Гравюра эта с ликом лорда-романтика, что некогда Александр Сергеевич подарил барышне Анне Вульф, имеет особую, поэтическую, историю.

Не случайно любовью к Байрону наградил Пушкин и своего мятежного героя. Вот Татьяна Ларина тайно проникает в деревенский кабинет Онегина, давно им покинутого. И что же предстаёт взору влюблённой барышни?

Но прежде чугунной фигурки Наполеона бросается в глаза Татьяне портрет лорда Байрона, кумира того, кто в её в девичьих грёзах обратился божеством.

Вот и современники Пушкина находили, что «онегинский» кабинет списан чуть ли не с его собственного в Михайловском. Так что Джордж Ноэль Байрон порою взирал со стены на своего русского собрата и, позабыв английскую холодность, вступал с ним в безмолвную, но горячую беседу.

Верно, и ему, тогдашнему кумиру, лестно было бы знать, что в далёкой, никогда не виданной им России обрёл он столь страстного поклонника, – да и сам Пушкин не скрывал, что одно время буквально «сходил с ума от Байрона». Модная «болезнь» светской молодёжи в ту пору – «байронизм» – не обошла стороной и поэта.

Воссозданный кабинет поэта в Михайловском. Слева на стене – портрет Байрона

Любовь та у Пушкина с годами не остыла, эпиграфом к восьмой главе «Онегина» избраны байроновские строчки:

Fare thee well, and if for everStill for ever fare thee well[1].

Пред памятью Байрона, творца «Чайльд Гарольда», «Дон Жуана», «Гяура» и «Корсара», к тому же и национального героя Греции, сражавшегося за её свободу, Пушкин благоговел.

Пожалуй, самые всеобъемлющие строки о жизни и судьбе своего кумира, те, что высказал он однажды князю Вяземскому, словно ведя с приятелем давний спор: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлечённый восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо – а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. <..> Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

А прежде не удержался от восклицания: «Что за чудо “Дон Жуан”! я знаю только пять первых песен; прочитав первые две, я сказал тотчас Раевскому, что это chef-d'œuvre (шедевр. – фр.) Байрона…»

«Будь заодно с Гением» – так сказать мог только Гений о Гении!

Но что особо вызывало уважение русского поэта – лорд Джордж Ноэль Гордон Байрон чтил имена далёких своих предков: «Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта…» Да ведь и сам Пушкин следовал тому же правилу: «…Предпочитать свою собственную славу славе целого своего рода была бы слабость неизвинительная».

В Греции Байрон заболел лихорадкой и перед смертью произнёс полные героизма и не канувшие в Лету слова: «Сестра моя! дитя моё!.. бедная Греция!.. я отдал ей время, состояние, здоровье!.. теперь отдаю ей и жизнь!» Апрельский день 1824-го стал последним для лорда-поэта, не достигшего и сорокалетия. Романтическая его жизнь завершилась и романтической кончиной.

Меж тем, как изумленный мирНа урну Байрона взирает…

И как апофеоз приключенческой жизни Байрона – божественные слова панихиды, что заказал его русский собрат, и прозвучавшие под сводами храма на городище Воронич.

Случится то в годовщину гибели славного шотландца, 7 апреля 1825 года, о чём сам Александр Сергеевич и сообщил Петру Вяземскому: «Нынче день смерти Байрона – я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия боярина Георгия. Отсылаю её к тебе».

Джордж Гордон Байрон. Портрет шотландца-романтика, подаренный Пушкиным Анне Вульф

Поведал о том и брату Лёвушке: «…Я заказал обедню за упокой души Байрона (сегодня день его смерти). Анна Николаевна также, и в обеих церквах Тригорского и Воронича происходили молебствия…»

Тригорская барышня Анна Вульф. Именно она, страстно, но увы, безответно, влюблённая в поэта, удостоилась его чудесного подарка, портрета великого британца, – «на память о совместном чтении Байрона на английском языке».

Нет, вовсе не случайно Викентий Вересаев, через столетие, заметил: «У Пушкина был с нею (Анной Вульф) самый вялый и прозаический роман, и в одном из писем к ней он сам называл себя её “прозаическим обожателем”».

Чего стоят хотя бы данные ей «нравоучения» поэта: «Слушайте хорошенько: 1) Ради Бога, будьте легкомысленны… 2) Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо. 3) С некоторых пор вы стали очень осведомлённой, однако не выказывайте этого, и если какой-нибудь улан скажет вам, <что с вами нездорово вальсировать> не смейтесь, не жеманьтесь, не обнаруживайте, что польщены этим; высморкайтесь, отвернитесь и заговорите о чём-нибудь другом. 4) Не забудьте о последнем издании Байрона».

Лишь последний «совет» не вызвал, верно, горького вздоха, а может и слёз бедной Аннет, прочитавшей эти строки в июле 1825-го…

Перед кончиной сжегшая письма поэта, обращённые к ней, подарок-портрет Анна Николаевна сберегла. В подлинности его нет сомнений. Ведь Прасковья Александровна Осипова-Вульф, в отличие от дочери, пощадившая пушкинские послания от огня, они хранились в её бюваре с надписью: «Вот что осталось от щастливаго (sik!) времени моей жизни», – на обороте старинной гравюры надписала на французском: «Presénté par Alexandre Pouchkine á M-lle Annette Woulff. l'an1828». (Подарен Александром Пушкиным мадемуазель Аннет Вульф. 1828 год). Читается и факсимильная надпись на исторической окантовке: «Noel Byron».

Автор гравюры, исполненной, по словам знатоков, в стиле меццо-тинто, либо «чёрной манере», замечательной благородными бархатистыми тонами, глубиной и богатством оттенков, – английский художник Чарльз Тернер. Но сам оригинал, «Портрет Джорджа Гордона, 6-го лорда Байрона», принадлежит кисти живописца Вильяма Эдварда Веста и явлен был им в итальянской Пизе за два года до кончины поэта-романтика. Великий шотландец успел восхититься творением мастера, назвав его «лучшим своим портретом».

Чудесная гравюра, помнившая тепло пушкинских рук, счастливо уцелела – её в фатальном для России семнадцатом успела передать в Пушкинский Дом баронесса Светлана (Анна) Николаевна Вревская, урождённая Лопухина. Год тот выдался несчастным и для неё, владелицы усадьбы Голубово Островского уезда Псковской губернии, – в сентябре 1917-го покинул земной мир муж барон Павел Вревский.

Павел Александрович приходился внуком баронессе Евпраксии Вревской, и надо полагать, был её любимцем. Изо всех детей плодовитой Евпраксии Николаевны сын Александр Вревский (наречённый не в честь ли обожаемого ею Пушкина?!) достиг больших успехов на жизненном поприще, став генерал-губернатором обширного Туркестанского края. Прославленный генерал и явился отцом маленького барона Павла. Именно ему, любимому внуку, завещала Евпраксия Николаевна фамильные раритеты, связанные с памятью первого поэта России. Позднее, уже после кончины бабушки-баронессы, Павел Александрович передал их в Санкт-Петербург, в Пушкинский Дом.

Евпраксия Николаевна Вульф (в замужестве баронесса Вревская). Гравюра 1829 г.

Любопытна история одной книги из фамильного собрания Вревских. Это томик «Онегина» с красным кожаным корешком, без обложки, изданный в 1833 году. Дарственная пушкинская надпись, сделанная карандашом, почти стёрта: «Баронессе Евпраксии Николаевне Вревской. 22 сент 1835 Михайловское». На листе перед шмуцтитулом баронесса надписала по-французски: «Подарено моему дорогому Павлу на память о его посещении Голубова 3 января 1877 г. его бабушкой Е. Вревской». Вверху надписи Павел Александрович сделал важную пометку: «Прошу не стирать карандаш, ибо это почерк поэта А.С. Пушкина».

Внуков у Евпраксии Николаевны, как и детей, было превеликое множество. Но, пожалуй, лишь барон Павел Вревский оказался достойным доверия бабушки, «милой Зизи», воспетой русским гением.

В большом семействе сберегалась память о фамильном особняке, утопавшем в садах, и жизни в нём: «Вправо от столовой – столь же большая гостиная. Вся мебель из красного дерева. Туркестанский ковёр во весь пол глушит шаги. В комнате как-то строже. По стенам портреты. <..> По углам стоят мраморные бюсты А.С. Пушкина и А.А. Дельвига. <..> Ближе к дому – цветники – предмет особого внимания и любви хозяев. Весь сад насаждал Борис Александрович (барон Вревский, муж Евпраксии Николаевны. – Л.Ч.), любитель садоводства, не без участия А.С. Пушкина, который, по преданию, посадил несколько деревьев».

Мемуаристка не забывает упомянуть, что в одном из ящичков шифоньерки сберегался «серебряный ковшичек, которым Евпраксия Николаевна разливала жжёнку в Тригорском, угощая Пушкина, А. Вульфа и Н. Языкова в незабвенное лето 1826 г.».

Со жжёнкой, приготовленной изящными ручками юной тригорской барышни, ничто не могло сравниться! Восхищения друзей брата Алексея – Николая Языкова и Пушкина, их поэтические восторги и похвалы, доставляли милой Зизи немало радости. «Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жжёнку: сестра прекрасно её варила, – много позже вспоминал Алексей Вульф, – да и Пушкин, её всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жжёнку… и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!»

Жжёнке, что собственноручно варила Евпраксия Вульф, посвящен поэтический диалог друзей – Языкова и Пушкина. Ах, как сладостно вспоминал Языков о дружеских пирушках, «когда могущественный ром с плодами сладостной Мессины», вступив в союз «с вином, переработанным огнём», «лился в стаканы-исполины!».

Обычно застенчивый Языков преображался и восторженно воспевал то ли волшебный напиток, то ли его создательницу.

Какой огонь нам в душу лилиСтаканы жжёнки ромовой!Её вы сами сочиняли:Сладка она была, хмельна;Её вы сами разливали, —И горячо пилась она!..

И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, сберегая «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку. Ту, что так пришлась по вкусу Александру Сергеевичу!

…Баронесса Светлана Вревская оставалась хранительницей Голубово до февраля 1918-го, – в тот тревожный год ради собственного спасения пришлось ей перебраться из барской усадьбы во Псков. Однако же вдова действительного статского советника, Варшавского вице-губернатора и церемониймейстера Императорского двора ненадолго пережила супруга, почила, вероятно, на исходе того же восемнадцатого. Но успела свершить, быть может, одно из значимых деяний жизни: спасти фамильную реликвию для будущих поколений.

И ныне гравированный портрет Байрона – раритет пушкинской квартиры на Мойке, а копия его украшает кабинет поэта в Михайловском.

Портрет Евгения Баратынского, или же, как подчас писалось его имя современниками, да и Пушкиным, Баратынского, не случайно оказался в кабинете поэта в его квартире «на Мойке близ Конюшенного мосту в доме княгини Волконской». Ведь Баратынский удостоился, пожалуй, самых лестных отзывов Пушкина.

Вот лишь некоторые из них, сбережённые в письмах к друзьям:

«Но каков Баратынский? Признайся, что он превзойдёт и Парни и Батюшкова – если впредь зашагает, как шагал до сих пор – ведь 23 года счастливцу! Оставим всё ему эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет»;

«Мне жаль, что ты не вполне ценишь прелестный талант Баратынского. Он более чем подражатель подражателей, он полон истинной элегической поэзии»;

«Пришли же мне “Эду” Баратынскую. Ах! он чухонец! да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду»;

«Баратынский – прелесть и чудо, “Признание” – совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий, хотя бы наборщик клялся мне Евангелием поступать со мною милостливее»;

«Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одарённого вкусом и чувством»;

«Вот новая поэма Баратынского, только что присланная мне Дельвигом; это образец грации, изящества и чувства».

Евгений Баратынский в молодости. Портрет, подаренный им Пушкину

И поэтическое обращение к приятелю:

Я жду обещанной тетради:Что ж медлишь, милый трубадур!Пришли ее мне, Феба ради,И награди тебя Амур.

Но а сам Евгений Баратынский, хоть и называл в письме к собрату свои творения «рифмованными безделками», явно польщён. После столь громких похвал, дошедших до его слуха, немудрено, что подарил он Пушкину свой портрет – литографию работы Александра Тернберга. Даритель предстал на той, созданной в 1828 году, литографии в светском одеянии: в небрежно наброшенном на плечи плаще с подкладкой в клетку, под сюртуком – белый жилет, шея повязана модным белым галстуком.

Портрет сей после смерти Пушкина достался Ольге Сергеевне Павлищевой и передан ею лицейскому товарищу брата Сергею Комовскому. Нельзя сказать, чтобы тот, прозванный в лицее «Лисой», «Смолой» и «Фискалом», пользовался особой любовью однокашников. Прозвище «Лиса» дано было по фамильному шляхетскому гербу, что венчала рыжая лисица, но отчасти из-за хитрости, свойственной самому Комовскому. «Смолой» же лицеисты прозвали его за бесконечные надоедливые нравоучения. Ну, а третье прозвище объяснил он сам: «Прибегал я иногда к помощи начальства, и за сие называли меня ябедником, фискалом и проч.».

И по выпуску из лицея Пушкин поддерживал с товарищем (в те годы – правителем канцелярии совета Воспитательного общества благородных девиц, или же Смольного института, – вот уж точно «Смола»!) приятельские отношения. В январе 1835-го подарил ему «Историю Пугачёвского бунта» с дарственной надписью: «Сергею Дмитриевичу Комовскому от А. Пушкина в память Лицея».

Комовский, а считался он также «добрым и услужливым товарищем», не пропускал памятных годовщин, всем запомнилось, как на празднование юбилея лицея в 1836-м, явился он в специально сшитом по сему торжеству лицейском мундире. То был и его, прежней «Лисы», маленький триумф!

Кому ж из нас под старость день ЛицеяТоржествовать придется одному?

Сама жизнь ответила на этот, как казалось тогда, странный вопрос. Предпоследним из кружка друзей-однокашников (последним же судьба «назначит» светлейшего князя Александра Горчакова) Сергей Комовский покинул сей мир. Спустя месяц, в июле 1880 года, после того, как в Москве на Страстной вознёсся памятник Пушкину.

Однако на открытии памятника не был, о чём искренне сожалел, говоря: «Впрочем и старческое моё ныне там присутствие ни к чему полезному не могло бы послужить, а только наделало бы ещё кое-какие лишние хлопоты…»

Несчастный друг! средь новых поколенийДокучный гость и лишний, и чужой,Он вспомнит нас и дни соединений,Закрыв глаза дрожащею рукой…

Как же всё верно угадано провидцем-поэтом!

«Другое дело, если бы ещё, при помощи волшебной музы Пушкина, – мечталось поседевшему “лицеисту”, – я мог (хотя на один день) из 81-летнего старика преобразиться в 18-тилетнего юношу… – о! тогда я поспешил бы под живыми впечатлениями рассказать всю лицейскую жизнь нашего друга». Что, к слову, Сергей Дмитриевич почти исполнил.

В супружестве с графиней Софьей Комаровской на свет явились четверо сыновей и две дочери. Одной из них, Ольге Сергеевне, тёзке сестры поэта, рождённой в 1856-м, позже и отошёл литографированный портрет Баратынского. А в 1917-м – уже её супруг, Аркадий Аркадьевич Журавлёв, преподнёс раритет в дар Пушкинскому Дому. О судьбе же самой Ольги, носившей в девичестве родовитую польскую фамилию, ничего более не известно.

Немного о том, кто удостоился пушкинских похвал. Евгений Баратынский, почти ровесник Пушкина, родился в феврале 1800 года. И ровно через девятнадцать лет вступил на военную стезю, став рядовым лейб-гвардии Егерского полка. Вероятно, вынужденно, так как ранее с ним, воспитанником Пажеского корпуса, приключилась весьма неблаговидная и тёмная история.

Правда, как дворянин Баратынский, в отличие от нижних чинов, располагал некоторой свободой, жил не в казарме, а вне воинской службы имел право носить фрак.

Пять лет служил в Финляндии унтер-офицером Нейшлотского пехотного полка. Жизнь вне светских развлечений, в северном суровом краю, придала его романтизму особое элегическое настроение.

Вскоре, однако, его размеренную жизнь яркой вспышкой осветила бурная страсть. И к кому же?! К экзальтированной красавице Аграфене Закревской, что позже «беззаконной кометой» ворвётся и в судьбу Пушкина.

Сколько часов мучений, безрассудств и упоительных мгновений предстояло испытать Баратынскому: «Мы пьём в любви отраву сладкую…» Одно из давних откровений: «Спешу к ней. Ты будешь подозревать, что я несколько увлечён: несколько, правда; но я надеюсь, что первые часы уединения возвратят мне рассудок. Напишу несколько элегий и засну спокойно». Поэм и элегий Баратынского в честь возлюбленной явилось великое множество.

Дослужившись до прапорщика и примерив офицерские эполеты, вышел в отставку, перебрался в Москву и счастливо женился. Его избранница Анастасия Энгельгардт, дочь генерал-майора, родила в супружестве девять сыновей и дочерей.

Евгений Баратынский в последние годы. Начало 1840-х гг.

К тому времени Евгений Баратынский – признанный поэт: особую известность ему снискали поэмы «Эда» и «Пиры», собрание лирических стихов.

Стих каждый в повести твоейЗвучит и блещет, как червонец.Твоя чухоночка, ей-ей,Гречанок Байрона милей,А твой зоил прямой чухонец.

Он идёт в ногу с Пушкиным, почти вровень. Дама-москвичка, заметив двух знаменитостей, входящих в залу Благородного собрания, не скрывает восторга: «Мы увидали Пушкина с хор Благородного собрания. Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодых человека. Один был блондин, высокого роста; другой брюнет – роста среднего, с чёрными кудрявыми волосами и выразительным лицом. Смотрите, сказали нам: блондин – Баратынский, брюнет – Пушкин. Они шли рядом, им уступали дорогу». То был год 1827-й.

Встречи продолжились. «Кто тебе говорит, – вопрошает Пушкин жену, словно оправдываясь, – что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякий день видимся».

Затем меж приятелей наступило охлаждение. Что тому причиной? Полагают, что Баратынским завладело не совсем доброе чувство, зависть к громкому успеху творца «Онегина». Он тех чувств почитателей Пушкина не разделял…

Последней встрече с приятелем в Москве, в мае 1836-го, Пушкин посвятил лишь две ёмкие строчки: «Баратынский однако ж очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу». (Из письма к Наталии Николаевне.)

Но смерть Пушкина, несмотря на прежнюю отчуждённость или холодность, Евгений Баратынский воспринял как личное горе, оплакивал глубоко, искренне. «Пишу к вам под громовым впечатлением, произведённым во мне и не во мне одном ужасною вестью о погибели Пушкина. Как русский, как товарищ, как семьянин скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного, может быть, ещё не достигшего своего полного развития… Я потрясён глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе? <..> Провидение отвело око своё от поэта, давно составлявшего её (России) славу…» – из письма к князю Вяземскому.

Однако ж и ему самому провидение отпустит считаные годы: в июне 1844-го Баратынский, отправившись в европейское путешествие с супругой Анастасией Львовной, скончался в Неаполе, средь роскоши итальянской природы, успев восхититься огнедышащим Везувием. Однако его Везувий, кипящий лавою необузданных страстей и чаяний, внезапно угас…

Вид Неаполитанского залива и Везувия, который мог созерцать Баратынский на исходе жизни. Старинная литография

Вечным напоминанием о безоблачном для него времени осталась старинная литография, что, как и прежде, висит на стене пушкинского кабинета. И взирает с неё Евгений Баратынский, счастливец во цвете лет, ещё не съедаемый, подобно пушкинскому Сальери, чёрной завистью.

Что-то грезит Баратынский…

Верно, о надежде, что обретёт читателей в неведомых ему грядущих поколениях. Ведь об этом ему некогда и мечталось.

Портрет барона Дельвига, оказавшись в «компании» с Баратынским и Жуковским, украсил пушкинский кабинет. Вот уж кто из друзей мил был сердцу Пушкина! И взирал он на портрет Дельвига не раз и, быть может, в слезах. Но сей лик друга, рано покинувшего мир, живителен для Пушкина, диалог с ним продолжился. Нескончаема та беседа…

Почти, как и ранее, когда Пушкин дружески корил гениального ленивца: «Ты всё тот же – талант прекрасный и ленивый. Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные четвертаки… Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая – твой истинный удел…»

Правда, красавица Анна Керн, хоть и любила искренне своего приятеля, имела собственное мнение: «…Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей».

Барон Антон Дельвиг. Художник В. Лангер. 1830 г.

А сам портрет, точнее литография по рисунку Валериана Лангера, приложенная к альманаху «Царское Село», явлена была в 1830 году.

Ещё в пору, когда художник только приступил к работе, Антон Дельвиг не преминул пошутить над собственным изображением: «Лангер рожу рисует мою и, кажется, трафит». Вот она, перекличка поэтов, – как тут не вспомнить, что и Пушкин пенял Кипренскому, правда, поэтически, что славный «портрет-зеркало» ему льстит!

Итак, создателя портрета Дельвига Валериана Лангера природа щедро одарила талантами: акварелиста, литографа, теоретика искусств, а также литератора и переводчика. Юный Валериан поступил в Царскосельский лицей в памятном для России 1812-м, вслед за Пушкиным и Дельвигом.

Его карандашу и резцу принадлежит честь создания альбомов с видами Царского Села. Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт, восхищённый способным выпускником, преподнёс августейшей чете альбомы с чудесными литографиями Лангера. И не ошибся. Государь Николай I милостиво даровал художнику бриллиантовый перстень, императрица Александра Фёдоровна жаловала молодому дарованию золотые часы. К слову, к числу запечатлённых Лангером царскосельских видов были и любимые лицеистами уголки, и один из них: «Лицейский садик в Царском Селе, вид “Грибка”».

Но и широкой публике знакомы были творения Лангера: обложки и фронтисписы многих русских журналов, в их числе альманахов «Северные Цветы» и «Подснежник», мастерски им исполненные.

Создав же карандашный портрет Антона Дельвига, литографировал его для альманаха «Царское Село». Вот этот-то «царскосельский» портрет и подарил Дельвиг давнему товарищу. Портрету вместе с его тогдашним владельцем приходилось менять адреса, пока наконец-то не «укоренился» он в последней петербургской квартире Пушкина. Правда, в то время самого Дельвига пять лет как не было уж на свете… Тем горше и светлее была его память для «осиротевшего» друга.

…Ну а портрет Дельвига, как и литография Баратынского, отошли впоследствии к Ольге Сергеевне и подарены ею Сергею Комовскому.

Узы лицейской дружбы крепки, и первый узелок на ней поэтический – стихи юного Дельвига:

Удивительная прозорливость! Будто пред шестнадцатилетним лицеистом раскрылось будущее величие его друга, столь же юного, как он сам. Да и заканчивалось посвящение воистину пророчески:

Кудрявый лицеист ответил на поэтические дифирамбы не без иронии, ведь лесть, даже и дружеская, губительна для неокрепшего таланта. И Пушкин не был бы Пушкиным!

А завершает, как истинный эпикуреец:

Один из друзей – «сын лени», второй – «сын неги», словом – братья!

Как и Пушкин, Антон Дельвиг – прирождённый москвич: родился в Первопрестольной в августе 1798-го.

И хоть происходил Дельвиг из семьи прибалтийских немецких баронов, «родом германец», немецкого не знал. (Вспомним, что и Пушкину не давался сей язык, в отличие от французского.)

В лицее числился далеко не первым учеником, а причиной тому не отсутствие природных дарований, но леность, возведённая почти в священный культ.

Зато своенравная муза «посетила» Дельвига рано, и уже в 1814-м в «Вестнике Европы» напечатаны его стихи «На взятие Парижа», скрывавшиеся за патриотической подписью «Русский».

Перешагнув лицейский порог, служил в Департаменте горных и соляных дел, в Канцелярии Министерства финансов, помощником библиотекаря (а им был в то время Иван Андреевич Крылов!) в Императорской Публичной библиотеке.

Не разлучался с музой, но отдал дань и деятельности издательской: совместно с Орестом Сомовым, писателем и критиком, «взрастил на снегах» семь номеров «Северных цветов» и альманах «Подснежник». А на исходе жизни, в 1830-м, затеял издание «Литературной газеты», к коему привлёк и Пушкина.

Антон Дельвиг-лицеист. Акварельный портрет

Портрет Дельвига, каким летом 1827-го запечатлел его в Ревеле художник Шлезигер, близок со словесным, что остался в памяти современника: «Болезненная полнота его казалась дородством: он был росту выше, чем среднего; лицо имел открытое, лоб высокий прекрасный, всегда спокойный; голубые глаза его, вечно вооружённые очками, выказывали невыразимую доброту, ум и мысль».

Таким знал своего милого Дельвига и Пушкин. Лицейская их дружба оказалась на редкость прочной, чему свидетельствовал и Сергей Комовский: «По выходе из Лицея Пушкин, сохраняя постоянную дружбу к товарищу своему барону Дельвигу, коего хладнокровный и рассудительный характер нравился ему более других (несмотря на явное противоречие с его собственным), посещал преимущественно литературные общества Карамзина, Жуковского, кн. Вяземского, Воейкова, графа Блудова, Тургенева…»

Друзья встречались часто, но никто из них не подозревал, что встреча их воскресным августовским днём 1830 года станет последней. Пушкин уезжал в Москву, и Дельвиг, будто предчувствуя вечную разлуку, вызвался проводить друга: вдвоём они отправились пешком до Царского Села и, верно, всласть наговорились. По дороге их нагнал в экипаже князь Вяземский. Возможно, друзья втроём отобедали у Василия Жуковского, жившего тогда в Царском Селе. Первая встреча и последняя – в Царском Селе, любимом «отечестве», как некий знак судьбы…

Александр Пушкин-лицеист. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.

По сути, Пушкин ехал навстречу своей «чудотворной» иль «детородной» Болдинской осени. Туда же, «для доставления в сельцо Болдино», адресовано и ноябрьское письмо Дельвига: «С получением сего письма, радость-душа моя, садись за бумагу и напиши мне все пьесы, для “Северных цветов” тобою приготовленные. Нынче они мне помогут более, чем когда-нибудь. Литературная Газета выгоды не принесла и притом запрещена за то, что в ней напечатаны были новые стихи Делавиня[2]. <..> Булгарин верным подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русской, воспитанный Государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям. – Целую тебя, душа моя, и жду от тебя утешения, то есть не уверений в участии, я знаю, что ты меня любишь, но стихов, стихов, стихов! Мне надо их! Слышишь ли, Болдинской помещик! Прощай. Твой Дельвиг».

Твой слог могучий и крылатыйКакой-то дразнит пародист,И стих, надеждами богатый,Жует беззубый журналист.

Журналистских нападок и насмешек претерпел романтик Дельвиг в избытке, да и детище его, «Литературная газета», пала, не выдержав клеветнических наскоков небезызвестного Фаддея Булгарина.

Настали унылые времена: Дельвигу грозит чуть ли не царская опала, ему, сыну и старшему брату, должно заботиться об участи родной семьи, оставшейся без кормильца, да и жена, милая Сонечка, ветреностью своей печалит сердце. Разве что пушкинские строки, обращённые к нему, служат утешением?!

Наперснику богов не страшны бури злые:Над ним их промысел высокий и святой;Его баюкают камены молодые…

А на исходе декабря, в канун новогодия, Пушкин распечатал присланный ему из Петербурга свежий номер альманаха «Северные цветы на 1831 год». Однако жизни в том новым году его создателю, Дельвигу, было отмерено ровно две недели: четырнадцатого января в восемь часов вечера его не стало… Причиной столь ранней смерти назвали «гнилую горячку», сопряжённую, однако, и с душевными потрясениями.

Но задолго до всех бед из-под пера Дельвига «выпорхнул» его волшебный «Соловей», обратившийся дарованием Алябьева чудным романсом, что запела вскоре вся Россия! Да и поначалу стихотворение, напечатанное на страницах «Северных цветов на 1826 год», именовалось «Русской песней».

Впервые же трели «Соловья» раздались под сводами Императорского Большого театра в январе 1827-го, а первый исполнитель романса – оперный тенор Пётр Булахов, любимец публики и тогдашняя знаменитость.

Поговаривали, Дельвиг якобы посвятил стихи те Пушкину, – ведь именно его современники величали «Соловьём русской поэзии». Так ли?! Кто сможет утвердить то либо опровергнуть? Правда, в газете «Молва» за 1880 год появилась заметка за подписью «Лисенков», известного книгоиздателя, а прежде книгопродавца, утверждавшего, что барон Дельвиг лично ему говорил, что написал тот стих в ответ на высылку Пушкина из Петербурга и что «голосистый соловей» и есть сам поэт.

«Северные цветы на 1832 год» – журнал, изданный в память Дельвига

А доверия Иван Тимофеевич Лисенков достоин хотя бы потому, что был знаком и с Пушкиным, и с Дельвигом. Строки из мемуаров издателя: «Поэт барон Дельвиг, издатель “Литературной газеты”, бывший… часто на час, приводил с собою всех литературных тружеников на перепутье по Невскому проспекту к Сленину, где и отличались разными остротами и сарказмами на всё им знакомое». И хотя речь идёт о весьма популярной средь литературной братии книжной лавке Ивана Васильевича Сленина, но друзья, Пушкин и Дельвиг, нередко наведывались и в его книжную лавку, впрочем, как многие книгочеи, в их числе – любители редкостных изданий, да почти весь мыслящий Петербург. Именно Лисенков взялся за издание «Илиады» Гомера в переводе Гнедича. Бойко расходились в его книжной лавке и пушкинские творения.

Ты лети, мой соловей,Хоть за тридевять земель,Хоть за синие моря,На чужие берега;Побывай во всех странах,В деревнях и в городах…

Но если стихи и вправду обязаны дружбой с Пушкиным, то великое их пророчество вновь сбылось! Пушкин, безо всяких на то царских позволений и виз, незримо пересёк границы, побывав на всех континентах, во всех странах, во всех городах. Памятники поэту – в мировых столицах, потомки его – давно уже граждане иных государств, порою самых экзотических. Пушкинские стихи звучат не только на французском, китайском, испанском, английском, хинди, но и на редкостных мальтийском и люксембургском, бемба и нянджа, суахили и тамильском. «За синие моря» и за «тридевять земель» разлетелись поэтические трели Пушкина-соловья!

«Соловей мой» и «Дельвиг мой» – не есть ли в обращениях друзей ключевое слово: мой?!

О Дельвиг мой: твой голос пробудилСердечный жар, так долго усыпленный,И бодро я судьбу благословил.С младенчества дух песен в нас горел,И дивное волненье мы познали;С младенчества две музы к нам летали,И сладок был их лаской наш удел:Но я любил уже рукоплесканья,Ты, гордый, пел для муз и для души;Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,Ты гений свой воспитывал в тиши.

…Дельвиг умирал в доме на Загородном проспекте, где некогда так умно, весело, задиристо болтали и спорили лучшие умы России – Жуковский, Баратынский, Языков, Плетнёв, Одоевский, да и сам Пушкин. Последние дни поэта-романтика истекли в доме купца Тычинкина, что приступил к строительству особняка в 1811 году, – в том самом, когда отроки Антон Дельвиг и Александр Пушкин, робея, впервые переступили порог лицея. Право, есть в том скрытая печальная символика…

«Прощай. Твой Дельвиг». Всё же и Александр Сергеевич попрощался с другом, – ведь в самые тяжкие часы страданий на Дельвига взирал, точно живой, его названый брат, его Пушкин. Взирал с портрета кисти Ореста Кипренского.

И не гениальная ли мысль осенила некогда барона Дельвига, когда решился он заказать портрет друга модному живописцу, только воротившемуся из чужих краёв?!

Сколько же испытаний выпало на долю Кипренского, а на ту пору – академика русской живописи, прежде чем состоялась его встреча с Пушкиным!

С самого начала судьба то и дело подставляла ему подножки – отец, отставной бригадир помещик Дьяконов, хоть и крестил его, внебрачного сына, в сельце Копорье, оттого и дав младенцу фамилию Копорский, отдал на воспитание в семью крепостного Адама Швальбе. Всё же юный Орест вольную получил и благодаря невиданной страсти к краскам и карандашу стал воспитанником училища при Петербургской Академии художеств, а затем – и её студентом. Уже под новой и прославившей его фамилией Кипренский. «Временами он мог позабыть всё, принявшись за кисть, – подобно герою гоголевского “Портрета”, – и отрывался от неё не иначе как от прекрасного прерванного сна. Вкус его развивался заметно. Ещё не понимал он всей глубины Рафаэля, но уже увлекался быстрой, широкой кистью Гвида, останавливался перед портретами Тициана, восхищался фламандцами».

За годы учёбы в Академии собрал целую «коллекцию» больших и малых золотых медалей вкупе с серебряными. Писал портреты августейших особ, князей, лейб-гусарских полковников в Первопрестольной, Твери и Петербурге. Отправился постигать законы красоты и гармонии в Швейцарию, Францию и Германию, в Италию – в Рим. Почти как безымянный собрат героя петербургской повести, кто «оторвался от друзей, от родных, от милых привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спеет величавый рассадник искусств, – в тот чудный Рим, при имени которого так полно и сильно бьётся пламенное сердце художника». Избрав «себе в учители одного божественного Рафаэля» и постигнув «могучую красоту мысли, высокую прелесть небесной кисти».

Словно о тогдашней итальянской жизни Ореста Кипренского.

Автопортрет Кипренского в молодые годы

Но именно в Риме судьба готовила художнику сильнейший, почти смертоносный удар. В его мастерской разыгралась трагедия: красавицу-натурщицу, позировавшую Кипренскому для новой картины и жившую в его римском доме, нашли мёртвой, – несчастная итальянка скончалась от ожогов. А через несколько дней в больнице умер и слуга художника, молодой итальянец. По показаниям Кипренского, это его дерзкий слуга свершил то чудовищное преступление, но подозрение в нём пало-таки на самого живописца. Молва нарекла его убийцей: стоило ему показаться на улице, вслед летели камни, брошенные мальчишками, а соседи потрясали кулаками. Пришлось бежать во Францию, хотя местная полиция, разбирая улики, не сочла русского художника преступником. Спешно покидая Италию, Кипренский просит кардинала заботиться о судьбе оставшейся сиротки, дочери погибшей натурщицы, оставив деньги на её воспитание. Маленькую Мариуччу определили в монастырский пансион.

Однако и Париж не принял художника, омрачённого тенью убийства, выставка его картин потерпела фиаско. Кипренского встретили во французской столице враждебно, весть о трагедии в Риме достигла и ушей художников-парижан. Оставалось одно: ехать в Россию, тогда-то, по словам его биографа, Кипренский вспомнил о «покинутой родине, видевшей его расцвет и славу».

Как некогда, пока не разразилась ещё над его головой гроза, художник грезил: «Милан не прогневается, подождёт, покуда я съезжу в Петербург, повидаться с почтенными соотечественниками моими. – Вот я на дрожках приехал на славный Васильевский остров: здравствуйте, любезная Академия художеств! Потом пробираюсь через Исаакиевский мост; сердце радуется при виде Невы и великолепного города; кланяюсь монументу Петра, оттуда на Невский проспект, заезжаю в Морскую…» Замечу, Пушкину довелось прочесть те записки Кипренского, именуемые «Письмом из Рима» и увидевшие свет на страницах русского журнала.

Верно, возвращение на родину после всех душевных потрясений было не столь ярким и радостным. Покинув в 1823-м полуденные края и оказавшись в северном Петербурге, Орест Кипренский встречен и там весьма прохладно. В довершение ко всему оказался в бедственном положении: не имел ни собственного угла, ни оплачиваемой должности. И коли бы не граф Дмитрий Николаевич Шереметев, гофмейстер и русский благотворитель, предоставивший фамильный дворец, его правое крыло, под мастерскую живописцу, – неизвестно, явилось ли миру то гениальное творение – пушкинский портрет?!

Думается, барон Дельвиг не внял тем мрачным слухам, что, бесспорно, долетели и до Петербурга, иначе вряд ли он обратился к Кипренскому с просьбой писать портрет друга. Почти как пушкинский Моцарт, кто искренне верил: «гений и злодейство – две вещи несовместные». Гений – то Божья искра, дар Господень, противный всякому злу и насилию.

Верно и сам Александр Сергеевич (ведь не мог же не знать он причины, побудившей Кипренского бежать в Россию!) был единого мнения с другом, иначе вряд ли бы согласился позировать именитому живописцу. Сеансы те проходили в петербургском дворце Шереметевых, на набережной Фонтанки, близ Аничкова моста. В известном Фонтанном доме, с родовым гербом на фронтоне и девизом: «Бог хранит всё!»

Календарь Российской империи отсчитывал летние дни года 1827-го. Пушкин в зените собственной славы. Его называют «гордостью родной словесности». Уже вышли из-под его пера поэмы: «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы»; главы «Евгения Онегина», «Граф Нулин», многие чудесные стихи.

Были в жизни поэта и южная ссылка, и ссылка в Михайловское. Уж прочувствовал на себе и царскую опалу, и царскую милость. «Я говорил с одним из умнейших людей в России», – будто бы сказал Николай I после аудиенции, данной им в Кремле, в Малом Николаевском или Чудовом дворце опальному поэту. Назвал Пушкина первым поэтом и изъявил согласие стать его цензором. И после, выйдя из кабинета, обращаясь к придворным, заметил: «Теперь он мой».

…Минет год с той достопамятной московской встречи. И вот уже Пушкин спешит во дворец на Фонтанке, где у мольберта с кистями и красками наготове ждёт его любимец «моды легкокрылой». Кипренский, первым из российских художников сделавшись знаменитым в Европе. По воспоминаниям, он «спешил медленно, требовал для портрета многочисленных и продолжительных присестов (сеансов)». И всё потому, что «желал… уничтожить ту линию, которая разделяет природу от искусства». Нет, не случайно Пушкин нарёк живописца «милым волшебником», кисть Кипренского обладала истинно чудотворной силой…

Дворец Шереметевых на Фонтанке, где создавался портрет Пушкина

Как легко вновь соотнести с его творением гоголевские строки: «Портрет, казалось, был не кончен; но сила кисти была разительна. Необыкновеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю силу кисти и всё старательное тщание своё художник. Они просто глядели, глядели даже из самого портрета…»

И я смеюся над могилой,Ушед навек от смертных уз.

И откровение старика-ростовщика, как отклик на знакомые строки: «Я узнал, что половина жизни моей перейдёт в мой портрет, если только он будет сделан искусным живописцем. Ты видишь, что уже в глазах осталась часть жизни; она будет и во всех чертах, когда ты докончишь. И хотя тело моё сгибнет, но половина жизни моей останется на земле, и я убегу надолго ещё от мук». Да и в самой мистической повести промелькнёт имя поэта: «Казалось, в нём (художнике) олицетворился тот страшный демон, которого идеально изобразил Пушкин».

Итак, Кипренский «весь погрузился в кисть, позабыв опять об аристократическом происхождении оригинала». Пушкин (аристократ по происхождению!) позирует художнику в шотландском клетчатом пледе, небрежно переброшенном через плечо. Выбор тот явно не случаен. Истинный смысл сего непривычного для русского аксессуара обнажается, если вспомнить историю Шотландии, невеликой, но гордой свободолюбивой страны.

Ведь для шотландца в прошлом имя клана, его земли, его боевой клич и его плед значили весьма много, а в клетках пледа, их цвете и рисунке закодирована родословная его обладателя. Сколь близки были Пушкину, гордившемуся деяниями своих славных предков, слова Вальтера Скотта, «последнего менестреля» Шотландии: «У каждого шотландца имеется родословная. Это есть его достояние, столь же неотъемлемое, как его гордость и его бедность».

Так что шотландский клетчатый плед, выбранный Пушкиным, не просто деталь одеяния, некий романтический штрих, прихоть, нет – это его ответ, даже вызов всесильному монарху. Незримым образом клетчатый плед трансформируется в поэтический символ вольности.

Александр Пушкин. Художник О. Кипренский. 1827 г.

Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нём свидетельство – письмо Николая Муханова, на ту пору адъютанта петербургского генерал-губернатора Голенищева-Кутузова: «Пушкина я вовсе не вижу, встречаю его иногда в клубе, он здесь в кругу шумном и весёлом молодёжи, в котором я не бываю; впрочем, мы сошлись с ним хорошо, не часто видимся, но видимся дружески, без церемоний… С Пушкина списал Кипренский портрет необычайно похожий». Отправлено то послание брату Александру Муханову, также приятелю поэта, в середине июля 1827 года.

Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление первого сентября того же года на выставке в Императорской Академии художеств сразу стало событием. О нём говорили в светских салонах и на петербургских улицах, обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались. «Вот поэт Пушкин, – по самым первым впечатлениям записал в дневнике критик, профессор русской словесности Петербургского университета Александр Никитенко. – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостаёт только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».

Хорошо знавший Пушкина Михаил Юзефович подтверждал: «Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе…» (Шотландский плед на портрете не есть ли проявление подобной заботливости?)

Даже недруг поэта Фаддей Булгарин, в том же, 1827 году, поместил в «Северной пчеле» любопытную заметку: «По отъезде А.С. Пушкина из Петербурга, друзья сего Поэта советовали Художнику украсить картину изображением гения Поэзии. “Довольны ли вы портретом?” – спросил Художник. “Довольны!” – “И так я исполнил уже ваше желание и изобразил гения!” – промолвил Художник».

Ведь в первоначальном варианте портрета не было статуэтки Музы с лирой в руках, и лишь внимая просьбе друзей поэта, Кипренский позднее её дописал.

Общий восторг не разделял, пожалуй, лишь драматург и романист Нестор Кукольник: «Положение поэта не довольно хорошо придумано; оборот тела и глаз несвойственны Пушкину; драпировка умышленна; пушкинской простоты не видно». Впрочем, стоит ли удивляться отзыву человека, в январе 1837-го записавшего в своём дневнике: «Пушкин умер… Он был злейший мой враг».

Бесспорно, самое авторитетное мнение – отца поэта Сергея Львовича: «Лучший портрет сына моего, суть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным».

Писатель Иван Гончаров, видевший Пушкина на лекции в Московском университете, вспоминал: «Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского».

И восклицание Катенина, приятеля поэта: «Твой портрет в “Северных цветах” хорош и похож: чудо!» Да и сам Пушкин не скрывал своих восторгов:

Любимец моды легкокрылой,Хоть не британец, не француз,Ты вновь создал, волшебник милый,Меня, питомца чистых Муз…

Будто и впрямь Кипренский следовал гоголевскому завету: «…Покори всё кисти, но во всём умей находить внутреннюю мысль и пуще всего старайся постигнуть высокую тайну созданья». Что ж, живописцу то удалось.

Александр Пушкин. Гравюра Уткина с портрета кисти Кипренского в «Северных цветах»

Достойно изумления – даже те, кто не был знаком с Пушкиным и никогда не видел его, узнавали поэта по уже знакомому портрету. Молодой Иван Панаев, в будущем соратник Некрасова, был несказанно удивлён, встретив в книжной лавке Сленина на Невском проспекте двух незнакомцев. Вместе с петербургским франтом, «большого роста, с весьма важными и смелыми приёмами», вошёл «другой, среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно с курчавыми белокурыми волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдающимися губами и необыкновенно живыми и умными глазами». И вот оно, первое впечатление от той встречи: «Когда я взглянул на последнего, сердце моё так и замерло. Я узнал в нём Пушкина, по известному портрету Кипренского». Два имени – поэта и художника – соединились в том необычном признании.

Пушкинский портрет дважды гравировал художник Николай Уткин: первый раз по заказу Дельвига для фронтисписа его альманаха «Северные цветы на 1828 год», второй раз – по просьбе самого поэта. Всего за несколько дней до дуэли Пушкин обратился к мастеру с просьбой – выгравировать на стали новый портрет, так как первая медная доска истёрлась от огромного количества оттисков. «Пушкин как будто желал, чтобы черты его подольше сохранились сталью, – вспоминал Николай Иванович, – …как будто предчувствовал, что это будет последняя дружеская услуга». Желание Пушкина гравёр исполнил уже после кончины поэта…

Ну, а впервые увидев гравюру, Евгений Баратынский писал другу: «Портрет твой в “Северных цветах” чрезвычайно похож и прекрасно гравирован».

Обычный льняной холст оказался прочнее металла. Не счесть, сколь много раз за века тиражировался портрет кисти Ореста Кипренского! Во всех пушкинских изданиях, в живописных альбомах и даже на уличных транспарантах! И всё же при всей своей всемирной славе это и самый загадочный пушкинский портрет, «портрет-зеркало». И как обмолвился сам поэт – «чудо зеркало».

Любопытно, что пути живописца и будущего поэта пересеклись ещё летом 1813 года в Царском Селе. Тогда Кипренский писал портрет «Несравненной Елизаветы», как он именовал императрицу Елизавету Алексеевну, а лицеист Александр Пушкин только начинал пробовать свои силы на поэтическом поприще. В одном из первых стихотворных опытов младого дарования будут и такие строчки, явленные на французском:

А ведь юный поэт, по сути, впервые набросал свой словесный портрет, и столь образный! Графических же портретов, порою удивительнейших, со временем немало возникнет на страницах его черновых рукописей. Кудрявый лицеист мог видеться с Кипренским в Царском Селе, где художник часто бывал и работал. Во всяком случае, до отъезда живописца в Италию.

«Своего портрета у меня нет – да на кой чёрт иметь его», – несколько раздражённо отвечал Пушкин одному из друзей в мае 1823-го. И по некоему стечению обстоятельств в том же году, в декабре, им впервые будет упомянуто имя живописца. В письме к Александру Тургеневу: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в “Сыне Отечества” поклон и своё почтение. Я обнимаю вас из прозаической Одессы…»

Тогда же, в декабре 1823-го, в Одессе завершена вторая глава «Евгения Онегина», где промелькнут эти полные иронии, задорные и столь провидческие строки!

Вот ведь, «будущий невежда» укажет на будущий (!) славный портрет. Настоящего-то портрета, за исключением гравюры Егора Гейтмана, что явилась читателям на фронтисписе «Кавказского пленника» и где Пушкин представлен задумчивым лицеистом, поэт в те годы не имел. До встречи двух гениев оставалось чуть более трёх лет.

Автопортрет Кипренского. 1828 г.

…Кипренский собирался взять только что написанный им пушкинский портрет в заграничное турне, где мыслил достойно представить своё искусство в европейских столицах. Правда, задуманная художником грандиозная передвижная выставка не состоялась. Но и пушкинское посвящение, так уж случилось, не довелось прочесть художнику. Набросаны строки были карандашом, и при жизни поэта не печатались. А значит, поэтическое послание не дошло до адресата. Жаль.

Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.Оно гласит, что не унижуПристрастья важных Аонид.Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.

А пока портретом, где кисть Кипренского запечатлела на полотне живые черты Пушкина, любовался лишь Дельвиг. Да приятели, что гостили в его петербургском доме на Загородном проспекте.

Пути поэта и знаменитого портретиста вновь разошлись, и уж навсегда. Кипренский покинул Россию в июне 1828-го, ровно через год после создания живописного шедевра, вновь отправившись в любимую Италию. Будто бы судьба готовила ему все немыслимые испытания лишь ради того, чтобы в один из дней оказаться во дворце Шереметевых на Фонтанке, иметь счастье встретить там Пушкина, говорить с ним. И, будучи вдохновлённым русским гением, перенести его романтический лик на холст.

Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке (Анна-Мария Фалькуччи, в будущем жена живописца). Художник О. Кипренский. 1819 г.

…В Неаполе и Риме Кипренский работал усердно и плодотворно. К тому времени подросла и сиротка Мариучча, запечатлённая некогда на полотне «Девочка прекрасного лица в венке маковом с гвоздикой в руке», – из милого дитя обратившись очаровательной барышней Анной-Марией Фалькуччи. Ради неё Кипренский принял католичество, никакие жертвы его не страшили, лишь бы именоваться мужем той, которую давно и страстно любил! Супружество было до обидного кратким: всего лишь через три месяца после венчания, в октябре 1836-го, Кипренский почил в Риме, «вечном городе».

Под миртами Италии прекраснойОн тихо спит, и дружеский резецНе начертал над русскою могилойСлов несколько на языке родном…

И хоть строки эти обращены к рано покинувшему мир лицейскому товарищу Пушкина, звучат они эпитафией великому художнику…

Прихожане римской церкви Сант-Андреа-делле-Фратте молитвенно склоняли головы пред белой мраморной стелой с надписью на латыни: «В честь и в память Ореста Кипренского, самого знаменитого среди русских художников, профессора Императорской Петербургской академии художеств и члена Неаполитанской академии, поставили на свои средства русские художники, архитекторы и скульпторы, сколько их было в Риме, оплакивая безвременно угасший светоч своего народа и столь добродетельную душу». Да, не на «языке родном» те трогательные слова…

И век мне не видать тебя, великий Рим, —Последнею мольбой смягчая рок ужасный,Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной!

Ещё в глубокой древности поэт Альбий Тибулл впервые нарёк Рим городом вечным – Roma Aeterna. Последний земной приют русского художника, навечно сроднивший его с прекрасной Италией.

В Москву, где обосновался после свадьбы Пушкин, долетела горестная весть – умер Дельвиг… Хранительницей наследия друга стала вдова-баронесса Софья Михайловна.

«Что Баронесса? – вопрошает поэт приятеля Петра Плетнёва, – …Спроси у неё каковы её дела?.. Не продаст ли она мне мой портрет?»

«Уговорил я Баронессу продать тебе портрет твой, – отвечает из Петербурга Плетнёв. – Высылать его в Москву незачем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам…»

Пётр Плетнёв расплатился за портрет частью гонорара, назначенного Пушкину за только что увидевшую свет трагедию «Борис Годунов». К слову, дочь Софьи Дельвиг, баронесса Елизавета Антоновна, чьё рождение некогда приветствовал поэт, позже уверяла, будто матушка подарила портрет Пушкину. Но письма – вещь упрямая…

Портрет висел в петербургской квартире Пушкина, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Была в том некая странность – Пушкин с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешённости созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал её муж…

И когда душа Пушкина отлетела в мир иной, портрет перешёл к вдове поэта. Наталия Николаевна бережно хранила бесценный лик мужа почти двадцать семь лет, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито её слез пред ним, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь Господь…

В ноябре 1863-го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешёл по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший свою фамилию в ратных походах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.

В достопамятном 1880 году, когда в Москве на Страстном бульваре вознёсся памятник поэту, Александр Александрович передал фамильный архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не решился. Спустя два года после смерти старого генерала, что совпала с началом Первой мировой, его сын, полковник Григорий Пушкин, продал портрет поэта кисти Кипренского Третьяковской галерее.

Не столь давно, в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией. Что ж тут лукавить, несладко жилось правнуку поэта, герою-фронтовику, в лихие девяностые…

Хоть и сетовал Григорий Григорьевич, что принял отец поспешное решение, но сознавал, что оно было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сберегший живой образ поэта, его великого прадеда, уцелел в кровавом водовороте тех дней.

…В далёком 1828-м Орест Кипренский делился своими раздумьями с приятелем: «Я пишу, писал и написал много портретов грудных, по колени и в рост. Надеюсь, что из всех оных портретов ни один не будет брошен на чердак, как это обыкновенно случается с портретами покойных предков, дурно написанными». Что ж, надежды гениального живописца оправдались. Портрет поэта, «чудо зеркало», сохранён его достойными наследниками – сыном Александром и внуком Григорием.

Базилика Святого Андрея, Сант-Андреа-делле Фратте, в центре Рима, где покоится Кипренский

«Не придумал ли и теперь какой-нибудь дедушка оставить своему внуку подарок, заключив его в рамку фамильного портрета?» – недоумевал «полный романического бреда» гоголевский герой, нежданно обретя золотые червонцы. Но и портрет русского гения кисти Кипренского не есть ли бесценное достояние России?! Обрамлённый искусной рамой подарок всем нам.

Как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке! Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремлённым в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо клетчатым шотландским пледом.

Да и в Петербурге, в пушкинской квартире-музее, знаменитый портрет занял на стене гостиной былое своё место. Старинная копия (в левом нижнем углу лишь монограмма художника: «Е.В.») с собственной историей, что буквально роднит её с шедевром Кипренского, – ведь заказана она была в горестном тридцать седьмом для единственной и обожаемой поэтом сестры Ольги.

Василий Жуковский, сколь много имя его значило в судьбе поэта!

Даже страшно представить, как могла бы она круто измениться, и не в лучшую сторону, не будь его, «доброго гения-хранителя» Пушкина. И взирал Василий Андреевич со своего портрета долгие годы на любимого «ученика», радуясь сердцем фантастическому его успеху. Сколь же нужно иметь доброты, ума, любви, чтобы так приветствовать гений младшего собрата: «Победителю-ученику от побеждённого учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”. 1820, марта 26, Великая пятница».

Благодаря дарственной надписи не затерялся в истории тот поистине великий день, когда подарок Жуковского – его литографированный портрет – вручён был двадцатилетнему поэту. А ведь то признание не могло не окрылить Пушкина, к чему всегда призывал его старший друг: «Ты создан попасть в боги – вперёд. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий её элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твоё. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя».

Василий Жуковский. Портрет, подаренный Пушкину. Литография Е. Эстеррейха. 1810-е гг.

Создатель знаменитой литографии – художник Емельян (Отто) Иванович Эстеррейх, обрусевший немец. Воспитанник Академии художеств, архитектор по образованию, он блестяще владел карандашом, кистью и резцом гравёра, но более всего преуспел в написании камерных портретов. Взлёт мастерства художника пришёлся на 1820–1830-е годы. По его исполненным тончайшего психологизма рисункам гравированы лики славных русских литераторов: Ивана Крылова, Александра Грибоедова, Ивана Дмитриева и нашего героя – Василия Жуковского. Знаковым в той галерее образов признан портрет поэта-романтика, гравированный Эстеррейхом по его же собственному рисунку.

«Побеждённый» Жуковский на портрете – отнюдь не строгий учитель-наставник, он сам ещё молод, полон созидательных сил. И чуть распахнутый, подобно его душе, чёрный сюртук, и вьющиеся непослушные пряди волос, и небрежно повязанный белоснежный галстук, – всё в обличье Жуковского выдаёт поэта-романтика. Но более всего замечательны его живые, словно говорящие, тёмные глаза, пристально взирающие с литографии.

Этот проницательный, умный и добрый одновременно взгляд друга сопровождал Пушкина без малого семнадцать лет, – Александр Сергеевич не расставался с портретом вплоть до самого своего последнего дня…

А знакомство двух поэтов ещё более давнее и восходит к лицейской юности Пушкина. Нужно самому быть гением, чтобы прозреть в «школяре» будущего Гения! Вот те строки, что в сентябре 1815-го Василий Андреевич адресовал князю Вяземскому: «Я сделал ещё приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Сарском (sik!) селе. Милое живое творение!.. Это надежда нашей словесности… Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастёт. Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились!.. Он написал ко мне послание, которое отдано мне из рук в руки, – прекрасное! Это лучшее его произведение! Но и во всех других виден талант необыкновенный! Его душе нужна пища! Он теперь бродит около чужих идей и картин! Но когда запасётся собственными – увидишь, что из него выйдет!..»

Не одному лишь Вяземскому довелось видеть, сколь скоро мужал русский гений… Сбылось пророчество!

Благослови, поэт!.. В тиши парнасской сениЯ с трепетом склонил пред музами колени:Опасною тропой с надеждой полетел,Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел.Страшусь, неопытный, бесславного паденья…

Но и юный Пушкин постиг высокую душу старшего друга, воздав ему должное, одной лишь строчкой сумел прозреть всю поэтическую сущность Жуковского:

И ты, природою на песни обреченный!

На баллады, песни и на долгую-долгую дружбу.

Как и когда преподнёс Жуковский свой портрет молодому собрату, поведал Павел Анненков: «Батюшков проездом в Неаполь… находился в Петербурге и слышал первые песни “Руслана и Людмилы” на вечерах у Жуковского, где они обыкновенно прочитывались. Известно, что после чтения последней из них Жуковский подарил автору свой портрет…»

Отныне лик друга сопровождал Пушкина повсюду. Так, ровно через семь лет, портрет Жуковского довелось видеть историку и писателю Михаилу Погодину. Тогда Пушкин жил в Москве у приятеля Сергея Соболевского, а подаренная ему литография висела на стене комнаты «над письменным столом во флигеле, что по переулку дома г-жи Лобковой на Собачьей площадке…»

Давнее признание поэта-романтика, начертанное на портрете, запало в сердце Пушкина. Спустя годы, теперь уже он, вступая в спор с Жуковским и опровергая лестную для его самолюбия надпись, пишет опять-таки князю Вяземскому: «Я не следствие, а точно ученик его, и только тем и беру, что не смею сунуться на дорогу его, а бреду просёлочной. Никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его».

Нет, не завелась меж друзьями коварнейшая змея-зависть, не разрушила своим смертоносным ядом их духовного родства! Не о том ли и пушкинский Фауст?

Поэтический союз Пушкина и Жуковского, не омрачённый соперничеством, подлинный образец дружбы. Вспомним, много ранее кудрявый лицеист вопрошал того, кого почитал он своим учителем:

И тайное то родство душ не под силу разлучить даже всесильной смерти.

Василий Жуковский, великий романтик, имел и романтическую родословную. История его появления на свет неотделима от войн с Турцией, что беспрестанно вспыхивали в России восемнадцатого века. Так секунд-майор Афанасий Иванович Бунин, тульский и калужский помещик, получил необычный «презент» от знакомца-майора Карла Муфеля (героя Русско-турецкой войны, в будущем генерал-майора), – двух юных пленниц-сестёр: турчанок Сальху и Фатьму. Отец их пал летом 1770-го при осаде русскими турецкой крепости Бендеры, почитавшейся одной из мощных в Османской империи.

Младшей Фатьме отмерен был краткий срок, девочка скончалась через год жизни в России, когда ей минуло всего одиннадцать. А вот у старшей, шестнадцатилетней Сальхи, судьба сложилась иначе: в крещении получив православное имя, именовалась Елизаветой Турчаниновой. Повзрослев, стала (как нередко то случалось) то ли любовницей, то ли наложницей своего благодетеля. Нянчила поначалу младших дочерей Бунина и его законной супруги, а потом и сама произвела на свет трёх малюток, умерших в младенчестве, и, наконец-таки (29 января 1763-го) – долгожданного для главы странного семейства сына Василия. Правда, «деревенские гаремы» русских бар во времена оные были не в диковинку…

Крестили младенца в усадебной церкви сельца Мишенское Белёвского уезда Тульской губернии, а восприемником при крещении записали Андрея Жуковского, киевского помещика, разорившегося и жившего из милости у Буниных. По просьбе настоящего отца именно он, Андрей Григорьевич Жуковский, усыновил незаконнорожденного, дав мальчику собственную фамилию в придачу с отчеством. Знать бы ему, как будет прославлена она в грядущем!

Так юный Василий оказался сыном… двух отцов: родного и приёмного. Детство его нельзя назвать тяжёлым, но всё же в те золотые годы, когда закладывается характер, многое из того, что привычно было его единокровным сёстрам, для Василия оставалось недоступным. «Его не отделяли от других детей, окружали теми же попечениями и лаской, он был как свой, но чувствовал, что не свой; он жаждал родственных симпатий, семьи, любви, дружбы, и не находил», – полагал Алексей Веселовский, известный историк и генеалог. Лишь единокровную сестру Варвару Афанасьевну, приютившую его после кончины отца, Жуковский называл «хранителем своего детства».

Промчались годы учёбы в Тульском пансионе, в народном училище. Со смышлёным мальчиком занимались и приглашённые на дом учителя, да и сам приёмный отец учил Василия немецкому, так как к тому времени родного отца уже не было на белом свете. Впереди – маяком знаний и нравственного совершенствования сиял Московский университетский пансион. По выпуску из него в июне 1800-го Василий Жуковский удостоился именной серебряной медали, а имя воспитанника украсило мраморную доску при входе в славный пансион.

А далее началась взрослая жизнь – вначале в Москве, затем в Санкт-Петербурге. Там, в Северной Пальмире, наследник тульского барина и пленной турчанки достиг небывалых высот. Он – автор популярнейших баллад, элегий, романсов, переводчик немецких гениев, литературный критик. И ещё – творец гимна Российской империи «Боже, Царя храни!».

Император Николай I и цесаревич Александр Николаевич, воспитанник Жуковского, перед картиной. Художник Б. Чориков. Ок. 1830 г.

Деятельный участник общества «Арзамас» (оттого и Пушкина шутливо величает по его арзамасскому прозвищу: «Сверчок моего сердца»), действительный член Академии Российской (созданной в Петербурге ещё Екатериной Великой, средоточия сил по изучению русского языка и словесности). Один из умнейших людей своего времени.

Жуковскому выпала особая миссия – обучить русскому прирождённую немку Александру Фёдоровну, в те годы – великую княгиню. И вот как она, уже российская императрица, с благодушием отзывалась о своём учителе: «Я принялась серьёзно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того, чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки».

Всё же те уроки поэта-мудреца вкупе со страстным желанием августейшей ученицы постичь тонкости русской речи принесли в будущем благие плоды.

Жуковский удостоен высочайшего доверия – быть наставником цесаревича Александра Николаевича, наследника престола, рождение коего приветствовал стихами:

Да на чреде высокой не забудетСвятейшего из званий: человек…

Сумел внушить своему августейшему ученику помимо обычных добродетелей любовь к Пушкину, что в дальнейшем будет столь много значить для детей и внуков поэта.

…На знаменитых субботах у Жуковского, в его апартаментах в Зимнем дворце, собирался весь цвет мыслящего Петербурга – писатели, философы, поэты, политики, бывал там и Александр Сергеевич.

Ну а сколько раз выручал Жуковский своего друга от царских немилостей, а, порой от венценосного гнева, и не счесть! Пушкин верил его слову, дорожил советами.

Тревожный ноябрь 1836-го. Поэт бросает вызов кавалергарду Жоржу Дантесу. Василий Жуковский избирает «челночную дипломатию», дабы уладить сей конфликт. От флигеля Зимнего дворца, от фрейлины Екатерины Загряжской карета мчит его к дому голландского посланника Геккерна, где последний объявляет Жуковскому, что сын его Жорж давно пылает любовью к мадемуазель Катрин Гончаровой. И как только Пушкин отзовёт свой вызов, влюблённый Жорж немедленно предложит руку и сердце своей избраннице. Глубоко удивлённый Василий Андреевич записывает в дневнике: «Незнание совершенное прежде бывшего. Открытия Геккерна. О любви сына к Катерине… Открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. – Моё слово. – Мысль всё остановить».

В тот же день карета Жуковского несётся к дому на набережной Мойки. Василий Андреевич приносит Пушкину нежданную новость, став свидетелем вспышки ярости своего друга, – тот в гневе от явной подлости посланника. «Его бешенство» – запишет верный Василий Андреевич.

Вечером того же субботнего дня Жуковский – в гостях у Виельгорских. Оттуда Пушкину летит записка, где Василий Андреевич заклинает поэта остановить смертельный поединок: «Но ради Бога, одумайся! Дай мне счастье избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».

Следующим днём, в воскресенье, Жуковский вновь у Екатерины Ивановны Загряжской. В покоях кавалерственной дамы он встречается с бароном-посланником, который заверяет его о твёрдости намерений сына Жоржа жениться на мадемуазель Гончаровой. И вновь Василий Андреевич приказывает кучеру ехать по знакомому адресу – в дом на Мойке. Лаконична дневниковая запись: «Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большое спокойствие». На сей раз гнев и раздражение Пушкина сменились усталостью…

Василий Андреевич Жуковский. Акварельный портрет

Если Василию Андреевичу осенью 1836-го благодаря такту и дипломатии удалось предотвратить назревавший поединок, то в январе будущего года отвратить кровавый исход дуэли не смог…

В скорбные январские дни великий князь Александр Николаевич, воспитанник Жуковского, приезжал в дом на Мойке осведомиться, есть ли надежда на спасение поэта. И Пушкин, в предсмертных своих страданиях, не забыл о цесаревиче. «…Скажи Государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в сыне», – просит он Жуковского.

Через него, верного посредника, Николай I передаст своё послание Пушкину, заверяя, что не оставит своим попечением его детей. Быть может, те царские слова явились великим утешением для прощавшегося с жизнью поэта. Да и сам Жуковский в записке к государю подтвердил то: «Мною же было передано от Вас последнее радостное слово, услышанное Пушкиным на земле…»

В дни, когда таяли часы бесценной для России жизни, Василий Андреевич неотлучно пребывал в доме на Мойке, служа нравственной опорой несчастному другу. Рядом на набережной толпились взволнованные горькими вестями петербуржцы. Ну, а в само жилище поэта допускались лишь доктора да близкие друзья. Но один, для коего сделали исключение, – человек, поистине замечательный: историк, публицист, политик, – барон Амабль-Гийом де Барант, посол Франции. «Что думал этот почтенный Барант, стоя долго в унынии посреди прихожей?.. – размышлял Жуковский. – Отгадать нетрудно. Гений есть общее добро, – в поклонении гению все народы родня!.. Потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к двери его с печалью собственною и о нашем Пушкине пожалел, как будто о своём».

Тогда-то и вынес Жуковский беспощадный вердикт: Пушкин «убит человеком без чести; дуэль произошла вопреки правилам – подло». Таких слов на ветер не бросают! Ведь Василий Андреевич, близкий к придворным кругам, мог знать тайные обстоятельства поединка, неведомые современникам поэта и участникам кровавой драмы.

Ему, близкому другу погибшего, доверено было разбирать все бумаги – рукописи, письма, счета, – что хранились в святая святых, рабочем кабинете поэта. Так называемый «посмертный обыск» не мог быть сделан никем вернее и бережнее, как мудрецом Жуковским. И, думается, не раз в те дни бросал он полный печали взор на свой же портрет, давным-давно подаренный Пушкину, вновь обращаясь в мыслях к ушедшему другу.

Василий Жуковский, единственный, кто оставил строки о душевном строе императора Николая I в том фатальном январе: «С тех пор, как я его видел и слышал во время агонии Пушкина и после его смерти, когда он в разговоре со мной отвернулся, чтобы утереть слёзы, я чувствую к нему глубокую нежность».

Посему и полагал, что скорбь самого монарха сможет как-то смягчить отцовское горе. Тем мыслил он утешить отца поэта: «И между всеми русскими особенную потерю сделал в нём сам Государь… Государь потерял в нём своё создание, своего поэта, который бы принадлежал к славе его царствования, как Державин славе Екатерины, а Карамзин славе Александра. И Государь до последней минуты Пушкина остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной крик его…»

Не только утешениями, но и делами зримыми помогал Василий Андреевич осиротевшей семье друга. Свидетельством тому его пометка на Высочайшем повелении Николая I: «Своеручная записка, данная мне Государем Императором 30 генваря 1837». На следующий день после смерти поэта! Речь в той написанной от руки самодержцем записке и сбережённой в парижском архиве Онегина, шла об оплате долгов поэта, о денежном вспоможении вдове и детям, об издании пушкинских сочинений на казённый счёт в пользу осиротевшего семейства.

В каждой строке императора будто слышатся мудрые советы Жуковского. Да и любимое Пушкиным сельцо Михайловское велено было «очистить от долга» не без внушения им же царю самой той мысли: «Не можно ли эту деревню… обратить в майорат для вдовы и семейства, отцу же, которому она принадлежит, дряхлому и больному старику определить пенсион по смерть? Таким распоряжением утвердилось бы навсегда всё будущее осиротевших, в настоящем было бы у них верное пристанище, ибо, если не ошибаюсь, в деревне есть дом, и вдова, которая не имеет теперь угла, чтобы приклонить голову, могла бы там поселиться, а Россия была бы обрадована памятником, достойным и её первого поэта и её великого Государя».

Василий Жуковский. Художник Г. Рейтерн. 1834 г.

И другое письмо Жуковского Николаю I: «Представляя всеподданнейше по повелению Вашего Императорского Величества проект публикации о издании сочинений Пушкина, осмеливаюсь просить разрешения Вашего на его напечатание». Приложен к посланию и сам проект: «Подписка на полное издание сочинений в стихах и прозе А.С. Пушкина в пользу его семейства».

Какие ещё нужны доказательства столь действенной и бескорыстной дружбы?!

…Не иначе как мистическим образом сроднились в истории две даты: день кончины Пушкина – 29 января – совпал с днём рождения Жуковского! И Василий Андреевич будет всякий свой праздничный день поминать погибшего друга, которому он первым предрёк великую будущность.

Ему суждено будет прожить немало лет, исполненных озарениями творца, познать счастье супружества и отцовства. И почить в апреле 1852-го в немецком Бадене, оставив потомкам поэтическую исповедь. Её он назвал – «Царскосельский лебедь»:

Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,Здесь сидишь на лоне вод уединенных!Спутников давнишних, прежней современныхЖизни, переживши, сетуя глубоко,Их ты поминаешь думой одинокой!

Немощный, тяжело больной Василий Андреевич остался романтиком до смертного часа, пропев напоследок «гимн свой лебединый». Как память о Царском Селе, где случилось знакомство с юным «чудотворцем» Пушкиным…

«Быть сверчку орлом и долететь ему до солнца» – так шутливо напутствовал молодого поэта Жуковский. Ведал бы он, как точно исполнится то давнее весёлое пророчество! Более того, Пушкин и сам станет Солнцем – Солнцем русской поэзии!

…А знаменитый портрет, где Жуковский царственным жестом, точнее своей подписью, заверяет, что пальма первенства в поэзии переходит к его собрату, достался князю Вяземскому. И сберегалась та историческая литография, окаймлённая рамкой с узорчатым золотым тиснением, в подмосковной усадьбе Остафьево. Позднее, как и другие раритеты, стала собственностью библиотеки имени вождя мирового пролетариата, а в 1938-м передана из Москвы в тогдашний Ленинград, в пушкинский музей на Мойке.

И вновь взирает с портрета Василий Андреевич, пристально и взыскующе, но уж на многочисленных почитателей своего незабвенного друга.

Да, и в том нет тени сомнения, – любимым портретом Пушкина, средь многих других картин, украшавших его «обитель» (вернее, все петербургские квартиры поэта!) стала акварель Александра Брюллова. Его воистину «чудотворная кисть» запечатлела во всём блеске юности и красоты Натали, Ангела и Мадонну русского гения.

Но чтобы тот портрет появился, Пушкину пришлось выказать и небывалую настойчивость и терпение, столь несвойственные для поэта! Нет, это вовсе не относится к художнику, коему была заказана акварель… А к самой истории любви, сватовства и женитьбы Пушкина, обратившейся в один из любовных романов не столь уж и далёкого девятнадцатого столетия.

Портрет красавицы-жены Пушкин жаждал иметь давно. Почему выбор его пал на брата «Великого Карла»? Вероятно оттого, что Александр Брюллов-старший снискал уже славу модного и утончённого портретиста.

Думается, со своим тёзкой Александр Сергеевич мог встретиться лишь в 1831 году. Именно тот год стал судьбоносным для поэта: в феврале в храме Большого Вознесения священник произнёс святые, столь желанные «неотвратимые слова». Долгожданная и такая выстраданная женитьба на первой московской красавице (по слову одного из приятелей Пушкина: «Ты – поэт, а твоя жена – воплощённая поэзия»), «медовый месяц» в Первопрестольной и наконец – свадебное путешествие в Петербург и Царское Село.

Путь же Брюллова-старшего в имперский Санкт-Петербург свершался куда более долгим и кружным путём. Из Северной столицы отправился он в столицы европейские: наслаждаться творениями великих итальянцев в Риме, Венеции и Неаполе, грустить над погребёнными под пеплом Везувия Помпеями, замирать от восхищения пред шедеврами парижского Лувра. Чуть ли не следуя пушкинскому наказу:

Из Рима, где Брюллов для вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны запечатлел вид Колизея, в начале 1824-го (в том году Таша Гончарова – ещё девочка-подросток!) художник двинулся к Сицилии, а затем – к Неаполю. Здесь, на фоне прекрасного Неаполитанского залива и дымящегося Везувия, не без тщеславия позировали ему русские аристократки, восторгаясь изяществом линий и «жемчужным» колоритом акварелей.

Италии суждено было стать для художника поистине волшебным краем. Всего более воображение Александра Брюллова покорили древние Помпеи: он сделал уникальные зарисовки и обмерные чертежи терм, что позднее предстали в альбоме «Thermes de Pompéi» («Помпейские термы»), изданном во французской столице. Благодаря чему удостоен Брюллов звания члена-корреспондента Академии художеств в Париже; в России же стал именоваться архитектором Его Величества и получил от государя в подарок бриллиантовый перстень. Позднее и сам Николай I, посетив Италию, побывал на раскопках Помпей, где приобрёл античные раритеты для украшения собственных царских резиденций. С лёгкой руки художника зародилась мода на «помпейский стиль».

Наталия Пушкина. Художник А. Брюллов. Конец 1831 – начало 1832 г.

Есть версия, кою невозможно опровергнуть, – именно старший Александр заразил своей любовью к Помпеям младшего брата Карла, следствием чего и возник живописный шедевр «Последний день Помпеи». На явление коего в России Пушкин откликнулся поэтическим приветствием:

Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламяШироко развилось, как боевое знамя.Земля волнуется – с шатнувшихся колоннКумиры падают! Народ, гонимый страхом,Под каменным дождем, под воспаленным прахом,Толпами, стар и млад, бежит из града вон.

Занятно, но и самого Пушкина величали… вулканом! Знакомец поэта Фёдор Глинка, публицист и автор самобытных поэм, заметил как-то в письме к приятелю: «Пушкин был живой вулкан, внутренняя жизнь била из него огненным столбом. Теперь приостыл и, как обыкновенно водится около вулканов, окружён изобилием, цветом и плодами».

Однако вернёмся к братьям Брюлловым. Как образно подметил критик Владимир Стасов: «Если Карл – это гроза русского искусства, то Александр – его утренняя роса, не столь эффектная, но не менее драгоценная».

Автопортрет Александра Брюллова. 1830 г

В Неаполе Александра Брюллова ждал настоящий королевский заказ: он пишет портреты короля обеих Сицилий Франциска I и его супруги Марии Изабеллы де Бурбон, в девичестве испанской инфанты. Стоит заметить, без льстивости, свойственной подчас придворным художникам! Это важно, так как и в будущем портрете жены поэта проявятся все лучшие качества Брюллова как художника-психолога, тонкого знатока не только типажей, но и человеческих душ!

Из Неаполя Брюллов проследовал в Париж, где в Сорбонне прослушал курс лекций по истории архитектуры, механики и инженерному делу. Побывал в старинном французском городке Шартр, что на реке Эр, восхищался его готическим чудо-собором. Посетил Англию и, наконец, после долгих странствий, вернулся в Петербург.

Предшествовал возвращению невероятный путь Александра Брюллова, исполненный особой миссии: вобрать в себя все краски Италии и Франции. Без тех странствий по чужим городам и минувшим векам не было бы и лучшего его творения, загадочно-поэтического портрета Натали, «русской Джоконды». Акварель, будто сотканная из грёз художника…

В ней – все его былые впечатления и восторги.

Итак, счастливое для четы Пушкиных Царскосельское лето тихо угасло, осенью супруги перебрались в Петербург, поселившись на Галерной улице. А Брюллов, чуть ранее, свершив из полуденных краёв своё полное опасностей и приключений путешествие, благополучно достиг полнощной столицы Российской империи.

Пути Пушкина, Натали и Брюллова стремительно сближались. И вот в один из декабрьских дней памятного 1831-го Александр Брюллов впервые встретился с будущей своей моделью. Вероятно, знакомство состоялось на Галерной, в доме Брискорн, куда Пушкин и пригласил художника. Но а затем сеансы продолжились в брюлловской мастерской. Где, в какой части Петербурга она находилась? Неведомо. Более поздняя мастерская маститого художника и архитектора разместилась в доме на Кадетской линии Васильевского острова, но сей роскошный особняк Александр Брюллов приобрёл лишь в 1845-м. Возможно, и прежняя его мастерская находилась где-то поблизости.

Дом и мастерская Александра Брюллова в Петербурге, на Кадетской линии Васильевского острова. Современный вид

Что известно о сеансах, сколько их было и остались ли черновые наброски портрета юной госпожи Пушкиной? Кто может ныне сказать, всё затянуто глухой пеленой лет. Но что-то из забот тех далёких дней (почти двухсотлетней давности!) легко восстановить, есть счастливая возможность услышать голос самого Пушкина, сбережённого в письмах. А ведь послания мужа-поэта сохранила именно Наталия Николаевна! Вот письмо, что в декабре 1831-го Пушкин адресует ей из Москвы в Петербург, на Галерную: «Нащокина не нашёл я на старой его квартире; насилу отыскал его у Пречистенских ворот в доме Ильинской (не забудь адреса). Он всё тот же: очень мил и умён; был в выигрыше, но теперь проигрался, в долгах и хлопотах. Твою комиссию исполнил: поцеловал за тебя…»

Далее идут наставления заботливого супруга, ведь ему ведомо, что хрупкая Натали уж носит под сердцем его дитя, первенца… «Надеюсь увидеть тебя недели через две; тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне всё что-то страшно за тебя, – признаётся он. – Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы. Душа моя, женка моя, ангел мой! сделай мне такую милость: ходи два часа в сутки по комнате, и побереги себя. Вели брату смотреть за собою и воли не давать. Брюллов пишет ли твой портрет?.. Если поедешь на бал, ради Бога, кроме кадрилей не пляши ничего; напиши, не притесняют ли тебя люди, и можешь ли ты с ними сладить. Засим целую тебя сердечно».

В этом-то письме впервые прозвучит вопрос мужа-поэта о будущем портрете жены. И впервые же явлена забота о незнаемом дитя. Так что эта небесной чистоты акварель и есть, по сути, самый достоверный портрет пушкинской Мадонны. Утаённой Мадонны…

Постигни прелесть неземную,Постигни радость в небесах,Пиши Марию нам другую,С другим младенцем на руках.

И вот уж Натали Пушкина, облачившись в любимое бальное платье и накинув шубку, спешит в экипаже в мастерскую художника, где ждёт её Брюллов со своим волшебным мольбертом…

Так и осталась на акварели Натали вечно юной красавицей, девятнадцати лет. На ней платье розово-персикового оттенка, обрамлённое вкруг декольте рядами тонких брюссельских кружев, так называемой «бертой», с пышными прозрачными рукавами «manches à gigeot». А изящную её головку венчает корона, сотворённая из сплетённых волос.

Юная госпожа Пушкина моде следовала, посему переняла для себя эту очаровательную причёску: волосы гладко зачёсаны, разобраны на пробор и собраны в высокую замысловатую корзинку из кос, а на височках – лишь лёгкие кокетливые завитки.

На образ нежный ФорнариныИли Мадонны молодой…

Убрана Натали причёской, именованной в честь оперной дивы «а-ля Малибран». Именно испанская певица Мария Малибран, урождённая Мария Фелисия Гарсия Ситчес, ввела её в моду.

Мария Малибран – обладательница редкостного диапазона меццо-сопрано: от «соль» малой октавы до «ми» третьей октавы. Кроме необычайно сильного голоса и виртуозной манеры пения обладала даром драматической актрисы. Неудивительно, что начиная с дебюта в 1825-м в партии Розины в «Севильском цирюльнике», закипела бурная гастрольная жизнь певицы, – сцены самых прославленных театров мира мелькали как в калейдоскопе: итальянские «Сан-Карло», «Ла Фениче», «Ла Скала», парижская Гранд-Опера, лондонская Королевская опера… И везде – гром оваций, крики «Брависсимо!», море живых цветов, роз и орхидей, брошенных к ногам милой волшебницы! Сам Фредерик Шопен не мог сдержать своего восхищения: «Сегодня, бесспорно, Малибран… – лучшая певица Европы». Величайший триумф ждал Марию Фелисию в Риме, где она блистала в партии Дездемоны оперы Россини.

Не те ли восторги, что вместил в стихотворные строки страстный меломан Пушкин?!

Пора нам в Оперу скорей:Там упоительный Россини,Европы баловень – Орфей.Не внемля критике суровой,Он вечно тот же, вечно новый,Он звуки льет – они кипят,Они текут, они горят,Как поцелуи молодые…

Итак, на всемирном календаре год 1832-й: в Риме блистает оперная дива Мария Малибран, а в Петербурге Александр Брюллов своей волшебной кистью переносит на бумагу небесные черты юной Пушкиной. И… причёску знаменитой испанки «á la Malibran».

Оперная дива Мария Малибран, в её честь именована причёска у Натали

Но век Марии Малибран был недолог. В сентябре 1836 года на верховой прогулке певица (великолепной наезднице на ту пору сравнялось всего двадцать восемь!) упала вместе с лошадью, сильно подмявшей ей ногу. Есть разные версии того трагического случая, но последствие-то оказалось одно, роковое. Мария вполне сознавала, что травма её серьёзна, но вопреки всему решилась петь на музыкальном фестивале. И вскоре оперный мир имел несчастие оплакивать непревзойдённую певицу…

Знала ли Натали, будучи уже матерью четверых малых деток, в том 1836-м, последнем безоблачном году в её судьбе, о беде, случившейся с великой певицей, той, чьё имя неразрывно соединилось с ней тайным образом? Неизвестно. Возможно, да, ведь русские газеты, как и все европейские, выражали соболезнования в связи со столь ранней смертью оперной дивы…

А вот младшая сестра Марии Малибран, с коей также не довелось встретиться Натали, Полина Виардо, певица и тоже европейская знаменитость, будет иметь касательство к её семье, вернее, к одной из самых значимых реликвий мужа-поэта.

«Пушкин по известной склонности к суеверию, – заметил как-то его биограф Павел Анненков, – соединял даже талант свой с участью перстня, испещрённого какими-то каббалистическими знаками и бережно хранимого им». Перстень тот был подарен Пушкину в Одессе его возлюбленной графиней Елизаветой Воронцовой.

Поэт любил носить сердоликовый перстень на указательном либо на большом пальце, и тому есть зримые свидетельства: перстень легко разглядеть на прижизненном портрете Александра Сергеевича кисти Василия Тропинина. Но и сам поэт на черновом листе запечатлел собственную руку с перстнем-талисманом на указательном пальце, а рядом набросал портрет неизвестной дамы, стоящей вполоборота, – уж не графини ли Воронцовой?!

На смертном одре Пушкин завещал его Василию Жуковскому, не отходившему от постели умирающего в скорбные январские дни в доме на Мойке. «Перстень мой есть так называемый талисман; подпись арабская, что значит не знаю, – в июле 1837-го сообщал Жуковский. – Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мною с мёртвой его руки».

Александр Пушкин. Художник В. Тропинин. 1827 г.

С заветным сердоликовым перстнем не пожелал расстаться поэт даже в свои последние земные часы. Завещая его Жуковскому, он так и не снял перстень с руки!

Милый друг! от преступленья,От сердечных новых ран,От измены, от забвеньяСохранит мой талисман!

Минут годы, и магический перстень по праву наследства перейдёт к сыну Жуковского Павлу Васильевичу, в будущем – известному художнику и автору проекта памятника императору Александру II в Московском Кремле. В свои зрелые лета Павел Жуковский подарит перстень-талисман Ивану Тургеневу.

Как радовался и торжествовал писатель, получив бесценное сокровище! «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня, – повторял он, – и придаю ему, так же, как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и “его час”, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями».

Полина Виардо, родная сестра Марии Малибран, и давняя любовь Ивана Тургенева. Гравюра XIX в.

В 1880-м году перстень, в специально изготовленном для него дорогом футляре, впервые был явлен российской публике на Пушкинской выставке. Иван Сергеевич мыслил сделать талисман поэта своеобразной литературной эстафетой, но этой мечте сбыться не довелось… После смерти Тургенева во Франции перстень стал достоянием его возлюбленной, певицы Полины Виардо, и та (честь ей и хвала!) передала реликвию в Петербург, в музей Александровского лицея, снабдив бесценный дар памятной запиской былого поклонника: «Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал своё стихотворение “Талисман”) и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешёл к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне. Иван Тургенев. Париж. Август 1880».

Записка та написана вскоре по возвращении Тургенева из Москвы и, верно, под впечатлением от торжеств на Страстной, где спало покрывало с величественного в своей простоте памятника поэту.

…Известен день, когда перстень-талисман вновь вернулся в Россию, 29 апреля 1887 года. Ровно тридцать лет поэтический перстень покоился в своём сафьяновом футляре в музее лицея, привлекая взоры бесчисленных почитателей Пушкина. А в фатальном для России семнадцатом сердоликовый перстень похитили: в опустевшей музейной витрине остались лишь его сургучный оттиск, осиротевший футляр с золотыми буквами: «П.Б.А.Л.» (Пушкинская библиотека Александровского лицея) и записка Тургенева… Да ещё описание пушкинской реликвии: «Этот перстень – крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красноватого цвета и вырезанной на нём восточной надписью. Такие камни со стихом Корана или мусульманской молитвой и теперь часто встречаются на Востоке».

Газета «Русское слово», вышедшая в марте того же года, скупо констатировала: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времён Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке».

Дорогая реликвия – сердоликовый перстень – исчезла… Но память о ней не забылась. В историю воспетого Пушкиным талисмана вплелось имя Полины Виардо, младшей сестры Марии Малибран. Отдадим славной певице должное – она исполнила последнюю волю Ивана Сергеевича Тургенева, трепетно любившего её и поклонявшегося своей богине до самого последнего часа. Благодаря мадам Виардо пушкинский перстень из парижского предместья Буживаля возвратился в Петербург, где, увы, безвозвратно сгинул в круговороте революционных дней.

Вернёмся к нашей брюлловской акварели. Высокий флорентийский лоб красавицы Натали венчает драгоценная фероньерка, «à la belle ferronnière» – необычное украшение с историей, уходящей вглубь Средневековья, точнее, эпохи Возрождения. Удивительно, но в России девятнадцатого столетия давно, казалось бы, забытое романтичное убранство вновь входит в моду. Вот что писала по сему случаю «Северная пчела» в марте 1832-го: «Фероньерки сделались необходимостью». Оригинальная вещица, так полюбившаяся светским дамам, недолго почиталась ими «необходимостью», – не пройдёт и десятилетия, как в нарядах модниц уж и не встретить изящной фероньерки.

Прекрасная Ферроньера. Художник Леонардо да Винчи. 1490–1497 гг.

Однако обратимся к истокам её «рождения», вернее, к картине кисти Леонардо да Винчи. Портрет некоей дамы (вероятно, Лукреции Кривелли, фаворитки миланского герцога Людовико иль Моро) и был именован «Прекрасной Ферроньерой». Правда, позднее. Именно на том холсте обворожительная итальянка впервые предстала с фероньеркой на лбу, украшенной по ломбардской моде подвеской – камеей либо драгоценным камнем.

Сам же портрет «Прекрасной Ферроньеры» «пленён» был французским королём Франциском I, одержавшим в 1515 году победу над ломбардцами. По приглашению короля Франциска, любителя искусств, перебрался в Париж сам именитый автор картины Леонардо да Винчи. Полагают, что одновременно с «Прекрасной Ферроньерой» («La Belle Ferronnière») во дворце короля Франции оказалась и другая загадочная итальянка, «Мона Лиза». На исходе века восемнадцатого оба живописных шедевра из королевской коллекции Версаля попадают в парижский Лувр… И уже навсегда.

Вне сомнений, Александру Брюллову были ведомы те творения великого Леонардо, не мог он не любоваться чудесными полотнами в Лувре, будучи в Париже. И не под очарованием ли «Прекрасной Ферроньеры» написан и портрет Натали?! С фероньеркой, – жемчужной нитью, обрамляющей лоб и увенчанной овалом с крупной, точно капля, жемчужиной. Классически точёных плеч юной красавицы не касаются длинные бриллиантовые серьги, и вместе с драгоценной фероньеркой они составляют будто единый изысканный гарнитур. Да и портрет Натали, с кротким её чистым взглядом, совершенен, будто к нему прикоснулся кистью сам Леонардо да Винчи!

«Блистательна, полувоздушна…» – пушкинские эти строки, обращённые к славной петербургской балерине, как нельзя точно соотносятся с брюлловской акварелью. Её создатель чуть старше поэта: в то самое время, как в декабрьском Петербурге художник приступил к портрету Натали, ему сравнялось тридцать три года. Знаковый «библейский возраст»!

Магическая кисть Александра Брюллова, и явленное ею одно из «чудес немых искусств». Две женщины, две красавицы разных веков, помимо юной Натали Пушкиной, незримо присутствуют на акварели, что с каждым взмахом кисти художника близилась к завершению в морозном январе далёкого 1832-го…

Ах, какую многовековую историю, полную загадок, роковых случайностей и королевских интриг, вобрал в себя портрет Натали!

Александр Сергеевич, хоть и любил творение Брюллова-старшего, не переставал мечтать, что младший его брат, гениальный Карл, создаст более великолепный, парадный портрет красавицы-жены.

В начале мая 1836-го Пушкин делится с женой московскими новостями: «Вот тебе, царица моя, подробное донесение: путешествие моё было благополучно. <..> Я успел уже посетить Брюллова. Я нашёл его в мастерской какого-то скульптора, у которого он живёт. Он очень мне понравился. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен. У него видел я несколько начатых рисунков и думал о тебе, моя прелесть. Неужто не будет у меня твоего портрета, им писанного? невозможно, чтоб он, увидя тебя, не захотел срисовать тебя; пожалуйста, не прогони его, как прогнала ты пруссака Криднера. Мне очень хочется привезти Брюллова в Петербург. А он настоящий художник, добрый малый, и готов на всё».

Карл Брюллов, отказавшийся писать жену Пушкина. Автопортрет. 1833 г.

Полагают, что «Великий Карл» жил в то время у скульптора Витали, где с ним и встречался Александр Сергеевич. Достоверно известны два тогдашних московских адреса славного скульптора: Кузнецкий мост и Чистопрудный бульвар. «На Чистых прудах живёт у нас в своем эстетически убранном доме художник, которого имя звучит по-итальянски, но который воспитанием, языком, сюжетами своих произведений принадлежит России. По статуям и бюстам, населяющим двор его, вы легко отгадаете, что это жилище ваятеля», – замечал наблюдательный современник. Здесь-то, в мастерской Ивана Витали, в сем храме искусств, Пушкин, быть может, вёл с Брюлловым переговоры о будущем портрете жены.

А вот упомянутый в письме «пруссак Криднер», коему почему-то отказалась позировать Наталия Николаевна, художник Александр Клюндер, вошёл в историю как автор исторических портретов офицеров лейб-гвардейских Кавалергардского и Кирасирского полков.

…В том же мае, чуть позже, вновь летит из Москвы письмо жене: «Брюллов сейчас от меня. Едет в Петербург скрепя сердце; боится климата и неволи. Я стараюсь его утешить и ободрить; а между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. <..> Весело, нечего сказать. Прощай, будьте здоровы. Целую тебя».

Карл Павлович в Петербург-таки приехал, и даже побывал на даче Пушкиных, видел и жену поэта, и его детей. Но за портрет Наталии Николаевны так и не взялся. Его племянник по матери, живописец и график Пётр Соколов, сын акварелиста Петра Фёдоровича Соколова, пояснял (думается, утрированно!), почему его дядюшка не стал вдруг писать портрет жены Пушкина: «Все вокруг говорят: Карл Брюллов – гений! Гений! А я вот что скажу: в страшном сне не привидится жить рядом с гением, или, не дай господи, состоять в его близких родственниках. Доказать? Пожалуйста: великий стихотворец Пушкин сколько раз просил его написать портрет Натальи Николаевны? Мой дядюшка Александр её писал – дивно хороша. А Карл что же?.. Услышав, что у поэта жена – эдакий розанчик, с ним на дачу поехать изволил, глянул намётанным глазом и заартачился писать, ссылаясь на то, будто бы она косая! Именно так хамски и выразился! Не верите мне, спросите дружка его Тараса Григорьевича Шевченко, он сам об этом неоднократно упоминал и будто бы даже опубликовал где-то, шельма».

Портрет Натали в мемориальной квартире поэта в Петербурге. Современный вид

Что ж, гении вольны в своих капризах, порою и необъяснимых… Скорее всего, хрупкая Натали с её лёгкой косинкой, скорее, «неопределённостью во взгляде» (вспомним, сам Пушкин шутя называл её своей «косоглазой Мадонной»), оказалась… не во вкусе Карла Брюллова. Идеалом женской красоты для него служила яркая, пышнотелая графиня Юлия Самойлова.

Стоит заметить, что и от заказа писать портрет государя Николая I художник имел смелость отказаться. По иным уж, неведомым ныне, причинам.

И всё же нежелание Карла Брюллова писать портрет одной из первых красавиц Петербурга и, как шептались, «наиболее модной» дамы высшего света, вызывает недоумение. Вслушаемся в голоса современников, соотносимые по времени с явлением чудесной акварели Брюллова-старшего.

Граф Владимир Соллогуб, увидев Натали Пушкину, признаётся: «Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьёзно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею незнакомых, но чуть ли никогда собственно её даже не видевших!»

Ольга Сергеевна, сестра поэта, острым своим взором замечает: её невестка «в высшей степени очаровательна, красива, изящна и умна и со всем тем совершенно малое дитя…». Не забывая прибавить супругу, в письме, адресованном ему в Варшаву, что брат Александр и Натали «в восторге друг от друга».

Мужественный и храбрейший генерал Ермолов, гроза Кавказа, буквально тает при виде красавицы-жены поэта: «Гончаровой-Пушкиной не может женщины быть прелестней. Здесь многие находят её несравненно лучше красавицы Завадовской».

Боевому генералу вторит прозванная в свете за необычную проницательность Сивиллой графиня Долли Фикельмон: «Есть что-то воздушное и трогательное во всем её облике, эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать страдания… какую же трудную предстоит ей нести судьбу – быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин!»

Но все огорчения и невзгоды ещё впереди. А пока Александр Сергеевич тоскует без своей Таши, уехавшей летом 1834-го погостить с детьми в Полотняный Завод. И мучим ревностью: «Что это значит, жена? Вот уж более недели, как я не получаю от тебя писем. Где ты? что ты? в Калуге? в деревне? откликнись. Что так могло тебя занять и развлечь? какие балы? какие победы? уж не больна ли ты? Христос с тобою. Или просто хочешь меня заставить скорее к тебе приехать. Пожалуйста, женка, брось эти военные хитрости, которые не в шутку мучат меня за тысячи вёрст от тебя. <..> Прощай – будьте все здоровы. Целую твой портрет, который что-то кажется виноватым».

«Целую твой портрет…» Сколько раз покрывал поцелуями поэт брюлловскую акварель, будучи в разлуке с женой, сколько раз шутливо укорял свою Ташу, и не счесть! Почти, как в жизни, когда при встрече он любил целовать жену в глаза… Вот она, зримая «замена счастию», – любимая акварель! Портрет Натали то «печалился», то «улыбался», а то и вовсе «раскаивался» в неведомых прегрешениях – будто жил своей особой, независимой от «хозяйки» жизнью.

Чудесная акварель, как считают знатоки-музейщики, хранилась в кабинете последней петербургской квартиры Пушкина, а значит – всегда была пред его взором.

Вряд ли в чреде мятежей, войн и революций двадцатого века, что огненным колесом прокатились по России, подмяв всё и вся, этот хрупкий, писанный на бристольском картоне (а он почитался весьма качественным благодаря склеиванию листов бумаги высоких сортов) лик Натали уцелел, если бы… Если бы не её достойные дочери. Именно им, сёстрам: Марии Гартунг (тайно запечатлённой на акварели Брюллова!) и Александре Араповой, в девичестве Ланской, первыми довелось хранить портрет своей красавицы-матери.

Бесспорно, на исходе дней Наталия Николаевна завещала акварель старшей Марии. Так на пушкинской выставке в Петербурге (1880 года) и на юбилейной выставке (1899 года), что состоялась в Москве, портрет Наталии Пушкиной числился как собственность Марии Александровны Гартунг.

Мария Гартунг, старшая дочь поэта. Первая владелица брюлловской акварели. Фотография. 1863 г.

Позднее акварель перешла от неё в семью сестры, дочери Наталии Николаевны от второго брака, Александры Ланской, в замужестве Араповой. От Александры Араповой – к её старшему сыну Петру. Вот ему-то, последнему хранителю акварели, и выпадет значимая миссия – передать портрет своей бабушки в Пушкинский Дом.

Почти в то же время, так уж случилось, и другой внук Наталии Николаевны, Григорий Пушкин, подарит знаменитому хранилищу золотое бирюзовое колечко, заказанное поэтом жене в память их помолвки.

Много ранее, чем сын и племянник, Александра Арапова вручит Пушкинскому Дому богатейший фамильный архив. Среди интереснейших документов письма Наталии Пушкиной-Ланской, схожие с дневником, где не ленилась она поверять каждодневные свои мысли и впечатления. Правда, все послания написаны уже после смерти мужа-поэта и адресованы второму супругу, Петру Ланскому. Писем же Натали к Пушкину, за исключением одного, не сохранилось…

Александра Петровна уже в преклонные годы, в мае 1918-го, отдала весь семейный архив в Пушкинский Дом, в том числе и альбомы Наталии Николаевны, её письма, фотографии, заслужив добрые слова благодарности «за этот драгоценный дар Музею имени великого Пушкина».

Позднее её сыном были переданы знаменитому хранилищу и другие реликвии. Так что и сама Александра Арапова, и её наследники умели и хранить, и дарить.

Александра Арапова снискала известность не только как первой дочери супруги Пушкина, крестницы императора Николая I и фрейлины двора, но прежде всего – мемуаристки, писательницы и переводчицы. Самыми известными стали её воспоминания: «Наталия Николаевна Пушкина-Ланская: к семейной хронике жены А.С. Пушкина». Всеми силами старалась она «отмести злые наветы, порочившие память» любимой маменьки: «Ни одна мрачная тень не подкралась к её светлому облику, и частые, обидные нападки вызывали в нас лишь острую негодующую боль, равную той, с которой видишь, как святотатственная рука дерзко посягает на высокочтимую, дорогую святыню».

Мемуары увидели свет в приложениях к журналу «Новое время» (1907–1908), вызвали чрезвычайный интерес читающей публики. Ими восхищались, их критиковали, цитировали или бранили, – не было лишь равнодушных. Даже великий Лев Толстой проявил внимание к мемуарам Араповой.

Но, пожалуй, самый живой и деятельный интерес к дочери пушкинской Мадонны и к хранимому ею фамильному архиву оказала… баронесса Врангель. Случилось это в годы, когда, казалось, было вовсе не до семейных бумаг и воспоминаний.

Александра Арапова, урождённая Ланская. (Ей перешла от сестры Марии памятная акварель.) Фотография. Конец 1860-х – начало 1870-х гг.

В самом сердце большевистской страны, в Петрограде, жила мать генерала Врангеля баронесса Мария Дмитриевна. И числилась по трудовой книжке… конторщицей. Бедствовала, ходила в разбитых ботинках, подвязанных тесёмками. Её сын Пётр Врангель ещё пытался всеми силами удержать крымский плацдарм и более того, навести там образцовый порядок – создать «модель» новой обустроенной России. Вспоминая петроградскую осень тревожного восемнадцатого, баронесса вопрошала: «В ушах имя Врангеля жужжало тогда повсюду, на улице, в трамваях. <..> И разве не чудо, что я уцелела?»

Верно, спасение даровано было свыше Марии Дмитриевне за её благие дела – в годы безвременья, разрухи и смуты она ухитрялась поддерживать слабых духом и радеть о русской культуре! В то самое время, когда фамильные ценности, что десятилетиями ревностно собирал её супруг Николай Егорович Врангель, на глазах превращались в прах и шедевры Тинторетто уходили буквально за бесценок, баронесса полна решимости спасти… пушкинские раритеты!

Оживлённая переписка завязалась между ней и главным хранителем Пушкинского Дома Борисом Львовичем Модзалевским. В мае 1918-го баронесса Врангель делится с ним о находках в доме Александры Араповой: «Посылаю Вам ещё новую добычу, Львович, два письма предсмертных Наталии Николаевны Ланской-Пушкиной к дочерям в имение её сына Александра Александровича Пушкина… Я вырыла в разнообразных бумагах А.П. Араповой крайне интересное письмо барона Фризенгофа, женатого на Александре Николаевне Гончаровой, освещающие печальные события жизни семейной А.С. Пушкина… Я совсем замучила бедную старушку. Но она уверяет меня, что я ей так пришлась по душе, что она приехала в Гатчину заявить сыну, что после смерти её “Записки о 4-х царствованиях” должны быть переданы мне, а от меня, как Вы знаете, одна дорога к Вам в Пушкинский Дом… Меня так увлекает эта работа, Вы заразили меня Вашей жадностью. Когда поймаю что-нибудь удачное, поверьте, даже руки дрожат…»

Писала баронессе Врангель и Александра Арапова. Обращалась к ней за помощью, когда в конце семнадцатого из Москвы в Петроград перебралась её сестра Мария Александровна Гартунг, престарелая дочь поэта, оставшаяся без средств к существованию. Вот письмо Араповой, обращённое к Марии Дмитриевне в июне 1918-го: «Меня угнетает внезапное горе и непосильная забота о моей несчастной сестре. С моего отъезда в Гатчину, когда мы расстались, у неё объявилось нервное расстройство, порождённое волнениями и переживаемыми страхами на 87-м году… Может быть, у кого-нибудь есть связи с правительством, и Вы с Вашей энергией и отзывчивым сердцем уговорите их принять участие в горькой судьбе её и хоть временно найти ей приют в каком-либо санатории… Если есть возможность – помогите последней в живых дочери бессмертного поэта».

Убитая горем, – в те июньские дни в Петрограде был расстрелян её младший сын Андрей Арапов, адъютант великого князя Михаила Александровича, – Александра Петровна взывает о сострадании к дочери поэта!

Так уж распорядилась судьба, что Марии Гартунг суждено было немногим пережить свою сердобольную сестру – дочь поэта скончалась в Москве, в марте голодного 1919-го.

А чуть ранее, в феврале того же года, умерла Александра Петровна – сердце её не вынесло утрат и горьких разочарований… Как и старшая Мария, она жестоко страдала от голода и болезней. По словам баронессы Врангель, её подруга умерла от истощения и крупозного воспаления лёгких, «превратившись в вешалку, обтянутую кожей».

Верно, о той безвозвратной потере не раз вздохнула Мария Дмитриевна. И не её ли заслуга (ныне позабытая), что бесценные реликвии, связанные с именем поэта, были спасены и оказались там, где они и должны были быть – в Пушкинском Доме?!

Кстати, сама баронесса, урождённая Дементьева-Майкова, принадлежала по матери к роду Полторацких. Фамилия известная в отечественной истории, да и в пушкиноведении: некоторых из её представителей удостаивал дружбой Александр Сергеевич. Дружен был Пушкин и с родным дедом баронессы Сергеем Дмитриевичем Полторацким, известным библиофилом. Стоит вспомнить, что и красавица Анна Керн, в девичестве Полторацкая, воспетая поэтом, приходилась баронессе дальней родственницей.

Но после революционного Октября упоминание о дворянских корнях, мягко говоря, не приветствовалось. Жить в Петрограде с фамилией Врангель значило подвергаться смертельному риску. Генерал Пётр Врангель в буквальном смысле готовил побег своей матери. Поздней осенью 1920-го ей с помощью друзей удалось пересечь финскую границу, добраться до Германии, затем до Сербии и там наконец-то встретиться с любимцем Петром…

К тому времени Александры Араповой, соратницы баронессы, уж не было в живых. Безжалостное красное колесо буквально подмяло под себя и молодую жизнь штабс-ротмистра Андрея Арапова, внука Наталии Николаевны… А вот старший, Пётр, генерал царской армии, и в жестоких боях Первой мировой, и в чудовищных большевистских репрессиях счастливо уцелел. Благодаря чуду его спасения (иначе и не скажешь!) уцелел и портрет пушкинской Мадонны.

Всё же имя славного генерала забыто в нынешней пушкинистике. Да и в отечественной истории… А ведь ему, как говаривали прежде, принадлежит «титул спасителя» бесценной реликвии. Отдадим должное: достойнейшего сына, названного в честь деда-генерала Петра Ланского, воспитала Александра Петровна!

История брюлловской акварели, или, вернее, её обретения, неразрывно соединена с судьбой Петра Ивановича Арапова. Именно он передаст портрет своей бабушки (ах, как не вяжется это с воздушным обликом красавицы!) в Пушкинский Дом. А значит, сохранит его для будущих поколений почитателей Пушкина, да и потомков великого поэта.

Небольшое отступление. Родился Пётр Арапов в Петербурге в феврале 1871-го. Из Пажеского корпуса выпущен корнетом в Кавалергардский полк. Затем стремительная военная карьера: командир 2-го лейб-драгунского Псковского Её Величества полка, командир Кирасирского полка в Гатчине, и вот уже в 1913-м, юбилейном для династии Романовых году, он – генерал-майор и зачислен в Свиту!

Дочь генерала Мария Арапова, правнучка Натали, вспоминала: «Императрица Мария Фёдоровна любила папу. В день Петра и Павла были его именины, и в тринадцатом году, когда он уже командовал кирасирами и мы все жили в Гатчине, она пришла к нам домой поздравить его с Днём Ангела. <..> Императрица пришла к нам из дворца пешком, через парк, без всякой свиты, вдвоём со старой герцогиней Эдинбургской, своей золовкой, дочерью Александра II. <..> Когда гости вошли, они со всеми поздоровались… а меня и царица, и герцогиня поцеловали в щёку. Это в последний раз, что я видела Императрицу, через год началась война, и папа ушёл с кирасирами на фронт».

Хочется думать, что вдовствующая императрица обратила тогда свой взор на чудесную акварель Натали Пушкиной. Ведь Мария Фёдоровна, как и её венценосный муж Александр III, слыла давней поклонницей русского гения! А значит и его любимой жены. Покровительствовала их внучке Ольге Павловой, в девичестве Пушкиной, директрисе Школы образцовых нянь в Царском Селе, бывала в пушкинском музее Императорского лицея и, бесспорно, знала множество стихов великого поэта.

…В августе четырнадцатого генерал Арапов свой лейб-гвардии Кирасирский Её Величества полк повёл в Восточную Пруссию. Лихо и дерзостно дрался с немцами. Яркий словесный портрет храбреца-генерала принадлежит перу его сослуживца князя Владимира Трубецкого: «Новый бравый свитский генерал Пётр Иванович Арапов – хороший и понимающий своё дело начальник, большой барин, отличный кавалерист, страстный любитель и тонкий знаток лошадей. На потрясающей огненной кобыле галопом подъезжал он к полку, встречавшему своего командира бряцанием обнажаемого оружия и звуками полкового марша, играть который полагалось при встречах больших начальников. Барским голосом здоровался Арапов поочерёдно с каждым эскадроном, бросая на ходу короткие начальнические замечания, вроде: “Корнет такой-то, возьмите свою лошадь в шенкеля!”, или “Ротмистр такой-то, как у вас выровнен четвёртый взвод?!” С каждым эскадроном генерал здоровался по-разному. Для каждого эскадрона у него были особые интонации голоса: “Здорово молодцы эскадрона Ея Величества!”, бросал он грубым баритоном. “Здорово, второй!” – выкрикивал он особенно отрывисто и небрежно. <..> Генерал был мужчина плотный, круглолицый, имел изломанный короткий нос – результат давнишнего падения с коня. Он носил коротко подстриженные седеющие усики и имел привычку осанисто подбочениваться. Генерал был великолепен и, по-видимому, это сознавал».

За отчаянную храбрость на поле боя Пётр Арапов в мае 1915-го награждён золотым Георгиевским оружием. А в следующем году, получив тяжёлую контузию, принуждён выйти в отставку в чине генерал-лейтенанта. Поселился с семьёй в Гатчине, неподалёку от дворца, любимой резиденции Романовых, – там и встретил октябрь семнадцатого. А сам царский дворец, вернее, его часть, захваченная красногвардейцами, являла собой подобие дантовского ада. «Красным безумием» охвачен был не только старый Гатчинский дворец, но и весь город: начались жестокие гонения на офицеров царской армии.

Не избежал сей горькой чаши и генерал Пётр Иванович Арапов. Об испытаниях, что пришлось пережить ему, боевому офицеру, во времена красного террора, повествует дочь, Мария Петровна: «Летом 1919 года, во время наступления белых на Петроград, когда начались у нас массовые расстрелы, в целях оздоровления, как тогда говорили, тыла Красной армии, нас предупредили, что ночью нас всех тоже арестуют. Что будет дальше – гадать не нужно было, так как списки, кого пускать налево, составлялись заранее, а других тогда и не брали. Надо было немедленно бежать в Петроград, так как там, наверное, нас в списках не было, но билеты на вокзале без пропусков не продавались.

В Петрограде папу всё-таки тоже посадили, по доносу соседей, но так как в списках его не было, то следователь на Шпалерной выпустил его на волю и сказал: “В Петрограде вы можете жить спокойно, а в Гатчине – власть на местах. Туда вам возвращаться нельзя”». Тем более что в октябре 1919-го войска Северо-Западной армии генерала Николая Юденича захватили Гатчину, Красное Село и Царское Село.

Лишь в двадцать четвёртом году, с окончанием Гражданской войны, семья генерала Арапова возвратилась в Гатчину. Вернулся домой и портрет Натали Пушкиной. Верно, вместе с изгнанным семейством «путешествовала» и брюлловская акварель. Вряд ли старый генерал решился оставить её в опустевшем гатчинском доме, ведь почти невесомую семейную драгоценность легко было взять с собой. Невзирая на все тогдашние беды и невзгоды, сберегались внуком Наталии Николаевны и другие реликвии, сопряжённые с именем Пушкина.

После возвращения в Гатчину, в 1927-м (в год грустного юбилея – девяностолетия со дня трагической смерти поэта!), Пётр Иванович Арапов преподнёс в дар Пушкинскому Дому акварель с ликом красавицы Натали.

Ровно через три года после того бескорыстного дара заслуженный генерал мирно почил в своём доме, чудом избежав мучительной смерти на Соловках либо в одном из северных, так называемых исправительно-трудовых, лагерей. Остался чист и верен давним убеждениям, служить новой власти не захотел…

Так уж случилось, что имя генерал-лейтенанта Петра Арапова вплелось в судьбу любимой поэтом акварели, снискавшей славу лучшей в истории русского искусства.

Вот необычная связь, поистине фантастическим образом скрепившая имена Наталии Пушкиной, её портретиста Александра Брюллова с Екатериной Великой. Вернее, с судьбой памятника императрицы, известного как «Медная бабушка». Но каким же образом?

Исторический экскурс: в самом сердце Москвы, в Кремле, стоит так и не сделавшая ни единого выстрела Царь-пушка, отлитая ещё в царствование Фёдора Иоанновича. Будто и прозвище далёкого предка поэта, давшее самую славную в России фамилию, вобрало в себя древнее артиллерийское орудие!

Орнамент лафета Царь-пушки выполнен по проекту Брюллова-старшего (!), и ныне красуется на нём сцена битвы льва со змеёй, олицетворением недругов России. Сам же чугунный лафет был отлит на петербургском заводе Берда, крупном литейном заводе, основанном ещё на исходе века восемнадцатого шотландцем Чарльзом Бердом, имя коего надолго стало символом успеха. На том знаменитом заводе отлиты и декоративные чугунные ядра, что горкой возлежат близ кремлёвской Царь-пушки. Известен день – 16 февраля 1835 года, – когда владелец завода Чарльз Берд сообщил о готовности чугунных лафетов, вот-вот должных отправиться из Петербурга в Москву.

В один из цехов петербургского завода Берда и была доставлена на переплавку «Медная бабушка», данная в приданое Натали Гончаровой и вызвавшая столько тревог и забот вначале жениха, а потом уж и мужа-поэта.

Внучки Афанасия Николаевича Гончарова, в их числе и любимица Наташа, росли бесприданницами. И когда впервые Александр Пушкин, ещё женихом, приехал в Полотняный Завод, «Бабушка», статуя Екатерины II, заказанная прадедом Натали в память посещения императрицы гончаровской усадьбы, по-прежнему пылилась в подвалах дома. Ей уготована была незавидная участь – пойти на переплавку, чтобы хоть как-то поправить финансовые дела семейства. Наташина свадьба была уж не за горами, а статуя послужила приданым Натали.

Весила бронзовая Екатерина сотни пудов и стоила, по расчётам, сорок тысяч рублей. Именно от её успешной продажи решалось, когда же наступит долгожданная свадьба. Отныне от статуи, «заводской Бабушки», как называл её поэт, зависело всё – душевное спокойствие, счастье, сама его жизнь! Она, «бронзовая гостья», таинственным образом вторглась в судьбу поэта и, словно живая властная государыня, противилась его близкому счастью.

Вначале поэт словно подсмеивался над столь нелепым препятствием, спрашивая невесту: «Что поделывает заводская Бабушка – бронзовая, разумеется? Не заставит ли вас хоть этот вопрос написать мне?»

Заводское клеймо на колесе Царь-пушки: «Бердъ 1835». Фотография Л.А. Черкашиной. 2024 г. Публикуется впервые

Потом «Бабушка» начинает досаждать Пушкину – он не выдерживает и гневается: «За Бабушку… дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить ее уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня…»

Поэт обращался с просьбой о высочайшем позволении на переплавку памятника, но саму статую он тогда не видел, представляя её «уродливой бронзовой глыбой». Позднее Александр Сергеевич великодушно отнёсся к замечательному памятнику, который, по его словам, «был отлит в Пруссии берлинским скульптором». Статуя Екатерины II являла собой величественное бронзовое изваяние высотой более трёх метров. Сохранилось её описание: императрица была представлена «в малой короне на голове, в римском военном панцире поверх длинного широкого платья, опоясанного поясом для меча, в длинной тоге, падающей с левого плеча. Левая рука приподнята, правая же опущена с указывающим перстом на развернутую книгу законов, ею писанных…».

В письме к графу Бенкендорфу Пушкин каялся, что прежде поддерживал намерение господина Гончарова «расплавить колоссальную статую Екатерины II». Утверждая, что «статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить её ради нескольких тысяч рублей…»

Занимала судьба «заводской Бабушки» и двадцатилетнюю Натали. В годовщину своей свадьбы – 18 февраля 1833 года – она обратилась к «Его Сиятельству милостивому государю» князю Петру Михайловичу Волконскому, министру двора, с просьбой выкупить статую императрицы. Князь Волконский ответил вежливым отказом, сославшись на «очень стеснённое положение, в котором находится в настоящее время императорский Двор».

По поводу «Медной бабушки» было немало хлопот и беспокойств, продать её удалось лишь осенью 1836-го «коммерции советнику» заводчику Берду. Выручил за неё поэт не так уж много – всего три тысячи ассигнациями.

Ещё несколько лет пролежал заброшенный памятник (кстати, переплавленная статуя должна была пойти на барельефы Исаакиевского собора!) на дворе литейного цеха завода Берда в ожидании печальной своей участи, пока случайно не попался на глаза братьям Коростовцевым, уроженцам Екатеринослава. Братья-купцы порадели тому, чтобы выкупить статую императрицы на пожертвования именитых горожан (за семь тысяч рублей серебром), а затем торжественно воздвигнуть в центре губернской столицы, – на площади перед кафедральным собором, который некогда заложила сама Екатерина Великая. Но это уж иная история.

Как-то Гоголь устами своего героя пытался познать, «почему простую головку, простой портрет Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана, Корреджио можно назвать историческою живописью, и почему огромная картина исторического содержания всё-таки будет tableau de genre (жанровая картина. – фр.), несмотря на все притязанья художника…».

Так вот, «простая головка» Натали Пушкиной, творение Брюллова-старшего, более чем блестящий светский портрет! Акварель – исторична.

Кажется, никто проникновеннее, чем живописец Александр Иванов, не смог постичь суть творчества своего собрата: «Смотрел сегодня акварели Брюллова-старшего. Удивительно, как этот человек, строящий громады из камня, умеет быть таким трепетным на бумаге. В этом есть какая-то тайна – возможно, ключ к пониманию всей нашей эпохи».

Но ведь сказано то было в эпоху пушкинскую! Александру Иванову ведомы были архитектурные творения Брюллова: Пулковская обсерватория, один из символов русской науки; здание штаба Гвардейского корпуса на Дворцовой площади; Лютеранская церковь Святого Петра в Петербурге, памятник-колонна победе русских на Куликовом поле. Не забыт и созданный Александром Брюлловым редкостный интерьер «Помпейской столовой» в Зимнем дворце.

А его акварель с запечатлённым на ней юным ликом Натали волновала сердца и будоражила воображение не только современников славного художника и архитектора!

Уж много позже, в начале века двадцатого, знаток искусств Павел Муратов вторит создателю «Явления Христа народу»: «В его (Александра Брюллова) камерных портретах – весь воздух пушкинской эпохи. Когда смотришь на акварельный портрет Наталии Николаевны Гончаровой, кажется, будто видишь не изображение, а само время, застывшее в хрупком равновесии между водой и пигментом». Стиль художника-акварелиста называли «эффектом живого дыхания бумаги» и «поэзией в красках».

И, наконец, современник Брюллова-старшего и приятель поэта Пётр Вяземский словно вывел некую формулу: «Его акварели подобны стихам – совершенны по форме, но требуют вдумчивого читателя». Добавлю, и слушателя! Натали Пушкина на портрете вовсе не безмолвна, она тихо-тихо рассказывает историю своей жизни, любви, великой потери, самой смерти и возрождения. Стоит лишь вслушаться.

Без пистолетов в пушкинскую эпоху не было бы и… жизни. Спокойной, разумеется. Вспомнить хотя бы долгие странствия Александра Сергеевича по необъятной матушке-России. И повсюду сопровождали его дорожные пистолеты: каретные либо карманные и поясные. На российских дорогах в те достопамятные времена встречалось немало разбойничьих шаек и лихих людей; да и сами постоялые дворы таили порой явную опасность, – устраиваясь в них на ночлег, осторожные путники клали под подушку пару пистолетов. Риск был равно как для кошелька, так и для самой жизни! Вспомним, что и голодные волчьи стаи являли собой для путешественников угрозу, вовсе не мнимую.

Каретные пистолеты, на то они и каретные, имели подчас целых два ствола крупного калибра, а в экипажах для них отводились особые гнёзда-ячейки. Вот и Фаддей Булгарин тщеславился собственным новеньким экипажем – «дормезом варшавской работы», в стенках коего «по обеим сторонам сиденья были два потайных ящика, и в каждом ящике было по паре заряженных пистолетов».

Своего дормеза, а это большая дорожная карета, предназначенная для долгих поездок, удобная и для сна в пути (оттого и названа «dormeuse», буквально «соня», от французского «dormeur» – «спящий»), у Пушкина, увы, не было, а вот пистолеты были.

Не забыл он их взять в дальнее путешествие, в бывший разбойничий край, в Оренбургскую губернию, куда отправился по следам самозванца Емельки Пугачёва. Занятное тому свидетельство симбирской барышни Констанции Габленц, в замужестве Коротковой: «Однажды осенью во время урока танцев по зале пронёсся слух, что приехал сочинитель А.С. Пушкин. Мы все уже сидели по стульям и при его общем нам поклоне сделали ему реверанс; через несколько минут мы все с ним познакомились и стали просить его танцевать с нами; он немедленно же согласился, подошел к окну, вынул из бокового кармана пистолет и, положив его на подоконник, протанцевал с каждой из нас по нескольку туров вальса под звуки двух скрипок, сидевших в углу».

Тогда, в сентябре 1833-го, барышня Констанция брала уроки танцев вместе с Елизаветой, дочерью симбирского губернатора Александра Михайловича Загряжского, и дальнего родственника жены поэта. А самой Елизавете Загряжской в грядущем предстояло стать… Пушкиной, супругой Лёвушки! Так что в тот сентябрьский день Пушкин прошёлся в вальсе и с будущей своей невесткой.

Ранее, будучи в Москве, Пушкин играл с Александром Загряжским в штосс. В игре оной поэт был несчастлив, но вот поставил на кон пару пистолетов и… отыгрался! Ещё одно свидетельство, – пистолеты давно уж стали необходимыми спутниками Пушкина. К слову, в другой раз в карточной игре с тем же Загряжским Пушкину пришлось поставить на кон… рукопись пятой главы «Онегина». По счастью, поэту удалось отыграть своё детище!

Дорожные пистолеты легко было купить в оружейных лавках. Можно по отдельности, но, дабы надёжно обезопасить себя, следовало приобрести целый гарнитур: несессер с парой каретных либо парой карманных пистолетов. А то, отправляясь в долгий путь, захватить и те и другие.

Итак, спрос на дорожные пистолеты (ravelling pistols. – англ.), а к ним относились каретные пистолеты (carriage pistols. – англ.), карманные (pocket pistols. – англ.) и поясные (belt pistols. – англ.), был чрезвычайно велик.

И как с благодарностью не вспомнить затею Павла Нащокина, московского чудака и приятеля поэта! В его крошечном «Чудо-домике» хранилась и пара дорожных пистолетов (правда, без мушки) длиной чуть более четырёх сантиметров. Дуло же самого «рокового ствола» не превышало тридцати миллиметров! Масштаб игрушечного пистолета равнялся один к пяти, и, значит, легко подсчитать, что карманный пистолет был немногим более двадцати сантиметров. А смертоносная пуля, посланная разбойнику на дороге, вылетала из ствола диаметром всего в полтора сантиметра!

Но вот что любопытно. Павел Войнович шёл в ногу со временем и, в отличие от кремневых пистолетов француза Лепажа, уже устаревших, его «нащокинские» пистолеты более совершенны, они – капсюльные. В основе их ударной силы отнюдь не искра, что высекалась от удара кремня об огниво, стальную пластину, а капсюль – колпачок или трубочка, начинённая гремучей смесью. Дорожные пистолеты из «Чудо-домика» любовно уложены в футляр из чёрного дерева, обитый шёлком и синим бархатом, где и покоятся доныне в пушкинском музее Петербурга.

Были в ходу и седельные пистолеты: гладкоствольные с кремнево-ударными замками; числились они табельным оружием кавалеристов. Длинные и тяжёлые седельные пистолеты как нельзя лучше годились и для охоты на крупного зверя.

Не единожды приятели, да и знакомцы Пушкина, подмечали его страсть к оружию. Искусство стрельбы требовало постоянных упражнений. Так, в Кишинёве каждое утро поэта начиналось с пальбы из пистолета. Подобно заядлому стрелку, Пушкин беспрестанно упражнялся в стрельбе. Из скупых воспоминаний современников словно само собой складывается мозаичное полотно.

Александр Вельтман, поручик квартирмейстерской части и участник военно-топографической съёмки в Бессарабии (это ему принадлежат слова, обращённые уже к женатому Пушкину: «Ты – поэт, а жена твоя – воплощенная поэзия»), оставил яркие строчки о бытии приятеля-поэта в Кишинёве: «Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постели и стрелял из пистолета в стену». Подметил рассказчик и другую странность обстановки молодого поэта: «Все стены его комнаты с голубыми обоями были облеплены восковыми пулями». Впрочем, всё это поручик Вельтман относил к «неизбежным спутникам гениальной молодости».

Точно так же будет поступать и будущий пушкинский герой Сильвио: «Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные».

В Кишинёве же, судя по многочисленным мемуарам, поводов для столкновений у Пушкина было предостаточно. Потому-то и карманные пистолеты всегда имелись при нём: так в октябре 1820-го поэт угрожал ими Фёдору Орлову, а в марте 1822-го – Тодору Балшу. Пушкин вызвал Балша – спатара, приближённого господаря, или, как именовал его поэт, «ясского пана», на дуэль. По счастью, стреляться не стали. И всё потому, что добрейший генерал-лейтенант Инзов, к канцелярии коего и был прикомандирован опальный Пушкин, посадил поэта за ссору с Тодором Балшем под домашний арест. Дабы охладить его юношеский пыл.

После сего инцидента Пушкин утверждал, что отныне не решается ходить безоружным и, смеясь, демонстрировал встречным знакомым свой карманный пистолет, – «гарантию» его чести.

И вновь в Бессарабии чуть было не случилось дуэли со статским советником Лановым, в запальчивости назвавшим Пушкина «молокососом», а тот в ответ припечатал его острым словцом «виносос»!

А чуть ранее разгорелся конфликт с неким французским бароном. Однако, получив картель от Пушкина, барон, зная, что тот метко стреляет из пистолета, выбрал для себя вместо дуэльных пистолетов ружьё, чем немало подивил и повеселил секундантов. От души расхохотался и Пушкин. Мир был восстановлен, и кровопролития не случилось.

Не случилось дуэли и с другим французом, Дегильи, слывшим в обществе подкаблучником. Пушкин не мог отказать себе в удовольствии посмеяться над сей слабостью и, как следовало ожидать, получил оскорбление в свой адрес. Бывшему французскому офицеру вновь послан картель, но… Дегильи отказался принять вызов. Тогда в июне 1821-го Пушкин отправил ему нелицеприятное письмо, а, для памяти, в сердцах набросал карикатуру на Дегильи, изобразив его в неглиже и снабдив сентенцией (на французском) от имени «героя»: «Жена!.. штаны… а дуэль-то моя!.. эх, право, пускай она сама как хочет отыгрывается, раз она играет первую скрипку».

Не стихала пальба из пистолетов и в Одессе, именно там Пушкин завёл массивную железную трость, которую при ходьбе он часто бросал перед собой, дабы «рука была твёрже». Дуэлей не было, но упражнения в стрельбе не прекращались.

И в своём псковском сельце Михайловском не оставлял Пушкин любимого занятия. Доказательством чему рассказ его кучера Петра Парфенова: «А не то дома вот с утра из пистолетов жарит, в погреб, вот тут за баней, да раз сто эдак и выпалит в утро-то». То михайловское стрельбище, где красовалась изрешечённая пулями мишень, находилось за банькой, в укромном месте.

Занятный эпизод: когда в Михайловское нежданно прискакал фельдъегерь с приказом срочно доставить Пушкина в Москву, то, по словам того же Петра Парфенова, события развивались так: «Надо было в Тригорское посылать за пистолетами, они там были оставши; ну, Архипа-садовника и послали. Как привёз он пистолеты-то, маленькие такие были в ящичке, жандарм увидел и говорит: “Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны”. – “А мне какое дело? мне без них никуда нельзя ехать; это моя утеха”».

Свидетельством любимой «утехи» поэта и мемуары его приятеля Алексея Вульфа: «Вы, вероятно, знаете, Байрон так метко стрелял, что на расстоянии 25-ти шагов утыкивал всю розу пулями. Пушкин, по крайней мере, в те годы, когда жил здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне; он его изучал самым старательным образом и даже старался усвоить себе многие привычки Байрона. <..> А чтобы сравняться с Байроном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мной сажал пули в звезду».

Порой не только в звезду, но, возможно, и в… комнатную муху, подобно Сильвио, герою повести «Выстрел»: «Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несёт ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!»

Пистолет пушкинской поры

Вот и Зарецкий из «Евгения Онегина», знаток дуэльного кодекса и педант, удостоен лестных строк:

Бывало, льстивый голос светаВ нем злую храбрость выхвалял:Он, правда, в туз из пистолетаВ пяти саженях попадал…

Как полагал герой Сильвио, и весьма справедливо, – «пистолет требует ежедневного упражнения». Этому правилу следовал и сам автор повести. Верно, украшением его скромного домика в Михайловском служило собранье пистолетов, – быть может, как и у Сильвио, то было «единственной роскошью бедной мазанки».

Пистолет «вручён» автором и другому своему герою – Германну из «Пиковой дамы». Вот безумец, желающий выведать роковой секрет, проникает в особняк старой графини Анны Федотовны Томской, пряча до поры до времени своё оружие. Однако все страстные мольбы Германна «назначить… эти три верные карты» не произвели на старуху-графиню должного действия:

«Графиня молчала; Германн стал на колени.

– Если когда-нибудь, – сказал он, – сердце ваше знало чувство любви, если вы помните её восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, – всем, что ни есть святого в жизни, – не откажите мне в моей просьбе! – откройте мне вашу тайну! – что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, – я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут её чтить, как святыню…

Старуха не отвечала ни слова.

Германн встал.

– Старая ведьма! – сказал он, стиснув зубы. – Так я ж заставлю тебя отвечать…

С этим словом он вынул из кармана пистолет.

При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима.

– Перестаньте ребячиться, – сказал Германн, взяв её руку. – Спрашиваю в последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? – да или нет?

Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла».

Как точен в деталях Пушкин! Безумец Германн, пытавшийся выведать у старой графини тайну трёх карт, уповает на устрашающее действие пистолета. Знатоки не обошли вниманием и такую, казалось бы, незначительную деталь: Германн отправился к дому графини, невзирая на «ужасную погоду», лишь в сюртуке «петербургского покроя», без шинели, где стоически ожидал назначенного часа. Почему так? Да ведь тяжёлая шинель сковывала бы быстроту движений, нужную при владении пистолетом.

Но гвардейским инженерам, к коим относился пушкинский герой, пистолеты не полагались, посему и тогдашняя офицерская форма не была для них приспособлена. И всё же Германн достаёт свой пистолет из кармана!

Иллюстратор «Пиковой дамы» (замечу, первый!), князь Григорий Гагарин, представил Германна именно с карманным пистолетом, нацеленным на старуху-графиню. Стоит заметить, что с поэтом у князя-художника явились дружеские связи, чему он сам свидетельствует. «Я познакомился с Пушкиным-автором, – пишет Гагарин княгине-маменьке в ноябре 1832-го. – Мы в очень хороших отношениях. Я ему рисую виньетки для “Руслана и Людмилы”».

Германн угрожает графине. Художник Г. Гагарин. Иллюстрация к «Пиковой даме». 1834 г.

А через год новое признание любезной маменьке: «Пушкин написал новые сказки в стихах для того, чтобы я сделал к ним виньетки. Издание 1-й сказки принесёт нам 30 000 р., которые мы разделим между собой. Он так восхищён моими виньетками, что это вернуло ему вдохновение и он будет писать роман – только для виньеток». Умел, однако, Пушкин и одарить, и вдохновить добрым словом своих поклонников!

Германн наводит на старуху-графиню пистолет. (Вместо карманного ошибочно изображён седельный пистолет). Иллюстрация к «Пиковой даме» А.Н. Бенуа. 1910 г.

Боевой офицер князь Гагарин, хоть именовался художником-любителем, но весьма преуспел в своём искусстве. «Этому карандашу, – утверждал Белинский, – так повинуется русская действительность, русская природа!..» И другой отзыв знаменитого критика о Гагарине: «Один известный любитель, скрывший своё имя, – не только мастер рисовать, но и великий художник и знает Россию».

Другие же иллюстраторы «Пиковой дамы», а их немало, не столь точны. Так, художник-акварелист Валериан Лангер (он же воспитанник Царскосельского лицея и знакомец поэта) изобразил Германна в спальне графини с седельным (!) пистолетом.

Вот это-то оружие, длинное и тяжёлое, незаметно пронести в кармане, и даже уместить его туда, было бы нереально! Седельные гладкоствольные пистолеты, снабжённые кремнево-ударными замками, числились боевым оружием кавалеристов. Оттого-то и название своё получили от кавалерийского седла. Были они подчас незаменимы на охоте на вепря или волка.

Но то на охоте, – вспомним, однако, Владимира Дубровского, застрелившего из карманного пистолета троекуровского мишку. «Шутка» русского барина не удалась, – смельчак Дубровский, поступивший в господский дом как француз-гувернёр Дефорж, принял молниеносное и спасительное для чести дворянина решение. Вот как о том повествуется в романе: «Несколько дней спустя после приезда учителя, Троекуров вспомнил о нём и вознамерился угостить его в медвежьей комнате: для сего, призвав его однажды утром, повёл он его с собою тёмными коридорами; вдруг боковая дверь отворилась, двое слуг вталкивают в неё француза и запирают её на ключ. Опомнившись, учитель увидел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая своего гостя, и вдруг, поднявшись на задние лапы, пошёл на него… Француз не смутился, не побежал и ждал нападения. Медведь приближился, Дефорж вынул из кармана маленький пистолет, вложил его в ухо голодному зверю и выстрелил. Медведь повалился».

Нападение на свадебный поезд. Художник Б. Кустодиев. Иллюстрация к «Дубровскому». 1919 г.

Взбешённый поначалу Троекуров учинил было допрос с пристрастием, дескать, «кто предварил Дефоржа о шутке, для него предуготовленной»? Но благодаря Маше, переведшей «учителю-французу» отцовские вопросы, уверился, что Дефорж «не слыхивал о медведе», но всегда держит при себе заряженные пистолеты, дабы достойно ответить за обиду, ему причинённую, и за кою, он, «по своему званью», не может «требовать удовлетворения».

С бедного мишки по приказу барина Кирила Петровича была тотчас снята шкура. А избавивший «хозяина русского леса» от неподобающей жизни в неволе храбрец-«гувернёр» удостоился барской похвалы. Происшествие это, как известно, послужило началом трогательного любовного романа. Героиня Мария Кирилловна изумлена мужеством и хладнокровием «француза-учителя»: «она видела мёртвого медведя и Дефоржа, спокойно стоящего над ним и спокойно с нею разговаривающего». Так что медведю, столь горько поплатившемуся за «забаву» жестокосердного своего хозяина, определено было сыграть особую роль в знаменитом «разбойничьем романе», – роль косматого «любовного катализатора»!

Но и другой персонаж «Дубровского», князь Верейский, новоиспечённый супруг Маши, тоже пускает в ход карманный, он же и дорожный, пистолет: «Это Дубровский, – сказала княгиня. Князь, не теряя присутствия духа, вынул из бокового кармана дорожный пистолет и выстрелил в маскированного разбойника. <..> Дубровский был ранен в плечо, кровь показалась. Князь, не теряя ни минуты, вынул другой пистолет…»

Быть может, старый князь, не растерявший самообладания и пустивший в ход пистолет, и возвысился несколько в глазах молодой супруги…

Ну а дотошные пушкинисты подсчитали: слово «пистолет» встречается у Александра Сергеевича шестьдесят три раза!

Рисунки Пушкина на полях рукописей – давний и пристальный предмет изучения его почитателей.

Легко продолжить: ни пистолетов… Увы, уж без рифмы.

Средь стихотворных строк остались начертанные Пушкиным не только милые дамские ножки, туфельки и головки, но и любимые им пистолеты. На рисунках, исполненных в 1819, 1828 и 1829 годах, пушкинисты распознали пистолеты с кремнево-ударными замками. Последний из них остался на полях «Путешествия Онегина», а первый – на черновой рукописи стиха «Позволь душе моей открыться пред тобою…»

Один из корифеев пушкинской графики, Эфрос, остроумно заметил, что рисунки поэта следует «читать так, как научились читать черновики пушкинских стихов». Рисунки Пушкина таят в себе некую мысль, тайное слово, сказанное им языком графики.

«Если пистолет, нарисованный в 1819 году, связан с преддуэльным настроением, – размышляет Татьяна Цявловская, не меньший знаток графики поэта, – то это могло быть после вызова Пушкиным Корфа… или, может быть, перед неизвестной нам дуэлью с Рылеевым, когда тот в 1819 году приезжал в Петербург».

Дуэльный гарнитур пушкинской поры. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

На более поздней рукописи поэмы «Полтава» запечатлён пистолет с рукоятью, характерной для карманных и дорожных его «собратьев». А всего известны шесть подобных рисунков поэта, – в эти-то часы горестных раздумий Пушкин мысленно хватался за пистолет!

«Это – пистолеты. Сухие, деловые, схематичные рисунки, – развивает ту же мысль Цявловская. – Устанавливая время возникновения этих рисунков и соотнося это время с фактами жизни Пушкина, мы убеждаемся, что рисунки пистолетов не только не наименее интересны и значительны во всем графическом наследии поэта, – но, напротив, это, может быть, наиболее важные и волнующие сигналы, симптомы внутренней жизни, отражающие надвинувшееся на Пушкина ожидание смерти, – мысли о самоубийстве, о назревшей дуэли…»

Реальной дуэли, или дуэлям, предшествовала дуэль поэтическая. Щемящая сцена вызова на поединок в «Евгении Онегине».

То был приятный, благородный,Короткий вызов, иль картель:Учтиво, с ясностью холоднойЗвал друга Ленский на дуэль.Он всё боялся, чтоб проказникНе отшутился как-нибудь,Уловку выдумав и грудьОтворотив от пистолета.

Начинается поединок, как известно, желанием Онегина позлить Ленского, позвавшего его к Лариным на «весёлый праздник именин». Дуэль приятелей, по задумке автора, свершилась через день после именин Татьяны. «Татьянин день», по современному исчислению, приходится на 25 января, а сама дуэль Онегина и Ленского случилась бы тогда 27-го. Правда, смещение календарных стилей, старого и нового, даёт подобный ответ. И тем не менее меж этими датами, разделёнными по времени, угадывается незримая связь: ведь именно 27 января 1837 года и грянет роковой для Пушкина дуэльный выстрел. Будто кровавым заревом вспыхнул тот морозный петербургский день!..

Дуэль Ленского и Онегина. Художник И. Репин. 1899 г.

Бессонная ночь пред поединком для романтика Владимира Ленского:

Домой приехав, пистолетыОн осмотрел, потом вложилОпять их в ящик и, раздетый,При свечке, Шиллера открыл…

Встаёт ото сна и сладко спавший Евгений:

Спешит Онегин одеваться,Слуге велит приготовлятьсяС ним вместе ехать и с собойВзять также ящик боевой.

В том «боевом ящике» слуга вслед за господином несёт готовые к поединку «Лепажа стволы роковые».

Вот пистолеты уж блеснули,Гремит о шомпол молоток.В граненый ствол уходят пули,И щелкнул в первый раз курок.Вот порох струйкой сероватойНа полку сыплется. Зубчатый,Надежно ввинченный кременьВзведен еще.

Велика сила предвидения собственной судьбы! Шестая глава романа, где «оживёт» дуэльная сцена, явлена в 1826 году, когда ещё ничто не предвещало губительного исхода для самого творца «Онегина».

Хладнокровно,Еще не целя, два врагаПоходкой твердой, тихо, ровноЧетыре перешли шага,Четыре смертные ступени.Свой пистолет тогда Евгений,Не преставая наступать,Стал первый тихо подымать.Вот пять шагов еще ступили,И Ленский, жмуря левый глаз,Стал также целить – но как разОнегин выстрелил…

Но как точно, как ясно угадан тот зловещий январский день! Всё случится, почти как в романе… Пророческий дар Пушкина, недаром однажды он полушутя воскликнул: «Душа моя, ей-богу, я пророк!»

В тоске сердечных угрызений,Рукою стиснув пистолет,Глядит на Ленского Евгений.

Не выпустил Онегин из рук пистолета, болезненно стиснув его рукоять. Невольно, как в мёртвой хватке, будто это что-то могло уж изменить…

Не судьба была и Александру Сергеевичу тихо скончаться от старости или болезней. Как ни парадоксально, но пушкинский поединок, послужив искуплению прошлых грехов поэта, проложил путь к его иной жизни и духовному спасению.

Дуэльный пистолет – странное приспособление, лишившее жизни русского гения. Дуэль – не отечественное «изобретение». Но на русской почве она обрела особенный национальный характер. И дворянская культура XIX столетия немыслима без дуэльных поединков, как и без литературных салонов, военных парадов, светских раутов и придворных балов.

Сочетание несочетаемого: этика дуэли.

Либо же:

Дуэль как пограничное состояние между жизнью и смертью, заключённое в графы дуэльного кодекса.

Дуэль как одна из составляющих понятия чести, и прежде всего дворянской. Высшая, обострённая степень её восприятия. Без чести нет смысла жить. Или-или…

Скорбная реликвия. Одним из пистолетов этого дуэльного гарнитура был смертельно ранен на поединке Пушкин

Дуэль как объект поэзии. «Певцу дуэли» Пушкину и самому суждено было стать её жертвой, принять романтическую смерть.

Дохнула буря, цвет прекрасныйУвял на утренней заре,Потух огонь на алтаре!..

Мог ли помыслить поэт, что в дни его молодости – его раздумий, влюблённости, озарений – где-то в далёкой Германии, в мастерской дрезденского оружейника Карла Ульбриха собирается пара дуэльных пистолетов: вставляют в них капсюльные замки, укладывают на зелёное сукно вместе с шомполом, пороховницей, свинцовыми пулями… и деревянный футляр защёлкивается на изящный запор. До поры до времени.

Увы, моя главаБезвременно падет…

Смерть пришла из Дрездена. Немецкий Дрезден – роковой для Пушкина город. Немецкая слобода в Москве, где появился на свет русский гений, и пистолет из Германии, лишивший его жизни. Тайные знаки судьбы, или «немецкая составляющая» жизни и смерти поэта?!

Немецкий пистолет в руке француза. Той, что не дрогнула.

Как причудливо и долго шла таинственная подготовка к дуэли! И пророчества ворожей, и собственные предчувствия поэта, и реальные жизненные обстоятельства вели к одному-единственному январскому дню.

Приближались к границам Российской империи не только будущий убийца поэта, но и смертоносное оружие. Пистолеты прибыли в Россию чуть позже, чем Жорж Дантес-Геккерн. Путь их лежал через Веймар, столицу Тюрингии, где властвовала тогда великая герцогиня Мария Павловна, сестра русского императора Николая I, покровительница… немецких гениев Шиллера и Гёте. В декабре 1835-го французский посол барон Амабль-Гильом де Барант, направляясь к месту новой службы в Петербург, сделал остановку в Веймаре, который Гёте остроумно именовал маленькой резиденцией, насчитывающей «десять тысяч поэтов и несколько жителей», и нанёс визит герцогине. Пара дуэльных пистолетов проследовала вместе со своим владельцем, французским послом, через самый поэтический город в Германии, дабы вскоре оказаться на берегах Невы.

…Пушкин готовился пустить свой пистолет в дело, но пуля Дантеса прежде нашла свою жертву. Он выстрелил, не доходя шага до барьера. Упал в снег смертельно раненный поэт, выпал из разжатой руки и его пистолет. «У меня ещё достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел», – очнувшись, внятно произнёс Пушкин. Пистолет, пришедший в негодность – стальное дуло забил петербургский снег, – был заменён.

Те события с кинематографической точностью отпечатались в памяти Константина Данзаса: «Пушкин первый подошёл к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

– Je crois que j'ai la cuisse fracassée. (“Мне кажется, что у меня раздроблена ляжка”. – фр.)

Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

– Attendez! je me sens assez de force pour tirer mon coup. (“Подождите, у меня ещё достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел”. – фр.)

Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою. При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Дантес упал. На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:

– Je crois que j'ai la balle dans la poitrine. (“Я думаю, что я ранен в грудь”. – фр.)

– Браво! – вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону».

Итак, раненый Пушкин опёрся на левую руку, прицелился и выстрелил. Увидев падающего Дантеса, отбросил свой пистолет.

Но именно тот, второй из дуэльной пары, из коего поэт успел сделать свой единственный выстрел, сослужил ему добрую службу. Пуля лишь царапнула руку его противника. Какое благо, что светлое имя Пушкина не омрачилось тяжестью великого греха!

В тот скорбный зимний день, в пятом часу пополудни, в лесу у Комендантской дачи прозвучали выстрелы – снег на Чёрной речке обагрился кровью…

Уже 29 января 1837 года император Николай I издал указ о привлечении к суду всех участников поединка, включая и секундантов: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу… о дуэли, произошедшей 27 числа сего Генваря, между Поручиком… Бароном Де-Геккереном и Камер-юнкером Пушкиным, – Высочайше Повелеть соизволил: судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ими окажутся лица иностранные, то не делая им допросов, и не включая в сентенцию Суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности…»

Была учреждена особая военно-судная комиссия при лейб-гвардии Конном полку. Председатель её – полковник, флигель-адъютант Бреверн, в состав суда вошли ещё шестеро полковых офицеров, следствие же вёл аудитор Маслов.

Первое заседание комиссии, а оно велось тайно, без огласки, прошло третьего февраля. Запись из военно-судного дела: «Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах в расстоянии 20-ти шагов так, чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5-ть шагов и стрелять по сопернику, не ожидая очереди. После сего секунданты, зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходиться: первый выстрелил Геккерн и ранил Пушкина так, что сей упал, но, несмотря на сие, Пушкин, переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвёл выстрел и ранил Геккерна, но не опасно. На сем поединок кончился, и как соперники, так и посредники их возвратились по домам…»

Каждая из сторон на суде представила свою версию конфликта, повлёкшего к поединку. Так поручик Жорж Дантес, он же барон де Геккерн, вкупе со своим секундантом виконтом д'Аршиаком, всячески старались очернить Пушкина, выставить его «виновником» вызова, а, следовательно, и смертельной дуэли. Лицейский друг поэта и его секундант инженер-подполковник Константин Данзас в пику им доказывал, что поединок спровоцировал сам Дантес вместе с его приёмным отцом, голландским посланником бароном Луи Геккерном. В ходе слушания не забыты были и анонимные пасквильные письма, адресованные поэту. И хоть авторство их так и не удалось установить судьям, но Пушкину-то известны были те сплетники и злопыхатели!

«Повинным в нарушении строжайшего запрета на дуэли и в причинении камер-юнкеру Пушкину смертельной раны» признан был поручик барон Дантес-Геккерн. Но и подполковника Данзаса суд признал виновным: «за произведённую первыми двумя между собой дуэль, а последний за нахождение при оной секундантом», или посредником, – так именовалось в деле.

На основании бывшего тогда в силе Воинского устава Петра I убийцу следовало приговорить к смертной казни через повешение – таковой приговор должны были вынести Дантесу. Однако ещё до окончания суда ему стало известно, что столь строгая кара не будет применена. Весть эта сильно повлияла на поведение подсудимого: оправившись от первого страха, он снова стал прежним Жоржем Дантесом – развязным и самоуверенным.

Да, в пушкинскую эпоху столь суровая кара уж не применялась. Приговор для Дантеса прозвучал так: «За вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретённого им российского дворянского достоинства, разжаловать в рядовые с определением на службу по назначению Инспекторского департамента».

А что же «красавец Жорж», кто в славе своей уподобился Герострату и чьё имя оказалось навечно занесённым в чёрные скрижали истории, – что думал, чувствовал он тогда? Вряд ли когда-либо смог осознать, что свершил в России, какое горе принёс народу, какой урон нанёс культуре страны, так радушно принявшей его. «Публика ожесточена против Геккерна, – писал в Париж брату Николаю Александр Тургенев, – и опасаются, что выбьют у него окна». Вторил ему и граф Владимир Соллогуб: «Ни у одного русского рука на него (Пушкина) бы не поднялась; но французу русской славы жалеть было нечего».

Слышны и другие дружеские голоса.

Василий Жуковский: «Мысль, что его нет, ещё не может войти в порядок обыкновенных, ясных, ежедневных мыслей».

Николай Гоголь: «Как странно! Боже, как странно: Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, и Пушкина нет…»

Наказание для убийцы определено минимальное: как не российский подданный, Дантес высылался за пределы империи и лишался всего лишь своих «офицерских патентов».

Жорж Дантес-Геккерн вновь пересёк границу России (и уж не по собственной воле!) в мартовский день 1837-го. В дипломатических архивах сбереглось донесение французского посла де Баранта: «Неожиданная высылка служащего г. Дантеса, противника Пушкина. В открытой телеге, по снегу, он отвезён, как бродяга, за границу, его семья не была об этом предупреждена. Это вызвано раздражением императора».

Однако же в свете было немало и тех, кто сочувствовал «бедному Жоржу». Поговаривали, что с Дантесом обошлись крайне сурово, представляя его неким героем и мучеником. Но время – беспристрастный судья – рассудило иначе…

«“Il faut que j'arrange ma maison”. (“Мне надо привести в порядок мой дом”. – фр.), – сказал умирающий Пушкин. Через два дня его дом стал святыней для его Родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел.

Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы и неаншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях (с перевранными датами рождения и смерти) пушкинских изданий. Он победил и время, и пространство», – веровала Анна Ахматова.

Судьба была милостива к поэту: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Пушкин умер не убийцей. Более того, просил не мстить за него Дантесу! Как это важно для всей его долгой и необычайно высокой посмертной судьбы. Ему было даровано три дня, чтобы проститься с женой и детьми, друзьями, исповедаться перед кончиной и уйти в мир иной христианином.

Россия до пушкинской дуэли и после неё. Две страны, две эпохи. Выстрел Дантеса обозначил смену эпох в России.

Некогда на вопрос комиссии военного суда: «Какие именно были условия дуэли и на чьих пистолетах стрелялись вы?» – Жорж Дантес ответил так: «Пистолеты, из коих я стрелял, были вручены мне моим секундантом на месте дуэли; Пушкин же имел свои».

Да, известно, и подполковник Константин Карлович Данзас, секундант Пушкина, и атташе французского посольства виконт Огюст д'Аршиак, секундант Дантеса, каждый имел по дуэльной паре – по два пистолета в ящике. И, как утверждал Данзас, схожих по своим боевым качествам.

Но куда же после смертельного поединка исчезли пушкинские пистолеты?! Вне сомнений, с места дуэли на Чёрной речке их взял с собой секундант Данзас. Константин Данзас вместе с доктором Далем и Жуковским все последние дни, когда земные мучения Пушкина достигли своего предела, неотлучно проводил у смертного одра поэта. Потом для него потянулись мучительные допросы военно-судной комиссии. И, наконец, услышал тяжкий приговор: лишить его, Данзаса, дворянства, чинов, золотого оружия «За храбрость» и разжаловать в солдаты. Однако позднее приговор был смягчён – как-никак, а почти двадцатилетняя безупречная служба, его ранения и высокие награды возымели действие. Суд определил заключить Данзаса на гауптвахте в крепости на два месяца, а после того «обратить по-прежнему на службу».

Константин Данзас, секундант поэта. Неизвестный художник. Ок. 1836 г.

Первым, кто вступился за товарища Пушкина, не отказавшего в просьбе быть его секундантом, стал Василий Андреевич Жуковский. В своей пространной записке государю о милостях несчастному семейству поэта есть и особая просьба: «Ещё одно почитаю обязанностью сказать слово о бедном Данзасе. Он должен быть предан суду. Благоволите позволить, чтобы он, который (больной от горя и от ран) не отходил от Пушкина, мог остаться на свободе до совершения похорон, и чтобы подвержен был домашнему аресту».

Верно, в те тревожные дни опальному офицеру было не до пистолетов, да и сам дуэльный гарнитур, как и кровавая тень друга, тревожили Константина Данзаса, не давали покоя душе. Не мог же он отнести «боевой ящик» в осиротевшую семью друга, передав его обезумевшей от горя Наталии Николаевне?!

Или всё же Данзас вернул его в дом на набережной Мойки? Не об этих ли пистолетах упоминал он Александру Аммосову, записавшему с его слов о невыносимых муках Пушкина в ночь с 27 на 28 января: «Вечером ему сделалось хуже. В продолжение ночи страдания Пушкина до того усилились, что он решился застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола; человек исполнил его волю. Но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. Данзас подошёл к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы».

Были ли то дуэльные пистолеты? Вряд ли. Скорее карманные, что лежали у Пушкина в ящичке его письменного стола и о которых он, по словам Данзаса, вспомнил в минуту нестерпимой боли. Да и объёмный «боевой ящик», если то действительно был он, спрятать в отделение письменного стола практически невозможно. И уж тем более – извлечь его.

Все эти подробности стали известны благодаря Александру Аммосову, автору книги «Последние дни жизни и кончина А.С. Пушкина», где он по рассказам Константина Данзаса сумел возродить скорбные дни и часы, что истекали в петербургском доме на Мойке.

Добавлю: Александр Аммосов, поэт, автор многих известных романсов, служил во время Кавказских походов (1859–1863) под командованием Данзаса. Подполковник резервного сапёрного батальона Константин Карлович «за недонесение» о дуэли сослан был на Кавказ, где на бивуаках, в часы спокойные от боёв, и поведал сослуживцу, молодому штабс-капитану Аммосову, храбрецу и весельчаку, несмотря на множество «ран, полученных им при защите Отечества», все подробности фатальной дуэли. Что и легли в основу будущей книги. Сам же Константин Данзас достойно прожил отведённые ему судьбой годы, выйдя в отставку в чине генерал-майора. Хоть и каялся всю жизнь, что не смог уберечь друга от смертельного выстрела…

И ещё горевал о пропаже бирюзового кольца-оберега, что подарил ему умирающий Пушкин.

И всё же вопрос вопросов: так где же те дуэльные пистолеты Пушкина, что призваны были явить свою смертоносную силу на Чёрной речке?! Что известно об их судьбе?

Увы, пистолеты, приобретённые Пушкиным на Невском проспекте в оружейном магазине Куракина (любопытная деталь: поэт купил их на деньги, вырученные от сдачи в залог фамильного гончаровского серебра!) исчезли в водовороте двух минувших веков. Лишь единственное упоминание: незадолго до Первой мировой они оказались в Польше, о чём и поведал иллюстрированный варшавский журнал «Swiatowid» («Святовид»), опубликовав фотографию дуэльных пистолетов.

Автор статьи, приуроченной к столетию гибели Пушкина и подписанной лишь инициалами «H.S.», заверял: «Пистолеты, которыми Пушкин и Дантес воспользовались в поединке, сохранились до настоящего дня и принадлежат ныне майору Альбину Земецкому в Познани. Они исполнены на известной оружейной фабрике Лепажа в Париже. Пистолеты покоятся в эффектном деревянном ящике, с металлической оправой и со щитком в центре крышки, украшенном инициалами “A.S. P.”. На внутренней стороне крышки, выложенной бархатом, – квадратная кожаная этикетка с надписью: “Type cree pour monsier Pouchkine 1836 à Lepage a Paris”. (Образец, сделанный для господина Пушкина. 1836 год. Лепаж в Париже. – фр.).

Это та самая оружейная фабрика, которая ранее производила оружие для бога войны – Наполеона. Надпись свидетельствует, что пистолеты изготовлены были для Пушкина по заказу незадолго до его смерти. Неизвестно, не заказал ли Пушкин пистолеты в предчувствии ожидающего его поединка с приятелем – поединка, который, как свидетельствуют биографы великого поэта, не имел, собственно говоря, существенного повода, а был лишь следствием интриги, затеянной одним из представителей дипломатического корпуса в Петербурге. В ящике сохранились доныне литые свинцовые пули, равно как и медные капсюли, использованные в поединке. В одном из угловых ящичков находится ещё билет благотворительной лотереи января 1837 года, приготовленный для забивания пороха». Найденный же лотерейный билет мог быть использован в качестве пыжа.

И далее автор продолжает: «Пушкин вышел на дуэль с пистолетом, который на нашем снимке вынут из ящика. Как утверждают биографы, поэт вовсе не имел намерения целить в приятеля. Выход на поединок был продиктован лишь стремлением положить конец сплетням о жене поэта и капитане (sik!) Дантесе. Пистолеты достались нынешнему их обладателю, майору Земецкому, незадолго до Первой мировой войны от некоего русского офицера в Варшаве. Несомненно, в наши дни эти пистолеты, несмотря на их трагическую роль, представляют собою один из важнейших памятников, связанных с именем знаменитого российского поэта, чья слава распространилась далеко за пределы тогдашней России». (Перевод с польского.)

Попробуем воскресить судьбу пушкинского дуэльного гарнитура. После поединка на Чёрной речке он оказался в руках секунданта Данзаса. Нельзя исключить, что по одной ему лишь ведомой причине (увы, Данзас был обречён на одиночество, – семьёй так и не обзавёлся) он передал «боевой ящик» кому-то из друзей-офицеров, поведав тому историю скорбного «подарка». Со временем дуэльная пара оказалась у безымянного русского офицера, служившего в Варшаве (тогда ещё Польша входила в состав Российской империи), и уже от него перешла к майору Альбину Земецкому. Подарена ли ему? Выкуплена ли?

Ясно лишь одно: польский майор слыл поклонником русского гения, ведь к фотографии пистолетов в журнале «Святовид» прилагался и гравированный портрет Пушкина из собрания самого Земецкого.

Сенсационная статья увидела свет в год нерадостного пушкинского юбилея, в 1937-м, и совсем скоро разразилась Вторая мировая. Кто бы тогда вспоминал об историческом оружии?!

Фатальный выстрел в январском Петербурге долгим эхо отозвался в чужих странах и городах. Кровь ещё прольётся, трагическая история продолжится. Владелец дуэльного гарнитура Альбин-Казимеж Земецкий (уроженец Варшавы 1890 года; выпускник Варшавского ветеринарного института; старший ветеринарный врач 2-го Уланского полка; позднее – 15-го Познанского Уланского полка, а значит, «лошадиный доктор»; затем – польский военнопленный; заключённый Козельского лагеря НКВД, что разместился тогда в Оптиной пустыни, святой обители) был расстрелян. Вместе со своими несчастными соплеменниками… По решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года: «Дела бывших польских офицеров рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания – расстрела. Рассмотрение дела провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения…»

Казнь свершилась в апреле того же года в Катынском лесу, к западу от Смоленска: среди расстрелянных четырёх тысяч четырехсот двадцати одного человека был и польский майор Земецкий. Владелец пушкинских пистолетов принял в затылок пулю от немецкого «Браунинга» либо «Вальтера РР», – именно этим пистолетам отдавали «предпочтение» чекисты в Катыни, поскольку советские «наганы» от частой стрельбы перегревались…

Казалось, что вместе с майором в тот ясный весенний день навсегда канула в Лету и тайна пушкинского дуэльного гарнитура. Нужно оговориться, тот оружейный гарнитур из Польши лишь предположительно принадлежал поэту.

Исследователь исторического оружия Виктор Файбисович, известный культуролог, ведущий научный сотрудник Эрмитажа, усомнился: для чего Александру Сергеевичу было заказывать пистолеты в Париже, коли их легко купить в оружейных магазинах Петербурга?! Впрочем, как и в губернских российских городах.

Счёл нужным Виктор Михайлович сделать запрос во Францию. Библиотекарь Музея армии в Париже, по просьбе русского искусствоведа изучив досконально старые конторские книги (поскольку владелец оружейной фирмы нумеровал свои изделия), сделала вывод: Анри Лепаж заказов от Пушкина не получал и не исполнял!

Не исключено, что памятную надпись на кожаной этикетке ящика сделал один из безымянных ныне владельцев дуэльного гарнитура поэта. И всё же, по уверению Виктора Файбисовича, «без натурного освидетельствования и всестороннего изучения пистолетов А. Земецкого решительно отвергнуть их связь с последним пушкинским поединком было бы столь же неосторожно, как и безоговорочно признать эту связь».

Печальная история, однако, не закончилась, как не завершились и разыскания исследователя. В начале нашего века вновь всплыли необычные подробности о судьбе пушкинских дуэльных пистолетов. Благодаря счастливой случайности след пистолетов вновь был найден. Настоящий остросюжетный детектив!

Скульптор Катаржина Пискорска, хранительница дуэльного гарнитура поэта, за работой. Варшава. Фотография 2000-х гг.

Польская газета «Ładny Dom» в 2005 году опубликовала эссе Лилианы Ямпольской об истории старого варшавского особняка. Внучка его первого владельца, пани Катаржина Пискорска (Katarzyna Piskorska), скульптор, повествуя о горестной судьбе родового гнезда, поделилась с автором радостью: во время реставрации дома, не избежавшего бомбёжки в годы Второй мировой, на мансарде, под крышей, нашли потаённый ящик с пушкинскими пистолетами. По словам пани Катаржины, этот дуэльный гарнитур подарен был её отцу Томашу Пискорскому (Tomasz Piskorski) графом Водзинским.

Стоит заметить, Водзинские – шляхетский род герба Ястржембец: к этому старинному графскому роду принадлежала и Мария Водзинска, польская художница и бывшая невеста Фредерика Шопена.

Правда, пани Катаржина ничего не слышала о статье, напечатанной в довоенном варшавском журнале, да и само имя Альбина Земецкого ей неведомо. Принадлежал ли найденный на мансарде дуэльный гарнитур прежде польскому майору? Тоже загадка… Известно, однако, что Катаржина Пискорска отдала на хранение в банк ящик с дуэльными пистолетами как ценную фамильную реликвию.

Какой-то злой рок витал над владельцами исторических пистолетов: отец Катаржины Томаш Пискорский в апреле того же 1940-го, что и майор Земецкий, был расстрелян. Но уже в Харькове…

Подпоручик Томаш Пискорский, владелец пушкинского дуэльного гарнитура. Польша. Фотография. 1936 г.

Осталось лишь несколько довоенных его фотографий, где он, подпоручик войска Польского, обучает харцеров – польских скаутов, да последняя почтовая открытка, отправленная им в феврале того злосчастного года в Варшаву по адресу: улица Снядецких, дом двадцать один. Свой сорок первый год, к слову, последний в его жизни, Томаш Пискорский встретил в Старобельском лагере близ Харькова…

Как хочется думать, поведали бы и майор Земецкий, и подпоручик Пискорский своим палачам, сколь необычной и памятной для русских реликвией они владеют, быть может, остались живы! Мысль, увы, несбыточная…

Но какой же из дуэльных гарнитуров, принадлежавших двум польским владельцам, считать пушкинским?! Шла ли речь об одних и тех же пистолетах или то были две разные пары? А для этого нужно было видеть сам дуэльный гарнитур, чудом уцелевший под крышей варшавского особняка, узнать у дочери подпоручика, какими судьбами в её семье оказались те пушкинские пистолеты.

…Апрельским утром 2010 года пани Катаржина Пискорска вступила на борт самолета, взявшего курс из Варшавы на Смоленск. Летела она в составе большой правительственной делегации. С благой целью – почтить память своих соотечественников, встретивших смерть в Катынском лесу. В субботу, 10 апреля, при заходе на посадку на военный аэродром Северный самолет Ту–154 потерпел крушение. То ли ошибка пилота, то ли сильный туман назывались причинами страшной катастрофы. Погибли все, в их числе и президент Польши Лех Качиньский с супругой.

Не стало и пани Катаржины (по иронии судьбы родившейся в 1937-м – в столетие со дня смерти Пушкина!), которая одна и могла прояснить загадочную историю фамильной реликвии. Её старшей сестры Анны тоже нет на белом свете…

И всё же надежда остаётся. Пока Варшава, а ведь это город не чуждый для Пушкина – в польской столице служил его младший брат Лёвушка, жила с семьёй и старшая сестра Ольга, – надёжно хранит эту тайну.

Его страдальческая тень,Быть может, унесла с собоюСвятую тайну…

«Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь, – мыслил Фёдор Михайлович Достоевский. – Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Быть может, постигнем тайну и пушкинских пистолетов. Вернее, их дальнейшую судьбу.

Зато история пистолетов, одним из коих был сделан Дантесом тот смертельный выстрел, хорошо известна. Она будто вобрала в себя имена и судьбы персонажей разных эпох: дипломатов, танцовщиков, политиков, поэтов, президентов – барона де Баранта, Лифаря, Лермонтова, Миттерана, Горбачева. И ещё потомка Пушкина – Георгия Воронцова-Вельяминова.

В том злосчастном году младший сын барона Эрнест де Барант по просьбе виконта д'Аршиака, секунданта Дантеса, одолжил своему приятелю дуэльные пистолеты, принадлежавшие отцу. (К слову, эти же пистолеты в начале 1840-го участвовали в дуэли между Михаилом Лермонтовым и Эрнестом де Барантом, по счастью, бескровной.)

Серж Лифарь на выставке в Париже с пистолетом, возможно унесшим жизнь Пушкина. Фотография. 1937 г.

Сын посланника ко времени своего поединка с Лермонтовым числился атташе французского посольства. Судьба младшего Баранта, «салонного Хлестакова», более ничем не примечательна, потомства он не оставил и скончался холостяком в сентябре 1859 года. Пистолеты меняли хозяев: вначале их владельцем стал старший сын барона Проспер де Барант, затем – муж сестры Эрнеста полковник Луи де Шательперон.

В достопамятном 1937-м дуэльная пара явилась экспонатом юбилейной пушкинской выставки в Париже, душой и создателем которой стал Серж Лифарь, горячий поклонник русского гения. Причём в каталоге выставки, что прошла в зале Плейель, значились и большие свинцовые пули, входившие в дуэльный комплект, а в особой коробочке, как уверял Сергей Михайлович, сохранился «тот самый порох».

Пистолетов пара,Две пули – больше ничего —Вдруг разрешат судьбу его.

Вот что увидел на парижской выставке пушкинист Модест Гофман: «Следующая (пятая) витрина посвящена дуэли Пушкина с Дантесом и вызывает невольную жуть и трепет. В ящике лежат пистолеты, бывшие на месте дуэли 27 января 1837 года: два пистолета, шомпол, молоток, пороховница с порохом, с тем самым порохом, большие свинцовые пули…» Потом следы пистолетов, что, свершив свой путь из немецкого Дрездена в русский Петербург и оказавшись в Париже, надолго затерялись…

У наследников полковника Шательперона их выкупил французский антиквар, затем они попали к коллекционеру Пьеру Полю. Последний и завещал своё собрание городу Амбуазу для создания в нём музея Почты.

Раритетные пистолеты хранились в частном музее в местечке Лимрэ, на берегу Луары близ Амбуаза, где и были обнаружены Георгием Воронцовым-Вельяминовым, праправнуком поэта, опубликовавшим на страницах «Огонька» статью о своей находке «Роковое оружие».

Правда, племянница Георгия Михайловича, парижанка Ольга Бодело, рассказывала мне, что это её отец, Владимир Воронцов-Вельяминов, путешествуя по маленьким французским городам, случайно наткнулся на памятные пистолеты, о чём и поведал брату, а её родному дядюшке. Георгий, заядлый пушкинист, не преминул тотчас отправиться по указанному братом адресу, и результатом той поездки явилась статья в популярном советском журнале.

Музейная табличка лаконично сообщала, что одним из этих пистолетов был смертельно ранен русский поэт Пушкин, автор… «Станционного смотрителя». Для Музея почты факт весьма значимый!

Вечная загадка: какой же из дуэльной пары работы дрезденского мастера Карла Ульбриха послал свой смертельный заряд?

Дуэльные пистолеты так и остались вместе, как два орешка под скорлупой, в своём дорогом футляре, соединив навечно имена поэта и его убийцы.

И эти пистолеты, наделённые недоброй славой, не затерялись, не исчезли в потоке времени, а обрели статус музейных экспонатов. Будто в назидание потомкам.

Во время визита Михаила Горбачёва во Францию в 1989 году президент Миттеран сделал широкий жест – передал своему коллеге исторические пистолеты, столь значимые в России. Так злосчастные пистолеты вновь оказались в Петербурге. В доме поэта на набережной Мойки, 12.

Дворец в Амбуазе. В этом французском городе, в Музее почты, хранится дуэльный гарнитур убийцы поэта Жоржа Дантеса

Ящик с пистолетами в стеклянном футляре был водружён в центре зала. И в тот же день, как вспоминал директор Всероссийского музея Пушкина Сергей Михайлович Некрасов, случилась беда: в зале, где были помещены экспонаты, внезапно обрушился потолок, да не одна – потом прорвало трубы…

А в самой Франции не кончались протесты: президент Миттеран не имел права передавать России раритеты, имеющие исторический статус! Сотрудники пушкинского музея с радостью расстались с печальными экспонатами. И «роковое оружие» дипломатической почтой вновь отправилось с берегов Невы во Францию, в Амбуаз.

Дрезден – Петербург – Амбуаз. Три города в истории скорбной реликвии. В действительности их было куда больше: Берлин, Париж, Веймар. И ещё Москва. Двум реликвиям – одной, унесшей жизнь русского гения, и второй, заключавшей в себе пусть призрачную, но всё же надежду на исцеление, шкатулке для медикаментов и хирургических инструментов, – той самой, что была некогда вместе с её владельцем лейб-медиком Николаем Арендтом в доме на Мойке, в кабинете умирающего поэта, – двум музейным экспонатам однажды довелось-таки встретиться. И случилось это в Москве, в годовщину смерти поэта, в стенах музея на Пречистенке, куда из Франции на выставку «Русский поединок» были доставлены дуэльные пистолеты.

Со времён лицея не чужды были Пушкину физические занятия, укреплявшие мышцы. Видимо, не раз повторяли наставники воспитанникам древнее изречение: «Mens sana in corpore sano», что в переводе с латыни значило – «В здоровом теле здоровый дух». В строгом лицейском распорядке достало место гимнастике, фехтованию, играм. Воспоминания о тех младенческих забавах не изгладились из памяти поэта.

С юных лет Пушкин в совершенстве владел искусством фехтования. Лицеистам, в их числе и будущему поэту, несказанно повезло – ведь их учителем фехтования был сам Александр Вальвиль, блестящий фехтовальщик и автор труда: «Рассуждение о искусстве владеть шпагою». Лицеист Пушкин те уроки усвоил прекрасно, «считаясь чуть ли не первым учеником известного фехтовального учителя Вальвиля». Уроки Александра Вальвиля обычно давались по средам и субботам, иногда, правда, заменяясь танцевальными.

Две жертвы одной дуэли. Старинная гравюра

Уж не славный ли учитель фехтования упомянут под именем месье Бопре в «Капитанской дочке»?! В главе «Поединок»: «Опустясь по крутой тропинке, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался. Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного противника. Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку».

Есть свидетельство умению поэта мастерски владеть рапирой, – аттестат, что был вручён в июле 1817-го выпускнику Царскосельского лицея Александру Пушкину: «В течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи… в российской и французской словесности, а также в фехтовании превосходные…»

Славное странствие по Кавказу в 1829-м, запечатлённое в мельчайших подробностях Пушкиным в его «Путешествии в Арзрум». Вот как объяснял своё участие в боевом походе графа Паскевича сам поэт: «Я прибыл туда в самый день перехода через Саган-лу, – и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию в качестве не то солдата, не то путешественника». Адресатом сей пушкинской эпистолы стал всесильный граф Александр Христофорович Бенкендорф.

Смелости и бесстрашия в бою Пушкину было не занимать. Поручик Михаил Пущин, младший брат лицейского друга поэта, сохранил память о ратных эпизодах: «…Мы поскакали его (Пушкина) искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгунов и скачущего, с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше… заставило турок в этом пункте удалиться, – и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой… Через несколько дней, в ночном своём разъезде, я наткнулся на всё войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину в нём разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере и вообще всегда…»

В том бою с турками на высотах Саган-лу Пушкина очень уж хитро вывели (или выманили) из передовой казачьей цепи. И как раз в то самое мгновение, когда поэт, выхватив пику у одного из сражённых казаков, бросился наперерез турецким всадникам.

Есть и другие воспоминания, поведанные сосланным на Кавказ прапорщиком-декабристом Александром Гангебловым: «Паскевич очень любезно принял Пушкина и предложил ему палатку в своем штабе; но тот предпочёл не расставаться со своим старым другом Раевским – с ним и занимал он палатку в лагере его полка, от него не отставал и при битвах с неприятелем. Так было, между прочим, в большом Саган-лугском деле… Паскевич наблюдал за ходом сражения. Когда главная масса турок была опрокинута, и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы завидели скачущего к нам во весь опор всадника: это был Пушкин, в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове. Осадив лошадь в двух-трёх шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понёсся к нему же, Раевскому. Во время пребывания в отряде Пушкин держал себя серьёзно, избегал новых встреч и сходился только с прежними своими знакомыми, при посторонних же всегда был молчалив и казался задумчивым».

А вот и сам Пушкин лаконично повествует в своём «Путешествии в Арзрум» о том горячем деле. В те незабываемые дни поэту довелось участвовать в конной атаке… В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он поскакал к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросился с нею на неприятеля… И стал свидетелем страшных следствий войны: видел он первого убитого, – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, – от рядового до генерала Остен-Сакена. «Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»

Тогда поэта вынес из пекла сражения резвый «дончак», конь казачьей донской породы. Ох как пригодились Пушкину далёкие уроки в Царском Селе, в гусарском манеже…

И о другом уроке, уроке гуманизма, преподанном самим поэтом: он остановил руку разъярённого казака с занесённой уж над головой пленного турка саблей, – негоже лишать жизни беззащитных врагов. Рассказ самого Александра Сергеевича: «Из лесу вышел турок, зажимая свою рану окровавленною тряпкою. Солдаты подошли к нему с намерением его приколоть, может быть из человеколюбия. Но это слишком меня возмутило. Я заступился за бедного турку и насилу привёл его, изнеможенного и истекающего кровию, к кучке его товарищей».

Мемориальный кабинет поэта. Слева – на стене турецкая сабля поэта

Приколоть пикой ли пленника, да к тому же раненого, иль зарубить его саблей, – вот что привело в негодование Пушкина! Легко представить поэта, тащившего на себе обессиленного турка и спасшего того от верной смерти. Жаль, что сей пушкинский подвиг милосердия почти забыт ныне…

В память же о боевом походе граф Иван Паскевич преподнёс поэту саблю из дамасской стали турецкого образца, с рукоятью и ножнами, изукрашенными накладным серебром с чеканкой. Бесценный для Пушкина дар: «Граф подарил мне на память турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего странствования во след блестящего героя по завоёванным пустыням Армении». Кабинет поэта в доме на Мойке украшал дорогой для него подарок – наградная турецкая сабля.

…Спустя годы после смерти Пушкина младший его сын Григорий увезёт памятную саблю с другими отцовскими раритетами в Михайловское. Там она и будет храниться в особом футляре с выгравированной на серебряной пластине надписью. Григорий Александрович озаботился, какой должна быть надпись на табличке, да и сама табличка, и долго советовался по сему поводу с мастером серебряных и золотых дел Овчинниковым. Именно этот именитый мастер предложил гравировку золотом заменить тёмно-синей эмалью. Так благодаря сыну поэта явилась серебряная памятная пластина: «Турецкая сабля, подаренная на память гр. Паскевичем Александру Сергеевичу Пушкину 19 июля 1829 г. в Арзруме». Замечу, на клинке самой сабли указан иной день: «Арзрумъ 18 iюля 1829».

Боевой раритет впервые представлен был публике в Петербурге в 1899 году, на пушкинской юбилейной выставке в конференц-зале Академии наук.

…После кончины Григория Александровича его вдова Варвара Алексеевна решилась передать часть фамильных раритетов в Петербург, присовокупив к бесценным дарам письмо на имя директора Императорского Александровского лицея господина Саломона: «Ваше Превосходительство Александр Петрович! После смерти моего мужа Григория Александровича Пушкина остались кресло и столик, принадлежавшие А.С. Пушкину. Посылаю Вам эти вещи с покорнейшей просьбой поместить их в Пушкинский музей, рядом с бильярдными шарами и саблей, переданными моим мужем в 1899 году».

Так что пушкинская боевая сабля подарена лицейскому музею сыном поэта в год столетия его отца! А до того хранилась в Михайловском, затем недолго в Маркучае, но, свершив свои «странствия» во времени и пространстве, вновь оказалась в Петербурге. И заняла, как встарь, прежнее почётное место – на стене рабочего кабинета в доме на набережной Мойки. Зримый памятник, полный ратных превратностей и опасных приключений кавказского похода поэта.

Как по-пушкински мудро поступил Григорий Александрович, подарив отцовские раритеты – саблю и бильярдные шары – музею в Петербурге! Ведь судьба других дорогих реликвий оказалась плачевной…

Урок фехтования от Кирилла Парменова, чемпиона России по арт-фехтованию, в усадьбе Ярополец. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

Да и незнаемая поэтом невестка Варвара Пушкина оказалась достойной хранительницей памяти великого своего свёкра!

В самый канун нового, 1832 года Пушкин получил особенный подарок. Подарок из Москвы от задушевного друга Павла Воиновича Нащокина. Сколько радости, верно, доставил поэту столь необычный дар – бронзовая чернильница с юнгой-арапчонком, позолоченным до пояса и опиравшимся на морской якорь; а по обеим сторонам от арапчонка – два тюка, два футляра, один – для чернил, сама чернильница, второй – для песка, коим присыпались чернила, песочница. Имелись ещё желобок для перьев и держатели для свеч – под их пламенем легко плавился сургуч, коим до́лжно запечатывать письма. Вся эта затейливая композиция опиралась на раскрытую книгу. Чудо, да и только! Как не залюбоваться!

Памятная чернильница с арапчонком (вид спереди и сзади) на юбилейной выставке Пушкина в Москве. Фотографии Л.А. Черкашиной. 2024 г.

Ровно за десять лет до водружения на письменный стол в петербургском кабинете поэта чернильницы бронзовой явилось обращение к её неведомой «подружке», возможно хрустальной, – «Заветный твой кристалл». Либо простой, стеклянной.

Эпикурейские строки молодого Пушкина:

Подруга думы празднойЧернильница моя;Мой век разнообразныйТобой украсил я.<..>Была ты предо мнойС лампадой и мечтой.В минуты вдохновеньяК тебе я прибегалИ музу призывалНа пир воображенья.<..>Со мною неразлучноЖиви благополучно,Наперсница моя.

Замечу, подобные посвящения предметам неодушевлённым – в духе пушкинского века. Так у Петра Вяземского есть обращение «К перу моему»:

Перо! Тебя давно бродящая рукаПо преданной тебе бумаге не водила…

Но что значило гусиное перо без чернильницы?! Вот та сакральная связь, что открылась ещё молодому Пушкину:

Заветный твой кристаллХранит огонь небесный;И под вечер, когдаПеро по книжке бродит,Без вялого трудаОно в тебе находитКонцы моих стихов…

Итак, в декабре 1831 года, отправляя подарок в Петербург, Нащокин счёл нужным присовокупить: «Посылаю тебе твоего предка с чернильницами, которые открываются и открывают, что он был человек á' double vue…» (с двойным зрением, проницательный. – фр.)

Пушкин не замедлил с ответом: «Очень благодарю тебя за арапа». Кому-кому, а уж Нащокину было ведомо, с каким пиететом его друг «лелеял» африканскую ветвь родового древа.

«Родословная матери моей ещё любопытнее. Дед её был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами», – так начинает Пушкин жизнеописание прадеда. Да и в пояснениях к своему любимому детищу «Евгению Онегину» сочтёт нужным (не без бравады!) сообщить читателям: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского».

Павел Нащокин. Художник К. Мазер. 1839 г.

Исполняя желание Петра I привезти в Россию несколько «африканских арапчат», «которые бы поражали самым внешним видом, чтобы выставить их затем примером своему народу», граф Савва Лукич Владиславич-Рагузинский в числе трёх «арапов малых робят», «расторопных и способных», отправил из Константинополя в Москву и мальчика Ибрагима.

Однако на знаменитой картине Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни» за спиной всадника-царя Петра I, гневно взирающего на бунтовщиков, виднеются на запятках царской кареты головки арапчат в экзотических тюрбанах. Но ведь события, воссозданные на полотне художником, относятся к стрелецкому бунту 1698 года.

Маленького же Ибрагима из турецкой столицы с другими арапчатами доставили в Первопрестольную лишь осенью 1704 года и разместили на постое у стен мужского Богоявленского монастыря, что в Китай-городе. Монастырская братия немало дивилась тогда на диковинных малых арапчат, да и миряне-москвичи охали да ахали, завидев чёрных, как головни, ребятишек!

О странной перемене в судьбе позже вспоминал и сам Абрам Петрович: «Выехал я в Россию из Царьграда при графе Савве Владиславиче». И первое, что предстало изумлённому взору Ибрагима-ребёнка в России, был затейливо изукрашенный, сказочной красоты Богоявленский монастырь. Каменное диво старой Москвы. Чернокожего «басурманина» нехристем при царском дворе долго держать не стали. «Государь крестил маленького Ибрагима в Вильно в 1707 году с польской королевою, супругою Августа…» – запишет Пушкин. Ошибку в «Немецкой биографии» Ганнибала, связанную с годом его крещения, невольно повторил и Александр Сергеевич. В действительности же случилось то знаковое событие двумя годами ранее, когда польской королевы в городе быть не могло.

В самом сердце старой Вильны, нынешнем Вильнюсе, на стене православной церкви Святой Параскевы Пятницы, где принял крещение арапчонок, сохранилась мемориальная доска с выбитым на ней старинным текстом: «В сей Церкви Император Пётр Великий в 1705 году слушал благодарственное молебствие за одержанную победу над войсками Карла XII, подарил ей знамя, отнятое в той победе у Шведов, и крестил в ней Африканца Ганнибала – деда знаменитого поэта нашего А.С. Пушкина». Очевидно, запись сделана по старым метрикам, где указывался именно этот год, а церковные книги заслуживают доверия.

И вновь записки поэта: «Государь крестил маленького Ибрагима… и дал ему фамилию Ганибал. В крещении наименован он был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом».

Пётр Петрович Петров – так до́лжно было бы именовать царского крестника. Но арапчонок оказался норовистым и не захотел носить не полюбившееся ему имя, да и от данной ему фамилии отказался. Только отчество и оставит в память о Петре Великом, своём крёстном отце, «августейшем восприемнике». Фамилией Ганнибал Абрам Петрович стал подписываться значительно позднее, в зрелые годы.

Но вот что ведомо было о жизни прадеда самому поэту: «До 1716 году Ганнибал находился неотлучно при особе Государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах». Тринадцатилетним подростком Абрам Ганнибал получил первое своё боевое крещение в Полтавской баталии. О сем знаменательном факте Пушкин вспоминает в письме к брату Лёвушке: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведёт странное действие на всю картину Полтавской битвы».

Предполагаемый портрет арапчонка Абрама Ганнибала

Абраму Петровичу довелось стать участником и других знатных баталий под предводительством Петра Великого: сражения при Гангуте, Прутского похода. Молодой арап находился неотлучно при государе, исполняя обязанности его камердинера и секретаря. Но вскоре ему пришлось разлучиться со своим августейшим покровителем.

О всех перипетиях судьбы африканца в России повествует его гениальный правнук в ярком, но, увы, незаконченном романе «Арап Петра Великого».

Приятель поэта Алексей Вульф, навестив Пушкина в Михайловском в сентябре 1827-го, вспоминал: «…Показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын Абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет – как Пушкин говорит – неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребёнка и за то была посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения».

Однако все те события случатся позднее. Прибыв в июне 1717 года в Париж, Пётр I оставил там своего любимца, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки. Молодой Ганнибал обучался в военной артиллерийской школе при гарнизонной крепости Ла Фер, показав в учёбе отличные успехи. В начавшейся в 1719 году войне с Испанией он в рядах французских волонтёров штурмовал города Фуэнтерабию и Сан-Себастьян и был ранен в голову в «одном подземном сражении». За храбрость Ганнибал произведён в офицеры французской армии.

Сохранилось послание самого Абрама Петровича: «…Послан я был для наук в чужие края и по всемилостивейшему Его Императорского Величества соизволению был в службе Его Королевского Величества Французского в лейб-гвардии капитаном…»

Вряд ли привольно жилось молодому африканцу в Париже. Во всяком случае, его письма к государю, «слёзные вопли» с сетованиями на бедность и с просьбами о прибавке жалованья, дабы вести жизнь достойную, свидетельствуют о постоянной нужде, что терпел Абрам Ганнибал. И так ли он кружил головы именитым француженкам, как герой пушкинского романа, не пропуская «ни одного бала, ни одного праздника» и предаваясь «общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей породы»?

Пушкину легко воссоздать те сомнения и надежды, что бурлили в душе чёрного прадеда, по праву родства передав ему собственный, подчас печальный, опыт: «Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами».

Итак, в начале 1723 года, после своего почти шестилетнего пребывания за границей, царский крестник вернулся в Россию. С собою из Парижа он привёз прекрасную библиотеку с трудами по математике, философии, географии, истории и прочим наукам. Да и сам Абрам Ганнибал, одарённый немалыми талантами, отличался начитанностью и образованностью.

Вскоре Пётр I определил своего любимца в бомбардирскую роту Преображенского полка, считавшуюся наиболее привилегированной в русской армии. Абраму Ганнибалу вменено в обязанность обучать инженерному делу и математическим наукам унтер-офицеров и молодых солдат. И то важнейшее поручение полностью овладело умом и сердцем африканца.

Пётр I с любимцем-арапчонком. (Достоверный портрет юного Ганнибала удивительно схож с юнгой-арапчонком на чернильнице!) Художник А. Шхонебек. 1705 г.

Со смертью Петра Великого разбилась и счастливая жизнь его крестника. Неслучайно в «Арапе Петра Великого» Пушкин вложил в уста государю такие слова: «Послушай, Ибрагим, ты человек одинокий, без роду и племени, чужой для всех, кроме меня одного. Умри я сегодня, завтра что с тобою будет, бедный мой арап?»

Уже в мае 1727 года по указу князя Александра Меншикова, не питавшего добрых чувств к Петрову любимцу, Ганнибалу предписано «ехать немедленно в Казань и… тамошнюю крепость осмотреть и каким образом её починить… сделать цитадель, тому учинить план и проект».

По дороге в Казань Абрам Ганнибал решился испробовать последнее средство, – направить прошение всесильному временщику. Но жалостливая сия просьба действия на князя Меншикова не возымела.

Напротив, пришло новое назначение – в Тобольск, для возведения крепости, затем ещё одно – строить Селенгинскую крепость на китайской границе. А вот и на страницах Иркутской летописи за 1727 год появляется запись, что «в декабре прибыл из Тобольска лейб-гвардии бомбардирской роты поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения Селенгинской крепости».

Пушкинский рисунок на рукописи «Евгения Онегина». 1823 г.

Минет три года, и жизнь царского крестника вновь свершит внезапный разворот. По указу новой императрицы, Анны Иоанновны, надлежало Ганнибалу «быть в Тобольском гарнизоне майором… оттуда (из Томска) его возвратить и из-за караула освободить…».

«После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меншиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашёл способ удалить его от двора. Ганнибал был переименован в майоры тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену. Ганнибал пробыл там несколько времени, соскучился и самовольно возвратился в Петербург, узнав о паденьи Меншикова и надеясь на покровительство князей Долгоруких, с которыми был он связан. Судьба Долгоруких известна. Миних спас Ганнибала, отправя его тайно в Ревельскую деревню, где и жил он около десяти лет в поминутном беспокойстве. До самой кончины своей он не мог без трепета слышать звон колокольчика», – воскрешает Пушкин жизненные перипетии прадеда.

Поэта всегда влекла полная загадок и приключений, взлётов и гонений необычайная судьба темнокожего предка. Один из недругов Пушкина, Фаддей Булгарин, желая его унизить, напечатал в «Северной пчеле» следующий опус: «Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому!»

Пушкин дал мнимому биографу замечательную стихотворную отповедь: «сходно купленный арап», его «чёрный дед Ганнибал», «царю наперсник, а не раб…».

Возмужавший после испытания Сибирью Ганнибал воротился в Петербург. Казалось бы, все несчастья и превратности судьбы для Абрама Петровича должны были на том и закончиться, но новые неприятности поджидали его – теперь уже… в супружеской жизни.

По приезде в Петербург в конце 1730 года Абрам Ганнибал знакомится с дочерью капитана галерного флота Андрея Диопера (капитан-грек, один из призванных Петром I моряков на русскую службу, прибыл в Северную столицу из Амстердама), – красавицей Евдокией – и вскоре просит её руки.

Как жениться задумал царский арап…

В далёком феврале 1731-го в церкви Святых Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы Абрам Ганнибал венчался с красавицей Евдокией. Ровно за сто лет до свадьбы Александра Пушкина с Наталией Гончаровой!

«В семейственной жизни прадед мой Ганнибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин, – полагал поэт. – Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развёлся и принудил её постричься в Тихвинском монастыре, а дочь её Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал её себе на глаза».

В течение пяти лет до решения суда Евдокии, арестантке Госпитального двора, где томились заключённые, пришлось влачить самое жалкое существование. Муж на пропитание денег не давал, и только милостыня добрых людей спасала несчастную от голодной смерти.

…В те дни, когда гречанка Евдокия нищенствует на Госпитальном дворе, её супруг встречает юную шведку, дочь капитана Перновского полка Матвея (Матиаса) фон Шеберга. Барышня Христина, очарованная речами и манерами темнокожего кавалера, ответила ему взаимностью.

В сердце арапа вспыхнула новая страсть, – и плодом той «неосторожной любви» стало рождение сына-первенца. Будущий генерал-аншеф Иван Ганнибал, основатель Херсона и герой Чесмы, один из прославленных людей «екатерининского века», появился на свет, когда его родители не были повенчаны. Когда дело о разводе с Евдокией Ганнибал ещё только рассматривалось в высших инстанциях, в 1736 году Абрам Петрович женился вторично (что почиталось преступлением!) на милой его сердцу Христине. Поскольку жених и невеста принадлежали к разным вероисповеданиям, то и венчание свершилось дважды: в лютеранской кирхе и в православном Преображенском соборе Ревеля[3].

Ко времени второй женитьбы Абрам Ганнибал числился в отставке, но в 1739 году подал челобитную и через два года определён в ревельский гарнизон в чине подполковника артиллерии. А вскоре стал обер-комендантом Ревеля, где заслужил добрую славу честного и строгого начальника.

Так или иначе, но семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась мучительно долго. Дело о разводе, положительно для Ганнибала, решилось лишь в 1753 году: жену Евдокию признали виновной и сослали в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно».

Все эти судебные хлопоты, так досаждавшие Абраму Ганнибалу, не помешали ему достичь высокого положения в обществе. И высокого генеральского чина! А тем временем семейство его увеличивалось с катастрофической быстротой: вслед за Иваном явились на свет Елизавета, Анна, Пётр, Осип, Агриппина, Исаак, Яков, Софья.

Пушкин краток: «Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество чёрных детей обоего пола».

В 1744 году в Ревеле родился третий сын Абрама Ганнибала. Поскольку появился младенец на свет в январе, темнокожий отец решил наречь его Януарием, что на латыни означает название первого зимнего месяца. Но мать новорождённого сему неблагозвучному имени воспротивилась. Вот как писал о том сам Пушкин: «Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя не согласилась звать его этим именем, трудным для её немецкого произношения: Шорн шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя) – дед мой служил во флоте…»

Так, благодаря несогласию Христины Матвеевны младенец, в будущем флотский капитан и дед поэта, получил иное, библейское имя – Иосиф, в народной же вариации – Осип.

…В ноябре 1741 года на престол взошла императрица Елизавета Петровна. И крестнику отца, «духовному брату» (!) русской царицы, вскоре будут оказаны высочайшие монаршие милости: в январе 1742 года по указу государыни Ганнибал произведён через ранг в генерал-майоры.

«Елизавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями», – с благодарностью отметит правнук царского арапа. Позднее, будучи уже генерал-аншефом, Ганнибал исполнял должность главного директора Ладожского канала и кронштадтских укреплений.

Но вот умирает государыня Елизавета Петровна, благоволившая своему крёстному брату, и поседевший генерал-аншеф Ганнибал принуждён уйти в отставку без должных почестей и наград. Знать бы престарелому генералу, что участь его могла быть иной, ведь до падения Петра III оставалось менее трёх недель… На российский трон взошла супруга несчастного императора Екатерина II.

С многочисленным своим семейством Абрам Петрович обосновался под Гатчиной, в имении Суйда и прожил там, «как философ», около двадцати лет.

«Он (прадед) написал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами», – сожалел Пушкин о невосполнимой потере. Скончался Абрам Петрович на восемьдесят шестом году, в мае 1781-го, а чуть ранее, в середине марта, умерла и Христина Матвеевна. За пять лет до кончины Абрам Петрович составил завещание, – а нажил он значительное состояние, – расписав своим детям, «кому из них каким движимым и недвижимым имением владеть». Более всего желал старый арап, немало повидавший на своём веку, чтобы и после его смерти все дети «находились в непременной братской дружбе».

Памятник Абраму Ганнибалу и его великому правнуку в церковной ограде. Профили царского крестника и поэта на бронзовых ладонях Петра I. Вильнюс. Фотография Л.А. Черкашиной. 2019 г.

Могила свидетеля петровских и елизаветинских времён, увы, не сохранилась, не осталось ни одного и подлинного портрета Абрама Ганнибала, самого чтимого африканца на Руси. А вот фамильные бумаги и раритеты царского арапа, как справедливо заметил первый биограф Пушкина Пётр Бартенев, были «сохранены для потомства гениальным его правнуком, который дорожил малейшею подробностью о своём предке “африканце”».

Так что присланная в подарок бронзовая чернильница с юнгой-арапчонком, что вальяжно опёрся на якорь (вспомним, что темнокожий дед поэта, Осип Ганнибал, был флотским капитаном!), много о чём могла поведать Александру Сергеевичу.

Какова же дальнейшая судьба новогоднего подарка Нащокина? В роковом январе 1837-го чернильница по-прежнему красовалась на письменном столе в кабинете поэта. Её хранительницей суждено было стать вдове поэта Наталии Николаевне, затем реликвией владел её старший сын Александр. В 1911 году побывавший в гостях у генерала Пушкина корреспондент «Московской вести» видел памятную чернильницу, о чём и упомянул в своей статье.

От генерала Пушкина по неведомым ныне причинам заветная чернильница «перекочевала» к его сестре Александре. В 1919 году, после кончины Александры Петровны Араповой, реликвия (по её завещанию!) оказалась в Пушкинском Доме. Уже из его стен бронзовый арапчонок «переселился» под крышу родного дома на Мойке, – диковинка вновь заняла знакомое место на рабочем столе поэта…

Ах, как пророчески исполнились те строки, – бронзовая чернильница надёжно хранит память о поэте! И – преданнейшем из его друзей Павле Нащокине. Да и сама чернильница с арапчонком давно обратилась из музейного экспоната в символ поэтического вдохновения!

Чернильница, даже и столь затейливая, как бронзовая с юнгой-арапчонком, без перьев – ничего не значит! Два гусиных пера, два драгоценных «оглодка», что прежде покоились в ней и чудом дошедшие до наших дней.

Перья гусиные недолговечны, да и Александр Сергеевич особо их не берёг, исписывая да грызя в задумчивости верхушки перьев, пока те не обращались в короткие огрызки. Особенность эту творческого процесса Пушкина, особо в часы вдохновения, подметил ещё Иван Пущин, старый лицейский друг Жанно: «…Везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожжённые кусочки перьев (он всегда с самого Лицея писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах)».

И в «Капитанской дочке» Пушкин наделил Петра Гринёва своей милой привычкой: «Я дожидался недолго. На другой день, когда сидел я за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел».

Однако уцелели поэтические перья, пострадавшие «в ожидании рифмы» благодаря неблаговидному деянию Наркиза Ивановича Тарасенко-Отрешкова, – он самовольно взял их с письменного стола Пушкина в его осиротевшем кабинете в доме на Мойке. Именно Тарасенко-Отрешков, как член Опеки, учреждённой над детьми и имуществом погибшего поэта, распоряжался в опустевшей квартире, после того как вдова Наталия Николаевна с детьми покинула Петербург.

Скрепив гусиные перья нитями с плотной бумагой, «опекун» припечатал их сургучной печатью с собственным гербом. Снабдил и памятными надписями. Одна из них гласила: «Ето перо взято с письменного стола Александра Сергеевича Пушкина 25-го февраля 1837 г. Наркиз Атрешков».

Это гусиное перо, с застывшей на нём капелькой чернил (и как тут не припомнить строк о сокровищах, что таятся на дне пушкинской чернильницы, а значит – и на кончике пера!), на долгие годы исчезло из поля зрения музейщиков. Известно лишь, что в 1925 году из Управления академических театров в Ленинграде реликвия перешла в Академию наук, из академических стен – в Пушкинский Дом, а затем – в последнюю квартиру поэта, уже мемориальную.

Второе самовольно взятое перо Отрешков также не забыл снабдить надписью: «Перо, взятое с письменного стола А.С. Пушкина 20 марта 1837 года». Преподнёс его «похититель перьев» знакомцу-литератору, оставив на обороте листа дарственную: «Его Высокоблагородию Ивану Тимофеевичу Калашникову».

Перо, взятое с письменного стола поэта Наркизом Отрешковым в 1837 г.

К слову, сам Александр Сергеевич знал писателя-сибиряка Калашникова, состоял с романистом в переписке и даже однажды был с ним на обеде у издателя и книготорговца Смирдина. В марте 1833-го сибиряк Калашников препроводил Пушкину «слабые труды свои»: роман «Дочь купца Жолобова», историческую повесть «Камчадалка». (Последняя сохранилась в пушкинской домашней библиотеке.) В ответ поэт передал Ивану Тимофеевичу лестный отзыв Крылова о его творениях, присоединившись к оному.

Смерть Пушкина для Ивана Калашникова, как и для всех русских людей, стала величайшим горем. И, бесспорно, он дорожил драгоценной реликвией. Минут годы, и второе перо вдруг «вспорхнёт» на юбилейной пушкинской выставке, что пройдёт в Академии наук в 1899-м. К тому времени самого владельца бесценного экспоната уж не было на белом свете… А в выставочном каталоге гусиное перо значилось как «собственность Ник. Ив. Кирьякова в Феодосии», с жёсткой владельческой припиской: «Продаётся».

Далее историческое перо обретает иного владельца – Николая Немезидина, артиста Иркутского театра. Тот в свою очередь в 1932 году завещал реликвию другу Павлу Васильеву, бывшему политическому узнику. Павел Владимирович, видимо, памятуя, как Пушкин сочувствовал друзьям-декабристам, сибирским каторжникам, передал поэтическое перо в Музей Общества политкаторжан, и уж оттуда, из московского музея каторги и ссылки, дорогой экспонат в 1935-м попадёт в Государственный литературный музей. А затем славное перо, словно само собой, «перелетит» в Пушкинский музей на Пречистенке.

Но кто же он, сей «бескорыстный» даритель перьев, взятых самочинно со стола Пушкина?

Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков, почти ровесник поэта, выходец из Малороссии, дворянин. Выпускник Московского Благородного пансиона. Много где отметился службой: в Департаменте внешней торговли, в Коммерческом банке, в Министерстве внутренних дел. Не только суровая экономика привлекала деловитого малоросса (Отрешков возомнил себя первым русским экономистом!), порой – изящная словесность: его статьи являлись на страницах «Сына Отечества» и «Северной пчелы». Позднее издавал «Журнал общеполезных сведений, или Библиотека по части промышленности, сельского хозяйства и наук к ним относящихся».

Видимо, зная напористость и пробивную силу Отрешкова (или Атрешкова, а ещё, по слову поэта, Отрыжкова), Пушкин и предложил ему стать соиздателем новой газеты. Для чего и выдал в сентябре 1832-го доверенность: «Милостивый Государь, Наркиз Иванович! Получив от Правительства позволение на издание Политической и Литературной Газеты и имея ныне Ваше, Милостивый Государь согласие быть Редактором оной, – я доверяю и покорнейше прошу Вас принять на себя все нужные для того распоряжения…»

Совместное издание, по счастью, так и не состоялось: отпечатан лишь пробный номер газеты. По счастью, – потому как биограф поэта Павел Анненков считал Тарасенко-Отрешкова человеком, составившим «себе репутацию серьёзного учёного и литератора по салонам, гостиным и кабинетам влиятельных лиц, не имея никакого имени и авторитета ни в учёном, ни в литературном мире». И заключал: «Он прослыл агрономом, политико-экономом, финансовой способностью, не соприкасаясь с людьми науки и не выходя на арену публичности».

Другой современник ловкого малоросса иронизировал: «Есть личности, которые неизвестно, как и почему, делаются известными всему миру. К числу подобных личностей принадлежал и Отрешков. Спросить кого-нибудь в Петербурге: знает ли он Отрешкова – всё то же, что спросить: знает ли он, где Казанский собор?»

Знаком был с Тарасенко-Отрешковым и Лермонтов. В романе «Княгиня Лиговская» Михаил Юрьевич вывел его под именем Горшенко: «Он был со всеми знаком, служил где-то, ездил по поручениям, возвращаясь, получал чины, бывал всегда в среднем обществе и говорил про связи свои со знатью, волочился за богатыми невестами; подавал множество проектов, продавал разные акции, предлагал всем подписки на разные книги, знаком был со всеми литераторами и журналистами, приписывал себе многие безыменные статьи в журналах, издал брошюру, которую никто не читал, был, по его словам, завален кучею дел и целое утро проводил на Невском проспекте».

Не благодаря ли этой груде «талантов и способностей» и определён был «незаменимый» Наркиз Иванович в Опеку, учреждённую после смерти Пушкина над его детьми и имуществом?! Князь-остроумец Пётр Вяземский не преминул по сему поводу сочинить каламбур: Отрешков попал в Опеку, «как Отрепьев на русский престол»!

Именно при его участии, точнее, «надзоре», увидело свет и посмертное издание сочинений Пушкина, по словам Анненкова, «удивившее даже и тогдашнюю не очень взыскательную публику своей беспорядочностью».

Графиня Наталия Меренберг, младшая дочь поэта. Фотография. Конец 1860-х – начало 1870-х гг

Нет, не случайно и сам Александр Сергеевич с присущей ему прозорливостью назвал однажды Отрешкова человеком двуличным. Но очарованный поначалу деятельным характером знакомца, оказывал ему полное доверие: «В том же, что Вы по сему (издание совместной газеты. – Л.Ч.) учините я спорить и прекословить не буду». Умел, однако, Наркиз Иванович пустить пыль в глаза.

Много позже Пётр Плетнев в письме к Якову Гроту слегка зашифровал имя ловкого дельца: «Заходил ко мне двуличный О…ко (выражение покойного Пушкина) и со всем ласкательством пройдохи-малороссиянина разговаривал со мною о разных материях…»

Младшая дочь поэта Наталия Александровна, в замужестве графиня Меренберг, успела поведать о деяниях того, кто призван был помочь её осиротевшей семье: «Опекуном над нами назначили графа Григория Строганова, старика самолюбивого, который, однако, ни во что не входил, а предоставил всем распоряжаться Отрешкову, который действовал весьма недобросовестно. Издание сочинений отца вышло небрежное, значительную часть библиотеки он расхитил и продал… Мать мою не хотел слушать и не позволял ей мешаться в дела Опеки, и только когда мать вышла замуж за Ланского, ей удалось добиться удаления от Опеки Отрешкова…»

Наталия Пушкина-Ланская, вступившая в борьбу с нечистым на руку «опекуном». Художник И. Макаров. 1863 г.

Даже рукописи поэта решил приобщить к своему собранию нечистый на руку господин «опекун». Правда, спустя время он всё же передал их в Императорскую Публичную библиотеку. Что вызвало справедливое негодование вдовы поэта Наталии Николаевны. В 1855-м, будучи уже генеральшей Ланской, она, возмущённая до глубины души поступком Отрешкова, передавшим в дар «фамильную драгоценность» – похищенные автографы Пушкина, пишет директору библиотеки барону Корфу: «Милостивый государь, барон Модест Андреевич! В недавнее время я и дети мои – Пушкины изумлены были странною нечаянностию: Императорская Публичная напечатала в газетах и журналах, что г. Тарасенко-Отрешков принёс ей в дар автографы покойного моего мужа – Александра Сергеевича Пушкина. <..>

Я совершенно уверена, что г. Тарасенко-Отрешков при доставлении в Императорскую Публичную библиотеку автографов Пушкина не мог предъявить никаких надлежащих доказательств в том, что автографы ему завещаны или иным образом уступлены самим поэтом… <..> Ныне же он поставил нас в неприятное положение видеть имя народного поэта и честного человека – имя Пушкина, нашу фамильную гордость, нашу родовую славу – в одной журнальной статье рядом с именем Тарасенко-Отрешкова!

Этот дар Публичной библиотеке может быть принесён только Пушкиными – законными наследниками поэта, а не похитителем чужой собственности – Тарасенко-Отрешковым.

Мои сыновья, люди ещё молодые, кипя негодованием, желают разоблачить действия Тарасенко-Отрешкова и подвергнуть его справедливой каре закона, силою которого надеются возвратить свою фамильную драгоценность. Но кто приобрёл от жизни достаточно опыта и видел на пути её достаточно и радости и горя, тот становится снисходительнее к людям, а потому я взяла на себя обязанность испытать средства более мирные… <..>

Я убеждена, что дети Пушкина за счастье почтут принести в дар Императорской Публичной библиотеке те же самые автографы, но только от своего имени…»

Ах, как жаль, что это письмо «пустышки» Натали не довелось прочесть её будущим строгим критикессам! Будто бы не понимала, не знала, с кем судьба навечно соединит её, да и не любила… Из долгого небытия слышен голос самой Наталии Николаевны. И это уж не холодная бездушная красавица, не знавшая и не ценившая гений своего мужа, – нет, она вступает в борьбу за светлое имя Пушкина!

Отправляет гневное письмо и Павлу Анненкову: «Если вы убеждены, что статья мнимого сего литератора послужит ему на стыд и срам, то не хотим его лишать такого справедливого осуждения публики. Что же касается до воровства – то по вашим литературным законам он принуждён на затворничество в Смирительный Дом…»

После сих «подвигов» на ниве «пушкиноведения» Отрешков увлёкся делами иного рода: учредил Общество дилижансовых линеек «Омнибус», завёл перчаточную фабрику «Олимп», создал «Товарищество поземельного банка». Однако же в конце концов разорился и пустился в странствия по Европе, где в блистательном Париже, на исходе 1873-го, и настигла его смерть.

Не поспоришь, русская словесность более всего обязана… гусям, самым что ни на есть обыкновенным домашним. Точнее, их перьям, коими в прежних веках и созидалась великая русская литература.

Перо домашнего гуся являло собою полый стержень с пористым основанием, перо то должно было быть «ухватистым», дабы удобно «ложилось» в руку при письме. Нужно и правильно его очинить, срезав наклонно кончик пера, – тогда и проявляет свою силу впитывать чернила пористое содержимое самого гусиного пера. И чем сильнее та сила, тем реже приходится писарю либо поэту окунать острый конец пера в чернильницу.

А правильно затачивать перья в пушкинские времена почиталось чуть ли не искусством. Очинить значило заточить кончик пера особым перочинным ножиком. Но заранее следовало обрезать часть бороздки пера, дабы удобно было браться за его стержень, само перо, чтобы обезжирить, выварить в щёлочи, высушить и закалить в горячем песке. И только после всех этих операций приступать к очинке. Вначале срезался наискось конец пера с одной стороны, затем до половины – с другой, а середину полукруглого желобка надрезали острым перочинным ножиком. Искусство очинки состояло и в том, чтобы на кончике пера сделать нужного размера щель для стекания чернил, и сей разрез именовался ощепом или расщепом.

Видимо, далеко не каждый мог мастерски заточить перья, вспомнить хотя бы записку Пушкина, отправленную им со слугой в Тригорское, своей обожательнице Анне Вульф: «Вот, мадемуазель, ещё письмо для моего брата. Очень прошу вас взять его под свое покровительство. Ради Бога, пришлите перья, которые вы великодушно очинили для меня и которые я имел дерзость позабыть! Не сердитесь на меня за это».

Не всякое гусиное перо годилось для письма. Так, к примеру, французский каллиграф Шарль Пальяссон в своём труде «Искусство чистописания…», изданного на исходе восемнадцатого века, советовал брать маховое перо из левого крыла гуся, – второе, третье либо четвёртое от края, так как именно такое перо удобнее для правой руки писаря либо сочинителя.

Пушкин в Михайловском. Художник П. Кончаловский. 1930-е гг.

Гусиное перо, увы, недолговечно, и в 1809 году для облегчения очинки перьев появилась первая машинка. Но у пишущей братии в России успеха она не имела: гусиные перья готовили для письма по старинке.

Перо точно живое существо у Пушкина, наделённое человеческими качествами. Признание двадцатилетнего поэта: «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а перо так глупо, так медленно – письмо не может заменить разговора».

И другое его признание: «Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью – на том, что посторонний прочёл бы равнодушно».

Перо, коим творил великий человек, становилось ценным подарком, – так осталась память о присланном Пушкину гусином пере боготворимого им немецкого собрата. Вот что известно было биографу поэта Павлу Анненкову: «…Гёте послал Пушкину поклон через одного русского путешественника и препроводил с ним в подарок собственное своё перо, которое, как мы слышали, многие видели в кабинете Пушкина в богатом футляре, имевшем надпись: “Подарок Гёте”». Написано в те годы, когда ещё сами пушкинские перья не обратились дорогим подарком…

Яркие живые строчки «Из памятных заметок» Николая Смирнова: «Как скоро приезжал он (Пушкин) в деревню и брался за перо, лихорадка переливалась в его жилы, и он писал, не зная ни дня, ни ночи. Так писал он, не покидая почти пера, каждую главу “Онегина”; так написал он почти без остановки “Графа Нулина” и “Медного всадника”. Он писал всегда быстро, одним вдохновением, но иногда, недовольный некоторыми стихами, потом с гневом их марал, переправлял, ибо в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль».

Что и говорить, при столь стремительном письме век гусиных перьев был краток, – пройдёт не так уж много лет, и прочные стальные перья потеснят старые, привычные. И тогда гусиное, ставшее более не нужным, словно по волшебству обратится символом поэзии.

Я петь пустого не умеюВысоко, тонко и хитроИ в лиру превращать не смеюМоё гусиное перо!

Ныне же два гусиных пера – два поистине бесценных экспоната, – будто разлетелись: один в Петербург, на набережную Мойки, в мемориальную квартиру поэта; другой – в Москву, в пушкинский музей на Пречистенке. И это ли не великое чудо наших дней?!

Не только любезный Павел Воинович дарит другу-поэту затейливую чернильницу, украшение письменного стола. Но и сам Александр Сергеевич преподносит лицейскому товарищу Антону Дельвигу настольный бронзовый пресс-грифон. Да ещё и снабжает свой подарок таинственным посвящением:

В первых строках промелькнёт имя великого эллина Феокрита, создателя жанра идиллий, автора пастушеских пасторалей. Древнегреческий поэт явился на свет за три века до новой эры то ли в Сиракузах, то ли на острове Кос. С юношеских лет его судьба соединена с роскошным по природной красе Косом, ставшим тогда, после падения Афин, одним из центров греческой цивилизации. Со временем Феокрит вернулся в Сиракузы. На родину ли? Не доискаться ныне причины, отчего же вольный певец стал придворным сиракузского царя?!

Феокрит, поэт Древней Греции. Старинная гравюра

Хвалебная его поэма не тронула сердца властителя, и Феокрит счёл за лучшее перебраться к египетскому фараону Птолемею II, уроженцу Коса, с коим и сохранит дружбу до скончания своих дней. А похвальные песни, идиллии и буколики – «Феокритовы нежные розы» – знакомы были читателям девятнадцатого столетия.

Но помимо сладкопевца Феокрита в посвящении упомянут и легендарный Эдип. Один из греческих мифов повествует о предсказании оракула царю Фив, что тот примет смерть от руки своего сына. После рождения младенца-сына царь Лаий повелевает сковать ему ноги и выбросить близ подножия горы Киферон, где несчастного младенца подберёт коринфский пастух, принесёт домой и наречёт Эдипом, что значило «имеющий вспухшие ноги».

Эдип и Сфинкс. Художник Жан Огюст Доменик Энгр. 1827 г.

Тем временем Эдип рос и всё более подвергался насмешкам сверстников, – он-де всего лишь жалкий приёмыш. Возмужавший Эдип свершает паломничество в Дельфы, где дельфийский оракул предречёт ему, казалось бы, немыслимое: он убьёт своего отца! И однажды он повстречался на дороге с отцом – фивским царём. Но как? Царская колесница переехала ему ногу, и Эдип, затеяв спор с возницей, в гневе убил его, а затем посохом лишил жизни и августейшего родителя. Смыв кровь с обагрённых рук в источнике, названном Эдиподией, явился в Фивы. Город бедствовал – жители его долгие годы страдали от страшного Сфинкса. Чудовище встретило пришельца загадкой, от решения коей зависела жизнь не только самого Эдипа, но и несчастных горожан.

Сфинкс вопросил Эдипа: «Кто ходит на четырёх ногах утром, на двух днём и на трёх вечером?»

Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

Эдип не замедлил с ответом: «Человек: в младенчестве он ползает на четвереньках; во взрослом возрасте ходит на двух ногах, а в старости использует посох».

Сфинкс, рассерженный, что Эдип так скоро нашёл ответ, задал вторую загадку: «Назови двух сестёр, одна из которых порождает другую, а та в свою очередь порождает первую». Хитроумный Эдип не растерялся: «Это день и ночь».

Посрамлённое чудище ринулось со скалы в пропасть, Фивы же обрели свободу, а благодарные горожане нарекли Эдипа своим царём.

История же четверостишия такова: вышел в свет поэтический сборник барона Дельвига, и Пушкин, задумав как-то по-особому поздравить старого друга, отправил ему свою «Загадку» вкупе с прессом для бумаг в виде таинственного создания. Не забыв предварить своё поэтическое послание строкой: «При посылке бронзового сфинкса».

Бронзовый грифон, подарок Пушкина другу Дельви

Точнее, грифона, мифического крылатого существа с головой орла и туловищем льва на тяжелом бронзовом основании. Почему выбор Пушкина пал именно на бронзового грифона?! Грифоны, существа весьма противоречивые (они одновременно объединяют небо и землю, добро и зло), но могущественные и величественные, – ведь лев испокон веку считался царём зверей, а орёл – монархом птичьего царства. Чудовища, а они обладали острыми когтями и крыльями, белоснежными либо золотистыми, подчас покровительствовали людям, но иногда являли и свой злобный характер. В античные времена грифонам отводилась роль сторожей людских сокровищ: золота и серебра. Древнеримский историк Плиний Старший, напротив, веровал, «что грифоны откладывают яйца в норы на земле, и эти гнёзда содержат золотые самородки».

Упоминал о чудищах с львиными телами и орлиными крыльями, что живут на севере Азии, охраняя от одноглазых аримаспов (мифических обитателей Гипербореи) несметные залежи злата, и «отец истории» Геродот Галикарнасский. Почитали грифонов стражами золотых копей скифов и древние греки. Мудрый Эсхил же образностью своей превзошёл соплеменников, уподобив грифонов «птицеклювым собакам Зевса, которые не лают».

Банковский мост в Петербурге «о четырёх грифонах»

Мифический грифон слыл непременным атрибутом Немезиды, богини возмездия: грозная богиня восседала в запряжённой теми крылатыми существами колеснице. Почитали грифона и древние персы, в персидской мифологии имелось для него особое название – «ширдал», что значило «лев-орёл». «Ширдал» – надёжный защитник от злобных сил, колдовства и тайной клеветы.

Да и в Древней Руси известны были сии сказочные существа, – до сих пор «стерегут» грифоны резные белокаменные соборы: Георгиевский в Юрьеве-Польском и Дмитриевский – во Владимире.

Энциклопедист Бартоломей Английский описал в средневековых мистериях «бытие» тех таинственных созданий: «Грифоны обитают в Гиперборейских горах и очень враждебны по отношению к лошадям и людям. В своё гнездо они кладут камень изумруд против ядовитых зверей этих гор».

Не странно ли, что и в современной Пушкину России явились вдруг… живые грифоны? Правда, так именовали огромных и особо злобных породистых псов – вандейских грифонов, что выписала из Франции экзальтированная красавица Аграфена Закревская, воспетая некогда поэтом.

Загадочный грифон в геральдике – олицетворение божественной силы, а ещё символ бдительности и могущества, быстроты и силы, власти над землёй и небом. Всё это, бесспорно, ещё с ученической скамьи ведомо было двум бывшим лицеистам: Пушкину и Дельвигу.

И, верно, не раз вдвоём прохаживались они по висячему мостику, что в июле 1826-го перекинут был через Екатерининский канал и связал Казанский остров со Спасским. Поначалу петербургская диковинка именовалась «цепным пешеходным мостом о четырёх Грифах на Екатерининском канале». (Сам мост, чуть позднее, нарекут Банковским, поскольку поблизости находился Ассигнационный банк.)

Четыре златогривых грифона с крыльями из листовой меди, покрытых сусальным золотом, по паре с каждой стороны, «сторожили» висячий мост. Правда, скульптор Павел Соколов сотворил вовсе не грифонов, а крылатых львов (геральдического символа евангелиста Марка, да и самой Венецианской республики), но существ тоже мифических, а значит, близких грифонам «родичей».

Довелось друзьям с благословенных лицейских времён прогуливаться и по Египетскому мосту, переброшенному через Фонтанку, его открыли в том же 1826-м, чуть позднее, в сентябре. У въездов на цепной мост царственно возлегли чугунные сфинксы, отлитые по моделям даровитого Соколова, творца крылатых львов на Банковском мосту и бронзовой «Молочницы с разбитым кувшином» в Царскосельском парке, воспетой Пушкиным.

Но вот таинственных сфинксов, украсивших Университетскую набережную Петербурга в 1834 году, Дельвигу видеть не довелось…

Сфинксы предстали на пристани, против Академии художеств, в самый разгар египтомании, охватившей поначалу Европу, а затем и Россию. А началось всё с египетского похода Наполеона Бонапарта, будто давшего старт серьёзным археологическим раскопкам в древней стране.

Сотворённые из розового асуанского гранита сфинксы, что «прижились» в «граде Святого Петра», явлены были задолго до новой эры, – в царствование Аменхотепа III. И по сей день считаются одними из лучших и достоверных портретов всесильного фараона. Бесстрастно взирают они из тьмы веков своими миндалевидными глазами, храня на каменных лицах вечную загадочную полуулыбку. Головы сфинксов, в царских платках-клафтах (в Древнем Египте они, одни из символов власти фараона, именовались немесом), венчают двойные короны. А львиные тела с загнутыми хвостами полны мощи и изящества. И всюду – на груди сфинксов, меж их львиных лап – клинопись воздаёт честь и хвалу древнему правителю. Примерно такую: «Царь Верхнего и Нижнего Египта, Небмаатра, сын Ра, Аменхотеп, властитель Фив, возлюбленный Амоном-Ра».

Древнеегипетский сфинкс на набережной Петербурга. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

Но, а в Северной Пальмире таинственных «гостей» снабдили более понятной петербуржцам, нежели иероглифы, надписью: «СФИНКСЪ / ИЗЪ ДРЕВНИХЪ ѲИВЪ ВЪ ЕГИПТѢ. / ПЕРЕВЕЗЕНЪ ВЪ ГРАДЪ СВЯТАГО ПЕТРА / ВЪ 1832 ГОДУ».

В Петербург гранитные сфинксы попали благодаря знакомцу поэта Андрею Муравьёву, свершавшему путешествие по святым местам. Именно он в 1830 году, будучи в Александрии, увидел те фантастические каменные изваяния. Его эстетическое потрясение оказалось весьма действенным: Андрей Николаевич не замедлил написать русскому послу в Константинополе, поскольку Египет в то время был частью Османской империи, о необходимости иметь в России те подлинные чудеса света. Послание Муравьёва, с его зарисовками египетских сфинксов, двинулось по инстанциям и наконец достигло самого Николая I, император же в свою очередь направил письмо в Академию художеств. Президент Академии художеств Алексей Николаевич Оленин, захваченный веяниями египтологии, на августейший вопрос, – следует ли приобрести те древние изваяния? – ответил положительно. Итак, судьба сфинксов из Александрии была решена: погруженные с величайшей осторожностью на российский корабль, они достигли невских берегов в мае 1832-го. Поскольку пристань на Университетской набережной ещё строилась, лишь через два года древние стражи царственно «возлегли» на свои места. И тотчас полюбились петербуржцам.

«Невыездной» Пушкин, ни разу не пересекший границ Российской империи, в грёзах легко переносился на прародину египетских чудищ: «Тёмная, знойная ночь объемлет африканское небо; Александрия заснула; её стоны утихли, дома померкли. <..> Порфирная колоннада, открытая с юга и севера, ожидает дуновения Эвра; но воздух недвижим – огненные языки светильников горят недвижно; дым курильниц возносится прямо недвижною струею; море, как зеркало, лежит недвижно у розовых ступеней полукруглого крыльца. Сторожевые сфинксы в нём отразили свои золочёные когти и гранитные хвосты… только звуки кифары и флейты потрясают огни, воздух и море».

А ведь бывая в Академии художеств и проходя мимо тех дивных мифических существ, Пушкин не мог не вспоминать рано ушедшего друга. И обращённую к нему свою поэтическую «Загадку».

Итак, в 1829 году Александр Пушкин дарит барону Дельвигу бронзового грифона по случаю выхода в свет его стихотворного сборника. Вкупе со своим посвящением. Поистине грифон, как создание мифическое, обрёл и свою «биографию», полную тайн и мистификаций.

Бронзовый пресс-грифон недолго украшал письменный стол барона Дельвига, в январе 1831-го его владельца не стало. Горю Александра Пушкина, казалось, не было предела: «Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная… никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели». Откровения адресованы Петру Плетнёву.

А эти строки – приятельнице Елизавете Хитрово: «Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. Наши ряды начинают редеть».

Но и сам Дельвиг, «утекший гений», много ранее будто незримо попрощался с другом, да и со всеми однокашниками. Вот его песня, что в 1817 году, обнявшись, не без грусти распевали выпускники Царскосельского лицея:

«Идиллии Дельвига, – восторгался Пушкин, – удивительны. Какую должно иметь силу воображения, дабы из России так переселиться в Грецию, из 19 столетия в золотой век, и необыкновенное чутьё изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу греческую, эту прелесть более отрицательную, чем положительную, не допускающую ничего запутанного, тёмного или глубокого, лишнего, неестественного в описаниях, напряжённого в чувствах…»

После ранней кончины Антона Дельвига бронзовый грифон, пушкинский подарок, перешёл к его вдове.

Баронесса Софья Дельвиг.

Художник К. Шлезигер. 1827 г.

Баронесса Софья Дельвиг, дочь камергера и сенатора Михаила Салтыкова. От маменьки Елизаветы Францевны, швейцарки французского происхождения, Софья унаследовала не только обаяние, милые черты, но и страстность натуры, соединённую с истинно женским легкомыслием. С ранних лет, будучи воспитанницей женского пансиона, зачитывалась «несравненным Пушкиным», знала наизусть многие его стихи, – да так, что поклонение Софьи своему кумиру дало повод её учителю Петру Плетнёву в шутку величать ученицу «Александрой Сергеевной». В письме к подруге юная Софья признавалась в своей любви к поэту, правда, лишь платонической: «Невозможно иметь больше ума, чем у Пушкина, – я с ума схожу от этого».

С ума умненькая Софья не сошла, а благополучно вышла замуж за Антона Дельвига, товарища Пушкина. Случилось то счастливое событие в октябре 1825-го. Первое впечатление о женихе-бароне молодая невеста поведала подруге: «Дельвиг – очаровательный молодой человек, очень скромный, но не отличающийся красотой мальчик; что мне нравится, – это то, что он носит очки». Но и Антон Антонович оценил ум и обаяние барышни Салтыковой, знание ею отечественной словесности и вскоре предложил ей руку и сердце.

Пушкин отозвался на эту весть весьма оригинальным образом: «Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый – будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Целую руку твоей невесте и заочно люблю её, как дочь Салтыкова и жену Дельвига».

В другом письме другу просит: «Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю – а из жены своей сделай Арзамаску – непременно». Дело в том, что отец невесты, Михаил Салтыков, как и Пушкин, состоял в литературном обществе «Арзамас», или, как шутили его именитые основатели, в «Арзамасском обществе безвестных людей».

Позднее женатому Дельвигу из Михайловского летит письмо с уверениями: «Мой друг барон, я на тебя не дулся и долгое твоё молчание великодушно извинял твоим Гименеем

Io hymen Hymenaee io,Io hymen Hymenaee![4]

то есть чёрт побери вашу свадьбу, свадьбу вашу чёрт побери. Когда друзья мои женятся, им смех, а мне горе; но так и быть: апостол Павел говорит в одном из своих посланий, что лучше взять себе жену, чем идти в геенну и во огнь вечный, – обнимаю и поздравляю тебя – рекомендуй меня баронессе Дельвиг».

Знакомство же баронессы Дельвиг с её кумиром пришлось на май 1827 года. «Я познакомилась с Александром (Пушкиным), – спешит Софья сообщить радостную весть подруге, – он приехал вчера, и мы провели с ним день у его родителей. Сегодня вечером мы ожидаем его к себе, – он будет читать свою трагедию “Борис Годунов”… Вчера он… читал прелестный отрывок из 5-й главы “Онегина”… Надобно было видеть радость матери Пушкина: она плакала как ребёнок, и всех нас растрогала. Мой муж также был на седьмом небе, – я думала, что их объятиям не будет конца».

Вот и Антон Дельвиг сообщает петербургскую новость Прасковье Александровне Осиповой, соседке друга: «Александр меня утешил и помирил с собой. Он явился таким добрым сыном, как я и не ожидал. Его приезд обрадовал меня и Сониньку. Она до слёз была обрадована, я – до головной боли».

По свидетельству брата Дельвига Александра, Пушкин бывал в их семействе почти всякий вечер. Особо запомнились ему их тёплые беседы: Пушкин обыкновенно сидел в кабинете друга на диване, поджав по-турецки ноги, Антон Дельвиг располагался подле него на кресле. Разговоры перемежались искромётными экспромтами Пушкина, которые Дельвиг тотчас записывал.

И вновь письмо Сониньки (так ласково называл её муж!) подруге: «Вот я провела с Пушкиным вечер, о чем я тебе говорила раньше. Он мне очень понравился, очень мил, мы с ним уже довольно коротко познакомились. Антон об этом очень старался, так как он любит Александра, как брата».

Совсем скоро именно Дельвиг настоит, чтобы Пушкин, его названый брат, позировал художнику Оресту Кипренскому в доме на набережной Фонтанки…

А в феврале 1828-го, отправляя подруге гравированный портрет поэта, баронесса восклицает: «Вот тебе наш милый добрый Пушкин, полюби его! Рекомендую тебе его. Его портрет поразительно похож – как будто ты видишь его самого. Как бы ты его полюбила, Саша, ежели бы видела его как я, всякий день. Это человек, который выигрывает, когда его узнаешь».

Да и сам Антон Дельвиг беспрестанно передавал в письмах поклоны и приветы от супруги: «Жена моя целует тебя в гениальный лоб».

Но в супружестве баронесса явно не являла образец верной жены: её легкомысленность, частые сердечные увлечения доставляли бедному Антону Антоновичу немало печальных дней и часов. Видимо, слухи о том достигли и Пушкина, не случайно в письме к другу он сухо замечает: «Баронессе не говорю ничего – однако ж целую ручку, но весьма чопорно».

Дочь Лиза, маленькая баронесса Дельвиг, появилась на свет в мае 1830-го, став последней радостью своего несчастного отца. На следующий день после рождения маленькой Лизоньки Дельвиг сообщает о том другу-жениху, заодно поздравляя его с будущей переменой в жизни: «Милый Пушкин, поздравляю тебя, наконец ты образумился и вступаешь в порядочные люди. Желаю тебе быть столько же счастливым, сколько я теперь. Я отец дочери Елизаветы. Чувство, которое, надеюсь, и ты будешь иметь, чувство быть отцом истинно поэтическое, не постигаемое холостым вдохновением. Целую ручку у милой твоей невесты. Жена и дочь тебе кланяются».

Бедный Дельвиг…

Пушкин не оставил вдову наедине с горем, оказывая ей поддержку: так в пользу Софьи Михайловны и малолетних братьев Дельвига издал альманах «Северные цветы на 1832 год». На одном из журнальных экземпляров оставил ей дарственную надпись: «Софье Михайловне Баратынской. От издателя. 15 янв. 1832. СПб».

Да, баронесса Дельвиг горевала отнюдь не долго, летом того минувшего и несчастного для неё года вновь стояла под венцом. И тотчас вместе с новым избранником Сергеем Баратынским покинула Петербург, поселившись в тамбовском имении супруга. Туда же, в усадьбу Маза Кирсановского уезда вслед за хозяйкой «перелетел» и крылатый бронзовый грифон.

Софья Михайловна, во втором замужестве Баратынская. Фотография. 1852 г.

Но вот неожиданно, ровно за пять лет до второго замужества Софьи, в июне 1826-го, Антон Дельвиг сообщает Пушкину о женитьбе их общего приятеля: «Баратынский другим образом плох, женился и замолчал, вообрази, даже не уведомляет о своей свадьбе». Речь, правда, идёт о поэте Евгении Баратынском, в будущем – девере… его жены, а в ту пору ещё невесты. Некое мистическое предвидение грядущих событий!

Елизавета Антоновна Дельвиг. Неизвестный художник. Ок. 1850 г.

…Семейная жизнь бывшей баронессы явно не задалась. Всего через несколько лет слухи о новом её супружестве долетают до Ольги Сергеевны, сестры поэта, а та в свою очередь передаёт их мужу Павлищеву в Варшаву: «Она <Софья Михайловна> живёт с мужем, как собака с волком. Он, под предлогом посещения больных, целыми месяцами не бывает дома». И добавляет: «Он её чубуком бьёт беспрестанно». Верно, о том ведомо было и Пушкину.

К слову, чубук – часть длинной курительной трубки, весьма популярной как в Османской, так и в Российской империях, а длина его доходила до полутора метров! Так что те удары были, верно, весьма болезненны.

Да, вспыльчивый и гневливый Сергей Абрамович резко отличался от незлобивого и всепрощающего Антона Дельвига. И верно, не раз всплакнула бывшая баронесса, а тогда госпожа Баратынская, припомнив ласку и доброту первого мужа. Тем не менее в новой семье появились на свет сын Михаил и трое дочерей: Анастасия, Софья, Александра. И несмотря на мужнины побои чубуком (!), Софья Михайловна прожила долгую, быть может, не очень счастливую жизнь…

Ни её первая дочь баронесса Елизавета Дельвиг, ни две барышни Баратынские замуж не вышли, тихо и безвыездно жили сёстры в своём тамбовском имении, много читая и посвящая досуг благотворительности. А Елизавета Антоновна Дельвиг пробовала свои силы и в стихотворчестве. Увы, её стихи почти не сохранились, за исключением, пожалуй, одного, под названием «Лесная фиалка»:

В тени кустов, вдали от светаФиалка бледная росла,И никакого ей приветаСудьба в удел не принесла…

Будто Елизавета Дельвиг вступила в поэтический диалог с никогда не виденным ею родным человеком, – та же неизбывная печаль и меланхолия, что и в отцовских стихах:

Здесь фиалка на лугахС зеленью пестреет,В свежих Флоры волосахНа венке краснеет.Юноша, весна пройдёт,И фиалка опадёт…

Елизавете Антоновне довелось пережить сестёр Александру и Анастасию, став единственной хозяйкой усадьбы Мары. И – хранительницей бронзового грифона, дорогой её сердцу фамильной реликвии.

Счёт дням Елизаветы Дельвиг прервался на исходе августа 1913-го. И владелицей родового имения станет её племянница Анастасия Баратынская, сменившая в замужестве девичью фамилию на Баранову. Незадолго до своего отъезда в Париж, где жила её дочь (шёл год 1932-й), Анастасия Михайловна вступила в деятельную переписку с Владимиром Бонч-Бруевичем, инициатором создания Литературного музея и первым его директором. В итоге непростых переговоров бронзовый пресс-грифон был приобретён новым московским музеем. И в памятном 1937-м предстал в виде экспоната Всесоюзной Пушкинской выставки, что прошла в стенах Государственного исторического музея, в самом сердце Москвы.

В следующем, 1938-м вышло постановление Совета Народных Комиссаров СССР: выставку преобразовать в Государственный музей А.С. Пушкина. Музей стал затем именоваться Всесоюзным, позднее – Всероссийским. Вместе с драгоценными реликвиями в город на Неве «улетел» и бронзовый грифон.

Ему предстояло ещё одно небольшое путешествие – в город Пушкин, вернее, в Царское Село, где некогда так беспечны и счастливы были друзья-лицеисты: «Сверчок», он же «Француз», он же – Александр Пушкин; и «Султан», он же «Тосенька», он же – Антон Дельвиг. Грифон вполне вольготно «устроился» на рабочем столе в кабинете бывшего дарителя. На Царскосельской даче поэта, помнившей безоблачные дни его жизни с молодой красавицей-женой. Но приключения бронзового грифона на сем не закончились.

Царскосельская дача Пушкиных. Фотография Л.А. Черкашиной. 2002 г.

Летом 2002 года наша съёмочная группа снимала фильм о жизни Наталии Гончаровой-Пушкиной для телеканала «Культура». И, конечно же, нельзя было не поведать зрителям о блаженных днях супружества, что пролетели в Царском Селе, на снятой здесь Пушкиным даче. В её стенах Александр Сергеевич много работал: здесь явилась на свет «Сказка о царе Салтане», окончен роман «Евгений Онегин», начата повесть «Рославлев», готовились к печати «Повести Белкина». А юная Натали помогала мужу в его работе, своим аккуратным летящим почерком набело переписывая черновые рукописи. Тихие, счастливые дни. Да и сам поэт признавался в письме к Нащокину: «Мы здесь живём тихо и весело, будто в глуши деревенской; насилу до нас и вести доходят…»

В дачной гостиной, выдержанной в голубых тонах, частыми гостями бывали Василий Жуковский и Николай Гоголь. Святая святых – пушкинский кабинет, просторный и светлый, поместился на втором этаже, в мезонине.

Кабинет на втором этаже царскосельской дачи. На письменном столе поэта «возлегает» бронзовый грифон

Дача та, деревянная, в два этажа, с закруглённым мезонином на углу, принадлежала тогда госпоже Анне Китаевой, вдове придворного камердинера. А в наши дни дача Китаевой получила статус мемориальной. В её стенах и приключилась невероятная по дерзости история, о коей поведала сотрудница Царскосельской дачи-музея.

Так вот в один из тех летних дней, незадолго до нашего приезда, по стечению ряда печальных обстоятельств на даче отключили сигнализацию. Отключили на ночь. И надо же было случиться, что именно той ночью некоему молодому и явно нетрезвому человеку вздумалось забраться по водосточной трубе на второй этаж, разбить окно застеклённой веранды и влезть в пушкинский кабинет. Разбросав и измяв рукописи, по счастью лишь муляжи, нежданный «посетитель» схватил со стола бронзовую фигурку грифона, засунул её в карман и спустился по лестнице к выходу. Однако владеть дорогой реликвией (молодой человек даже не подозревал об её ценности!) долго ему не пришлось. Похититель бронзового грифона (не иначе как сам грифон мистическим, свойственным его природе образом поборол-таки силы зла!) был пойман, а украденный им подарок поэта – бронзовый грифон – водворён на прежнее место. На пушкинский стол.

И уже навсегда.

Ещё об одном «подвиге» опекуна Тарасенко-Отрешкова: после отпевания Пушкина в храме Спаса Нерукотворного, что при Конюшенном ведомстве, и куда спешили петербуржцы отдать дань памяти своему любимцу, он выманил у Никиты Козлова (уж, неведомо, какими судьбами, верно, посулив нечто сломленному горем верному дядьке поэта!) камер-юнкерскую шляпу его питомца.

Загадочная история связана с камер-юнкерской шляпой Пушкина и, надо полагать, столь же «любимой» им, как и ненавистный мундир. В канун нового, 1834 года Пушкин произведён в камер-юнкеры, что вызвало бурю гнева поэта. Да столь невиданной силы, что, по свидетельству друзей поэта, его чуть ли не отливали водой!

Но что же за звание, столь раздражившее Пушкина? Камер-юнкер, от немецкого Kammerjunker, что дословно значило «комнатный молодой дворянин» – придворное звание, рангом ниже камергера. При дворе Пушкин действительно оказался самым «возрастным» из камер-юнкеров, ведь поэту минуло тридцать четыре, возраст зрелого мужа, а никак не «комнатного молодого дворянина». Оттого и негодование поэта. «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но Двору хотелось, чтобы Н.Н. (Наталия Николаевна) танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau», – записал Пушкин в дневник первого января 1834-го.

Саркастическое обещание стать «русским Dangeau» – тайная угроза обратиться мемуаристом, дабы сберечь для потомков скандальную хронику царского двора. Подобно маркизу де Данжо (marquis de Dangeau), кавалеру особых поручений при Людовике XIV, облечённому его доверием, что исправно заносил в дневник не только королевские празднества и церемонии, но и скандалы версальского двора. Не исключая пикантные подробности интимной жизни короля Франции.

Сколь же ещё было у Пушкина, «возведённого» в камер-юнкеры, самоиронии и желчи!

Должность камер-юнкера существовала во многих европейских государствах. В Российской империи различались: чин камер-юнкера (жаловали им молодых дворян с 1711 года, ещё при Петре I, по 1809-й) и придворное звание камер-юнкера, кое присваивалось, начиная с того же 1809-го. Однако при Павле I в чин сей никто произведён не был, – «романтик на троне» попросту исключил камер-юнкеров из придворного штата.

Августейший его сын Александр I в первый же год царствования своим монаршим указом вернул в придворный штат двенадцать камер-юнкеров, правда, не определив им жалованья. Но вскоре, в 1809-м, отменил присвоение этого чина. Так и повелось с тех пор: пожалование в камер-юнкеры означало лишь присвоение почётного звания или «придворного отличия». Его носитель имел право являться ко двору, но не нёс служебных придворных обязанностей.

Ранее, указом Николая I от марта 1831 года (в «медовый месяц» поэта!), камер-юнкерам предписывалось: «Иметь парадный мундир тёмно-зелёного сукна с красным суконным воротником и таковыми же обшлагами. Шитьё золотое по узору, ныне существующему: на воротнике, обшлагах, карманных клапанах, под оными и на полах широкое, а по… фалдам узкое; по борту же на груди шитые бранденбуры[5]; пуговицы золочёные с изображением Государственного герба».

Блестящий парадный мундир венчала камер-юнкерская шляпа, расшитая золотыми галунами. Однако весь этот пышный, золотом сияющий придворный наряд лишь раздражал самолюбие поэта. «Завтра надобно будет явиться во дворец, – записывает Пушкин. – У меня ещё нет мундира». Но причина-то в ином: «Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, – молокососами 18-тилетними. Царь рассердится, – да что мне делать?»

Император Николай I. Гравюра. 1830-е гг.

Повелось считать, что Николай I, пожаловав Пушкину звание камер-юнкера, мыслил унизить поэта. Однако это не так. Существовала строгая иерархия: Пушкин, вступив на службу в конце 1831-го, числился титулярным советником, что в табеле о рангах соответствовало чину IX класса, и звание камергера не могло быть присвоено.

«Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством?» – вопрошал Пушкин. Сам же и отвечал на мучивший его вопрос: «Доволен потому, что Государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным». И тут же посмеялся: «…А по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике».

Итак, Пушкин упомянет самое низшее придворное звание – камер-паж, симбиоз немецкого «Kammer» (комната либо покои) и французского «page» (слуга). И предназначенное для молодых людей.

Вот и в письме Пушкина к Натали вновь промелькнёт сие скромное звание: «Он (Государь) хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю; от добра добра не ищут».

К слову, письмо то, перехваченное цензурой, прочитано самим Николаем I, что не могло не вызвать изумления и гнева поэта: «Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться… Что ни говори, мудрено быть самодержавным».

И всё же государь чувствовал некую неловкость от собственного «подарка», не зря он сказал княгине Вере Вяземской: «Надеюсь, что Пушкин хорошо принял своё назначение, до сих пор он держал своё слово, и я доволен им».

Великая княгиня Елена Павловна. Гравюра 1820-х гг.

Придворное звание как вечно ноющая душевная рана: «Государю неугодно было, что о своём камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию, – но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у царя небесного».

Всего через пару недель после пожалования Пушкин имел случай на балу у графа Бобринского, одного «из самых блистательных», по слову поэта, встретить императора и иметь с ним разговор. О чём и поведал дневнику: «Государь мне о моём камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его». Разговор зашёл тогда о трудах поэта по истории Пугачевского бунта.

Да, любой из подданных при даровании звания камер-юнкера весьма дорожил бы им, ведь оно, хоть и невысокое, открывало двери во дворец!

Любой, но не Пушкин! Знаменательный разговор, что случился с великим князем Михаилом Павловичем и переданный поэтом дневнику: «Великий князь намедни поздравил меня в театре: – Покорнейше благодарю, Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».

Михаил Павлович, младший брат императора, несмотря на природную вспыльчивость, являл порою редкое великодушие. Так, будучи членом Следственного комитета, он заменил Вильгельму Кюхельбекеру, покушавшемуся на его жизнь во время восстания на Сенатской площади, казнь через повешение – каторгой. Даровав романтику Кюхле, другу поэта, ещё годы жизни, пусть и суровой сибирской.

…День, когда Пушкин был представлен супруге августейшего своего собеседника великой княгине Елене Павловне в её дворце, что на Каменном острове, известен – 27 мая 1834 года. «В прошлое воскресение представлялся я к Великой Княгине. – упоминает о том дне Пушкин в письме к жене. – Я поехал к Её Высочеству на Каменный остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир». И добавляет, смягчая обиду: «Но она так была мила, что я забыл и свою несчастную роль и досаду». Осталась и дневниковая запись: «На другой день представлялся Великой Княгине… Говорила со мной о Пугачёве».

В тот достопамятный день Пушкин отправился в Каменноостровский дворец при полном парадном облачении, а значит и с камер-юнкерской шляпой на голове.

Ну, а придворную жизнь новоиспечённый «камер-юнкер Пушкин» всячески игнорирует. Равно как и придворный этикет. А государь всё подмечает и делает наставления, что ещё более раздражает поэта. Вот Пушкин является на бал в ненавистном камер-юнкерском мундире в Аничков дворец, а следовало быть тем вечером в гражданском фраке. Поэт покидает дворец и более не возвращается. Сей демарш не ускользает от бдительного монарха: Николай I замечает, что Пушкину следовало бы переодеться и прибыть во дворец.

А.С. Пушкин и Н.Н. Пушкина перед зеркалом в Аничковом дворце. Художник Н. Ульянов. 1935–1937 гг.

Из уст самого поэта: «В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. – Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С.В. Салтыкову. – Государь был недоволен, и несколько раз принимался говорить обо мне: Il aurait pu se donner la peine d'aller mettre un frac et de revenir. Faites-lui des reproches». (Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему. – фр.)

Следом другая запись: «В четверг бал у кн. Трубецкого, траур по каком-то князе (т. е. принце). Дамы в чёрном. Государь приехал неожиданно. Был на полчаса. Сказал жене: Est-ce à propos de bottes ou de boutons que votre mari n'est pas venu dernièrement? (Из-за сапог, т. е. без повода, по капризу, или из-за пуговиц ваш муж не явился в последний раз? – фр.) (Мундирные пуговицы. Старуха гр. Бобринская извиняла меня тем, что у меня не были они нашиты.)»

Ах, как досаждал Пушкину его шитый золотом камер-юнкерский мундир вкупе с непременной шляпой! Но мог и весело посмеяться, есть занятное свидетельство, что приводит биограф Пётр Бартенев: «Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и мундирах».

А иногда придворный этикет требовал иных правил, в тонкости коих поэт вовсе не желал входить. Ещё одно приключение, виновницей коего стала треуголка с плюмажем, о чём в подробностях и записал в дневник Александр Сергеевич (18 декабря 1834 года): «Третьего дня был я наконец в Аничковом. Опишу всё в подробности, в пользу будущего Вальтер-Скотта. Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть… в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне, как обыкновенно. – В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжёт и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами; но это ещё не всё). <..> Граф Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели».

Попасть на бал в Аничков дворец – мечта многих подданных. Не случайно однокашник поэта барон Модест Корф не без горечи признавался: «Никогда ещё не был удостоен приглашения на Аничковский бал…Тут приглашения делаются не по званиям и не по степеням государственной службы, а по особенному разбору».

Зато красавица-фрейлина Александра Смирнова-Россет сполна вкусила всю сладость тех званых вечеров: «Аничковы собрания – это рай на земле; есть много званых в Царство Божие, а в царстве царевом в Аничковом – лишь сто избранных персон».

Ей будто вторит царская дочь, великая княжна Ольга Николаевна: «Никогда на этих празднествах не присутствовало больше ста человек, – они считались самыми интимными и элегантными праздниками».

Однако сам Александр Сергеевич так не считал. То шляпа не по этикету, то пуговицы на мундире не те, – все эти мелочи и придирки досаждают поэту. Подальше, подальше от двора, – вот правило, коему он старается следовать: а посему то не является на празднества, то спешит покинуть Петербург, чтобы не быть на церемониале по случаю открытия Александровской колонны, вознёсшегося «Александрийского столпа». И всякий раз находит нужные объяснения, лишь бы не показываться публике в ненавистном придворном мундире и венчающей его поэтическую голову… церемониальной шляпе.

Правда, ещё до назначения камер-юнкером Пушкин (сознательно или нет?) незыблемые правила дворцового этикета также игнорировал. Чему свидетельством письмо Николая I к графу Бенкендорфу, отправленное по случаю бала во французском посольстве (январь 1830-го): «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии в подобных случаях пусть так и сделает».

Пушкин, однако, тем царским советам не внял, с тем же небрежением относясь к своему расшитому золотыми галунами мундиру. Но и с иронией, что сквозит в строчках, адресованных жене: «Хлопоты по имению меня бесят; с твоего позволения, надобно будет, кажется, выйти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять».

Будто желает Пушкин приоткрыть тайную завесу будущего, но страшится не самой смерти, нет, горюет о том, каково-то справится его Наташа со всеми заботами, что непременно падут на её хрупкие плечи. И другая ноющая боль: вечно он будет покоиться в ненавистном мундире… Оттого и мрачные мысли: «Умри я сегодня, что с Вами будет? Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и ещё на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову…»

Кутить-то особо не пришлось. А выпало на долю вдовы совсем иное… Наталия Николаевна волю мужа свято исполнила. Письмо Александра Тургенева – свидетельство тому: «Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира; между тем Государь сказал: “Верно это Тургенев или князь Вяземский присоветовали”».

Нет, император Николай I ошибался, то было твёрдое решение самой Наталии Пушкиной! И друзья поэта знали о том.

Камер-юнкерская шляпа, как принадлежность придворного мундира. Её-то после смерти Пушкина один из опекунов его осиротевшей семьи, Тарасенко-Отрешков, человек ловкий и нечистый на руку, подарил супруге Николая Гавриловича Головина, владельца тверского имения Микулино-Городище, что в сорока верстах от Старицы. Известно письмо, в коем Отрешков сообщал Вере Головиной, что Пушкин «постоянно находился в весьма дружеских отношениях» с её мужем. К слову, о далёком родстве Пушкиных и Головиных не преминул сообщить господин «даритель», преподнося тверской помещице и её супругу дорогую реликвию.

Утерянная камер-юнкерская шляпа Пушкина. Гравюра 1894 г.

Николай Головин числил себя далёким потомком Стефана (Степана) Ховры, владельца богатых крымских вотчин, решившего послужить московскому князю Василию Дмитриевичу.

Род Головиных, несколько веков составлявший высшую московскую аристократию, идёт от князя Степана Ховры. Степан Васильевич, грек по происхождению, на исходе четырнадцатого века прибыл из Крыма в Москву. В «Истории родов русского дворянства» об истоках фамилии повествуется так: «Головинский род ведёт начало от византийского знатного рода Комниных, из которых старшая линия занимала престол империи, а младшая владела независимым городком Судая (Судак) в Крыму с окрестными поселениями Манкуб и Балаклавою. Младший из наследственных владельцев этих земель, сын Василия, князь Степан по какому-то случаю переехал на жительство в Москву, как говорит родословная сказка, и здесь фамилия его потомков в искажении произносилась (вместо Комнина) – Ховрина, якобы сам князь имел прозвание Ховра».

Князь Степан Ховра, будучи человеком влиятельным, сумел занять достойное место при дворе великого князя Василия I, старшего сына Дмитрия Донского. Однако, княжеский титул его поздними потомками Головиными был безвозвратно утрачен.

В «Начале автобиографии» Пушкин упомянул о своём предке: «Прадед мой, Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера». Пожалуй, это и все знания о прапрадеде, которыми располагал в то время поэт. Позже было выяснено, что на самом деле старшая дочь Ивана Михайловича, Евдокия Головина, стала женой Александра Петровича Пушкина. И ещё одна неточность допущена поэтом – не Иван Михайлович (графом он не был), а его двоюродный брат генерал-адмирал и первый в России генерал-фельдмаршал Фёдор Алексеевич Головин стал и первым в России кавалером ордена Святого Андрея Первозванного. Высокая награда вручена ему Петром I в 1699 году, ровно за столетие до рождения поэта.

Вид Судака, откуда прибыл на Русь князь Ховра, родоначальник Головиных. Старинная гравюра

Ивана Головина также, с полным на то правом, можно назвать «птенцом гнезда Петрова». Государь привечал его особо – Иван Головин «во многих случаях доказал ему свою верность и храбрость». Поначалу Иван Михайлович – комнатный стольник царя. Вместе с Петром I участвовал в двух Азовских походах – 1695-го и 1696 годов. Позднее в свите посольства он сопровождал царя в Голландию. «Петра ожидали в Италию, – пометит Пушкин в “Истории Петра”, – как вдруг получил он через присланного из Москвы гонца известие о новом стрелецком бунте, и Государь поспешил возвратиться в Россию с Лефортом и с Головиным…»

Князь Меншиков в 1720-м году с остроумием отозвался о Головине: «…Дети Ивана Михайловича, недавно родясь, так хорошо начали ходить, как нельзя лучше быть». Под «детьми» Головина подразумевались спущенные им на воду новые морские суда. Иван Головин участвовал в Гангутском (морском) сражении, где явил и храбрость, и сноровку, и хитрый ум. Императрица Анна Иоанновна возвела его в звание адмирала от галерного флота и всегда оказывала ему особенное благоволение. Воистину: «О волн и бурь любимое дитя!»

Вне сомнений, Иван Михайлович Головин – личность незаурядная, значительная. И имя этого человека, стоявшего у колыбели отечественного флота, как-то подзабылось в наши дни.

Адмирал Иван Михайлович Головин, один из предков поэта. Старинная гравюра

Адмирал Головин женат был на Марии Богдановне Глебовой: в этом супружестве родились два сына и три дочери. Старшая из сестёр, Евдокия Ивановна, в будущем прабабушка поэта, вышла замуж за Александра Петровича Пушкина. Сохранилась запись в камер-фурьерском придворном журнале за 31 января 1721 года: «Их Величества кушали в доме; и были на свадьбе Пушкина, женился на дочери князя обер-серваера (главного кораблестроителя. – Л.Ч.)». Свадьбу прадеда поэта и его тёзки почтила своим присутствием сама августейшая чета: Пётр Великий и Екатерина. Однако счастья в семейную жизнь Пушкиных это не принесло… В этом-то семействе Головиных-Пушкиных и появился на свет Лев Александрович, в будущем – родной дед поэта.

Но обратимся к нашему персонажу – дальнему родичу и знакомцу поэта Николаю Гавриловичу Головину. Осенью 1826-го он, поручик лейб-гвардии Конного полка, по рассказу брата Ивана Гавриловича, стал свидетелем первой встречи Пушкина с его польским собратом Адамом Мицкевичем: «…У Пушкина была в полном разгаре игра в «фараон», когда вошёл Мицкевич и занял место за столом».

Известен рассказ одного журналиста, что, как-то будучи в гостях у Николая Головина, бывшего уездного предводителя дворянства и страстного, как и его отец, нумизмата, увидел в руках у него старинную камер-юнкерскую шляпу. Гость пошутил, – уж не в камер-юнкеры ли собрался отставной лейб-гвардеец? Тот с достоинством ответствовал: «Нет, я радуюсь и печалюсь, глядя на эту шляпу: она мне дороже всех моих древних медалей и монет». И пояснил, что шляпа эта принадлежала самому Пушкину, а получена им от Тарасенко-Отрешкова с пожеланием «для сохранения в роде вашем».

Пушкинская реликвия хранилась в семействе Головиных вплоть до кончины супругов. Первой из них покинула белый свет помещица Вера Петровна. В том 1860 году в «Тверских губернских ведомостях» явилось объявление «О вызове наследников, кредиторов и должников к оставшемуся после смерти В.П. Головиной имению в селе Микулино Городище с деревнями».

Николай Гаврилович ещё пять лет числился хозяином исторического села, в коем, по преданию, бывал сам Пушкин. После кончины Головина новый помещик то ли не знал, кому принадлежал старинный головной убор, то ли не был поклонником Пушкина, но на исходе девятнадцатого столетия камер-юнкерская шляпа досталась… местному пастуху. И следы её затерялись на просторах тверского края. Не удалось их разыскать и Тверской учёной архивной комиссии, что собралась на своё заседание в июне 1899-го, юбилейного пушкинского года.

Но Вера Петровна владела ещё и селом в Боровичском уезде Новгородской губернии, где, возможно, среди прочих диковинок и пылилась камер-юнкерская шляпа поэта. В том селе Прошково, на исходе девятнадцатого века, побывал в гостях у дядюшки Николая Пономарёва барон фон Остен-Дризен. Николай Васильевич фон Остен-Дризен, историк театра, в 1880-х служил в Императорской Публичной библиотеке, в отделе рукописей. В дядюшкином кабинете средь редкостных вещиц барон приметил старинную камер-юнкерскую шляпу, схожую с треуголкой. К тому же к диковинной шляпе был прикреплен ярлык, удостоверявший, что прежним её владельцем был сам великий поэт. О своей находке барон фон Остен-Дризен поведал читателям «Исторического вестника». Но ещё ранее, в начале 1850-х, о необычной реликвии сообщалось в литературном сборнике «Раут», изданном «в пользу Александринского детского приюта».

Однако все мемуаристы сходны в одном – головной придворный убор поэта донашивал… деревенский пастух.

Камер-юнкерской шляпой, предназначенной некогда для великолепных дворцовых торжеств, любовались одни лишь… коровы да овцы. Да и сам отменный придворный убор красовался на голове сельского пастуха! Как бы тому посмеялся Александр Сергеевич! Что за переменчивая судьба у пушкинского головного убора?!

Александр Пушкин в Царском Селе. Неизвестный художник. 1831 г.

Вспомним, однако, что сам поэт, будучи в деревне, всем модным и церемониальным шляпам предпочитал широкополые соломенные, чуть ли не уподобляясь сторонникам славного Боливара!

Носил он русскую рубашку,Платок шелковый кушаком,Армяк татарский на распашкуИ шляпу с кровлею как домПодвижный. Сим убором чуднымБезнравственным и безрассудным,Была весьма огорченаПсковская дама Дурина…

В этом, явно «безнравственном» уборе, и уж отнюдь не дворянском, не раз видели поэта на шумной Святогорской ярмарке. Многие из окрестных помещиков возмущались подобной смелостью нравов. Крайне подивился и посетивший Святогорский монастырь Псковский архиепископ Евгений, когда в обитель внезапно, прямо с ярмарки, вошёл Пушкин в крестьянском платье! «…В русской красной рубахе, подпоясанный ремнём, с палкой и в корневой шляпе, привезённой им ещё из Одессы» – таким запомнился Алексею Вульфу странный наряд приятеля.

Да, в обыденной жизни поэт следовал собственному воззрению:

Твоя соломенная шляпаПокойней, чем иной венец…

Как образно и живо Николай Языков воспел приезд к Полине Александровне Осиповой её всегда желанного гостя!

На вороном аргамаке,Заморской шляпою покрытый;Спеша в Тригорское, один —Вольтер и Гёте, и Расин —Являлся Пушкин знаменитый…

Что за невиданная «заморская шляпа», поразившая воображение поэта Языкова, была на его великом собрате? Уж не узнать. Как не узнать и судьбы камер-юнкерской шляпы Пушкина, затерянной где-то на бескрайних российских просторах…

Цилиндр из шёлка и соломки, подаренный поэтом князю Вяземскому

Зато подарок Пушкина другу-поэту князю Вяземскому – элегантный цилиндр из жёлтой и чёрной соломки, с прямой высокой тульей и широкими полями, нижняя часть которых подшита зелёным шёлком, – прекрасно сохранился. Равно как и кожаный футляр, устланный бархатом. Что и говорить, на совесть работали мастера московской шляпной фабрики «Тиль и Бинд»!

Изо всех фраков, сюртуков, альмавив, халатов, что в разные времена был облачён Александр Сергеевич, счастливо уцелели лишь два его жилета. То был непременный атрибут петербургского денди: жилет должен был обязательно виднеться из-под фрака.

Жилет, детище французской моды, именован в честь комического театрального персонажа весельчака Жиля. Почему-то эта часть мужского гардероба вызывала особый гнев Павла I, который, по свидетельству современников, говорил, «что именно жилеты совершили французскую революцию»! А встреченного на улице франта в жилете тотчас препровождали в часть.

Павел I запретил носить не только жилеты, но и фраки, панталоны и круглые шляпы, – в них ему виделась некая символика революционной Франции, а, следовательно, вольнодумство. Вместо них предписывалось надевать однобортные кафтаны со стоячими воротниками, камзолы и треугольные шляпы, на ноги же – ботфорты. Мемуарист Филипп Вигель не без остроумия замечал: «Казня в безумстве не камень, как говорит Жуковский о Наполеоне, а платье, Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок и сапог с отворотами, строго запретил носить их…» С провинившихся стражи порядка снимали круглые шляпы порой прямо на улицах, а самих владельцев запрещённых нарядов отправляли на несколько дней под арест.

Тотчас после насильственной смерти императора, буквально на следующий мартовский день 1800 года, петербуржцы радостно облачились во фраки и сюртуки, а на головы водрузили «опальные» цилиндры. За ними последовали москвичи, позднее за столичной модой потянулись и провинциальные «львы».

«Не прошло двух дней после известия о кончине Павла, круглые шляпы явились на улицах, – заверял знаток модной жизни Филипп Вигель, – дня через четыре стали показываться фраки, панталоны и жилеты, хотя запрещение с них не было снято; впрочем, и в Петербурге все перерядились в несколько дней». Полицейские барьеры в одночасье смятены были всесильным и «прихотливым божеством» – модой!

Какие только жилеты не встречались на Невском проспекте! Были однобортные и двубортные, с воротниками и без них, с множеством карманов и без оных, и даже со шнуровкой на спинке; жилеты из пике, бархата, сукна, коленкора, простые и украшенные в два ряда золотыми пуговицами.

Со временем жилеты становились всё более красочными и узорчатыми, а их широкие изогнутые лацканы постепенно менялись на более короткие и острые. По словам современницы, в моде были «рисованные жилеты “с сюжетами”, то есть немало, что с картинами, только по белому атласу и шитые шелками». Иногда на шёлковом жилете золотом или серебром вышивались мелкие цветочки. Для праздничных новогодних визитов зимой 1825 года модникам предлагался «бархатный жилет цветом à la Vlliere с золотыми цветочками, ещё жилет из белого пике». В следующем году в моду явился необычный узор, «Иерусалимская мостовая», представлявший собой разной величины ромбики «ржавого цвета по белому пике».

Другая «изюминка» «жилетной» моды: «Модные жилеты на груди так узки, что могут только наполовину застёгиваться. Их нарочно так делают, чтобы видна была рубашка, сложенная складками, и особенно пять пуговок на ней, из коих одна оплетена волосами, другая золотая с эмалью, третья из сердолика, четвёртая черепаховая, пятая перламутровая».

Порой щеголи надевали до пяти жилетов одновременно, да так, чтобы нижний выглядывал из-под верхнего. А поверх жилета или жилетов красовался фрак.

Как-то Пётр Вяземский рассказал забавную историю: на вопрос некоего знакомца о нём был дан ответ, что да, тот его знает, потому как князь «одевается странно». Пётр Андреевич посетовал: «Поди, после гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пёстрому жилету или широким панталонам!»

Кручинился князь Вяземский напрасно, память о нём сохранится как о поэте. Но более как о друге Пушкина.

Нет, не случайно знакомец Пушкина Филипп Вигель как-то обронил: «Мода, которой престол в Париже…» Сколь много с младенчества слышал Александр Пушкин восторгов о Париже от дядюшки Василия Львовича, совершившего незабываемое путешествие во Францию и Англию в 1803 году! Он посетил тогда великолепные музеи, дворцы и театры, в Париже был представлен самому Наполеону, в то время первому консулу, свёл знакомство с прославленным трагиком Тальма и даже брал у него уроки декламации, виделся со многими тогдашними знаменитостями. Возвращение Василия Львовича из заграничного путешествия стало одним из событий тогдашней московской жизни. «Парижем от него так и веяло, – вспоминал князь Пётр Вяземский. – Одет он был с Парижской иголочки с головы до ног. Причёска à la Titus углаженная, умащенная древним маслом, huile antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать голову свою». Помимо модных ухищрений Василий Львович дивил друзей необычным своим портретом, сделанным в Париже, – так называемым физионотрасом, по сути, предтечей фотографии.

«Здесь кажут франты…» Модная картинка. 1820–1830-е гг.

Остроумец Вигель не преминул заметить: «Василий Львович Пушкин мало заботился о политике, но после стихов мода была важнейшим для него делом». И пушкинский граф Нулин получил «в наследство» не только милые дядюшкины привычки, но и его ностальгические жалобы:

Святую Русь бранит, дивится,Как можно жить в ее снегах,Жалеет о Париже страх.

Подобно Василию Львовичу, познавшему во французской столице «все магазины новых мод», следует и граф Нулин:

Себя казать, как чудный зверь,В Петрополь едет он теперьС запасом фраков и жилетов,Шляп, вееров, плащей, корсетов,Булавок, запонок, лорнетов,Цветных платков, чулков à jour.

«Вихрь моды» поистине разметал «грядущие доходы» увлекшегося парижскими новинками графа.

Пушкину ли, в годы юности следовавшему моде, было не знать, что «родиной» излюбленных предметов мужского туалета числилась отнюдь не Россия?!

Я мог бы пред ученым светомЗдесь описать его наряд;Конечно б это было смело,Описывать мое же дело:Но панталоны, фрак, жилет —Всех этих слов на русском нет…

Вот классификация русских модников, составленная Иваном Александровичем Гончаровым, «жарким и неизменным поклонником» Пушкина, как он себя именовал. В журнале «Современник» за 1848 год вышла серия его очерков, озаглавленных «Письма столичного друга к провинциальному жениху». Сам же писатель обычно появлялся в обществе в визитке и серых брюках с лампасами, при нём всегда были часы на цепочке с брелоками.

Тут был однако цвет столицы,И знать и моды образцы…

Итак, первый типаж, по Гончарову, это франт, всегда безукоризненно одетый: «Чтобы надеть сегодня привезённые только третьего дня панталоны известного цвета с лампасами или променять свою цепочку на другую, он согласится два месяца дурно обедать. Он готов простоять целый вечер на ногах, лишь бы не сделать, сидя, складок на белом жилете; не повернёт два часа головы ни направо, ни налево, чтоб не помять галстука».

Второй типаж – «лев», овладевший внешними атрибутами искусства жизни: «Он никогда не оглядывает своего платья, не охорашивается, не поправляет галстука, волос; безукоризненный туалет не качество, не заслуга в нем, а необходимое условие… Это блистательная, обширная претензия: не теряться ни на минуту из глаз общества, не сходить с пьедестала, на который его возвел изящный вкус». Светский «лев» всегда задаёт нужный тон моде, поскольку он предвидит, что завтра будет в моде.

И, наконец, третий типаж – «человек хорошего тона»: «Человек хорошего тона никогда не сделает резкой, угловатой выходки, никогда не нагрубит, ни нагло, ни сентиментально, ни на кого не посмотрит…»

Пушкин из сей оригинальной классификации явно выбивался. И всё же моде следовал.

Свидетельством тому – его нарядный бархатный жилет, двубортный, с яркой набойкой. Бархатный жилет Пушкина некогда достался его камердинеру, а тот завещал барский подарок своим детям и внукам. Не столь давно, разбирая счета из английского магазина за 1834–1835 годы, в одном из них, среди прочих покупок Пушкина, значились и меры бархата – полтора и два аршина. Этого с лихвой хватало для раскроя модного жилета.

Много позже (на календаре – год 1926-й) крестьянин Евгений Иванов передал нарядный бархатный жилет первому директору Пушкинского заповедника в Михайловском. Сергей Александрович Семёнов сопроводил сей дар запиской: «Получил жилет от знакомого крестьянина, живущего около Тригорского на хуторе (фамилию забыл), а тот, в свою очередь, от сына камердинера Пушкина, живущего около Михайловского. Вещь хранилась в семье как реликвия».

Из Михайловского раритет поступил вначале в Пушкинский Дом, а затем на вечное хранение в петербургскую квартиру поэта.

Чёрный суконный жилет Пушкина, бывший на нём в злополучный январский день, также стал экспонатом квартиры на Мойке. Жилет погибшего друга взял на память князь Пётр Вяземский, бережно храня его в родовой усадьбе Остафьево вместе с собственной перчаткой, – вторую, парную ей, он бросил в последнее жилище поэта… Реликвии сберегались в настольной застеклённой витрине вкупе с памятной запиской князя: «Для хранения в Остафьеве. Жилет Александра Сергеевича Пушкина, в котором он дрался 27 января 1837 года. Свеча с отпевания его. Перчатка моя – другая перчатка была также брошена в гроб его Жуковским. Александр Тургенев был отправлен с гробом».

Столичный модник. Модная картинка. 1828 г.

Пётр Андреевич глубоко переживал смерть друга, не зря Александр Тургенев уверял, что сердце князя «исстрадалось от болезни и кончины Пушкина».

Писатель Иван Белоусов, побывавший в 1920-х в усадьбе Остафьево, оставил описание этой скорбной реликвии: «Тут же, на столе, ящик со стеклянной крышкой, на которой прикреплён карандашный рисунок места дуэли Пушкина с Дантесом, а в самом ящике жилет А.С. Пушкина, снятый с него после дуэли; в этом жилете он был смертельно ранен. Жилет из чёрного сукна, двубортный, с воротником, один бок разорван и грубо зашит побелевшими нитками; пуговицы роговые, гладкие, чёрные, воротник и подкладка под жилетом довольно потёртые; спина жилета вместо пряжки туго стянута шёлковой тесьмой».

Позднее жилет поэта стал достоянием Государственной публичной библиотеки имени В.И. Ленина, а уже из Москвы, в 1936-м, отправлен в Ленинград, в Пушкинский Дом. Ныне – чёрный суконный жилет, в последний раз одетый его владельцем 27 января 1837 года, «вернулся» в последнюю квартиру поэта.

Два уцелевших пушкинских жилета и двое их хранителей: князь и крепостной. И дело не в сословии, а в природной чуткости, уме и совестливости. Не только господа, но и слуги обладали подобными качествами. Бесспорно, князю Вяземскому, создавшему домашний музей в фамильном дворце, сберечь реликвию была куда проще, нежели потомку крепостного в крестьянской избе. И то, что это случилось, величайшая редкость! Хотя бы потому, что по здравому крестьянскому разумению подаренный господами жилет следовало донашивать, а вовсе не беречь.

Вот она – зримая народная любовь, пусть и в столь необычном проявлении!

Пропаж пушкинских вещей, однако, неизмеримо больше, нежели счастливых музейных приобретений.

Так, доктору Владимиру Далю, не отходившему от постели смертельно раненного поэта, дарована была скорбная реликвия – простреленный на дуэли чёрный сюртук Пушкина, с малою, «в ноготок», дырочкою.

Помимо фраков в пушкинские времена сильная половина человечества носила и сюртуки, что в переводе с французского значило – «поверх всего». По правилам светского тона в сюртуках выезжали обычно по утрам, к обеду же непременно облачались во фраки.

Жилет Александра Пушкина, бывший на нём в день дуэли

Сюртук шили в талию, его полы доходили до колен. Однобортный сюртук с полочками, чуть скошенными назад от уровня талии, имевший в задних складках карманы, называли «рединготом». Так, «Московский телеграф» за 1829 год представлял читателям «модную картинку» с подробным её описанием: «Мужчина. Суконный фрак с бархатным воротником, подбитый шёлковой материей; башмаки кожаные, покрытые лаком; шляпа-клак. Другой мужчина: сюртук – дуальет, подбитый шёлковою материею; шёлковый галстук; суконные панталоны».

Известно, что в деревне, гостя у Вульфов, Пушкин носил обыкновенно чёрный сюртук. Отправляясь на поединок, Пушкин и выбрал привычный для себя сюртук…

После смерти поэта его чёрный сюртук менял владельцев, а потом и вовсе загадочно исчез. Во всяком случае в 1856 году, когда, Иван Пущин, помилованный взошедшим на трон Александром II, по пути из Сибири заехал к Владимиру Далю в Нижний Новгород, тот «дуэльный» сюртук хранился у славного доктора и литератора. Даль, по словам лицейского друга поэта, мыслил подарить печальную реликвию Академии наук либо Императорской Публичной библиотеке. Но, внезапно передумав, передал чёрный сюртук историку Михаилу Погодину. Якобы тот мыслил сотворить специальную капсулу для сюртука, поместив её под будущий памятник поэту – «на память грядущим поколениям».

Но сему проекту не судьба была сбыться. Дома же Михаил Петрович хранил пушкинский сюртук в тумбе под бюстом его славного владельца, как бы предваряя будущий замысел. Не иначе как мистикой не назовёшь то, что в самый день смерти историка, а случилась она 8 декабря 1875-го, чёрный сюртук таинственно исчез.

Историку, издателю «Московского вестника» и профессору Московского университета Михаилу Погодину скорбная реликвия досталась неслучайно, – при жизни он был дружен с поэтом, а смерть его пережил как личное и национальное горе: «Пушкин, наш славный Пушкин – погиб. Потеря сия невозвратима для литературы русской. Он первый наш народный поэт». Убийцу же поэта Жоржа Дантеса буквально припечатал: «Поганый бродяга»!

Но есть и другая версия пропажи пушкинского сюртука, и… весьма правдоподобная. О ней поведал Леонтий Федорович Снегирёв, бывший воспитанник Московского университета, а к тому времени юрист, издатель журнала «Судебные драмы».

Так вот, правовед Снегирёв вёл знакомство с сыном историка Дмитрием Погодиным, и однажды приятели решили вместе попариться в знаменитых Челышевских банях, или, на московский манер, в Челышах. (Исторические бани не уцелели, потому как на исходе XIX века Савве Мамонтову, предпринимателю и меценату, приглянулся сей лакомый участок, на коем и возвёл он гостиницу в стиле «модерн», нынешний «Метрополь».)

Первопрестольная славилась множеством роскошных бань, то был целый пласт былой жизни, вобравший в себя всё: и необходимость, и удовольствие. Верно заметил столичный бытописатель Владимир Гиляровский: «Без бань Москва – не Москва»!

Как не вспомнить, что и сам Пушкин жаловал московские бани! По приезде в Москву тотчас вместе с «любезным Войнычем», отправлялся в Лепехинские бани, бывшие близ Смоленского рынка. Вера Нащокина рассказывала, что друзья «брали большой номер с двумя полками и подолгу парились в нём», всласть там наговорившись.

Итак, после парной в Челышах друзья зашли отобедать в славившийся своими расстегаями и молочными поросятами трактир Ивана Яковлевича Тестова, что в Охотном ряду. Дмитрий Михайлович, как утверждал его приятель Снегирёв, помимо белья захватил с собою в баню некий свёрток, в коем, по его уверению, и находился пушкинский сюртук. Вроде бы Погодин-младший хотел показать реликвию некоему знатоку-коллекционеру.

Но свёрток незаметным образом исчез, а все старания друзей разыскать его ни к чему не привели. Что, впрочем, и неудивительно, коли вспомнить маршрут обоих приятелей! Зайти же к Тестову значило «пообедать по-московски» – вкусно, обильно и не без… «Смирновской» водки.

Потеря та случилась, по рассказу Леонтия Снегирёва, то ли в 1882-м, то ли в 1883 году. Так что, волею случая, пушкинский сюртук обратился в одну из московских легенд, – что, думается, пришлось бы по душе Александру Сергеевичу!

Ещё одна утрата. Пропал пушкинский архалук, «красный с зелёными клеточками», – реликвия, сопряжённая со злосчастным январским днём.

Известно о том из письма к Павлу Нащокину вдовы поэта, где Наталия Николаевна упоминает о подаренных ему памятных вещах, – часах мужа, «которые он носил обыкновенно», и архалуке, «который был на нём в день его несчастной дуэли».

Парадокс. Преданный друг Нащокин хранителем, увы, оказался ненадёжным, умудрился растерять многие вещи Пушкина, и сам же после горько в том каялся: «Нет меня виноватее». В заслугу ему можно поставить, что архалук друга, утраченный им, он всё же сумел запечатлеть для потомков.

Вера Нащокина вспоминает о задушевных беседах втроём, когда поэт гостил в их московском доме, «сидя вечером у меня в комнате на турецком диване, поджавши под себя ноги». О, счастливые часы: «Я помещалась обыкновенно посредине, а по обеим сторонам мой муж и Пушкин в своём красном архалуке с зелёными клеточками». Но, поминая подаренный вдовой поэта стёганый архалук, мемуаристка с горечью признаётся: «Куда он девался – не знаю».

Однако прежде, облачившись в тот самый клетчатый архалук, Павел Войнович позировал шведскому художнику Карлу Мазеру, писавшему с него (и по его же заказу!) портрет поэта. Всё же Нащокин, хоть и горько сожалел, что растерял дорогие реликвии, сохранил большее – память великого друга.

Увы, нельзя сказать, что художнику, прибывшему в Россию в 1838-м, а следовательно никогда Пушкина не видевшему, удалось достичь портретного сходства, зато детали облачения, и даже магический перстень на руке, и, вероятно, поза поэта, схвачены в точности.

В архалуке, коротком халате кавказского типа, Пушкин любил бывать дома. Домашняя мода имела все права таковой называться: с утра мужчины облачались в шлафор или халат. Шлафор или шлафрок (от немецкого – Schlafrock), подобие халата, служил как женской, так и мужской домашней одеждой. Шлафрок просторный, длинный, без застёжек, с широким запахом, обычно подпоясывался витым шнуром с кистями на концах, шился из шёлковых и бумажных материй. А для тепла его подбивали ватой, простегивали.

В таком утреннем уборе глава семейства обычно выходил к завтраку. Но, бывало, что не всегда к мирной утренней трапезе.

Откроем «Евгения Онегина». Раннее зимнее утро. Канун рокового поединка. Онегин просыпается:

Предсказывая же будущее павшего на дуэли романтика Ленского, творец «Онегина» скептически замечает:

«Милый, мне надоело тебе писать, – из сельца Михайловского взывает поэт к Вяземскому, – потому что не могу являться к тебе в халате, нараспашку и спустя рукава». Пушкин и в деревне старался следовать моде, не в нарядах, нет, но в самых малых её деталях. Так Алексей Вульф, приятель и сосед Пушкина, поведал о его повседневной жизни в Михайловском: «Вчера (15 сентября 1827 года. – Л.Ч.) обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем ещё местом его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе (другие уверяют, что он приехал оттого, что проигрался). По шаткому крыльцу взошёл я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды…»

Александр Сергеевич Пушкин. Художник К. Мазер. 1839 г.

Любопытно и другое свидетельство Алексея Вульфа, – оказывается, критики пеняли Пушкину за домашний наряд его героя! «Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр… <..> Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве цензировали его “Графа Нулина”: нашли, что неблагопристойно Его Сиятельство видеть в халате! – записал Вульф в дневнике. – На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук. Кофта барыни показалась тоже соблазнительною: просили, чтобы он дал ей хотя салоп».

Вот распалённый страстью граф Нулин спешит навстречу любовным приключениям:

И тотчас, на плеча накинувСвой пёстрый шёлковый халатИ стул в потёмках опрокинув,В надежде сладостных наград,К Лукреции Тарквиний новыйОтправился, на всё готовый.

Утром халат набрасывался, по обыкновению, поверх рубашки. Халат – неотъемлемая принадлежность домашнего мужского туалета – шился из цветного бархата, атласа либо из шелковых тканей. Популярна была термолама – очень плотная шёлковая ткань золотистого цвета, нити которой скручивались из нескольких прядей, и привозимая из Персии.

Будучи семейным человеком, Александр Сергеевич дома носил халат, но принимать в нём гостей, даже родственников, не решался, – это противоречило хорошему тону. «Тётка (кавалерственная дама, фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская, родственница Наталии Николаевны. – Л.Ч.) приехала спросить о тебе, – пишет он жене, – и, узнав, что я в халате и оттого к ней не выхожу, сама вошла ко мне – я исполнил твою комиссию, поговорили о тебе, потужили, побеспокоились…»

Для Пушкина в годы юности халат становится неким символом поэтической вольницы, отдохновения от светской суеты. И расставанье с ним – подобно прощанью с музами!

Покину кельи кров приятный,Татарский сброшу свой халат,Простите, девственные Музы!Прости, приют младых отрад!

И в другом посвящении приятелю:

Над озером, в спокойной хате,Или в траве густых лугов,Или холма на злачном скате,В бухарской шапке и халатеЯ буду петь моих богов.

Но утраченный было Нащокиным архалук, «татарский халат» поэта, не ветшает и не линяет. Он не подвержен разрушительному бегу времени благодаря искусству художника-шведа. И – дальновидности его былого, хоть и не очень ревностного хранителя.

Ещё одна пушкинская страсть – трости. Вещь необходимейшая. С одной из них запечатлел поэта художник-любитель Челищев: «великан» Пушкин, держа в руке трость, размашисто шагает по Невскому проспекту, а рядом на полусогнутых ножках скособочился «карлик» Дмитрий Иванович Хвостов, не только граф, но и графоман. Рисунок Платона Челищева, на ту пору капитана лейб-гвардии Преображенского полка, исполнен в 1830 году на бумаге свинцовым карандашом.

Исключительно модной вещицей в начале XIX века слыла трость. Обычно прогулочные трости изготавливались из гибкого дерева, так что опираться на них было невозможно. Ради франтовства их носили в руках или под мышкой. Петербургские денди любили фланировать, то есть неспешно прогуливаться по Невскому, небрежно опираясь на элегантную трость. В чём виделся особый мужской шарм. При случае тростью можно защитить свою честь, ударив ею обидчика, или, когда оскорбление было уж слишком велико, вынуть из трости стилет либо подобие кинжала. Годилась она и для того, чтобы слегка тронуть ею по спине извозчика, дабы тот прибавил ходу лошадям, либо вмиг остановился. Так что поистине трость в веке девятнадцатом – не только модный аксессуар.

Светский этикет строго регламентировал правила обращения с тростью: ею нельзя размахивать, идя по улице, а также носить под мышкой (что часто нарушалось). Но, главное, гуляя с дамой, господин обязан был держать трость с внешней стороны от милой спутницы, дабы случайно не задеть пышных оборок её платья. При встрече с приятелем учтивый обладатель трости должен был повесить её на запястье при условии особого набалдашника либо ручки. А приходя на званый вечер, надобно было оставить трость в прихожей в особой и довольно-таки изысканной подставке.

Повелось считать: Петру I в его странствиях настолько приглянулась невиданная им прежде «европейская палка», что царской волею «прижилась» и в России. Однако Пётр не был бы Петром Великим, коли не усовершенствовал бы сию вещицу: в его трость могла быть встроена подзорная труба либо вложена шпага. Царские трости венчали набалдашники тончайшей резьбы из перламутра либо рога благородного оленя.

Известным коллекционером тростей прослыл и знаменитый француз-философ Вольтер, поговаривали, что его собрание превышало сотню всевозможных тростей и тросточек.

Занятный диалог случился однажды между Пушкиным и графом Владимиром Соллогубом. «Вот у вас тросточка, – обратился поэт к молодому приятелю. – У меня бабья страсть к этим игрушкам. Проиграйте мне её». На что граф, не желая, видимо, расстаться с модной тростью, ответил полушутливым вопросом: «А вы проиграете мне все ваши сочинения?» И получил… утвердительный ответ.

В квартире Пушкина, что на набережной Мойки, как и при былом хозяине, покоятся его трости, будто ожидая своего выхода…

У каждой из тех тростей своя особая история. Так, трость с аметистом и золотым ободком была подарена вдовой поэта Наталией Николаевной домашнему врачу, доктору медицины и профессору Медико-хирургической академии Ивану Тимофеевичу Спасскому. Безусловно, в знак благодарности, – ведь после опасного ранения мужа доктор неотлучно дежурил у его постели. После смерти самого доктора Спасского, случившейся в 1861-м, пушкинская трость перешла к мужу его воспитанницы, дочери героя Отечественной войны 1812 года. Супруг воспитанницы, он же библиотекарь Императорской Публичной библиотеки Карл Генрих Людвиг Беккер, а на русский манер Карл Андреевич, заведовал одним из её отделений и, по словам барона Модеста Корфа, «из того жалкого положения, в котором оно прежде находилось, успел привести в отличнейшее устройство». Позже библиотекарь Беккер вернулся в Германию, на родину. Жил в Карлсруэ.

Уроженец Геттингена и воспитанник его прославленного университета (поистине, «с душою прямо геттингенской»!), он сделал щедрый дар – передал пушкинскую трость некогда родной ему Публичной библиотеке. Трость с аметистом счастливо «добралась» из немецкого Карлсруэ в Петербург в марте 1879-го.

Пушкин и граф Хвостов. Художник П. Челищев. 1830 г.

В следующем году элегантной тросточкой поэта с золотым ободком, словно соединявшим дерево (орех) с аметистом, уже любовались посетители Пушкинской выставки в Петербурге. В каталоге давалось пояснение: «Палка с сердоликовым набалдашником, перешедшая по смерти Пушкина к его врачу И.Т. Спасскому, а по смерти его доставшаяся мужу его воспитанницы, библиотекарю Императорской Публичной библиотеки Беккеру, которым подарена библиотеке». Правда, в описание экспоната вкралась ошибка – набалдашник трости выточен не из сердолика, любимого Пушкиным камня, а из аметиста! Спустя шесть десятилетий драгоценная тросточка вновь заняла своё место в мемориальной квартире поэта.

Трость тёмного дерева, почти чёрная, с резной владельческой надписью «А. Пушкинъ» на костяном круглом набалдашнике, досталась Ивану Петровичу Шульгину, некогда учителю истории и географии Царскосельского лицея, а впоследствии – профессору и ректору Петербургского университета. Вспоминали, что он «был очень любим некоторыми первокурсниками, как, например, Кюхельбекером, бароном Дельвигом и, может быть, другими». Бесспорно, и юным лицеистом Пушкиным.

Бесценный тот подарок преподнесён был учителю по настоянию Василия Жуковского. Во всяком случае, на Пушкинской выставке 1880 года в Петербурге трость эта значилась как подаренная Жуковским профессору Шульгину.

Однако не исключается, что трость перешла к Шульгину от друга поэта Петра Плетнёва, профессора российской словесности того же университета. Но уже после кончины Петра Александровича, в декабре 1865-го. Остались свидетельства, что Плетнёв «имел обыкновение приносить с собой на лекцию какую-то чёрную трость, которую, вовсе не нуждаясь в ней, не выпускал из рук; уверяли, что эта трость досталась ему на память от Пушкина».

Правда, если принять вторую версию, то бывший наставник Шульгин владел тростью своего славного ученика чуть более трёх лет. Трость с матово-жёлтым набалдашником из слоновой кости потомки Шульгина передали в музей Императорского Александровского лицея. В тревожном для России семнадцатом трость эта оказалась в Пушкинском Доме и лишь в 1953-м – в «родной» для неё квартире на Мойке.

Верно, наиболее ценной Александр Сергеевич считал трость с пуговицей (с вензелем Петра Великого!) в набалдашнике. По семейной легенде, та бронзовая пуговица, снятая некогда с камзола Петра I, сберегалась у царского крестника Абрама Ганнибала, позднее (вероятней всего) перешла к его сыну Петру Абрамовичу, жившему по соседству с Михайловским в Петровском, а от «старого арапа» – к его двоюродному внуку Александру Пушкину.

Историческая трость по смерти первого владельца досталась князю Петру Вяземскому и хранилась в его усадьбе Остафьево.

Правда, журналист Андрей Александрович Краевский, помогавший Пушкину в издании «Современника», а после его смерти разбиравший бумаги и библиотеку поэта, умолял князя Одоевского, члена Опеки (и автора некролога: «Солнце нашей поэзии закатилось…»), отдать ему эту трость. Так объясняя своё желание: «Мне хочется иметь на память от Пушкина камышовую жёлтую его палку, у которой в набалдашник вделана пуговица с мундира Петра Великого. Если опекуны не уважат моего чувства привязанности к покойному, то пусть дадут мне палку за тот долг, который Пушкин всегда считал на себе относительно меня за “Современник”…»

Царская пуговица с вензелем Петра I

Всё же трость друга досталась князю Петру Вяземскому, и с новым владельцем отправилась в подмосковное Остафьево.

Последний владелец усадьбы граф Сергей Дмитриевич Шереметев, общественный деятель и коллекционер, оставил памятную запись: «В этой комнате стоит письменный стол Пушкина с надписью на медной доске, тут и трость его, и пуговица Ганнибала, принадлежавшая Петру Великому…» И свято верил, что эта пушкинская комната «должна… составлять музей предметов, являющихся дорогими воспоминаниями времени».

Позднее Иван Алексеевич Белоусов, знаток истории московских домов и подмосковных усадеб, издал в 1930-м книгу «Писательские гнёзда»: «На столе (в Остафьеве. – Л.Ч.) письменные принадлежности и камышовая гладкая трость, сверху перевязанная шёлковым плетёным шнуром с двумя кисточками, шёлк уже выцвел и вместо коричневого стал светло-серым. В верхнем конце трости вделана золочёная пуговица с мундира Петра Великого. Эта пуговица подарена Петром Великим арапу Ганнибалу – прадеду Пушкина».

А в 1938-м, минуя ещё один адрес (Государственную Публичную библиотеку имени В.И. Ленина в Москве), пушкинская трость обрела своё истинное место в музее Северной столицы.

И, наконец, история железной трости, знакомой многим современникам поэта. Пушкин трости любил и хаживал подчас, дабы укрепить силу рук, с железной тростью. Эта увесистая трость хорошо запомнилась полковнику Ивану Липранди, знавшему поэта в годы южной ссылки по многим его дуэльным поединкам: «Когда я возвратился, то Пушкин не носил уже пистолета, а вооружался железной палкой в осьмнадцать фунтов весу».

Коренной одессит Михаил де Рибас, он же и племянник основателя Одессы адмирала Осипа де Рибаса, встретив в родном городе Пушкина, был несказанно удивлён: «В нём меня более всего поразили его арабский профиль… его кудрявые волосы и его тяжёлая железная палка».

Пушкин на набережной Невы. Неизвестный художник. Ок. 1830 г.

Давным-давно в Одессе мечталось поэту увидеть чуждые страны, уплыть на корабле в неведомые края: «…Взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь». Вот, оказывается, самое необходимое, что нужно в дальнем путешествии!

В год, когда Пушкин покинул Одессу, его железная трость попала к литературному критику и поэту Алексею Мерзлякову, профессору Московского университета, жившему тогда в приморском городе. Лишь на исходе девятнадцатого века, поменяв многих владельцев, оказалась она в Одесском музее истории и древностей. И много позднее, в 1938-м, стала достоянием пушкинского музея в Ленинграде.

Ныне железная трость, по форме схожая с буквой «Т», круглая в сечении и завершающаяся четырёхгранным остриём, – достояние дома-музея поэта в Михайловском. Может оттого, что схожая железная палка была там и ранее. Так, кучер Пётр Парфенов, вспоминая о барской забаве, дивился, как ловко барин Александр Сергеевич управлялся с железной палкой, – то подбросит её вверх и поймает, то кинет в поле, и так порою до вечера.

И другая история. Однажды Пушкин, будучи в Михайловском, посетил соседнюю усадьбу Голубово, где с многочисленными чадами обосновалась дородная баронесса Евпраксия Вревская, некогда милая и хрупкая Зизи. В один из приездов поэт пообещал хозяйке, что вновь нанесёт ей визит, в доказательство чего закинул железную трость в усадебный пруд. Однако это лишь одна из семейных легенд…

А это уж не легенда. Низкий поклон… тайному агенту Бошняку, призванному следить за опальным стихотворцем и оставившему поистине бесценные сведения! Вот одна из «тайн», что сумел выведать Бошняк от хозяина Новоржевской гостиницы, представившись тому «путешествующим ботаником»: «На ярмонке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке».

Итак, три трости Александра Сергеевича благополучно «дошли» до наших дней, обратившись экспонатами музея-квартиры на набережной Мойки. А одна, железная, «прижилась» в пушкинском Михайловском.

Судьба осиротевших пушкинских книг, его друзей с юных лет, подобна литературному детективу. И началась та давняя «книжная история» с ранних лет, с самых что ни на есть «младых ногтей».

…Маленький книгочей Саша Пушкин с жадностью поглощал французские романы «осьмнадцатого» века, да и всё, чем богата отцовская библиотека. Сестра Ольга вспоминала, что маленький её братец «рано обнаружил охоту к чтению, и уже десяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе… часто забирался в кабинет отца и читал другие книги; библиотека же отцовская состояла из классиков французских и философов XVIII века».

Так что страсть Сергея Львовича к тогдашним книжным новинкам будет иметь достойное продолжение в истории всей литературы! Что и позволит биографу Павлу Анненкову вынести свой образный вердикт: «Библиотека отца оплодотворила зародыши ранних и пламенных страстей, существовавшие в крови и в природе молодого человека, раздвинула его понятия и представления далеко за границу возраста, который он переживал…»

Остался в истории комический случай: будучи с родителями в гостях у графа Бутурлина, Пушкин-ребёнок заливается смехом, когда некий поэт, морской офицер, декламирует свои стихи. Раздосадованная Надежда Осиповна высылает провинившегося сына из гостиной, на что гувернёр Бутурлиных-детей, некий учёный француз Жилле, восклицает: «Чу́дное дитя! Как он рано всё начал понимать! Дай Бог, чтобы этот ребёнок жил и жил; Вы увидите, что из него будет».

В очередной раз один из гостей Бутурлиных читает стихи самого десятилетнего Александра. Смутившись, маленький поэт убегает в графскую библиотеку, где его застаёт знакомый семейства. Пушкин с детской откровенностью признаётся тому: «Поверите ли, этот господин N. так меня озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков».

Сергей Львович Пушкин, собравший богатую домашнюю библиотеку. Художник К. Гампельн. 1824 г.

Творения маститых авторов Александр Пушкин собирал с юных лет, прекрасно разбираясь в самых замысловатых «книжных затылках». Припомним строки шестнадцатилетнего поэта:

На полке за ВольтеромВергилий, Тасс с ГомеромВсе вместе предстоят.

Всех их, любимых «собеседников», Пушкин-лицеист называет поимённо:

Здесь Озеров с Расином,Руссо и Карамзин,С Мольером-исполиномФонвизин и Княжнин.За ними, хмурясь важно,Их грозный АристархЯвляется отважноВ шестнадцати томах.

«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Много позже эту выведенную им формулу Пушкин отнесёт к своему герою, царскому арапу Ибрагиму, кто «день ото дня более привязывался к Государю, лучше постигал его высокую душу».

И юный лицеист также следовал за думами великих, как ныне поклонники Пушкина следуют за его мыслями, не переставая удивляться и находить в них ответы на все вопросы, что без устали задаёт жизнь.

На склоне лет былой лицеист Сергей Комовский припоминал: «Будучи ещё двенадцати лет от роду, он (Пушкин) не только знал на память все лучшие творения французских поэтов, но даже сам писал довольно хорошие стихи на этом языке. Упражнения в словесности французской и российской были всегда любимыми занятиями Пушкина, в коих он наиболее успевал».

Любопытен отзыв Пилецкого-Урбановича (надзирателя по учебной и нравственной части) о тринадцатилетнем Александре Пушкине: «Читав множество французских книг, но без выбора, приличного его возрасту, наполнил он память свою многими удачными местами известных авторов…» Пилецкого, однако, лицеисты, в их числе и Пушкин, не жаловали, и за дурное обращение с воспитанниками надзиратель буквально изгнан был из лицея.

«Да книг, ради Бога книг!.. – словно крик ссыльного поэта. – Стихов, стихов, стихов!.. это пища души». Страстная та просьба летит из Михайловского к брату Лёвушке.

Самому поэту частенько приходилось выступать в роли покупателя, захаживая в книжные лавки Беллиозара, Сленина, Смирдина. Пушкин беспрестанно пополнял свою библиотеку книжными новинками: трудами известных историков, философов, писателей.

Пушкин в книжной лавке Смирдина. Художник А. Сапожников. Эскиз титульного листа альманаха «Новоселье». 1834 г.

Цена многих книг была чрезвычайно высокой, так за фолиант: «История древняя и нынешняя России» на французском языке Пушкину пришлось выложить книготорговцу Беллиозару полторы сотни рублей! Образно по сему поводу замечание Петра Плетнёва, друга поэта: «Едва ли кто из наших литераторов успел собрать такую библиотеку, как он… Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится».

Книги Александр Сергеевич собирал всю жизнь: покупал новинки в книжных лавках, отбирал редкостные фолианты из усадебных библиотек, с радостью принимал в дар творения друзей. В письмах к жене (Наталия Николаевна переезжает с семейством на дачу) есть и такие строчки: «Что-то дети мои и книги мои? Каково-то перевезли и перетащили тех и других?..»

Наталия Николаевна цену-то книгам знала, и мужнину страсть к их собирательству разделяла – она ведь, как и её сестры, выросла в родовой усадьбе, славной своей богатейшей библиотекой. Неслучайно в мае 1834-го, будучи в Петербурге, Пушкин отвечает на письмо жены из Полотняного Завода: «Ты спрашиваешь, что я делаю. Ничего путного, мой ангел. Однако дома сижу до четырёх часов и работаю. В свете не бываю; от фрака отвык; в клобе провожу вечера. Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растёт и теснится».

Следует пояснить: поэт выписывал нужные ему книги из Парижа через магазины Беллизара (Ferdinand Bellizard), Пратана (J. Prathan), а также через торговую фирму Бере и Руа (Веге et Roy). Бесспорно, Пушкину с его прекрасным знанием французского сделать то не составляло труда.

Осенью 1835-го из Михайловского в Петербург летит письмо Натали, где Александр Сергеевич описывает ей поездку в соседнее Голубово, к Вревским: «Я взял у них Вальтер Скотта и перечитываю его. Жалею, что не взял с собою английского. Кстати: пришли мне, если можно, Essays de M. Montaigne[6] («Опыты» Монтеня. – фр.) – 4 синих книги, на длинных моих полках. Отыщи». И в другом письме Натали замечает: «Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах да орехи грызу». Занятно, – и то и другое причислены к любимым занятиям.

А ведь богатейшая домашняя библиотека в Тригорском собиралась ещё отцом хозяйки, отставным полковником Александром Вындомским. По семейным преданиям, Александр Максимович считался «человеком с умом и образованностью, приобретённою им самим собой». Не исключалось, однако, что блестящим своим познаниям Вындомский обязан был учёбе в одном из английских университетов.

Позднее в своих «Прогулках в Тригорское» Михаил Семевский поведал о самой библиотеке и былом её владельце: «…Библиотека эта была довольно велика и в ней было много книг с дорогими гравюрами: она была собрана… Вындомским, человеком по своему времени весьма образованным, находившимся в сношениях с Новиковым, едва ли даже не масоном и, как говорят, членом Казанской ложи. Вындомский был прекрасный хозяин, любил читать и весьма хорошо рисовал».

В собранной им домашней библиотеке частенько и «рылся» Александр Сергеевич. Среди множества фолиантов по истории и философии, географии и политике попадались истинные книжные «жемчужины», что не могло не радовать Пушкина. И как знать, не дарила ли Прасковья Александровна Осипова обожаемому ею именитому соседу «старые книги», что особо приглянулись тому?

Подаренные поэту книги, с автографами его знакомцев и друзей, занимали свои почётные места на книжных полках. Любопытна история одной из них. Так в апреле 1828-го в пушкинской библиотеке случилось необычное прибавление: книга «Описание Тибета в нынешнем его состоянии с картой дороги из Чен-ду до Хлассы». С дарственной надписью: «Милостивому Государю Моему Александру Сергеевичу Пушкину от переводчика в знак истинного уважения».

О. Иакинф (Никита Бичурин) в китайском костюме

Имя дарителя – отец Иакинф, в миру – Никита Яковлевич Бичурин. Именно с ним, знатоком китайской культуры, Александр Сергеевич готовился, и надо сказать серьёзно, к путешествию в Китай. Да и сам интерес к этой древней и самобытной стране возник во многом благодаря дружбе поэта с отцом Иакинфом, долгие годы возглавлявшим русскую духовную миссию в столице Поднебесной. Учёный-востоковед Бичурин, в совершенстве владея китайским языком, перевёл давние хроники и сказания, составил русско-китайский словарь.

Современники не переставали дивиться необычной внешности китаиста, но более – его фантастическому трудолюбию: «О. Иакинф был роста выше среднего, сухощав, в лице у него было что-то азиатское… Трудолюбие доходило в нём до такой степени, что беседу считал убитым временем».

Пожалуй, одним из тех немногих, с кем беседовать почитал тот за благо, был Пушкин. Да и сам Александр Сергеевич не без интереса слушал рассказы неутомимого путешественника, отзываясь об отце Иакинфе, «коего глубокие познания и добросовестные труды разлили свой яркий свет на сношения наши с Востоком», весьма уважительно.

«Троесловие», подарок о. Иакинфа Пушкину

Итогом бесед двух умнейших мужей стало новое пополнение домашней библиотеки: в дар поэту-собеседнику Бичурин преподнёс собственную книгу «Сань-Цзы-Цзин, или Троесловие», являвшей собою, по сути, древнюю китайскую энциклопедию.

Были в пушкинской библиотеке и томик стихов с дарственной надписью Адама Мицкевича; и шекспировская трагедия «Отелло» в переводе Ивана Панаева: «Александру Сергеевичу Пушкину – в знак глубочайшего уважения от переводчика».

…Всё теснее становилось книгам на полках, что не могло не радовать сердце библиофила Пушкина. Росла библиотека постепенно, с годами, копя свои сокровища, – иногда до чрезвычайности быстро, порой замедляясь. И разными путями: одни из книг подарены поэту, другие отобраны им из усадебных библиотек, но большая их часть приобретена в книжных лавках.

Библиотека Пушкина росла, как злато в сундуках его «Скупого рыцаря», и, быть может, подобно своему же герою любовался он накопленными книжными сокровищами:

Библиотека полнилась отечественными и заграничными новинками, научными трудами и фолиантами античных историков, философскими трактатами, превысив к 1837-му более трёх тысяч томов. Жемчужинами книжной коллекции почитались «Божественная комедия» Данте, отпечатанная на исходе XVI века в Париже, и редчайший экземпляр «Путешествия из Петербурга в Москву» издания 1790 года, чудом уцелевший из уничтоженного по велению Екатерины II всего тиража.

Книги пушкинской библиотеки «многоязычны», изданы на четырнадцати языках! Грех не вспомнить отзыв Василия Жуковского, что его друг-поэт «сведущ в иностранной словесности». Однако все те труды не покоились в мёртвой своей неподвижности на книжных полках, нет – Пушкин давал читать их молодым друзьям. Так Гоголь признавался, что по совету Александра Сергеевича «прочёл “Опыты” Монтеня, “Мысли” Паскаля, “Персидские письма” Монтескье, “Характеры” де Лабрюйера, “Размышления и максимы” Вовенарга… трагедии Расина и Корнеля… Дал он мне прочесть “Дон Кихота” по-французски и всего Мольера».

О литературных пристрастиях самого Пушкина поведал Алексей Вульф. Навестив именитого соседа в Михайловском, он буквально по горячим следам занёс впечатления в дневник. Более всего поразило его тогда обилие книг на рабочем столе поэта: «…Дружно также на нём лежали Montesquieu с Bibliotheque de campagne и “Журналом Петра I”, виден был также Alfieri, ежемесячники Карамзина и изъяснение снов, скрывшиеся в полдюжине альманахов…»

Запись эта относится ко времени, когда Пушкин приступил к написанию «Арапа Петра Великого». Известно, как глубоко интересовался он собственным родословием, и особо судьбой темнокожего прадеда Абрама Ганнибала. В фундаментальном труде Конрада Мальте-Брюна, французского географа и датчанина по происхождению, поэта привлёк раздел, посвящённый странам Африки, и, судя по разрезанным страницам главы об Абиссинии, Александр Сергеевич досконально проштудировал её.

Кабинет А.Н. Гончарова в Полотняном Заводе. Слева – книжный шкаф. Архивная фотографи

Но ведь и сам Абрам Петрович тяготел к книжным богатствам. Известно, что его августейший крёстный Пётр I, взяв молодого арапа с собой в путешествие по Европе, доверил любимцу заботу о государевых книгах для чтения в дороге. Доказательством тому архивная запись о выдаче Абраму Петрову из казны десяти рублей для починки сундука, – в нём-то по всем европейским путям-дорогам и возили царскую библиотеку.

Из Франции, где Ганнибал обучался инженерному делу, он вернулся в Россию не с пустыми руками, привёз с собой сундуки, набитые томами по фортификации, геометрии, истории, географии, философии. Судьба его библиотеки схожа с жизненными перипетиями самого «царского арапа». После смерти высокого покровителя, попав в опалу, отправился Ганнибал в сибирскую ссылку, а его книги – в библиотеку Академии наук. Но вернувшись, он востребовал своих «заложниц». И они были ему возвращены, правда, далеко не все. По счастью, сохранился любопытнейший документ, заверяющий, что в соответствии с «Реестром книгам генерала Ганнибала, кои в 1730 вступили в Императорскую библиотеку, а по возвращении его из ссылки в 1742 году после напечатания каталога, по его требованию, ему обратно отданы».

Домашними библиотеками славились отец поэта Сергей Львович и дядюшка-поэт Василий Львович. Так что любовь к книгам у Пушкина в крови, воистину, наследственная! «Охота к чтению», по его же признанию, развилась с младенческих лет.

Друзьям поэта ведома была его давняя страсть к книжному собирательству. И не случайно Яков Сабуров, знакомец Пушкина с лицейских дней, один «из отчаянных гусаров» в Царском Селе, поздравил давнего приятеля с женитьбой самым оригинальным образом: «Пусть брак, семья станут лишним томом в его библиотеке материалов – я согласен: она будет лишь богаче и плодотворнее…»

Что, впрочем, в жизни так и случилось, – только уж не одним «томом» в домашней библиотеке, да и не лишним! Но и бесприданница Натали всё же принесла мужу «приданое» – редчайшие старинные фолианты. Вернее, Пушкин сам отобрал нужные ему книги из фамильной библиотеки Гончаровых. Ведь усадьба Полотняный Завод славилась своим богатейшим книжным собранием, и первым к её пополнению приступил Афанасий Николаевич, дедушка Натали. Все трое его внучек: Екатерина, Александра, Наташа зачитывались не только душещипательными французскими романами, что в изобилии собрал любвеобильный дедушка, но и серьёзными историческими, да и философскими трудами. Правда, не все книги домашней библиотеки предназначались для молоденьких барышень. От чтения некоторых из них, фривольного содержания, предостерегал свою молодую жену Александр Сергеевич, «не марай себе воображения, женка», – советовал он.

Сёстры Гончаровы – барышни начитанные, что по тем временам большая редкость. И свидетельство тому, как ни странно, ученическая тетрадка самой Таши, как именовали в детстве Натали: «Чтение полезных книг служит к изощрению разума»; «Желающий чести человек, читая полезные книги, просвещает свой разум…». Девочка, а ведь ей сравнялось только девять лет, уж знает о пользе книг!

…Те две недели, что провёл Пушкин в Полотняном в августе–сентябре 1834 года, он буквально зачитывался книгами из гончаровской библиотеки. Его частенько видели несущим кипы старинных фолиантов. Тогда же поэт отобрал нужные ему сочинения. Из реестра взятых Пушкиным для себя и детей книг, видно, что в библиотеке Гончаровых имелись редчайшие книги, такие как: «Журналы Петра Великого», «Летописец царя Ивана Васильевича», «О градах китайских», «Семейная и дружеская переписка Фридриха II, Прусского короля», «Очерки Теодигэ о Доброте Бога, Свободе человека и происхождении Зла».

Числились в реестре многие учебники, очевидно, те самые, по которым в детстве занималась Наташа Гончарова: «Уроки арифметики» и «Древняя история», «Астрономическая география» и «Риторика», «Курс мифологии» и «Французская грамматика». Отложены были Пушкиным томики поэтических сборников, в их числе книги собственных стихов и поэм, – их ещё до знакомства с Натали с упоением читали, заучивая наизусть, сёстры Гончаровы.

А годом ранее Пушкин побывал в другом имении родни, подмосковном Яропольце, испросив прежде на то разрешения тёщи Наталии Ивановны Гончаровой, владелицы усадьбы. Встреча прошла очень по-доброму: отношения тёщи и зятя, столь «классические» в преддверии свадьбы, коренным образом изменились, и дорогому гостю были отведены две лучшие комнаты в первом этаже фамильного дворца. Наталии Ивановне не терпелось выведать у зятя все семейные новости, – ведь она не встречалась с дочерью после того, как в мае 1831-го Пушкин увез её Ташу подалее от московской жизни, а значит, и от её материнских наставлений, в аристократический Петербург, не видела ещё и родившихся там внуков – двухлетнюю Машу и годовалого Сашку.

Пушкин доволен своим визитом, и повод для радости был особый: «Я нашёл в доме старую библиотеку, и Наталья Ивановна позволила мне выбрать нужные книги. Я отобрал их десятка три, которые к нам и прибудут с варением и наливками. Таким образом набег мой на Ярополец был вовсе не напрасен», – делился он со своей Наташей. Книги, приглянувшиеся поэту, и подшивки старинных газет тёща, как и обещала, выслала Пушкину в Петербург «по первому санному пути».

Усадьба Гончаровых Ярополец, куда совершил свой книжный «набег» поэт. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

В тот удачливый свой «набег» на Ярополец поэт взял и газетные «трофеи» – в его библиотеку попал комплект «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1769–1773 годы. С редкостными экземплярами, свидетелями екатерининских времён, Пушкин не пожалел расстаться, подарив их приятелю Сергею Полторацкому, а приятель не позабыл снабдить тот дар памятной надписью: «От А.С. Пушкина. СПб., 29 апр. 1836 г.».

Сам же Сергей Дмитриевич, известный библиограф и библиофил, вошёл в историю страстным собирателем всего творческого наследия Пушкина, и – не менее рьяным его пропагандистом в Европе.

Поэт пожертвовал исторической подшивкой, коей и сам дорожил, зная, что приятель Полторацкий – страстный коллекционер периодики. А прежде дарил ему экземпляры только увидевших свет «Цыган» и «Полтавы», и обе поэмы – с автографами.

Сильно «подросла» домашняя библиотека в 1833-м, пополнившись более чем на сотню томов книжных новинок, в их числе и трудов античных историков и философов: Цицерона, Светония, Тацита. А в следующем году Пушкин получил в подарок от друга однотомник древнеримских поэтов: Катулла, Тибулла и Проперция с дарственной надписью: «Поэту Пушкину А. Тургенев».

Даже в самые радужные дни супружества Пушкина не покидала мечта выкупить деревеньку Савкино, что раскинулась на берегу Сороти, и пуще всего, полную обаяния древности Савкину Горку, и о том желании писал из Царского Села соседке, добрейшей Прасковье Александровне: «Я бы выстроил себе там хижину, поставил бы свои книги и проводил бы подле моих добрых старых друзей несколько месяцев в году». Хижина обращалась царскими палатами, стоило лишь наполнить её книжными сокровищами!

Да и дальние свои путешествия Пушкин не мыслил без книг, любимых своих попутчиц. Они сопровождали его во всех странствиях и «терпели» почти те же дорожные неудобства, что их хозяин-путешественник. Так, отправляясь на Урал и сделав остановку в Москве, Пушкин сетует жене: «Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетёрлись в сундуке. От этого я так сердит сегодня, что не советую Машке капризничать и воевать с няней…» Но этим желчным строкам предшествуют совсем иные, поэт не забывает поздравить Натали, ведь день тот – 27 августа – особо памятный: «Вчера были твои именины, сегодня твоё рождение. Поздравляю тебя и себя, мой ангел. Вчера пил я твоё здоровье у Киреевского с Шевыревым и Соболевским; сегодня буду пить у Суденки».

И хоть случаются в пути весёлые беззаботные остановки, но дорога без книг всё равно грустна! Вот оно, самое подробное наставление поэта, – какие из них следует захватить в долгую поездку: «Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины, я хотел запастися книгою, понадеясь довольно легкомысленно на трактиры и боясь разговоров с почтовыми товарищами. В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь из Английского клоба или собираясь на бал, покажется вам занимательна, как арабская сказка, если попадётся вам в каземате или в поспешном дилижансе. Скажу более: в таких случаях чем книга скучнее, тем она предпочтительнее. <..> Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением – оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания etc. <..> Вот на что хороши путешествия.

Итак, собравшись в дорогу, зашёл я к старому моему приятелю **, коего библиотекой привык я пользоваться. Я просил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении. <..> “Постой, – сказал мне **, – есть у меня для тебя книжка”. С этим словом вынул он… книгу, по-видимому, изданную в конце прошлого столетия. “Прошу беречь её, – сказал он таинственным голосом. – Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность”. Я раскрыл её и прочёл заглавие. “Путешествие из Петербурга в Москву” С.П.Б. 1790 году».

Вместе с раритетом Пушкин повторил историческое путешествие: «В Чёрной Грязи, пока переменяли лошадей, я начал книгу с последней главы и таким образом заставил Радищева путешествовать со мною из Москвы в Петербург».

Это то самое раритетное издание, коим Пушкин весьма дорожил!

Не менее дорожил поэт историческим трудом Ивана Голикова: «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России…», изданным в двенадцати томах в конце XVIII столетия.

…К книгам, немым свидетелям мучительных страданий, и последнее обращение умирающего поэта. Владимир Даль, неотступно бывший у одра друга в доме на Мойке, записал его видение: «Ударило два часа пополудни, 29 января, и в Пушкине оставалось жизни только на три четверти часа. Бодрый дух всё ещё сохранял могущество своё; изредка только полудремота, забвенье на несколько секунд туманили мысли и душу. Тогда умирающий несколько раз подавал мне руку, сжимал её и говорил: “Ну, подымай же меня, пойдём, да выше, выше, ну, пойдём”. Опамятовавшись, сказал он мне: “Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко – и голова закружилась”».

Память Константина Данзаса запечатлела последний день его лицейского друга: «Потухающим взором обвёл умирающий поэт шкапы своей библиотеки, чуть внятно прошептал: “Прощайте, прощайте”, и тихо уснул навсегда».

…После кончины Пушкина среди многих его долгов остались и «книжные»: так волею императора из казны погашена их часть книгопродавцам Фердинанду Беллизару; Луке Диксону (он снабжал поэта иностранными новинками); Николаю Фомину (в библиотеке поэта имелись книги самого Фомина: «Ужас, владычествующий в вертепе игроков» и «Степан Разин»). Часть книжных задолженностей взяла на себя и Опека.

«Превосходная библиотека, оставленная им (Пушкиным) после смерти, – полагал Павел Анненков, – свидетельствует теперь о разнообразии и основательности его чтения».

Да, книгам, «осиротевшим» после кончины их владельца и коими поэт так дорожил, предстояли немалые испытания. «Книги имеют свою судьбу» – «Habent sua fata libelli», – не единожды повторял Александр Сергеевич этот крылатый латинский постулат. Но какая особенная, полная драматизма и приключений судьба выпадет на долю его библиотеки, поэту знать уж не довелось.

Судьба пушкинской библиотеки необычна, это история гибели и возрождения.

После смерти её владельца всё богатейшее книжное собрание поступило в ведение Опеки. Книги запечатали в ящики, схожие с сундуками, и на подводах отвезли к Гостиному двору, где и снесли их на склад, в подвалы купца Подломаева. (Возможно, внука Семёна Подломаева, числившегося в списках купцов Санкт-Петербурга за 1780 год.) Там, в Гостином дворе, и «гостили» набитые прежними «любимцами» поэта тяжёлые сундуки.

Но уж никто не сходил под мрачные своды дивиться на книжные сокровища. И «томились» они в подземелье до февраля 1841-го, – к тому году Михайловское было выкуплено и перешло «в собственность малолетних детей А.С. Пушкина». Вот тогда Опека приняла поистине «Соломоново решение», дабы избавиться «от излишних расходов по сбережению» книг, отправить их в псковскую усадьбу поэта под «расписку» Наталии Пушкиной, «естественной опекунши». Вновь двадцать четыре сундука с книгами погружены на подводы. Так книги, подобно былому их хозяину, оказались в «Михайловской ссылке», длившейся ровно три года.

После второго замужества Наталии Николаевны библиотеку перевезли в Петербург и вновь «заточили» в подземелье, на сей раз в подвалы казарм лейб-гвардии Конногвардейского полка, командиром коего и был генерал Петр Ланской.

К тому времени, шёл 1861 год, возмужал старший сын поэта полковник Александр Пушкин, он-то, озаботившись судьбой отцовской библиотеки, и перевёз ящики с книгами из Петербурга в подмосковную усадьбу жены, село Мало-Ивановское Бронницкого уезда. После внезапной кончины Софьи Александровны Пушкиной, последовавшей в Вильне в 1874 году, усадьбу решено было продать, а книги отвезти на хранение в родственное имение Васильчиковых-Гончаровых. Новым пристанищем для библиотеки поэта стала усадьба Лопасня-Зачатьевское Серпуховского уезда Московской губернии.

Гостиный двор на Невском проспекте (слева), где сберегалась библиотека поэта. Гравюра. 1799

Через годы сын генерала Пушкина, Александр Александрович-младший, сумел выкупить фамильную усадьбу и счёл за нужное вновь вернуть дедовскую библиотеку в прежние стены.

Удивительно, что столь маститый библиофил, как Сергей Соболевский, вовсе не находил, что библиотека его друга уникальна. Свидетельством тому его письмо из Парижа, адресованное Жуковскому и Плетнёву тотчас после случившейся трагедии, в феврале 1837-го: «Библиотека Пушкина многого не стоит; эта библиотека не учёная, не специальная, а собрание книг приятного, общеполезного чтения, книги эти беспрестанно перепечатываются; делаются издания и лучше и дешевле; очень немногие из них годятся в библиотеки публичные. И так не думаю, чтобы их могло купить какое-нибудь правительственное место; а надобно их продать с аукциона, продать наскоро. Для таких обыкновенных книг аукционная продажа выгодна по незнанию толка в книгах публики. Книги же лучшие, солидные, стоящие денег, на этих же аукционах разберём подороже мы сами…»

Довольно странное суждение того, кто о собственном книжном собрании не без гордости говорил: «Моя библиотека, кроме специальностей, составлена иначе: она есть отражение моей умственной жизни».

А вот пушкинской библиотеке, собравшей тысячи томов на русском и множестве иностранных языков, несущих сведения по античной и средневековой истории (да и недавних для Пушкина наполеоновских войнах), по медицине и кулинарии, астрономии и шахматам, юриспруденции и философии, не говоря уже о творениях именитых писателей и поэтов, в том было отказано. Ныне исследователи тех книжных богатств именуют библиотеку поэта не иначе как «Мировой цивилизацией в миниатюре»! Это ли не «отражение умственной жизни» Пушкина?!

Давний тот совет Соболевского, данный из благих побуждений – помочь осиротевшей семье друга, – по счастью, исполнен не был: библиотека как единое живое существо и по частям не делима. Это-то прекрасно сознавали и Жуковский, и Плетнёв, да и все члены Опеки. К чести Сергея Александровича, стоит заметить, что, предлагая выставить книги на аукцион, советовал он перед тем тщательно их «просматривать, нет ли в них написанного или отдельных записок», сделанных рукою его погибшего друга. Да и многие знакомцы поэта веровали, что будь в том роковом январе Соболевский не в Париже, а в Петербурге, злосчастной дуэли удалось бы избежать, потому как «он, по влиянию его на Пушкина, один мог бы удержать его». Не случилось…

Всё же часть книг библиотеки поэта пропала – растащена, разворована нечистыми на руку людьми. Имя одного из них, пресловутого Отрешкова, уже не раз поминалось как расхитителя пушкинских рукописей, книг, реликвий. Так бесследно исчезло «Полное собрание законов Российской империи» (с 1649 по 1825 год), – все сорок пять томов, присланных некогда поэту самим императором Николаем I.

Судьба пушкинского собрания волновала многих, ведь долгие годы о ней не было ничего известно. «Библиотека Пушкина не могла пропасть без следа, – веровал в 1855-м литературный критик Александр Дружинин. – Сведения о любимых книгах Александра Сергеевича, изложение его заметок со временем будут собраны – в этом мы твёрдо убеждены».

«Где-то теперь эта библиотека? – вопрошал его современник. – Любопытно было бы взглянуть на неё: ведь выбор книг характеризует человека. <..> Если бы перелистать, хоть наудачу, несколько книг, бывших в руках у Пушкина, может быть, внимательный взгляд и отыскал бы ещё какую-нибудь интересную черту для истории его внутренней жизни».

Однако директору Московского Публичного и Румянцевского музеев Василию Андреевичу Дашкову, меценату и коллекционеру, о якобы исчезнувшей библиотеке было ведомо, и памятуя о бесценных дарах, что прежде преподнёс его хранилищу старший сын поэта, обратился к нему: «Я усерднейше прошу Вас от имени Музеев передать нам эту библиотеку, в каком бы виде она ни была в настоящее время, ибо всё, принадлежавшее гениальному Пушкину, одинаково ценно для Музеев. В случае, если библиотека принадлежит уже не Вам, а кому-либо другому, укажите мне способ, которым можно б было спасти её и сохранить на память потомству». По причинам, ныне неведомым, просьба та исполнена не была…

Александр Александрович Пушкин-младший, внук поэта, хранитель дедовской библиотеки

Первым, кто проявил серьёзный интерес к собранию пушкинских книг, был Леонид Майков, историк русской литературы, действительный член Петербургской Академии наук. В юбилейном 1899-м он адресовал Александру Александровичу-младшему, внуку поэта, послание, в коем просил позволения лично ознакомиться с библиотекой его великого деда. Ведь на страницах фолиантов остались пометки и замечания Пушкина, почти такие, как в книгах его героя:

Хранили многие страницыОтметку резкую ногтей…

А ведь то, полагал именитый учёный, редчайшая возможность проследить ход мыслей гения. Заглянуть в потаённую лабораторию дум и чувств самого поэта! Вот и пушкинская Татьяна, листая книги в кабинете Евгения, невольно постигает его сокровенные думы, ей открывается мир души возлюбленного:

Какою мыслью, замечаньемБывал Онегин поражён,В чём молча соглашался он.На их полях она встречаетЧерты его карандаша.Везде Онегина душаСебя невольно выражает…

Или же:

То кратким словом, то крестом,То вопросительным крючком.

Однако не судьба была академику Майкову первым раскрыть книги Пушкина, первым проникнуть в тайные мысли русского гения, – в апреле 1900-го Леонид Николаевич покинул земной мир.

Будто стяг у сражённого знаменосца подхватил его товарищ: осенью того же года Борис Модзалевский переступил порог дома в Мало-Ивановском, где весьма радушно встречен был хозяином, внуком поэта и его тёзкой Александром Пушкиным.

Знатного гостя, однако, ждало разочарование: пушкинская библиотека (не менее ценная, чем легендарная Либерея Ивана Грозного!) являла собой нерадостное зрелище, – от сырости и мышиных зубов многие её экземпляры были попорчены, часть книг утеряна. Да и долгие странствия книжных томов, «кочевья» по городам и усадьбам, не лучшим образом сказались на их сохранности, кожаные переплёты истёрлись, страницы измялись…

Пушкинскому собранию предстояло ещё одно путешествие – в Санкт-Петербург: старые тома бережно уложили в тридцать пять (!) ящиков, погрузили на подводы и отправили в Бронницы, оттуда по железной дороге – в Северную столицу.

В Петербурге книги поначалу определили в Славянское отделение Императорской Академии наук, где Борис Модзалевский провёл тщательное их изучение: все книги систематизировал, уделив особое внимание записям и рисункам поэта. В завершение всех трудов учёному миру был явлен полный каталог обретённой библиотеки поэта! Замечательное то событие случилось лишь в 1910-м.

Однако вплоть до 1906 года библиотека числилась ещё собственностью внука поэта. Известно, что он через своего поверенного предложил Академии выкупить библиотеку. Тот пояснил, что его доверитель «заложил её (библиотеку) кому-то за 17 000 р., и надо, чтобы она не перешла в руки этого инкогнито, в марте заплатить 20 000 р.». В дневниковой записи одного из числившихся при Академии чиновников осталась яркая фраза: «У Модзалевского, конечно, глаза и зубы разгорелись».

Пушкинский Дом в Петербурге. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

А в скором времени до Бориса Львовича донеслась отрадная весть: «Доклад о библиотеке Государем утверждён»! Вот строки Высочайшего повеления Николая II, вызвавшие бурную радость учёного, что «по сооружению в Санкт-Петербурге отдельного здания для Пушкинского Музея (библиотека) вошла бы в состав такового, как собственность государственная».

Внуку поэта пришёл ответ, что Академия наук тотчас приобретёт библиотеку, «как только будет открыт кредит и ассигнованы деньги». Не стоит, однако, упрекать Александра Александровича-младшего в некоей корысти, – ведь он, сойдясь с женой бронницкого доктора Анной Петровной, принял на воспитание и шестерых её детей! Посему деньги ему были жизненно необходимы.

Многие годы жизни Александра Пушкина, внука поэта, связаны с подмосковными Бронницами, он – предводитель уездного дворянства и председатель Бронницкой земской управы. Весной 1913-го, в год трёхсотлетия Дома Романовых, Александр Александрович-младший примерил великолепный шитый золотом мундир камергера. Правда, по свидетельству близких, он «не любил эти визиты к царю, и всегда с большой неохотой доставал свои придворные мундиры». Что и говорить, в том весьма схож был со своим великим дедом!

Камергер Российского Императорского двора Пушкин имел чин статского советника, а на его парадном мундире сияли ордена Святой Анны 2-й степени, Святого Владимира 4-й и 3-й степеней. Да, чинами высокого ранга и имперскими наградами Александр Александрович-младший наделён был по заслугам, ведь он немало порадел для процветания Бронницкого уезда. Его заботами открывались новые школы, в их числе – мужская гимназия; земские больницы. Принял своих первых страждущих, рабочих местной фабрики, и противотуберкулёзный санаторий. Но особую благодарность горожан Александр Александрович-младший снискал как учредитель библиотеки в Бронницах. Так что любовь к книгам передалась ему по наследству!

В январе 1912-го в России отмечался печальный юбилей – семьдесят пять лет со дня гибели Пушкина. По сему поводу в газете «Голос Москвы» появилось интервью с внуком поэта. «Имеются ли лично у вас рукописи деда?» – поинтересовался у Александра Александровича корреспондент. И получил пространный ответ: «Была небольшая рукопись с различными заметками деда, с записанными им анекдотами. Я открыл её случайно. Осматривая как-то портфели, в которых находились… рукописи деда, в одном из отделений я нашёл конверт с небольшой тетрадкой. Вероятно, те, кто вынимал рукописи из портфеля, недоглядели, что остался ещё один конверт. Я берёг записи деда, как драгоценность, и всегда имел эту тетрадку при себе. Увы! Во время поездки по железной дороге у меня вырезали карман, в котором находились различные бумаги и в том числе дедовская рукопись. Много я волновался по этому поводу, но рукопись так и сгинула. Какова её судьба? Может быть, она попала в руки какого-нибудь старьёвщика и стала достоянием коллекционера. Может быть, её порвали, как ненужную вещь…»

Ещё одна горькая, невозвратимая потеря!

Ранее того печального случая Александр Александрович-младший утешался тем, что дедовская библиотека попала в надёжные руки, да к тому же принесла ему круглую сумму. Но более всех ликовал Модзалевский: его любимое детище – Пушкинский Дом – обогатился первым своим и поистине бесценным приобретением. Ведь библиотека поэта насчитывала три тысячи пятьсот шестьдесят томов (!), и более пятидесяти из них хранили пушкинские пометки и рисунки. Немало книг, поднесённых Александру Сергеевичу друзьями – Жуковским, Баратынским, Гнедичем, Козловым, Кюхельбекером, – имели дарственные надписи.

В том же знаменательном 1906-м Борис Львович разработал основные тезисы для будущего центра русской пушкинистики. А уже в начале следующего года Николай II оставит под «Положением о Пушкинском Доме» свою витиеватую августейшую подпись.

Усадьба Лопасня-Зачатьевское, временное пристанище пушкинской библиотеки. У входа в родовую усадьбу наследница Татьяна Новицкая-Гончарова. Фотография Л.А. Черкашиной. 2015 г.

Ещё одно деяние учёного: в 1908-м Модзалевский командирован в Париж для знакомства с легендарным Онегиным и его собранием пушкинских автографов и реликвий. Итог поездки – договор, заключённый с собирателем: коллекция (после его кончины) переходит в собственность Российской Академии наук. Да ещё скрупулёзный отчёт учёного: «Описание рукописей Пушкина, находящихся в Музее А.Ф. Онегина в Париже».

Будущему отцу-основателю Пушкинского Дома предстоял подлинно титанический труд. «Перелистать и пересмотреть все три-четыре тысячи книг пушкинской библиотеки оказалось делом далеко не лёгким, и относиться к нему механически было нельзя. От книжной пыли разболелись глаза, и требовалось большое напряжение внимания, чтобы не пропустить чего-либо существенного. “Досужий” человек выполнил бы эту задачу, конечно, скорее…» – вспоминались ему те заполненные до краёв работой дни и ночи. Какого же преданного соратника и читателя его книжных сокровищ обрёл Александр Сергеевич в веке двадцатом!

Модзалевский собрал порядка двадцати пяти тысяч рукописей, в их числе – четыреста пушкинских автографов. Долгие годы Борис Львович являлся главным редактором «Трудов Пушкинского Дома», но, пожалуй, более всех работ дорожил одной – собственной книгой «Библиотека А.С. Пушкина», отпечатанной в типографии Императорской Академии наук.

Но вряд ли сей труд славного библиографа явлен был миру, если бы внук поэта Александр вовремя не озаботился судьбой дедовской библиотеки.

И как не вспомнить счастливое окончание «Капитанской дочки»? Ведь там ясно прочерчена наследственная связь деда и внука, соединённых не только узами родства: «Рукопись Петра Андреевича Гринёва доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы заняты были трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом».

Величайшая заслуга перед всеми поклонниками русского гения у Александра Александровича-младшего! Ведь это он, по сути, спас дедовскую библиотеку в Петербурге, передав её на хранение в Пушкинский Дом.

Нет, не зря уповал Александр Сергеевич на память незнаемых им внуков и правнуков!

Обручальные золотые кольца Пушкина и его Натали. Февральским днём 1831-го обменялись ими жених с невестой в храме Большого Вознесения. Кольца назывались ещё венчальными, символизируя нерушимость брачных уз, а супруги (в православии) носят сей знак верности на безымянном пальце правой руки.

Традиция та берёт истоки то ли в Древнем Египте, то ли в древней Элладе; придерживались её и римляне. Так, ещё Плутарх полагал, что древние греки соблюдали обычай: носить заветное кольцо на ближайшем к мизинцу пальце левой руки. Именно безымянный палец (его именуют перстневым) надлежало «увенчать» кольцом, поскольку от него-то «отходит и достигает сердца некий тончайший нерв». Ближе к сердцу!

В эпоху Возрождения явилась мода на обручальные «поэтические кольца», – из чистого серебра с гравировкой «поэзия». Да и в пушкинской России прижилась мода на венчальные кольца:

Величественный храм в Москве, на Никитской, ещё строился, и венчали молодых в одном из его приделов, в трапезной. В церковной метрической книге явилась обычная по тем временам запись: «Февраля восьмого на десять числа в доме коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова женился 10 класса Александр Сергеич Пушкин 1-м браком. Понял за себя Коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова дочь девицу Наталию Николаевну Гончарову».

Свадебные венцы Пушкиных. Фотография Л.А. Черкашиной. 2024 г.

Юная невеста была очень хороша под венцом, «совершенством красоты» называли её те, кому посчастливилось быть на свадебном торжестве.

Кольцом заветным сопряжён…

Венчание поэта, как и долгожданная та свадьба, остались в памяти многих москвичей. Не раз вспоминал и Александр Сергеевич тот счастливейший день в его жизни. Омрачили его лишь недобрые приметы, но лишь на мгновение…

Однако запомнились всем – и гостям, и самому Пушкину. По рассказам, венчание поэта омрачили странные явления: «упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом»; в руках у жениха погасла свеча. И что особо расстроило поэта, – при обмене кольцами одно из них, звеня, упало на пол. Пушкин посчитал всё то за дурные приметы. «Tous les mauvais augures» (Всё плохие предзнаменования. – фр.), – сказал тогда побледневший жених.

«Самая свадьба поэта была ознаменована многими дурными приметами, которые, по народному поверью, не предвещают счастья и благоденствия молодым…» – предрекали многие. Ровно через шесть лет все те грозные знаки судьбы, не ускользнувшие от взоров знакомцев Пушкина, сбылись…

«Итак, свершилась эта свадьба, которая так долго тянулась, – посмеивался Александр Булгаков. – Ну да как будет хороший муж! То-то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней. Я сказал Грише Корсакову быть ей milady Byron (миледи Байрон). Он пересказал Пушкину, который смеялся только». Все недобрые пророчества померкли пред столь долгожданным и выстраданным счастьем. «Я женат – и счастлив, – признавался влюблённый поэт, – одно желание моё, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился».

…За три года до свадьбы Пушкина, наделавшей столько шуму в Первопрестольной, на страницах «Московского вестника» явилась новая сказка. «Жених» – так именовал своё творение, сочинённое на русский лад, сам поэт.

Как знать, не вдохновила ли его немецкая сказка братьев Гримм со схожим названием «Жених-разбойник»? Есть ли подобный отсыл иль нет, но пушкинская сказка оригинальна: наделена датой «рождения» – 30 июля 1825 года, и местом – сельцо Михайловское. Да и балладная строфа, коей поведана сказка, вовсе не нарушает её подлинно народную сущность.

Сюжет таков: купеческая дочь Наташа на три дня пропадает из дома. Оказавшись в затерянной в лесной глуши избе и спрятавшись там за печкой, видит, как атаман разбойничьей шайки, «старший брат», прежде чем убить безымянную пленницу, «девицу-красу», отрубает ей руку с кольцом…

Наташа счастливо возвращается в отчий дом, но свято хранит свою страшную тайну. Вскоре, завидев красавицу «за воротами», сватается к ней некий молодец. Сваха нахваливает богатого жениха и сулит от него щедрые дары:

А подари́т невесте вдругИ лисью шубу, и жемчу́г,И перстни золотые…

Сей видный жених Наташи и есть тот самый лесной злодей. На свадебном пиру она, невольная свидетельница кровавых ужасов, хитроумно изобличает убийцу, поведав прежде гостям о них, будто бы виденных ею во сне. Жених-злодей шутит, пытаясь успокоить встревоженную невесту – ведь страхи-то пустые, лишь снились ей. Да и девичий сон – небылица! Но вдруг купеческая дочь бросает на стол улику – то самое кольцо погубленной пленницы:

Она глядит ему в лицо.«А это с чьей руки кольцо?»Вдруг молвила невеста,И все привстали с места.Кольцо катится и звенит,Жених дрожит бледнея;Смутились гости. – Суд гласит:«Держи, вязать злодея!»

Извергу жениху не уйти от возмездия: смертная казнь его удел. А для невесты Наташи – время её славы.

Загадочная притча, будто поведанная античной прорицательницей Сивиллой. Так Гераклит Эфесский, древнегреческий философ, веровал, что «голос её простирается на тысячу лет чрез Бога».

Сказка та оказалась пророческой и для самого Пушкина: и кольцо, что упало и покатилось во время венчания; и жених, осуждённый на смерть, и недобрая «слава» его Наташи. Всё то, закодированное в поэтический сон, обратилось явью. Проекция судьбы, но со сменой жизненных полюсов: жених-злодей – жених-поэт, принявший смерть на дуэли; слава невесты Наташи – долгое поношение имени его вдовы.

Вглядевшись «сквозь магический кристалл», Пушкин называет даже имя будущей избранницы! Пока неведомой ему Натали Гончаровой.

Кольцо катится и звенит…

Знать, навеки закатилось куда-то обручальное пушкинское колечко…

Однажды генерал Александр Пушкин, любимец поэта его «рыжий Сашка», упомянул в беседе с художником Константином Коровиным, что не снимает с руки кольцо отца. Но что за кольцо (быть может, отцовское обручальное?) носил старый генерал-гусар и где оно ныне, – никто уж не ответит…

Исчезнувшие пушкинские перстни обратились легендами и стихами.

Ну а любовь Пушкина к кольцам и перстням-талисманам – дань времени. Вот «несчастие», поразившее российское общество в 1830-х: «Молодые люди начали носить перстни и кольца сверх перчаток, как во времена Рима, клонившегося к падению, Рима женоподобного». «Мы советуем им, просим их, – заклинали “безумцев” знатоки светской моды, – чтобы они оставили перстни и кольца женщинам и стражам Серальским; одно только кольцо воспоминанья или союза может носить мужчина и то не сверх перчатки». Таинственными «стражами Серальскими» именовались евнухи султанских гаремов, им, словно в утешение за лишение мужских достоинств, дозволялось украшать кисти рук множеством перстней. Увы и ах…

Перстень с изумрудом

«Молодым людям в наше время, – строго предписывало “Собрание наставлений для уборного столика”, – не позволяется носить больше одного кольца английского золота на мизинце, людям же в зрелых летах – больше одного солитера соразмерной величины».

И не только тогдашняя молодёжь увлекалась ношением колец, числились среди их любителей люди степенные, – так сенатор и тайный советник Иван Александрович Нарышкин был «большой охотник до перстней», особенно с «прекрупными бриллиантами». Верно, будучи посажённым отцом невесты Натали Гончаровой, он поражал гостей блеском драгоценных камней, сиявших на его старческих пальцах.

Пушкин, как известно, увещеваниями ревнителей этикета пренебрегал, – но никто и никогда не видел поэта «с перстнями на всех пальцах».

Да, история пушкинских колец сопряжена с невозвратимыми утратами. Но и со счастливыми обретениями. Изо всех колец и перстней, что красовались некогда на аристократических пальцах поэта с длинными, ухоженными ногтями, остались два: перстень с изумрудом и кольцо с резным сердоликом, – ныне поистине драгоценное достояние Всероссийского музея поэта.

…Любимый перстень мужа с изумрудом Наталия Николаевна подарила доктору Далю, не отходившему в скорбные январские дни от постели смертельно раненного поэта. «Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок, – подтверждал славный доктор и не менее славный литератор, – перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл – не знаю почему – “талисманом”».

Может, потому, что драгоценный изумруд ещё и подлинно мифический камень – символ мудрости и надежды; в Древней Греции его называли «камнем сияния»; считалось также, что изумруд способен открывать истину, наделяет своего владельца даром предвиденья – и Пушкину о том было ведомо. Изумруд для поэта был счастливым камнем и по дню рождения, считалось, по символике камней, что он покровительствует людям науки и искусства.

Заученные с детства строчки:

Видит, белочка при всехЗолотой грызет орех,Изумрудец вынимает,А скорлупку собирает…

Затейлива же та волшебная белочка, и «орешки не простые»!

Всё скорлупки золотые,Ядра – чистый изумруд;Слуги белку стерегут…

Восхитительная картина – целые горы драгоценного изумруда! Полнятся им государевы закрома, оттого-то и богаты все на затерянном в синем море-океане сказочном острове.

Белка камушки грызёт,Мечет золото и в грудыЗагребает изумруды…

А у Пушкина всего лишь один перстень с изумрудом. Зато магический!

…В апреле того несчастного года Даль писал князю Владимиру Одоевскому о дорогом подарке: «Перстень Пушкина… для меня теперь настоящий талисман. Вам я это могу сказать. Вы меня поймете. Как гляну на него, так и пробежит по мне искорка с ног до головы и хочется приняться за что-нибудь порядочное».

После кончины Владимира Даля, последовавшей в 1872-м, перстень с крупным изумрудом квадратной формы достался его дочери Ольге. Ольга Владимировна, в замужестве Демидова, и предоставила его для показа на юбилейной Пушкинской выставке 1880 года. Позднее она сочла нужным передать драгоценную реликвию великому князю Константину Константиновичу.

Блистательный поэт, известный в литературных кругах своим скромным псевдонимом: «К.Р.» (Константин Романов), он был страстным поклонником Пушкина. Именно великому князю Константину Константиновичу пришлось принять на себя все заботы и хлопоты по устроению в России пушкинских торжеств – столетия со дня рождения русского гения.

Владимир Даль. Художник В. Перов. 1872 г.

В мае 1899-го великий князь открыл заседание вверенной ему Императорской Академии наук, посвященное юбилею поэта, огласив приветственную телеграмму государя Николая II.

Константин Константинович возглавил юбилейный комитет и стал одним из первых, кто ратовал о создании Пушкинского Дома.

Но пусть не тем, что знатного я рода,Что царская во мне струится кровьРодного православного народаЯ заслужу доверье и любовь…

Великий князь одержал победу в поэтическом турнире – закрытом конкурсе на лучшее стихотворение, посвященное памяти русского гения. Имена участников конкурса держались в строжайшей тайне и до решения жюри никому не открывались. Так что победа князя-трубадура, как в рыцарском поединке, была честной и безупречной. А наградой «К.Р.» стала кантата, положенная на музыку Глазуновым и прозвучавшая на торжестве в Академии наук в день столетия Пушкина!

В июне того же юбилейного года князь-поэт не без гордости записал в дневник: «Государь очень хвалил мне мои новые стихи, говоря, что вряд ли Пушкин написал бы лучше». Многие годы Константин Константинович считал достойным для себя занятием рецензирование произведений, представленных на Пушкинскую премию. И делал это со свойственным ему литературным аристократизмом.

Великий князь Константин Константинович, подаривший перстень с изумрудом Пушкинскому Дому. Фотография. 1909 г.

Все дети великого князя разделяли увлечение отца пушкинской поэзией, преклоняясь перед памятью русского гения. И особенно – сын Олег Константинович, первый августейший князь-пушкинист.

С началом Первой мировой на долю титулованного поэта выпало немало испытаний. Самое горькое из них – героическую смерть любимца Олега, – он так и не смог пережить…

Константин Константинович скончался в июне 1915 года. И стал последним из великих князей императорской России, кто был похоронен в усыпальнице Петропавловского собора со всеми подобающими почестями.

Страницы дневника великого князя сберегли исповедь его души: «Как бы мне хотелось быть гениальным поэтом! Но я… никогда не буду гением, как Пушкин, Лермонтов, ни даже гениальным талантом, как А. Толстой. Буду разве навек талантливым и только!»

Незабытыми остались не только стихи, но и одно деяние великого князя: по завещанию Константина Константиновича из его личного собрания в Пушкинский Дом поступил золотой перстень с изумрудом. Тот самый, с коим Пушкин пожелал быть запечатлённым на тропининском портрете!

Есть в том некая связь: изумрудный перстень поэта и сердоликовое его кольцо волею их тогдашних владельцев переданы в знаменитое хранилище в одном и том же 1915-м!

Когда-то юный Пушкин размышлял о поэтическом промысле:

Доволен скромною судьбоюИ думаю: «К чему певцамАлмазы, яхонты, топазы…»

Все те драгоценные камни – символы богатства и праздности, совсем иное – перстни-обереги, с сокрытой в них чудесной таинственной силой. Не секрет: Пушкин веровал в таинственную силу камней, носил перстни, коих почитал талисманами, следуя одновременно и тогдашней моде.

Осталось загадкой: что за кольцо просил брата Пушкин прислать ему в Михайловское? Поздравляя с Рождеством, он наказывал Лёвушке: «Да пришли мне кольцо, мой Лайон». Видимо, неведомый ныне талисман (или же речь шла об изумрудном перстне?) был жизненно необходим поэту в печальном его уединении.

О дорогом подарке Пушкина, бриллиантовом колечке, известно лишь со слов воспетой им красавицы Анны Керн. В зрелые годы Анна Петровна написала свои мемуары, воскресив многие эпизоды жизни поэта и оказав тем неоценимую услугу поклонникам русского гения. Память её запечатлела мельчайшие подробности встреч с Пушкиным: «В год возвращения его из Михайловского свои именины праздновал он в доме родителей, в семейном кружку и был очень мил. Я в этот день обедала у них и имела удовольствие слушать его любезности. После обеда Абрам Сергеевич Норов, подойдя ко мне с Пушкиным, сказал: “Неужели вы ему сегодня ничего не подарили, а он так много вам писал прекрасных стихов?” – “И в самом деле, – отвечала я, – мне бы надо подарить вас чем-нибудь: вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне”. Он взял кольцо, надел на свою маленькую, прекрасную ручку и сказал, что даст мне другое. <..>

На другой день Пушкин привёз мне обещанное кольцо с тремя бриллиантами и хотел было провести у меня несколько часов; но мне нужно было ехать с графинею Ивелич, и я предложила ему прокатиться к ней в лодке. Он согласился, и я опять увидела его почти таким же любезным, каким он бывал в Тригорском».

Поэт знаком был с матушкой Анны – Екатериной Ивановной Полторацкой, чьим кольцом отныне он владел. В девичестве Екатерина Ивановна носила фамилию своего далёкого шведского предка.

Низкий поклон Гарольду Вульфу, что в семнадцатом столетии отважился покинуть родную Швецию для неведомой ему России! Знать бы бесстрашному шведу, сколь много его далёких наследниц станет адресатами пушкинской лирики: Анна Керн, её младшая сестра Лиза Полторацкая, Катенька Вельяшева – все по матери Вульф; Анна (Нетти), Евпраксия (Зизи), Анна (Аннета), урождённые Вульф!

В тверских имениях потомков славного шведа, «Вульфовых поместьях», подолгу гостил Пушкин, – в Павловском, Малинниках, Бернове явились миру его поэтические шедевры.

Целая история России трёх минувших столетий намертво въелась в мощные каменные стены барского особняка в Бернове. Здесь любили рассказывать гостям о славном предке шведе Гарольде Вульфе, что приехал на Русь в царствование Фёдора Алексеевича, был наречён Гаврилой и дослужился до полковника; добрым словом поминали матушку Екатерину I, что своим милостивым указом «за раны и за понесённые в службе многие труды» даровала Петру Гавриловичу Вульфу, отцу хозяина дома, тверские земли, кои в стародавние времена принадлежали боярам Берновым и где спрятал свои сокровища старицкий князь Андрей Храбрый, опасаясь «венчанного гнева» Ивана Грозного.

Хозяйка дома Анна Фёдоровна, урождённая Муравьева, с гордостью сказывала, как она вместе с дочерью Катенькой Вульф (в замужестве Полторацкой) представлялась самой государыне Марии Фёдоровне, супруге императора Павла. В берновской усадьбе, родовом гнезде, жила и юная Анна Полторацкая, в будущем генеральша Керн, сберёгшая память о чудесном доме и матушке, о радужных днях детства, – самых светлых в её долгой, полной превратностей, удивительной жизни.

Судя по рассказу Анны Петровны, она, сняв кольцо с руки, подарила Пушкину, тотчас надевшему его. Какой символический жест, схожий с обрядом обручения!

Ну а свой день рождения – Пушкину сравнялось двадцать восемь лет – поэт отмечал в петербургском доме, что снимали родители. Известен и адрес, куда собрались на торжество родные и друзья именинника: дом Устинова на набережной Фонтанки, у Семёновского моста. Там, 26 мая 1827 года и вручила Александру Сергеевичу заветное золотое колечко красавица Анна.

Среди чудесных строк, что посвятил ей поэт, и эти, почти забытые:

О судьбе же тех двух колец, коими обменялись поэт и его Муза, ничего более не ведомо.

Золотое кольцо с бирюзой, оберег, не спасший поэта… Почему-то поэт пренебрег просьбой друга, не надев кольцо в день поединка, – видимо, в смятении чувств просто-напросто забыл…

Названием своим бирюза «обязана» персидскому языку: «фируз» значит «распустившийся цветок или радость»; «пируз» – это «победа», персы почитали камень талисманом в боях. Яркий самоцвет, будто впитавший лазурь небес, издавна почитался талисманом для отчаянных храбрецов.

Вера Нащокина, оставившая бесценные мемуары. Неизвестный художник. Конец 1830-х гг.

Вера Нащокина рассказывала: «Незадолго до смерти поэта мой муж заказал сделать два одинаковых золотых колечка с бирюзовыми камешками. Из них одно он подарил Пушкину, другое носил сам, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти. Взамен этого поэт обещал прислать мне браслет с бирюзой, который я и получила уже после его смерти при письме Натальи Николаевны, где она объясняла, как беспокоится её муж о том, чтобы этот подарок был вручён мне как можно скорее. Когда Пушкин после роковой дуэли лежал на смертном одре и к нему пришел его секундант Данзас, то больной попросил его подать ему какую-то небольшую шкатулочку. Из неё он вынул бирюзовое колечко и, передавая его Данзасу, сказал:

– Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг Нащокин. Это – талисман от насильственной смерти.

Впоследствии Данзас в большом горе рассказывал мне, что он много лет не расставался с этим кольцом, но один раз в Петербурге, в сильнейший мороз, расплачиваясь с извозчиком на улице, он, снимая перчатку с руки, обронил это кольцо в сугроб. Как ни искал его Данзас совместно с извозчиком и дворниками, найти не мог».

Бирюзовое колечко, подаренное Пушкиным Натали в годовщину помолвки

Ранее Вера Александровна рассказывала Бартеневу, что суеверный Пушкин перенёс свой отъезд из Москвы за полночь не столько из-за пролитого на стол прованского масла, что почиталось дурной приметой, но потому, что дожидался, когда привезут заказанное другом кольцо… Она уверяла, что коли бы муж знал «о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы её не допустил, и Россия не лишилась бы так рано своего великого поэта». И приводила веский довод: «Ведь уладил же Павел Войнович ссору его с Соллогубом, предотвратив дуэль, уладил бы и эту историю».

В памяти Владимира Соллогуба, примирившегося вскоре с Пушкиным, сохранилась «словесная дуэль», почти незамеченная, что случилась между поэтом и Дантесом: «Однажды, на вечере у князя Вяземского, он (Пушкин) вдруг сказал, что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V.

– Посмотрите на эти черты, – воскликнул тотчас Дантес, – похожи ли они на господина Пушкина?

Размен невежливостей остался без последствия. Пушкин говорил отрывисто и едко». По словам писателя-графа, ему довелось «быть свидетелем и актёром драмы, окончившейся смертью великого Пушкина».

…Таинственно исчезли многие кольца поэта. А вот бирюзовое золотое колечко Натали Пушкиной, с выгравированной на внутренней его части датой: «A.P. 6 April. 1832.», счастливо уцелело. Долгие годы кольцо Наталии Николаевны хранил её внук Григорий Пушкин, выпускник Императорского Александровского лицея. Боевой полковник, ветеран Первой мировой, а затем и Гражданской войн. В 1928 году Григорий Александрович передал фамильную реликвию (кольцо поэт подарил своей Наташе в память дня их помолвки) в Пушкинский Дом, где она и пребывала долгие годы перед тем, как вновь очутиться в последней петербургской квартире поэта.

Не каждому дано свершить подобный поступок. Как благодарны все мы, и не одни музейщики, внуку поэта, сберегшему не только бирюзовое колечко, но и бесценные рукописи «Истории Петра» своего великого деда! «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?» – вопрошал некогда Александр Сергеевич. И сколь иным, вещим смыслом полнится ныне давний тот возглас!

Нет известий ни о парном кольце с бирюзой, принадлежавшем Нащокину, ни о бирюзовом браслете, заказанном Пушкиным в подарок его милой супруге. Слабая надежда: быть может, дорогие вещицы не утрачены, а, переданные детям замечательной четы, сберегаются их потомками? Ныне, слава Богу, здравствующими.

Утрачен сердоликовый перстень-талисман, коим так дорожил поэт, но осталась в целости другая реликвия: золотое кольцо с сердоликом. У пушкинского кольца долгая история, сопряженная с замечательными людьми своего времени – семейством Раевских. И с трагическим событием – восстанием декабристов на Сенатской площади в Петербурге.

Пятью годами ранее, в 1820-м, Пушкин едет в Бессарабию, «к главному попечителю колонистов южного края России, генерал-лейтенанту Инзову». По пути, в Екатеринославле, искупавшись в Днепре чуть ли не в день своего рождения, подхватывает сильнейшую лихорадку. Больного навещают генерал Николай Николаевич Раевский и его младший сын Николай, будучи проездом из Киева на юг.

«Мой отец приютил его (Пушкина) в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшимися революционными, – вспоминала Мария Волконская. – Отец принял участие в бедном молодом человеке, одаренном таким громадным талантом, и взял его с собою, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано. Пушкин этого никогда не забывал; он был связан дружбою с моими братьями и ко всем нам питал чувство глубокой преданности».

С разрешения добрейшего генерала Инзова слабый ещё после болезни Пушкин вместе с Раевскими отправляется в незабываемое путешествие к крымским берегам, а затем и на Кавказ. Известно оно в подробностях благодаря письмам Пушкина брату: «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. <..> Из Керчи приехали мы в Кефу (Кафу, Феодосию. – Л.Ч.) <..> Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф, где находилось семейство Раевского».

Крым подарил Пушкину, быть может, самые светлые и радостные дни в его жизни, в чём он восторженно признавался Лёвушке: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался – счастливое полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение – горы, сады, море…»

На гурзуфской даче у Раевских (имении герцога Ришелье) Пушкин провел три счастливейших недели: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского Lazzaroni (лаццарони, бездельник. – итал.). Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря – и заслушивался целые часы».

В Гурзуфе, в доме Раевских, было весело, молодёжь (а это братья: Александр и Николай; сёстры: Екатерина, Елена, Мария и маленькая Софья) забавлялась всевозможными играми. Любима всеми была и лотерея.

Золотое кольцо, с вырезанными на сердолике тремя амурами в ладье, являвшими собой извечную символику любви, Пушкин положил в лотерею, и колечко выиграла пятнадцатилетняя счастливица Мария, так восхищавшая своей невинностью и грацией поэта.

И не только Пушкин пленён был юной красавицей. Граф Густав Олизар, безуспешно просивший руки Марии Раевской, не мог забыть её, – так и не ставшую ему невестой, – «высокого роста, стройную, с ясными чёрными глазами, с полусмуглым лицом, с немного вздёрнутым носиком, с походкою гордою и плавной». Неудачное сватовство титулованного поляка стало первопричиной этих пушкинских строк:

Счастливым избранником красавицы-Марии суждено было стать князю Сергею Волконскому, генерал-майору и одному из основателей тайного Южного общества. В октябре 1824-го князь-жених сообщит ту новость поэту, знакомцу и «баловнику Муз»: «…Уведомляю вас о помолвке моей с Марией Николаевной Раевскою – не буду вам говорить о моём счастии, будущая моя жена была вам известна. <..> Навсегда неизменно вам преданный Сергей Волконский».

Пройдёт не так много времени, и милой Марии, любимице старого генерала, предстоит пройти свой крестный путь… Став женой опального князя, Мария Николаевна последует за мужем-декабристом в Сибирь. Говорили, что старый генерал Раевский, – его Пушкин называл «героем 1812 года, великим человеком», – взглянув перед кончиной на портрет дочери, промолвил: «Вот самая удивительная из женщин, которую я знал!»

С собой в дальний и опасный путь княгиня Волконская взяла и пушкинское кольцо на память о счастливых юных днях. Княгиня не снимала заветное кольцо с руки в годы всех горьких скитаний. Перед смертью подарила драгоценную реликвию сыну Михаилу, родившемуся в Забайкалье, на Петровском Заводе, в марте 1832-го.

Далее история развивается почти по фантастическому сценарию. Окончив Иркутскую гимназию с золотой медалью, Михаил Волконский был определён чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири графе Муравьёве-Амурском.

Вернувшись в 1855-м в Петербург, сын каторжника совершил буквально головокружительную карьеру: получил чин тайного советника, стал сенатором, членом Государственного совета, товарищем министра Народного просвещения.

Кольцо с тремя амурами

Сохранился снимок Михаила Сергеевича с матерью Марией Волконской, сделанный фотографом-любителем в начале 1860-х. На фотографии Мария Николаевна выглядит измождённой худенькой старушкой, но взгляд её больших чёрных глаз спокоен и проницателен; она – на пороге вечности… Видимо, в это время она и передала сыну заветное кольцо.

Сын Михаил к тому времени уже семейный человек: в мае 1859-го он венчался со светлейшей княжной Елизаветой Волконской. Помолвка состоялась в Риме, куда приехал в то время с семьей его отец-декабрист, а сама свадьба – в Женеве, где жила тогда тётушка княгиня Софья Григорьевна Волконская. (Именно в её доме на набережной Мойки и снимал последнюю свою квартиру Пушкин.)

Молодая супруга доводилась внучкой светлейшему князю Петру Михайловичу Волконскому, министру двора и одновременно – графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, шефу корпуса жандармов и начальнику III Отделения «Собственной Его Императорского Величества канцелярии».

Княжна Елизавета Григорьевна славилась не только красотой, но и образованностью: изучала богословие, писала стихи и книги, в их числе и труд: «Род князей Волконских». Именно она во многом определила круг интересов своих детей. Много позже её сын Сергей Михайлович оставил памятные «Записки»: «В 1826 году, когда Сергей Григорьевич сидел в Петропавловской крепости, его посетила любимая племянница его, дочь Софьи Григорьевны, Алина. Она писала бабушке, старухе Александре Николаевне в Москву: “На нашем свидании присутствовал генерал Бенкендорф”. Кто бы мог подумать тогда, что через 33 года, в Женеве, сын этого каторжника женится на внучке этого генерала?..»

Княгиня Мария Волконская, хранительница реликвии. Фотография. 1850-е гг.

Сколь фантастическое скрещение судеб!

К тому времени, когда фотограф-любитель запечатлел Михаила Сергеевича с матерью, в семействе молодого князя подрастали два сына: Сергей, наречённый в честь деда-декабриста, и Пётр.

Первенец Сергей появился на свет в мае 1860-го в эстонском имении Шлосс-Фаль. «Дивный Фалль» – так, позднее, в воспоминаниях, называл усадьбу Бенкендорфа, своего прадеда, князь Сергей Волконский. В ответ на приглашение молодых родителей дедушке Сергею Григорьевичу погостить у них, дабы повидать младенца-внука, старый князь заметил: «В Фалле мне ещё другое утешение – поклониться могиле Александра Христофоровича Бенкендорфа – товарищу служебному, другу и не только светскому – но не изменившемуся в чувствах – когда я сидел под запором и подвержен был Верховному Уголовному Суду». Невероятное признание…

В усадьбе, являвшей собой замечательный памятник архитектуры эпохи романтизма, не единожды бывали император Николай I вместе с супругой-императрицей и дочерями, великими княжнами. Августейшая семья и положила начало традиции: сажать в усадебном парке в память своих посещений русские берёзки.

Получив прекрасное домашнее образование, Сергей Волконский поступил в петербургскую гимназию, бывшую на Васильевском острове. К ученическим годам относится и первое знакомство князя Сергея с театром, – неизбывной любовью, да и страстью всей его жизни. По окончании гимназии в 1880 году князь-отец Михаил Волконский, обрадованный недюжинными успехами сына, передал юному театралу пушкинское кольцо.

В грядущем Сергею Михайловичу суждено будет стать видным деятелем отечественной культуры: педагогом многих балетных школ, беллетристом, театральным критиком, режиссёром, директором Императорских театров.

Летом 1914-го, всего за несколько недель до начала Первой мировой, князь Волконский вернулся из Швейцарии в Россию. В тот тревожный для отечества военный год и пришла князю Сергею Волконскому счастливая мысль – пожертвовать кольцо с сердоликом Пушкинскому Дому. Что он вскоре и исполнил, сопроводив свой дар посланием: «Прошу Вас принять и передать в дар Пушкинскому Дому при Императорской Академии наук прилагаемое кольцо, принадлежавшее Александру Сергеевичу Пушкину. Оно было положено поэтом в лотерею, разыгранную в доме Н.Н. Раевского, и выиграно бабушкой моей – Марией Николаевной, впоследствии княгиней Волконской, женой декабриста, и подарено мне моим отцом князем Михаилом Сергеевичем Волконским, когда я кончил гимназию… в 1880 г.».

Князь Сергей Волконский, передавший кольцо бабушки в Пушкинский Дом. Фотография. Ок. 1915 г.

Когда писалось это письмо, адресованное Борису Модзалевскому, шёл 1915-й, – совсем немного оставалось до великих потрясений. Титулованный даритель волею судеб стал свидетелем грозных событий: свержения монархии, Февральской революции, октябрьского переворота, расстрела царской семьи, красного террора, – не иначе как чудом сам он уцелел в большевистской России. Зимой 1921 года князь Сергей Волконский навсегда покинул революционный Петроград, где преподавал мимику в балетном училище и выступал с лекциями о декабристах в Доме Литераторов, – начиналась долгая жизнь в изгнании. Ему не пришлось, как большинству русских эмигрантов, крутить баранку такси или прислуживать в ресторанах, – его ожидала иная стезя: профессора, затем и директора Русской Консерватории в Париже. Жизнь князя Волконского, истинного патриота, так и не сменившего за годы скитаний российского гражданства, мирно угасла в октябре 1937-го, в одном из городков американского штата Виргиния…

И если бы не добрая и разумная воля князя Сергея Волконского (надо полагать, решение принято было им не без колебаний, – ведь то была не только пушкинская, но уже и фамильная реликвия!) отдать золотое кольцо в надёжные руки, оно было бы навеки потеряно.

Кольцо с резным сердоликом после многих земных странствий ныне обрело покой в квартире первого своего владельца, Александра Сергеевича. В доме на набережной Мойки, доме князей Волконских.

Летом 1816 года двор вдовствующей государыни Марии Фёдоровны пребывал в великом беспокойстве – готовились дать в Павловске блестящий праздник в честь молодой четы: великой княжны Анны Павловны и наследного принца Вильгельма Оранского.

Тот июньский день следовало отметить поистине с царским размахом, всё было продумано и расписано так, чтобы и наследники августейшей четы не забыли то славное празднество!

Венчать торжество надлежало величавой оратории, но исполнение сего замысла не мыслилось без стихов. И стихов, достойных задуманного! Выбор Марии Фёдоровны пал на придворного пиита Юрия Нелединского-Мелецкого, но муза к нему в тот час была явно неблагосклонна. В полном отчаянии и расстройстве маститый поэт пришёл к Карамзину, и Николай Михайлович дал добрый совет: обратиться к одному подающему большие надежды лицеисту… Спустя всего два часа Александр Пушкин передал готовые стихи незадачливому старшему собрату.

А сам поэт то единственное стихотворение, явленное миру волею царственной заказчицы, считал грехом юности.

Посвящение принцу Вильгельму-Фредерику-Георгу Оранскому произвело отрадное впечатление на всю августейшую фамилию. Награда, присланная императрицей Марией Фёдоровной – золотые карманные часы – предназначалась юному дарованию Александру Пушкину.

Свадьба великой княгини Анны Павловны и принца Оранского. Гравюра. 1816 г.

На склоне лет Сергей Комовский предался воспоминаниям: «За поднесение сего стихотворения он удостоился получить от блаженныя памяти Государыни Императрицы Марии Фёдоровны золотые с цепочкою часы при Всемилостивейшем отзыве». Но память несколько подвела лицейского товарища поэта: «…Пушкин написал куплеты, петые в Павловске, при праздновании, сколько помнится, взятия Парижа в 1814 г.».

Подарок поэту-лицеисту от государыни Марии Фёдоровны

Нет, те «куплеты» посвящались наследному принцу Оранскому, породнившемуся с домом Романовых. И, думается, доставили ему, равно как и его молодой супруге Анне Павловне, немалое удовольствие.

Пред ним мятежных гром гремел,Текли во след щиты кровавы;Грозой он в бранной мгле летелИ разливал блистанье славы.Его текла младая кровь,На нем сияет язва чести:Венчай, венчай его, любовь!Достойный был он воин мести.

Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы подобострастно принял от вдовствующей царицы столь дорогой подарок. По рассказам, юный поэт то ли в ярости, то ли в расстройстве (ведь согрешил – написал стихи на заказ!) наступил на часы – «разбил нарочно об каблук». Видно, сделаны они были на совесть, что ещё раз доказывает их истинное швейцарское происхождение, так как впоследствии часы исправно служили Александру Сергеевичу.

…Ну, а тотчас же после праздника в Павловске молодая чета покинула Россию, – путь её лежал в королевство Нидерландов. Вместе с богатейшим приданым: столовым серебром, коллекцией севрских ваз, картинами, гобеленами, – принцесса Анна увозила с собой и лист дорогой веленевой бумаги, исписанный летящим пушкинским почерком. Поэтическим посвящением её супругу, будущему королю Нидерландов Вильгельму II.

Хвала, о юноша герой!С героем дивным АльбионаОн верных вел в последний бойИ мстил за лилии Бурбона.

Воспетый Пушкиным мститель за «лилии Бурбона» вряд ли мог по достоинству оценить русские стихи. Само время свершило ту оценку! И она дороже, чем думалось тогда императрице Марии Фёдоровне, поднесшей лицеисту поистине царский подарок – золотые часы с гравированным на циферблате идиллическим швейцарским пейзажем.

Швейцарская «родословная» была и у модных в те годы брегетов. Элегантный мужской костюм требовал не только трости и лорнета, но и дорогих часов на цепочке, для коих в жилете был предусмотрен особый кармашек.

Недаром пушкинский герой владел карманными швейцарскими часами Breguet (Бреге́). Они отличались большой точностью, показывая даже числа месяца и отзванивая нужный час при закрытой крышке циферблата.

Парижане толпились у первого часового магазина, что появился во французской столице в 1775 году, – творения часовых дел мастера Абрама-Луи Бреге раскупались аристократической публикой. Но разразившаяся во Франции революция заставила удачливого мастера перебраться в Швейцарию. Когда его отменные часы начинают «покорять» новые страны, Россия не осталась на обочине. В Санкт-Петербурге в 1808 году открылось представительство «Русский дом Breguet», где, вероятно, денди Онегин и приобрел дорогую вещицу.

Часы из семьи Пушкиных с родовым гербом на крышке

Не счесть знаменитостей, что время от времени поглядывали на элегантный брегет! Королева Франции Мария-Антуанетта, император Наполеон и его возлюбленная супруга Жозефина, султан Османской империи Селим III, английская королева Виктория… Пожалуй все коронованные особы, за исключением российского императора Александра I, который, по словам графа Жозефа де Местра, философа и публициста, не носил «никаких драгоценностей, ни одного кольца, даже не носил часов».

Ну а сам знатный часовщик, избранный членом Королевской Академии наук и удостоившийся многих наград, мирно почил в 1823-м. Но его бесчисленные творения продолжали с точностью отсчитывать часы и минуты нового девятнадцатого столетия.

Жизнь, или вернее, её радости и увеселения, полностью «диктует» неутомимый брегет:

Но звон брегета им доносит,Что новый начался балет.

Легендарными часами Пушкин мог величать и обычные… желудки. И не только столичных денди.

Мы время знаемВ деревне без больших сует:Желудок – верный наш брегет…

Кроме брегета в ходу были и другие часы. Что за будильник вёз с собой, к примеру, граф Нулин? Быть может, всё тот же «недремлющий брегет»?

Ложится он, сигару просит,Monsieur Picard ему приноситГрафин, серебряный стакан,Сигару, бронзовый светильник,Щипцы с пружиною, будильник…

Александр Сергеевич сверял время не по модному брегету (хотя как знать?), но по карманным часам. И тоже – швейцарским.

После смерти Пушкина Наталия Николаевна подарила памятные часы (надо полагать, ей нелегко было расставаться с семейной реликвией) Василию Жуковскому, – именно он, один из самых близких друзей поэта, и остановил их в скорбное мгновение… Золотые часы работы швейцарских мастеров, подарок вдовствующей государыни лицеисту Александру Пушкину, отсчитали и последние мгновения бытия поэта: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни…

По словам Ольги Васильевны, сестры Гоголя, Жуковский, находившийся у изголовья умирающего Пушкина, сразу же после его смерти «взял со стола принадлежавшие Пушкину часы, остановил их на минуте смерти поэта и сохранил их себе на память о таком горестном и печальном событии».

Елизавета Васильевна Быкова, любимая сестра Гоголя, хранительница пушкинских часов. Художник Т. Шевченко. 1845 г.

Пройдёт не столь много времени, и пушкинским часам суждено будет свершить путешествие в Швейцарию и Германию с новым владельцем. В Германию, во Франкфурт-на-Майне, где остановился Жуковский, приедет навестить друга Гоголь. Его взгляд случайно упадёт на карманные золотые часы, висевшие на стене комнаты. Николай Васильевич буквально рухнет перед другом на колени, умоляя подарить ему священную реликвию. И Жуковский не устоял: памятуя, как глубока была любовь Гоголя к погибшему поэту, он снял со стены пушкинские часы.

…Вернувшись в Малороссию, в родную Яновщину (усадьбу по старинке называли и Васильевкой), Николай Гоголь отдал те часы младшей сестре Ольге с наказом беречь драгоценность как зеницу ока. Уже после смерти Гоголя часы поэта перейдут к другой сестре, Елизавете Васильевне, любимой Лизоньке, от неё – к сыну Николаю Быкову. И когда Николай Быков, племянник Гоголя, женится на Марии Пушкиной, внучке поэта, золотые часы станут общим семейным достоянием.

Одна из дочерей Марии и Николая Быковых, Софья, прожившая долгую жизнь, помнила эти часы с раннего детства. Они, по рассказам правнучки поэта Софьи Николаевны Данилевской, хранились под стеклянным колпаком, стоявшим на письменном столе отца в его кабинете.

В 1901-м в Яновщине, в гостях у потомков Пушкина и Гоголя, побывал Всеволод Андреевич Чаговец, а свои впечатления о знаменательной поездке поведал одной из киевских газет. Не случайно автора статьи «На родине Гоголя» почитали «наиболее авторитетным специалистом начала XX века по семейным делам» великого писателя. Всеволоду Чаговцу довелось видеть золотые пушкинские часы и записать их историю со слов Ольги Васильевны Гоголь, в замужестве принявшей фамилию Головня, начиная с той печальной минуты, когда Василий Жуковский, неотлучно бывший при умирающем Пушкине, принял «от него последний вздох».

…Мария Александровна в годы Гражданской войны, когда власть на Украине беспрестанно менялась, чередуясь с налётами грабительских банд, решилась отдать пушкинские часы (в числе других фамильных реликвий) на хранение в Полтавский краеведческий музей, оставив себе лишь старинную цепочку от них. Её внучка поэта любила надевать на шею поверх платья: нарядной, с длинной золотой цепочкой и осталась она в памяти своих многочисленных внуков.

Увы, заветная «златая цепь» давным-давно безвозвратно утеряна…

Мария Быкова, урождённая Пушкина, внучка поэта, сберегшая фамильную реликвию. (Поверх платья виднеется золотая цепочка от дедовских часов.) Полтава. 1880-е гг.

В год столетия со дня смерти Пушкина часы из Полтавы доставили в Москву, на юбилейную выставку, а затем они вновь оказались в Северной столице, в доме на набережной Мойки. Золотые царские часы, вобравшие в себя счастливейшие и самые горькие минуты жизни поэта.

Покидая дом на Мойке в злополучный январский день, Пушкин не забыл захватить с собой карманные серебряные часы…

Карманные часы поэта, волею его вдовы, перешли к Нащокину. Павел Войнович подтверждал сей факт историку Михаилу Погодину: «Часы, которые он (Пушкин) носил, тоже были мне отосланы и мною получены…» Вера Александровна Нащокина заверяла, что «после смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы покойного, которые были при нём в день роковой дуэли…». А далее она пишет, что якобы «Павел Войнович часы подарил Гоголю, а по смерти последнего передал их, по просьбе студентов, в Московский университет». Что-то могла Вера Александровна и запамятовать, ведь события, о коих она вспоминала, случились много-много лет назад.

Уж не те ли часы фигурируют в ином рассказе Веры Нащокиной?

«Другой случай, характеризующий Пушкина, был таков (это после рассказывал сам поэт): барон Геккерн, отчим его палача-Дантеса, человек, отравляющий жизнь Пушкина всякими подмётными письмами, один раз на балу поднял ключик от часов, обронённый поэтом, и подал его Пушкину с заискивающей улыбкой. Эта двуличность так возмутила прямодушного, вспыльчивого поэта, что он бросил этот ключик обратно на пол и сказал Геккерну со злой усмешкой: “Напрасно трудились, барон!”».

Занимательная деталь: при часах, на цепочке поэт носил обычно и другой ключик – от застёжки, на которую закрывался большой альбом для его стихов.

Заводились те серебряные часы ключиком и покоились в сафьяновом футляре с тиснёнными на его крышке владельческими инициалами: «А. П.».

Но вот подлинные свидетельства, и наиболее важное из них письмо самой Наталии Николаевны, посланное Нащокину из Полотняного Завода в апреле 1837-го: «Простите, что я так запоздала передать Вам вещи, которые принадлежали одному из самых преданных Вам друзей. Я думаю, что Вам приятно будет иметь архалук, который был на нём в день его несчастной дуэли; присоединяю к нему также часы, которые он носил обыкновенно».

Уже много позже Михаил Погодин буквально умолял Нащокина отдать ему пушкинские раритеты. Павел Войнович не замедлил с ответом: «Вещи Пушкина я с удовольствием вам доставлю, но их у меня осталось очень немного, и не все налицо: недавно у меня жил мальчик, который всего меня обокрал, и в том числе архалук Пушкина, который один и найден, но ещё мне не возвращён; ещё бумажник покойника, в коем было семьдесят пять рублей, найденных после его смерти; но такова моя была нужда, что я их израсходовал; часы, которые он носил, тоже были мне отосланы и мною получены, но я их подарил Н.В. Гоголю». И кручинился, признавая свою вину.

Однако серебряные часы, доставшиеся Нащокину, не были утрачены и не были подарены Гоголю. Они достались замечательному человеку – Михаилу Семевскому, историку, журналисту, тайному советнику. Издателю знакового журнала «Русская старина», сыгравшего особую роль в отечественной науке и культуре.

По странному совпадению родился Михаил Семевский в январе 1837-го, – ещё при жизни Пушкина! Слыл большим поклонником поэта. Оставил интереснейшие записки о встрече с его младшей дочерью Наталией Александровной, графиней фон Меренберг. И дорожил всем, что было связано с именем русского гения.

Так часы английской фирмы Tobias (Тобиас) на тринадцати камнях, с крышками, гравированными узором, обрели нового владельца. Сама же фирма хоть и числилась английской, но лишь продавала часы, сработанные швейцарскими часовых дел мастерами.

После кончины Михаила Ивановича, в марте 1892-го, серебряные пушкинские часы перешли к его племяннице Евгении Вороновой, супруг коей, Павел Николаевич, продолжил издательское дело дядюшки. Чета Вороновых входила в литературный кружок, собравший видных тогдашних деятелей искусства. Впервые на домашних собраниях кружка, где гостям с гордостью демонстрировали серебряные пушкинские часы, увидел их юный Андрей Соколов, – и восторгу мальчика не было предела! Впоследствии к нему, после кончины в 1923-м Павла Николаевича Воронова, и перешла дорогая реликвия. Именно он, инженер Андрей Соколов, последний владелец серебряных часов, передал (шёл год 1957-й) сбережённую им реликвию в пушкинский музей на Мойке.

…Не странно ли?! Наталия Николаевна щедро раздаривала фамильные реликвии, в их числе и часы мужа, в чём её, уже в другом столетии, резко упрекали, но все те дорогие раритеты чудом вернулись в мемориальную квартиру! Ведь дарила она их друзьям и близким поэту людям, интуитивно чувствуя, что памятные вещицы не затеряются и не исчезнут бесследно.

Есть версия, что Александр Сергеевич владел каминными часами из золочёной бронзы, сработанными парижскими мастерами и увенчанными скульптурной композицией: «Самоубийство Лукреции». Не связано ли появление в доме поэта этой изящной вещицы неким образом с поэмой «Граф Нулин»? Ведь Пушкина занимал сей древний сюжет, чему свидетельством насмешливые строки о судьбе римской матроны: «Перечитывая Лукрецию, довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощёчину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принуждён был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. <..> Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть».

Невеликое на первый взгляд преступление послужило прелюдией грозных событий: императорская династия в Риме пала. И по неким «странным сближениям», чему дивился и сам поэт, завершил он свою полную иронии поэму в день, когда в декабрьском Петербурге, на Сенатской площади встали в суровом каре гвардейские полки…

Пушкин якобы заложил часы с целомудренной Лукрецией в ломбард, да так и не сумел выкупить. Хотя это всего лишь легенда, а каминные парижские часы отсчитывают ныне время в Москве, в Пушкинском музее, что на Пречистенке.

Но вот в последней петербургской квартире поэта действительно имелись каминные часы. В их «строительстве» были задействованы чугун, золочёная бронза и медь. Являли они собой готическую башенку или же католическую каплицу с гравированным клеймом «Pons 1654». «Pons» – французская часовая фирма, а её основатель – славный парижский часовщик Пьер-Сезар Оноре Понс (Pierre-César Honoré Pons), живший в 1773–1851 годах. Многие часовщики не избежали искуса подражать стилю успешного парижанина.

При Александре I поселившийся в Петербурге Александр Герен завёл в 1805-м на Васильевском острове бронзолитейную мастерскую. По его запросу компаньон Феликс Шопен поставлял из Франции нужное оборудование, отправлял в Россию, в Северную столицу, и мастеров: чеканщиков, литейщиков, позолотчиков. Мастерская, затем она стала именоваться «Фабрикой художественной бронзы Ф. Шопена», прославилась не только своими каминными часами, но искусными канделябрами, жирандолями, чернильницами. Благодаря моде на изящную интерьерную бронзу в середине 1820-х на Большой Морской в Петербурге распахнулись двери собственного магазина Герена. Как знать, не в нём ли приобрёл Александр Сергеевич понравившиеся ему часы-башенку?

Но сам-то часовой механизм был изготовлен Пьером Понсом во Франции. Помимо фирменного клейма имелось и другое: «Paris» – Париж, о коем грезил их былой владелец и где ему так и не довелось побывать…

Каминные часы-«башенка», остановленные в час смерти Пушкина

История тех часов требует отдельного рассказа: после смерти Пушкина волею вдовы покойного они достались камердинеру поэта, у него их выкупил Фёдор Фёдорович Бухе в подарок юному племяннику Александру, страстному почитателю поэта. И сберегались им часы вплоть до последнего дня, а с 1914-го готической часовой башенкой владел уже его сын Евгений Александрович. Затем пушкинские часы, словно по цепочке, переходили от отца к сыну, от сына к внуку, – внук почитателя поэта, кому заботливый дядюшка и преподнёс сей дорогой подарок, ленинградец Борис Евгеньевич Бухе, передал реликвию, хранимую его семьёй более столетия (!), в Пушкинский Дом, сопроводив свой дар памятной запиской.

С того послевоенного 1946-го исторические часы, чудом уцелевшие в страшную ленинградскую блокаду, вновь обрели надёжное хранилище. А спустя семь лет узорчатые каминные часы, с замершими на роковой отметке стрелками, вновь «поселились» в мемориальном пушкинском кабинете. Будто тайные хранители застывшего времени.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —Летят за днями дни, и каждый час уноситЧастичку бытия…

Говорят, можно владеть часами, но никогда – временем! Но вот для Пушкина его течение, вопреки всем законам бытия, так и не прервалось! Непостижимый тот феномен первым подметил Виссарион Белинский: «Пушкин принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества».

И кто посмеет оспорить критика-мудреца?!

Сбереглись и другие пушкинские мемории, каждая из которых наделена своей особой историей.

Вернулся в кабинет квартиры на Мойке письменный стол – главное его достояние. Стол этот ещё при жизни Александра Сергеевича видел его юный гость, рискнувший показать первые поэтические опыты самому Пушкину, – оробевший отрок радушно был принят хозяином кабинета. Пятнадцатилетний поэт Облачкин надолго запомнил тот январский день, когда впервые смог лицезреть своего кумира. Цепкая память подростка с невероятной точностью запечатлела его облик, да и всю обстановку рабочего кабинета: «“Пожалуйте сюда, пожалуйте”, – звал меня Пушкин, и голос его был до того радушен и до того симпатичен, что я весь затрепетал от радости и никогда не забуду этой счастливой для меня минуты. При входе в кабинет меня обуял какой-то страх из невыразимого чувства удивления, робости и замешательства и непостижимого уважения, близкого к благоговению… Кабинет Пушкина состоял из большой узкой комнаты. Посреди стоял огромный стол простого дерева, оставлявший с двух концов место для прохода, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и книгами, а сам поэт сидел в уголку в покойном кресле. На Пушкине был старенький, дешёвый халат, какими обыкновенно торгуют бухарцы в разноску. Вся стена была уставлена полками с книгами, а вокруг кабинета были расставлены простые плетеные стулья. Кабинет был просторный, светлый, чистый, но в нём ничего не было затейливого, замысловатого, роскошного, во всем безыскусственная простота и ничего поражающего, кроме самого хозяина, поражавшего каждого, кому посчастливилось видеть его оригинальное, арабского типа лицо, до невероятности подвижное и всегда оживленное выражением гениального ума и глубокого чувства. Я поклонился Пушкину, помнится, очень неловко, совершенно растерялся, сконфузился, хотя он обратился ко мне весьма ласково, просто, голос его был изумительно симпатичен, улыбка добродушна, глаза выражали участие…»

План последней квартиры Пушкина, начерченный Василием Жуковским. 1837 г.

Всего через три недели юный Облачкин (имя его, увы, не сохранилось) вновь посетил квартиру в доме на Мойке, уже осиротевшую, и «заливался горячими слезами, молясь Богу о упокоении души» великого творца. И в глубокой старости помнил о дне, когда впервые переступил заветный порог: «В течение всей моей жизни только один Пушкин, с первой встречи со мною, принял в судьбе моей живое искреннее участие и желал мне помочь делом, а не словами». Память кумира почтил стихами «На смерть Пушкина».

…Стол, с фанеровкой красного дерева, снабжённый выдвижными досками, а также с боковых сторон ящичками, также выдвижными, отдан был вдовой поэта Петру Вяземскому и сберегался в княжеской фамильной усадьбе. Писатель Белоусов, много позже побывавший в Остафьеве, вспоминал: «По каменной лестнице мы поднялись во второй этаж, прошли темный коридор, свернули направо и очутились в светлой просторной комнате. С каким волнением я входил туда… у окна, выходящего в сад, стоит простой стол с врезанной в нём медной дощечкой с надписью “Это был стол Пушкина”». Позже письменный стол вместе с другими раритетами окажется в «Ленинке», а в 1936 году перейдёт в Пушкинский Дом, а уж из него в иной дом – в мемориальную квартиру, и встанет в кабинете на прежнее место.

Как встарь, покоятся на пушкинском столе книги, черновые и беловые рукописи, раскрытые журналы… И в столь же поэтическом беспорядке, подмеченном ещё юным гостем поэта.

В мемориальном кабинете, неподалёку от стола, примостилась конторка красного дерева. Вещь чрезвычайно необходимая и удобная, – ведь за ней можно было работать, не сходя с дивана. Конторка, сработанная краснодеревщиками в конце XVIII – начале XIX века, снабжена откидной крышкой, обитой кожей, и выдвижными ящичками, где помещались всякие мелочи и письменные принадлежности, столь необходимые при работе.

В Пушкинский Дом передана Антониной Петровой, наследовавшей раритет от матери, связанной родством с Загряжскими. Фамилия Загряжских кровными узами соединена с семейством Гончаровых, близким поэту. Впрочем, историю бытования пушкинской конторки в её семье поведала сама дарительница:

Диван и конторка в кабинете поэта

«Конторку красного дерева с ящиками, выдвижным верхом и поднимающейся крышкой я унаследовала от матери моей… Надежды Егоровны Волькенштейн, рождённой Враской, которая получила названную конторку в подарок от своего родного дяди (брата матери её Анны Михайловны Враской, рождённой Загряжской), Александра Михайловича Загряжского, друга Александра Сергеевича Пушкина и свёкра Льва Сергеевича Пушкина, как вещь, принадлежавшую покойному поэту.

30 июля 1928 г. Петрова Антонина Александровна».

Это у него, симбирского губернатора Александра Загряжского, в сентябре 1833-го останавливался Пушкин, путешествуя на Урал. Тогда-то поэт «несколько туров вальса под звуки двух скрипов» прошёлся с Елизаветой Загряжской, будущей своей невесткой: ровно через десятилетие брат Лёвушка женится на очаровательной «смолянке» и губернаторской дочке. Правда, в письме дарительницы Александр Загряжский ошибочно назван свёкром Льва Пушкина, – нет, симбирский губернатор доводился ему тестем.

…Из славного петербургского хранилища сбережённая конторка поэта счастливо «перекочует» в его рабочий кабинет.

Но и московский музей на Пречистенке обладает схожей конторкой. По одной из версий, генерал Александр Пушкин предоставил её, как дорогой экспонат, на юбилейную выставку к столетию отца, что прошла в Москве в 1899-м. Историческая конторка поступила поначалу в Пушкинский Дом, а в том, что оказалась она в 1918 году именно там, посодействовал известный пушкинист Пётр Щеголев. Далее путь её из Петербурга вновь проляжет в Москву.

Большое и удобное кресло из красного дерева, с подлокотниками, выдвижной скамеечкой для ног, откидной высокой спинкой Пушкин купил себе в подарок накануне дня рождения – 25 мая 1835 года. Остался за покупку счёт мебельщика Ариста Гамбса, что позже был оплачен Опекой, и значилось в нём «одно вольтеровское механическое кресло с пюпитром, отделанное красным сафьяном». Стоило оно по тем временам недёшево – 375 рублей. Общий же счёт фирмы «Гамбс», вкупе с предыдущими покупками поэта, приближался к восьмистам. Сумме весьма значительной!

Основатель фирмы мебельных мастеров немец Генрих Даниэль Гамбс, чьи добротные изделия, столь полюбившиеся в России, именовали «гамбсовой мебелью», скончался в Петербурге в холерном 1831-м. Но дело его подхватила многочисленная родня, в их числе и пятеро сыновей. Мебельный магазин братьев Гамбс, куда часто захаживали петербуржцы, открылся на Невском проспекте, против Казанского собора.

Кресло, купленное Пушкиным в магазине, зачастую называют «вольтеровским», – всё потому, что француз-философ Вольтер из-за болезни предпочитал работать в схожем большом и глубоком кресле. Хотя само кресло первоначально придумано в Туманном Альбионе, являясь классикой английского стиля, да и наделено было особыми высокими выступами – «ушками», дабы оградить владельца от возможных сквозняков. Оттого и называлось «ушастым» либо «дедушкиным», – пушкинское «вольтеровское» кресло, однако, таких «ушек» не имело.

«Вольтеровское» кресло поэта

Мягкое, удобное кресло – мебельная новинка по тем временам – приглянулось и Александру Сергеевичу. Возможно, зная о том, Натали и решилась приобрести (или же заказать в мастерской) в подарок мужу ко дню его рождения эту дорогую, но столь нужную ему вещь. Нельзя исключить, что и сёстры Гончаровы внесли некую лепту в сей подарок, памятуя, сколь ласково принял их в своём доме супруг младшей Таши.

Упомянет о «вольтеровском» кресле и юный гость Пушкина, побывавший у него незадолго до фатальных событий: «…Сам поэт сидел в уголку в покойном кресле».

Название кресел из мастерской Гамбса промелькнёт в незаконченной пушкинской повести. Меж гостей, что «проводили вечер на даче княгини Д.», зашёл разговор об историческом анекдоте, связанном с мадам де Сталь и Наполеоном. В спор включился один из героев: «– А мне так кажется, – сказал Сорохтин, дремавший в Гамбсовых креслах, – мне так кажется, что ни m-me de Staёl не думала о мадригале, ни Наполеон об эпиграмме. <..> Гости начали спорить, а Сорохтин задремал опять».

Да, дремать в таких уютных глубоких креслах и впрямь было удобно, но «гамбсово» кресло Пушкина предназначалось для работы. Не остановилась она и в день дуэли. Утром 27 января 1837 года, всего за несколько часов (!) до рокового поединка, устроившись в своём «вольтеровском» кресле, Пушкин пишет письмо детской писательнице Ишимовой:

«Милостивая государыня Александра Осиповна,

Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение. <..> Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!..»

То была книга рассказов для детей о начальных веках русской истории, о первых правителях Древней Руси – князьях Рюриковичах: Игоре, Святославе, Владимире Святом, Ярославе Мудром, Александре Невском. «…И поневоле зачитался» – удивительнейшее признание, если вспомнить, при сколь трагичных обстоятельствах оно сделано.

…Днями позже Василий Жуковский зарисует план «осиротевшей» квартиры поэта, в том числе и его кабинета, сделав краткие пометки: «1. Кабинет: а) диван, на котором умер Пушкин; b) его большой стол; с) кресло, на котором он работал; d) полки с книгами…»

Минет четыре года, и креслу поэта суждено будет свершить переезд из Петербурга в Михайловское. Затем вновь в Северную столицу, в музей Императорского Александровского лицея, где пушкинское кресло обретёт статус дорогого экспоната. В поворотном для России семнадцатом «вольтеровское» кресло, как и всё бесценное собрание лицейского музея, станет достоянием Пушкинского Дома. И лишь в начале пятидесятых вернётся в родные стены и займёт в кабинете привычное место рядом с письменным столом.

Этот диван, на коем Пушкин провёл последние свои дни, пожалуй, самый скорбный из раритетов. У него особая судьба, и приняли в ней участие множество неравнодушных людей, начиная с 1837-го, когда место дивана в кабинете покойного поэта обозначил Жуковский, и завершая нашими днями, когда исследователи подвергли старинный диван самой тщательной экспертизе.

Диван сработан из красного дерева, обит сафьяном, внизу выдвижные ящики, обычно для постельного белья. Считался кабинетной мебелью, но с возможностью его владельцу вздремнуть после тяжких трудов, не покидая рабочего кабинета. Оттого-то ещё с конца XVIII века подобный диван именовался в России «шлафбанком», буквально с немецкого – «скамьёй для сна». Любопытно, что подобный диван-шлафбанк, «ровесник» пушкинскому, появился и в Зимнем дворце, в Учебной комнате цесаревича Александра Николаевича.

Доподлинно неизвестно, когда приобрёл Пушкин этот столь необходимый ему предмет, почитавшийся эталоном мебельного «николаевского» ампира. Ясно одно, диван мог «водвориться» в доме поэта, начиная со времени, когда чета Пушкиных прочно обосновалась в Петербурге. Более вероятно, что сия нужная вещь приобретена Александром Сергеевичем осенью 1836-го.

В сентябре того года семейство поэта, уже разросшееся, перебралось на новую квартиру (и как оказалось, последнюю), в дом на набережной Мойки: «Нанял я, Пушкин, в собственном её светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме… от одних ворот до других нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий со службами… сроком впредь на два года…»

Вольготное жилище предстояло должным образом обустроить для долгой и счастливой жизни. И прежде всего – удобной для работы. Не исключено, что тогда-то диван-шлафбанк красного дерева и «поселился» в пушкинском кабинете.

Запечатлён диван в памяти многих друзей Пушкина, свидетелей горьких январских дней. С той самой минуты, когда смертельно раненного поэта бережно уложили на него. Вот и Пётр Плетнёв, бывший подле Пушкина утром 28 января, делится со знакомцем впечатлениями того дня: «В четверг утром я сидел в его кабинете несколько часов (он лежал и умер в кабинете, на своём красном диване, подле средних полок с книгами). Он так переносил свои страдания, что я, видя смерть перед глазами, в первый раз в жизни находил её чем-то обыкновенным, нисколько не ужасающим». Необычайную стойкость Пушкина в его чудовищных мучениях приметил тогда не один Пётр Александрович…

Князь Вяземский рассказывал биографу поэта Бартеневу: «Диван, на котором лежал умиравший Пушкин, был отгорожен от двери книжными полками. Войдя в комнату, сквозь промежутки полок и книг можно было видеть страдальца».

Звучат голоса свидетелей тех скорбных дней и часов: в общий их хор вплелись голоса самого поэта и бедной Натали. Не раз стояла она на коленях подле дивана, обратившегося смертным одром её мужу.

По мысли Наталии Николаевны, кабинетный диван мужа, в числе других меморий, должен был отойти близкому другу семьи Нащокину. Но Павел Войнович, болезненно воспринявший смерть Пушкина, не принял сей скорбный дар. По словам Веры Александровны, её несчастному супругу «так тяжела была утрата друга, так больно было видеть вещественные знаки его преждевременной насильственной смерти, что он отказался».

В числе прочих вещей диван-шлафбанк вместе с библиотекой поэта отправлен был в Гостиный двор, где и хранился на складах вплоть до весны 1841-го. Тогда-то Наталия Пушкина и перевезла бо́льшую часть мебели из петербургской квартиры в Михайловское. Оказался в деревенском доме поэта и диван красного дерева.

Сберегался он там вплоть до переезда Григория Александровича Пушкина, младшего сына поэта, в Маркучай, виленское имение жены. В 1899-м, юбилейном пушкинском году Михайловское, выкупленное у наследников поэта, перешло в государственную собственность. Покидать отчий дом Григорию Александровичу было весьма нелегко. Но душевные волнения не помешали ему озаботиться судьбой отцовских раритетов: часть их он взял с собой в Маркучай, другие, в том числе столик красного дерева, передал в музей Александровского лицея, а диван из отцовского кабинета (всё же вещь громоздкая, давняя, дальний переезд могла и не выдержать) подарил супругам Философовым, чья усадьба Усадище находилась по соседству с Михайловским. Кроме дружеских уз с семейством Философовых имелись и кровные: Варвара Алексеевна, супруга сына поэта, приходилась родной сестрой владелице соседней усадьбы. А стало быть, Мария Философова именовалась свояченицей Григория Пушкина. Обе сестры, Варвара и Мария, выросли в большой и дружной семье инженера-путейца Алексея Петровича Мельникова, брата знаменитого министра путей сообщения. И в девичестве носили эту славную в отечественной истории фамилию – Мельниковы. Став женой сына поэта, Варвара Алексеевна гордилась, что может величать свёкром самого великого Пушкина! И любовь свою к русскому гению сумела доказать самым действенным образом…

Итак, старинный диван передан был родному Пушкиным семейству. Хозяин соседней усадьбы, принявший дорогой подарок, Дмитрий Александрович Философов, стяжал известность как видный государственный деятель: шталмейстер двора Его Императорского Величества, министр торговли и промышленности, член Государственного совета. С должным уважением относился к нему, человеку знающему и честному, сам государь Николай II, полагая даже доверить Дмитрию Александровичу пост премьер-министра. Однако ранняя смерть в декабре 1907-го (он немногим пережил своего друга Григория Пушкина) вмиг разрушила все планы и надежды.

Со смертью главы семейства заботы о реликвиях принял на себя его сын Марк Философов. В псковской усадьбе Усадище помимо пушкинского дивана хранилось и подаренное его отцу пресс-папье, заключавшее в себе частицу одной из знаменитых сосен. После пронесшегося над Михайловским урагана Григорий Александрович изготовил для близких и друзей необычные сувениры. Каждый из них являл собою сосновый брусок с гравировкой на серебряной пластине: «Часть последней сосны, сломанной бурей 5-го июля 1895 года. Село Михайловское». И бессмертными строчками пушкинской элегии:

О них же, любимицах-соснах, не забыл помянуть Пушкин и в письме к жене из Михайловского: «…Около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая, сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу…»

Сосновые брусочки с поэтическими строфами Григорий Пушкин (не мог он не знать, что стихи те написаны отцом в сентябре 1835-го, в год его рождения!) подарил старшему брату Александру, сестре Наталии, внуку Анны Керн Юрию Шокальскому, семейной чете Философовых… Реликвия, сбережённая Марком Дмитриевичем, племянником Варвары и Григория Пушкиных, вновь вернётся в заповедное Михайловское. Но случится то много позже.

Тревожный 1918-й, кайзеровские войска вторглись в Псковскую губернию. Мощный немецкий натиск именован был «Фаустшлагом» («Ударом кулака»): вечером 24 февраля при поддержке бронепоезда захвачена станция Псков, а на следующий день, невзирая на яростное сопротивление красногвардейцев, германские войска победным маршем вступили в город.

Над псковской усадьбой Усадище нависла реальная угроза германской оккупации. А режим, учреждённый интервентами, «отличился» массовым террором и ещё более массовыми грабежами. Тогда-то Марк Дмитриевич счёл за нужное перевезти ценности из фамильной усадьбы, и прежде всего – пушкинский диван, в тогдашний Петроград, в свою столичную квартиру.

Вскоре Марк Философов обрёл достойное для себя занятие – научного сотрудника Эрмитажа, именовавшегося до переворотного семнадцатого Императорским. Занимался изучением коллекций французского фарфора, составлял каталоги антикварного серебра, но в основном ему надлежало вести учёт, проводить экспертизу ценностей, – картин, скульптур, сервизов, – что во множестве вывозились из разорённых «дворянских гнёзд» и дворцов.

В родной ему Эрмитаж Марк Дмитриевич и передал пушкинский диван: поначалу тот находился в канцелярии славного музея, затем – в рабочем кабинете дарителя. Уцелела фотография конца 1920-х годов, запечатлевшая и сам раритетный диван, и его хранителя Философова, учёного секретаря Эрмитажа. К слову, не раз доводилось Марку Дмитриевичу быть и директором самого Эрмитажа, правда, временным.

Спальня четы Пушкиных в доме на Арбате. Историческая реконструкция. Фотография Л.А. Черкашиной. 2024 г.

Так, по капризу судьбы, пушкинский диван оказался в Зимнем дворце, неподалёку от прежнего дома на набережной Мойки. Вскоре ему предстоял новый переезд, а, точнее, возвращение в родные стены, – возрождался облик последнего пушкинского жилища. Однако передать диван в музей-квартиру судьба определит не Марку Философову, а директору Эрмитажа, известному востоковеду, академику Иосифу Орбели. Конечно же, академик Орбели знал историю скорбной реликвии, однако какими-либо доказательствами (кроме рассказа бывшего учёного секретаря музея, что диван-шлафбанк «родом» из пушкинского кабинета) не располагал. Да и в самом акте передачи из Эрмитажа в квартиру на Мойке раритет именован «диваном красного дерева с сафьяном 30-х годов XIX века». И только.

А календарь исправно отсчитывал дни 1937-го, – страна готовилась отметить столетие со дня гибели поэта. Судьба же самого хранителя дорогого раритета тоже начала свой скрупулёзный отсчёт, шёл он уже на недели и месяцы…

Марк Дмитриевич, тонкий знаток искусств, спасший немало ценностей, в будущем – достойных Эрмитажа экспонатов, признан был… «классовым врагом» и «социально опасным элементом». Увы, происхождение, а ведь он был наследником древнего дворянского рода, много тому поспособствовало.

Незадолго до печального пушкинского юбилея, в марте 1935-го, Философова внезапно уволили из Эрмитажа и выслали в тогдашний Куйбышев (ныне вновь Самару), где ему нашлось место в краеведческом музее. С января 1937-го – иное назначение: заведующий научной частью Куйбышевского художественного музея. Вроде бы, хоть и подвергся он репрессивной каре, однако щадящей по тем временам…

Но уже 19 октября (в памятный день лицея!) того же тридцать седьмого обвинён в «контрреволюционной деятельности», арестован и заключён в тюрьму. А на исходе юбилейного 1937 года, 31 декабря, «тройка» НКВД вынесла арестанту расстрельный приговор, что вскоре и был приведён к исполнению. Февральский день нового, 1938-го стал последним в жизни этого замечательного человека – Марка Дмитриевича Философова.

Сколь много видится здесь роковой символики: будто кровь мученика вновь обагрила пушкинский диван…

Не иначе как дивом наших дней не назвать недавнюю сенсацию: на историческом диване явлены следы крови Пушкина! А прежде судмедэксперты, предположив, как был уложен на диван истекающий кровью поэт и зная характер его ранения, сделали с сафьяновой обивки ряд образцов-смывов. В одном из них и обнаружили микрочастицы человеческой крови!

Следующий этап судебно-биологической экспертизы: следы крови, впитавшейся в сафьян, сверили с частицами крови на чёрном жилете, том самом, что был на поэте в день роковой дуэли. И они совпали!

Оба образца второй группы крови[7] могли принадлежать лишь одному человеку – Александру Пушкину. В том комиссия судмедэкспертов и криминалистов была единогласна. Но чтобы не оставалось и тени сомнений в подлинности скорбного раритета, проведена ещё одна уникальная экспертиза.

Серебряный медальон с пушкинским локоном

Тому способствовала другая реликвия, тоже со своей грустной историей. То был локон тёмно-русых волос в серебряном медальоне, с приложенной к нему запиской Ивана Сергеевича Тургенева: «Клочок волос Пушкина был срезан при мне с головы покойника его камердинером 30-го января 1837 года, на другой день после кончины. Я заплатил камердинеру золотой. Иван Тургенев. Париж. Август 1880».

В юности Иван Тургенев, студент Санкт-Петербургского университета, благоговел пред гением своего кумира: «Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога. Мы действительно поклонялись ему». Всю свою долгую жизнь писатель почитал поэта Учителем, именуя Пушкина идеалом и недосягаемым для себя образцом.

После кончины Тургенева во французском Буживале давняя его любовь певица Полина Виардо, исполняя волю именитого поклонника, передала реликвию (через доверенное лицо) барону Фердинанду Врангелю. В середине 1890-х он, в прошлом военный моряк, географ, профессор Морской академии, возглавил музей Императорского Александровского лицея. На юбилейной выставке к столетию со дня рождения поэта, что прошла в Петербурге, дорогую реликвию – медальон с локоном пушкинских волос – могли лицезреть многие почитатели русского гения.

По счастью, серебряный медальон, уцелевший во время кражи в музее Александровского лицея в недоброй памяти семнадцатом, передан был в Пушкинский Дом, а затем – в музей-квартиру на Мойке. А в двадцать первом веке памятный медальон сумел даже послужить науке!

Так вот сопоставление биологических свойств микрочастиц крови и волос, сбережённых в медальоне, тоже дало позитивный результат. Более сомнений в подлинности самого раритета не было! Ну а в том, что столь уникальная экспертиза свершилась, заслуга заведующей Мемориальным музеем-квартирой Пушкина Галины Седовой. Ещё одно достойное имя вписано в историю скорбной реликвии.

Вновь обратимся к жизни младшего сына поэта, ведь с именем Григория Александровича связаны судьбы многих фамильных раритетов. Оставив блестящий Петербург и поселившись в Михайловском, «в наследственной сени», он посвятил себя заботам о родовой усадьбе, любимой его великим отцом. Словно к нему, к сыну, обращена заветная просьба двадцатилетнего поэта, ещё и не помышлявшего о детях:

Но вскоре в тех неустанных трудах сыскалась «доброму домовому» достойная помощница. После свадьбы (венчался Григорий Пушкин со своей избранницей Варенькой в Вильне, в церквушке при детском приюте «Иисус Младенец») молодая супруга переехала в Михайловское, где вместе с мужем занялась обустройством старой усадьбы.

Григорий Александрович перестроил обветшавший дом; бережно сохранял вещи, к которым прикасались руки отца: его книги, часы, лампу, мебель, – воистину став «тайным стражем» Михайловского!

Привёл в порядок запустевшее было хозяйство: в имении разбил яблоневый сад, соорудил теплицы и оранжерею. В сельце его стараниями появились больница и школа для крестьянских ребятишек, изба-читальня.

Оба, и Григорий Александрович, и Варвара Алексеевна, не оставили своим попечением дорогие для них могилы в Святых Горах: поэта и его близких, этих святых для сердца каждого русского мест.

Григорий Александрович Пушкин, «добрый домовой» Михайловского. Фотография. Начало 1900-х гг.

Варваре Пушкиной предстояло быть хозяйкой Михайловского немалый срок – пятнадцать лет. Причём владелицей прославленной усадьбы, где ещё так свежи были воспоминания об истинном её хозяине, великом поэте: книги, картины, шторы, кресла, камин – всё хранило память о Пушкине. Живы были любимые поэтом сосны, дубы и липы, и каждый листок либо травинка, казалось, шептали его имя… Михайловское будто доверилось Варваре Пушкиной, чисто и возвышенно любившей великого своего свёкра.

Здесь супруги Пушкины прожили до памятного 1899-го. Но ещё ранее у поклонников русского гения, в их числе и августейших, возникла мысль – сделать сей уголок земли, воспетый Пушкиным, народным достоянием.

Вот письмо, датированное декабрём 1898-го, великого князя Константина Константиновича и адресованное сыну поэта:

«Григорий Александрович!

Высочайше утверждённая Комиссия по празднованию столетия со дня рождения родителя Вашего имеет в виду ходатайствовать о приобретении в государственную собственность могилы поэта, а если представится возможным, то и всего села Михайловского. Ввиду этого я прошу Вас уведомить меня, согласны ли Вы будете на возбуждение такого ходатайства.

Пребываю к Вам навсегда благосклонным…»

Обращался августейший поэт и к Александру Александровичу Пушкину. Сохранился ответ старого генерала:

«Ваше Императорское Высочество!

На всемилостивейшее письмо Вашего Императорского Высочества от 12 декабря имею счастье почтеннейше уведомить, что на передачу в государственную собственность могилы покойного отца моего, находящуюся при церкви Святогорского монастыря, я не считаю себя в праве препятствовать, так как память его принадлежит не только семье, но и России! Что же касается до села Михайловского, то имение это, хотя и числится за мной и за братом моим Григорием, находящимся в настоящее время в своём имении Маркутье (или Маркучай. – Л.Ч.) близ Вильно, в действительности состоит в полном владении брата, и продажа Михайловского зависит от него одного…»

В тот знаменательный год, когда Россия праздновала столетие со дня рождения своего любимца, Григорий Александрович, уступая просьбам многих учёных, писателей, государственных деятелей, продал Михайловское государству – хозяином заповедной усадьбы стал псковский Пушкинский комитет. В мемориальной усадьбе предполагалось устроить дом для престарелых литераторов и библиотеку-читальню, наречённую именем поэта. Расставание с Михайловским стало крайне болезненным для его былого хранителя. Очевидцы сего вспоминали, что Григорий Александрович «много плакал и убивался, а как пришло время садиться в карету, стал на колени, перекрестился, поклонился до земли дедовской усадьбе, рощам и саду и сказал: “Прощайте, милые мои, навсегда!”».

Начинался новый этап в его жизни. Последний.

Покидая Михайловское, Григорий Александрович захватил дорогие ему вещи, сопряжённые с памятью отца: кресла из орехового дерева, мягкую кушетку, книжные полки, занавеси, расшитые дворовыми девушками. Перевёз он и двухметровый ствол одной из трёх сосен, воспетых отцом, и сломленной бурей. Забрал и письменный столик флорентийской работы, за коим любила сиживать маменька Наталия Николаевна, её портрет, некогда подаренный ему, младшему сыну.

Взял с собой в Маркучай авторскую копию картины Николая Ге «Александр Сергеевич Пушкин в селе Михайловском» с дарственной надписью художника, и весьма дорогой для него. Живописец работал над полотном в 1875 году в пушкинской усадьбе, а позировал ему сам Григорий Александрович. Сюжетом картины послужил памятный приезд Ивана Пущина к опальному другу, поэтически им воспетый.

Старый особняк в Маркучае. Фотография Л.А. Черкашиной. 2019 г.

Воссозданный «пушкинский уголок» украсили ломберный столик и два кресла с обивкой зелёного бархата. В массивном шкафу красного дерева теснились книги Пушкина, изданные при его жизни. А камин в гостиной сработан был по образцу того, что согревал поэта в Михайловском.

Самое активное участие принял Григорий Пушкин в работе Комитета, ведавшего подготовкой празднования столетия русского гения в Вильне. Верно, потому-то и не смог в мае 1899-го приехать на торжества в Москву, где с почестями встречали сестру Марию и брата Александра.

…Август 1905-го выдался для Варвары Алексеевны горьким – не стало её любимого супруга. Отныне ей одной предстояло не только беречь фамильные реликвии, но и продолжить традиции, заведённые совместно с мужем. При жизни Варвары Пушкиной, а пережила она супруга ровно на тридцать лет, патриархальную тишину маркучайского дома, как и встарь, нарушали многолюдные пушкинские праздники, литературные вечера, любительские спектакли. В завещании она просила сохранить своё имение как музей великого поэта, и воля её была исполнена. «Я – счастливейшая из женщин России, – не раз повторяла Варвара Алексеевна, – мне выпала редкостная судьба быть невесткой Пушкина!» И то не просто пафосная фраза, нет, слова, выверенные всей её подвижнической жизнью.

Варвара Пушкина, невестка поэта и достойная хранительница его памяти. Начало 1880-х гг.

Так уж сложилось, что сестра поэта стала крёстной её матушки Варвары Николаевны Мельниковой. Вряд ли то простая случайность: будто она, Ольга Сергеевна, благословила крестницу породниться с Пушкиными, а духовное родство, как известно, – самое крепкое!

Её крёстной внучке, и тоже Вареньке, судьба готовила немало жизненных испытаний, увенчав в зрелые годы, словно венцом, лучезарной фамилией.

Наступил год 1937-й. Как и повсюду в русском зарубежье, в Литве отмечали невесёлый юбилей… Жители Вильно могли любоваться тогда подлинными вещами поэта, доставленными из усадьбы Маркучай на выставку «Жизнь и творчество А.С. Пушкина». Самой владелицы усадьбы, Варвары Алексеевны, к тому времени уж не было в живых…

Посетители выставки не могли оторвать глаз от редкостных экспонатов: изящного флорентийского столика и набора письменных принадлежностей; мощного ствола одной из сосен, некогда воспетых Пушкиным; расшитых портьер; кушетки с ореховой отделкой, кресел и этажерок из обстановки Михайловского дома…

До великих потрясений оставалась какая-то малость: днём семнадцатого сентября 1939 года советские войска пересекут восточную границу Польши. Начнётся поход Красной Армии в Западную Белоруссию. Наступление на виленском направлении будет вести правый фланг Белорусского фронта: ранним сентябрьским утром отряд красноармейцев достигнет северной окраины Вильно. Жаркие бои разгорелись тогда на узеньких улочках старого города, – шли они за мост, товарную станцию, жандармское управление. Разрывы гранат и звуки выстрелов стали стихать лишь к утру двадцатого сентября.

Пройдёт несколько недель, и мирные обитатели Маркучая (в 1910 году он вошёл в городскую черту Вильнюса) услышат в усадебном парке рёв автомобильного мотора и топот солдатских сапог. Командир вооружённого отряда, некто Шмаков, предъявив мандат, по-хозяйски распахнёт двери старинного особняка. В руках у него окажется каталог недавней пушкинской выставки в Вильно, где значились названия всех одиннадцати предметов из Михайловского, представленных на ней.

Сверяясь с каталогом, Шмаков прикажет указанные в нём экспонаты изъять из домашней обстановки и погрузить на полуторку. И вскоре крытый брезентом грузовик увезёт их в неизвестном направлении, – от бесценных раритетов останется лишь расписка, написанная Шмаковым от руки! Любопытно, что в декабре того же 1939-го Вильнюс не без раздражения уведомлял Москву о вывозе некоторых архивов, включая древние акты Великого княжества Литовского, а также ценных частных библиотек. Так что пушкинская усадьба оказалась не единственной, пострадавшей в то неспокойное время.

Кабинет Григория Александровича Пушкина. Маркучай. Фотография Л.А. Черкашиной. 2019 г.

Но след пропавших экспонатов из Маркучая сыскался! И всё благодаря дотошным и неравнодушным читателям, разыскавшим старый номер газеты «Советская Белоруссия» (за 23 ноября 1939 года) с необычной публикацией. В статье «Редкое приобретение» сообщалось, что в Минск доставлены «старинный столик, два кресла и кушетка, которые, как предполагают, также относятся к вещам великого поэта».

То, что все эти редкости из литовской усадьбы, подтверждалось важным свидетельством: среди привезённых экспонатов нашлись «снимки сына Пушкина – Григория, изображённого уже в глубокой старости».

Фотография Наталии Николаевны, подаренная сыну Григорию. 1850-е гг.

Для чего был затеян тот перевоз? Вероятно, кому-то из власть имущих пришла в голову благая мысль создать в белорусской столице под эгидой Академии наук пушкинский музей. Но чем наполнить его новые стены? И тогда волевым решением было принято: доставить пушкинские вещи из литовского Маркучая!

В то самое время, когда из Маркучая изымались бесценные раритеты, в Европе, совсем рядом с границами Литвы и Белоруссии, вовсю полыхала Вторая мировая. Не пройдёт и двух лет, как реликвии окажутся в Минске, и разразится Великая Отечественная, огненным валом пронесшаяся по всей Беларуси. Уже в июне сорок первого Минск будет оккупирован фашистскими войсками, а до этого белорусская столица подвергнется жесточайшей, поистине варварской бомбардировке. Что могло уцелеть в те дни в городских руинах?!

Надежда, хоть слабая и призрачная, что реликвии, связанные с памятью поэта, чудесным образом уцелели, остаётся. Не столь давно сотрудники Литературного пушкинского музея в Маркучае побывали в Минске, пытаясь восстановить следы пропавших экспонатов, – ведь опись увезённых экспонатов и по сей день хранится в архиве литовского музея. Но, увы, поиски их не дали результата. Пока…

Любопытный штрих: ещё в начале тридцатых владелица Маркучая Варвара Алексеевна Пушкина, озаботившись судьбой дорогих для неё вещей, обратилась к директору Литературного музея в Москве Владимиру Бонч-Бруевичу с предложением приобрести те самые пропавшие ныне раритеты, что она так бережно и любовно хранила. Неизвестно, что ответил ей видный советский чиновник, увлекла ли его возможность иметь в своём музее столь дорогие экспонаты, или посчитал то обременительными для себя хлопотами?

Прояви тогда Бонч-Бруевич хоть малую активность, и реликвии из Маркучая были бы спасены! Но, увы, история не знает сослагательного наклонения. А жаль!..

Есть в мире одна реликвия, которая навеки соединила два рода: Пушкиных и Романовых. Имя ей – святая ладанка с частицей Ризы Господней.

Впервые я узнала о ней из книги Александры Араповой, урождённой Ланской, единственной из всех детей Наталии Николаевны, оставившей о ней воспоминания, трогательные и безыскусные. Все материнские рассказы – о первой встрече с Пушкиным, сватовстве, свадьбе, счастливых годах супружества и горьких – вдовства, об её отчаянии и надеждах, об истории рода и фамильных преданиях – Александра Петровна доверила бумаге, чем и сохранила их для будущих поколений. Её мемуары, впервые увидевшие свет в начале прошлого века, вновь были переизданы уже в наше время, в девяностые. Прочитала я их буквально на одном дыхании.

Пушкинская ладанка с частицей Ризы Господней. Фотография Л.А. Черкашиной. 2012 г.

Более всего удивило и запомнилось тогда необычное свидетельство дочери пушкинской Мадонны: «В роде бояр Пушкиных с незапамятных времен хранилась металлическая ладанка с довольно грубо гравированным на ней Всевидящим Оком и наглухо заключённой в ней частицей Ризы Господней. Она – обязательное достояние старшего сына, и ему вменяется в обязанность 10 июля (по старому стилю. – Л.Ч.), в день праздника положения Ризы, служить перед этой святыней молебен. Пушкин всю свою жизнь это исполнял и завещал жене соблюдать то же самое, а когда наступит время, вручить её старшему сыну, взяв с него обещание никогда не уклоняться от семейного обета».

С этих строк и начались для меня поиски пушкинской ладанки. Но обо всём по порядку.

История обретения святыни берёт начало с библейских времён, а точнее, с того страшного дня, когда распятый на кресте Спаситель принял на себя все грехи рода человеческого. Ещё не расстался Он с земной жизнью, а воины, стерегущие Голгофу, место казни, уже бросились алчно делить Его святые одежды. А вот из-за хитона, бесшовного одеяния Христа, разгорелся меж ними спор, и тогда бросили жребий, кому тот достанется: «Итак, сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нём жребий, чей будет, – да сбудется реченное в Писании: “разделили ризы Мои между собою и об одежде Моей бросали жребий”».

Пронзительны строки Анны Ахматовой:

Низко, низко небо пустое,И голос молящего тих:«Ранят Тело Твое Пресвятое,Мечут жребий о ризах Твоих».

Счастливцем оказался некий воин родом из Иберии. Вместе с её владельцем святыня оказалась в древней Грузии, в одном из её монастырей.

Как знать, и не пришлось, быть может, Ризе Господней покинуть пределы христианской страны, если бы не притязания хищного и воинственного персидского шаха Аббаса I, мечом и огнём испепелившего грузинскую землю. Его воины грабили и разоряли церкви, тысячами убивали грузин-христиан. Замучили до смерти мать царя Теймураза I, отказавшуюся принять мусульманство, истязали его сыновей. Кахетинский царь (Теймураз вошел в историю как поэт-лирик!) обратил свои надежды к московскому владыке Михаилу Фёдоровичу.

Русские послы в Персии пытались увещевать хана не притеснять христиан, если тот дорожит дружбой русского царя. Аббас же в свою очередь со всей восточной витиеватостью заверял посланников в преданности и безграничном уважении к своему царственному собрату. Последовал целый ряд дипломатических ухищрений: угроз, просьб, переговоров и, как их счастливый итог, обещание шаха подарить христианскую святыню, похищенную из Мцхетского собора, где та была сокрыта в кресте, русскому самодержцу.

Встречали Ризу Господню, заключённую в золотой ковчег, изукрашенный драгоценными камнями, царь Михаил Фёдорович вместе с отцом Патриархом Московским и всея Руси Филаретом, с превеликими почестями в марте 1625-го. Много позже, уже в царствование Петра I, на том самом месте, где у стен древней Донской обители персидский посланник передал тот бесценный дар, возвели церковь Ризоположения.

А тогда Филарет решил «испытать» на святость обретённую реликвию, ведь она была принята из рук неверных. Патриарх указал: «Во всех монастырях держать семидневный пост и во всех храмах молить Господа Бога, чтобы Он Сам явил Свою волю о той святыне; а самую святыню с пением молебнов в крестных ходах носить по городу и возлагать на больных».

И святыня свершила в Москве немало чудес: прикладываясь к ней, исцелились множество страждущих и увечных. В великую силу «одеяния исцелений» уверовали настолько, что частицы Ризы Господней, заключенные в ладанки и ковчежцы, разошлись по русским монастырям и соборам. Оказалась частица святых одеяний и в Ипатьевском монастыре под Костромой, прародине державной фамилии.

Удивительно, но в «Борисе Годунове» Пушкин косвенно упоминает о святыне – похищенной ризе:

Уже при Павле I ковчег с частью Ризы Господней доставили в Санкт-Петербург, в собор Зимнего дворца. Ещё одна часть Ризы передана была в Петропавловский собор, императорскую усыпальницу. Часть святыни оставалась в Москве, в Успенском соборе Кремля, где венчались на царство российские монархи.

Хранилась она и в личных покоях императора Павла, осталось ее описание: «Золотой ковчег, устроенный наподобие книги, содержит нашитую на шёлковой подушке часть Ризы, или Хитона Господа нашего Иисуса Христа…»

Святыня стала особо почитаемой в царской семье, в доме Романовых.

Икона «Положение Честной Ризы Господа»

В ризничной описи Большой церкви Зимнего дворца указан «образ Божией Матери Тихвинской, в золотой ризе, с крестиком, в котором частицы Риз Спасителя и Божией Матери». На обороте иконы читалась надпись: «Этим образом Государыня Императрица Мария Феодоровна благословила Государя Императора Александра Павловича в день его крещения 20 декабря 1777 года. А крестик возложен тогда же на него».

А вот и любопытные воспоминания Андрея Муравьёва, в то время секретаря Святейшего синода, автора многих духовных трудов.

В 1837 году Андрею Николаевичу довелось стать свидетелем августейшего визита цесаревича, в будущем императора Александра II, в Москву. Тогда великий князь Александр Николаевич, в сопровождении наставника Василия Жуковского и митрополита Московского Филарета, посетил кремлёвские храмы, побывал он и в ризнице Успенского собора. Андрей Николаевич оставил памятную запись: «Его Высочество вспомнил, что при крещении каждого Императорского младенца полагают ему в крест малую частицу от Ризы Господней; так простирается благословение Патриаршее на всё его потомство».

Но ещё первыми Романовыми ковчежцы с частицами святых одежд даровались людям именитым, отмеченным особой милостью за заслуги перед царем и Отечеством.

Вот тогда-то ладанка и была дарована одному из предков поэта, приближённому к престолу. Имя его уж не узнать, но велика вероятность, что получил её из царских рук кто-то из Пушкиных, ратовавших за Михаила Романова.

Да, семеро Пушкиных в числе других бояр «руку приложили» к грамоте об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова, «венец и бармы Мономаха» перешли к шестнадцатилетнему Михаилу.

Страдалец – Патриарх Московский и всея Руси Филарет, томившийся несколько лет в польском плену (в миру – опальный боярин Фёдор Никитич Романов), а после освобождения – соцарствовавший с сыном Михаилом.

Не есть ли последняя пушкинская строка ключом к тайне обретения сакральной реликвии?

Сын поэта, генерал Александр Александрович Пушкин. Фотография. Конец 1890-х гг.

Можно лишь полагать, что в 17-м столетии ею владел прапрадед поэта Пётр Петрович Пушкин, затем его сын Александр, после – внук Лев. Лев Александрович Пушкин, он же дед поэта, передал ладанку своему старшему сыну Василию. После кончины дядюшки поэта, Василия Львовича Пушкина, в августе 1830-го фамильная реликвия вместе с родовым гербом, печатью и пушкинским древом перешла к его гениальному племяннику.

«Я видела у отца (генерала Пушкина) эту древнюю серебряную ладанку, истёртую и тонкую, – вспоминала внучка поэта Елена Пушкина. – По преданию, в ней были частицы Ризы Господней. Древнюю ладанку носил всегда и мой дед Александр Сергеевич».

Была ли она на груди поэта в день роковой дуэли? Думается, нет. В смятении чувств Пушкин, вероятно, позабыл про святой оберег…

После смерти поэта хранительницей семейной реликвии стала его вдова. И обет, о котором упоминала её дочь, она исполняла, пока не подрос старший сын Александр. Возможно, в день свадьбы сына с Софьей Ланской, 8 января 1858 года, Наталия Николаевна передала ладанку ему, ведь Александр сам стал главой семейства.

И, как знать, не святая ли ладанка, что прежде была достоянием поэта, спасала его любимца-сына в грозных сечах Русско-турецкой войны?! Тогда молодой полковник не расставался с ладанкой, переданной ему матерью, и всегда носил заветный оберег на груди, под гусарским ментиком. С войны Александр Александрович вернулся невредимым, и ему суждено было прожить долгую славную жизнь, дослужившись до генерала от кавалерии.

А вот дальше следы ладанки теряются. Передал ли генерал Пушкин святую реликвию старшему сыну и тёзке Александру, или она в силу каких-либо обстоятельств досталась второму сыну, Григорию, боевому полковнику, а тот, уходя в 1914-м на фронт, доверил святыню одной из сестёр? Да и можно ли найти пушкинскую ладанку после всех потрясений и катастроф, случившихся в России в минувшем веке?

«Что касается “пушкинской” части Ризы Господней, то от сына великого поэта, Александра Александровича Пушкина, ладанка, по всей вероятности, перешла к его внучке. После октябрьского переворота эта святыня дома Пушкиных с внучкой Александра Сергеевича Еленой Александровной фон дер Розенмайер отправилась в Константинополь. В 1943 году Елена Александровна умерла в Ницце. След пушкинской святыни потерялся…» – пишет архимандрит Августин (Никитин) в своём блестящем исследовании «О Ризе Господней».

…Как-то, невзначай, я спросила у давнего своего знакомого Евгения Алексеевича Орлова (к слову, потомка Абрама Ганнибала, а, следовательно, брата в далёком-далёком колене поэта), не слышал ли он о судьбе фамильной реликвии?

– Не только слышал, но даже знаю, где она. Но вот имя хранителя ладанки назвать не могу, таково его желание.

После долгих уговоров Евгений Алексеевич сдался:

– Профессор N, живёт в Москве. Но только меня не выдавайте!

Чудесным образом у меня оказался и телефон профессора.

Первое, что я услышала в телефонной трубке:

– Как Вы меня нашли?!

Пришлось долго и путано объяснять. Строгим, почти суровым голосом мне был задан ещё один вопрос: считаю ли я, что место реликвии в пушкинском музее?

Наталья Сергеевна Мезенцова, правнучка поэта, хранительница семейной реликвии. Фотография. Начало 1990-х гг.

Ответила, что ладанка, конечно же, не музейный экспонат. Видимо, мой ответ успокоил собеседника. Но минули ещё долгие два года, прежде чем я получила приглашение приехать к профессору домой. В день поистине знаменательный – 23 июля 2007 года – в празднование положения честной Ризы Господней, мне посчастливилось видеть потаённую пушкинскую реликвию, ту самую древнюю серебряную ладанку с гравированным на ней Всевидящим Оком. И более того, приложиться к святыне. В обычной московской квартире, на юго-западе столицы, отец Димитрий отслужил благодарственный молебен…

Духовный обет исполняется и ныне, в двадцать первом столетии.

И не чудо ли, что священная реликвия, история обретения которой восходит к царствованию Михаила Фёдоровича, счастливо сохранилась?!

Но как оказалась пушкинская ладанка у московского профессора? Оказалось, что её завещала профессору, своему родственнику по мужу, Наталия Сергеевна Шепелева, правнучка поэта. Достоверно, именно от Анны Александровны Пушкиной, внучки Александра Сергеевича, ладанка перешла к её любимой племяннице, ведь этих двух замечательных женщин связывало не только кровное родство, но и духовные узы.

К сожалению, на исходе двадцатого века, со смертью её последней владелицы Наталии Сергеевны Шепелевой, урождённой Мезенцовой, святыня покинула пушкинский род. Такова была воля той, что берегла её многие годы от чужих недобрых глаз, – не продала, не отдала в музей, не потеряла… Носила святую ладанку на груди, не расставаясь с ней до самого смертного часа. Не суждено было Наталии Сергеевне (её крёстный – родной дедушка, генерал Александр Пушкин!) дожить до двухсотлетнего юбилея своего великого прадеда всего-то два месяца.

На её долгую жизнь, а прожила она девяносто пять лет, выпало великое множество душевных потрясений. Судьба испытывала Наталию Сергеевну на веру, как древнюю христианку. И не святая ли ладанка давала ей силы превозмочь все потери и обиды, оставаясь чистой и незлобивой душой? Как согласуются с её судьбой проникновенные строки Фёдора Тютчева:

Растленье душ и пустота,Что гложет ум и сердце ноет…Кто их излечит, кто прикроет? —Ты, риза чистая Христа…

Наталья Сергеевна свято и в тайне сумела сберечь серебряную ладанку, ту фамильную святыню, которой так дорожил её великий прадед.

Удивительно, что свой последний рассказ «Фамильная легенда рода Пушкиных» Семён Степанович Гейченко, знаменитый «домовой», хранитель Михайловского, посвятил истории святой реликвии: «И была та риза издревле в роде Пушкиных, и хранилась риза сия в дубовом сундучке, на котором было набито изображение креста и “Недреманное око”. <..> Только когда Александр Сергеевич умер, то по распоряжению жены его Наталии Николаевны и доброго друга его Василия Андреевича был изображен такой же крест и “Недреманное око” на надгробном пушкинском белом камне, на котором они и ныне, и каждый, приходящий на поклоненье в Святогорье, видит сии святые знаки. А где сейчас сама риза – это тайна…»

Правда, Гейченко уверял, что раскрыл тайну: риза будто бы захоронена вместе с Пушкиным: «И теперь она лежит в Святогорской земле, и будет лежать до окончания веков».

К сожалению, Семён Степанович знал лишь отрывочные сведения о пушкинской частице Ризы Господней, называя их легендой, – истина откроется лишь после смерти этого замечательного человека, истинного подвижника.

Пожалуй, никто из поклонников русского гения не задавался прежде вопросом: почему на памятнике-надгробии поэту изображено Всевидящее Око? Символ всеведения и вездесущия, силы и света. «Вот, Око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его», – сказано в Божественном Писании.

Христианская версия: Око, заключённое в треугольник, – символ Троицы! Всевидящее, или Недреманное, Око известно в русской иконографии с конца XVIII века. Изображалось на храмах и монументах: поэт мог видеть его на главном портике петербургского Казанского собора, на бронзовом барельефе пьедестала Александровской колонны.

Памятник Пушкину заказала петербургскому мастеру Пермагорову вдова поэта, на ту пору хранительница святой реликвии. Возможно, Наталия Николаевна, исполняя предсмертную просьбу мужа, настояла на изображении христианского символа на кресте, венчающем скромное беломраморное надгробие.

Всевидящее Око на серебряной ладанке и Око Господне, взирающее с пушкинского памятника в Святых Горах. Какая зримая и вечная связь!

Словно отзвук давней истории – иное событие, случившееся в Ярославле. Там, в музее-заповеднике, по счастливой случайности найдена была одна из частей Ризы Господней. Ковчежец с обретённой святыней Президент России Владимир Путин преподнёс Патриарху Алексию II в Кремле, в ноябре 2007-го, сказав: «Мне очень приятно, что я передаю эту святыню в дни празднования девяностолетия восстановления Патриаршества в Русской Православной церкви». Патриарх Алексий II благодарил за сей дар: ««Это одна из наиболее значимых христианских святынь». И заверил, что отныне она «будет находиться в храме Христа Спасителя». Событие памятное в христианском мире!

…Но судьба реликвии, сопряжённой с именем Пушкина и самой знаковой (!), имеет своё продолжение. И завет поэта служить в святой день молебен пред ладанкой, с её сокровищем – частицей Ризы Господней, нерушимо исполняется вот уже много-много лет.

Не столь давно не стало последней хранительницы пушкинской ладанки, Лидии Алексеевны, светлой женщины, уроженки славного Торжка… Святыня досталась наследнице-дочери. Ныне в её воле решать, оставить ли дорогую реликвию в семье или передать в один из московских храмов, соединенных с именем поэта. Возможно, в Богоявленский кафедральный собор, где на исходе восемнадцатого столетия крестили младенца Александра, в будущем русского гения. Или в храм Большого Вознесения у Никитских ворот, где венчался поэт со своей избранницей Наталией Гончаровой.

История человечества незримым образом отразилась в крохотной ладанке, как мир в капле воды. Верно, будет в том высшая справедливость, если пушкинская реликвия, свершив исторический круг радиусом в два тысячелетия и вобрав в свою орбиту славные имена наследников державной фамилии и потомков русского гения, обретёт своё вечное пристанище в святых стенах.

Остались «за кадром» истории других раритетов, помнящих касание рук Александра Сергеевича. Их немало: это и настольная лампа, при свете коей поэт писал в Михайловском (жестяную лампу отца, с росписью «под мороз», Григорий Пушкин, покидая родовую усадьбу, передал сестре Александре Ланской-Араповой, она же завещала реликвию Пушкинскому Дому); и настольный пюпитр, с бронзовым чудо-дельфином, держащим на золотом своём хвосте подставку для книги; и визитные карточки поэта; и гербовые его печатки…

Настольная жестяная лампа поэта

Ножик этот, для разрезания бумаги, поистине «говорящий», – на обеих своих сторонах несёт надписи чернилами: «Принадлежал моему дяде Александру Сергеевичу Пушкину. Л. Павлищев»; «Многоуважаемому Ивану Леонтьевичу Щеглову. 9 августа 1899 года».

Лев Павлищев, племянник поэта, сопроводил свой дар памятной запиской: «Этот ножик был подарен моей покойной матери Ольге Павлищевой летом 1836 года на Каменноостровской даче её братом Александром Сергеевичем Пушкиным. Самый ножик был им вложен в подаренную им же книгу, L'astronomue par Montemont (в четырёх томах)».

Нож для разрезания бумаги

Вероятно, речь идёт о трудах Альбера Этьена Монтемона, среди работ знаменитого француза, писателя и путешественника, есть «Письма по астрономии, или Элементарный и полный трактат по астрономии».

Завершена записка трогательным замечанием: «Ножик обгрызан был Пушкиным». Похоже, удел ножика схож с участью гусиных перьев, коим «доставалось» от поэта в часы мучительных раздумий… А коли так, то уж не в те ли августовские дни 1836-го, когда на Каменном острове слагались эти бессмертные строки?!

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,К нему не зарастет народная тропа,Вознесся выше он главою непокорнойАлександрийского столпа.

Фамильную святыню в кожаном футляре с золотым тиснением: «Ножикъ А.С. Пушкина» (костяная ручка его являет собой кисть, держащую шар) Лев Николаевич преподнёс писателю Ивану Леонтьеву-Щеглову, а тот в свою очередь завещал её Пушкинскому Дому.

Ещё одна бесценная реликвия – шкатулка, покрытая снаружи чёрным лаком, внутри же обтянутая голубым шёлком. В ней, по воспоминаниям, поэт хранил свои кольца, а сама лаковая шкатулка стояла на его письменном столе. Её-то и попросил подать умирающий Пушкин: достал из шкатулки бирюзовое кольцо-оберег и вручил Константину Данзасу со словами: «От нашего общего друга».

Личные вещи Пушкина: печатка, футляр к ножу для разрезания бумаги, визитная карточка, оттиск перстня-талисмана, футляр к графину и рюмке. Фотография Л.А. Черкашиной. 2024 г.

Позднее вдова поэта подарила памятную шкатулку Александру Россету, другу семьи и жениху (увы, так им и оставшемуся!) любимой её сестры Сашеньки. Аркадий Осипович вспоминал, что вещица принадлежала поэту, и просил всячески беречь её. За долгие годы пушкинская шкатулка меняла своих владельцев, пока наконец вновь не оказалась в доме на Мойке.

Пенковая трубка (с замысловатой резной композицией: барельефы в обрамлении розовых гирлянд) выработана из минерала сепиолита. Среди курильщиков ценился он как идеальный для получения сухого и ароматного дыма. Благодаря пористой структуре минерала, именуемого и пенкой, табачный дёготь легко поглощался им. Пенку подчас находят плавающей в море, подобно морской пене, – отсюда немецкое, да и французское название минерала: «морская пена». Пенковые трубки из Турции почитались лучшими, и вскоре они успешно потеснили своих глиняных «сестёр».

Подчас и сам Александр Сергеевич уподоблялся «младому драгуну». Свидетельством тому письмо дочери генерала Раевского Екатерины, отправленное брату Александру в 1821 году: «Пушкин больше не корчит из себя жестокого, он очень часто приходит к нам курить свою трубку и рассуждает или болтает очень приятно».

Пенковая трубка поэта

Да и в гостях у Нащокина поэт любил, устроившись «на диване, с трубкой в зубах», предаваться милым воспоминаниям…

Пенковая трубка Пушкина, оправленная серебром, хранилась в семействе его младшего брата Лёвушки. В год начала Первой мировой передана в Пушкинский Дом вместе с запиской: «Пенковая трубка, принадлежавшая Александру Сергеевичу Пушкину, была подарена Верой Анатольевной Пушкиной Марии Николаевне Стоюниной (привезена из с. Болдина)». Дарительница Мария Стоюнина ещё с гимназической поры доводилась подругой Вере Пушкиной, внучатой племяннице поэта.

Колокольчик из золочёной бронзы с деревянной фигуркой китайского монаха. На внутренней его поверхности уцелела приклеенная бумажная полоска. А на ней старая надпись орешковыми чернилами: «Колокольчикъ китайскiй изъ Хивы. Подарокъ А.С. Пушкину отъ Загряжского. 16 дня сентября 1833 года».

Полагают, первые колокольчики зазвонили в Китае, откуда по Великому шёлковому пути оказались и в других странах. История их, вначале керамических, затем бронзовых, насчитывает почти пять тысячелетий! По традиции, в Поднебесной звенящими колокольцами украшали вход в жилище, дабы те звоном своим отгоняли злых духов, а в дом привносили гармонию.

Бронзовый настольный колокольчик

Именно через Хиву, последнюю столицу Хорезма, откуда «родом» пушкинский колокольчик, и проходил Великий шёлковый путь.

Своим спасением настольный колокольчик поэта обязан педагогу Алексею Пахомовичу Раменскому. Сын тверского дьячка, он стяжал славу как директор народных училищ Пермской губернии. Произведён в чин действительного статского советника, награждён российскими орденами.

Ранее, в 1870-х, Алексей Раменский учительствовал в Симбирске, преподавал отечественную словесность. А в 1919 году вновь оказался в старинном волжском городе, ещё носившем прежнее название. Разбирая в архиве Симбирска вещи, обречённые на уничтожение, случайно наткнулся на бронзовый колокольчик. И на памятную записку, вложенную чьей-то заботливой рукой.

Экспонатом мемориальной квартиры поэта стал и другой настольный колокольчик, бронзовый, в форме чашечки цветка, изукрашенной чеканкой, и предназначался он для вызова прислуги. Передан Еленой Кун, внучкой Ольги Сергеевны Павлищевой.

Как не вспомнить, сколь много внимания уделял Александр Сергеевич уходу за ногтями! Да и знакомцы поэта дивились его ногтям, – одни умилялись, другие страшились! Молодой журналист Иван Панаев встретил как-то поэта в книжной лавке Смирдина: «Я преодолел робость, подошёл к прилавку, у которого Пушкин остановился, и начал внимательно и в подробности рассматривать поэта. Прежде всего, меня поразили огромные ногти Пушкина, походившие более на когти».

Предаётся воспоминаниям и Вера Александровна Нащокина: «Говорил он (Пушкин) скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти». О необычных ногтях именитого поклонника упоминает в своём девичьем дневнике и умница Анна Оленина…

Но то суждения людей образованных, близких Пушкину по духу и воспитанию. Крестьяне же страшились незнакомого барина с «бесовскими когтями». Поэт сам описал комичный случай, что приключился с ним во время его путешествия на Урал, «по следам самозванца». В оренбургской деревне, где Пугачёв простоял полгода, Пушкин встретил старую казачку Арину Бунтову, – её рассказы, полные «истины, неукрашенной и простодушной», обратились хрестоматийными строчками в «Капитанской дочке».

Правда, из-за подаренного старой казачке золотого червонца приключился казус. Из Бердской слободы на другой день, как там побывал поэт, явились в Оренбург казаки и доставили начальству Арину Бунтову: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос чёрный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под “пугачёвщину” и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Рассказывая о том происшествии, Даль заключал: «Пушкин много тому смеялся».

Вампиром «славила» поэта молва и в Тверской губернии, где он подолгу гостил в милых его сердцу имениях Вульфов. И всё из-за длинных ногтей!

Не одни досужие обыватели злословили по сему поводу. В журнале «Благонамеренный» явилась заметка, в коей аноним уверял: «Более же всего напугало меня то, что у господина сочинителя есть когти!» Пушкин не преминул ответить на тот выпад едкой эпиграммой «Ex ungue leonem», её названием стал латинский афоризм: «По когтям узнают льва».

Всем своим недоброжелателям, осуждавшим его за невинную слабость, творец «Онегина» дал достойную отповедь:

И не преминул заметить: «Грим определил свой век: ныне во всей просвещенной Европе чистят ногти особенной щёточкой».

Необычные ногти Александра Сергеевича запечатлены на живописных полотнах кистью Тропинина и Кипренского, на альбомных страницах сестёр Ушаковых. И однажды, залюбовавшись ими, поэт зарисовал свою кисть с длинными ухоженными ногтями, не забыв «увенчать» её перстнем-талисманом.

Самый длинный ноготь «достался» мизинцу, и Пушкин боялся ненароком сломать тот красивый ноготь, иногда надевая на него золотой напёрсток. Вот колоритный эпизод, поведанный знатоком и бытописателем старой Москвы Пыляевым: «Одно время отличительным признаком всякого масона был длинный ноготь на мизинце. Такой ноготь носил и Пушкин; по этому ногтю узнал, что он масон, художник Тропинин, придя рисовать с него портрет. Тропинин, передавая кн. М.А. Оболенскому, <..> что когда он пришёл писать и увидел на руке Пушкина ноготь, то сделал ему знак, на который Пушкин ему не ответил, а погрозил ему пальцем».

Столь изысканные ногти требовали особо тщательного ухода, и Пушкин следовал собственному же правилу:

«На туалет обращал он (Пушкин) большое внимание, – вспоминала Екатерина Синицына, “поповна”, как ласково именовал её поэт. – В комнате, которая служила ему кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногтечисток, разных щёточек…»

Ножницы с футляром

И средь безделушек, столь жизненно важных для истинного денди, что наполняли кабинет Онегина, есть и они:

Гребенки, пилочки стальные,Прямые ножницы, кривыеИ щетки тридцати родовИ для ногтей и для зубов.

Бесспорно, Пушкин для отделки «розовых ногтей» пользовался схожим маникюрным набором, где имелись ножницы самых разных типов. Лишь одни, принадлежавшие поэту и подаренные им сестре Ольге, благополучно уцелели. Сия нужная вещица – стальные ножницы (с клеймом «Kulinski F.») в кожаном футляре, – позднее досталась её сыну, а он, Лев Николаевич Павлищев, передал дядюшкин подарок в Александровский лицей. Демонстрировались старинные ножницы и на юбилейной Пушкинской выставке 1880 года, ныне же фамильная реликвия, возведённая в ранг ценнейшего экспоната, вновь в музее-квартире на Мойке.

Кошелёк, вышитый Натали Пушкиной и подаренный мужу. Украшен цветочным орнаментом, а сработан из бисера, замши и золочёной бронзы.

Сафьяновый бумажник Пушкина

От дарительницы Александровой поступил в исторический музей Загорска (ныне Сергиев Посад), из него в 1938-м – на Пушкинскую выставку, затем в музей-квартиру на Мойке.

Унего своя отдельная история. В мае 1836-го, приехав в Москву и остановившись у «любезного Войныча», Пушкин дал другу на удачу свой бумажник. Тогда Нащокину после долгих неудач в картах крупно повезло – выиграл в Английском клубе кругленькую сумму! И «счастливый бумажник» Пушкин оставил другу. Запечатлен тот сафьяновый бумажник и на портрете Пушкина, что в 1839-м Павел Войнович заказал шведскому художнику.

…Много позже, в 1890-м, Вера Нащокина подарила бумажник поэта Александру Андреевичу Карзинкину. И не ошиблась! Наследник богатейшей купеческой фамилии Александр Карзинкин явил себя не только щедрым московским меценатом, но снискал известность как нумизмат и археолог. Вот он-то и передал бумажник поэта вкупе с письмом вдовы Павла Нащокина собрату по нумизматике Орешникову. Алексей Васильевич Орешников, старший (а с 1903 – главный) хранитель Исторического музея, считался непревзойдённым знатоком античных и средневековых русских монет. К чести историка, стоит заметить, – он не стал долго держать у себя пушкинскую реликвию и преподнёс её в дар любимому своему музею.

Бисерный кошелёк, вышитый Натали Пушкиной в подарок мужу

Любопытно, что и сам прежний владелец реликвии, Александр Карзинкин, в двадцатых годах числился сотрудником отдела русской нумизматики Исторического музея. И, верно, мог убедиться, что спасённая им реликвия достойно хранится в музейных стенах.

Но в 1938-м (обоих дарителей не было уж на белом свете) бумажник поэта «перекочевал» в город на Неве, где и стал достоянием пушкинского музея.

Поистине исторический казус: последние владельцы пушкинского бумажника оба были страстными нумизматами! Верно, и самому Александру Сергеевичу вся эта приключенческая история по спасению сафьянового его бумажника, где, увы, не всегда водились деньги, понравилась бы до чрезвычайности.

Изготовлен на фабрике Петра Лукутина в конце 1820-х. Из папье-маше, покрыт лаком.

Поднос и серебряные ложки из семьи Пушкиных

Поднос памятный для четы Пушкиных, ведь на нём выносили бутылку с искристым шампанским, приветствуя в доме на Арбате новобрачных, только что вернувшихся от венца. Семейное предание накрепко соединило реликвию с днём знаменательным – 18 февраля 1831 года.

Красочный прибор из рубинового стекла с позолотой (графин с пробкой, четыре рюмки, поднос) приглянулся Пушкину в Кишинёве, где поэт состоял на службе при генерале Иване Никитиче Инзове, наместнике Бессарабской области. Спустя четыре года, в 1828-м, Александр Сергеевич подарит ярко-красный нарядный прибор сестре Оленьке. К слову, не забыв наполнить графин любимой мадерой. Ах, как, верно, ликовали они в тот день, оба – брат и сестра! И как дивно искрилось вино в рубиновом графине!

Пройдёт время, и Ольга Сергеевна передаст сей дорогой ей прибор сыну Льву Павлищеву по случаю завершения им курса наук в Петербургском университете. И уже Лев Николаевич в 1902 году преподнесёт графин и рюмку из дорожного прибора Ивану Леонтьеву-Щеглову, талантливому писателю и драматургу, связанному многолетней дружбой с Антоном Павловичем Чеховым.

Почему же именно Иван Леонтьев-Щеглов удостоился сего щедрого дара? Не оттого ли, что в Санкт-Петербурге в том самом 1902-м появилась его книга «Новое о Пушкине (Дорожные впечатления и кабинетные заметки)»?!

В апреле 1911-го писателя не стало. Но он успел оставить завещание, по коему Борис Львович Модзалевский передал реликвии (в их числе и ножик из слоновой кости) Пушкинскому Дому. Так пушкинские раритеты, хоть и замысловатыми путями, но всё же счастливо «воссоединились» в родных стенах дома на набережной Мойки.

Однако вернёмся в… позапрошлое столетие. Вот отчёт Опеки, что писался в феврале горького 1837-го: «Всё движимое имущество, найденное на квартире покойного Пушкина, состоя из домашних весьма малоценных и повседневно в хозяйстве употребляемых вещей и платья, предоставлено употреблению первое его семейству, а вторые розданы вдовою служителям…»

И как спустя век поменялись приоритеты! Ведь все самые обыденные в ту далёкую эпоху предметы, некогда принадлежавшие поэту, несут в себе тайный код памяти Пушкина. Удивительная трансформация в мире вещей: те, что в девятнадцатом веке именованы «малоценными», в двадцатом нарекут бесценными раритетами, возведя их в ранг национальных сокровищ!

Дорожный прибор рубинового стекла

Вспомнить бы Дмитрия Мережковского, его пророчество о неразрывном родстве Пушкина с Россией: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И ещё больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она».

Слова, подобные завету: «Нам стоит только вспомнить Пушкина, чтобы убедиться, что Россия была, есть и будет». И тогда предметный мир поэта не есть ли зримое свидетельство бытия Пушкина?! А значит – России.