Армию развалили, заводы уничтожили или позакрывали, сельское хозяйство, можно сказать, отменили, все, что накопили, – разбазарили… А главное – обобрали и унизили собственный народ… Так о каких законах ты все время твердишь, друг мой?..

Зарницы и молнии высвечивали струи дождя и контуры заброшенной стройки. Легковая машина с потушенными огнями притерлась к бетонной стене.

Вдали показались фары другой машины, они рыскали в темноте, пропадая и снова возникая, уже ближе и отчетливей. Сквозь шум дождя слышался надрывный шум мотора.

Старый фургончик уверенно преодолевал водные преграды и полосы бурьяна. Вот он приблизился к легковой машине – «Волге» остановился, выключил свет.

Люди переложили что-то тяжелое из фургона в легковушку, и машины тут же разъехались…

Дорогу теснил кустарник. Ослепляющий свет уперся в стальные ворота. Рука в перчатке оторвалась от руля и нажала кнопку дистанционного пульта – ворота открылись, машина въехала на территорию особняка.

…еще одни ворота. Машина мягко нырнула в уютный гараж и замерла рядом с БМВ.

…Операционная. На экране компьютера цветное изображение требуемых для трансплантации органов, параметры…

…резко захлопнулась микроволновая печь, поочередно включаются таймер на 40 минут и рубильник.

Одиноков отключил компьютер, закрыл чемоданчик. Гриша загрузил в лифт титановые контейнеры.

– Это в аэропорт – тебя ждут… – Одиноков надевал на руку часы. – Поспешить надо… Остальное, как всегда, Скворцу… – Он смотрел на длинный зеленый ящик, стоявший справа от лифта. – Я стал бояться этого ящика… Мне уже два раза снилось, как мы взлетаем на воздух!

– Мне это каждую ночь снится…

– Пора отдыхать…

– Давно пора… – Гриша стоял в дверях лифта.

– На Карибы поедешь?

– Почему туда?

– Крыша хороша… Вернешься – обсудим… – Дверные створки сомкнулись.

«Волга» катила по ночной дороге. Сквозь сверкающую стену дождя и слепящий свет встречных автомобилей едва просматривались красные габариты попутных машин. Гриша напряженно смотрел вперед. Стрелка спидометра замерла на семидесяти километрах.

Неожиданно в свете фар выросла громада стоящего на дороге трейлера, Гриша крутанул руль и вроде бы увернулся, но в то же мгновенье в бок ему ударила шедшая сзади машина. И тут же новый удар!.. И еще!.. Еще! Несколько машин сцепились в непонятный паучий комок. Звенели стекла, скрежетал металл, слышались удары и разноголосые сигналы…

Наконец все замерло, остановилось… По приемнику звучала музыка.

На лице и руках Гриши была кровь. Сцепив зубы, он попытался открыть дверь, но она не поддавалась – лишь острая боль пронзила тело. Подождал немного, почувствовав облегчение, вытащил из пазов радиоприемник и ударил им по дверному стеклу – оно осыпалось… Нашарил под сиденьем плоскую коробку, что-то подправил в ней, включил какой-то тумблер и сунул обратно.

Преодолевая боль, вылез из окна.

Вокруг была паника, и понять что-либо казалось невозможным: одна машина горела, другая, совсем рядом, лежала вверх колесами, и из нее наполовину торчало тело человека, слышались голоса и крики о помощи. Дождь лил с прежней силой.

Пробираясь ползком, на четвереньках, делая короткие пробежки между машинами, Гриша оказался у обочины. Осмотрелся, сделал еще несколько отчаянных усилий и скрылся незамеченным в темноте.

Не разбирая дороги, ломая ветки и падая в лужи, он бежал прочь. Наконец остановился, ощупал руки, ноги, грудь – жив! жив! – и обернулся.

На дороге образовалась пробка. Огонь перекинулся на соседние машины и поднимался все выше.

Из потайного кармана брюк Гриша достал крохотную коробочку, вытянул антенну, сдвинул предохранитель и нажал кнопку…

При перевозке криминального груза, на случай экстренного уничтожения улик, в машине всегда лежал изрядный запас взрывчатки. Устройство сработало мгновенно…

Мощный взрыв раздался на дороге, и все превратилось в единый бушующий пожар…

Значительно поутихший, огонь догорал на экране телевизора. Пожарные в несколько стволов заливали его, санитары тащили на носилках пострадавших, мелькали спасатели. Диктор сообщал подробности: «В условиях дождя и плохой видимости сегодня ночью на Кольцевой дороге произошла крупнейшая в этом году катастрофа: столкнулись двенадцать машин! Сама авария и последовавшие за нею взрыв и пожар унесли, по предварительным данным, семь человеческих жизней, шестнадцать человек госпитализированы в тяжелом состоянии. Масштабы аварии… – на экране в свете народившегося дня показаны искореженные обломки машин, работники милиции, зеваки, —…стали видны только утром. Сила взрыва была такова, что обломки машин, колеса и отдельные предметы разлетелись в радиусе пятидесяти метров…»

Израненный и подавленный, Гриша сидел в своем офисе и тупо смотрел на маленький экран. В дверь позвонили, еще… Наконец она распахнулась, и появилась Люся.

– Чего не открываете?! – во весь голос пропела она и тут же осеклась. – Ой, чтой-то с вами?.. Гриша… – тихонько позвала она, но тот продолжал молчать. На всякий случай Люся закрыла на задвижку дверь и осторожно приблизилась к нему. – У вас тут простыни наши завалялись… Пришла забрать…

Гриша выключил телевизор.

– Чего тебе?

– Проведать пришла… Два дня и две ночи ждала… ферейну вот принесла… – из складок халата извлекла бутылку водки и поставила на стол. – Вы сегодня какой-то не такой… – пухленькой белой рукой она осторожно провела по ране на руке Гриши. Тот молчал. Она осмелела и коснулась его лица… Стала гладить, целовать, все смелее и откровеннее. Гриша оставался безучастным. – Вы заболели? Цветик мой… Сокровище… – продолжая целовать, она села ему на колени, расстегнула пуговицы на рубашке, добралась до брюк… – Я вылечу вас, дурачок… Так все болезни лечатся… – голос ее дрожал, дыхание сбилось. – Ты чувствуешь меня… Гриша?..

Натиск был так силен, что не поддаться ему оказалось невозможным… Гриша замычал, застонал и незаметно сполз со стула. Люся самозабвенно и с полной отдачей применяла знания, почерпнутые из фильмов и новой демократической прессы. Цементный пол оказался замечательной ареной любви. С мужественной хитринкой смотрел на них со стены артист Янковский.

Лекарство подействовало. Через час, одетые и кое-как приглаженные, сидели они на единственном стуле офиса Гриши. Пустая бутылка каталась под ногами. Распаренная и счастливая Люся смотрела на своего рыцаря чистыми влюбленными глазами.

– Я тебя полюбила еще после первой ночи… Ты такой образованный.

– Я убийца… – глухо сказал Гриша. – Я семь человек убил…

– Еще бы! Ручищи-то какие!

– И шестнадцать покалечил…

– Ясное дело! – Она целовала его глаза.

– Дура…

– Ты ведь и мухи не обидишь! На тебе крест…

– Не могу больше… – Гришу мутило, лицо его было покрыто потом.

– Ты такой хороший… Такой любимый… Я никогда так не любила!

– Махнешь со мною на Карибы? – спросил он вдруг.

– А что это?

– Крыша…

– Я боюсь высоты!

– Дура… – застонал Гриша.

Люсю охватила новая волна любовного вдохновения, и этот стон лишь подхлестнул ее.

– Как хорошо… Гриша… – она сдавила его в объятиях.

Пасмурный день. На месте недавней аварии работали эксперты. Покореженные и обгоревшие остовы машин были сдвинуты на обочину. Лихо подкатила «Волга», из нее вышел Емеля. Его встретил майор МВД.

– Простите, что побеспокоил… Посмотрите вот на эту машину… – он подвел его к помятой иномарке. – БМВ… Не та?

– Нет… – сразу ответил Емеля и, порывшись в кармане, достал журнальную вырезку. – Вот она… Точно такая… Возьмите.

– Это уже что-то!

Телеоператор в милицейской форме направил камеру в открытый багажник служебной машины: на дне лежал слегка примятый титановый контейнер.

– Аж на опушке нашли… – майор кивнул в сторону леса; там поисковики прочесывали местность.

Ассистент оператора открыл крышку контейнера, Емеля заглянул туда.

– Фрагмент нижней челюсти… – определил он, поморщившись.

– В таких термосах-контейнерах перевозят из больницы в больницу органы для пересадки, – сказал майор.

– А кто вез?

– Пока не выяснено, взрыв все карты спутал. Но это не проблема.

– Поеду… Если позволите, позвоню: мне это очень интересно… – Емеля протянул майору руку.

День распогодился, дороги подсохли. Гаишный «Вольво» остановился на тихой улочке. Инспектор вышел из машины, обвел хозяйским глазом территорию и направился к телефонной будке, влез в нее и прикрыл дверь…

Когда раздался телефонный звонок, Одиноков сидел за столом в своем кабинете и заполнял справку очередному пациенту.

– Поликлиника… – не сразу откликнулся он. Инспектор прикрывал рот рукой.

– Слушай внимательно… Вадик… Дымком потянуло… Не звони мне и не приезжай.

– Да-да, слушаю вас… – доносилось из трубки.

– Твой Горбунов – капкан!.. Он с ЗИЛа уволился и давно выехал из Москвы.

– Ну что ж! Типичная ситуация, и ничего страшного в этом нет! – играл докторскую роль Одиноков перед пациентом.

– Только что всем постам по радио передана оперативка: в розыске находится БМВ модели Е-600 с трещинами на правом заднем плафоне… Приказано досматривать все без исключения машины этой модели.

– Подождите минутку! – бросил Одиноков в трубку и повернулся к посетителю… – Скалолазание вполне может быть вашим спортом! Поздравляю, противопоказаний нет! – протянул справку и подождал, пока закрылась дверь. – Миша… Не волнуйся, у нас все в порядке: номера, доверенность… и плафоны тоже… И с Горбуновым разберемся… Тут другое дело… – он понизил голос. – У нас накладка вышла… Придется повторить вчерашний заказ… Слышишь? Да нет, это очень важно… Последний раз… Миша… Слышишь? – он подул в трубку, незаметно лицо его стало бледным и потным.

– Без меня! – рявкнул Миша и с чувством повесил трубку. Какое-то время Одиноков находился в оцепенении, в глазах засветился желтый огонек.

– Ну что ж… – Он овладел собой, набрал номер местного телефона. – Гриша… Брось все и немедленно смотайся в «Автозапчасти»… Да, правый плафон… Но лучше купи его у барыг… На такси, конечно.

Выглянул в коридор – посетителей не было, вернулся к столу, отыскал в компьютерной памяти медкарту Горбунова и, высмотрев на экране телефон аэроклуба, позвонил туда.

– Здравствуйте… Аэроклуб?.. С вами говорят из поликлиники… Вы направляли к нам Горбунова Сергея Ивановича? – Он вытирал платком лоб. Услышав ответ, облегченно вздохнул. – Нет-нет, ничего страшного! Мы дали ему разрешение на прыжки с парашютом, но хотели бы напомнить вам, что возраст вашего курсанта все-таки на пределе… Да-да, он говорил, что опыт у него уже есть, на это я и рассчитывал… До свидания…

Он смотрел на экран, механически «переворачивая страницы» медкарты. На рентгенограмме почек с подробными анализами и заключением специалиста задергался. Достал из-под стола «Тошибу-930» и, включив его, нашел нужную информацию…

Два экрана были почти рядом. На одном – почки Горбунова и русский текст, на другом – почки, необходимые для пересадки, и английский текст, «шапка» которого понятна: интернет… Общеевропейский банк органов для трансплантации, заявка 2117. Одиноков сравнивал параметры…

Кабинет Емели в ФСБ. Погруженный в раздумья, он готовил кофе.

– Емеля, открой… – послышался из динамика тихий голос.

Емеля коснулся брелока.

Дверь распахнулась, вошел Валерий, профессионально скользнул глазами по экранам компьютеров и сходящей с принтеров информации, затем задержался на стоящем особняком персональном компьютере.

– Все холодно?! – рассмеялся он. На экране был топографический план территории Института здоровья. Он подтолкнул столик с компьютером, чтоб не мешал, и уселся в кресло.

Емеля разлил по чашкам кофе и тоже сел.

– Час назад было жарко, а теперь поостыл!

– Не понял! – Валерий пригубил кофе.

– Звонили с ЗИЛа… Некто из ГАИ – представиться не пожелал – интересовался Горбуновым, якобы совершившим какую-то аварию!

Валерий поставил на стол чашку.

– Лихо…

– Особенно если учесть, что никакого Горбунова в природе не существует. Я его выдумал!

– Поздравляю… Что ответили звонившему?

– Что было приказано: Горбунов с ЗИЛа уволился и уехал на постоянное местожительство к матери в Тульскую губернию два месяца назад… Номер, естественно, засекли, принадлежит окружному ГАИ. К вечеру у меня будет список всех, кто до полудня мог воспользоваться данным телефоном.

Валерий закурил сигарету.

– Лихо… – повторил он. – Даже не верится, что кто-то из них мог так сплоховать!

– Почему не верится? Когда чувствуешь себя в безопасности, отчего бы и не позвонить, тем более «по долгу службы»? – Емеля засмеялся. – Но это не все! Сердце еще прыгало от радости, а тут звонок из аэроклуба! Информатор сообщил, что Одиноков справлялся насчет Горбунова!

– Одиноков?

– Да…

– Определенно, Емеля, в тебе что-то есть…

– Да не стесняйся! Говори прямо: большой талант! – Емеля поводил мышкой – красный крестик остановился на корпусе поликлиники. – Здесь его контора… Мужик, видимо, головастый и денежный. Арендовал аварийный угол поликлиники, сделал ремонт, накупил оборудования и открыл диагностический центр и медицинскую комиссию для спортсменов и вузовских абитуриентов. Институт рад без памяти, потому что бесплатно пользуется его аппаратурой – там многое из завтрашнего дня… Документы, налоги – все в полном порядке… Не напрасно кипела кровь в моей голове!

– Да, интуиция тебя не подвела. Но радоваться рано!

– Потому я и поостыл.

– Звонок Одинокова ничего не значит!

– Согласен… Любой врач может звонить на работу или куда-то еще по поводу своих пациентов.

– Совершенно верно, а аноним из ГАИ может спокойно улизнуть – там ведь проходной двор!

– Теперь ты понимаешь, как необходимо нам познакомиться с его крутым компьютером?

– Опять двадцать пять!

– Валера… Я ищу человека… Человека, который исчез на моих глазах… Причастность к этому Одинокова несомненна, но я и пальцем не могу коснуться его, пока не соберу улик и доказательств. А они там, в компьютере… Поверь мне…

– Да я не только верю тебе, но и начинаю завидовать! Все ты делаешь как-то набекрень, против правил, а попадаешь в точку… Ты меня околдовал: вот я не хочу тебе верить, потому что мне претят твои методы, ты весь в зигзагах… Но я верю… Мне кажется, ты напал на что-то очень серьезное… И я почему-то очень тревожусь за тебя… Давай подключим к этому делу контору… По всем правилам…

– Нет… Валера… Слишком много в деле такого, чего еще не коснулись пальцы, отчего еще не затрепетали ноздри… Все пока в паутинке, через которую надо пробраться, не коснувшись ни одной нити… Я рад, что ты поверил в серьезность дела и в то, что мы нашли… след… Но пока что я должен сам идти по этому следу…

– Помни, Емеля, что есть я… Ты только позови…

С зачитанной газетой в руках Емеля бродил по зеленым аллейкам Института здоровья. Изредка встречались медработники, посетители, больные из стационара.

В отдаленном углу в гуще деревьев и кустарников скрывалось печально-узнаваемое одноэтажное строение с закрашенными и зарешеченными окнами. Почти исхоженная тропинка огибала его вокруг. Завернув за угол, Емеля остановился – между бетонной оградой и стеной морга стоял свежевымытый, сверкающий БМВ. Подавив волнение, он подошел ближе… Номер другой, правый задний плафон – без единой царапины… Но стекла, но бока, но шины!..

Гриша находился в прострации, полузакрытые глаза ничего не выражали. Вдруг ему что-то показалось, он как бы очнулся, привстал и прильнул к выцарапанному в краске кружочку, но ничего не увидел: взгляд уперся в чью-то спину. Он устроился поудобнее и стал наблюдать.

Зазвонил телефон, пришлось отвлечься.

– Да… Плохо… нечем дышать… – он слушал, на устало-безмятежном лице появилось выражение боли. – А может, хватит?.. Нет, вообще… вообще хватит! – В трубке звучали крепкие слова, выражение боли сменилось страданием. – Ладно… – покорился он. – Приготовлю…

В трубке звучали короткие гудки, а он все стоял. Тяжелая, неосознанная ярость вскипала в нем и, видимо, дошла до какого-то предела. Он вдруг со всей силы швырнул трубку в стену, но натянувшийся провод помешал «сделать дело», он схватил аппарат и грохнул его об стену. Стало легче… Вспомнил про спину за окном, прильнул к светлому кружочку и увидел БМВ, обо что-то споткнулся… Это был покрытый трещинами задний плафон автомобиля. Ткнул его ногой подальше между столом и стеной и подошел к двери, проверил засов…

Потом с помощью стула поднялся к вентиляционной решетке, осторожно снял ее и, глубоко запустив руку, вытащил небольшой, замотанный в полиэтилен предмет.

Под ярким светом настольной лампы видна плоская, напоминающая портсигар, коробка. Гриша ловко вставил в паз крохотную батарейку, замкнул контакт и поставил на место крышечку… Взрывное устройство было готово к действию.

Емеля, осмотрев БМВ и убедившись, что это именно то, что он искал, решил немедленно поделиться своим открытием с Валерой. Сотовый телефон был неосмотрительно оставлен в машине, пришлось звонить из телефона-автомата – это оказалось ближе и скорее. В Институте здоровья они стояли почти на каждой аллейке.

–…нет, тот самый… Уверен… Я с пустыми руками, у меня даже маячка нет… Только и остается! Посмотрю, кто в него сядет… Запиши номер и сделай запрос… Да! По месту прописки он не проживает! Так что еще одна маленькая проблема… Нет-нет, постараюсь сам справиться…

Служащие и медперсонал потянулись к выходу. Емеля повесил трубку и, осмотревшись, пошел в противоположную сторону… Приблизился к одноэтажному строению, сбавил шаг, повернул за угол и… замер – машины не было!..

Наступил час пик. Два мощных автомобильных потока серыми волнами шли навстречу друг другу.

Одиноков сидел за рулем БМВ и нервно насвистывал, глянул в зеркало, сменил ряд и свернул на менее загруженную магистраль. Увидев знакомую фигуру инспектора возле патрульного «Вольво», остановился и вышел из машины.

– Что за паника? – подойдя к нему и слегка играя, спросил Одиноков. Инспектор побагровел, но по привычке приложил руку к козырьку. – Расскажи все подробно… Только пригласи в свой лимузин… – они сели в гаишный «Вольво». – Ну?

От инспектора исходил жар.

– Ты подставил меня, сука… – грозно выдавил он.

– Что-о?.. – В глазах Одинокова блеснул желтый огонек.

– Ты подставил меня, сука! – громко, смело повторил инспектор.

– Без эмоций, Миша…

– И сам попался!

– Успокойся… У тебя смешной вид.

– Никакого Горбунова на ЗИЛе нет!.. Они засекли телефон и теперь уже требуют список всех, кто по нему говорил!

– Кто они?

– ФСБ! – отчеканил каждую букву инспектор.

– А как они узнают, что именно ты говорил?

– Они-то?! – инспектор зловеще, страшно усмехнулся. – Узнают! Но я просто так не сдамся! За мной ничего нет… Нет!.. А если что… в гордом одиночестве ко дну не пойду, Вадим Вадимыч!

– Это… как понимать?

– Я не мочильщик!

– А кто это говорит? И вовсе нет никаких мочильщиков.

– Не делай из меня дурака, доктор! – повернувшись к Одинокову, сквозь зубы прорычал инспектор.

Рядом затормозил «Москвич», из которого выскочил водитель.

– Товарищ инспектор! Там машины столкнулись! – он показывал куда-то рукой. – Очень сильная авария! Есть жертвы!

Воспользовавшись замешательством, Одиноков вытащил из кармана коробочку-портсигар и незаметно положил ее под сиденье инспектора. Тот завел двигатель и включил тревожные сигналы.

– Погоди! Меня-то выпусти! – Одиноков едва успел выскочить из машины, как та рванула с места, круто развернулась и с устрашающим воем помчалась к месту аварии…

Одиноков смотрел ей вслед. Когда она затерялась среди других машин, он сунул руку в карман пиджака, нащупал тумблер… – где-то там, далеко, внушительно ухнул взрыв.

На жестком лице его дрогнула улыбка, в глазах промелькнул огонек. Он сел в БМВ и отъехал.

«Хороший человек был Миша, – рассуждал Одиноков, – сколько лет помогал! И ведь почти бескорыстно! И напоследок сыграл роль лакмусовой бумажки надвигающейся беды! И что бы я без него делал?..»

Стемнело. Тысячи машин в центре Москвы застряли в пробке. Емелины «Жигули», трогаясь и через каждый метр останавливаясь, выползали из тоннеля, и едва пересекли линию свода, как в салоне раздался характерный зуммер радиотелефона. Емеля взял трубку.

– Наконец-то! – вырвалось из нее. – Где ты пропадаешь, Емеля?!

– Рад слышать тебя, Валера! Ты еще не на даче?

– Какая дача?! Что стряслось?

– Ничего особенного: два часа проторчал в тоннеле!

– Тебя ждут любопытные депеши!.. Ты давал запрос насчет «Волги» Юры Литовцева?

– Да, я посылал в компьютерный центр ГАИ запрос. А что?

– Слушай! Четвертого мая в четырнадцать часов инспектор ГАИ старший лейтенант Кравчук Михаил Павлович из банка памяти получил информацию на эту «Волгу»: имя владельца, адрес прописки и адрес гаражной стоянки!

– Любопытная депеша! – Емеля усмехнулся. – Машина месяц простояла в гараже. Мы с тобою брали ее утром всего лишь на несколько часов! И чуть ли не тотчас после этого к машине… или к ее владельцу!.. проявлен интерес. А на следующий день, едва сев за руль, владелец погибает в автокатастрофе! В экспертизе написано, что в крови найден алкоголь, – но мы-то с тобой знаем, что Юра был единственным среди всех нас, кто не пил! В экспертизе сказано, что тормоза были не в порядке, но мы-то с тобой знаем точно, что они были в порядке!..

Передние машины сдвинулись с места, Емеля включил первую скорость.

– Самое интересное дальше! – кричал в трубку разгоряченный Валерий, в руке он держал донесения. – В списке говоривших по телефону в окружном ГАИ – его передали по факсу – есть старший лейтенант Кравчук… Чего молчишь?

Одной рукой Емеля управлял автомобилем, другой – прижимал к уху трубку.

– Я ожидал это…

– Емелька… – Валерий задержал дыхание. – Они хотели убить не Юру Литовцева, а тебя…

– Знаю…

– Приезжай скорей… Хочу видеть тебя… Хочу поговорить…

Через сорок минут Емеля добрался до ФСБ, поставил машину на служебной стоянке и поднялся в свой кабинет. Зашторил окна, включил свет, сообщил другу, что он на месте.

Валерий пришел тотчас. Под светом настольной лампы появились чай, бутерброды, необходимые бумаги.

– Любая информация о сотрудниках нашей конторы всегда относилась к разряду особо секретной! – горячился Валерий. – А тут вдруг какой-то лейтенант ГАИ запросто, в одну минуту, узнает все о Юре Литовцеве! Что происходит?!

Емеля казался усталым и потому ответил не сразу:

– Валера, остынь… На Митинском радиорынке можно по дешевке купить дискетку со всеми номерами телефонов секретной правительственной связи, со всеми абонентами московской телефонной сети, не внесенными – по причине секретности! – в общедоступный справочник… Ты не знал?.. И продают их семнадцатилетние сопляки!

– Боже… – Валерий взялся за голову.

– При чем тут Боже?.. Нам ведь совсем недавно еще руководство внушало, что секретов никаких нет и быть не может, потому что «они и так все знают»!

– Да… Как много успело сделать это руководство…

– Давай сменим пластинку… – Емеля выразительно посмотрел на Валерия.

– Давай… Старший лейтенант Кравчук засветился! – Валерий положил на стол факс из окружного ГАИ. – Далее… – он держал перед глазами другую бумажку. – Одиноков владельцем БМВ не является, ездил по доверенности… Пока ты торчал в тоннеле, он пригнал ее на стоянку – я звонил туда… Может, заготовим ордера?

– И что?.. Сам говорил, паутина должна быть тонкой.

– Но встречу с Кравчуком я бы не откладывал.

– Я тоже… – Емеля набрал номер ГАИ. – Здравствуйте… Стрешнев из ФСБ… Список получил, спасибо… Вы не скажете, во сколько заканчивается дежурство старшего лейтенанта Кравчука?.. Что?.. – он слушал и мрачнел. – Понятно… – положил трубку и поднял взгляд на Валерия. – Машина Кравчука два часа назад взлетела на воздух. Кравчук мертв.

– Это Одиноков! Чувствует, что дышим ему в затылок…

– Надо отпустить поводок, чтобы не чувствовал… Иначе ниточка порвется…

– Брать его надо!

– Ни в коем случае… Пока неопровержимые факты его преступлений не будут собраны в этом ящике. – Емеля положил руку на компьютер, – он неуязвим…

Валерий задумался.

– Пожалуй, ты прав… – сказал он.

– Самое главное мною пока что не сделано… А без этого трогать его нельзя… Даже пугать нельзя…

Дождавшись ночи, Емеля отправился на стоянку, чтобы поближе познакомиться с БМВ. Ворота были приоткрыты. Он предъявил охраннику, немолодому, одетому в зеленку мужику, удостоверение.

– Не вы по телефону справлялись? – полюбопытствовал охранник.

– Мы… Проводите меня к этой машине.

– Погодите, ворота закрою, а то один я сегодня: напарник заболел! – Он вернулся к подвешенному на кабеле переключателю и нажал кнопку. Ворота медленно задвинулись.

Накрапывал дождь. Высокие фонари тускло освещали мокрые крыши сотен машин. Наконец они остановились перед знакомым БМВ. Где-то за воротами уже слышались нетерпеливые гудки.

– Побегу! А вы тут сами! – сказал сторож.

– Конечно…

Емеля открыл салон и осмотрел его: пол, карманы чехлов и дверей, бардачок… затем багажник… Ничего не обнаружив, снял с помощью отвертки оба задних плафона и поочередно осветил их фонариком: на одном с внутренней стороны были следы пыли и налипшей грязи, другой, правый, оказался безупречно чист. Аккуратно поставил их на прежние места.

Открыл капот и незаметно пристроил радиомаяк, протянул от него к антенне проводничок.

Затем достал из кармана плоскую коробку, щелкнул тумблером, и верх ее засветился яркой картой Москвы и прилегающих окрестностей, а посередине едва заметно мигала красная точка. Несколько раз нажал на разные кнопки, расположенные в торцевой части прибора, и карта меняла масштаб, становясь крупнее и крупнее, но красная точка оставалась едва заметной. Тогда Емеля что-то подправил под капотом, красный сигнал запульсировал ярко и четко. На карте видна была стоянка, прилегающие дома, церковь и изгиб Москвы-реки. Оставшись довольным, он закрыл машину, спрятал топографический детектор в карман и направился к выходу.

Сторож ждал его.

– О звонке и моем визите никому ни слова, – глядя в глаза охраннику, сказал Емеля. – Ясно?

– Никому ни слова! Даже сменщикам! – бойко повторил охранник.

Емеля вышел через оставленную в воротах щель. «Жигули» с включенными габаритами стояли неподалеку. Он сел за руль, двумя-тремя взмахами дворников протер стекло и задумался…

Быстро опустели улицы в дождливую летнюю ночь. Огни цветных реклам, светофоров и редких машин растекались в мокром асфальте.

Емеля подъехал к Институту здоровья и поставил машину под единственным горевшим светильником. Уличные часы показывали час тридцать ночи. Мелко, противно накрапывал дождь.

Емеля пошел вдоль ограды, нашел выломанное в решетке звено и проник на территорию института.

Он направился к моргу. Обошел вокруг. Прислушался. Повозился с отмычкой и проник внутрь; включил фонарик и стал шарить ярким пятном по стенам, полу, покойницкой. Вернулся к столу, заглянул в ящики. Воткнул луч между стеной и столом и увидел плафон.

Поднял… – это было то, что он искал! Удовлетворенный, положил его на прежнее место и покинул помещение.

В поликлиническом корпусе не светилось ни одного окна, Емеля дернул дверь – она не поддалась, тогда он пошел вдоль стены и спустился по лестнице в подвал, где дверь была гостеприимно распахнута. Под ногами хлюпала вода, разбегались крысы, повстречались остатки костра и гора хлама. В дальнем углу луч высветил низкую, обитую железом дверь. Емеля легко подобрал ключ.

Он поднимался по лестнице поликлиники. Знакомый коридор, двери. Одна, другая, третья. А вот и та, которую искал! От верхнего косяка к общей системе тянулись спрятанные в дюймовую трубу провода.

Емеля пошел в обратном направлении, прослеживая фонариком путь трубы. Все уперлось в распределительный щиток. Емеля вскрыл его, чуть-чуть похозяйничал, затем вернулся к двери и стал подбирать отмычку. Не сразу, но удалось и это.

Вошел в кабинет Одинокова. Фонарик поочередно высветил стол, стулья, компьютер, и вдруг луч уперся в распятый мокрый зонт, с которого на пол капали слезы. У Емели остановилось дыхание, и в этот момент вспыхнул яркий свет!

Он обернулся не сразу.

Позади, с направленным на него пистолетом стоял Одиноков. Желтый огонек застрял в его глазах.

– Сигнализация не работает. Приходится самому охранять свое добро… – Он улыбался. – А вот телефон работает! – вытащил из кармана халата спутниковый телефон. – Милиция. Бандитское нападение на Институт здоровья… Корпус четыре, этаж второй, кабинет двадцать шесть. – Опустил трубку в карман. – Парашютист Горбунов… Как ловко придумал… Через четыре минуты здесь будет милиция…

– Спасибо за услугу… У меня в кармане ордер на ваш арест!

Одиноков вздрогнул, смешался, но в следующую секунду резко нажал на спуск…

Емеля проснулся. Раскаты грома, затихая, убегали вдаль… Окончательно придя в себя, вышел из машины и вернулся на стоянку.

Поднялся в будку, на лице охранника был испуг.

Емеля схватил его за грудки и поднял, затрещала зеленка.

– Сколько он тебе дал?!

– Да я… да он…

– Сколько он тебе дал?! – Емеля тряханул охранника и вывернул его карманы. – Это?! – Он держал стодолларовую купюру и бумажку с телефоном поликлиники.

Перепуганный насмерть охранник тряс головой.

– Он… он… сказал, что бандиты хотят его убить… Убить! И телефон… вот… вот служебный дал!

– Ублюдок! – Емеля ткнул в гнилой рот охранника обе бумажки и оттолкнул его. – Он сам убийца! И первым убьет тебя!

Хлопнул дверью и вышел под дождь.

«Жигули» подкатили к Институту здоровья. Емеля уверенно пошел вдоль стены, перелез через проломанную решетку…

Открыл дверь морга…

Поврежденный плафон оказался именно там – между стеной и столом. Убедившись в этом, Емеля положил его на место и осторожно покинул морг.

Теперь не спешил. Минуя асфальтовые дорожки и тусклые фонари, он пробирался через кустарники и куртины. Перед мрачной громадой поликлинического корпуса остановился, раздвинул ветки. Было тихо-тихо, лишь нежно шуршал в листьях дождь. Вдруг что-то блеснуло в окне второго этажа… – Емеля усмехнулся, отпустил ветки и исчез в темноте.

Вернулся к машине. Край неба бледнел. Дождь почти прекратился. Мимо прошла, натуженно воя, поливалка. Уличные часы показывали половину четвертого.

С рассветом Емеля снова был в своем служебном кабинете, бросил на стол радиомаяк и топографический детектор. Сел в кресло, чтобы немного отдохнуть, но тут же уснул. Далеко, за закрытыми окнами пропел троллейбус, потом еще… Город просыпался.

Емеля устало приоткрыл глаза… Кипящее солнце, разгоняя мглу и туман, поднималось над московскими крышами.

Емеля положил руку на пульт компьютера, на экране появился портрет Галины Сорокиной… Нажал клавишу, возникла рекламная картинка сверкающего БМВ Е-600, нажал другую клавиш – красный штрих зачеркнул машину… Эту картинку сменил паспортный портрет Одинокова… Емеля до предела укрупнил глаза – поперечные черточки в зрачках источали холодный блеск… Портрет старшего лейтенанта Кравчука не вызвал интереса, Емеля зачеркнул его красным штрихом… Теперь на экране был контур головы неизвестной личности, обозначенный жирным знаком вопроса и коротким словом «морг»…

Догадки и предположения мучили Емелю. В таком деле, которым так отчаянно смело и безрассудно занимался Одиноков, не обойтись без помощников. Но сколько их?.. Если один, то именно он, помимо Одинокова, находился в автомобиле БМВ в момент похищения Галины Сорокиной и именно он окопался в морге… Удобно, всегда на глазах, под рукой… А если их двое или трое?.. Нет… нет… нет.

В душе и сознании Гриши произошел надлом. Возможно, это случилось в один из тех коротких моментов, когда кровь успевала очиститься от обволакивающего дурмана, а новая порция еще не была принята. Несколько последних дней он жил у Люси. Близость женщины успокаивала разгулявшиеся нервы, отгоняла страх и заставляла серьезно взглянуть на свою жизнь.

Матрац и прочие спальные принадлежности были расстелены на полу рядом со сломанной кроватью. Гриша лежал на спине, уперев в потолок неподвижный взгляд; рядом с ним, на коленях, пристроилась в ночной рубахе его подруга, счастье и тревога смешались на ее лице.

– Там я убивал каждый день… Война! Не убьешь – тебя убьют! А здесь – ни одного человека за все годы. Клянусь, Люся… А что на дороге случилось – мой грех, моя вина, но я не хотел! Не хотел, Люся…

– А раз не хотел, попроси у Бога прощения… Он всех грешников прощает!

– Меня не простит…

– Тогда покайся!

– И покаяния мало…

– Что же остается, Гриша?..

– Искупление! – Он приподнялся на локте, в глазах появился огонь.

– Что такое ты говоришь? Мне страшно…

– Ты знаешь, сколько стоит человеческая жизнь?

– Нет… – тихо призналась Люся.

– А я знаю! Она все стоит, если это своя жизнь, и ничего – если чужая! Но не нужна мне такая жизнь! Все! Заплатил сполна! Искупление… Только искупление…

– Гриша, Гришенька… На тебе крест, побойся Бога! – Люся гладила широкую волосатую грудь, из глаз лились слезы. – Любая жизнь – и человека, и букашки всякой – принадлежит Богу, и только Он может отнять ее…

Гриша расчувствовался, в глазах его тоже появились слезы.

– Грех – это зараза… Расползается, пожирает все на пути… Разве остановишь ее?.. Только с корнем… С корнем! Я не боюсь смерти… Я уже десять лет мертвец!

– Гриша, не пугай меня… Ты хороший, любимый… единственный… Давай поженимся и уедем в Васильки, к маме… Она одна во всей деревне осталась! Корову купим, кур разведем… Ты знаешь, как хорошо в деревне! На Валдае!.. Я квартиру продам – на обзаведение хватит… У нас еще дети могут быть… Гриша, Гришенька! – Она глотала слезы.

– Уедем… Уедем, Люся… И начнем новую жизнь…

– Сегодня же заявление подам!

– Нет… нет… – Гришу будто что-то осенило, он перешел на шепот. – Никому не говори! Мы тайком от всех… – Он схватил ее за плечи. – Мы убежим! Только собраться надо…

В тот же день, придя на работу, Гриша долго обдумывал, как приступить к задуманному делу. Наконец, окончательно приняв решение, он снял с новенького телефонного аппарата трубку. Стоя у стола он набрал номер кабинета Одинокова.

– Это я…

– Почему опоздал?.. Я звонил тебе!

– Нужны деньги…

– Ты один?

– Один… Напарник уволился на той неделе.

– Сколько тебе?

– Все!

Одиноков опешил. Ответил не сразу.

– Удрать хочешь?

– Нет… Может, отпуск возьму. Куплю машину, отдохну… А там… обсудим – ты так говорил?

– Так…

– Так когда?

– В любое время… Вообще-то денег с собой не ношу, но на машину хватит. Ты ведь не «Роллс-Ройс» будешь брать?

– Нет.

– Ну и отлично! Остальное у меня там… Приедешь, когда захочешь! – Одиноков положил трубку. – Корабль дал течь… Крыса… – Набрал номер по местному телефону. – Юлий Наумович… Я в каталогах присмотрел кое-какую аппаратуру и хотел бы с нею поближе познакомиться. Наверное, на недельку в Мюнхен уеду… Вам придется за меня поработать. Зайдите, пожалуйста… Поговорим…

Емеля листок за листком складывал сошедшую с принтеров информацию. Очередной лист, испещренный колонками цифр, привлек особое внимание; усмехнувшись, он положил его поверх папки.

– Ты у себя? – раздался из динамика голос. Емеля коснулся брелока, в комнату вошел Валерий. – Где пропадал?

– Все там же…

– Ты вчера не дал сводки… Аналитики звонили. И шеф интересовался!

– Смешно… – продолжая работу, не сразу сказал Емеля.

– Что же именно?

– А все! Все, что мы делаем… Ну хотя бы вот это! – Он повернул папку так, чтобы Валерий обратил внимание на верхний листок. – Помнишь, в марте мы подготовили отчет о шести коммерческих банках, укравших из федерального бюджета четыре триллиона рублей?

– Доклад передали президенту!

– Вот это и смешно! Доклад давным-давно у президента, а банки даже не вздрогнули от испуга: воруют в прежнем режиме! Полюбуйся! – Он выудил из общей пачки еще пару листков и, положив их поверх папки, протянул все Валерию.

– Знаю… – уныло согласился он и не глядя переложил листки внутрь папки. – Не трави душу… Мы делаем только то, что нам положено.

– Информация за двое суток вам вручена! Спешите к аналитикам, – манерно произнес Емеля, но Валерий не спешил уходить. – Может, кофе?

– Лучше водки… Стакан! – Валерий опустился в кресло.

– Не держу… – Емеля тоже сел. – А что стряслось?

– И не спрашивай… – Валерий картинно вздохнул и какое-то время молчал. – Понимаешь… Занимаемся мы с Марусей любовью… На даче… Вчера… Вдруг дверь отворяется, и входит Ванька! «Опять вы трахаетесь!» – говорит. Жена сознание потеряла, я – сам не свой, кричу: «Как тебе не стыдно?! Мы твои родители! И вообще, ты давно должен спать! Почему без стука входишь?!» А он и не думает сдаваться. «Да, – говорит, – тебе ничего, а у мамы живот вырастет!» «А тебе-то что?! – взорвался я. – Вон отсюда!» Но этот мерзавец даже глаз не отвел! «Я не хочу, чтобы у меня еще кто-то был…» – прогнусавил он с такой противной рожей…

– Для первоклассника неплохо!

– Ты смеешься?

– Так ведь смешно! Добротный современный юмор!

– Хорош юмор! Маруся долбит теперь: вот твое воспитание! МОЕ! – Валерий засмеялся. – Ладно… – махнул рукой. – Шеф вдруг заинтересовался твоим расследованием. Уже два раза спрашивал.

– Кто-нибудь надавил… Впрочем, догадываюсь…

– Новости есть?

– Появилась еще одна фигура – санитар из морга, наркоман, ветеран Афганистана, Маньковский Григорий Васильевич… И далее – как сказал в беседе директор института – Одиноков, в прошлом хирург и тоже ветеран Афганской войны…

Валерий нахмурился.

– Этого еще не хватало… В архиве Министерства обороны побывал?

– Нет, но по телефону договорился… – Емеля посмотрел на часы. – Скоро поеду.

Емеля не опоздал на встречу с архивариусом в Министерстве обороны. Капитан встретил его у дверей и предложил сесть. Вытащил из ящика несколько приготовленных листков и положил их перед собой.

– То, что вы просили… – он протянул Емеле верхний листок.

– Так, Одиноков… – Емеля скользил глазами по строчкам и произносил вслух отдельные слова и фразы, —…женат, двое детей… Хирург… Командирован из Первой клинической больницы города Львова в Афганистан в 1984 году… Оперировал раненых в военно-полевом госпитале до 1987 года… Легкая контузия… восемь благодарностей… две медали… Командировка прервана в связи с несоответствием занимаемой должности на основании рапорта полковника медицинской службы Ларионова А.Г. Вот те на!.. Благодарности, медали и… несоответствие! – Капитан молча протянул через стол второй лист. – Рапорт начальника военно-полевого госпиталя 3711/06 полковника медслужбы Ларионова А.Г. – Больше Емеля не произнес ни слова. По мере того как читал, хмурился, мрачнел. – Ну и ну! – наконец вместе с выдохом вырвалось у него.

– Как понимаю, его спасла «легкая контузия»… Впрочем, там и не такое бывало… – Капитан протянул последний листок. – Возможно, вам захочется встретиться с полковником Ларионовым? Давно на пенсии, москвич… Вот его адрес.

Перед вечером Емеля встретился с полковником Ларионовым у него на квартире…

Полковник выпил коньяк и поставил рюмку на овальный столик. Емеля оставил недопитую рюмку в руке.

Они сидели в низких креслах посреди залитой предзакатным светом комнаты в старой московской квартире.

Книги, фотографии, масляные миниатюры в красивых рамках, письменный стол с пишущей машинкой и затянутая кисеей бронзовая люстра… Нежный ветерок шевелил занавеской.

– Хирург он был неординарный… – погружаясь в не самые приятные воспоминания, говорил полковник, крупный тучный мужчина лет шестидесяти в белоснежной рубашке с закатанными рукавами и с двухдневной щетинкой на лице. – Быстро и просто принимал решения, подчас рискованные, легко и много оперировал и, главное, был в этом чрезвычайно удачлив: редко кто умирал у него под ножом. Не раз спасал раненого, давая собственную кровь прямо во время операции… – крови у нас всегда не хватало!.. А когда при очередном обстреле его контузило, он после выздоровления не сбежал… Остался в Афганистане… Это вот те благодарности и награды, о которых вы упомянули… – Полковник задумался, Емеля отпил коньяка. – Но однажды я обратил внимание на некоторые странности: оперируя, Одиноков делал нечто такое, в чем раненый вовсе не нуждался… – Емеля поднял брови, полковник пояснил: – Что-то усекал, что-то… заменял! В той мясорубке возможностей для трансплантаций было предостаточно… Я потребовал объяснений. Он не смутился. Сказал, что, как правило, оперирует безнадежных раненых и потому, мол, даруя каждому из них жизнь, считает себя вправе для повышения своего мастерства иногда исполнять хоть и виртуозные, но безобидные этюды по практической хирургии…

– Интересно… – Емеля поставил на столик рюмку.

– Следовало немедленно с ним расстаться, но врачей катастрофически не хватало. Ограничились выговором… Вскоре после этого разговора поступили два раненых солдата со сложными ранениями и большой потерей крови. Положение усугублялось тем, что у обоих была одна и та же группа крови, которой у нас в данный момент не оказалось. Словом, оба были обречены… Я обо всем узнал позже. Первый осмотр делал Одиноков. Решение принял немедленно. Кровь солдата Егорова перелил солдату Маньковскому. Из вены в вену… До последней капли… Один тут же скончался, другой, выдержав операцию, остался жить… – Полковник подошел к балконной двери и отодвинул занавеску, горящий лучик упал на лицо Емели, и он сощурился. – А кстати… – полковник снова сел в кресло, – у меня в рапорте была одна строчка, которой в вашей копии нет: «…Нуждается в психиатрическом обследовании».

– Вот как?

– У Одинокова в глазах одержимость граничила с безумием… Я не сразу заметил это… И не сразу понял.

Агентство «Аэрофлота». Экран кассового монитора: Одиноков Вадим Вадимович, рейс 3231–3232 Москва – Мюнхен – Москва, вылет 4 августа в 8 часов 20 минут. Кассир ловко работала на клавиатуре компьютера.

Из щели выполз авиабилет.

– По прибытии в Мюнхен сразу зарегистрируйтесь на обратный рейс! – Она вручила Одинокову билет, загранпаспорт, кредитную карточку «Виза» и пару рекламных буклетов.

– О да, конечно! – Одиноков все нужное спрятал в карман, а рекламную макулатуру бросил в урну.

На неподвижном лице угадывалась улыбка, а в глазах промелькнул желтый огонек. Он сделал все, чтобы отъезд его в Мюнхен выглядел внешне совершенно прозрачным: и устная договоренность с заместителем из института, и «Аэрофлот», и кредитная карточка «Виза»… Корабль быстро тонул, капитан хотел жить. Только безошибочные действия могли спасти жизнь капитана. Но нужно было не только отдалиться подальше от идущего ко дну чудовища, но и отсечь все хвосты. Но невидимые нити все сильнее притягивали его к тонущему кораблю…

Быстро темнело. Нескончаемые потоки машин растекались по проспектам и улицам.

Вспыхнул красный свет, и Емеля остановился на перекрестке. Воспользовавшись паузой, взял радиотелефон. Давно уже должен был связаться с коллегой из МВД, но в сумасшедшей круговерти не мог выкроить даже минуты.

– Анатолий Федорович, хорошо, что застал вас! Беспокою вот по какому поводу… – слева, справа, сзади его «Жигули» теснили десятки машин. – Помните, вы показывали мне титановый контейнер… Да-да, тогда на дороге!.. Нашли хозяина?.. Погиб?.. А кому машина принадлежала?.. Ничего от нее не осталось?! Жаль… Просто любопытно! Ведь не в музей же это везли! В больницу! Наверняка для трансплантации… Анатолий Федорович, если я к вам сейчас подъеду, не возражаете?

Как часто мы попадаем в идиотскую ситуацию и даже не подозреваем об этом! Рядом с Емелиными «Жигулями» стояла перед светофором «Волга», за рулем которой с прижатым к уху радиотелефоном сидел усталый майор МВД. Он не видел Емели, Емеля не видел его.

– Ваш звонок застал меня в дороге, и я вряд ли вернусь сегодня на службу… Не успеваешь в одном разобраться, появляется другое, третье… Вот и мотаюсь по городу…

– Понятно… – сочувственно произнес Емеля, включая первую скорость и не отрывая взгляда от светофора.

– А вообще заходите, поделюсь тем, что имею… – Майор также глядел на светофор.

Вспыхнул зеленый свет, машины, как разъяренные звери, рванули с места, некоторое время шли рядом.

– А у кого вы консультировались?! – кричал Емеля.

– На таможне в Шереметьево, в Институте трансплантологии! – кричал в свою очередь майор.

– И что?!

– Служебная тайна! – Майор выдержал паузу и захохотал. – Да нет же, шучу! С этими трансплантациями такой бардак!

– Ну, спасибо! – Емеля глянул на часы.

– Не забывайте! – Майор сложил трубку.

Емелина машина нырнула в тоннель, «Волга» взяла правее.

Экстренные дела задержали его на работе. Емеля освободился поздно вечером, заехал домой, переоделся…

В сером элегантном костюме он стоял перед дверью Института трансплантологии, прижимая к стеклу удостоверение, а вооруженный милиционер с другой стороны пытался рассмотреть его. Наконец Емеля оказался в просторном чистом вестибюле.

– Из начальства есть кто-нибудь в этот час? – спросил он у милиционера, когда тот вернул удостоверение.

– Никого.

– А что вам надо? – из-за перегородки выглянула женщина в белом халате.

– Вы начальник? – Емеля подошел к ней.

– Начальство утром будет, утром приходите! – сказала она.

– Ну а дежурный врач наверняка есть? И не один? Свяжите с кем-нибудь!

– Это в стационаре… – Вахтерша в нерешительности рассматривала щеголеватый костюм Емели.

– Соедини… – бросил сзади милиционер.

– А как сказать?

– Дайте мне трубку, и я скажу… – Емеля облокотился на выгородку.

Вахтерша набрала номер и, услышав ответ, сказала:

– Тут с вами хотят поговорить… – Она передала трубку Емеле.

– Вас беспокоит сотрудник оперативного отдела ФСБ Стрешнев, я нахожусь в вашем главном вестибюле…

– Слушаю вас…

– Извините за столь поздний визит, но нам нужна срочная консультация… Нет-нет… не по конкретному больному…

Вскоре Емеля оказался в ординаторской. Он сидел с дежурным врачом у приоткрытого окна, на узком столе – чашки с недопитым чаем, сухарики, зачитанная газета. Врач курил, струйки дыма исчезали в щели за окном.

– Сейчас все изменилось, пересадками занимается любой, кто считает себя готовым к этому…

– А доноры?

– Проблема… На этом этаже все больные ждут пересадки почек. Некоторые больше года не встают с постели… И в то же время десятки людей ежедневно погибают в авариях или по какой-то другой причине, и почти каждая такая смерть могла бы спасти чью-то жизнь…

– Так в чем дело?

Врач горько усмехнулся.

– В проблемах… Юридических, технических, финансовых…

– И финансовых?

– А вы как думали?.. Чтобы вам было понятно, возьмем конкретный пример… – Врач на минуту задумался. – У меня есть больной Иванов, которому нужно срочно трансплантировать хотя бы одну почку. Через интернет я подаю заявку: требуются почки с такими-то параметрами! И вот, через какое-то время на одном из цивилизованных островов Тихого океана скоропостижно погибает мистер Джексон, который, как это принято опять же во многих цивилизованных странах, завещал в случае своей смерти ЛЮБЫЕ свои органы для спасения ЛЮБОГО человека… Итак, почки найдены, они ничего не стоят! Во всем мире запрещено продавать и покупать человеческие органы. И что дальше?!

– Что?

– Кто-то должен оплатить консервацию, доставку, операцию и многое-многое другое… Мы к этому не готовы.

– А там?

– Там существуют промежуточные службы, которые отслеживают спрос и предложение и в кратчайшие сроки решают проблемы.

– Проблемы богатых клиентов?

– Если смотреть правде в глаза, то в основном да… Такие операции, как правило, выходят за рамки обычных страховок.

В ординаторскую вбежала медсестра.

– Валериан Сергеевич! Скорей в девятую…

– Простите! – Врач побежал за сестрой…

Город спал, когда Емеля подкатил к Институту здоровья и поставил машину на обычном месте, закрыл ее и пошел знакомым маршрутом: дыра в ограде, темные аллеи… подвал с водой и крысами… лестница на второй этаж, распределительный щиток с проводами сигнализации и, наконец, кабинет Одинокова.

Емеля закрыл за собой дверь, обшарил лучом фонаря все вокруг и сел за стол. Выдвинул один за другим ящики, нашел тетрадь, внимательно полистал ее. Включил компьютер, подсоединил модем, проверил коммутацию и стал поочередно вытаскивать на экран медкарты пропавших молодых людей. Имена их он помнил наизусть…

Галина Сорокина, Николай Захаров, Игорь Киселев, Соня Гримпель, Владимир Швед, Геннадий Един… Потом долго смотрел на портрет Галины Сорокиной, увеличенный во весь экран с направления аэроклуба…

Поработал на пульте, вошел в интернет и подключился к Европейскому гемодиализному центру… Изучая банк потребностей, обратил внимание на то, что представление параметров почек почти полностью совпадает с описанием почек в медкартах клиники Одинокова…

Чтобы окончательно убедиться в этом, поделил экран надвое.

Слева поместил почки и параметры Галины Сорокиной, а справа стал поочередно «прикладывать» параметры из банка гемодиализного центра… Все было очень похоже… Только цифры разные…

Потом все наоборот. Справа оставил требуемые почки, а слева стал подбирать почки из банка Одинокова…

В конце концов запутался, устал, но главное – понял суть и возможности…

Небо за окном светлело.

Емеля выключил компьютер, закрыл стол, осмотрел в последний раз кабинет и тихо покинул его…

В предрассветный час Москва не просто красива, она прекрасна. Величава, гармонична, чиста. Емелины «Жигули» катили по Тверской, свернули на Бульварное кольцо.

Емеля зевнул, повернул в переулок и, прежде чем въехать во двор, бросил взгляд на «девятку», в которой дремал водитель.

Водитель в «девятке» не дремал. Он следил в зеркале за Емелиными «Жигулями» и, как только они въехали во двор, что-то сказал в радиотелефон и завел двигатель.

Емеля приткнул машину на свободное место. Закрывая дверку, посмотрел через подворотню в переулок: из выхлопной трубы «девятки» бился дымок.

Это насторожило его, он провел рукой по спрятанной кобуре, ощутил пальцами рифленую рукоятку револьвера.

Свет в подъезде не горел. Почти на ощупь прошел мимо почтовых ящиков, поднялся по короткому маршу. С верхнего этажа сюда проникало немного света. Слева, в нише, была дворницкая, справа лифт. Емеля свернул к лифту. И в тот же момент дверь дворницкой резко распахнулась и прогремели выстрелы. Емеля шарахнулся в сторону… Еще выстрелы… Еще!.. Сдавленный стон… тяжелые шаги…

Из подъезда, припадая на ногу, выскочил парень. Срывая маску, сделал несколько шагов, остановился и рухнул на асфальт. Пальцы, сжимавшие пистолет, разжались.

Сильно газанув, «девятка» сорвалась с места и исчезла.

Из окон высовывались люди, слышались голоса.

Прижимая к груди руку и пошатываясь, из подъезда вышел Емеля, приблизился к киллеру, какое-то время смотрел на его лицо… Потом достал телефон, вытащил антенку и набрал номер, долго ждал.

– Валера… Прости, что разбудил… Только что испытал бронежилет… В подъезде… Киллер мертв… Сейчас здесь будет милиция… – Набрал еще номер: – Милиция… В Нарышкинском, семь перестрелка… Есть жертва… Возможна причастность к инциденту «Жигулей-09» белого цвета, государственный номер «К 759 УФ 77 рус». Отъехала от дома в сторону Садового кольца…

Сложил телефон и, устало вздохнув, сел на асфальтированный бордюр. На пиджаке видны были две рваные дырки.

Через две минуты во двор въехали с разных сторон патрульные машины, из них выскочили вооруженные милиционеры и взяли Емелю в кольцо.

– Не двигаться!

Два бойца повалили его на живот, один держал под прицелом, другой обыскивал. Секунды неопределенности прошли. Подоспела скорая помощь. Каждый занимался своим делом.

У Емели отобрали револьвер, сотовый телефон, удостоверение. Милиционер надел ему наручники, ткнул ногой в бок и приказал подняться.

Капитан рассматривал удостоверение.

– В машину его… – распорядился он.

Еще раз вывернули карманы, прощупали тело, ноги, осмотрели не без любопытства бронежилет, кто-то сказал:

– У нас пока таких нет!

Так ничего и не спросив, потащили его к машине, дверка которой была уже распахнута.

Во двор одна за другой въехали три «Волги», из них высыпали вооруженные автоматами бойцы в масках, мгновенно заблокировали машину, в которую впихивали Емелю. Все как-то остановилось, замерло.

Валерий был уже рядом.

– Полковник оперативного отдела ФСБ Ермилов, – представился он, показывая капитану удостоверение. – На каком основании арестован наш сотрудник?

Капитан проверил удостоверение Валерия, вернул и отдал честь.

– Ваш сотрудник не арестован, а задержан до выяснения всех обстоятельств убийства, – сказал он.

– Немедленно снимите наручники, верните документы и личное оружие… И все делайте по закону, товарищ капитан!

– Отпустите… – сказал капитан своим подчиненным и подал Валерию револьвер и удостоверение Емели.

– Телефон… – напомнил Емеля.

Капитан вытащил из нагрудного кармана Емелин телефон… Через несколько минут двор освободился от машин и вооруженных людей. На месте, где недавно лежал труп киллера, остались два человека в штатском, чтобы исполнить рутинные формальности. Записные книжки, мел, рулетки, фотокамера…

Валерий привез Емелю в родные пенаты, здесь было безопаснее всего. Еще не остывший после ночи и утреннего происшествия, голый по пояс, Емеля стоял в своем кабинете перед компьютером и нетерпеливо быстро нажимал клавиши. Ему хотелось убедиться, что его поход в Институт здоровья не был напрасным… Да! Все получилось так, как он и планировал, вся картотека Одинокова удачно перекачалась в персональный компьютер Емели. На экране мелькали те самые картинки, которые ночью он видел в Институте здоровья на компьютере Одинокова: почки, суставы, анализы, имена…

Впечатляющие синяки на спине Емели Валерий покрывал йодной сеткой.

– Да… заварил кашу! Три трупа, два покушения на тебя и никаких доказательств вины подозреваемого… А главное, еще не вечер: и трупы будут, и покушения… Больно?

– Будто кто пару раз молотком огрел. Дышать трудно.

– Модельер-конструктор за жилет орден получит, а ты, как первый испытатель, ордер на внеочередное получение казенного костюма и рубашки!

– Спасибо!

– На здоровье… Теперь уж без особого рапорта начальнику управления не обойтись… И людей подключать придется… Можешь одеваться! – Валерий поставил на стол пузырек с йодом…

– Во что? – Емеля продел сквозь пулевое отверстие пиджака палец, повертел им и бросил в кресло.

– Да, действительно… – Валерий призадумался. – Ладно, так и быть! У меня в кабинете парадный костюмчик висит – дам тебе его на это время! Только поаккуратней!

– Ты ж меня знаешь!

– В том-то и беда! – Валерий засмеялся. – А телефон молчит? – Он положил руку на магнитофон, подключенный к системе прослушивания спутниковой связи.

– Увы… Наш друг на дно ушел. – Емеля снова взял пиджак, последний раз посмотрел на него и бросил в урну.

– Будем брать четвертого в аэропорту!

– Четвертого? – Емеля улыбнулся. – Пока будем ждать его отлета в Мюнхен, он спокойненько удерет! Но это в его мечтах.

Валерий задумался.

– А ведь и удерет, чего доброго!

– От кого? – усталым, тяжелым взглядом Емеля смотрел на своего друга. – Снимки розданы всем службам и сотрудникам аэропортов и вокзалов…

Запищал сотовый телефон. Емеля взял трубку.

– Да… Стрешнев… Сейчас приеду… – вновь посмотрел на Валерия, взгляд его был легким и беззаботным. – Ну, где твой костюм?

Автостоянка. Емеля и майор МВД в штатском стояли перед БМВ.

– Та самая… – сказал Емеля.

– Я говорил, что найдем… Правый плафон заменен совсем недавно. Владелец за границей, машиной долгое время пользовался по доверенности некий господин. Когда он пригнал ее на стоянку, его видел лишь один из кладовщиков… – Майор достал папиросу, выдержал паузу, – но помочь нам он ничем не сможет… Сегодня ночью умер на дежурстве… Предположительно, от инфаркта…

– Вы делаете успехи, коллега… – устало сказал Емеля.

– Не точите на мне свой язык… Я не заслуживаю подобных шуток.

– Простите, если так меня поняли… – Емеле стало стыдно, потому что он и в самом деле сказал обидные слова… А главное – тон… – Простите… – еще раз повторил он.

– Если бы на мне висело не десять дел, а только одно это, давно бы нашел не только машину, но и сидевшего в ней четвертого мая негодяя. – Он мял пальцами нераскуренную папиросу.

– А как дело с контейнерами?

– Почему оно вас интересует?

– Да так… Почти экзотика: человеческие органы, трансплантации… Может, черный рынок?

– Скорей всего… Пять суток, не разгибая спины, сидел в таможне, искал документы о прохождении контроля на эти самые контейнеры… – чиркнул спичкой, несколько раз жадно затянулся. – Представьте невозможное: нашел! Четыре накладных, хотя уверен: их там гораздо больше! На основании международной конвенции от 16 апреля 1983 года этот гуманитарный груз имеет совершенно особый статус: не облагается никакими пошлинами и налогами, не подлежит досмотру и отправляется немедленно в пункт назначения ближайшим рейсом любой авиакомпании, правда, при правильно оформленных документах… Обнаруженные мной документы подлинны и с юридической стороны безукоризненны. Органы отправлялись в различные европейские клиники от имени одного нашего известнейшего медицинского учреждения – простите, не назову его, – но самое главное в том, что это уважаемое медицинское учреждение и знать не знало, что кто-то так нагло пользовался его крышей!

– Впечатляет… – Сонливость Емели как рукой сняло. – Вы, конечно, связались с Интерполом?

– Естественно… Теперь жду информацию о конкретных лицах, заинтересованных в получении донорских органов в каждом из четырех случаев… А пока наши люди просеивают абсолютно все таможенные документы международных аэропортов Москвы…

– Спасибо за информацию. Я ваш должник и постараюсь быть им недолго!

– Говорят, в вас стреляли?

– Уже знаете?

– Ваша контора всегда недооценивала нас…

– Стреляли… Спас бронежилет…

Распрощавшись с майором, Емеля вернулся в свой кабинет в ФСБ.

– Подытожим… – Он полулежал в кресле, вытянув ноги. – Мы знаем, как Одиноков похищал людей, и знаем, зачем… Мы не знаем, где он убивал, как убивал, куда девал трупы, не знаем участников банды и до сих пор не познакомились с секретами его личного компьютера…

– С которым, как я понял, он не расстается ни на минуту… – вставил Валерий.

– Именно так…

– Даже предположить не мог, что дело такое пакостное… – Валерий выглядел крайне озабоченным. —…Может, спихнем его МВД? Зачем нам этот кошмар?

Емеля смотрел на экран монитора, где застыл портрет Галины Сорокиной.

– Я обещал брату этой девочки найти похитителей…

– Убийц.

– Да… Убийц…

– И все-таки, подумай! – Он глянул на часы. – Через пять минут совещание у шефа!

– Отдать костюм? – Емеля приготовился снять пиджак.

– Да ладно! – засмеялся Валерий.

Между тем дело близилось к развязке, это чувствовали все его участники. Одни хотели удрать, другие – не упустить момент и поймать…

Туристическое агентство «Вика». Три-четыре столика с картами, буклетами, кофе. За каждым из них агент охаживал своего клиента.

– Господин Гордеев! Восьмидневный тур «Вся Испания» – ваш прекрасный выбор! – Красивая, загорелая, словно сошедшая с рекламы, дама-агент смотрела на Одинокова полными почтения и любви глазами. – Через два дня к завтраку вы прилетите в Мадрид, и каждый час, каждую минуту будете ощущать на себе заботу и внимание туристического агентства «Вика»… Минутку… – Она вспорхнула, взяла у клерка оформленные документы и вернулась к Одинокову. – Путевка, авиабилет, паспорт… Сдача! Желаю вам, господин Гордеев, приятного беззаботного отдыха!

Из турагентства Одиноков поспешил на телеграф, отыскал свободную кабину для телефонных переговоров и набрал номер из длинного ряда цифр. Ответили ему почти сразу.

– Эля! Эленька… – Лицо его помягчело, и голос неожиданно стал душевным, теплым. – Завтра утром я буду в Мадриде и первым же рейсом перелечу через океан… Яхта?.. Нет, лучше закажи самолет, я хочу скорее увидеть детей!.. Нет… Навсегда… До завтра… До встречи…

Вышел на улицу. В ближайшем таксофоне несколько раз набрал один и тот же номер, но никто не брал трубку. Раздосадованный, сел в первое попавшееся такси… Теперь, в последние часы пребывания на этой земле, он соблюдал жесточайшую осторожность. Сотовый телефон был при нем, но он боялся им пользоваться: могли подслушать, обнаружить, поймать… А может, это перебор? Страх?!

Счастливые Гриша и Люся ехали в новеньком уазике. Брезентовый верх был убран, ветер трепал волосы.

Вот и двор Гришиного дома… Лестница… Однокомнатная квартира…

Люся с любопытством рассматривала обшарпанные стены холостяцкого жилья. Гриша бережно обнял ее.

– За полчаса можно продать… Завтра все сделаю, и завтра же уедем… И начнем новую жизнь…

– Неужели это правда? – Люся прижалась к нему. Лицо Гриши было сурово. Зазвонил телефон. Оба вздрогнули. – Не бери…

Гриша пребывал в нерешительности, но все-таки отстранил ее и взял трубку…

Щелчок автоматически включившегося магнитофона разбудил дремавшего в кресле Емелю.

– Ура! Не выдержал! – тихо, радостно воскликнул он. Диски с магнитной лентой медленно вращались, на экране компьютера появились номера абонентов: «Билайн» 6472 Одиноков Вадим Вадимович и 991-68-38 Маньковский Григорий Васильевич, Тушинский переулок, дом 4, квартира 36… Емеля был уже на ногах.

– Где пропадаешь? Два дня названивал тебе! – звучал голос Одинокова. – Ты слышишь? Почему молчишь?.. Гриша… Что случилось?

…Помрачневший и как-то сразу изменившийся, Гриша стоял с прижатой к уху телефонной трубкой.

– Я… проснулся… – произнес он.

– Хороший у тебя сон! Перебрал, наверное?

– Ты не понял меня… Я проснулся… – Встревоженный Одиноков стоял на куртине перед особняком.

– У тебя кончились лекарства? – осторожно и, как бы боясь подслушивания, спросил он в телефон…

– Все твои лекарства я выбросил…

– Нам действительно пора отдохнуть… У меня тоже нервы никуда не годятся… Машину купил?

– Купил…

– Я четвертого в Мюнхен за аппаратурой улетаю… Так что заедь ко мне, лучше сегодня… Заодно и машиной похвастаешься… Договорились?

– Приеду… – подумав, ответил Гриша и положил трубку.

– Кто это? – с тревогой спросила Люся, вытирая со лба Гриши пот.

– Знакомый…

Она просунула руки под рубашку и гладила Гришино тело, прижимаясь к нему.

– Я никуда не пущу тебя…

– Пустишь… Без этого нам не жить…

…Емеля спешно рассовал по карманам необходимую аппаратуру, проверил револьвер. В незаметный карманчик под лацканом казенного пиджака втиснул радиомаяк, а топографический детектор, подумав, оставил посреди стола. Сигнал от радиомаяка фиксировался на экране топографического детектора яркой красной точкой, почти в самом центре Москвы.

Хотелось еще встретиться с Валерием или хотя бы переговорить с ним, но на это уже не оставалось и минуты свободного времени.

Запомнив адрес Маньковского, он помчался в Тушинский переулок. После недавней встречи с киллером в подъезде он и предположить не мог, что буквально следом за ним шел второй киллер.

Через лобовое стекло припаркованного автомобиля видна на некотором отдалении стоянка служебных машин и первые этажи массивного здания конторы.

Из дверей подъезда спешно вышел Емеля, на какое-то время потерялся среди прохожих и автомобилей, но очень скоро возник возле своих «Жигулей». Быстро сел в машину и выехал со стоянки.

Машина, из которой шло наблюдение, тронулась с места и поехала вслед за «Жигулями»…

На большой скорости Емеля мчался по запруженным вечерним улицам, то и дело рискуя с кем-то столкнуться или кого-то задеть. Иногда, выезжая на встречную полосу, удавалось кого-то обогнать, перехитрить, сэкономить несколько секунд… Солнце давно село, но асфальт и все вокруг дышало зноем. Он то и дело смотрел на часы…

Наконец свернул в Большой Тушинский переулок и остановил машину перед домом 4, отдышался, не торопясь вошел во двор. Как раз в этот момент новенький вездеход с Гришей и Люсей отъехал от подъезда.

Емеля побежал к «Жигулям» и сел в него, когда уазик выезжал из двора. Стараясь не быть замеченным, сел им на хвост. Попетляв по близлежащим улицам, вездеход неожиданно въехал во двор длиннющего дома. Емеле опять пришлось выйти из машины и заглянуть туда…

Набирая скорость, вездеход удалялся к другому выезду. В машине был только водитель.

И опять Емеля побежал к «Жигулям», промчался вдоль длинного дома, но след Маньковского простыл… Емеля свернул в проезд между домами, выехал на другую улицу и уже на почтительном расстоянии успел заметить уазик… Едва избежав аварии, Емеля помчался за ним.

Неожиданно Маньковский сделал разворот и поехал в обратную сторону, Емеля резко сменил ряд и повторил маневр. При этом он не заметил, что вслед за ним еще одна машина проделала то же самое…

Густели сумерки, на многих машинах горели габаритные огни. Позади осталась Кольцевая дорога.

Вездеход менял ряды, готовясь к повороту; Емеля делал то же самое…

Вот и поворот… Машин стало заметно меньше, Емеля увеличил дистанцию. С выключенными огнями он шел за уазиком. Очень скоро тот свернул на неприметную дорогу, которая вела к расположенному в лесном массиве поселку престижных коттеджей.

Уазик притормозил и свернул к одному из коттеджей. Емеля прижался к обочине и выключил двигатель. В тишине было слышно, как тарахтел на холостых оборотах УАЗ, ожидая, пока откроются ворота.

Из неосвещенного окна особняка Одиноков наблюдал за вездеходом. Когда тот скрылся из поля зрения, он спустился по крутой лесенке в ярко освещенную операционную. Где-то рядом, наверху, заглох двигатель, хлопнула дверка…

В том месте, где деревья вплотную прислонялись к ограде, Емеля перелез через нее и оказался на территории одиноковской усадьбы. Осмотрелся и сделал короткую пробежку к глухой стене дома…

Когда Гриша вышел из лифта, Одиноков вальяжно сидел на стуле с толстым медицинским каталогом в руках. На нем был элегантный костюм, красивые туфли, он встретил Гришу улыбкой.

– Ну, похвастайся, какую машину купил?

Гриша стоял на пороге раскрытого лифта, крупный, немного неуклюжий, и как бы не слышал Одинокова. Они смотрели друг другу в глаза.

– Уазик… – произнес наконец Гриша.

– О-ой… – поморщился Одиноков и рассмеялся.

– Эта машина десять лет назад спасла мне жизнь…

– Не она тебе жизнь спасла, а я… – В глазах Одинокова блеснул желтый огонек, а на губах была та же улыбка. – Я подарил тебе жизнь… Я!

– Подарил жизнь и отнял душу.

– Отнял душу? – Улыбка исчезла с его лица, он поднялся и раскрыл один из кейсов. – Тебе нужно хорошо отдохнуть… Вот твои деньги. Забирай!

– Я не за деньгами приехал… – тихо, не отрывая от него глаз, сказал Гриша.

– А… за чем же?

Гриша медленно приближался к Одинокову, и его большие руки с растопыренными крючьями пальцами тянулись к нему.

– Убить тебя.

– Убить… чтобы начать новую жизнь? – Одиноков попробовал отступить, но сзади был стул.

– Чудовище.

– А ты кто же? – Одиноков полез в карман пиджака.

– Тоже чудовище… – Скрюченные пальцы сдавили горло, раздался выстрел.

Какое-то время слышались утробные рыки, кряхтенье, потом оба грохнулись на пол, и все стихло…

С револьвером наготове Емеля замер, спрятавшись за уазиком.

Ворота гаража были подняты, и за ними вступала в свои права ночь. Гараж освещался двумя тусклыми плафонами; в углу была видна лестница, на которую снизу пробивался свет.

Подумав и вслушиваясь в тишину, Емеля осторожно направился туда. Выстрел, прозвучавший из подвала несколько минут назад, кому-то уже стоил жизни. Емеля продвигался, прижимаясь к стене и не слыша собственного дыхания, в полусогнутой руке он сжимал револьвер.

На лестничной площадке остановился… Свет шел снизу, но оттуда не доносилось ни звука. Он начал спускаться… Ступенька, еще ступенька… еще… Преодолев один марш, снова остановился… Пошел дальше. Дверь была приоткрыта, и он заглянул в нее…

Два лежавших друг на друге тела были недвижны. Он сделал шаг вперед и обвел взглядом и револьвером залитую светом комнату. Он увидел все, что так долго искал: операционный стол, микроволновую печь, стоящие у дальней стены два титановых контейнера и на отдельном столе – портативный компьютер «Тошиба-930».

Было подозрительно тихо. Он сделал еще шаг и вновь пристальным взглядом осмотрел комнату, пустой лифт с открытыми дверками, большой зеленый ящик непонятного предназначения и только после этого приблизился к лежащим телам: Гришины руки мертвой хваткой сдавили горло Одинокова, рядом валялся пистолет… Из груди Маньковского еще вытекала неостывшая кровь, а рука Одинокова выпросталась под стеклянный шкаф. Емеля наклонился и потянулся к ней, чтобы проверить пульс, и тут заметил у самого карниза колечко.

Поднял его и узнал… Долго смотрел на залитый светом операционный стол, на мощную микроволновую печь… Спрятал в кобуру револьвер и на всякий случай чуть-чуть сдвинул левую полу пиджака.

Подошел к рабочему столу, отодвинул кейс с деньгами и принялся за «Тошибу-930». Открыл его, подсоединил сканер, модем, телефон космической связи… Уселся поудобнее и включил питание.

Экран засветился, Емеля нажал несколько клавишей и улыбнулся: кроме слов «Доступ закрыт» и «Пароль», на экране ничего не было. Наступила главная минута – Емеля включил сканер: на экране возник цветной вихрь. Сканер искал пароль, искал одно-единственное сочетание букв и слов из миллионов возможных вариантов. Медленно шли секунды…

Одна, две, три… пять… десять… И вдруг, одна за другой, словно выстреливаемые из пулемета, появились красные буквы, из которых сложился пароль: «ЗАПАСНЫЕ ЧАСТИ», а ниже фраза – «ДОСТУП ОТКРЫТ. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГОСПОДИН». И тут же позади Емели раздался резкий прерывистый писк! Емеля отскочил в сторону и с направленным перед собой револьвером приготовился к защите. Пот выступил на его лице. Писк продолжался, но защищаться было не от кого…

Поняв, в чем дело, Емеля вытер рукавом лицо, спрятал в кобуру револьвер и склонился над трупами. Выдернул полу пиджака Одинокова, вытащил из внутреннего кармана крохотный брелок-сторож и, найдя на нем кнопку, нажал ее – писк прекратился. Облегченно вздохнув и успокоившись, бросил на пол брелок и вернулся к компьютеру.

В левом нижнем углу экрана, подобно отсчитывающему время метроному, беззвучно мигало серое пятнышко. Заметив его и не придав ему никакого значения, Емеля сел поудобнее и, сосредоточившись, начал работать на пульте. Он явно недооценил изощренной перестраховки Одинокова…

Словно повторяя Емелин путь, кто-то осторожно пробирался сквозь кусты по территории усадьбы. Вот он остановился и увидел открытые ворота гаража, долго смотрел на них, наконец решился и вошел внутрь…

А на экране компьютера одна за другой менялись картинки человеческих органов, схем, подробных описаний, имена доноров и реципиентов… Емеля «переворачивал страницы» послужного списка Одинокова и поражался его маниакальной педантичности и уверенности в своей абсолютной безопасности и недосягаемости. Хотя история уголовной психиатрии знает немало примеров, когда преступник методично заносил в тетрадь или амбарную книгу подробнейший список своих жертв… Он так увлекся, что забыл позвонить Валерию и сообщить последние новости.

Между тем совещание у начальника управления закончилось, и приглашенные на него сотрудники расходились по своим кабинетам. Валерий задержался перед дверью Емели.

– Ты у себя? – спросил он негромко и потрогал дверь, но она не поддалась. Тогда он достал электронно-магнитный пропуск-пластик размером с проездной месячный билет – сунул его в специальный замок, и дверь поддалась. Он вошел в кабинет.

На экране компьютера воспроизводились через спутник те же картинки, которые были на «Тошибе-930», и в левом нижнем углу торопливо мигала серая точка.

На включенном топографическом детекторе, лежавшем на столе, на самом краю мелкомасштабной карты Большой Москвы пульсировала красная точка. Валерий укрупнил масштаб в том месте, где тревожно мигал красный огонек, и с нарастающей тревогой стал смотреть на перекачиваемую с «Тошибы» информацию…

Экран «Тошибы-930» был разделен надвое. Слева все на русском языке. «Донор Сорокина Галина Егоровна…» Графическая схема обеих почек, длинный столбик параметров – от размеров до биохимии… Справа все на английском языке. «Интернет… Клиника Бахмана через Европейский гемодиализный центр запрашивает для Сорокиной Дарьи Егоровны…» и почти такая же схема с почти такими же параметрами. Рядом с компьютером на столе лежало колечко с зеленым камешком, опоясанным мелкими бриллиантиками…

Потрясенный Емеля прижал руку к сердцу… Не отрывая взгляда от экрана, взял спутниковый телефон и левой рукой набрал номер.

– Валера… Я в логове…

– Знаю! – послышалось в трубке. —…Что молчишь?

– Да так… Просто нынче все стало: убить, разрезать на запасные части, продать… Тут и операционный стол, и титановые контейнеры, и микроволновая печь для уничтожения трупов… Видишь экран?

– Вижу…

– Валера…

В этот момент словно что-то пронзило Емелю, он почувствовал, как остановилось сердце, замерло дыхание и всего его охватил жар. В стекле экрана он заметил отражение вооруженного человека…

Человек плавно нажимал на курок.

Выхватывая из кобуры револьвер, Емеля шарахнулся в сторону… Нестерпимый грохот несколько секунд разрывал стены логова…

Когда все стихло, Емеля с трудом поднялся. Он был бледен, губы дрожали, в новеньком костюме было выдрано плечо, а на обнажившемся теле виднелся красный след задевшей пули.

Шатаясь, он пошел к двери. Мертвый киллер лежал с раскинутыми руками, на лице его застыла гримаса торжества, а обнаженные зубы были плотно сжаты.

Емелю охватил приступ рвоты. Задыхаясь, едва держась на ногах, он выбрался на двор, отдышался… Увидел звезды на черном небе, потом слух уловил захлебывающееся журчание – звук исходил из телефонной трубки, которую он все еще сжимал в левой руке.

Наконец догадался поднести к уху.

–…Емеля! Емеля!.. Ответь! Ты жив?!

– Да-да-да… жив… – Он вытер рукавом лицо и попытался улыбнуться. – Твой пиджак порвался! И брюки тоже!

– Емеля! Беги скорей! В «Тошибе» включен таймер! Бросай все!

И тут только Емелю осенило. Он отчетливо представил экран с ритмично вспыхивающей серой точкой в углу, огромный зеленый ящик и что было сил помчался прочь от одиноковского особняка.

Перелез через ограду, несколько раз упал в темноте, но упрямо бежал дальше и дальше…

Позади него раздался взрыв и стало светло как днем – двести килограммов тола в зеленом ящике дождались своей минуты. Обломки дома взлетали вверх и возвращались на землю уже в виде пыли. Емеля упал, обжигающая волна прокатилась над ним…

Все затихало, огонь жадно поедал последние следы чудовищного преступления. Где-то совсем рядом трещал вертолет, нащупывая место для посадки, разноголосо звучали тревожные сирены спецмашин.

Ослепляющий узкий луч вертолетного прожектора выхватил распластанное на земле тело…

Вечерняя Москва жила обычной жизнью. Никому не нужный Емеля шел по Тверской.

Девушка стояла на краю тротуара, с шиком притормозила иномарка, забрала ее и исчезла…

Емеля спустился в подземный переход и услышал музыку Паганини. Молодая женщина играла на скрипке. Люди бежали мимо, некоторые бросали в лежавший на полу футляр деньги.

Емеля как бы очнулся от своих мыслей… Остановился… Глаза скрипачки были опущены, лицо ее почти беспрерывно перекрывали прохожие, и, похоже, никого из них не трогало, не задевало виртуозное исполнение Паганини…

Емеля обернулся, сзади был цветочный развал, он подошел к нему, высмотрел цветок и вытащил его из пышного букета…

Звучала «Кампанелла» Паганини…