Крымская (она же Восточная, Севастопольская) война 1853–1856 годов начиналась для России как очередная турецкая война. Она возникла, как говорится, не на пустом месте. Спор за святые места в Палестине стал только предлогом для того, чтобы две европейские державы – Франция и Великобритания, взяв себе в союзники Оттоманскую Порту и Сардинское королевство (больше никто не откликнулся на призывы Парижа и Лондона), открыли коалиционную войну против Российской империи династии Романовых.

В XIX столетии это была уже вторая коалиционная война против России. В «грозу 12-го года» на Россию уже ходила «Великая армия» императора французов Наполеона I Бонапарта, невиданная по числу войск и собранная с пол-Европы. Наполеоновский Русский поход закончился падением Парижа, и победительница Россия стала признанной евразийской державой. И уже одно это делало ее опасной для Франции и Англии. Прошло всего лишь сорок лет, и они создали военный союз против государства Российского.

В Восточной войне Париж преследовал разные цели. Французский император Наполеон III стремился возвыситься в Европе и утвердить в ней свою гегемонию, чтобы забылись и 1812, и 1815 годы. Британию, историческую «владычицу морей», откровенно и давно пугал рост морской мощи России – Андреевский флаг зрели на всех океанах, которые полнились колониальными владениями английской и французской короны. Россия, утвердившись на берегах Балтики и Черного моря, имея издревле берега Беломорья, в своем геополитическом устремлении вышла к великому Тихому океану.

Британцев страшил не только русский императорский флот, созданный по велению Петра Великого, но и выстроенные мощные морские крепости – Кронштадт и Севастополь. В России, вставшей на морские торговые пути, развивалось мореходство. Так в Мировом океане столкнулись интересы главных участников Восточной войны, которая, не прошло и года, превратилась для мировой и отечественной истории в войну Крымскую.

В ее историографии как российской, так и зарубежной главные события разворачивались в Крыму, что было вполне закономерно и объяснимо. Там героически сражался осажденный город-крепость Севастополь. Он стал главной целью экспедиционных армий и флотов англо-французов. Но для того чтобы нанести полное поражение России, военные действия охватили ее побережье на Черном, Азовском, Балтийском и Белом морях, Мурмана, Камчатки и Приамурья, Кавказ, а перед этим Дунай с его устьем. Иначе говоря, Российское государство оказалось во вражеском огненном кольце.

На второй год Крымской войны боевые действия охватили все окраины Российской империи. Вряд ли в Париже, Лондоне и Стамбуле ожидали, что их успехи в Крыму никак не отзовутся в Финском заливе и у Петропавловского порта на Камчатке, под стенами Соловецкого монастыря и в Одессе, на кавказской границе России. А перед этим была еще и Синопская виктория. Да, были захвачен недостроенный Бомарзунд, Кинбург и Керчь, сожжены города Кола и Кандалакша, бомбардировке подверглись Свеаборг, Новороссийск и Таганрог. Но почти всюду десанты англо-французов терпели поражения. Ни один вражеский сняряд не упал на морскую крепость Кронштадт и столичный Санкт-Петербург на берегу Финского залива.

Восточная (Крымская) война была проиграна Российской империей, но она не лишилась берегов Мирового океана и своей перспективы быть морской державой. О ее военном разгроме речь даже не шла. Русская армия не оставила разрушенный Севастополь – она только отступила в Северную часть города-крепости. В обмен на турецкую крепость Карс союзные экспедиционные войска оставили Крым. Балтийская крепость Бомарзунд изначально не нужна была России. Пройдет чуть более двух десятилетий, и она возродит свой Черноморский флот, а Севастополь снова станет морской крепостью.

Парижский мир не был столь тягостен для государства Российского, как то порой пишут. Оно выстояло перед коалицией европейских держав, дух ее армии и флота, патриотизм граждан сломлен не был. Конец войны вызвал к жизни военные реформы, которые «одарили» Россию современной военной силой. Более того, она получила значительное территориальное приращение на Дальнем Востоке.

Севастополь в отечественной истории был и остается городом русской воинской славы. Но, думается, что судьба Восточной войны во многом решалась не только в Крыму, но и на окраинах Российской империи. Этому и посвящено историческое повествование о войне, последние пушечные залпы которой отзвучали 170 лет назад в 1855 году.

Алексей Шишов,

военный историк и писатель

Каждая война, как и все прочие, имеет свою предысторию. Восточная война, или, как ее чаще называют отечественные историки, Крымская война, стала венцом длительного (более четверти века) царствования Николая I. В летописи Европы она была единственной на протяжении столетия (1815–1914) коалиционной войной, в которую оказались вовлечены крупнейшие государства континента – Россия, Великобритания и Франция, на пороге вступления «маячила» Австрийская империя. Прочие же европейские конфликты того времени возникали между двумя, максимум тремя участниками.

Для отечественной истории Восточная (или Крымская) война 1853–1856 годов стала поразительно схожей со знаковой для России Отечественной войной 1812 года. В том и другом случае Россия оказалась в одиночестве против коалиций враждебных европейских государств, вооруженные силы которых совершили вторжение на ее земли. В начале XIX столетия она оказалась перед нашествием наполеоновской Великой армии, собранной с пол-Европы, оставшись без своих последних союзников. В середине того же столетия держава династии Романовых не нашла себе ни одного союзника среди монархий Священного союза, идеям которого была так поразительно верна.

В истории Российской империи Крымская война имела огромное значение. С одной стороны, она сокрушила феодальные устои в экономике, общественной жизни и открыла эпоху реформ, с другой – продемонстрировала всю пагубность сосредоточения неограниченной самодержавной власти в руках одного человека, окруженного лестью и ослепленного верой в свое божественное предназначение. Именно таким монархом был Николай I Павлович Романов.

Вне всяких сомнений, к развязыванию Восточной (Крымской) войны привела недальновидная политика всероссийского императора. Николай I, уже давно называемый, как говорится, за глаза «жандармом Европы», откровенно переоценил свою значимость и силу Священного союза, который к тому времени реально изжил себя. На третьем десятилетии пребывания на престоле он потерял присущую ему в начале царствования осторожность во внешних делах, утратил сдержанность, чувство ответственности, привычку советоваться с опытными в государственных делах сановниками. Обстановка лести и угодничества, господствовавшая при дворе, могла вскружить голову и менее самонадеянному человеку, чем Николай I.

Накануне Восточной войны российский самодержец откровенно выразил свои намерения: «Турция – умирающий человек… Она должна умереть». Эта мысль современникам была вполне понятна. У растерявшей свою историческую силу Оттоманской империи имелось огромное территориальное наследство. Но… мысль о приобретении новых владений на «турецком» Востоке была не чужда и Англии с Францией.

Свое дело Лондон и Париж знали отменно. Их правительственные кабинеты, прежде всего, выступили с осуждением (!) непомерных амбиций императора из династии Романовых. В своей знаменитой речи в британском парламенте министр иностранных дел Г. Пальмерстон поставил проблему, актуальную и для настоящего времени:

«Вопрос, который мы рассматриваем, заключается в том, может ли одна держава вызывать на бой весь земной шар, распоряжаться Европой, как ей заблагорассудится, или же эта держава будет научена, что есть предел для честолюбия, что есть граница для завоеваний».

Еще в 1844 году, во время визита на Британские острова, Николай I попытался договориться с Лондоном о будущем разделе сфер влияния на обломках Османской державы. Это было явной дипломатической ошибкой. Англия давно рассматривала Турцию как хранительницу ключей от черноморских проливов, дружественного стража на путях по Средиземному морю, и всеми силами стремилась продлить существование Блистательной Порты, обеспечить целостность ее владений. Любое посягательство на нее Британия рассматривала как угрозу собственным, английским интересам.

Но главное было не в этом. В Лондоне смотрели на Оттоманскую Порту как на державу, которая сдерживала Российскую империю в ее геополитическом стремлении выйти на мировые морские торговые пути. В данном случае – в Средиземноморье. А то, что российский двуглавый орел взлетел над Кавказом, означало для Великой Британии угрозу для колониальной Индии, самой большой «жемчужине английской короны». На берегах Темзы считали, что от гор Кавказа до Индостана русским рукой подать.

Николай I наивно надеялся на свой личный авторитет в Европе после успешного подавления польской и венгерской революций. Более того, Лондон оказал огромную поддержку николаевской России в организации Венгерского похода русской армии. Банкирский дом «Бэрин и К» представил полупустой тогда российской казне, разумеется с разрешения своего правительства, громадный заем в 5 миллионов фунтов стерлингов – 15 миллионов рублей. Только после такого финансового вливания состоялась дорогостоящая военная экспедиция для спасения австрийской монархии Габсбургов.

Англию больше всего беспокоило появление военных кораблей России в Средиземноморье. Понимая это, Николай I попытался вбить клин в англо-французские отношения, но и в Париже с явным беспокойством смотрели на усиление в Европе Российской империи. Что же касается Вены, то там очень скоро забыли, что именно русская армия спасла Австрию от венгерской революции. В назревавшем конфликте с Османской державой России откровенно грозила опасность остаться в одиночестве.

В Санкт-Петербурге полагали, что раздираемая внутренними противоречиями Турция не сможет сопротивляться натиску России и та утратит свое влияние на Балканах и Ближнем Востоке. Кардинальная ошибка такого внешнеполитического курса заключалась в том, что в расчет бралась одна Оттоманская Порта и не принимались во внимание ее могущественные покровители и их кровные интересы.

Перед войной Великобритания, Франция и Австрия сделали многое для подъема экономики Турции, усиления боеспособности ее армии и флота. В стране проводились реформы, ее внешняя торговля все больше ориентировалась на Западную Европу. Там находился рынок сбыта турецкой сельскохозяйственной продукции и источники импорта промышленных изделий, вооружения и кредитов. Из Лондона, Парижа и Вены шли постоянные заверения в поддержке власти султана, а его армия и флот полнились иностранными советниками и инструкторами.

Историки до сих пор спорят об объективности и безусловной серьезности причин, которые толкнули Россию на войну с Турцией в крайне невыгодных для Николая I внешнеполитических условиях. Были ли у него основания вмешиваться в завязавшийся спор о святых местах в Палестине, о праве православного и католического духовенства служить в почитаемых храмах христианского первородства перед лицом несомненного натиска латинян, поощряемых и ведомых императором французов Наполеоном III, который неприкрыто жаждал укрепить свою власть с помощью крупного внешнеполитического успеха? С какого? Разумеется, успеха французского оружия где-либо, даже в маленькой, но «звучной» войне, чему примеров в мировой истории более чем достаточно.

Новоявленного императора Франции можно было понять в этих устремлениях. Племянник императора Наполеона I Бонапарта президент Второй Французской республики Луи-Наполеон Бонапарт, который не мог быть избран на второй срок подряд, 20 ноября 1851 года совершил государственный переворот. Затем он же провел конституционный референдум, и 9 ноября 1852 года Вторая Республика была ликвидирована, и во Франции объявился новый император с именем Наполеон III. Цивильный лист ему был определен в размере 25 миллионов франков.

Европейские державы немедленно признали новую империю, и лишь российский венценосец Николай I Романов отказал новоявленному императору в обычном титуле «государь, брат мой». Попытка брака с принцессой из царского дома не удалась, и 30 января 1853 года Наполеон III женился на Евгении Монтихо, графине Тоба, от которой в 1856 году у него родился сын Евгений Луи Жан Иосиф, которому не суждено было стать титулованным Наполеоном IV.

Провозглашенный императором племянник Наполеона I Бонапарта прекрасно понимал, что изменение в конституции страны еще не дает всей желанной полноты власти. Теперь ему, после волнующей процедуры коронации, предстояло утвердиться на престоле и, что не менее важно, стать почитаемым монархом в глазах верноподданных. Свое величие требовалось доказать делом.

Вскоре такое поприще нашлось – восточный вопрос с его святыми местами, бывшими в руках турок-османов. Но здесь интересно то, что предстоятели католической и православной церквей в лице папы римского Пия IX и митрополита Московского Филарета отказались от противостояния по поводу владения христианскими святынями в Палестине. Противостояние развернулось на дипломатическом поприще, вылившись в коалиционную войну против России.

Собственно говоря, палестинская проблема вспыхнула весной 1850 года, когда европейские газеты сообщили о новой ссоре на Святой земле между католическими и православными монахами. Спор разгорелся из-за храма Гроба Господня в Иерусалиме и храма в Вифлееме, связанного с легендой о рождении Христа. Спорили не о доступе к святыням (он был открыт на равных правах всем паломникам), а о том, кто будет блюстителем этих почитаемых религиозных памятников, – от этого зависели и престиж церкви, и ее влияние, и ее доходы. Спор являлся давно известным и застарелым.

Палестина входила в состав Османской империи. Султанским чиновникам был выгоден спор между двумя христианскими общинами. Те получали право контроля над святыми местами за богатые подарки местным влиятельным туркам. Споры между католиками и православными в Палестине, не первые и не последние, в 1850 году неожиданно получили серьезные дипломатические последствия.

Французский посол в Стамбуле потребовал от султана Абдул-Меджида передать преимущественное право распоряжаться святынями католическому духовенству. Российский посланник в турецкой столице незамедлительно встал на защиту интересов православной церкви. Повелитель мусульман, не без давления со стороны, решил уступить католикам.

Россия играла особую роль в Османской державе и подвластных ей землях христианских народов в условиях чужеродного и иноверческого гнета. Православие формировало духовный облик этих народов – болгар, греков, сербов, черногорцев, румын (валахов и молдаван), грузин, армян и других. Во всех русско-турецких договорах, начиная с Кючук-Кайнарджийского 1774 года, говорилось о покровительстве Русской православной церкви ее иерархам и мирянам. Российский монарх традиционно выступал как оплот православной веры.

Когда в Санкт-Петербурге стало известно, что султан и его министр иностранных дел пообещали французскому послу передать католикам святые места в Палестине, в окружении императора Николая I заговорили о возможности применения военной силы против Оттоманской Порты. Поражение в споре о правах на святыни в Иерусалиме и Вифлееме было для николаевского самодержавия серьезным моральным уроном, утратой части авторитета на Балканах и Ближнем Востоке.

В силу этого среди названий Восточной (или Крымской) войны можно встретить и такое ее название – война из-за ключей от Вифлеемского храма (или война Вифлеемской звезды). В ту эпоху такое название редким не слышалось.

Но сначала проблему попытались решить мирным путем. В Стамбул отправили чрезвычайное посольство во главе с близким к государю человеком генерал-адъютантом князем А.С. Меншиковым, которого напутствовал лично император Николай I. При дворе он славился природным остроумием, а в более серьезных кругах – дилетанством во всех делах, с которыми он сталкивался на вершине своей служебной карьеры. Удачливый царедворец не стал ни дипломатом, ни полководцем, хотя и получал высокие должности от благоволившего к нему самодержца. Его возвышало при дворе то, что он был потомком генералиссимуса А.Д. Меншикова, светлейшего князя Ижорского, фаворита Петра Великого.

На борту деревянного колесного пароходофрегата с внушительным даже для непосвященного человека названием «Громоносец» (вооружение – две 10-дюймовые бомбические пушки и восемь 24-фунтовых карронад), чрезвычайный посол князь А.С. Меншиков вез требования к султану. Суть их заключалась в следующем: не только восстановить все права и привилегии православной церкви в Палестине, но и признать императора России покровителем всех православных в Османской державе. Таких христиан в Турции того времени насчитывалось более 14 миллионов (по другим источникам – 12), и составляли они треть населения подданных правителя Оттоманской Порты.

Принимая такое решение, государь-самодержец Николай I исходил из в корне ошибочного понимания внешнеполитической ситуации вокруг России и прежде всего в Западной Европе. Император рассчитывал на дружественный нейтралитет Англии, которая, по его мнению, не выступит на стороне Турции, а преданные и благодарные ему прусский король и особенно австрийский император окажут России необходимую поддержку.

Всероссийский император, пожалуй, больше всего заблуждался в позиции английской короны в восточном вопросе, хотя она секретом для дипломатов не являлась. Премьер-министр Великобритании в 1855–1858 годах лидер вигов Генри Джон Темпл Пальмерстон писал, что его заветная цель в коалиционной войне против России сводилась к следующему:

Аландские острова и Финляндию возвратить Швеции;

часть провинций России у Балтийского моря передать Пруссии;

восстановить крупное королевство Польское как барьер между Германией и Россией;

Дунайские княжества Молдавию и Валахию (современная Румыния) и устье Дуная отдать Австрии;

Крым, Черкесию и Грузию оторвать от России, при этом Крым и Грузию отдать Турции, а ту часть Кавказа, которую Пальмерстон назвал Черкесией, либо сделать независимой, либо оставить под властью турецкого султана.

Не менее российский государь заблуждался в позиции спасенной им в еще недалеком 1848 году Вены. Тогда русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, светлейшего князя Варшавского совершила свой победный Венгерский поход. И спасла от реальной гибели имперскую династию Габсбургов. Но прошло менее пяти лет (!), и в Австрии забыли о деянии соседки России, поскольку у венского двора собственные интересы были превыше всего и о благодарности императору из Романовых речи даже не шло.

Николай I тогда даже пошел на то, чтобы потребовать от султана Абдул-Меджида выдачи венгерских «бунтовщиков», бежавших из австрийских владений после разгрома революции в Турцию, поскольку ни одна европейская страна принять их не пожелала. А османский султан взял их в немалом числе в свою армию, доверив даже высокие генеральские посты, поскольку он нуждался в европейски обученных командных кадрах.

Генерал-адъютант, генерал-адмирал князь А.С. Меншиков прибыл в Константинополь (Стамбул) на пароходофрегате «Громоносец» 28 февраля 1853 года в сопровождении большой свиты, в составе которой были начальник штаба Черноморского флота генерал-адъютант вице-адмирал В.А. Корнилов, начальник штаба 5-го армейского корпуса генерал-майор А.А. Непокойчицкий и другие высокопоставленные лица. При сходе на берег он был встречен всеми чинами российской миссии и множеством греков и других христиан, которые сопровождали его до дома русского посольства. Разумеется, что для султана и его окружения такая встреча говорила о многом: им было чего опасаться в день сегодняшний.

Находившийся в свите императорский флигель-адъютант князь М.П. Голицын в своем докладе Меншикову донес мнение великого князя Константина Николаевича: «…По всему вижу, что войны не будет». Прочтя эти строки, А.С. Меншиков уже мог окончательно не сомневаться, что он верно угадал мысль государя, не высказанную точными словами при его отправлении в Константинополь.

С 4 по 12 марта князь Меншиков нанес министру иностранных дел Оттоманской Порты Рифаат-паше три визита, последовательно вручив три документа императора Николая I, изложенных в «требовательной форме». Стиль написания документов и сами манеры поведения императорского генерал-адъютанта явно показывали, что российский монарх не потерпит возражений с турецкой стороны и что возможен силовой метод разрешения спорных вопросов между двумя соседними государствами.

В итоге своего провального дипломатического визита в Константинополь (Стамбул) князь Меншиков «привез» с берегов Босфора очередную войну с Турцией, войну легкую и чреватую успехом и добычей, пожалуй, даже и не настоящую войну, а нечто дающее выгоды войны без присущих всякой войне опасностей.

Миссия князя А.С. Меншикова вошла во все дипломатические хроники как образец развязности, бестактности и неумелости. Переговоры велись таким образом, что глава британской политики Г. Дж. Пальмерстон заявил: «Нашу позицию тактичного и покорного ожидания у задней двери в то время, как Россия с неистовыми и наглыми угрозами ломится в дом, я считаю глупой».

В истории возникновения Восточной (Крымской) войны роль нового британского посла в Константинополе Стрэтфорда-Редклифа (Стрэтфорда де Редклифа) достойна специального исследования. Здесь надо подчеркнуть одну определяющую страницу в его дипломатической биографии. В 1833 году он был назначен полномочным послом английской короны в Санкт-Петербург. Но император Николай I не согласился его принять в силу известной неприязни Стрэтфорда-Редклифа к России. Тот затаил злобу против русского государя до последних дней жизни, стараясь где только можно навредить его государству.

Стрэтфорд-Редклиф, появившись в Стамбуле в апреле 1853 года, вел хитрую беспроигрышную игру против миссии князя А.С. Меншикова. По пути на берега Босфора он посетил Париж и Вену, где встретил понимание и поддержку в противостоянии России. Тем временем в Восточное Средиземноморье вошел союзный англо-французский флот.

Ультимативные требования императора Николая I не могли способствовать мирному урегулированию возникшего конфликта. Правительства Англии и Франции делали все возможное, чтобы показать себя поборниками мира, николаевскую Россию назвать агрессором, а султанскую Турцию, веками угнетавшую миллионы православных людей, изобразить жертвой этой агрессии. В европейских столицах открылась настоящая дипломатическая война: речь шла об изоляции Российской империи в так называемом восточном вопросе.

Военный разведчик старой России полковник А.Е. Вандам (Едрихин), участник трех войн – Англо-бурской, Первой мировой и Гражданской, – оставил после себя ряд талантливых работ, которые сегодня можно смело отнести к области геополитики и геостратегии. Одна из них – «Наше положение», написанная в 1912 году. В ней Вандам показал роль «работы» Британии в сдерживании геополитических устремлений России, что стало одной из причин возникновения Восточной (или Крымской, или Севастопольской) войны:

«…После разгрома Франции они (англичане. – А.Ш.) начали переносить свое внимание на Россию, ибо, со вступлением на престол Императора Николая I, последняя снова обратилась к своим собственным делам и, начав наступление правым флангом к Средиземному морю и Персидскому заливу, могла прорвать здесь английскую блокаду и сделаться морской державой, т. е. дать выход наружу своим глохнущим взаперти силам и средствам.

Ввиду этого, сейчас же став за спиной Турции и Персии для удерживания первых наших натисков, англичане вместе с тем начали сосредотачивать к нашему правому флангу силы всей континентальной Европы.

Этот маневр, требовавший для своего выполнения многих лет, представляет собой лучшее доказательство того, с какою непрерывностью, последовательностью и искусством работает английский кабинет, независимо от смены стоящих во главе его лиц…»

Из вышесказанного геополитиком А.Е. Вандамом можно подчеркнуть следующее: прямым поводом к началу Восточной войны, которая вскоре после ее начала стала называться Крымской, стал спор о святых местах. В январе 1852 года был издан фирман султана Оттоманской Порты, в котором католики, наряду с православными греками и армянами, получили ключ от пещеры Рождества Христова в Вифлеемском храме и некоторые другие права в Святой земле.

Император Николай I поначалу согласился с этим решением, но вслед за ним Блистательная Порта пошла на новые уступки католической церкви. В начале 1853 года российское правительство попыталось добиться обнародования фирмана о привилегиях православной церкви, особом покровительстве России православному населению Турции, а также заключить с Оттоманской Портой оборонительный договор против Французской империи.

Турция, терпевшая сокрушительные поражения во всех последних Русско-турецких войнах, никак не могла рассчитывать на успех в новой войне. Султан Абдул-Меджид было согласился пойти на уступки. 5 мая 1853 года после более чем двухмесячных переговоров он заявил о готовности удовлетворить все требования относительно привилегий православной церкви в Палестине. Такое решение султан принял, не посчитавшись с мнением великого визиря Решид-паши и стоявшего за ним английского посла в Стамбуле лорда Редклифа, недоброжелателя России.

Здесь следует заметить, что не в верхах стамбульской власти пылали воинственным азартом, помня исходы войн с Россией. Недавно ставший главой султанского МИДа – реис-эфенди – Рифаат-паша убеждал своих собеседников из числа российских дипломатов:

«Во имя Господа будьте умеренны, не доводите нас до крайности: вы заставляете нас броситься в объятия других; предпримем усилия для достижения доброго согласия между двумя суверенами. Разве этого можно достичь с помощью насилия?»

В такой благоприятной ситуации князь А.С. Меншиков продолжал настаивать на заключении фирмана о покровительстве российского императора всеми православными подданными Турции. Тогда 15 мая министр иностранных дел султана Абдул-Меджида запросил шестидневную отсрочку для решения вопроса о заключении конвенции.

Но… 21 мая, не дожидаясь положительного ответа турецкого правительства, николаевский генерал-адъютант князь А.С. Меншиков, не известив о том реис-эфенди, вместе с сотрудниками российского посольства в Константинополе покинул столицу Оттоманской Порты. Пароходофрегат «Громоносец», разведя пары, прошел пролив Босфор и взял курс на Одессу. Такой шаг Меншикова, официального полномочного посла России, означал одно – разрыв дипломатических отношений двух соседних государств состоялся.

К тому времени по решению императора Наполеона III французская эскадра 23 марта оставила Тулон и уже находилась в водах Восточного Средиземноморья. А английская эскадра заблаговременно сосредоточилась на Мальте. Дальнейшие их действия были таковы: союзные эскадры вошли в Эгейское море, взяли курс на Дарданеллы и 13–14 июня бросили якоря в Безикской бухте, находившейся вблизи входа в черноморские проливы.

Против ожидавшегося заключения конвенции выступил официальный Лондон, считая все ожидаемое ущемлением интересов английской короны на Ближнем Востоке и в восточной части Средиземноморья. При активной поддержке и нажиме Великобритании султан Абдул-Меджид фактически отверг предложения российской стороны о покровительстве православным народам Османской державы, даже когда они были предъявлены в ультимативной форме.

Дальнейшие события развивались быстро. В том же мае месяце началась тяжелая боевая служба Черноморского флота, которая продолжалась до Синопского сражения. Вице-адмиралы П.С. Нахимов и В.А. Корнилов иллюзорностью в вызревшем противостоянии не «отмечались». Они понимали, что теперь надо «наблюдать» всю акваторию Черного моря, а не только зону проливов и кавказское побережье, западную окраину идущей Кавказской войны. Ожидались враждебные действия турок и их покровителей в лице двух европейских держав, эскадры которых «виделись» у черноморских проливов.

Но при несении боевой службы «наблюдения» прибегать к крайним мерам, то есть к применению оружия, разрешалось лишь при самых «неизбежных обстоятельствах». Черноморский флот был разделен на три части, каждая из них имела собственную, конкретную задачу в преддверии войны и зону крейсерских действий.

На севастопольском рейде в полной готовности находилась вторая практическая эскадра (командующий сперва вице-адмирал Ф.А. Юрьев, затем контр-адмирал Ф.М. Новосильский) в составе: линейные корабли «Три Святителя», «Париж»., «Храбрый», «Чесма», «Уриил» и «Ростислав», фрегаты: «Сизополь» и «Кагул», корвет «Пилад».

Первая практическая эскадра под командованием вице-адмирала П.С. Нахимова наблюдала за западной частью Черного моря, в том числе и за выходом из пролива Босфор. Ее состав: линейные корабли «Двенадцать апостолов», «Гавриил», «Ягудиил», «Святослав», «Варна» и «Селафаил», фрегаты: «Коварна» и «Кулевчи» и бриги: «Язон», «Эней» и «Птоломей».

Крейсерство эскадры Нахимова стало лучшей, практической школой морской выучки корабельных экипажей, о чем убедительно будет свидетельствовать будущий Синоп. Один из офицеров эскадры писал о том, в каких тяжелых погодных условиях проходило крейсирование эскадры у турецкого побережья:

«В это позднее время, несмотря на бурные погоды, он (Нахимов) крейсировал упорно 40 дней, выжидая неприятеля, и снял с себя теплую рубашку, чтобы иметь право требовать исполнения обязанностей от команды своей эскадры, которая почти не знала под конец, что значит сухая одежда, дрожала от холода, но не роптала, видя пример в начальнике, который писал в интендантство: «Я снял с себя теплую рубашку и не одену ее, пока вы не одените мою команду».

Другой офицер нахимовской практической эскадры писал о том, как шла боевая подготовка на кораблях во время крейсерства в штормовом море: «Частые тревоги приучили людей к быстроте. Орудие от прицела до прицела изготовлялось в 15–18 секунд; в три минуты после тревоги каждое орудие выбрасывало до 5 ядер прицельным выстрелом»; комендор целился в назначенный предмет от 10 до 15 секунд».

За кавказским побережьем наблюдал постоянно действовавший крейсерский отряд (сперва им командовал контр-адмирал Ф.М. Новосильский, затем – контр-адмирал П.А. Синицын). Отряд состоял из следующих судов: фрегат «Мидия», корвет «Орест», бриги «Тезей», «Меркурий», «Эндимион» и «Аргонавт», тендер «Поспешный».

Эти крейсерские суда постоянно выполняли задачи по контролю побережья в ходе идущей Кавказской войны. Они обеспечивали форты и крепости Черноморской береговой укрепленной линии, пресекали помощь «немирным» горцам со стороны Турции оружием, порохом и свинцом, оказывали огневую поддержку русским гарнизонам линии в случае нападения на них с гор.

Тем временем в Париже и Лондоне восприняли «прощальный жест» чрезвычайного посла России однозначно, и средиземноморские эскадры Франции и Англии получили приказ взять курс на Дарданеллы для демонстрации военной поддержки султанской Турции. Но даже это не остановило императора Николая I отказаться от ошибочной оценки позиций европейских держав, в том числе Австрии и Пруссии, которых он считал своими естественными союзниками по Священному союзу.

В ответ на это русские войска заняли Дунайские княжества – Валахию и Молдавию, которые пусть и формально, но на политической карте Европы они являлись частью Оттоманской Порты. Население их исповедовало православие, они имели свои правительства, законы и небольшие войска. Турецкие же войска гарнизонами в их крепостях уже не стояли. То есть речь шла только о левобережье Дуная и правобережье Прута.

Высочайший манифест «О движении русских войск в Дунайские княжества» был обнародован 14 июня 1853 года. В нем называлась причина таких действий российской стороны: «…Занятием княжеств Мы хотим иметь в руках Наших такой залог, который бы во всяком случае ручался Нам в восстановлении Наших прав…»

31 июля европейские державы Великобритания, Франция, Австрия и Пруссия приняли редакцию ноты, содержавшую компромиссное решение проблемы святых мест. Император Николай I согласился принять ее, но со стороны Турции последовало категорическое требование изменений в тексте документа, которые никак не устраивали российскую сторону.

Перед этим Николай I имел встречи с австрийским императором Францем Иосифом и прусским королем Фридрихом Вильгельмом IV, сумев убедить их не принимать участия в решении спорных вопросов с Оттоманской Портой. Здесь следует заметить, что французский монарх потратил немало усилий, чтобы привлечь на свою сторону и Вену, и Берлин. Но те в грядущей Восточной войне оказались нейтральными, хотя австрийская армия встала перед российской границей.

После отказа русского главнокомандующего генерал-адъютанта князя М.Д. Горчакова на требование османской державы очистить Дунайские княжества последовал разрыв официальных дипломатических отношений Стамбула с Санкт-Петербургом. Турция, объявив перед этим двухнедельный ультиматум о выводе русских войск, не дожидаясь окончания этого срока, официально объявила войну России. Очередная русско-турецкая война традиционно началась успешными действиями армии и флота России на Дунае, в Закавказье и на Черном море.

4 октября 1853 года султан Абдул-Меджид торжественно объявил России войну. Очередную. Священную против гяуров. Владыка Оттоманской Порты уже знал, что одиноким в этой войне он не останется, поскольку ему обещалось многое.

Высочайший манифест о войне с Оттоманской Портой ответно был подписан императором Николаем I не сразу, а только 20 октября 1853 года. Он был обнародован в Санкт-Петербурге через шестнадцать дней после такого же объявления в столице Оттоманской Порты.

На случай ожидаемой войны (не длительной) с Турцией императором Николаем I лично был составлен следующий план действий:

«…Первое. Какую цель назначить нашим военным действиям?

Второе. Какими способами вероятнее можем мы достичь нашей цели?

На первый вопрос отвечаю: чем разительнее, неожиданнее и решительнее нанести удар, тем скорее положим конец борьбе. Но всякая медленность, нерешительность даст туркам время опомниться, приготовиться к обороне, и, вероятно, французы успеют вмешаться в дело, или флотом, или даже войсками, а вернее всего присылкой офицеров, в каких турки нуждаются. Итак, быстрые приготовления, возможная тайна и решительность в действиях необходимы для успеха.

На второй вопрос, думаю, что сильная экспедиция, с помощью флота, прямо в Босфор и Царьград, может все решить весьма скоро».

Всероссийский государь, начиная войну из-за неразрешенного Восточного вопроса, откровенно трудно разрешимого в христианском мире, вряд ли предполагал, что Восточная война в самом скором времени станет войной не только за Крым, а и за Отечество. Это он осознает только через год после открытия боевых действий.

Доказательством тому может служить такой документ, который стал как бы «развитием» Высочайшего манифеста от 20 октября 1853 года. Высочайший манифест Николая I от 14 декабря 1854 года «О воззвании к России по случаю настоящей войны» гласил:

«…Мы не можем желать продолжения кровопролития и конечно не отклоним мирных предложений и условий, если они будут согласны с достоинством Державы нашей и пользами любезных наших подданных. Но другой, не менее священный долг велит нам быть готовыми на усилия и жертвы, соразмерные с устремленными против нас действиями…

Буде нужно, мы все, Царь и подданные… с железом в руках, с крестом в сердце станем перед рядами врагов, на защиту драгоценнейшего в мире блага: безопасности и чести Отечества».

Россия вступала в большую войну, будучи не готова к ней. Ситуация усугублялась еще тем, что турецкая война скоро превратилась в Восточную, Крымскую. Хотя император Николай I и правящие круги считали военно-экономические ресурсы страны неограниченными и готовыми к переходу на военные рельсы, кризис николаевской государственной системы сказывался на экономическом и военном потенциале России. В условиях крепостнического строя рекрутская система комплектования армии и флота давала серьезные сбои, иначе говоря – она устарела.

Требовались кардинальные военные реформы, но они будут проведены в Российском государстве уже наследником Николая I на престоле императором Александром II. После Парижского мира 1856 года станет ясно, что возврата к николаевскому «прошлому» быть уже не может и приходилось наверстывать упущенное за тридцать предыдущих лет.

Концовка кампании 1853 года турецкой войны заставила Россию озаботиться защитой собственных границ с учетом враждебности к ней европейских держав. Стало ясно, что военный конфликт расширяется и может охватить едва ли не все европейское пограничье империи Романовых, а ее столица Санкт-Петербург могла оказаться под ударом со стороны Балтики. Историк-белоэмигрант А.А. Керсновский в своем труде «История русской армии» констатировал следующее:

«К открытию кампании 1854 года вся пограничная полоса Российской Империи была разделена на участки, отведенные отдельным армиям. Балтийское побережье охраняла армия цесаревича Александра Николаевича – 125 000 человек, 384 орудия. В Царстве Польском находилась армия генерала Редигера – 105 000 при 308 орудиях. Армии эти предназначались на случай выступления западных держав. Дунайская армия Горчакова была доведена до 140 000 при 612 орудиях. На Кавказе находилось до 120 000 при 289 орудиях. Черноморское и Азовское побережья и Крым охраняло в общей сложности 45 000 человек со 102 орудиями.

Из армии почти в миллион смогла быть мобилизована лишь половина. Из этой мобилизованной половины непосредственно к ведению операций предназначалось немногим более трети. Все остальное шло на «заслоны»…»

Содержание регулярной армии численностью более миллиона человек при 200 тысяч лошадей ложилось тяжелым бременем на государственную казну. Армейские корпуса и дивизии были разбросаны на огромной территории. Их стягивание на театры военных действий чрезвычайно затруднялось отсутствием развитой системы железных дорог и провинциальным бездорожьем. Военная промышленность могла обеспечить армию и флот всем необходимым в мирное, но не в военное время. Страна не имела стратегических запасов для резко увеличившейся численно армии.

Вооружение русской армии заметно отставало от европейских стандартов. Солдаты пехотных полков имели устаревшие гладкоствольные ружья, поражавшие цель всего на 120–150 метров. Более дальнобойные нарезные ружья – штуцеры, поражавшие цель на 800 метров, – стали поступать в действующую армию только в начале боевых действий, в то время как в английской и французской армиях уже давно приняли на вооружение штуцеры. При обороне Севастополя на каждый русский пехотный корпус в Крыму, штатной численностью в 42 тысячи человек, штуцеров приходилось только около 180 единиц. Рост их числа в войну шел прежде всего за счет трофеев.

Русская артиллерия как полевая, так и крепостная заметно уступала неприятельской. Или, говоря иначе, – Европе. При императоре Николае I традиционное историческое преимущество отечественного артиллерийского дела (о чем свидетельствовали предшествующие войны) перед европейским было утрачено. Такая «потеря» не могла не сказаться на ходе войны и в битвах в поле, и в море, и при защите морской крепости Севастополь.

Еще больше николаевская Россия отставала от Европы в лице Великобритании и Франции в развитии военно-морских сил. Там уже преобладал винтовой, паровой флот, в державе династии Романовых только начинали о нем всерьез задумываться. И к началу Крымской войны время на реализацию современных кораблестроительных программ Россией было опасно упущено.

Первый российский парусно-винтовой фрегат «Архимед», построенный в 1848 году, разбился о камни острова Бронхольм. После его гибели было решено приступить к строительству двух новых винтовых фрегатов и переоборудовать в парусно-винтовые три линейных корабля Балтийского флота – два 74-пушечных и 84-пушечных. Ввести их в боевой состав до начала Крымской войны не удалось, они вступили в строй в 1854 году.

В 1855 году в состав Балтийского флота вошел четвертый винтовой корабль – 84-пушечный. Он был построен в рекордные сроки – от закладки до спуска прошел ровно один год. Эти корабли имели полное водоизмещение от 3500 до 3800 тонн, а установленные на них паровые машины – мощностью 450–500 лошадиных сил.

Что же касается вооруженных пароходов, которые с натяжкой назывались пароходофрегатами, то проблему осовременения российского флота они решить не могли. Да, они были маневренными, не зависящими от силы ветра, быстроходными, мобильными, но их артиллерийское вооружение должной мощью не отличалось.

Зимой 1854/55 года в Санкт-Петербургском районе, Прибалтике и Финляндии было построено 38 паровых канонерских лодок. После сдачи их флоту было заложено еще 35 паровых лодок и, кроме того, развернуто строительство 14 винтовых корветов. Но все это был флот шхерный, прибрежного действия, годный для части Финского и Ботнического заливов, но никак не для открытых вод Балтийского моря.

Между тем во время Крымской войны в военных операциях были задействованы первые броненосцы, против которых деревянные корабли и гладкоствольная дульнозарядная артиллерия оказались бессильными. Потому и встал российский флот под защиту и на защиту крепостей, составив с ними единое целое. Лучший пример тому – Кронштадт, Свеаборг, Севастополь. На Балтике все сложилось удачно, на Черном море же Россия потеряла свой флот в осажденном Севастополе.

Объявление войны застало в Средиземном море отрезанными от России три корабля Черноморского флота – 16-пушечный корвет «Ариадна», 12-пушечный бриг «Орфей» и 16-пушечный бриг «Персей». Их пришлось продать создававшей собственный военный флот независимой Греции (первоначальная сделка с австрийцами не состоялась). В противном случае все они, лишенные в Средиземноморье баз и в крайнем случае возможности уйти на Балтику, могли оказаться под ударом англо-французов и, что самое худшее, стать трофеями неприятеля.

Корабельные экипажи окольными путями возвратились в Россию, прибыв туда с ружьями, упакованными в ящики, и со спущенными флагами кораблей. Офицерам предоставили право сохранить при себе холодное оружие. Вместе с кораблями была продана их артиллерия, провизия и вообще все судовое имущество. Путь экипажей от побережья Адриатики до Варшавы по австрийским дорогам составил 13 дней, а по бездорожью от Варшавы до Николаева на берегу Черного моря – 71 день.

…Боевые действия в очередной Русско-турецкой войне с октября 1853 года по апрель 1854 года, которые традиционно велись в Закавказье, на Дунае и в Черном море, были успешны для русского оружия. Оттоманская Порта оказалась на грани военного поражения. Казалось было, что судьба войны предрешена. Но…

Разгром турецкого флота в Синопской бухте 18 ноября 1853 года подтолкнул к вмешательству в Восточную войну Великобританию и Францию, чья внешняя политика отличалась недоброжелательностью к России. Так была создана антироссийская коалиция: Турция, Великобритания и Франция, к которой позднее примкнуло еще и итальянское Сардинское королевство. Больше желающих повоевать с Россией в Европе не нашлось, несмотря на все старания дипломатов Лондона и Парижа.

Почему случилось именно так: после истребления турецкого флота в морском сражении при Синопе Франции и особенно Англии не пришлось «отсиживаться за спиной» воюющей Оттоманской Порты: им самим пришлось, не откладывая на завтра, вступить в Восточную войну. Причины, прежде всего для Лондона, были действительно веские и побудительные. Ныне редко цитируемый Ф. Энгельс, изучавший причины и ход Восточной войны, еще в апреле (!) 1853 года высказался так:

«Англия не может согласиться, чтобы Россия завладела Дарданеллами и Босфором, это событие нанесло бы и в торговом, и в политическом отношении тяжелый, если не смертельный удар британской мощи».

Война же России Великобританией и Францией была объявлена 15 и 16 марта 1854 года. Но перед этим огромный союзный флот с многотысячным десантом на борту уже, постояв в Дарданеллах, прошел через Босфор в Черное море: Турцию приходилось спасать от неминуемого полного разгрома и на суше. Иначе говоря, Лондон и Париж заранее подготовились к схватке с Россией, и официальное объявление войны стало лишь фиксацией уже состоявшегося факта.

Этот действительно исторический шаг Лондона и Парижа вылился на страницах их столичных газет преждевременным торжеством от предстоящей победы над имперской Россией. Так, парижская газета «Конститюсьонель» писала:

«…Россия в течение немногих недель потеряет плоды денежных затрат, гигантских трудов, огромных жертв не одного поколения. Крепости, что она воздвигла на берегах Балтики и Черного моря, не жалея ни терпения, ни времени, ни денег, будут сровнены с землей, взорваны и уничтожены огнем объединенных эскадр Франции и Англии…»

Объявление ведущими державами Европы войны России повлекло за собой шумную пропагандистскую кампанию, чтобы «узаконить» в глазах и умах соотечественников необходимость такого решения. В более затруднительном положении здесь оказался новоиспеченный император Наполеон III. Чтобы объяснить верноподданным, а таковыми во Франции были далеко не все, для чего начинается большая война с Россией, он прибег к помощи католического духовенства и к истории.

Парижский архиепископ Сибур объявил, что в Восточной войне христианская, то есть католическая, Франция должна покончить не более и не менее как с «православной ересью русского народа». Иными словами говоря, архиепископ Парижа объяснял французам такой шаг своего монарха, что «это не политическая, а священная война, исключительно религиозная». Ставший вдруг популярным Сибур озвучил цель объявленной католической Францией и уже много столетий не католической Англией войны России такими словами:

«Причина святая, угодная Богу, состоит в том, чтобы изгнать, обуздать, подавить ересь (древневизантийского патриарха) Фотия. Это – цель нынешнего крестового похода».

Так в середине XIX столетия с опозданием в тысячу лет (!) христианская, точнее – католическая Франция, не смущаясь союзом с протестантской Англией и магометанской Турцией, решила отомстить византийскому патриарху Фотию, столпу православия той древней эпохи. И ее флот с десантом из колониальных войск отправился в крестовый поход на Восток.

Такое заявление парижского архиепископа получило довольно «странный» резонанс: римский папа Пий IX был в недоумении от идеи и цели такой «священной войны», и потому на «крестовый поход» союзных Франции, Англии и Турции с ватиканской кафедры не откликнулся. Он остался только «современником» начавшегося (без преувеличения) в Евразии нешуточного «пожара».

Разумеется, в российском обществе не могли не откликнуться и на объявление войны Отечеству, и на ее «обоснования», тем более, что «гроза 12-го года» была всем памятна и ее участники еще оставались в строю. Говоря современным языком, в «идеологическую борьбу» с новоявленным врагом включилась даже русская поэзия. Поэтесса графиня Растопчина откликнулась историческим предупреждением племяннику Наполеона I Бонапарта – императору французов Наполеону III такими строками:

Одно из подобных стихотворений, написанное В.П. Алферьевым, автора было переложено на музыку и стало популярной в те годы песней. В ней досталось вдохновителям «крестового похода» на святую Русь и наполеоновскому племяннику Луи, и британскому министру иностранных дел виконту Генри Джону Темплу Пальмерстону

Лидеры союзных держав – Французской империи и Великой Британии главным в войне с Россией видели совсем не в том, чтобы спасти «доживающую свой исторический век» Оттоманскую Порту, которая в очередной раз терпела на полях брани сокрушительное поражение от своей северной соседки. Главным, прежде всего для «владычицы морей» Англии, было сокрушить империю династии Романовых и лишить ее нарастающей морской мощи, опоры на берегах Мирового океана.

То есть лишить государство Российское его исторического права иметь на Черном море военно-морской флот и морские крепости, не дать закрепиться в устье Дуная. В Балтийском море – укреплений на Аландских островах, стороживших вход в Финский залив, и морских крепостей в этом заливе. На Беломорье, в Белом и Баренцевом морях – судоходства вообще. А на берегах Великого (Тихого) океана – самих берегов, прежде всего Камчатки и подступов к устью Амура. Планы были глобальными и, как показали последующие события, далекими от реальности. Если, разумеется, не считать Крыма и Севастополя.

Французский исследователь Виктор Жоли в своей работе «Ложь и правда о войне на Востоке» (переведена на русский язык и опубликована в 1855 году) дал такую характеристику Крымской войне:

«Если история займется когда-нибудь этой туманной и кровавой интригой, называемой Восточною войною, то, без сомнения, удивится ослеплению государственных людей, управлявших в 1854 г. делами Европы».

Неслучайно русский военный разведчик и ученый, успешно окончивший Николаевскую академию Генерального штаба и имевший большой боевой опыт, генерал-майор А.Е. Едрихин (Вандам) в одной из своих работ «Геополитика и геостратегия» так описал желаемое и достигнутое союзниками в Крымской войне:

«…Людовик Бонапарт повернул Францию от республики к империи; 2 декабря 1852 г. он взошел на престол под именем Наполеона III, а 10 апреля 1854 г. оформил свои тайные соглашения с английским кабинетом союзом против России…

Вслед за этим англо-французские эскадры двинулись к Петропавловску-на-Камчатке, в Белое и Балтийское моря, а главные силы союзного флота и десантная армия направились в Черное море и на Крымский полуостров.

С безошибочностью хорошего хронометра подготовив таким образом удар и направив его одновременно на все наши побережья, Англия утопила наш Черноморский флот, начинавший уже выдвигать из себя нахимовых и корниловых, дотла разорила его базу, сделала Черное море нейтральным и запретила нам строить на нем новые военные суда».

Восточная война, ставшая на второй ее год называться Крымской (а у ряда исследователей – Севастопольской) войной, охватила три океана, исключая Индийский. Ее эпицентром стал Севастополь. Боевые действия на других театрах Восточной войны имели важное, но все же лишь второстепенное значение. Важнейшим же театром боевых действий был и оставался Крым с главной военно-морской базой России на Черном море городом-крепостью Севастополем.

На других театрах союзники – Великобритания, имперская Франция и отчасти Оттоманская Порта – преследовали цель заставить императора Николая I и высшее русское командование рассредоточить свои силы и ресурсы. Иначе говоря, отвлечь внимание от Крыма, сразу же превратившегося в главный театр Восточной войны, которая стала с сентября 1854 года называться еще и как Крымская. В деталях это выглядело следующим образом.

На Балтике неприятель стремился разрушить отлаженную еще с Петровской эпохи систему обороны российского побережья (прежде всего в Финском заливе), создать реальную угрозу столице Российской империи Санкт-Петербургу и морской крепости Кронштадт с его фортами и нанести максимальный урон флоту Балтийского моря, равно как военному, так и гражданскому.

На Русском Севере главной целью неприятеля в лице англичан стало сокрушение портового Архангельска и Соловецкого монастыря, подлинной старинной крепости на Беломорье, максимальное разорение любых поселений на побережье Белого моря и Мурмана, истребление там российского судоходства как торгового, так и промыслового.

На Черноморском побережье Кавказа задача союзного флота состояла в разрушении и по возможности захвате любых укреплений на побережье Северного Кавказа, Абхазии и Гурии, изгнании оттуда российских войск, установлении «союзных» связей с имаматом Шамиля (Кавказская война была в разгаре). Речь шла о возвращении султанской Турции ее былых обширных кавказских владений, прежде всего Грузии и Абхазии. Эти земли были потеряны османами в целой серии русско-турецких войн XVIII – начала XIX столетия, о чем не уставали помышлять в Стамбуле.

Подобные намерения касались и берегов моря Азовского и юга Новороссии с ее крупнейшим на водах Черного моря городом и преуспевающим коммерческим портом Одессой. Надлежало изгнать Россию из устья Дуная и лишить ее крепостей на берегах великой реки Европы. Союзники не скрывали своих намерений ликвидировать российское мореплавание на Черноморье, не дать ему «выплеснуться» в Средиземноморье, на его оживленные торговые пути.

Враги России отчасти добились своего: по итогам проигранной Крымской войны России было запрещено иметь здесь военный флот, а город-крепость Севастополь перестал на немалое время являться военно-морской базой. Россия временно лишилась северной части дунайского устья с крепостью Измаил.

На Тихом океане всерьез озабоченные Великая Британия и Французская империя стремились отбросить Россию от его берегов. Эти две великие колониальные державы страшило то, что она расширяла свои владения на Дальнем Востоке и закреплялась на тихоокеанском побережье северо-запада. И в случае успеха Лондон и Париж были не прочь осуществить новые территориальные захваты, прежде всего за счет территорий, освоенных и осваиваемых Российско-американской компанией – Аляски, Камчатки, Курильских островов, Сахалина, берегов Охотского моря и амурского прибрежья.

Такие устремления стали своеобразным продолжением колонизации Англией и Францией большинства островов Океании. Совсем не случайно эти две великие европейские державы перед началом Восточной войны уже имели сильные экспедиционные эскадры на Тихом океане севернее экватора. Причем эти морские силы постоянно наращивались, действуя совместно с Соединенными Штатами против материкового Китая и островной Японии. А с 1854 года – и против России.

Но для этого их экспедиционным эскадрам требовалось уничтожить Петропавловский порт на Камчатке и русские морские силы в Приамурье, закрыв для России устье Амура, еще почти безвестной для Европы великой реки. В союзных столицах, прежде всего в Лондоне, с тревогой воспринимали информацию о том, что Россия твердо встала на истоках Амура и помышляет о продвижении на восток по Амуру. Более того, Циньская империя уже не служила для россиян препятствием на пути по «Амуру-батюшке» к Великому (Тихому) океану.

Российская империя выйдет из Восточной войны иной державой, с исторического образа которой исчезли многие черты николаевского самодержавия. В царствование же императора Александра II будут проведены милютинские военные реформы, названные так по имени военного министра Д.А. Милютина. Эти реформы вернут государству соответствующую ему военную силу, радикально обновят армию и флот.

Крымская война изменила состояние, само лицо росийского общества. Об этом свидетельствуют ежегодные отчеты III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, составляемые в единственном экземпляре для представления государю-самодержцу. Так, в отчете за 1854 год, подписанном графом А.Ф. Орловым, писалось:

«Русские же все воодушевились чувством любви к Отечеству; повсюду разгорелась истинная преданность к Царю, и общее воодушевление объяло все сословия. Оно обнаруживается в благочестивом усердии народа при церковных молебствиях о ниспослании успехов нашему оружию; в живом сочувствии к известиям о победах наших, в рассказах об этих победах и во всех рассуждениях о настоящих событиях…

В то же время со всех сторон посыпались жертвы на алтарь Отечества и в помощь раненым воинам, сражающимся за общее дело. Кроме важных пожертвований, сделанных дворянствами целых губерний и обывателями городов, люди всех сословий: духовные, служащие и отставные, купцы и крестьяне, даже нижние воинские чины и женщины – все жертвовали, чем могли; иной приносил последнее.

При рекрутских наборах не было прежнего, обыкновенного уныния рекрут и плача родственников: при составлении Московского ополчения явилось столько охотников, что должно было многим отказывать, и все отправлялись на места войны не столько для дарованных преимуществ, сколько из усердия. Дворянства нескольких губерний в совещаниях своих выражали готовность на поголовное вооружение. Студенты Московского университета, а за ними воспитанники и других учебных заведений сами вызывались стать в ряды воинов…

Словом, народ преисполнен желанием ополчиться на врага, за Веру, за Царя, за честь и неприкосновенность государства. Старые защитники наши в Отечественную войну, переносясь воспоминаниями к славному минувшему времени, сознаются, что и ныне русские преисполнены теми же заветными чувствами, которыми они пламенели в двенадцатом году…»

Восточная война, превратившись в Крымскую, показала военно-техническую отсталость России. В первую очередь это касалось военно-морского флота. В период правления императора Николая I парусный деревянный флот России вновь обрел свою былую мощь и значение, «являясь внушительной боевой силой там, где интересам ее грозила какая-нибудь опасность». Но… эпоха парусного флота для истории завершалась.

Исследователь начала XX столетия С.Ф. Огородников в своем труде «Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за сто лет его существования» утвердительно пишет:

«Это-то могущественное значение нашего флота и служило главной причиной тому, что правительство мало тревожилось совершавшимися на Западе нововведениями (применением паровых машин и металлических бронированных корпусов), выжидая положительных от них результатов. При этом, опираясь на всеподданнейшие ежегодные отчеты начальника Главного морского штаба, оно видело в них полнейшее благополучие всего того, что относилось до организации наших морских сил и всего морского ведомства.

Пассивный взгляд князя А.С. Меншикова (морского министра) на западные нововведения объясняется усвоением не только им, но и некоторыми из его современников, старыми моряками, ложного предрассудка относительно пригодности винтовых судов в боевом отношении, пока Крымская война воочию не обнаружила ошибки, но было уже поздно: наш славный парусный флот, составлявший тридцатилетнюю неустанную заботу и гордость моряка-государя, стоивший государству громадных трат, обрекся на гниение в своих гаванях и на потопление в Севастопольской бухте, как сооружение бесполезное».

Можно согласиться с тем, что ограниченный технический кругозор самодержца Николая I и, прежде всего, руководства морского ведомства, несмотря на пример, прежде всего, Великобритании и Франции, не позволили видеть эту главную тенденцию развития военного кораблестроения задолго до начала Восточной (Крымской) войны. Когда же тенденцию «узрели», то наверстывать ее было уже по времени поздно.

Но было и другое. Второй причиной слабого развития парового флота в России была неготовность ее казенных заводов и верфей строить винтовые суда с металлическими корпусами. Частные же судостроительные и механические заводы ввиду их маломощности не могли оказать серьезную помощь государству в создании современного военного флота – парового, а в перспективе – еще и броненосного.

Поворот к этому произойдет только в 1855 году, на безрадостном финише Крымской войны, когда по воле новоиспеченного всероссийского императора Александра II Николаевича во главе Морского министерства встанет генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич из Романовых. Но ради справедливости следует заметить, что до 1855 года в России на Балтийском и Черном морях было построено 16 пароходофрегатов и 43 других парохода. Они были, но в очень малом числе.

…После падения Севастополя, когда англо-французам достался полностью разрушенный город-крепость (кроме его Северной стороны), отношения в стане союзников изменились. Иначе говоря, продолжение Крымской войны для Французской империи потеряло прежний смысл, да и к тому же союзная Турция на Кавказе терпела только одни тяжелые поражения, а примеру Сардинского королевства в Европе так никто и не последовал. Академик Е.В. Тарле по этому поводу высказался так:

«Наполеон III после занятия Севастополя не счел для себя полезным продолжать войну и этим усиливать Англию, проливая французскую кровь. Он, несмотря на сопротивление англичан, решительно повел намеченную им линию».

Иначе говоря, антироссийская коалиция «приказала долго жить» еще до окончания Крымской войны и подписания Парижского мира 1856 года. Могла ли эта война, начинавшаяся как очередная Русско-турецкая, изменить свое лицо в самом ее начале? Думается, что да, если учесть такой возможный вариант ее развития.

Император Николай I, составивший «проект действий» на случай новой турецкой войны, познакомил с ним генерал-адъютанта князя А.С. Меншикова, которому предстояло стать главным исполнителем предположений государя в ранге главнокомандующего. И потомок фаворита Петра Великого светлейшего князя Ижорского «донес» до самодержца, что «морское предприятие на Царьград» весьма трудно и даже «невозможно». И вопрос о переносе военных действий на собственно турецкую территорию отпал сам собой. А такой вариант предварительно рассматривался на самом высоком уровне.

Готова ли была Российская империя, ее армия и флот к новой, масштабной войне с Оттоманской Портой? Ответ на этот вопрос в трудах историка старой России генерал-лейтенанта М.И. Богдановича звучит так:

«…Не желая войны, мы начали войну кровавую.

В 1853 году Россия не была готова к войне, несмотря на громадные цифры воинских чинов, числившихся по спискам нашей армии…

При тогдашнем несовершенстве наших военных сил и способов, и вообще всей нашей военной системы, нам были необходимы военные люди, которые могли бы вознаградить эти невыгоды своими способностями и боевою опытностью. Военные способности высказываются, а равно и боевая опытность приобретается, только при ведении больших войн, где военачальник силою своего гения устремляет сотни тысяч воинов к предначертанной им общей цели.

В Отечественную войну против Наполеона образовались знаменитые вожди: Воронцов, Паскевич, Ермолов; но все они, при открытии Восточной войны, уже были на закате своей жизни».

По М.И. Богдановичу, авторитетному исследователю не только Крымской войны, видится следующее: русская армия и флот своих боевых качеств после Отечественной войны 1812 года не растеряла, ее боевой дух был по-прежнему высок. Было кому поднимать в атаки батальоны и полки. Но подлинные военные вожди из среды николаевского высшего генералитета отсутствовали. А вот великие флотоводцы в лице П.А. Нахимова и В.А. Корнилова нашлись в первые же дни войны, иначе история не знала бы Синопа и героической эпопеи Севастополя.

Предвоенная ситуация позволяла понять, что главные события будут развиваться в Придунавье и на берегах Дуная, как то было в предшествовавшие русско-турецкие войны, начиная с «екатерининских» войн. Военные действия на Черном море и на Кавказе главными быть не могли по многим причинам: еще ни одна турецкая война здесь не решалась. Да и полноценной армии Россия на кавказском театре до начала Первой мировой войны не держала. Как то было, к примеру, в Новороссии, Бессарабии и Крыму.

Исследователи войны сходятся на том, что Россия являлась самодержавной монархией. Поэтому позиция государя смотрится неоспоримой в любых вопросах. Особенно это касается начала войны, а затем и ее хода, каким бы он ни был для державы Романовых, которая оказалась в огненном кольце на все четыре стороны света.

Император Николай I в принимаемых стратегических решениях опирался на талант и суждения своего прославленного полководца в лице генерал-фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского, светлейшего князя Варшавского. Тот в силу своих истинных заслуг большого государственника пользовался полным доверием всероссийского самодержца до конца своих дней. Поэтому предвоенные распоряжения Николая I исходили из советов И.Ф. Паскевича. Так были определены первые действия русской армии на Дунае. Те высочайшие решения военный историк А.А. Керсновский описал так:

«Дунайская и польская армия были объединены под общим начальством фельдмаршала Паскевича (хотя и преследовали совершенно разные задачи). Император Николай хотел сосредоточить главные силы в Западной Валахии, чтобы оттуда двинуться на Виддин и побудить к восстанию Сербию (абсурдная «метафизика» Священного союза была, наконец, брошена – к сожалению, слишком поздно).

Но Паскевич предложил переправиться на Нижнем Дунае и сперва овладеть крепостями болгарского берега, а затем идти к Виддину. Румянцев, открывая бессмертную ларго-кагульскую кампанию, поставил себе в первую очередь разгром живой силы врага и лишь во вторую «взятие городов», однако заветы графа Задунайского игнорировались светлейшим князем Варшавским. Государь согласился на доводы «отца-командира» – переправа была назначена в Браилове, Галаце и Измаиле. Паскевич руководил операциями из Фокшан…»

Для занятия Дунайских княжеств – Молдавии и Валахии, а также южной границы Бессарабии, по Нижнему Дунаю, первоначально выделялись следующие силы: 4-й пехотный корпус (10-я и 11-я пехотные дивизии) генерала от инфантерии Данненберга, 15-я пехотная дивизия и 5-я легкая кавалерийская дивизия (2 уланских и 2 гусарских полка) с их артиллерией и три Донских казачьих полка. Всего: около 80 тысяч человек, 196 орудий.

Командующим войсками 4-го и 5-го пехотных корпусов с частями их усиления был назначен 64-летний генерал от артиллерии генерал-адъютант князь Михаил Дмитриевич Горчаков, ранее не отличавшийся на полях брани, но лично хорошо известный государю.

В его подчинение отдавалась Дунайская военная флотилия, которой начальствовал контр-адмирал П.Ф. Мессер, он же командир дунайских портов. Она состояла из двух примерно равных по силе батальонов канонерских лодок (27 единиц), каждая из которых имела на вооружении три 24-фунтовые пушки, вооруженных пароходов «Ординарец» и «Прут» (на каждом по четыре 24-фунтовых карронады), лоц-шхуны «Рымник» и небольшой железной баржи. Для усиления флотилии были приготовлены: пароход «Инкерман», шхуна «Ингул» и еще одна железная баржа. Дунайская флотилия имела на вооружении 89 орудий и 116 фальконетов.

Дунайские княжества были беспрепятственно заняты русскими войсками в июне. Военные же действия в Придунавье начались только во второй половине октября 1853 года, то есть уже поздней осенью.

Генерал от артиллерии князь М.Д. Горчаков был уже опытным военачальником, начавшим службу в 1807 году в рядах гвардейской артиллерии. Боевое крещение получил в войне против Турции 1806–1812 годов, тогда же «познакомился» с дунайским театром. Участник войн против наполеоновской Франции 1812, 1813 и 1814 годов. За Бородинское сражение был награжден орденом Святого Владимира с бантом. Полковником стал в 26 лет.

Будучи в первом генеральском чине, полученном в 29 лет, отличился в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов: за отличие при переправе через Дунай при Сатунове был пожалован орденом Святого Георгия 3-й степени. В той войне из генерал-майора был переименован в контр-адмиралы. В Польскую кампанию 1831 года начальствовал над артиллерией действующей армии. До 1853 года М.Д. Горчаков 22 года занимал должность начальника штаба действующей армии под командованием прославленного полководца генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, князя Варшавского. Пользовался его доверием. Был близок к императору Николаю I, являясь около сорока лет его генерал-адъютантом.

…Отсчетной точкой военных событий стал высочайший манифест императора Николая I от 14 июня 1853 года «О движении российских войск в Придунайские Княжества». В манифесте обосновывалась необходимость ввода войск в Валахию и Молдавию с целью защиты прав и преимуществ православной церкви, нарушаемых в Турции.

В июне 1853 года на южной европейской границе России располагалась полевая армия в 125 тысяч человек при 304 артиллерийских орудиях. Для действий на Дунайском театре предполагалось выделить около 90 тысяч человек и 208 орудий.

21 июня русские войска из числа тех, которые находились в Бессарабии, в приграничье пришли в наступательное движение. Переправа через пограничную реку Прут проходила у Скулян и Леово. Авангарды, форсируя движение, стремились скорейше занять валахскую столицу Бухарест, в который вошли 3 июля 1853 года. Движение русской армии на город Бухарест больше походило на торжественное шествие: местные жители встречали войска приветливо и радостно, памятуя долгую жизнь в Туретчине.

Встреча в самом Бухаресте была более чем торжественна: при входе в город русские войска приветствовал митрополит с православным духовенством и «почти все жители». Такое случайностью быть не могло, поскольку русские войска в приДунайских княжествах и в самом Бухаресте были приняты как избавители от векового османского ига. Сегодня же это подзабытый исторический факт.

Численность русских войск, вступивших в Валахию (на дунайское левобережье) под командованием генерал-адъютанта князя М.Д. Горчакова, составляла 81 541 человек. После этого она имела склонность только к некоторому увеличению своей численности и полевой артиллерии.

Войска двух Дунайских княжеств (общей численностью около 20 тысяч человек) формально были включены в состав русских войск, но в последующих военных действиях, в боях они, разумеется, не участвовали.

Занятие Дунайских Княжеств русскими войсками было воспринято в европейских столицах в виде «обычного посягательства России на целость владений Оттоманской Порты». Впрочем, подобная реакция в прежнее время уже неоднократно выражалась европейскими державами: история богата подобными примерами. Подобные события традиционно затрагивали огромный кусок Европы – преимущественно христианские Балканы с окружающими их морскими водами.

До середины сентября 1853 года каких-либо военных событий в Придунавье не происходило, хотя все шло для России к новой турецкой войне. Пока «дипломатическая борьба», уже давно ведомая английским и французским посольствами в Стамбуле, еще не вылилась в ответные действия военного характера султана Абдул-Меджида.

В начале сентября Россия и Оттоманская Порта обменялись нотами: ни та, ни другая сторона своих позиций в восточном вопросе не меняли. Однако «тишина» на Дунае долго продолжать не могла. 14 сентября султан Абдул-Меджид потребовал от Российской империи очистить Дунайские княжества, которые номинально на политической карте Европы находились под протекторатом Блистательной Порты, хотя те имели свои правительства и турецкие гарнизоны на их территории уже не стояли.

Султан Абдул-Меджид назначил главнокомандующим турецкой армией на Дунайской линии своего учителя по рисованию и черчению, когда он был еще шах-заде (наследником престола), мушира (маршала) Омер-пашу (Омер Лютфи-пашу). Военачальника, который станет в истории Блистательной Порты великим полководцем в чине сардарэкрема (генералиссимуса).

Судьба этого человека для Оттоманской Порты необычна. Настоящее его имя Михаил Латас (Латош). Родился в 1806 году в местечке Янья Гора на военной границе, тогда являвшемся территорией Австрийской империи. По национальности серб, сын младшего офицера австрийской армии. После окончания в 1827 году кадетской школы в Задаре эмигрировал в Боснию. Там он принял ислам и взял имя Омар (Омер). Стал учителем рисования детей начальника турецкой крепости в Виддине (Видине) на берегу Дуная. По его рекомендации был назначен первым преподавателем черчения в Османском военном колледже. Затем оказался учителем рисования у шах-заде Абдул-Меджида, став у него «мастером письма».

Когда начались преобразования в турецкой армии, в 36 лет получил чин полковника. Был пожалован им за заслуги адъютанта у великого турецкого военного реформатора польско-османского генерала Войцеха Хшановского. Рисовал карты Болгарии и дунайских областей. Последним шагом к взлету стала женитьба на богатой наследнице, дочери прославленного Хафиза Мехмед-паши. Этот брак открыл ему в Стамбуле (Константинополе) все нужные двери. Только после этого вероотступник-серб, бывший Михаил Латас, начал стремительно делать карьеру, сумев доказать, что его будущее – судьба большого военачальника.

В следующем году за отличия в войне против мятежного Мухаммеда Али Египетского жалуется своим бывшим учеником в чин генерал-майора. В новом, 1840 году подавляет восстание в Сирии. Затем подавляет восстания в Албании, снова в Сирии и в Курдистане. Показал себя успешным военачальником, став в достаточно молодом возрасте муширом, то есть по-европейски маршалом, фельдмаршалом, генерал-фельдмаршалом.

В 1848–1849 годах принимал участие в совместной с Россией оккупации Дунайских княжеств, отличившись при занятии Валахии. Был награжден императором Николаем I двумя российскими орденами высшей, 1-й степени – Святого Станислава и Святой Анны. Но уже через четыре года будет воевать против России на Дунае, в Крыму и на Кавказе. Российские же ордена все так же будут украшать его парадный мундир.

В 1850 году султан Абдул-Меджид послал мушира Омер-пашу на подавление восстания в Боснии, которое было потоплено в крови. В 1852 году воевал в Черногории, но без конечного успеха. В следующем году стал во главе турецкой армии на Дунае. В Крымскую войну отразил штурм русской армией захваченной союзниками Евпатории, во главе турецкого десанта высаживался в Батуме и Сухум-Кале, но оказать помощь осажденной крепости Карс не сумел, равно как и соединиться с имамом Шамилем.

После Крымской войны Омер-паша, не потерявший места на вершине военной власти в турецкой державе, подавлял восстания в Месопотамии (Ираке), воевал с Черногорией. Последней строчкой в его полководческой биографии стало участие в подавлении восстания греков острова Крит.

Иначе говоря, полководец Омер-паша обладал большим послужным списком с большим числом успехов турецкого оружия. И то, что был поставлен султаном во главе экспедиционных войск в Крыму и в Абхазии, случайностью не смотрится. Достойных соперников на этих высших военных постах в Оттоманской Порте ему в то время не имелось.

События же разворачивались следующим образом. 27 сентября генерал-адъютант князь М.Д. Горчаков получил от мушира Омер-паши письмо, в котором султанский главнокомандующий «приглашал его очистить Дунайские княжества», предупреждая, что если через 15 дней не будет дано удовлетворительного ответа, то со стороны султанской Турции последует открытие военных действий.

Князь Горчаков отвечал муширу Омер-паше, что он не уполномочен вести переговоры ни о мире, ни о войне, ни о выводе из Валахии и Молдавии русских войск. То есть Омер-паша, чьи войска уже стояли в Придунавье, удовлетворительного ответа на свою открытую угрозу от русского главнокомандующего не получил. Вне всякого сомнения, он лично влиял на дальнейшее развитие событий: мушир Омер Лютфи-паша такой многотысячной турецкой армии под свое командование еще не получал и больше уже не получит.

Еще не истек срок ультиматума, как 4 октября 1853 года султан Абдул-Меджид объявил России «священную» войну, уже зная о поддержке в том у Лондона и Парижа. 20 октября император Николай I подписал манифест «О войне с Оттоманскою Портою». Так официально началась Восточная война, которая со следующего года стала называться войной Крымской, войной коалиционной против России. То и другое в столицах Британии и Франции было ожидаемо и мало кого удивило.

К началу октября русская Дунайская армия в Валахии занимала следующее положение. Ее главные силы находились в столичном Бухаресте и его окрестностях, то есть в центре Дунайской линии. Со стороны Дуная они прикрывались авангардом под командованием генерала П.А. Данненберга, занимавшим позиции на реке Арджис. В Обилешти стоял особый отряд генерала В.Д. Богушевского. Армейский правый фланг (отряд генерала Фишбаха) находился возле Каракула. Левый фланг (генерал А.Н. Лидерс) находился близ устья Дуная, занимая укрепленные города Измаил, Рени и Килию. Западнее его, в Галаце и Браилове, располагался особый отряд генерала Н.Ф. Энгельгардта. Все отдельные отряды по своему составу были сводные и различной численности.

Первые выстрелы со стороны турок раздались еще до истечения срока назначенного Омер-пашой ультиматума. Турки вели стрельбу по русским сторожевым (казачьим) пикетам, которые показывались то там, то здесь на противоположном речном берегу.

Озабоченный князь М.Д. Горчаков решил усилить оборону Браилова и Галаца в низовьях Дуная частью судов Дунайской военной флотилии (вооруженные пароходы «Прут» и «Ординарец», 8 канонерских лодок), стоявшей у Измаила и защищавшей речное устье. По приказу генерала А.Н. Лидерса был составлен караван, в котором пароходы шли вверх по Дунаю (против течения), ведя на буксире канонерские лодки.

Когда этот судовой караван в 8 часов утра 11 октября проходил мимо турецкой крепости Исакча, оттуда неожиданно был открыт огонь из 27 орудий крупного калибра. Флотилия удачно повела ответный огонь, который был поддержан 4 пешими батарейными орудиями, скрытно выдвинутыми в прибрежные камыши левого берега Дуная. Неожиданный огонь из камышей стал для турок неприятным сюрпризом, поскольку их тяжелые крепостные пушки были нацелены на речной фарватер.

В ходе этого боевого столкновения, под Исакчей «открывавшего» Восточную (с 1854 года – Крымскую) войне, артиллерия турецкой крепости была вынуждена замолчать, местный гарнизон частью разбежался, а русская флотилия в 10.15 уже беспрепятственно проследовала мимо Исакчи к недалекому Галацу. В начале огневого боя погиб командир авангардного отряда капитан 2-го ранга А.Ф. Варпаховский, а также 14 нижних чинов, ранеными оказались 5 офицеров и 55 нижних чинов. Варпаховский стал в Крымской войне первым убитым русским офицером. Потери неприятеля неизвестны, но они могли быть только гораздо большими, особенно среди артиллерийской прислуги.

Такое развитие событий на Дунае обеспокоило султанское командование. Мушир Омер-паша собрал у Туртукая 14 тысяч войск и перешел на левый, валахский берег. Переправа осуществлялась 21 октября беспрепятственно, с использованием большого числа судов. Перед этим турки ночью тайно переправились на остров перед устьем реки Арджеш, чтобы оттуда перейти на левобережье. На острове была поставлена батарея.

Переправа турецких войск к Ольтенице прошла удачно. Их артиллерия, открывшая огонь через реку с позиций в Туртукае, заставила казачьи пикеты донцов отступить подальше от береговой черты, но при этом они не переставали нести дозорную службу. Поэтому переправе османов через Дунай никто не помешал.

И там, на земле Валахии, не отходя в целях безопасности от речного берега, неприятель укрепился у Ольтеницы (Ольтеницкого каменного карантина). Турки сразу же приступили к устройству ретраншамента и батарей (20 орудий), используя достаточно хорошо сохранившиеся укрепления прошлых войн. То есть они их подновляли силами «пригнанных болгар». Расчеты же 6 орудий крупных калибров заняли позиции на высотах правого берега Дуная, обеспечивая оттуда при хорошем обзоре левобережья огневую поддержку турецкому отряду.

Считается, что в деле при Ольтеницах участвовало от 8 до 10 тысяч турок. Сам мушир Омер-паша в официальном отчете указывал, что в обороне Ольтеницкого каменного карантина участвовало всего 3 роты пехоты, 2 роты стрелков и 150 кавалеристов при 6 (!) орудиях.

Самого командующего турецкой армией Омер-паши на левом берегу Дуная не было. Он, не расставаясь с подзорной трубой, наблюдал за ходом сражения с одной из высот правого, болгарского берега в окружении свиты, иностранных военных советников и наблюдателей. Таких англо-французских «специалистов» в султанской армии становилось все больше и больше. Местом своей ставки Омер-паши избрал селение Тутракан, стоящее напротив Ольтиниц. Туда и доставлялись муширу на лодках донесения с места событий, поэтому ситуацией он вполне владел.

К утру 23 октября у селений Старые и Новые Ольтеницы сосредоточился сводный русский отряд. Он состоял из пехотной бригады, (Селенгинский и Якутский пехотные полки, по 4 батальона в каждом), 6 эскадронов Ольвиопольского уланского полка, 3 сотен 34-го Донского казачьего полка, роты 5-го саперного батальона. Всего не более 6 тысяч человек.

По одним источникам в отряде было18 (или 16) орудий полевой артиллерии, по другим – 12 орудий батарейной № 3 и 12 орудий легкой № 5 батарей 11-й артиллерийской бригады, а также два орудия донской казачьей № 9 батареи. Такое разночтение в числе орудий, возможно, объясняется тем, что не все орудийные расчеты по разным причинам участвовали в деле у Ольтеницы.

Командовавший операцией командир 4-го корпуса генерал от инфантерии П.А. Данненберг с саперной ротой и жандармской командой находился в Ново-Ольтенице. Пехотой в сражении командовал генерал-лейтенант П.Я. Павлов, артиллерией – генерал-майор В.Х. Сюкстель, кавалерией (уланским полком) – полковник Н.Ф. Козлянинов. Общее командование атакующим корпусным отрядом было возложено на генерал-лейтенанта Федора Ивановича Соймонова, начальника 10-й пехотной дивизии, погибшего в следующем году на земле Крыма, в сражении при Инкермане.

Мушир Омер-паша в своем официальном отчете о проведенном сражении писал, что несколько турецких батальонов при Ольтеницах стойко и доблестно сражались против 20 пехотных батальонов и 4 кавалерийских полков (!) русских. По его словам, противник имел многократное превосходство в людях, в пехоте и кавалерии. Такое боевое донесение вызвало восторг в Стамбуле и облетело европейские столицы.

Перед сражением командир 4-го корпуса П.А. Данненберг приказал провести разведку боем с участием 2 эскадронов улан, 3 сотен казаков и двух конных (казачьих) орудий. Рекогносцировка вражеских позиций состоялась в день 22 октября. Командовавший конным отрядом Генштаба полковник Эрнрот доложил корпусному командиру, что Ольтеницкий каменный карантин слабо укреплен, занят малыми силами и что для его занятия и изгнания турок с острова вполне хватит двух батальонов пехоты. То есть доклад был самый обнадеживающий. Но на деле все оказалось совсем не так: сил турок у Ольтениц оказалось гораздо больше.

23 октября в первом часу пополудни русские батальонные колонны начали наступление на Ольтеницкий каменный карантин. Русские орудия (их расчеты находились в наступающем строю) с расстояния в 450 саженей начали артиллерийскую подготовку атаки. Ближе всех к карантину подступили два орудийных расчета под командованием подпоручика М.А. Врончевского, которые вели огонь с расстояния всего в 120 саженей.

Турки начали ответный интенсивный огонь из укреплений у карантина, с пяти военных судов на Дунае, острова и противоположного болгарского берега. Во многих случаях их огонь по наступающим колоннам русской пехоты оказался губителен. Турецкая артиллерия повела огонь тогда, когда русский отряд стал выдвигаться на южную окраину селения Ольтеницы и оказался на открытой местности, будучи хорошо просматриваемым.

Днем началась атака турецких укреплений с ведением артиллерийской дуэли. Вперед выдвинулась цепь стрелков-штуцерников Селенгинского полка, которая стала обстреливать расчеты турецких орудий в укреплениях карантина. Уланы заняли рощу в 500 саженях от берега Дуная, и два орудия казачьей артиллерии начали оттуда обстрел вражеских судов на реке, стоявших между берегом и островом, что сразу же возымело желанное действие.

Османы оказывали атакующим серьезный отпор. Но здесь они допустили серьезную оплошность: видя перед собой такие цели, как батальонные колонны русской пехоты, совсем «забыли» об идущей перед ними стрелковой цепи штуцерников. И только когда их пули стали роиться на батарейных позициях, турки изменили прицел своих пушек.

В ходе 3-часовой артиллерийской дуэли на турецкой позиции было взорвано два зарядных ящика и сожжено двухмачтовое судно на Дунае. Турки понесли большие потери в людях от картечи русских из-за своей большой скученности на довольно узком месте. Русская пехота тоже понесла немалый урон: Якутский пехотный полк, когда вышел на открытое, хорошо обозреваемое с карантина место, и два батальона селенгинцев, оказавшихся в низком кустарнике, который временным укрытием для них не стал.

Но все же главной причиной таких больших потерь стало то, что русская пехота все также бесстрашно атаковала сомкнутыми колоннами, что было вчерашним днем в тактическом искусстве после появления нарезного оружия. От излишних потерь при таком шаблонном построении не спасала даже быстрота атаки и редкая цепь стрелков, развернутая впереди атакующих колонн.

Такие застрельщики в своем большинстве были вооружены все теми же гладкоствольными ружьями, позволявшими поражать цель всего на 120–150 шагов. Штуцеров, из которых поражалась цель на расстояние до 800 метров, на роту по штату полагалось лишь шесть.

Не считаясь с потерями, атакующие батальоны приблизились к вражеским укреплениям у затона. Русская артиллерия (две 8-орудийные батареи), которая тоже продвигалась вперед, в ряде мест вела огонь уже с дистанции всего 250 саженей. К этому времени большая часть штаб-офицеров и все офицеры знаменных рот Якутского и Селенгинского полков были убиты или ранены. Командование за них принимали младшие офицеры. При этом раненые и контуженые солдаты и офицеры продолжали оставаться в строю. Первыми оказались у рва селенгинцы поручика Зинченко и якутцы прапорщика Раздеришина. Казалось, что наступают решительные минуты сражения.

Под угрозой генерального штурма турки стали свозить свои орудия с укреплений к берегу, чтобы те не стали трофеями противника. Туда же частью устремилась пехота и конница османов. Их суда стали подходить к берегу, чтобы взять на борт беглецов. Казалось, что идущая атака должна была завершиться успехом: русские «охотники» пробились сквозь огонь ко рву, и им оставалось сделать последний бросок вперед, на вражеские артиллерийские позиции сразу за рвом.

К тому часу русские легкие батареи, выдвинутые вперед, уже взяли верх в артиллерийской дуэли с неприятелем: его орудия замолкали один за другим. Участник тех событий офицер Алабин в своих воспоминаниях рассказывал о том победном часе, который таковым так и не стал:

«Батареи, обе введенные в дело, понеслись снова, и через несколько мгновений живее загорелась канонада, действительнее стали ее следствия…

Наконец взлетел на воздух неприятельский зарядный ящик, за ним другой; замолчало орудие, жерло которого заткнулось нашим ядром, замолчало орудие на острове, подбитое нашей гранатой…

Еще мгновение и артиллерия несется марш-марш, а офицеры как свечки горят впереди! На сто двадцать сажен поднесся этот смертоносный фронт к неприятельскому укреплению и стал засыпать его картечью…»

Все было так… Но генерал от инфантерии П.А. Данненберг, командовавший русским отрядом, не видя возможности удержать Ольтеницкий каменный карантин, находившийся под пушечным обстрелом с противоположного берега и острова и осознавая малочисленность имеемой артиллерии, приказал войскам выйти из боя и отойти на исходные позиции у Старых и Новых Ольтениц. Такое приказание было отдано генерал-лейтенанту Павлову.

Русская пехота отступала в полном порядке, «подбирая своих убитых и раненых». Артиллерийские расчеты вели огонь картечью по турецкой кавалерии, которая повернула было от дунайского берега назад, но на большее не отважилась. Боевое охранение отступавшему отряду составила казачья конница. Сотни донцов находились в готовности пойти в контратаку, если турецкая конница все же отважится на преследование, но этого не случилось. Так была упущена реальная победа в бою у Ольтениц.

Немало удивленным туркам пришлось завозить свою артиллерию обратно на покинутые было ими укрепления. Однако мушир Омер-паша тоже не решился воспользоваться успехом (русские отступили перед оборонявшимися турками). Он приказал сжечь Ольтеницкий карантин, деревянный мост через реку Арджис и 31 октября отойти на правый берег Дуная, что и было беспрепятственно исполнено. Так закончилась первая «диверсия» турок на дунайское левобережье.

Потери русского отряда в завершившемся ничем бою составили 970 человек: в том числе 236 убитых (из них 5 офицеров) и 734 раненых (из них 39 офицеров, в том числе 9 старших). То есть они оказались серьезными. Урон турок неизвестен даже приблизительно, но они потеряли двух генералов-пашей (один убит, другой ранен). Мушир Омер-паша официально заявил, что потерял всего лишь около 180 человек (!), чему не поверили даже его иностранные советники.

После боя отмечалось, что «нижние чины отличались обычными русскому солдату хладнокровием и смелостью». Было совершено немало подвигов. Так, командовавший стрелками из штуцеров Селенгинского полка подпоручик Федоров до последних минут боя находился в первом ряду атакующих, был контужен, а его шинель пробита пулями в восьми местах.

Первое столкновение двух армий в Крымской войне под Ольтеницами привело к тактическому успеху турок, поскольку русские отступили перед ними, не доведя дела до победного конца. Но затем и турки ушли на противоположный, болгарский берег. «Битва была преувеличена в европейской прессе как великий триумф османской военной силы». Какого-то стратегического значения сражение у Ольтениц, разумеется, не имело, но факт остается фактом: оно воодушевило османов, а «гордость русских была уязвлена».

Отход от Ольтеницы русских войск на исходные рубежи, не ввод в бой имеемых значительных резервов свидетельствовали, прежде всего, о бездарности армейского командования. Первая победа в войне была им упущена, да еще при больших людских потерях. Неслучайно же академик Е.В. Тарле остроумно писал в своем труде «Крымская война» и такое:

«…Данненберг по своей полной военной бездарности украл у русского солдата его победу под Ольтеницей, как интенданты крали армейский паек».

В конце 1853 года на берегах Дуная состоялось еще несколько боев «местного значения», которые не затягивались и ситуацию на Дунайской линии фронта изменить не могли. Турки предприняли безуспешные попытки переправиться через Дунай у Рущука немалыми силами. Казачья конница провела несколько рейдов, продемонстрировав свои прекрасные боевые качества в боях под Турно и Расту, что отбило на целый месяц охоту к активным действиям у командира Калафатского отряда Ахмет-паши.

В тех событиях Омер-паша стремился в противостоянии с князем Горчаковым взять инициативу в свои руки, действуя активно, пусть и не так удачно. В придунайском Виддине были собраны значительные силы турецкой армии (около 40 тысяч человек). Часть их была переправлена на валахский берег у местечка Калафат. Омер-паша вознамерился атаковать правое крыло позиции русской армии (7 тысяч человек), которое отдельными отрядами было разбросано на фронте в 30 верст. Правым крылом командовал генерал-адъютант граф И.Р. Анреп.

Турки в числе 18 тысяч человек (преимущественно пехота, кавалерии было всего три тысячи) при 24 орудиях сильно атаковали 2,5-тысячный отряд полковника А.К. Баумгартена. Соотношение сил позволяло османам одержать здесь викторию и закрепиться в Калафате. Так в историю Дунайской кампании Восточной войны вошло дело при западновалахском селении Четати 25 декабря 1853 года.

Близ Четати был расположен отряд полковника А.К. Баумгартена в следующем составе: Тобольский пехотный полк, эскадрон гусар, сотня казаков при 6 орудиях. Первое нападение на отряд было сделано 19 декабря, но в том случае турецкая конница силой до 2 тысяч всадников была отражена ударом в штыки 3-го батальона тобольцев. Конные османы упорствовать не стали, будучи отброшены на исходные позиции. Скорее всего, это была разведка боем.

Ранним утром 25 декабря турки под начальством Ахмед-паши во всей своей силе вновь атаковали у Четати русский отряд, перерезав дорогу к Моцецее, где стоял более сильный отряд генерал-майора К.А. Бельгарда. Тобольский пехотный полк, гусары и казаки при поддержке своих пушек до 10 часов утра успешно отбивали вражеские атаки, которые велись в «превосходных силах». К этому часу на линии огня находилось десять рот, а в резерве оставалось всего три роты. Тогда Баумгартен решил отступить от Четати и занять для продолжения боя более удобную позицию, которая действительно имелась в его ближнем тылу.

На такое решение повлияло то, что против шести орудий русских турки развернули две батареи по десять пушек каждая. Они картечным огнем поддерживали атаки османской конницы. Когда бой переместился в само селение Четати, то два русских орудия были поставлены на его главной улице, а остальные четыре заняли позицию на западной окраине.

Турки обошли Четати с севера и оказались против этой его окраины и при поддержке огня 6 орудий стали атаковать русские пехотные роты на выходе из селения. Бой шел с переменным успехом. Отступавшие из Четати пехотинцы несколько раз ходили в успешные контратаки, в ходе одной из них захватили у турок два орудия и зарядный ящик.

Когда русские орудия расстреляли весь свой боезапас, пополнить его удалось сразу. В захваченном турецком зарядном ящике нашлось несколько десятков картечей, и это было всем, чем орудийные расчеты могли отвечать атакующему неприятелю.

В бою 25 декабря на дунайском берегу отмечалось, что русские артиллеристы проявили исключительную стойкость и отвагу. Когда у одного из орудий 1-й легкой батареи была выведена из строя вся прислуга, то оставшийся у пушки поручик Липарский сумел отбиться банником от наседавших турецких всадников до прибытия помощи. Орудие вражеским трофеем не стало.

Заметно поредевший русский отряд отступил за Четати, но при этом потерял часть полкового обоза, которая стало добычей турецкой конницы. На новой позиции бой продолжился. Теперь ружейная пальба велась в упор, с расстояния всего в 50 шагов; турки с храбростью снова шли в атаку, навязывая русским рукопашные схватки, чтобы реализовать свое видимое превосходство в людях. Ахмед-паша был вне себя, видя стойкость русских. Бесстрашные тобольцы ударами в штыки раз за разом отбрасывали атакующих османов от своей новой позиции.

Подоспевший на выручку из Моцецеи отряд генерал-майора К.А. Бельгарда помог Баумгартену удержаться на занимаемой позиции. Помощь пришла в критическую минуту: в отряде полковника А.К. Баумгартена из строя выбыла уже половина людей, а пушки расстреляли последние заряды. Теперь вся надежда была на удары в штыки. Турки, видя и слыша, как угасает огонь русской артиллерии, начали было уже торжествовать в предчувствии мига победы. Но на поле боя случилось иное.

Подоспевший Одесский пехотный полк генерал-майора С.О. Жигмонта, проделавший 30-километровый марш-бросок, с ходу, атакуя, вошел в бой и стал выбивать османов из умело вырытых ими окопов. Турки в войнах постоянно демонстрировали отлаженное искусство возведения полевых укреплений на поле брани; этим в свое время отличалась янычарская пехота.

О серьезности дела под Четати свидетельствует сам командир Тобольского полка полковник А.К. Баумгартен, который в одном из писем с откровением высказался так: «…Если бы одесцы пришли к бою получасом позже, то не существовало бы Тобольского полка». Здесь уместно вспомнить, что в отечественной литературе по военному искусству бой при Четати долгое время рассматривался как классический образец обороны селения небольшими силами.

После полудня 25 декабря турки узнали о подходе к месту боя основных сил правофлангового отряда русской армии, которым командовал граф И.Р. Анреп. И они, прекратив атаки, отступили к Калафату. Некоторое время их преследовали, но без особых результатов. Эта помощь должна прийти к Четати намного раньше. По этому поводу генерал-лейтенант П.К. Меньков (после войны главный редактор журнала «Военный сборник», а затем газеты «Русский инвалид») высказался так:

«Немецкий граф затеял справлять русский праздник Рождества Христова. Для этого он нарядил церковный парад. В 8 часов утра в Быйлешти услышали первый выстрел, раздавшийся в Четати. Праздничный граф Анреп забыл данную им накануне диспозицию и, приняв поздравление от валахской сволочи, пошел творить церковный парад. Несмотря на все представления идти навстречу неприятелю, на выручку своих, – Анреп пошел в церковь!..

«Наших бьют, а мы молимся, как старые бабы, вместо того чтобы выручать своих! Нехорошо, братцы, – говорили между собою солдаты, – Бог не простит нам этого!» Солдат возмутило в этот день не только то, что, имея полную возможность, Анреп часами медлил и не подавал помощи погибающему полку, но и другое очевиднейшее обстоятельство: выступив к полю битвы лишь около двух часов дня.

Анреп со свежими силами ровно ничего не сделал, чтобы превратить это Четатское дело в блестящую победу, которая имела бы огромные последствия…»

В деле (ряд историков его называют сражением) у Четати османы потеряли до 3 тысяч человек, 6 орудий и два знамени. У русских, отразивших наступательное движение противника, из строя выбыло немногим более 2 тысяч человек (835 убитых и 1213 или 1194 раненых). В основном это были потери отряда полковника А.К. Баумгартена, который командовал боем, будучи сам ранен.

За проявленную отвагу и мужество командир Тобольского пехотного полка А.К. Баумгартен получил производство в чин генерал-майора и ему был пожалован Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени.

Главнокомандующий Дунайской армией генерал-адъютант князь М.Д. Горчаков отправил в Санкт-Петербург государю такое «успокаивающее» донесение о деле при Четати, что оно вызвало гнев императора Николая I. Государь понимал, что ему «с войны» докладывается не все, что-то тяжелое для восприятия утаивается и он не знает действительного положения дел на Дунае. 7 января он направил Горчакову письмо, в котором среди прочего писалось и такое:

«…Реляция писана так неясно, так противоречиво, так неполно, что я ничего понять не могу. Я уже обращал твое внимание на эти донесения, писанные столь небрежно и дурно, что выходят из всякой меры. В последний раз требую, чтобы в рапортах ко мне писана была одна правда, как есть без романов и пропусков, вводящих меня в совершенное недоумение о происходящем…

Потерять 2000 человек, лучших войск и офицеров, чтобы взять шесть орудий и дать туркам спокойно воротиться в свое гнездо, тогда как надо было радоваться давно желанному случаю, что они как дураки вышли в поле, и не дать уже ни одной душе воротиться, – это просто задача, которой угадать не могу, но душевно огорчен, видя подобные распоряжения…

Ежели так будем тратить войска, то убьем их дух и никаких резервов недостанет на их пополнение. Тратить надо на решительный удар, где же он тут???

…Спеши мне все это разъяснить и прими меры, чтобы впредь бесполезной траты людей не было, что грешно и, вместо того, чтобы приблизить к нашей цели, удаляет от оной, ибо тратит драгоценное войско тогда, когда еще много важного предстоит и обстоятельства все грознее…»

Считается, что гневное письмо самодержца возымело действие на генерала от артиллерии М.Д. Горчакова, старого соратника николаевского полководца И.Ф. Паскевича-Эриванского, который по службе таких промахов не допускал, за что ценился императорами братьями Романовыми – Александром I и Николаем I.

Турецкая сторона записала дело при Четати в свой актив, о чем была уведомлена вся заинтересованная Европа. Но это были еще не все из активных действий турецкой стороны. Близ Рущука, у Никополя и Систова турецкие «партии» в сильном составе не раз пытались переправиться через Дунай, чтобы завязать бои на земле Валахии. Но эти вылазки на левый берег реки постоянно и достаточно успешно отражались русскими войсками. Турки, начав терпеть неудачу и уже не упорствуя, стремились сразу же уйти за реку с минимальными потерями.

Большой успех на дунайских водах имела русская артиллерия. В конце января 1854 года русские прибрежные батареи, ведя огонь по судам турецкой Дунайской флотилии в местах их стоянок у крепостных Рущука, Никополя и Систова, многим из них нанесли серьезные повреждения. Турецкие речные суда или выводились из строя, или были разогнаны по Дунаю под защиту своих береговых батарей. Теперь им собираться в большие отряды стало опасно даже у болгарского берега, а не только у дунайского устья.

Турки, со своей стороны, 20 февраля предприняли попытку большими силами уничтожить левобережные батареи русских, расположенные напротив крепости Силистрия. Такая «диверсия» успеха не имела, поскольку батареи оказались с надежным пехотным прикрытием. Более того, с началом боя к его месту поспешила русская кавалерия. Пушки стали бить по речным судам, и потеря только малой части из них грозила бедами десанту: он мог оказаться «брошенным» на валахском берегу.

В истории Восточной войны 1853–1856 годов этот бой через реку перед Силистрийской крепостью с турецким десантом на левобережье Дуная венчал собой первый период Дунайской кампании. Кампания продолжилась переходом русской армии через Дунай 11 марта 1854 года, чего от нее ожидала вся Россия.

…Зимой 1853/54 года боевые действия на Дунайском театре Восточной войны утихли с той и другой стороны. Они были ограниченными, без каких-либо всплесков активности. Но в каждом случае турки пытались оказаться на валахском берегу Дуная, закрепиться там на время и нанести русским войскам хотя бы небольшое, но все же поражение. В продолжительные столкновения османы не ввязывались и при реальной опасности старались с малыми потерями вернуться на правобережье.

Русское командование в лице генерал-адъютанта М.Д. Горчакова принимает решение форсировать Дунай и перенести боевые действия на болгарский берег. То есть речь шла о наступательной операции. Требовалось переправить три армейских корпуса. Переправа начиналась с переброски через реку передовых отрядов на различного рода судах, лодках и паромах. После захвата плацдармов на противоположном берегу сразу же наводились наплавные мосты с использованием понтонов, плотов, больших лодок и речных судов.

Ожидалось противодействие турок. Для огневого обеспечения участков переправ на их флангах устанавливались сильные артиллерийские батареи. Чтобы воспрепятствовать входу турецких судов в Дунай из Черного моря, в Георгиевском рукаве были затоплены два старых судна, а Сулинский рукав перекрыли цепью.

Была обеспечена скрытность форсирования Дуная: с 9 марта проводились демонстрационные действия на ложных переправах в районе Персово. Такая умелая организация перехода через Дунай с последующим сосредоточением войск (46 тысяч войск при 166 орудиях с тылами) на правый берег менее чем за трое суток.

Форсирование началось 11 марта одновременно на трех участках. В районе Браилова она началась в 16.00: отряд почти в 11 тысяч человек во главе с самим командующим армией генералом от артиллерии М.Д. Горчаковым. Переправа на судах и лодках началась одновременно с наведением наплавного моста из паромов и судов. Однако из-за сильного ветра наводку моста пришлось прекратить и возобновить только через двое суток, но при этом переправа войск не пркращалась.

В районе Галаца переход через Дунай отряда (около 20 тысяч человек) генерала Лидерса начался на рассвете того мартовского дня. К его исходу на лодках и единственном пароходе была перевезена большая часть пехоты и 15 полевых орудий. Остальная часть отряда с артиллерией и обозы переправились по наплавному мосту длиной в 450 метров, сооружение которого началось вечером 10 марта и закончилось 12-го числа. Для «галацкого» моста было использовано 54 парома (каждый состоял из двух плотов) и 6 малых судов.

Для форсирования Дуная использовались самые различные плавсредства. У Браилова и Галаца ими были большие суда, которые могли принять на борт до пехотной роты каждое, чаны (речные суда, имевшие палубу) перевозили артиллерию (орудия, зарядные ящики с конной упряжкой), малые суда, баркасы и рыбачьи лодки.

В районе Измаила (близ речного устья) переправа почти 15-тысячного отряда генерала Ушакова началась в 10.00. Она осуществлялась на четырех паромах, 147 рыбачьих лодках и 15 канонерских лодках Дунайской военной (гребной) флотилии.

Так в марте месяце 1854 года русская армия большими силами перешла Дунай и стала закрепляться на его правобережье. Она овладела турецкими крепостями Тульча, Исакча и Мачин, приобрела три «обеспеченных» переправы через полноводную реку и при этом понесла крайне малые потери в людях: 25 офицеров и около 750 нижних чинов убитыми и ранеными. Можно сказать, что форсирование Дуная прошло успешно.

Сильное сопротивление встретил только отряд генерал-лейтенанта Ушакова, который наводил переправу в узком месте Сулинского рукава. Там береговой тростник помог скрыть сосредоточение войск и переброску их авангарда. 11-го числа артиллерия Дунайской военной флотилии и батареи на левом берегу оказали сильное огневое давление на турецкие батареи, после чего началась перевозка десанта на правобережье. Отличились егеря Полоцкого полка под командованием генерал-майора Копьева, захватившие мост у Сомова гирла. Турецкие береговые укрепления брались коротким штурмом.

Но здесь следует учитывать то, что при переходе через Дунай русская армия действовала не против главных сил турецкой армии Омер-паши, сосредоточенной в крепостном «треугольнике» между Шумлой, Варной и Рущуком, а только против одного ее корпуса Мустафы-паши, прикрывавшего собой нижнее течение Дуная и выход на болгарскую землю из приморской Добруджи. Сильных крепостных гарнизонов неприятеля в этих местах не имелось.

Мустафа-паша сильного противодействия, как от него ожидалось противной стороной, не оказал. Избегая серьезных потерь, он отступал южнее, прекрасно понимая, что в случае приграничного сражения его корпус «потеряет ход» и будет наголову разбит, а помощи ему от Омер-паши не дождаться. Более того, султанский главнокомандующий о том в возникшей переписке даже разговора не вел.

Исследователи старой России достаточно высоко оценили переход русской армии под командованием генерала от артиллерии князя М.Д. Горчакова через Дунай. Так, военный историк А.М. Зайончковский поставил переправу «наряду блестящих подобного рода операций по искусству соображения ее и по превосходному исполнению». А другой, но менее известный исследователь, П.К. Меньков, назвал переход через Дунай «единственным счастливым делом войны 1853 года». Для европейского театра войны (в отличие от кавказского театра) это было действительно так.

…Теперь Восточная война приобретала совсем иной характер. Если «оглянуться» на вышесказанные ее отправные точки, то они для последующего развития событий на дунайском театре военных действий, то есть до конца 1854 года, были таковы.

Оттоманская Порта 4 октября 1853 года объявила России войну, мечтая захватить Крым и весь Кавказ. Та, в ответ на ввод в Черное море кораблей англо-французского флота с десантом на борту, объявила 9 февраля следующего, 1854 года войну Великобритании и Франции. Теперь турецкая война приобрела совсем иной характер: она стала против Российской империи коалиционной войной, многим напоминавшей Русский поход 1812 года европейской Великой армии императора Наполеона I. Именно его лавры не давали покоя другому императору французов, Наполеону III.

Первоначально боевые действия в Восточной войне развернулись на Дунае, Черном море и в Закавказье. Дело до Балтики, Беломорья и берегов Тихого океана еще не дошло. Эти окраины Российской империи «пыхнут», когда война в 1854 году станет Крымской.

На Балканах султанской армии полководца Омер-паши числом почти в 150 тысяч человек противостояла русская Дунайская армия численностью в 82 тысячи бойцов. Во главе ее стоял престарелый генерал «придворной службы» М.Д. Горчаков, в котором задатки боевого командира давно атрофировались за ненадобностью. По оценке современников, это был угодливый и подобострастный царедворец, не доверявший ни начальству, ни солдатам и не способный к самостоятельным действиям. Но пользовавшийся доверием монарха.

Поэтому русские войска, вступившие в Дунайские княжества, повели ограниченные боевые действия без привычного для них по прежним войнам оперативного размаха. Николай I вскоре понял непростительную ошибку с назначением командующим генерала от артиллерии князя М.Д. Горчакова. Требовался более деятельный человек. Выбор пал на польского наместника, полководца, известного всей Европе и особенно в Турции генерал-фельдмаршала графа Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского, князя Варшавского.

Паскевичу-Эриванскому шел тогда уже девятый десяток лет. Хотя здоровье оставляло желать лучшего, старый служака без долгих раздумий принял высочайшее предложение. По-другому поступить великий воитель николаевской эпохи просто не мог.

В конце марта 1854 года генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич-Эриванский, оставив давно обжитую им Варшаву, отправился на Дунай и 3 апреля прибыл в город Фокшаны. Оттуда с конным конвоем из сотни казаков-линейцев (Кавказского казачьего линейного войска), сотни азербайджанских всадников и полсотни кавказских горцев через Бухарест прибыл в действующую армию.

Весной русские войска форсировали Дунай. Начало боевых действий против армии Омер-паши ознаменовалось взятием нескольких турецких крепостей: Мачин, Тульча, Исакча. Однако важнейшую из них на великой европейской реке – Силистрию предстояло подвергнуть осаде. Уж очень крепкой она была, с сильным гарнизоном. Что бы там ни писалось, но эта крепость издавна господствовала над Дунаем в его среднем течении. Без овладения ею речи о продвижении в Балканы можно было не вести.

Престарелый полководец находился в крайне озабоченном расположении духа. «Спасенная» им в недалеком еще 1848 году от восставших венгров Австрия сосредотачивала армейские силы в тылу русской операционной линии. К близкой Варне с ее хорошей гаванью направлялся огромный англо-французский флот, больше паровой. И с многотысячным десантом на борту. Он, вне всякого сомнения, спешил на помощь безуспешно ведущей войну султанской армии.

Поэтому по прибытии на место И.Ф. Паскевич-Эриванский отозвал из Малой Валахии (западной части Валахии) отряд генерал-майора П.П. Липранди, который мог оказаться в западне в случае выступления колеблющихся австрийцев. Главнокомандующий прозорливо отказывался от разброса армейских сил.

В конце весны 1854 года русская армия стала сосредотачиваться близ сильной турецкой крепости на дунайских берегах. Войска подходили к ней не только со стороны Добруджи, но и переправлялись с левобережья. Переправа через Дунай была устроена близ Кэлэраша и осуществлялась в два этапа. В конце апреля на десантных средствах и канонерских лодках Дунайской военной флотилии переправился армейский авангард и часть войск. А с 5 мая началась переброска остальных сил по наплавному мосту.

Наплавной мост длиной в 945 метров был собран из понтонов, больших лодок и бревенчатых плотов. Материал для его строительства доставлялся по реке буксирами. Мост был наведен через два речных рукава с использованием острова Маре: через северный рукав, длиной в 615 метров – к 23 апреля, а через более узкий южный рукав – к 5 мая. Устройству переправы турки воспрепятствовать не смогли.

К осаде хорошо защищенной Силистрии главнокомандующий русской армией разрешил приступить только 29 апреля. По всей видимости, предвидя исходя из складывающейся обстановки скорый отход с берегов Дуная, он не пошел на совершенное обложение ключевой на дунайском театре начавшейся турецкой войны крепости, оставив ей сообщение с крепостной Шумлой. Именно там находились главные силы султанской армии.

Все же 28 мая генерал-фельдмаршал по давней привычке лично провел рекогносцировку Силистрии, во время которой получил контузию. Она виделась неопасной, но сопровождалась «лихорадочным состоянием», весьма серьезным для человека преклонного возраста. Что бы там ни писалось, но Паскевич-Эриванский понимал, что, будучи «на фронте», исполнять там в полную силу обязанности главнокомандующего уже не сможет.

По настоянию врачей светлейший князь Варшавский 1 июня переехал для лечения в Яссы, передав командование все тому же генералу от артиллерии князю Горчакову. Однако И.Ф. Паскевич-Эриванский оставил за собой право главных распоряжений относительно военных действий. Повседневная же деятельность армии вновь легла на плечи князя М.Д. Горчакова. Тому и пришлось взвалить на себя всю работу по обложению Силистрийской крепости, которая запирала собой путь на юг от Дуная в болгарские земли, в Балканы.

Неоконченное «дело под Силистрией» стало венцом пребывания русской армии на Дунайском театре военных действий. События же начального периода Крымской войны под стенами этой сильнейшей турецкой крепости той поры на берегах Дуная развивались хронологически так.

После перехода русской армии через Дунай часть ее (45 тысяч) под командованием генерала от инфантерии А.Н. Лидерса оказалась на территории приморской Добруджи. В первые числа апреля войска продвинулись до линии стены Траяна в 30 милях от Силистрии (ныне Силистра, Болгария). Основные же силы армии под командованием князя М.Д. Горчакова двинулись к крепости, в которой заблаговременно затворился турецкий гарнизон.

Силистрия по своему местоположению служила для турецкой стороны опорным пунктом Нижнего Дуная и прикрывала собой кратчайший путь от Дуная к Константинополю. Крепость была расположена на низменном мысе дунайского правобережья, ниже которого река образует ряд мелких болотистых островов.

К началу Восточной войны турки крепость обновили и сделали ее в фортификационном отношении гораздо более мощной: в ней появилась внутренняя цитадель и оборонительное кольцо, состоявшее из десяти внешних фортов. Самым мощным из них являлся Араб-Табиа. Он был выдвинут вперед и занимал господствующую над Силистрией высоту. В цитадели находился 12-тысячный гарнизон. Вне крепости находилась армия Омер-паши пока примерно такой же численности; от нее осажденные получали помощь.

Осада крепости началась 25 марта 1854 года. Сразу создать блокадное кольцо не удалось из-за малых сил, и потому гарнизон Силистрии сумел получить по берегу и реке требуемое усиление и снабжение. В начале мая он уже насчитывал 18 (или 20) тысяч человек. 22 апреля на Дунайский театр войны прибыл генерал-фельдмаршал граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский, князь Варшавский, который возглавил осаду турецкой твердыни.

Военный историк старой России А.М. Зайончковский в своем труде о Восточной войне писал о силах русской армии, привлеченных к осаде крепости Силистрия, следующее:

«Ко времени начала осады Силистрии князь Варшавский имел сосредоточенными у этой крепости 56 батальонов, 30 эскадронов, 15 сотен, 192 полевых и 52 осадных орудия, 2 парохода, отряд канонерских лодок, 3 артиллерийских парка, осадный инженерный и понтонный парки общей численностью до 65 тысяч человек, силы, какие еще никогда не были собраны в предшествовавшие войны с Портой ни против одной из турецких крепостей.

Впоследствии сосредоточенные против Силистрии войска последовательно возросли до 77 батальонов, 68 эскадронов, 27 сотен при 266 орудиях общей численностью до 90 тысяч человек».

Блокадное кольцо вокруг Силистрийской крепости создавалось не только на левом берегу, но и на правом, валахском берегу. Там позицию заняла 8-я пехотная дивизия. Были заняты ближайшие к крепости острова на Дунае: острова Солган и Гопа – Камчатским егерским полком, Голый – Вознесенским уланским полком. Мост через реку Брач прикрыли Кременчугским егерским полком с легкой батареей.

Назначенный вести осадные работы под Силистрийской крепостью инженер-генерал Карл-Александр Андреевич Шильдер является одним из самых известных военных инженеров той эпохи. Начальник инженеров действующей армии был хорошо знаком с турецкой дунайской твердыней. Именно во многом благодаря его таланту русская армия в 1829 году овладела Силистрией: обошлось без кровавого штурма, русские сумели взломать фортификационный пояс вокруг крепости. И султанский гарнизон, оказавшись в безвыходном положении, капитулировал.

За тот успех полковник К.А. Шильдер был пожалован императором Николаем I Военным орденом Святого Георгия Победоносца 3-й степени. Для людей его чина такая боевая награда была не частой. В Крымскую войну он, уже генерал-инженер, вновь оказался под обновленными крепостными стенами Силистрии, опять возглавив осадные инженерные работы. Помощником ему в должности траншей-майора стал полковник Э.И. Тотлебен, которому суждено было стать одним из героев обороны Севастополя.

Осадные работы против вражеской крепости начались с ведения параллели (траншеи) к центральному форту Араб-Табиа, с расстояния в 1000 сажен. То есть вне дальности артиллерийского огня с форта. Ежедневно на земляные работы назначалось свыше тысячи – полутора тысяч человек. В осадных работах имелось много сложностей, отчего у Шильдера «расстройство нервов к этому времени достигло высшего напряжения».

Император Николай I писал генерал-фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу-Эриванскому из далекого города на Неве по два раза в неделю, интересуясь ходом осады сильнейшей турецкой крепости на Дунае. В письме от 11 мая самодержец писал главнокомандующему:

«Радуюсь очень, что ты велел приступить к осаде Силистрии. В теперешних обстоятельствах продолжаю полагать, что лучшего сделать нельзя. Пойдет ли осада спокойно – хорошо, выйдут ли турки с союзниками на выручку крепости – тем лучше, будет тогда случай их разбить.

Ты мне писал, что Шильдер обещает через две недели взять Силистрию, я доволен буду ежели и через четыре недели – и то хорошо!»

Осадные работы близились к завершению. 16 мая в темноте русские войска (2-я бригада генерал-майора Попова 8-й дивизии) предприняли штурм ключевого, хорошо укрепленного форта Араб-Табиа. Но перед этим турки, чувствуя опасность, совершили сильную вылазку из форта, но были отбиты контрударом двух пехотных батальонов, которыми командовал генерал Веселитский.

Вперед под барабанный бой пошли три батальона. Штурмующие сперва спустились в ров глубиной больше 3 метров, затем без лестниц взошли на глинистый крепостной вал такой же высоты. Солдаты штыками пробивали ступени в затвердившейся глине и восходили на вал Араб-Табиа, поражаемые ружейными пулями и картечными выстрелами пушек форта. Ночь оказалась плохим прикрытием атаки.

«Независимо от этих препятствий войска, воодушевленные присутствием старших начальников, лезли на вал, и по прошествии четверти часа все амбразуры с орудиями были в наших руках, и внутри Арабского укрепления завязалась та борьба не на жизнь, а на смерть, которая за какие-то минуты приводит к полной победе и поражению. Дрались банниками, прикладами, а то и просто схватившись друг с другом врукопашную, и не только нижние чины, но и офицеры…»

В ходе приступа получил смертельное ранение командовавший ими дивизионный начальник генерал-лейтенант Д.Д. Сельван. В критические минуты подкрепление к штурмующим батальонам не подошло, последовал приказ отступить: «Прозвучал тоскливый звук отбоя». На следующий день стороны заключили традиционное в таких случаях перемирие для уборки трупов и, возможно, тяжело раненных.

Неудачный приступ обошелся осаждающим потерями в 700 (или 933) человек нижних чинов и офицеров, в основном из состава посланной на приступ пехотной бригады. Потери среди генералитета, принявшего участие в штурме, оказались велики: погиб Сельван, ранения получили Веселитский, Костанда, князь Щербатов и был тяжело ранен граф Орлов.

Потери турецкого гарнизона (по официальной прокламации) составили всего189 человек, что весьма сомнительно. Об ожесточенности схваток за Араб-Табию в тот майский день свидетельствует такой факт: среди погибших в крепости оказался начальник силистрийского гарнизона Мусса Хулуси-паша, который считается «организатором турецкой артиллерии». Его сменил Гуссейн-паша, бывший комендантом Араб-Табии.

Император Николай I, ожидавший победных вестей с берегов Дуная, получив донесение о неудачной атаке Силистрийской крепости и больших потерях в людях, писал:

«Душевно скорблю о напрасной трате драгоценного войска и потерь стольких храбрых, во главе которых ставлю почтенного Сельвана, дорого заплатившего за свою излишнюю отвагу, но мир праху его: он умер геройскою смертью!»

В стане союзников неудачный штурм Силистрийской крепости, однако, вызвал большие опасения за ее ближайшее будущее. Французский командующий маршал Сент-Арно в тревоге писал: «Я боюсь, что крепость, решительно атакованная противником, не в состоянии будет долго сопротивляться».

Осада с ее инженерными работами и артиллерийскими дуэлями продолжилась. 28 мая генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич-Эриванский был контужен (вражеское ядро упало рядом с его лошадью), и оставил осадный лагерь, уехав в Калараш. Командование принял генерал-адъютант князь М.Д. Горчаков. Осадное кольцо благодаря стараниям инженер-генерала Шильдера продолжало сжиматься вокруг Силистрии. Считается, что под Силистрией сосредоточилась 90-тысячная (или 80) русская армия с 268 орудиями.

Шильдеру, которого называли «Баярдом русского инженерного корпуса», было суждено погибнуть под этой крепостью на правобережье Дуная. В день 11 июля 1854 года, обходя осадные работы во время вражеского артобстрела, он получил тяжелое ранение от взорвавшейся рядом пушечной гранаты (ему раздробило правую ногу) и через десять дней скончался в госпитале города Калараш. Когда об этой потере доложили государю, то Николай I в письме командующему действующей армией генерал-адъютанту князю М.Д. Горчакову высказал следующее:

«…Потеря Шильдера меня крайне огорчила, такого второго не будет ни по знанию, ни по храбрости».

Теперь осадными работами под Силистрией стал умело руководить Э.И. Тотлебен, который до прибытия на берега Дуная являлся начальником инженеров Гвардейского и Гренадерского корпусов. Перед этим он успел отличиться на Кавказской войне при взятии укрепленных аулов. На Дунае Тотлебен провел под огнем неприятеля ряд смелых рекогносцировок, ему принадлежал план атаки укреплений Калафата. На инженерную подготовку несостоявшегося штурма у него ушло 35 суток напряженных трудов.

Началось устройство новых осадных батарей. Артиллерийская пальба не утихала. 7 июня подготовленный им взрыв укреплений Араб-Табии посредством минной галереи имел успех. Образовавшаяся огромная воронка (удобовосходящий обвал в 20 сажен шириной) сразу же была занята пехотной ротой, которая огородилась турами.

Сильно встревоженные турки из форта Араб-Табиа незамедлительно сильно контратаковали импровизированное полевое укрепление противника. Но выбить русских из образовавшейся в их линии фортификаций опасной во всех отношениях бреши не смогли даже ценой заметных потерь. Теперь османы знали, что в самое ближайшее время, точнее – в часы начнется штурм Силистрийской крепости. Потеря Араб-Табии означала одно: внешняя линия обороны турецкой твердыни на Дунае взламывалась в самом сильном ее месте.

Генерал-лейтенант князь Горчаков старался не упустить верного шанса. На 8 июня назначается атака форта Араб-Табиа и соседнего форта Песчаный: в случае ее успеха открывался путь к крепостной цитадели. Был назначен штурмовой отряд. Но уже подготовленная атака не состоялась: в 2 часа ночи, за два часа до начала штурма Горчаков получил от генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского приказ снять осаду с Силистрии и начать отвод осадных войск на другой берег Дуная.

Причина крылась не столько в высадке десятков тысяч англо-французских экспедиционных войск в болгарской Варне, сколько в реальной угрозе со стороны недавно спасенной русским оружием Австрийской империи начать военные действия против России. Иначе говоря, Вена, воспользовавшись самым благоприятным случаем, оказала политическое давление на державу Романовых в своих «территориальных интересах». Дунай с его устьем она уже видела «своей рекой».

«Уныло встретили войска весть об отступлении» от Силистрии. Отступление русских войск проходило при надежном прикрытии армейского арьергарда под командованием генерала Хрулева (15-я пехотная дивизия, 1-й бригады 4-й легкой кавалерийской дивизии, казаков и дивизионной артиллерии). Вместе с русской армий с правобережья Дуная уходило несколько тысяч болгарских семей из соседних селений.

К 12 июня русские войска, осаждавшие крепость Силистрию, оставили болгарское правобережье Дуная и южную часть Добруджи, сняв за собой речные переправы. Все паромы и суда, из которых наводились мосты, были спущены вниз по реке к Измаилу под прикрытием пароходов и канонерских лодок. Противник их не преследовал и переправе не мешал. К сентябрю они, перейдя Прут, покинут территорию двух Дунайских княжеств.

При безрезультатной осаде Силистрийской крепости русская армия понесла убитыми и ранеными следующие потери: 6 генералов, 79 офицеров и 2122 рядовых и унтер-офицера (есть и другие данные: 419 убитых и 1783 раненых). В это число не входят умершие от болезней, а их было у той и другой сторон тысячи и тысячи.

Потери турецкой стороны достоверно неизвестны. Но Омер-паша в письме французскому маршалу Сент-Арно оценил потери силистрийского гарнизона в 1500 убитыми и ранеными, 6 человек пленными, которые исследователями ставятся под большое сомнение. Но известно, что турецкие донесения об их победах над русскими и о потерях, понесенных последними, вызывали смех у французских офицеров, бывшими советниками при армии Омер-паши.

Все же «провал» не столь уж долгого обложения вражеской дунайской твердыни связан с именем генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского. Главнокомандующий Дунайской армией уже видел, что энергичная осада Силистрии бесполезна. Союзники Турции высаживались в не столь далекой Варне. К августу там скопилось до 35 тысяч англичан и французов. Австрия, заключив конвенцию со Стамбулом, готовилась занять княжества Валахию и Молдавию (Молдову).

Штурм же дунайской крепости неминуемо приводил к совершенно бесполезным в той ситуации потерям в рядах кадровой армии. Взятую большой кровью Силистрию в той ситуации скорее рано, чем поздно, русской армии пришлось бы оставить если не туркам с союзниками, то австрийцам. Смысла защиты Силистрии после овладения ею не виделся никакой: от Варны к ней шел прямой путь, и не столь уж далекий.

И было чего опасаться. Портовая Варна на болгарском берегу Черного моря за самое короткое время превратилась в огромный многоязычный военный лагерь. На варненском рейде стояла армада военных кораблей и транспортов. Англичанин Уильям Рассел в своих мемуарах описал лагерь союзников в таких словах:

«Все пространство вокруг Варны на расстоянии двух-трех миль от города было покрыто палатками. Трава и кустарник исчезли совершенно, поля превратились в песчаную равнину, перепаханную колесами повозок и ногами волов и лошадей. В этом палаточном городе обитало не менее 40 000 тысяч человек – французов, англичан, турок и египтян, а сама Варна до предела была набита солдатами.

На рейде стояло до трехсот судов, готовых выйти в море по первому сигналу…»

Поэтому по настоянию И.Ф. Паскевича-Эриванского столичный Санкт-Петербург в лице самодержца Николая I принял единственно верное тогда решение. В ночь с 8 на 9 июня, когда русские войска уже изготовились к генеральному штурму силистринских укреплений, полководец прислал князю М.Д. Горчакову приказ снять осаду.

Перед этим светлейший князь Варшавский Паскевич-Эриванский в одном из своих писем в столицу дал такое обоснование будущему решению снять осаду с турецкой крепости Силистрия. Генерал-фельдмаршал с убеждением в своей высокой правоте писал следующее:

«Имея против себя от 80 до 90 т. турок и французов, на фланге сильную крепость, а в тылу реку в разливе, с неверною переправою, мы никак не могли бы удержаться, на правом берегу и должны были бы отойти…

Если даже мы возьмем Силистрию, то это не принесет нам много пользы, ибо должны будем оставить ее, когда в тылу будут Австрийцы…»

В конце июня начался организованный выход русских войск из Валахии и Молдавии. Отходу их никто не препятствовал. Перешедшая через Дунай турецкая армия Омер-паши медленно двигалась вслед и 10 августа 1854 года вступила в Бухарест, не приветствуемая местными жителями и колокольным перезвоном.

Но турецкими Дунайские княжества и город Бухарест не стали. В то же время границу Валахии столь же беспрепятственно перешли австрийские войска. Они, согласно соглашения союзных Англии и Франции с правительством Оттоманской Порты, «сменили» турецкие войска в княжествах и Бухаресте, заняв их значительными силами. Но к дунайскому устью предусмотрительные австрийцы не двинулись, чтобы там не столкнуться с русскими войсками.

В конце июня 1854 года начался и в конце августа завершился полный вывод русских войск – более ста тысяч человек из Дунайских княжеств. Маневр отвода целой армии совершался по предписаниям главнокомандующего генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, князя Варшавского оперативно и успешно. Он словно предчувствовал, что заботливо выведенная им с территории Валахии и Молдавии армия очень скоро востребуется совсем в другом месте. Таким местом могло быть только южное порубежье России, вероятнее всего Крым.

Одна из английских газет писала в те дни следующее: «Отход русской армии носит, по-видимому, скорее стратегический, чем политический характер. Московитский генерал выгадывает при этом, получая возможность сосредоточить свои войска на хорошей позиции, где они смогут передохнуть после страданий, перенесенных в Добрудже и причиненных им турками на левом берегу Дуная. Они будут ближе к своей продовольственной базе, продолжая в то же время оккупацию значительной части территории, занятой в прошлом году. Наконец, он приобретает позицию, грозную даже перед лицом превосходящих сил (турецких и союзников)».

Не был оставлен ни один из 27 тысяч больных и раненых. С русскими уходили болгарские, сербские и часть румынских повстанцев, сражавшихся против турок. Уходящих по пятам преследовала эпидемия холеры, которую завезли в портовую Варну, в приморскую Болгарию, французские колониальные войска.

«Холерная» страница Восточной войны такова. Высадившийся в Варне 40-тысячный французский десант в своей основе имел войска, набранные в североафриканских колониях Франции. Ими командовал обер-шталмейстер маршал А.Ж. Сент-Арно. Санитарное состояние колониальных войск в составе десанта оставляло желать много лучшего. Когда часть союзных сил сделала движение из Варны на север, в приморскую Добруджу, эпидемия холеры уже свирепствовала во французском десантном корпусе. С каждым днем она принимала все более страшные размеры.

Эпидемия холеры в лагерях под Варной сопровождалась большой смертностью. К началу переброски войск союзников в Крым в их составе умерло 7 тысяч солдат и офицеров и почти в два раза больше было госпитализировано. Маршалу А.Ж. Сент-Арно, бывшему военному министру Франции, блестяще подготовившему для Луи Наполеона государственный переворот, пришлось отказаться от активных действий в Придунавье. По крайней мере, до «полного выздоровления» французской Восточной армии, основу которой составляли колониальные войска.

Эпидемия холеры стала не единственной бедой для высадившихся под Варной союзных войск. Англичане и французы во время «марша на Крым» из-под Варны подхватили также и дизентерию, «болезнь грязных рук», усугубленную еще и «плохой» питьевой водой. Ее недоставало союзникам в засушливой Добрудже и на крымской земле. К слову говоря, холера и дизентерия в истории войн очень часто сопутствовали друг другу, так что Крымская война здесь не смотрится каким-то исключением из правила.

Ряд исследователей считает, что русская армия оставляла Дунайские княжества – Валахию и Молдавию с тем, чтобы, когда ситуация в начавшейся войне изменится, вновь вернуться на эти земли. Только этим можно объяснить обращение 16 июля чрезвычайного и полномочного российского комиссара в княжествах генерал-лейтенанта барона А.И. Будберга к жителям Валахии:

«Его величество император всероссийский, царь польский, покровитель княжеств Молдавия и Валахия и покровитель всех исповедующих православную веру, постановил отозвать на самое короткое время императорские войска из нездоровых придунайских местностей, чтобы расквартировать их в более здоровой возвышенной местности.

Неприятель по своей близорукости вообразил, что мы отступаем в страхе перед ним, и попытался поэтому атаковать наши отходящие войска. Но едва верховный главнокомандующий князь Горчаков отдал приказ об отражении атакующих, как они позорно бежали, оставив оружие и боевые припасы, захваченные нашими доблестными солдатами.

С наступлением более благоприятного времени года мы возвратимся к вам с оружием в руках, чтобы навсегда освободить вас от варваров-турок. Наше отступление будет выполнено с предосторожностями, без поспешности, дабы противник не мог вообразить, что мы бежим перед ним».

С полным выводом войск Дунайской армии генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич-Эриванский окончательно передал главное командование генералу от артиллерии М.Д. Горчакову (других кандидатур император Николай I упорно не видел) и уехал в свое гомельское поместье. А оттуда – в Варшаву, вновь вступив в управление Царством Польским и номинально оставаясь во главе действующей армии, рассылая приказы от своего имени. Расквартированная здесь Западная армия стерегла австрийцев по всей линии государственной границы.

Тем временем выведенные из Придунавья русские войска спешили из Бессарабии в Крым. Там начала высаживаться союзная англо-французская экспедиционная армия. Дать в море сражение огромной армаде десантных сил было уже некому: Черноморский флот затворился в морской крепости Севастополь.

Однако с отводом русских войск с левобережья Дуная было не все так просто. Полководец султана Омер-паша (Омер Лютфи-паша) после ухода русских войск из-под Силистрийской крепости, к которому вернулась воинственность духа, вознамерился перехватить у противника инициативу в войне. В его тылах находилась Варна, что придавало паше уверенности в действиях. Он решил сам начать наступательные операции, сосредоточив у Рущука более 30 тысяч войск. Здесь намечалось перейти Дунай и вторгнуться в Валахию.

Однако там, у Журжи, перед османами встал заслоном 6-тысячный отряд генерал-лейтенанта Ф.И. Соймонова в составе пехотной бригады (два полка), двух артиллерийских батарей и Павлоградского гусарского полка. На тот день он был усилен отрядом генерал-майора А.К. Баумгартена (Тобольский пехотный полк, батарея и эскадрон улан).

Сражение при Журже началось с 21 июля, когда турецкая артиллерия обстреляла город, имевший крепостные укрепления. На следующий день батальон русской пехоты с 8 орудиями, пройдя по мосту, занял юго-западнее Журжи остров Родоман вблизи северного берега Дуная. 23 июля турки заняли соседний остров Макан и 25-го числа начали переправу через реку главными силами: Омер-паша прицеливался к Журже. Он сумел стянуть сюда с правобережья большое число различных судов.

Первая атака османов на острове Родоман отражалась силами трех батальонов Томского полка, которыми командовал генерал-лейтенант С.А. Хрулев. Турки, потерпев неудачу, усилили свои атакующие силы, имея еще большое и заметное численное превосходство. В ответ Соймонов прислал на помощь два батальона Тобольского полка. До ночи на Родомане шла жаркая перестрелка, которая порой переходила в рукопашные схватки.

О том, как 25 июля 1854 года протекало ожесточенное, подзабытое сражение на дунайском левобережье под Журжей, говорится в «Записках офицера о Дунайской кампании»:

«Войска бились в самых невыгодных условиях, некоторые части были три дня без горячей пищи, раненых отвозили под палящими лучами солнца, на соломе, без перевязок. Русский солдат перестал доверять ружью, видя, насколько оно хуже неприятельского. «Солдаты умеют отлично расправляться штыком, но стреляют торопливо, не целясь, на ружье свое мало надеясь», – говорит участник боя. И делает общий вывод: «Нам нужны лучшие ружья и хорошие головы, а с турками мы справимся».

Русская армия покидала Дунайские княжества, и потому упорствовать под Журжей ей смысла не было никакого. Поэтому в ночь на 26 июля генерал-лейтенант Ф.И. Соймонов приказал разрушить мост, который соединял остров Родоман с берегом, и отвел свой отряд сначала к Журже, а затем еще дальше, заняв временную позицию на высотах у Фратешти. Там сосредотачивались крупные силы русских войск, прикрывавших путь к столице Валахии городу Бухаресту (ныне столица Румынии).

Наступать на Фратешти от захваченной Журжи турки не стали, вполне удовлетворившись достигнутой победой. К тому времени Омер-паша уже знал, что русские отдельными отрядами начали отход из западной и южной частей Валахии в направлении пограничного Прута, оставляя занимаемые позиции. Знал он и другое: союзный генералитет в Варне рвется в бой, наставляемый из королевского Лондона и имперского Парижа.

Так завершилось сражение у Журжи. Потери русской стороны в нем составили 342 убитыми и 473 ранеными (по другим данным более тысячи человек), турецкая сторона, по показаниям пленных, понесла урон до 5 тысяч человек.

Генерал-адъютант князь Горчаков, собравший у Фратешти 46 батальонов пехоты, 60 эскадронов кавалерии и 4 казачьих полка при 180 орудиях и изготовившийся к сражению, тщетно поджидал подхода армии Омер-паши. Но тот, осторожничая, оставался у Журжи, не проявляя ожидаемой от него со всех сторон активности. Тогда генерал от артиллерии М.Д. Горчаков отправил в Крым 16-ю пехотную дивизию, а затем продолжил неспешный выход из Дунайских княжеств. Его не тревожили и не преследовали.

Так завершилась «дунайская фаза» очередной русско-турецкой войны, которую в Европе уже называли Восточной, а в России еще не называли Крымской. Можно сказать, что для воюющих сторон эта фаза оказалась по ожидаемым результатам «нулевой», но с потерями в тысячах человек убитыми и ранеными, а еще больше умершими от болезней.

После того как генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич-Эриванский снял осаду с крепости Силистрия, гарнизон которой так и не дождался штурма, и увел русскую армию за Дунай, а затем и за Прут, дунайский театр Восточной войны потерял всякое значение, и кампания 1854 годом там фактически закончилась.

Дунайская кампания велась значительными силами русской полевой армии. Достаточно сказать, что последние ее войска вошли в Дунайские княжества летом 1854 года, перед самым оставлением Валахии и Молдавии. Численность же русских войск, введенных в них в 1853 и 1854 годах, соединения и части, известны по «Запискам» офицера главной армейской квартиры полковника П.К. Менькова:

«…В июнь и июль месяцах 1853 года вступили – 4-й пехотный корпус, 2-я бригада 15-й пехотной дивизии с артиллерией, 5-я легкая кавалерийская дивизия с артиллерией и донские казачьи 25, 34 и 37-й полки – всего 71 869 человек

В август и сентябрь месяцах – жандармский эскадрон и донские казачьи № 9, 38 и 40 полки – 2602 человек.

В декабрь 1853 года и январь 1854 года – 1-я бригада 15-й пехотной дивизии с артиллерией, 2-я бригада 14-й пехотной дивизии с артиллерией, 5-й стрелковый и 5-й саперный батальон, 3-й пехотный корпус и донские казачьи № 22 и 42 полки – 75 312 человек.

В апрель, май и июнь месяцах 1854 года – 2-й резервный кавалерийский корпус с двумя уральскими полками, 6-я пехотная дивизия с ее артиллерией и казачьим полком, 16-я пехотная дивизия с артиллерией и 1-я бригада 6-й легкой кавалерийской дивизии – 48 702 человек.

А всего за год с июня 1853 года по июнь 1854 года в княжества введено – 198 485 человек».

Вокруг того, почему русская армия ушла с берегов Дуная, с территории Дунайских княжеств – Валахии и Молдавии за реку Прут в Бессарабию, по сей день ведутся дискуссии историков и литераторов. Николаевского полководца генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского порой через много лет после Крымской войны обвиняют в том, что такого решения принимать не следовало бы. Однако, думается, осуждают зря.

Но… Иван Федорович Паскевич как наместник в Царстве Польском видится в отечественной истории государственником, да еще с военным дарованием, способным мыслить стратегически. Поэтому он еще в начале мая 1854 года писал (или, есть суждение, что говорил лично) государю-самодержцу, которому служил с декабря 1825-го верой и правдой, следующее:

«Княжества занимать мы не можем, если австрийцы с 60 000 появятся у нас в тылу. Мы должны будем тогда их оставить по принуждению, имея на плечах сто тысяч французов и турок. На болгар надежды не много. Между Балканами и Дунаем болгары угнетенные и невооруженные; они, как негры, привыкли к рабству. В Балканах и далее, как говорят, они самостоятельнее; но между ними нет единства и мало оружия. Чтобы соединить и вооружить их, надобно время и наше там присутствие. От сербов при нынешнем князе ожидать нечего, можно набрать 2 или 3 тысячи, но не более: а мы раздражим Австрию. В Турции ожидали бунта вследствие нововведенний, но до сих пор это не подтверждается…

Злость Австрии столь велика, что, может быть, она объявит к нам новые претензии, несмотря даже на очищение княжеств».

«Тревога» за позицию Австрийской империи в событиях на Дунае, которые могли перекинуться и на Балканы, не оставляла Николая I и сильно заботила российский МИД. И надо сказать, то, что австрийская армия оказалась не на стороне врагов России в 1854 году, во многом было заслугой николаевской дипломатии. В том году на Венской конференции князь А.М. Горчаков сумел выиграть «борьбу» за Австрию. Дело, как он описывет ее в воспоминаниях, обстояло так.

Позиция Австрии в ходе Крымской войны много значила для России. На состоявшейся в Вене конференции российскую делегацию возглавил (будущий светлейший) князь Александр Михайлович Горчаков. Он получил от императора Николая I самые широкие полномочия, чтобы удержать Вену и Берлин от союзничества с Лондоном и Парижем. Причем назначение состоялось вопреки позиции тогдашнего министра иностранных дел графа Нессельроде.

Путь в Вену лежал через Варшаву, где полномочный посланник встретился с генералом Редигером, командовавшим русской армией, расквартированной в Польше. Тот просил князя Горчакова сделать от него все зависящее, лишь бы только оттянуть не менее чем на шесть недель вторжение австрийской армии на территорию России, что реально ожидалось. Этих шести недель должно было хватить для подготовки русской армии на польско-австрийской границе для отражения вторжения.

По прибытии в Вену князь А.М. Горчаков сумел в самое ближайшее время получить аудиенцию у австрийского императора Франца Иосифа. Беседа российского посланника с ним длилась с глазу на глаз долгих три часа. Горчаков в своих мемуарах о том рассказывал так:

«…Я ясно видел, что его правительство было всецело на стороне врагов России, и только он лично еще колебался. Несколько раз я вставал в готовности прервать нашу беседу и удалиться. Всякий раз император австрийский удерживал меня в своем кабинете. Вдруг меня осенила мысль наклонить колебания императора на нашу сторону.

– Государь, – сказал я, – я в полнейшем восторге от вашего приема и вашего внимания ко мне, и как жаль, что не далее как через два дня я должен буду вас покинуть и вернуться в отечество.

– Как так? – внезапно встревожился мой августейший собеседник.

– Да! Ваше Величество, – (выдумал я весьма смело). – Я имею положительное приказание не медлить ни единого часа, как скоро хоть один солдат Вашего Величества перейдет границу и вступит в княжества Молдавии и Валахии, – немедленно выехать из Вены и прервать сношения нашего двора с правительством Вашего Величества. Мне же известно, что Ваше Величество послало уже повеление генералу К., дабы тот перешел границу.

Франц Иосиф глубоко задумался и, смущенный, долго ходил по кабинету. Наконец, подошел ко мне, положил обе руки на плечи и сказал: «Князь Горчаков! Прежде чем вы дойдете до дому, генерал К. получит повеление мое не переходить границу».

Австрийский император сдержал данное им в тот день свое слово, но австрийские войска все же побывают в Дунайских княжествах, но на самое короткое время. Такой шаг Вены вызовет недовольство и Парижа, и Лондона. Что же касается императора Николая I, то он наградит князя А.М. Горчакова за успешное исполнение миссии в Вене орденом Святого Александра Невского.

Воцарившийся император Александр II сменит графа Нессельроде на посту главы российского МИДа за явные провалы на дипломатическом поприще. 15 апреля 1856 года новый венценосец из Романовых подпишет высочайший указ, который гласил:

«Чрезвычайному Посланнику и Полномочному Министру Нашему при Императорском Австрийском Дворе Тайному Советнику Князю Горчакову, Всемилостивейше повелеваем быть Министром Иностранных дел».

…Паскевич-Эриванский, обладатель драгоценного фельдмаршальского жезла за подлинные полководческие заслуги, понимал, что экспедиционные войска англо-французов и стоявший у Варны огромный флот не пойдут на Россию через Дунай и Прут. Они к этому, то есть оторваться от акватории Черного моря, были просто не готовы. Главной целью их были и будут берега Новороссии, Крым, а в нем морская крепость Севастополь. Он и станет камнем преткновения в ходе Восточной, а для России Крымской, войны.

Здесь князь Варшавский ни в чем не ошибся. Он ясно понимал и то, что действующая на Дунае армия в самое ближайшее время потребуется для защиты черноморского побережья и в первую очередь Крыма. Паскевич, как говорится, смотрел в воду.

Основание же для отвода русской полевой армии на левый берег Дуная и далее в российские пределы у генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского было более чем веское. Это было письмо императора Николая I от 13 июня, в котором предлагалось снять осаду с крепости Силистрия лишь в случае возникновения непосредственной угрозы со стороны австрийской армии.

Союзники на время снятия осады с крепости Силистрия «сидели» в Варне третий месяц без движения, теряя тысячи человеческих жизней из-за свирепствовавших в их лагере эпидемий. Их занесли на болгарскую землю французские колониальные войска. Но в то же время из Европы прибывали в варненский порт новые пополнения, провиант, армейское снаряжение, различного рода припасы и… новые указания из метрополий, поскольку война для еще не воевавших на юге России английских и французских войск продолжалась.

Известие о том, что русская армия, сняв осаду с Силистрийской крепости, возвратилась за Дунай и оставляет Валахию, заставила англо-французов изумиться: такая «впечатляющая победа» на берегах Дуная досталась туркам, а не им. Неслучайно же командующий французским экспедиционным корпусом (Восточной армией) маршал А.Ж. Сент-Арно в сердцах писал жене такое:

«Не могу прийти в себя от шока, который испытал из-за позорного отступления русских. Я бы с ними непременно расправился, сбросил бы их в Дунай…»

Тот же маршал Сент-Арно, пытаясь разгадать причины ухода русской армии с берегов Дуная, высказывал следующее мнение: «…Никакая военная необходимость не заставляла (их)… отступать».

В своих военных трудах прозорливый Фридрих Энгельс, много размышлявший на страницах английской печати об идущей Восточной (Крымской) войне, писал, что для русских взятие Силистрии явилось бы выигрышем, а оттеснение их от этого пункта – почти проигрышем кампании. Можно сказать, что так и случилось.

Дунайская кампания закончилась для русской полевой армии и для воюющей России так, как это кратко описано известным историком старой России генерал-лейтенантом А.М. Зайончковским в его труде о Восточной войне 1853–1856 годов:

«…Турки, не занимая Журжи с Слободзеи, усиленно строили между этими пунктами предмостное укрепление, и когда 1 июля князь Горчаков в своей постоянной нерешительности относительно того, атаковать или не атаковать турок, произвел усиленную рекогносцировку их расположения, то неприятель так успел укрепиться на левом берегу Дуная, что всякая мысль об атаке была отброшена. Приходилось ожидать наступления союзников (что, однако, в их планы не входило), с одной стороны, а с другой – нельзя было быть уверенным в нейтралитете Австрии. Поэтому, простояв на избранных позициях до 14 июля, мы начали свой окончательный отход за Серет и Прут.

15 июля наши войска выступили к Бухаресту. 20-го, минуя Бухарест, войска достигли с. Марезены, а затем через Синешти и Кашарени подошли к Бузео 27 июля. Начиная с 1 июля по 16-е наша главная квартира оставалась в Фокшанах, откуда излишние тяжести и больные были отправлены в Яссы. 25 июля в Бузео прибыл отряд генерала Липранди и оттуда двинулся на Фокшаны к Бырлату. 30 июля отряд генерала Лидерса в составе 15-й пехотной дивизии, 3 стрелковых батальонов, трех рот 5-го саперного батальона и Валахской батареи выступил к Браилову, куда и прибыл 30 июля. Отряд же генерала Ушакова продолжал по-прежнему оставаться на правом берегу Дуная (близ его устья, на земле Добруджи. – А.Ш.).

В конце августа князь Горчаков с главными силами вверенной ему армии переправился на левую сторону Прута у Скулян; затем и войска генерала Ушакова, очистив Добруджу, расположились у Измаила. Вслед за нашим уходом подвигались вперед турки, и 10 августа Омер-паша вступил в Бухарест. Тогда же перешли границу Валахии австрийцы и сменили турок в княжествах по соглашению союзных держав с турецким правительством».

В Стамбуле, в окружении султана, такой «победный» для себя исход войны на берегах Дуная решили отметить массовым награждением людей военных. Тому был редчайший повод. Еще бы: армия неверных без решающего сражения отступила перед армией Омер-паши. По такому случаю учреждаются сразу две медали. Одна называлась «Медаль заслуг», датировалась 1854 годом и предназначалась для награждения участников боевых действий в Придунавье.

Вторая называлась «За оборону Силистрии». На этой крупной размерами медали на лицевой стороне была изображена тугра султана, а на оборотной стороне – крепость Силистрия. Наградная медаль выдавалась всем чинам крепостного гарнизона, избежавшего генерального приступа, а также находившимся при нем немалым числом английских и французских офицеров, состоявших в турецкой армии военными советниками и инструкторами.

Дунай и Прут вновь обрели статус пограничных водоразделов. Война больше не опаляла их берега, хотя длилась фактически еще два года.

В мемуарных «Записках Петра Кононовича Менькова», тогда армейского полковника при штабе Главной квартиры, есть красочное, ироническое описание того, как русская армия оставляла Дунайские княжества и уходила в пределы Бессарабии:

«Многим и очень многим грустно было расставаться с Дунайскими княжествами, в которых, хорошо или дурно, прожили полтора года. Многие из военных чиновников и статских офицеров завели середечные и всякие другие привязанности. Иной покидал гувернантку, другой разставался с поношеною актрисою французской сцены; иные хотя и ни с кем не раставались, как-то совестились смотреть в глаза жителей, которых после радушного приема бросали на жертву новых пришельцев, конечно, менее умеренных, чем русские.

С каким-то странным равнодушием, но без злобы и сожаления смотрели жители Бухареста на отъезжающих военных чиновников и статских офицеров и генералов!..

…Кто не видал движение большой массы войск по одному направлению, тот не поймет отступательного движения армии с многочисленными ее штабами!..

Дормез, коляски, фургоны и брошеванки, различных видов и конструкций тарантасы, тележки и нейтычанки; денщики, казаки; борзые, лягавые и всякого рода собаки; заводные лошади, писарские телеги, пьяный фурштат, провиантские обозы, отвозившие запасы; обозы с больными, беглый извозчик и подозрительные фургоны с сомнительными женщинами; жандармы – блюстители порядка… все это в страшном беспорядке, мешаясь с войсками, перерезывало им путь…

Вся дорога от одного этапа до другого была загромождена!..

Неприятель не преследовал!

Арьергардом командовал «опытный генерал граф Анреп-Эльмпт»; постами заведовал полковник Бонтан, один из тех «промышленников», которые вертясь повсюду и болтая о своей храбрости, распорядительности и любви к России, весьма удачно сами составляют себе репутацию… Подобные люди являются везде – то в Калафате, то на флотилии, плавающей по Дунаю со совершенною безопасностью от Рущука до Силистрии, то в аванпостной перестрелке у Бузео, словом таких «промышленников» вы встретите везде, кроме своего места!..

…Во время обратного движения главных сил в пределы Империи на Нижнем Дунае, на правом берегу реки, в отряд генерал-лейтенанта Ушакова, занимающем Тульчу и Исакчу с передовым отрядом в Бабадаге и постами на Трояновом валу, произошло какое-то неясное обстоятельство. Союзники и турки или просто одни турки показались в Кюстенджи, оттеснили наши посты к Бабадагу и вдруг исчезли, – не осталось врага ни в Кюстенджи, ни перед казачьими постами!..

Чудо это впоследствии объяснилось весьма просто – передовыми постами и всеми аванпостами командовал генерал-майор Стоббе, который прямо из смотрителей госпиталей попал в командиры гусарской бригады!

Турки и генерал Стоббе фехтовали в потемках!..

…С 16 июля главные силы южной армии потянулись по Валахии и Молдавии и 4 сентября прибыли в Скуляны, где получено было грустное известие о высадке неприятельских союзных войск в Крым…

…Штаб южной армии был помещен в Кишиневе.

Главные силы армии расположились в Бессарабии и, выйдя на левом своем фланге в связь с войсками отряда генерала Лидерса, заняли все течение Прута наблюдательными постами.

20 октября часть войск, бывшая еще на правом берегу Дуная, перешли в Южную Бессарабию…

…В октябре месяце 1853 года войска наши занимали княжества. Мысль о переходе за Дунай, о движении за Балканы и даже о завоевании Константинополя вертелась не в одной горячей голове!..

20-го октября 1854 года все наши силы были в пределах Империи и гордый враг попирал ногами землю родную – он был в пределах Святой Руси!..»

После бесславного завершения Дунайской кампании Восточная война для Российской империи династии Романовых превращалась из наступательной в чисто оборонительную, в Крымскую войну. До самого ее окончания вне пределов Отечества русская армия воевала только силами Отдельного Кавказского корпуса на территории восточной окраины Оттоманской Порты. Там были блестящие победы. На берегах же Черного, Азовского и Балтийского морей, Северного Ледовитого и Тихого океана она вместе с флотом защищала родную землю, не помышляя о нанесении ответных ударов.

Дунайский театр военных действий как таковой фактически перестал существовать. Боевые действия периодически вспыхивали только в дельте Дуная, в ее устье. Но теперь бои там зачинались не турками, а англичанами с их «флотскими возможностями», которые тешили себя надеждой лишить Россию контроля над «дунайскими воротами» в Черное море, запереть для нее вход в великий речной путь Европы. Но Британия этого добьется не на поле боя, а при заключении Парижского мира 1856 года.

Наиболее серьезным делом на самом окончании дунайского понизовья стало нападение англичан на Сулин в дельте Дуная 26 июня 1854 года. Результат его огорчил не только союзное командование на Черном море, но и далекий Лондон, где строились далеко идущие планы в военном сокрушении России. Лишение ее Дуная с «суворовским» Измаилом было лишь малой частью того, что задумывалось и хотелось.

Союзники на второй год Восточной войны выказали серьезные намерения завладеть дельтой Дуная, чтобы запереть русскую речную военную флотилию, базировавшуюся на Измаил. Речь шла о захвате сулинского устья, точнее – городка Сулин, который являлся одновременно и небольшим морским портом. Десантная операция проводилась в ночь 26 июня 1854 года «в два часа пополудни». Ее проведение возлагалось на небольшую эскадру малых английских и французских кораблей, которой было поручено блокировать выход из Дуная в Черное море и прервать здесь связь морем с Одессой.

Сулин входил в зону ответственности Особого отряда генерал-лейтенанта А.К. Ушакова, действовавшего на Нижнем Дунае. Отряд преимущественно состоял из пограничных стражников и донских казаков, которые несли здесь порубежную службу на 137 кордонах, в каждом из которых находилось от 4 до 35 человек. Кордоны с началом войны представляли собой цепь береговых опорных пунктов, которая растянулась от речного порта Рени до морского порта Сулин.

В состав сил генерала Ушакова входил отряд греческих (балканских) добровольцев (рота, свыше ста человек) под командованием капитана (поручика) Аристида Хрисовери, родившегося в Болгарии и учившегося в Одессе. Часть этой роты, как кордон, в те дни находилась в Сулине.

Перед этим противник уже совершил ряд нападений на русские пограничные кордоны в дельте Дуная. Так, 9 июня 1854 года англичане предприняли нападение на кордон Волчок, располагавшийся южнее килийского устья Дуная. В тот день английский десант силой в 500 человек, высадившийся с подошедших к берегу 3 пароходов и 2 фрегатов, атаковал кордон. Но командовавший здесь пограничной стражей штабс-капитан Ананьев сумел так грамотно организовать защиту Волчка, что вражескому десанту, несмотря на огневую поддержку корабельной артиллерии, пришлось возвратиться на свои суда, которые «отошли на три версты (от кордона) и ушли в море».

Через два дня, 11 июня, та же эскадра из пяти вымпелов беспрепятственно обстреляла с моря еще два пограничных кордона – Шаганский и Сибирский. Оба кордона с их деревянными постройками были сожжены, а пограничной страже пришлось «удалиться».

Через несколько дней англичане на рассвете, прикрываясь сильным туманом, высадили с баркасов десант в несколько сотен человек на оба дунайских берега в устье сулинского рукава. Вставший перед британцами пограничный пикет, состоявший из десяти конных казаков, разумеется, должного сопротивления оказать им не смог и отступил от берега. У местного населения были отобраны «провиант и домашняя птица», после чего десант возвратился на свои суда, стоявшие на сулинском рейде.

Перед рассветом 26 июня англичане высаживали десант на 9 баркасов, вооруженных пушками малого калибра и конгревовыми ракетами. Впереди баркасов на шлюпке к берегу спешил командир десанта капитан Гайд-Паркер-младший (его отец Паркер-старший был первым морским лордом Адмиралтейства). Он командовал 4-пушечным колесным фрегатом второго класса «Файербранд». Англичане намеривались высадить на причале таможенного карантина у порта Сулин более 700 человек. Пристань окружало укрепление в виде земляного вала и частокола. С флангов обойти ее было почти невозможно: это были болота, заросшие камышом.

Когда до пристани оставалось метров 15, из-за частокола раздался ружейный выстрел, который сразил наповал королевского морского офицера. Последовавший залп из нескольких ружей поразил тех, кто находился в шлюпке и ближайшем баркасе. Так завязался бой англичан-десантников с небольшим отрядом (всего 25 человек) греческих добровольцев во главе с Аристидом Хрисовери.

Жаркий бой за сулинский порт длился полтора часа. Его защитники укрепились в деревянных строениях таможенного карантина. Соотношение людей было 1 к 28. Англичане при поддержке корабельной артиллерии трижды ходили в атаку, потеряв при этом убитыми и ранеными 6 офицеров и 72 человека из нижних чинов. Бой закончился тем, что в результате попаданий конгревовых ракет, гранат и огня корабельной артиллерии деревянные постройки загорелись, и греки-добровольцы отступили из Сулина, унося с собой раненых и тела погибших (их число не известно). Англичанам, кроме пожарища, не досталось и трофеев, то есть брошенного оружия.

Сулин на дунайском театре военных действий имел немалое значение в силу своего исключительного местоположения. Так, академик Е.В. Тарле писал следующее: «…Городок Сулин на острове в дельте Дуная принадлежал России, и Россия владела фактически контролем над всей торговлей, шедшей через устье Дуная».

Военный историк А.М. Зайончковский о значении Сулина писал: «Удержание в своих руках устьев Дуная для нас имело весьма важное значение, так как этим мы препятствовали вторжению неприятельской флотилии в эту реку, да, кроме того, после отступления из Силистрии только отряд генерала Ушакова продолжал владеть обоими берегами Дуная».

Англичане, как говорится, взяли пожарище на болотистом острове с боя. Заменившему убитого капитана Гайд-Паркера лейтенанту Пауэллу в победном донесении, отправленном в лондонское Адмиралтейство, пришлось оправдываться за понесенные несоразмерные потери в сулинском бою, в котором «корабли ее величества «Файербранд» и «Везувий» атаковали батареи Сулина» (которых не было), а капитан Гайд-Паркер «геройски пал», когда во главе своих десантников шел на «приступ палисадной батареи на Дунае».

Донесение лейтенанта королевского флота Пауэлла было зачитано в английском парламенте, и вызвало там нескрываемое раздражение. Это была не та ожидаемая виктория, чтобы ее приветствовали члены парламента.

Сулинский бой был одним из многих, которые состоялись в ходе Крымской войны на дунайских берегах и в устье Дуная. Англо-французам боевой успех в них сопутствовал не так часто и «затворить» на речных водах русскую военную флотилию они так не смогли, уже не говоря о ее истреблении. А вот имя греческого добровольца Аристида Хрисовери, который командовал защитой пристани и самого сулинского таможенного карантина, в архивных документах той уже далекой от нашего времени войны сохранилось:

«Командующий войсками 3, 4 и 5-го пехотных корпусов по канцелярии 16 августа 1854 г. № 1699 в с. Фокшаны.

Господину Военному министру.

Из журнала военных действий, препровожденных к Вашему сиятельству при отзыве моем 5 июля за № 2214, Вы изволили быть извещены, что Аристид Хрисовери, служивший прежде в греческих войсках поручиком, собрав партию волонтеров, сделал в Сулине засаду, и при появлении там 26 минувшего июня английских баркасов так хорошо действовал со своим отрядом, что находившийся на этих баркасах английский капитан, командир парохода убит и сверх того убито и ранено английских 6 офицеров и 72 нижних чина.

Получив ныне засвидетельствование командующего войсками на низовье р. Дуная, генерал-лейтенанта Ушакова 3-го, что поручик Хрисовери оказал в том деле примерную распорядительность и отличную храбрость, и имея достоверные сведения, что в оном действительно убит помянутый английский капитан, – я покорнейше прошу Ваше Сиятельство – исходатайствовать Всемилостивейшее Его Императорского Величества благоизволение на пожалование Хрисовери ордена Св. Анны 3-й ст. с бантом.

Генерал-лейтенант Горчаков».

Сулинское дело показало, что англо-французы на Дунае способны только на высадку небольших тактических десантов для разрушения здесь линии русских пограничных постов, и не более того. Это подтверждало то, что серьезной десантной операции союзное командование на западной окраине черноморского побережья России не планировало. Все его внимание было приковано к Крыму. Да и лишних сил у него не имелось.

У славного для русского флота Синопского морского сражения была своя прелюдия. С наступлением осени 1853 года стало ясно, что новой турецкой войны России не избежать. Реальным виделось и то, что она будет со стороны противного стана коалиционной, как то было в далеком уже 1812 году. О том, в какой ситуации оказалась николаевская Россия, академик Е.В. Тарле писал следующее:

«Черные тучи сгустились катастрофически быстро и обложили со всех сторон политический горизонт. Начинается война с Турцией, позиция Наполеона III и Пальмерстона делается все более угрожающей. И в Петербурге понемногу крепнет сознание, что живые опасения наместника Кавказа князя М.С. Воронцова имеют реальное основание и отнюдь не объясняются только старостью умного и лукавого Михаила Сергеевича. Если турки, а с ними французы и англичане в самом деле подадут вовремя существенную помощь Шамилю, то Кавказ для России будет потерян и попадет в руки союзников.

Нужного количества войск на Кавказе нет, – это одно. А другое – турецкая эскадра снабжает восточное кавказское побережье оружием и боеприпасами. Отсюда вытекают два непосредственных задания русскому Черноморскому флоту: во-первых, в самом спешном порядке перевезти более или менее значительные подкрепления из Крыма на Кавказ и, во-вторых, обезвредить разгуливающие в восточной части Черного моря турецкие военные суда.

Оба эти дела и сделал Нахимов…»

Императору Николаю I нельзя отказать в понимании складывающейся ситуации вокруг его империи. И в частности, на Кавказе, который в последних турецких войнах, начиная с царствования Екатерины Великой, неизменно становился вторым театром военных действий. 13 сентября 1853 года в Севастополе было получено из столицы экстренное приказание перевезти из Крыма на судах на кавказское побережье, в Анакрию пехотную дивизию с ее артиллерией и грузами.

Анакрия (в переводе с абхазского – «маяк») представляла собой небольшой древний, ныне грузинский городок и порт на границе с Абхазией, в устье реки Ингури, бывший в начале XIX века яблоком раздора между Мегрелией и Абхазией. Имел полуразрушенную крепость. Ныне называется Анаклия. Речное устье позволяло без особых затруднений десантировать здесь на берег войска с их грузами и давало защиту от штормов парусным судам, пусть и не самым большим.

К новому месту назначения на усиление Отдельного Кавказского корпуса перебрасывалась полноценная (то есть в полном штатном комплекте) армейская дивизия инфантерии, дислоцированная к тем дням в Севастополе. Это была 13-я пехотная дивизия (командир – генерал-лейтенант А.А. Обручев, командиры бригад – генерал-майоры В.Е. Будберг и П.П. Ковалевский) из войск 5-го пехотного корпуса.

Одновременно с переброской 13-й пехотной дивизии на Кавказ на ее место в Севастополь из Одессы перебрасывалась морем бригада 14-й пехотной дивизии (8000 человек). Эта задача тоже ложилась на Черноморский флот.

Сложность переброски заключалась в том, что с началом осени Черное море было очень не спокойно, что являлось следствием равноденственных сентябрьских бурь. Но не только штормовая погода препятствовала переброске войск морем. Война с Турцией могла начаться в самые скорые дни, и к тому же ходили упорные слухи об угрожающей близости французской и английской эскадр к проливам Дарданеллы и Босфор. Их отряды пароходофрегатов были способны в считанные дни оказаться у кавказского побережья. То и другое могло резко повлиять на безопасность морских путей в Черноморье.

Вице-адмирал П.С. Нахимов энергично взялся за исполнение операции. Уже через четыре дня после получения приказания не только отобранные им в Севастополе и других портах суда были совершенно готовы к отплытию. На них уже разместились в полном порядке назначенные войска: 16 батальонов пехоты, прочие дивизионные подразделения и две легкие артиллерийские батареи (дивизионная артиллерийская бригада). Всего 16 393 человека, 824 лошади и все необходимые грузы: боеприпасы, провиант (на 30 суток) и необходимое военное имущество. Амбаркацией (посадкой) 13-й пехотной дивизии на суда лично руководил вице-адмирал В.А. Корнилов.

К выполнению десантной операции (с 17 сентября по 4 октября) по переброске 13-й пехотной дивизии на Кавказ привлекались 16 парусных кораблей (в том числе два фрегата и два корвета), 7 пароходов (в том числе четыре пароходофрегата) и 11 транспортных судов. Они и составили внушительную числом нахимовскую эскадру в составе 32 вымпелов. В операции участвовал почти весь боеспособный корабельный состав флота, собранного в Севастополе.

Эта судовая армада под флагом вице-адмирала П.С. Нахимова на линейном корабле «Великий князь Константин» вышла из Севастопольской бухты 17 сентября. И сразу оказалась в «объятиях» бурного моря. Ровно через семь дней, 24 сентября, утром судовой караван подошел к устью реки Ингури (Ингура), бросив якорь у Анакрии. Там его уже ждали. Без промедлений начался своз войск, орудий и зарядных ящиков, лошадей, всевозможных грузов на берег.

О перенапряжении сил и плавсредств в тот день говорит следующее: «Вся эта выгрузка производилась при помощи пароходных лодок». Движущей силой являлись гребцы, отобранные из состава корабельных экипажей. Им пришлось, не зная усталости, «заниматься греблей» весь световой день.

К 5 часам вечера того же, 24 сентября выгрузка 13-й пехотной дивизии на кавказский берег была завершена. Современники называли проведенную в исполнении флотоводца Нахимова операцию блистательной. Обращалось внимание на следующее: «Войска были доставлены в наилучшем состоянии: больных солдат насчитывалось всего лишь 7 человек, а из матросов эскадры – 4 человека». Иначе говоря, санитарные потери из-за погодных невзгод оказались минимальными, если вспомнить историю подобных десантных операций в эпоху парусного флота, которая завершалась в середине XIX столетия.

В тот же день, 24 сентября, вице-адмирал В.А. Корнилов доложил рапортом кавказскому наместнику М.С. Воронцову о завершении операции по перевозке 13-й пехотной дивизии из Севастополя на Кавказ. В рапорте говорилось:

«Сего числа войска 13-й пехотной дивизии и две легкие батареи 13-й артиллерийской бригады высажены в Анакрии по южную сторону речки Ингур (Ингури) благополучно. Больных во время следования флота было 5 человек, которые отправлены в Редут-Кальский госпиталь.

Кроме войск при них выгружены артиллерия с полным комплектом зарядных ящиков, патронные ящики, разные фуры, полковые провиантские телеги, палатки и пр., что составляет обоз.

Затем одни только лошади по опасности и неудобству дебаркации на анакрийском рейде и по разновременности прихода транспортов высаживаются в Сухуме, откуда все артиллерийские и главная часть подъемных уже выступили под прикрытием батальона Литовского егерского полка на соединение с войсками, а для остальных оставлено в Сухуме 6 рот Белостокского полка.

Запасные же провиант и продовольствие частью уже развезены, а остальное будет доставлено на пункты, подполковником Кузьминым указанные.

Донося о сем вашей светлости, имею честь доложить, что для направления 2-го рейса и для прочих распоряжений по дебаркации мною оставлен в Сухуме контр-адмирал Вульф (командир 3-й бригады 5-й флотской дивизии), и что мясо соленое, соль в подвижный госпиталь, назначенные подполковником Кузьминым для отправления обратно в Севастополь, я приказал контр-адмиралу Вульфу сложить на один из транспортов Черноморского флота и держать в Сухуме для утверждения таковых распоряжений г-на Кузьмина князем Барятинским или князем Бебутовым.

Генерал-адъютант Корнилов».

Интересно заметить, что вице-адмирал В.А. Корнилов в своих докладах объективно оценивал успех высадки 13-й пехотной дивизии и его слагаемые. Так, в донесении князю А.С. Меншикову он неприминул отметить следующее обстоятельство, гарантировавшее успешность десантной операции, впервые проводившейся флотом Черного моря в его истории:

«…В заключение обязываюсь присовокупить, что Анакрийский рейд можно считать самым опасным и неудобным из всех на Черном море существующих, ибо, кроме того, что он открыт самым страшным W ветрам восточного берега, имеет глубину с провалом. Пароход «Владимир» поплатился якорем, а корабли «Вел(икий) князь Константин» и «Ростислав» возились целую ночь, с подъемом брошенного якоря, попавшего в 80-саженный обрыв. Настоящую счастливую выгрузку надо приписать необыкновенно благоприятной в это время погоде».

В «Военной энциклопедии» Сытина об этой уникальной операции по переброске из Севастополя в Закавказье полноценной пехотной дивизии со всеми ее тылами и обеспечением говорится так: «…Она слишком поздно подтвердила, на что был способен флот, если бы ему своевременно была поставлена правильная (Лазаревская) задача».

В Санкт-Петербурге не могли не отметить блестяще проведенную операцию по переброске 13-й пехотной дивизии с артиллерией на Кавказ. Среди других, к примеру, был отмечен Виленский егерский полк четырехбатальонного состава. Кадры его 5-го и 6-го (запасных) батальонов, все имущество и архив полка остались в Севастополе. За образцовую организацию посадки на суда и быструю высадку с них виленцев император Николай I объявил монаршье благоволение полковому командиру генерал-майору Фрейтагу фон Лерингофу и командирам батальонов подполковникам Одинцову, Кулишу, майорам Толубееву и Навроцкому.

О том, что «крымская» пехотная дивизия, да еще со своей артиллерией, в один день сошла на берег с судов севастопольской эскадры у Анакрии, в самом скором времени стало известно в Стамбуле (Константинополе). Такая информация с грифом «срочно» озадачила и огорчила султанское командование: русский Отдельный Кавказский корпус получил солидное пополнение регулярными войсками, чего не ожидалось. Но подготовка турок, жаждавших вернуть утраченные земли (Западную Грузию, Абхазию, все кавказское черноморское побережье), к войне на Кавказе от этого темпов не сбавила, поскольку «за их спиной уже стояла Европа».

Этот переход через штормовое Черное море эскадры, состоявшей в основном из парусных судов, моряки-специалисты называли «баснословно счастливым», исключительным в военно-морской истории. Так, в статье капитана 1-го ранга Асланбекова («Морской сборник», февраль 1868 года) для сравнения указывалось, что англичане в свое время перевезли подобное же количество войск «на более чем двухстах военных и транспортных судах». А такой сведущий в делах отечественного флота историк, как А.П. Соколов, отозвался о проведенной десантной операции более чем восторженно:

«Всякий, хоть сколько-нибудь знакомый с делом, поймет и оценит по достоинству этот прекрасный подвиг наших моряков, это торжество морского искусства, свидетельствующее распорядительность, подчиненность, рвение, силу и мужество, дающее верное ручательство за будущие успехи в так называемых действительных делах, в сущности столько же действительных, как и настоящий подвиг, по совести говоря, стоящий доброй победы»

За успешную переброску 13-й пехотной дивизии из Крыма на Кавказ вице-адмирал Павел Степанович Нахимов удостоился награждения орденом Святого Владимира 2-й степени большого креста. Высочайший указ состоялся 7 октября 1853 года, и долго его ожидать не пришлось. Награда была заслуженная, но для военных моряков в адмиральских чинах старой России не частая.

Между тем ситуация на Черноморье все более становилась взрывоопасной, что вело не к разрядке напряженности, а к очередной русско-турецкой войне. Император Николай I реалии складывавшейся ситуации понимал и потому 21 октября (за неделю до объявления Турцией войны России) писал князю А.С. Меншикову следующее:

«…При теперешнем обороте дел наших с турками считаю нужным известить тебя, любезнейший Меншиков, об тех обстоятельствах, которые иметь могут ближайшее отношение к действиям нашего Черноморского флота.

Объявление турками нам войны не изменит принятого плана действий; я решился не переходить Дуная до поры до времени и ожидать наступления турок с тем, ежели отважатся переправиться на левый берег Дуная, их разбить и прогнать, но самим не переправляться. Иное дело на Кавказе: если турки нападут на наши границы и время года дозволит отразить их, желаю, чтоб немедля Воронцов перешел в наступление для овладения Карсом, Эрдоганом, и быть может, и Баязетом, на чем и ограничиться также покуда.

Не зная при сем положения дел и по времени года, какие предприятия представить можно теперь же флоту, я ожидаю твоего мнения. Но вот что притом тебе нужно знать. Хотя нам здесь еще неизвестно, часть ли только или весь флот английский и французский вошли в Босфор, но из Лондона были уже угрозы войти в Черное море и прикрывать турецкие гавани, на что Брунов очень хорошо возразил, что это все равно что объявление нам войны – чем их напугал, и после чего объявили, что доколь мы не атакуем турецких портов, то их флот не войдет в Черное море.

Этого мне мало, я завтра же объявлю французам и англичанам, что всякое появление их судов в Черном море приму я за военное действие против нас и буду действовать против них наравне с турками, коротко и ясно.

Итак, вот чего желаю:

1. После начала турками действий флоту их наносить возможный вред, сколько время года дозволяет, т. е. беря ли отдельные суда, пресекая ли сообщения вдоль берега, бомбардируя ли Кюстенджи или Варну или что подобное.

2. Ежели бы, как слухи носятся, турки вышли со своим флотом и хотели бы зимовать где-либо вне Босфора, тогда дать им свободу исполнить эту глупость, а потом задать им Чесму.

3. На французов и англичан не смотреть, а буде бы встретились не в своем месте с турками, действовать против тех и других одинаково, как против врагов.

4. Постоянно иметь в виду не отваживаться без нужды на неверное предприятие, но не упускать ни одного случая наносить всевозможный вред

Аминь и к делу, с нами Бог, а исполнители правого дела – князь Меншиков и Черноморский флот, и потому честь и слава.

Душевно обнимаю и совершенно остаюсь доброжелательный».

…Ставя такие задачи перед Черноморским флотом, император Николай I исходил из того, что самые памятные для истории виктории флота России были одержаны именно над турецким флотом, всегда многочисленным и сильным в оснащении корабельной артиллерией. Такие победы на море помнились:

уничтожение турецкого флота в Чесменской бухте 26 июня 1770 года эскадрой флотоводца Г.А. Спиридова;

поражения турецкого флота у острова Тендра 11 сентября 1790 года и мыса Калиакрия 31 июля 1791 года эскадрой флотоводца Ф.Ф. Ушакова;

взятие с моря французской крепости Корфу в 1799 году тем же адмиралом Ф.Ф. Ушаковым (тогда в состав его эскадры входили и союзные турецкие корабли);

поражение турецкой эскадры в Афонском морском сражении 19 июня 1807 года эскадрой флотоводца Д.Н. Сенявина;

уничтожение турецко-египетского флота в Наваринской бухте 8 октября 1827 года соединенными эскадрами России, Англии и Франции. Основная тяжесть Наваринского морского сражения пала на руские корабли адмирала Л.П. Гейдена.

Но время шло к закату эпохи парусного флота. Россия стала уступать европейским державам в развитии своего военно-морского флота. И Балтийский, и Черноморский флоты к началу Восточной войны продолжали оставаться парусными. Так, Черноморский флот имел в своем составе всего шесть пароходофрегатов и десять паровых транспортов.

Но и турецкий флот не впечатлял модернизаций, будучи все тем же парусным. В 1853 году он имел в своем составе 6 линейных кораблей, 10 фрегатов, 10 корветов и бригов, 6 колесных вооруженных пароходов. В Черном море находилась только часть этой армады.

Черноморский флот продолжал впечатлять своим числом вымпелов (191 судно) и огневой мощью (более 2600 орудий: пушки, полупушки, единороги, бомбовые пушки, карронады, пушки-карронады, фальконеты и мортиры). Вся корабельная артиллерия и снаряды к ней была отечественного производства, лидерами которой являлись Олонецкие и Луганский заводы. Самое большое производство дымного пороха было налажено на Казанском заводе.

Главной ударной силой Черноморского флота продолжали оставаться линейные корабли: 14 единиц, имевших на своем борту 1410 орудий. Фрегатов имелось семь (376 орудий). Пароходофрегатов – четыре (42 орудий). Все вместе – более 1600 орудий. Кроме того, в состав морских сил Черного моря входили четыре парусных корвета, 12 бригов, 33 гребных и 32 транспортных судна.

Морская крепость Севастополь, главная база Черноморского флота, имела на вооружении 568 артиллерийских орудий. Но эта артиллерия находилась в ведении не Морского, а Военного министерства. Севастополь обладал достаточной крепостной обороной со стороны моря, но почти не имел фортификаций, которые защитили бы его с суши.

По списочному составу Черноморский флот, разумеется, уступал Балтийскому флоту. На начало 1853 года в его списочном составе значилось 1472 штаб– и обер-офицеров и 36 667 нижних чинов. Все они являлись гражданами России, иностранных наемников и советников среди них не значилось (в отличие от флотов неприятеля).

Корабельный состав флота делился на бригады, каждая из которых состояла из трех экипажей. Все бригады были объединены в две флотские дивизии (4-ю и 5-ю), по три бригады в каждой дивизии. Весной 1853 года из боеготовых кораблей дивизий были сформированы 1-я и 2-я практические эскадры.

На российском юге, на Черноморье сгущались тучи, ожидание турецкой войны нарастало и становилось все яснее и яснее, что английская и французская эскадры появились в черноморских проливах не просто так. Корабли севастопольской эскадры вышли в крейсерство на Черном море: под присмотр брались побережье Анатолии и болгарское, а также кавказское побережье.

Вице-адмирал П.С. Нахимов со своей крейсерской эскадрой находился в западной части Черного моря. Здесь его нашел корвет «Калипсо», посланный из Севастополя вице-адмиралом В.А. Корниловым с новыми указаниями. Документ был датирован 18 октября 1853 года. В нем писалось:

«Только что отправил вам, любезный Павел Степанович, решительную бумагу о ваших отношениях с турками с фрегатом «Коварна», как должен послать корвет «Калипсо» остановить ваше благородное стремление поколотить басурман. Сейчас прибыл курьер от князя Меншикова, с известием, что он получил Высочайшее повеление быть до времени в оборонительном положении и потому предлагает мне принять это к исполнению.

Нечего делать, будем ждать у моря погоды. Может быть, выстрелы, происшедшие на Дунае… и Государь дозволит нам доказать Джон-Булю, что мы не забыли своего происхождения от людей, спасших Европу…

Прощайте, только что пообедал, а отправлять пора, не смотря на слабость сил. С удовольствием ожидаю с Вами встретиться, и может свалять дело вроде Наваринского. Опять предостерегаю от англичан, вам известно, как они решительны, когда дело идет об истреблении чужих кораблей поодиночке; я все опасаюсь, что они выскочат из Босфора, чтобы на нас напасть.

Душевно преданный

В. Корнилов».

…С объявлением войны русский военный флот Черного моря получил возможность открыть боевые действия раньше, чем армейские войска. И сразу же обрести успех, который был связан с викторией в синопской гавани. События же на черноморских водах развивались так.

Приказ вице-адмирала П.С. Нахимова об объявлении Россией войны Турции последовал 3 ноября 1853 года:

«Не имея возможности за крепким ветром и при большом волнении два дня передать на суда вверенного мне отряда копии с манифеста об объявлении войны Турции, я передаю их теперь.

Предлагаю гг. командирам судов приказать священникам прочесть манифест на собрании офицеров и команды.

И мое известие, что турецкий флот вышел в море в намерении занять принадлежащий нам порт Сухум-Кале (за поисками которого отправлен из Севастополя с 6 кораблями генерал-адъютант Корнилов), намерение неприятеля не может иначе исполниться, как пройдя мимо нас или дав нам сражение. В первом случае я надеюсь на бдительный надзор гг. командиров и офицеров, во втором, с божиею помощью и уверенностью в своих командирах и офицерах и командах, я надеюсь с честью принять сражение и не допустить неприятеля исполнить свое дерзкое намерение. Не распространяясь в наставлениях, я выскажу свою мысль, что, по мнению моему, в морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика».

4 ноября вооруженный пароход «Бессарабия» (по приказу командующего 1-й практической эскадрой вице-адмирала П.С. Нахимова, которая находилась в крейсерстве), поставив паруса и тем самым скрыв пароходную трубу, сблизился с турецким пароходом «Маджари-Таджерет» и вторым пушечным выстрелом принудил турецкий экипаж сойти на берег. Захваченный нахимовской эскадрой неприятельский пароход стал первым призом (трофеем) Черноморского флота в Восточной (Крымской) войне.

Тем временем вице-адмирал В.С. Корнилов с эскадрой в составе 6 линейных кораблей, пароходофрегата «Владимир» и одного брига вышел к румилийскому берегу (европейская часть Турции) на поиск турецкого флота. Однако его поиск у болгарских берегов ничего не дал. Тогда Корнилов отправил эскадру под командованием контр-адмирала М.Ф. Новосильцева на соединение с эскадрой вице-адмирала П.С. Нахимова, а сам на «Владимире» решил скорее возвратиться в Севастополь, чтобы там восполнить запасы угля на пароходофрегате и снова выйти в море.

5 ноября в районе Пендерекли (севернее Эрегли) состоялся первый в военной истории бой паровых судов. Пароходофрегат «Владимир» (командир капитан-лейтенант Г.И. Бутаков) из состава 2-й практической эскадры вице-адмирала В.С. Корнилова после 3-часового боя заставил турецкий 10-пушечный пароход «Перваз-Бахри» («Морской вьюн») спустить флаг. Дело обстояло так.

Корабли встретились у азиатских турецких берегов. По приказанию Корнилова «Владимир» вступил в бой с турецким пароходом, шедшим из Синопа. На выстрелы с пароходофрегата турки ответили бортовым залпом. Капитан-лейтенант Бутаков действовал тактически верно: его корабль, имевший преимущество в скорости, стал избегать бортовых залпов «Перваз-Бахри», который на носу и на корме орудий не имел. «Владимир», маневрируя, старался держаться в кильватер с противником, обстреливая его из бомбических пушек.

В один из таких случаев Бутаков приказал дать полный вперед и с дистанции около 100 метров открыл по турецкому пароходу огонь картечью. Остатки его команды (командир парохода был убит) прекратили пальбу и спустили флаг. Сам Г.И. Бутаков в отчете о проведенном морском бое писал следующее:

«Увидев, что противник мой не имеет кормовой обороны, я направил два 68-фунтовых (203-мм) орудия по направлению своего бушприта и стал держаться ему в кильватер, уклоняясь понемногу в одну и другую сторону, чтобы удобнее было наводить каждую пушку по очереди. Когда же он, чтобы иметь возможность навести свои бортовые орудия, старался принять направление поперек моего курса, я уклонялся в ту же сторону и громил его бортовыми залпами».

«В 12 ³/₄ часа мы были уже от него на расстоянии не более кабельтова и действовали несколько минут носовыми орудиями, – все наши ядра ложились в корпус парохода, – потом, положив вдруг лево, легли в параллель ему на пистолетный выстрел и сделали залп, причем он спустил флаг и остановил машину, что было сделано в 1 час пополудни, а мы пробили дробь».

«Лейтенант Ильинский был немедленно послан на шестерке с комплектом вооруженных гребцов, чтобы овладеть призом и поднять русский флаг…»

Экипаж «Перваз-Бахри» состоял из 151 человека: 58 человек погибли, в том числе командир парохода, а 8 офицеров и 84 нижних чина попали в плен. Турецкий пароход сильно пострадал: в борту зияли пробоины, все шлюпки были разбиты, рулевое управление и несколько орудий повреждены, а командный мостик полностью снесен. Пароход «Перваз-Бахри» как приз был с трудом доставлен в Севастополь на буксире, где он спустя два дня затонул у стенки причала. Позднее его подняли, отремонтировали, и он вступил в строй Черноморского флота под названием «Корнилов».

Что касается экипажа «Владимира», то в том огневом бою он понес минимальные потери: всего двое погибших и трое раненых. Судно серьезных повреждений не имело.

Вице-адмирал В.А. Корнилов в донесении главнокомандующему князю А.С. Меншикову писал: «Капитан, офицеры и команда парохода «Владимир» вели себя самым достойным образом. Капитан-лейтенант Бутаков распоряжался как на маневрах; действия артилериею были и быстры, и метки, чему лучшим доказательством служит разрушение, ими произведенное на неприятельском судне. Состоявшие при мне флаг-офицеры: лейтенанты князь Барятинский, Железнов, Добровольский и Ильинский, не имея у себя дела по флагманской части, поощряли команду своим примером и указаниями. Лейтенант Железнов, офицер, подававший большую надежду, был убит картечью на кожуховой лодке, откуда замечал действия наших ядер».

Экипаж «Владимира» ждали большие награды. Его командир капитан-лейтенант Г.И. Бутаков производится в капитаны 2-го ранга, награждается орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени и назначается командовать всеми военными пароходами в Севастопольском порту. Всем офицерам пароходофрегата присваиваются следующие чины. Экипаж получает денежные награды: унтер-офицеры – по 10 рублей (столько стоила одна лошадь), а рядовые матросы – по 5 рублей (нижний чин получал три раза в год по 70 копеек). Нижним чинам было выдано 10 Знаков отличия Военного ордена (Георгиевских крестов, солдатских «Егориев») с правом командира корабля выбрать для награждения особенно отличившихся.

Послесловием к этому славному морскому бою стал приказ управляющего Морским министерством о переименовании парохода «Перваз-Бахри» в «Корнилов» (о чем было сказано выше). Приказ состоялся 22 ноября 1853 года. В нем говорилось:

«Государь-император высочайше повелеть соизволили:

1) Взятый пароходом «Владимир» с боя 5 сего ноября 10-пушечный турецко-египетский пароход в 220 сил «Перваз-Бахри» наименовать «Корнилов» и приписать к 42-му флотскому экипажу.

2) Взятый 4 сего ноября пароходом «Бессарабия» турецкий транспортный пароход в 200 сил «Маджари-Таджарет», наименовать «Турок» с причислением к 4-му ластовому экипажу.

О высочайшей воле сей объявляю по морскому ведомству для надлежащего сведения.

Управляющий Морским министерством Константин».

…В ночь на 6 (часто ошибочно пишут на 8) ноября в 12 милях от мыса Пицунда состоялся знаменитый для флотской истории неравный бой русского 44-пушечного фрегата «Флора» (командир капитан-лейтенант А.Н. Скоробогатов) с отрядом пароходофрегатов султанского адмирала Мустафы-паши в составе трех больших двухбатарейных, трехмачтовых пароходов «Фейзи-Бахри», «Саих-Ишаде» и «Таиф».

Фрегат «Флора» входил в крейсерский отряд контр-адмирала П.М. Вукотича 1-го, черногорца на русской службе, который обеспечивал форты и посты Кавказской береговой укрепленной линии. Бой у мыса Пицунда стал первым в истории боем между парусными и паровыми кораблями. Он начался в 2 часа ночи и длился с перерывами до 9 часов утра.

Турки в том бою имели подавляющее превосходство и в числе кораблей, и в маневренности, и в артиллерии. Они имели 62 орудия и 900 человек экипажа. Достаточно сказать, что калибр орудий «Флоры» не превышал 24 фунтов, а экипаж состоял из 369 человек. Но меткость огня русских комендоров свела на нет преимущества противника.

«…На сделанный с фрегата опознавательный сигнал неприятель не дал ответа, но, выстроившись в линию и скрыв огни, взял курс к фрегату, немедленно приготовившемуся к бою. Пароходы направились к носовой части фрегата и открыли пальбу, но он успел уклониться под ветер и не допустить неприятеля поражать его продольным огнем. Вместе с тем с левого борта, повороченного этим маневром к неприятелю, фрегат открыл батальный огонь, продолжавшийся 20 минут. Огонь был так меток, что неприятель прекратил пальбу и отступил из-под выстрелов.

Пароходы съехались для совещания, продолжавшегося 10 минут, коими Скоробогатов воспользовался, чтобы заделать пробоину и стать в свое первоначальное положение. Пароходы возобновили атаку по тому же направлению, как в первый раз, и вновь открыли огонь. Фрегат ответил на вторую атаку повторением первого маневра и батального огня с того же левого борта. Огонь продолжался 30 минут.

По прошествии их пароходы опять отступили. Таким образом повторяли они свои нападения от 2 до 6 часов пополудни, после чего остались вне выстрелов до рассвета…»

Это писалось в донесении о морском бое у мыса Пицунда. О его окончании капитан-лейтенант А.Н. Скоробогатов отрапортовал так: «…Приказал преимущественно целить в адмиральский пароход и с удовольствием заметил, что он был поврежден гораздо более прочих и видел также, что, отойдя от меня на довольное расстояние, пароход был взят другим на буксир».

Итогом ночного боя стало то, что отряд турецких паровых судов не только с позором покинул место морского боя, но и не смог захватить на том месте беззащитную русскую шхуну «Дротик». Повреждения у турецких пароходов оказались настолько серьезны, что «Файзи-Бахри» и «Саих-Ишаде» от Пицунды ушли прямым курсом в Константинополь, где встали на ремонт. А «Таиф» поспешил в Синоп, чтобы вскоре бежать и оттуда.

В бою фрегат «Флора» выпустил 437 ядер, то есть сделал 20 бортовых залпов! Потерь в людях экипаж не имел. Корабль получил две надводные пробоины. Их могло быть больше, но турки стреляли больше по такелажу, чтобы лишить русский парусник хода и взять его на абордаж.

Дело у мыса Пицунда в самом начале войны на море получилось победным. По указу императора Николая I командир фрегата А.Н. Скоробогатов (погибший при обороне Севастополя) заслужил чин капитана 2-го ранга, все офицеры были пожалованы орденами и высочайшим благоволением, 5 матросов стали георгиевскими кавалерами, все нижние чины получили немалые наградные деньги – по одному рублю серебром.

…Когда морской министр адмирал князь А.С. Меншиков получил вполне достоверные сведения о том, что турки стягивают в Синоп силы для десанта в Сухум-Кале (Сухуми) и Поти (Гурия) и сосредотачивают там суда для его переброски, он, само собой разумеется, приказал вице-адмиралу П.С. Нахимову совершить рейд к берегам Анатолии. Был составлен отряд из трех 84-пушечных линейных кораблей «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав». Нахимов держал свой флаг на первом из них. Курс эскадры из Севастополя лежал на Синоп кратчайший, с севера на юг Черноморья.

Почему севастопольская эскадра нанесла удар по Синопу, а не по какому-либо другому портовому городу на южном побережье Черного моря? Предусматривался ли такой рейд заранее? Какие выгоды давал этот рейд? Ответ на эти вопросы кроется в предложении вице-адмирала В.А. Корнилова, сделанном генерал-адъютанту и адмиралу князю А.С. Меншикову, главнокомандующему на юге России. Будущий герой севастопольской эпопеи и Крымской войны прозорливо предлагал следующее:

«…Надлежит придумать средство мешать навигации турок каким-нибудь другим способом; этот способ натурально должен состоять в занятии как на европейском, так и на азиатском берегах рейдов, на коих отряды военных судов, имея при себе сильные пароходы, могли бы в безопасности учредить свои наблюдательные посты.

Такие пункты суть Сизополь (порт на западном берегу Черного моря) и Синоп: и тот и другой на пути подвозов тех частей Турции, в коих откроются военные действия; и тот и другой одинаково удобны к удержанию малыми силами от покушений с сухого пути; и тот и другой одинаково способны вместить на зиму флоты и гораздо больше отрядов, потребных для наблюдения за движениями турецких военных судов…

Я бы полагал начать с Синопа: он и ближе от Севастополя и в связи с затеями турок, а потому можно, готовя экспедицию в Батум, попасть в Синоп неожиданно».

Батум (Батуми), столица Аджарии, являлся исходным пунктом, откуда турки могли начать действия против русских войск на черноморском побережье Грузии и Абхазии. Там даже в мирные дни находился немалый гарнизон, не считая местного ополчения. Синоп же являлся для истории Древней Руси тем заморским городом, откуда пришел на ее земли святой праведник Андрей Первозванный, особо почитаемый на русской земле. В 1850-е годы древний портовый Синоп с его верфями и торгом был равен по населению крепостному Севастополю.

Нахимовская эскадра (три линейных парусника: флагманская «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав») подошла к Синопу 11 ноября. В его бухте была обнаружена сильная по составу и числу вымпелов турецкая эскадра, которая стояла на якоре под защитой шести береговых батарей, оберегавших синопскую гавань. Вице-адмирал П.С. Нахимов принимает верное в той ситуации решение: блокировать морскую крепость Синоп, чтобы с прибытием из Севастополя подкреплений атаковать неприятеля в гавани.

Турки, заметив в море три больших русских парусных корабля, активности не проявляли. Командовавший ими Осман-паша решил «отсидеться» в гавани под защитой береговых батарей. Собственно гавань защищали только четыре из шести батарей Синопской морской крепости: одна – 8-орудийная и три 6-орудийных. Всего Синоп со стороны моря прикрывало 44 орудия крупных калибров.

Ряд исследователей считают, что командующий турецкой эскадрой Осман-паша и его английский советник А. Слейд проявили беспечность, не приняв возможных мер к усилению обороны Чесменской бухты. Они были уверены в том, что их противник не отважится в нее входить. Только этим можно объяснить то, что часть корабельных экипажей была отпущена на берег. Кроме того, Осман-паша почему-то не решил свезти на берег пушки с «не стреляющих» бортов своих кораблей, чтобы усилить ими береговые батареи (как это будет сделано русскими при обороне Петропавловска-Камчатского).

Построение турецких кораблей у Синопа лишало их возможности даже небольшого маневра в ходе огневого боя: прийти на помощь друг другу, занять более выгодную позицию, выйти из-под губительного огня. Скученность кораблей у Синопа чем-то напоминала подобную ситуацию в Наваринской бухте, хотя ситуация здесь была иная.

15 ноября к Нахимову присоединилась подошедшая из Севастополя эскадра контр-адмирала Ф. Новосильского. Она состояла из 120-пушечных линейных кораблей «Великий князь Константин» (флагманский), «Париж» и «Три Святителя», парусных фрегатов «Кагул» и «Кулевчи».

Турецкая эскадра Осман-паши за блокадные дни усиления не получила, хотя сильный союзный англо-французский флот уже расположился в бухте Бешик-Картез пролива Дарданеллы. Союзники словно выжидали «повода» для выхода в Черное море. Черноморские берега тогда были поделены между двумя империями: Российской (северные и восточные) и Оттоманской (южные и западные). Причем такое деление произошло благодаря победам русского оружия начиная с царствования Екатерины II Великой.

Флотоводец П.С. Нахимов, исходя из обстановки, принял решение атаковать неприятеля двумя параллельно идущими колоннами: первой, ближайшей к строю турецкой эскадры, командовал сам, вторая шла в бой под флагом контр-адмирала Ф.М. Новосильского. Решение было смелое, со знанием дела. Все риски Нахимов брал на себя.

Намереваясь уничтожить турецкую эскадру в Синопской бухте, Нахимов предполагал из колонн одновременно развернуть веером все шесть линейных кораблей и поставить их на расстояние эффективного огня корабельной артиллерии всех калибров, причем ставка делалась на еще неиспробованные в бою бомбические орудия, стрелявшие не ядрами, а бомбами.

Фрегатам «Кагул» и «Кулевчи», которые в строй не ставились, ставилась задача, не поднимая паруса, наблюдения за действиями турецких пароходов. Приказывалось консульские дома, приметные по поднятыми над ними флагами, и сам город щадить и не подвергать артиллерийскому обстрелу, огонь вести только по вражеским судам в гавани и крепостным батареям.

В Синопском бою русская сторона впервые использовала 68-фунтовые бомбические орудия, выстрелы из которых были особо разрушительными для деревянных кораблей. Такая новинка во флотском деле под Синопом имела большой успех.

Вечером 15 ноября вице-адмирал П.С. Нахимов отдал подробный приказ по севастопольской эскадре на предстоящее морское сражение. После полудня были очищены от лишних вещей батарейные палубы кораблей, приготовлено все, что могло пригодиться в огневом бою. К вечеру командиры кораблей доложили командующему о готовности своих экипажей и артиллерии к бою. Были проведены учения.

Нахимов лично проверил готовность к бою флагманского корабля «Императрица Мария». Его командир капитан 2-го ранга Барановский получил благодарность «за быстрое приведение нового корабля в боевой порядок». Такой же благодарности удостоился командир «Великого князя Константин» капитан 2-го ранга Ергомышев.

Руководство действиями русской эскадры вице-адмирал П.С. Нахимов брал на себя в течение всего сражения. Непосредственными исполнителями его распоряжений стали три его ближайших помощника, которые составляли «штаб» флагмана. Ими являлись: флаг-штурман эскадры капитан Иван Некрасов, старший адъютант командующего лейтенант Феофан Острено и старший артиллерийский офицер эскадры капитан Яков Морозов.

Турецкая сторона с появлением на горизонте севастопольской эскадры нападения ожидала, заранее и беспрепятственно изготовившись к нему. Что же касается «изобретательности» Осман-паши при построении турецкой эскадры для боя в Синопской бухте, то это было далеко не новое слово в военно-морском искусстве, как порой описывается. По такому поводу адмирал флота И.С. Исаков, член-корреспондент Академии наук СССР, в своей работе «Адмирал П.С. Нахимов» высказался так:

«Строй полумесяца, расположенного под берегом, был классическим для эпохи парусного флота и ничего «турецкого», кроме совпадения с символикой кормового флага, не имел. Он использовался многократно всеми флотами, когда обороняющийся считал целесообразным уклониться от боя с превосходящими силами противника в открытом море.

Говоря о строе, о диспозиции Осман-паши, надо заметить, что при Наварине турецкая эскадра была изогнута значительно сильнее, вследствие чего образовала глубокий мешок, чего в бою 16 ноября не было. Боевой порядок турок в Синопе слагался из линии кораблей и дополнявшей ее линии шести береговых батарей, из состава которых четыре принимали участие в бою до тех пор, пока не были уничтожены огнем русской артиллерии.

При Наварине турецкие батареи стояли только у входа в бухту и свободно пропустили английские и французские корабли, открыв огонь лишь по русской эскадре во время ее втягивания в залив. Однако как только завязался бой, батареи огонь прекратили, так как большая часть из них не была приспособлена для стрельбы вглубь бухты и, кроме того, дистанции корабельного боя были настолько короткими, что стрелять по союзникам, не попадая в своих, турки физически не могли.

Поэтому бой при Наварине был прежде всего чисто корабельным боем…»

Иначе говоря, Синопское морское сражение, венчавшее собой закат многовековой эпохи парусного флота, вполне отвечало своему названию. В нем сражались корабельные эскадры двух сторон, а не корабельная эскадра с морской крепостью, каковой являлся Синоп.

По количеству орудийных стволов эскадра вице-адмирала П.С. Нахимова имела превосходство над артиллерией турецко-египетской эскадры Осман-паши (7 фрегатов, 3 корвета, 2 пароходофрегата, 2 брига и 2 военных транспорта). Соотношение было таково: 450 турецких на кораблях и 21 тяжелое орудие (не считая меньших калибров) батарей береговой обороны против 750 русских орудий.

Здесь не учтены 22 орудия пароходофрегата «Таиф», бежавшего из Синопской бухты в самом начале морского сражения. Если говорить о силе артиллерийского огня противника, то следует учитывать то, что построенная дугой турецкая эскадра в начале сражения закрывала собой сектор обстрела трех из 6 береговых батарей Синопской крепости.

Соотношение личного состава корабельных экипажей было тоже в пользу севастопольской эскадры: 6718 человек против 4520. Но здесь не учтен личный состав шести турецких батарей и крепостного гарнизона, который оказался на положении заинтересованного зрителя, и без пальбы на исходе сражения бежавший из крепости и города. Турки всерьез опасались высадки русского десанта.

…Ранним утром 16 ноября корабли русской эскадры снялись с дрейфа. На них началась окончательная подготовка к предстоящему сражению. Канониры раскрепили все орудия, оставя их только на боковых и задних талях; к орудиям поднесли банники, ганшпуги, прибойники, пыжи; в ведра налили воды. Батарейные палубы полили водой и посыпали песком.

Флотоводец России решил атаковать неприятеля двумя колоннами по три линейных корабля в каждой. Наветренная колонна в составе: 84-пушечный корабль «Императрица Мария» под флагом вице-адмирала П.С. Нахимова, 120-пушечный корабль «Великий князь Константин» и 84-пушечный корабль «Чесма». Наветренная колонна в составе: 120-пушечный корабль «Париж» (командир капитан 1-го ранга В.И. Истомин, будущий контр-адмирал и герой обороны Севастополя) под флагом контр-адмирала Ф.М. Новосильского, 120-пушечный корабль «Три Святителя» и 84-пушечный корабль «Ростислав».

Движение к Синопу началось в 9 часов 30 минут, когда на флагманском корабле взвился сигнал «Приготовиться к бою и идти на синопский рейд». После состоявшегося молебна на русских кораблях подняли якоря, и, поставив все возможные паруса, и колонны двинулись в кильватерном строю к Синопу, где все уже было готово к их встрече.

Считается, что турки успокоенные длительным крейсированием севастопольской эскадры, заметили ее слишком поздно, когда она приблизилась к Синопу на полмили. В противном случае действия турок могли бы быть иными, хотя этот вопрос для исследователей достаточно спорный. Вице-адмирал П.С. Нахимов в донесении князю А.С. Меншикову о начале атаки на Синоп писал так:

«В 9 часов по полуночи мы спустили гребные суда, а в 9¹/₂ – пошли в Синоп, исполнив все по предначертанию; когда показан был полдень, корабли, готовые к бою, летели на рейд, под национальными флагами на брам-стеньгах. Несмотря на дождь, неприятель нас заметил: над его пароходами клубился дым, суда начали исправлять свои шпринги…»

При входе в Синопскую бухту огонь по севастопольской эскадре открыли три ближайшие береговые батареи. Однако русские корабли прошли мимо них на достаточном удалении (5–10 кабельтовых) и были недосягаемы для огня турецких крепостных орудий. Но выстроившийся в бухте турецкий флот молчал и оставался недвижим. Осман-паша видел предпочтительность своей позиции при открытии морского сражения.

В 12 часов 28 минут, когда головные корабли русской эскадры уже подходили к назначенным по диспозиции местам в Синопской бухте, с турецкого 44-пушечного фрегата «Авни-Аллах», на котором хорошо видимым развевался флаг вице-адмирала Осман-паши, раздался первый пушечный выстрел. И вслед за ним заблистала и загрохотала вдруг, взбурлив и вспенившись, вся бухта: огонь открыла вся линия турецких кораблей, на которых с нетерпением ждали сигнала со своего флагмана. Белые клубы густого пушечного дыма стали заволакивать поле битвы на море.

Турецкие пушкари традиционно били главным образом по рангоуту и такелажу кораблей противника. Это была их излюбленная тактика в морском бою в эпоху парусного флота. Как выразился писатель-маринист С.И. Сергеев-Ценский, это была тактика паука. Паук, бросаясь к жертве, запутавшейся в паутине, старается ее немедленно обездвижить, обрывая или оплетая паутиной крылья.

То же делали и османы, стараясь сбить паруса и тем самым омертвить чужие корабли, лишить хода. Именно поэтому в начале морского боя их пушкари били чаще всего излюбленными книпелями (от немецкого «дубинка») – снарядами гладкоствольных орудий кораблей и береговых батарей, состоявших из двух чугунных дисков или полушарий, соединенных между собой железным стержнем. Книпелями хорошо ломались мачты и рвались паруса.

Осман-паша надеялся, что с окончанием маневра русских кораблей на них моряки начнут убирать паруса, и стрельба по рангоуту в это время приведет к гибели многих из них. Однако здесь вице-адмирал П.С. Нахимов переиграл своего соперника: он распорядился взять паруса на гитовы (снасти для подтягивания парусов перед их окончательной уборкой). В результате такой предусмотрительности первый залп турецких орудий не причинил особого вреда русским кораблям и потери в людях были сведены до минимума.

Русские корабли упорно продвигались сквозь огонь турецких пушек к назначенным им по диспозиции местам: на сближение с эскадрой Осман-паши они шли без единого выстрела. Лишь став на позиции на якорь и взяв паруса на гитовы, они открыли с дистанции в 150–200 саженей (320–380 метров) ответный огонь во всей его силе. Орудийные расчеты сразу же стали демонстрировать ужасающую для османов скорострельность и меткость.

«Как при извержении вулкана, поднявшегося со дна моря, – пишет С.Н. Сергеев-Ценский, – бухта вся клокотала, клубясь дымом, белела высокими фонтанами здесь и там, вздувала волны, стонала, ревела, грохотала, сверкала огнями выстрелов, как молниями из туч…»

Ситуация быстро менялась. Превосходство эскадры П.С. Нахимова в артиллерии и, прежде всего, в хорошей выучке русских комендоров сразу же сказались на ходе Синопского сражения. Особенно результативной оказалось стрельба из бомбических орудий, разрывные снаряды которых вызывали большие разрушения и пожары на вражеских кораблях. 60-фунтовые гаубицы сыграли решающую роль в стремительном перехвате инициативы в завязавшемся противостоянии двух боевых линий и полном уничтожении турецкой эскадры у Синопа.

Уже вскоре флагманский турецкий корабль «Авни-Аллах» метким огнем с линейного корабля «Императрица Мария», флагмана вице-адмирала П.С. Нахимова, получил столь серьезные повреждения и возгорания, что продолжать бой он уже не мог. Его экипажу для собственного спасения оставалось только одно – выброситься на мель под береговой батареей № 5. Там, прямо под берегом флагманский корабль Осман-паши и сгорел у всех на виду.

Недолгим оказалось сопротивление 44-пушечного фрегата «Фазли-Аллах» (бывший до плена в 1829 году русским «Рафаилом»). Он оказался под пушечным огнем «Императрицы Марии». Весь объятый пламенем, фрегат выбросился на мель у берега перед той же турецкой батареей № 5. Там он и сгорел в тот день.

После Синопского боя самую высокую оценку получат творцы артиллерийского огня «Императрицы Марии» командиры батарейных палуб лейтенанты Петр Прокофьев и Дмитрий Бутаков. Они будут поощрены за «личную храбрость и распорядительность во время боя, при метком и быстром действии их деков».

Не менее успешно действовали два других линейных корабля нахимовской колонны – «Великий князь Константин» и «Чесма». Под точным шквальным огнем русских кораблей взлетел на воздух, взорвавшись, 60-пушечный фрегат «Навек-Бахри». Он ушел на морское дно на месте своей стоянки. Затем из вражеского полумесяца были выбиты 60-пушечный фрегат «Несми-Зефир» и 24-пушечный корвет «Неджми-Фешан». Тот и другой, будучи сильно поврежденными, выбросились на берег и сгорели уже после окончания огневого боя.

После этих успехов корабли нахимовской колонны перенесли свой шквальный огонь на противостоящие им две турецкие береговые батареи. К концу боя они были «стерты с лица земли», то есть полностью разрушены как таковые, а батарейцы на виду с моря бежали подальше от берега.

Артиллеристы линейных парусников «Великого князя Константина» и «Чесмы» за день Синопской виктории получили самую высокую похвалу командования и вице-адмирала П.С. Нахимова. На первом из них комендорами руководили артиллерийские офицеры Николай Гаврилов и Николай Беклеметко. На втором деками (артиллерийскими палубами) командовали лейтенанты Михаил Белкин и Михаил Шемякин.

Флагманский корабль контр-адмирала Ф.М. Новосильского «Париж» атаковал египетский 56-пушечный фрегат «Дамиад», который оказался прямо перед его позицией. Против «Парижа» здесь действовали 22-пушечный корвет «Гюли-Сефид» и одна из береговых батарей турок. Понеся тяжелые повреждения, охваченный пламенем, фрегат сдрейфовал к берегу и здесь вскоре взлетел на воздух. Затем взорвался и затонул на якорном месте корвет.

После этого «Париж» сосредоточил весь свой огонь на 64-пушечном египетском двухдечном фрегате «Низамие» (самом мощном в эскадре Осман-паши) и ближайшей береговой батарее турок. Флагманский фрегат контр-адмирала Гуссейна-паши тоже получил сильные повреждения и горящим сдрейфовал к берегу, где и взорвался, но уже после боя. Вскоре замолчали и орудия береговой батареи, которая перестала существовать как таковая.

Особенно страшным, губительным для турецких кораблей оказался огонь бомбических орудий корабля «Париж». Их расчетами командовал лейтенант П. Никитин, который в бою проявил «отличное мужество и превосходные распоряжения при действиях бомбической батареи».

Не меньший успех выпал на долю и двух других кораблей колонны контр-адмирала Ф.М. Новосильского – «Три Святителя» и «Ростислав». Своим огнем они поразили и подожгли 54-пушечный фрегат «Каиди-Зафер», которому пришлось выброситься на берег, где он и взлетел на воздух. На мель пришлось выброситься и 24-пушечному корвету «Фейзи-Меабуд», который сгорел уже после боя.

От попаданий русских бомб в конце боя взорвались и затонули на месте 4-пушечный пароход «Эрегли», два брига и два военных транспорта (купеческих судна). Все они стояли на якорях перед молом внутренней синопской гавани под прикрытием береговой батареи № 5.

В тот день на севастопольской эскадре появились свои «рекордсмены». Одним из них стал старший артиллерийский офицер линейного корабля «Ростислав» Антипенко. В тяжелом бою он со своими подчиненными добился наибольшей скорострельности орудий, демонстрируя отличную выучку и слаженность расчетов. В ходе боя был ранен, но остался в строю до самого его окончания.

Вице-адмиралом П.С. Нахимовым были отмечены искусные действия не только корабельных офицеров, но и нижних чинов. Так, его благодарности удостоились матросы Федор Жемарин, Иван Дмитриев и Андрей Кириллов, которые «находились при доставании ядер из трюма, что исполняли с особым рвением и смелостью» под вражеским огнем.

Синопское морское сражение длилось почти 5 часов. Турки лишились 15 кораблей из 16. Спасся бегством только благодаря своей быстроходности один 22-пушечный пароход «Таиф», на котором находился англичанин в турецком адмиральском чине Адольфус Слейд (Мушевар-паша). Сперва «Таиф» на полном ходу проскочил мимо маневрировавших у входа в бухту фрегатов «Кулевчи» и «Кагул». Затем он ушел от трех пароходов отряда вице-адмирала В.А. Корнилова, спешившего к Синопу.

Пароходофрегат «Одесса» (6 орудий) в открытом море попытался перехватить 22-пушечный «Таиф» и сойтись с ним на абордаж. Состоялся артиллерийский бой. «Таиф», имея преимущество в огне и ходе, выиграл артиллерийскую дуэль, и Мушевар-паша продолжил путь бегства от Синопа, где гремели пушечные залпы.

В турецком стане творилось что-то для него ужасное. Бегство «Таифа» деморализовало турецких офицеров, видевших эту картину. Они стали оставлять свои корабли, еще не вышедшие из боя. Бежали даже их командиры, бросая на произвол судьбы подчиненные им команды: Измаил-бей с парохода «Эрекли», Ицет-бей с фрегата «Фейзи-Меабуд»…

«Гром выстрелов, рев ядер, откат орудий, шум людей, стоны раненых – все слилось в один общий адский гвалт. Бой был в разгаре».

Финал морского сражения у Синопа был таков. В 2 часа дня строй полумесяцем турецкой эскадры оказался совершенно разрушенным, и победитель был уже ясен той и другой стороне. В 4 часа дня береговые батареи № 5 и 6 были «стерты с лица земли» метким и губительным огнем с линейных кораблей «Париж» и «Ростислав». Другие четыре батареи Синопской крепости замолчали раньше. Находившиеся в ней турецкие военные вместе с горожанами бежали в окрестные горы.

Конец Синопского морского сражения, когда прозвучали последние пушечные выстрелы на фоне горящих и догорающих турецких кораблей в гавани, нашел свое отражение и в корабельных документах, и в воспоминаниях его рядовых участников. Зрелище действительно оказалось памятным.

«Бой в 2¹/₂ часа почти прекратился, – записано в шканечном журнале линейного корабля «Три Святителя». – Правый фланг, не имея у себя ни одного противника, умолк, между тем как на левом были слышны изредка выстрелы с фрегата «Дамиад», который, лежа на мели под прикрытием навалившего на него фрегата «Низамие», снова открыл огонь; мы и «Париж» по ним действовали, но в 3 часа все смолкло и бой окончен совершенно: неприятельской эскадры не существовало».

Мичман А.Д. Сатин из экипажа «Трех Святителей»: «Команда вела себя выше всякой хвалы. Что за молодецкая отвага, что за дивная хладнокровная храбрость! Как теперь вижу: стоит красавец-комендор, знаменосец 32-го экипажа, Дехта, и держит большим пальцем правой руки запал у только что выстрелившего орудия. Вырвало ядром рядом с ним двух человек, он бровью не пошевельнул, только скомандовал, когда орудие было готово: «К борту!»

В донесении генерал-адъютанта В.А. Корнилова адмиралу князю А.С. Меншикову о том писалось так: «…Картина разрушений на рейде Синопа была выше всякого описания: случившиеся в порте суда все сожжены, остались одни днища на отмелях; батареи срыты…»

Потери личного состава у турок выразились примерно в 3000 человек. В плен попало кроме самого командующего вражеской эскадрой Осман-паши три командира кораблей и 180 нижних чинов. В основном это были члены экипажей горевших судов, которые во избежание их гибели снимались победителями. Часть пленных, в основном раненых, свезли на берег и там им даровали свободу, что вызвало благодарность турок.

Потери в людях севастопольской эскадры выразились в 38 убитых и 210 раненых. Они были несравнимыми с людским уроном вражеской эскадры. Повреждения же кораблей оказались более серьезными, особенно в рангоуте и такелаже, что потребовало незамедлительного ремонта прямо в синопской гавани.

Синопское морское сражение стало предметом многих серьезных научных исследований и докладов на военно-морских научных конференциях. Так, в работе контр-адмирала Г.Н. Антонова и капитана 1-го ранга В.А. Цуварова «Артиллерия российского флота в Синопском сражении 30 ноября (по новому стилю) 1853 года» даются составляющие огневой мощи севастопольской эскадры в тот викториальный день.

Они заключаются в следующем. В морском сражении под Синопом артиллерия кораблей русской эскадры выпустила по противнику свыше 18 тысяч различных снарядов. Согласно отчетности, это были: ядрами – 12 858 выстрелов, ближней и дальней картечью – 2514, бомбами, гранатами и брандскугелями – 588, снарядами других типов – 2040 выстрелов.

По калибрам выпущенные снаряды распределялись следующим образом: выпущенных из 36-фунтовых орудий – 64%, из 24-фунтовых орудий – 24%, из бомбических орудий – 12%.

Корабли по неприятелю сделали следующее число артиллерийских выстрелов: «Ростислав» – 4962, «Париж» – 3944, «Великий князь Константин» – 2602, «Императрица Мария» – 2180, «Три Святителя» – 1923, «Чесма» – 1539; фрегаты: «Кагул» – 483, «Кулевчи» – 260; пароходофрегаты: «Крым» – 83, «Одесса» – 79.

Печальный итог Синопского морского сражения для проигравшей турецкой стороны, которая подверглась артиллерийским атакам со стороны моря, был таков:

66-пушечный двухдечный египетский фрегат «Низамие» («Порядок») под флагом контр-адмирала Гуссейна-паши – будучи сильно поврежден, дрейфуя к берегу, загорелся и взорвался после боя;

60-пушечный фрегат «Навек-Бахри» («Морская стрела») – взорвался и затонул на месте стоянки в ходе боя;

60-пушечный фрегат «Несми-Зефер» («Зефир победы») – сильно поврежденный выбросился на берег и был сожжен после боя;

56-пушечный египетский фрегат «Дамиад» – сильно поврежденный, выбросился на берег и был сожжен после боя;

54-пушечный фрегат «Каиди-Зафер» («Путеводитель победы») – сильно поврежденный выбросился на берег и взорвался;

44-пушечный фрегат «Авни-Аллах» («Бог-Спаситель») под флагом вице-адмирала Османа-паши – загорелся и выбросился на мель под защиту береговой батареи № 6, сгорел;

44-пушечный фрегат «Фазли-Аллах» («Божия помощь») – загорелся и выбросился на мель под защиту батареи № 5, сгорел;

24-пушечный корвет «Неджми-Фешан» («Лучезарный») – сильно поврежденный выбросился на берег и сожжен (взорвался) после боя;

24-пушечный корвет «Фейзи-Меабуд» («Источник изобилия») – сильно поврежденный, сдрейфовал к берегу, выбросился на мель и был сожжен после боя;

22-пушечный корвет «Гюли-Сефид» («Белая роза») – взорвался и затонул на месте стоянки в ходе боя;

22-пушечный пароход «Таиф» под флагом контр-адмирала Мушавера-паши (Адольфа Слейда) – вышел из боя, уклонился от погони и бежал в Константинополь;

4-пушечный пароход «Эрекли» – взорвался и затонул на месте стоянки в ходе боя;

транспорты «Фауни-Еле», «Ада-Феран» и два брига – сгорели от пападаний снарядов, затонув в местах стоянки;

синопская крепостная батарея № 1 – в конце боя прекратила сопротивление;

синопская крепостная батарея № 2 – в конце боя прекратила сопротивление;

синопская крепостная батарея № 3 – уничтожена в конце боя;

синопская крепостная батарея № 4 – уничтожена в конце боя;

синопская крепостная батарея № 5 – уничтожена, к 17.00 ее орудия замолчали;

синопская крепостная батарея № 6 – уничтожена в ходе боя.

Здесь надо особо сказать, что 44-пушечный фрегат «Фазли-Аллах» до 1829 года назывался «Рафаилом», входившим в состав Черноморского флота. Он стал значимым морским трофеем турок, поскольку оказался единственным в истории всех Русско-турецких войн.

Четыре батареи Синопской крепости (№ 3, 4, 5 и 6) в результате меткой и непрерывной стрельбы русских комендоров были выведены из строя – «будучи сровнены с землей в конце боя», перестав существовать как таковые. Здесь особенно отличилась артиллерия линейных кораблей «Чесма», «Три Святителя» и «Париж». Контрбатарейную дуэль также вели экипажи «Великий князь Константин» и «Ростислав».

Дело при Синопе стало для России на века историческим морским сражением. Победным. Сам вице-адмирал П.С. Нахимов в своем приказе писал следующее:

«…Изъявляю душевную мою признательность второму флагману (контр-адмиралу Ф.М. Новосильцеву) как главному моему помощнику, который, идя передовым в своей колонне, так неустрашимо вел ее в бой… командирам кораблей и фрегатов за хладнокровие и точное постановление своих судов по данной диспозиции во время сильного неприятельского огня, равно и за непоколебимую их храбрость в продолжении самого дела; обращаюсь с признательностью к офицерам за неустрашимое и точное исполнение ими своего долга, благодарю команды, которые дрались, как львы, и заслуживают награды за истинно русскую храбрость и присутствие духа во время боя».

С такими подчиненными, отмечал флотоводец П.С. Нахимов, которые проявили «и знание своего дела, и самую высокую храбрость», «я с гордостью встречусь с любым неприятельским европейским флотом». И это были не праздные слова.

Показателен такой эпизод, случившийся уже после окончания морской баталии. Озабоченный вице-адмирал П.С. Нахимов направил в горящий во многих местах турецкий город с греческим пригородом письмо к австрийскому консулу следующего содержания:

«Позвольте мне обратиться к вам, как к единственному европейскому представителю, флаг которого я вижу развевающимся в городе, чтобы вы известили власти несчастного города Синопа о единственной цели прибытия сюда императорского русского флота.

Узнав, что турецкие корабли, которые постоянно направляются к абхазским берегам для возмущения племен, подданных России, укрылись на синопском рейде, я был доведен до плачевной необходимости сражаться с ними с риском причинить ущерб здешнему городу и порту. Я отношусь с симпатией к печальной судьбе города и мирных жителей, и только упорная защита вражеских кораблей и в особенности огонь батарей вынудили нас применять бомбы в качестве единственного средства поскорее привести их к молчанию.

Но наибольший ущерб, причиненный городу, определенно вызван горящими обломками турецких кораблей, сожженных большей частью их собственными экипажами…

Теперь я покидаю этот порт и обращаюсь к вам как к представителю дружественной нации, рассчитывая на ваши услуги, чтобы объяснить городским властям, что императорская эскадра не имела никакого враждебного намерения ни против города, ни против порта Синопа. Примите, сударь, уверения в моем высоком уважении».

Особой страницей в летописании о морском сражении при Синопе является бегство с поля военного парохода «Таиф», которым командовал английский советник командующего турецкой эскадрой. Причем бегство совершалось на глазах экипажей кораблей Осман-паши и самого султанского флотоводца, когда бой в синопской гавани был только в самом разгаре и орудия «Таифа» весьма востребовались.

Адольфус (Адольф) Слейд, он же Мушевар-паша, перед войной посетивший черноморские порты России, в том числе и морскую крепость Севастополь, как опытный разведчик был достаточно хорошо осведомлен о состоянии Черноморского флота и его севастопольской корабельной эскадры, зная ее сильные и слабые стороны. Слейд словно предвидел, что воевать с Россией на Черноморье ему придется, как и его Британии.

Если сказать больше, то ведь не по собственной же инициативе этот человек с «туристическими наклонностями» заинтересованно посетил российские портовые точки на северных берегах Черного моря, побывав даже в Севастополе. Там «путешественник» Адольфус Слейд сумел воочию познакомиться со всем, что хранила в себе морская твердыня и ее прекрасная гавань.

Лучшего, знающего советника султанскому флотоводцу Осман-паше было среди своих не сыскать, как и командующим союзными эскадрами, которые «томились в ожидании» в проливах под Константинополем. Только Осман-паша вряд ли мог подумать, что англичанин Адольфус Слейд с адмиральским титулом паши бросит его уже в самом начале морской баталии у Синопа, когда еще не было ясности в ее исходе. По большому счету, оправдываться беглецу Слейду было попросту нечем. Но его «заслугой» стало то, что он первым принес на берега Босфора печальную весть о «синопском погроме». Мушевар-паша при этом не забыл заявить, что он «был» в том бою.

Английский флотский офицер в чине турецкого паши стал как бы символом участия «владычицы морей» Британии в войне на Черноморье. В исторических писаниях самых разных авторов «беглец» Адольфус Слейд с симпатиями не показывается.

…Исследователи и литераторы достаточно единомысленно пишут о том, что вице-адмирал В.А. Корнилов словно в воду глядел, написав в аттестационном листе Павла Степановича Нахимова 1 февраля 1853 года такие строки: «Отличный военно-морской офицер и отлично знает детали отделки и снабжения судов; может командовать эскадрою в военное время». Синоп стал для Нахимова самым строгим экзаменом на флотоводческую зрелость. А в его лице – все командование русского флота Черного моря.

Заслуга Нахимова не только в славной победе, но и в том, что эскадра с кораблями, имевшими немалые боевые повреждения, смогла без потерь в судах благополучно возвратиться в свою базу, в Севастополь. Флотские специалисты о том в будущем не раз отзовутся добрым словом.

Севастопольская эскадра, подняв якоря, покинула синопский рейд утром 20 нобяря. Перед этим на протяжении 36 часов на ее кораблях личный состав день и ночь занимался исправлением повреждений такелажа и рангоута. Повреждения были серьезные: после боя на кораблях насчитали 201 пробоину, которую надлежало заделать, чтобы в открытом море избежать беды. Было подбито 13 орудий и разрушено 10 орудийных станков.

Творец победы в Синопском морском сражении вице-адмирал П.С. Нахимов говорил, что «надо не столько удивляться его победе, сколько быстроте, с которой корабли его успели менее чем за 36 часов исправить свои повреждения и привести себя быстро в надлежащий порядок».

После восстановления боевых повреждений в Синопской бухте из состава севастопольской эскадры самостоятельно следовать к берегам Крыма могли только два линейных парусника – «Париж» и «Чесма». Четыре других линейных корабля шли в базу при помощи буксиров – четырех пароходов. Их на всякий случай конвоировали фрегаты. Переходу морем со стороны Босфора никто не препятствовал. Буксировку заметно облегчил мощный пароход «Громоносец», прибыший к Синопу в 10.00 19 ноября.

О том, как и в каком виде корабельная эскадра с победой возвращалась в Севастополь, описано в донесении вице-адмирала П.С. Нахимова генерал-адъютанту адмиралу князю А.С. Меншикову.

«…Наиболее всех побитый корабль «Императрица Мария» был отправлен в Севастополь на буксире парохода «Крым», при конвое фрегатов «Кагул» и «Кулевча». Корабль «Великий князь Константин», на который перенес свой флаг вице-адмирал Нахимов после сражения, с поврежденными мачтами и стеньгами, вышел на буксире парохода «Одесса»; корабли «Три Святителя» и «Ростислав» отправились на буксире пароходов «Херсон» и «Громоносец» (накануне прибывший из Севастополя); остальные корабли, менее потерпевшие, «Париж» и «Чесма», следовали без помощи пароходов.

За Синопским мысом эскадра встретила сильную зыбь, что заставило отдать буксиры. Ночью ветер скрепчал… и суда направились под парусами в Севастополь. 22-го, утром, ветер стих; пароходы опять взяли корабли на буксир. После полудня три корабля взошли благополучно в Севастопольский порт, а к ночи и остальные».

В тот же день по прибытии эскадры-победительницы адмирал князь А.С. Меншиков отправил рапорт о разгроме и уничтожении султанской эскадры под Синопом императору Николаю I. На высочайшее имя докладывалось:

«Повеление Вашего Императорского Величества исполнено Черноморским флотом самым блистательным образом. Первая турецкая эскадра, которая решилась выйти в бой, 16-го числа ноября истреблена вице-адмиралом Нахимовым. Командовавший оною турецкий адмирал Осман-паша, раненый, взят в плен и привезен в Севастополь. Неприятель был на синопском рейде, где, укрепленный береговыми батареями, принял сражение. При этом у него истреблено: семь фрегатов, шлюп, два корвета, один пароход и несколько транспортов. За сим оставался один пароход, который спасся по превосходной быстроте своей. Эта эскадра, по-видимому, есть та самая, которая снаряжалась для овладения Сухумом и содействия горцам».

Император Николай I, получив донесение о Синопской виктории, не промедлил с георгиевским награждением вице-адмирала Павла Степановича Нахимова, творца знатной победы, талантливого ученика незабвенного флотоводца адмирала М.П. Лазарева. В высочайшей грамоте на его имя говорилось:

«Нашему вице-адмиралу начальнику 5-й флотской дивизии Нахимову.

Истреблением турецкой эскадры при Синопе вы украсили летопись русского флота новою победою, которая навсегда останется памятною в морской истории.

Статут военного ордена Св. великомученика и победоносца Георгия указывает награду за ваш подвиг.

Исполняя с истинною радостию постановление статута, жалуем вас кавалером Св. Георгия второй степени большого креста, пребывая к вам Императорскою милостию нашею благосклонны.

Николай».

Сподвижник П.С. Нахимова в Синопском морском сражении контр-адмирал Федор Михайлович Новосильский, командир 4-й дивизии Черноморского флота, продемонстрировавший высокий уровень крейсерства и командования колонной парусных линейных кораблей, был высочайше пожалован Военным орденом Святого Георгия Победоносца 3-й степени.

Новосильский станет одним из героев обороны Севастополя, в будущем полным адмиралом и императорским генерал-адъютантом, военным губернатором Севастополя, затем военным губернатором Кронштадта и членом Государственного совета. В отечественной военной истории, в том числе и в героической обороне русской морской крепости в Крыму, Ф.М. Новосильский окажется в тени Нахимова и Корнилова, хотя его большие заслуги несомненны.

Высокие пожалования, в том числе орденские (ордена давались с мечами), были сделаны и другим участникам славного Синопского боя. Даровались чины, почетное золотое оружие, монаршье благоволение, денежные награды…

Последние были традицией не только той эпохи. В ответ на донесение о ходе и исходе Синопского морского сражения последовало высочайшее повеление выдать из Государственного казначейства годовые оклады жалованья всем чинам, участвовавшим в сражении.

Император Николай I среди прочего после получения донесения о Синопской виктории пожелал, чтобы первый линейный корабль, который заложен будет на Черноморском флоте, наименован был «Синоп». Называть новопостроенные корабли в честь славных дел является традицией в истории отечественного военно-морского флота с момента его создания и до наших дней.

Командование черноморскими эскадрами, Синопская виктория прославили флотоводца П.С. Нахимова во всех сословиях России, в рядах русской армии и флота. На его привлекательный, героический образ не могло не откликнуться народное творчество. Так на свет появилась народная песня «Нахимов ведет эскадру». Записана она была… в селе Моховка Пензенской области, то есть в российской глубинке, далекой от Черноморья.

В основе сюжета, вероятно, лежит переброска морем 13-й пехотной дивизии из Севастополя на Кавказ, в Анакрию. Операция проводилась в условиях штормовой погоды, которая тогда «накрыла» восточную часть Черного моря с 17 по 24 сентября 1853 года. Безвестный автор, несомненно, современник Крымской войны, знакомый с Черноморским флотом, или, вернее всего, на нем служивший в ту пору. Слова песни «Нахимов ведет эскадру» – свидетельство тому:

…Синопская виктория вызвала в годы Крымской войны и в последующее время продолжала вызывать в старой России гордость за честь русского Андреевского флага одним немаловажным эпизодом. Речь идет об уничтожении (сожжении) в рядах вражеской эскадры фрегата «Фазли-Аллах» («Божия помощь»), бывшего «Рафаила» Черноморского флота, единственного боевого трофея османов на море во всех русско-турецких войнах.

Старейший отечественный военный журнал «Морской сборник» в № 5 за 1908 год, возвращаясь к Синопскому морскому сражению, в который уже раз напомнил читателям судьбу «Рафаила». 44-пушечного фрегата, позорно спустившего Андреевский флаг перед превосходными силами неприятеля в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Но не снискавшего судьбу корабля, геройски погибшего в неравном морском бою, что было традицией для русских моряков во все эпохи. В статье писалось:

«Когда командир фрегата «Рафаил» капитан 2-го ранга Стройников в 1828 году сдал без боя свой фрегат туркам, то Император Николай I наложил на Черноморский флот завет: смыть позор сдачи фрегата, принадлежавшего к составу его, и прекратить само существование фрегата «Рафаил». Но доблесть черноморцев этим строгим императором была ничем не задета: он так же, как ныне царь, выказывал флоту знаки благоволения; а тогдашнему обществу и в голову тогда не приходило объединять и отождествлять частный случай со всем флотом.

И вот, спустя четверть века доблестный адмирал Павел Степанович Нахимов начинает свое донесение о Синопской победе словами: «Воля вашего императорского величества исполнена – фрегат «Рафаил» не существует». Адмирал Нахимов никому не доверил выполнить завет царский и восстановить честь родного ему флота. Он на своем адмиральском корабле «Императрица Мария» стал на шпринге против «Рафаила» и сосредоточенными залпами всех батарей корабля разгромил до основания и взорвал этот печальной памяти когда-то русский фрегат.

Так и в данном случае, позор сдачи кораблей будет так или иначе смыт. Когда? – вопрос времени! Но факт бесчестия сдачи лежит на свершивших его, которые несут тяжкое наказание по суду. Сам же русский флот и флаг, который он с великой честью два столетия носит по всем морям мира, неприкосновенны к этому печальному случаю, и «личный состав его свободен от всякого нарекания».

…Известие о Синопской виктории русского флота быстро облетело европейские столицы. Даже враждебно настроенная к России лондонская газета «Таймс» была вынуждена опубликовать «признание, не совсем привычное для английского уха, воспитанного на рассказах о британских победах». Она отмечала, что «такого совершенного истребления и в такое короткое время никогда еще не было». При этом давно безвестным автором как-то забывались такие морские битвы мировой истории, как Чесма и Наварин, тоже блистательные виктории флота государства Российского. Которые, к слову говоря, закончились полным истреблением султанского флота. Синоп же стал логичным их продолжением, как бы повторением уже пройденного пути.

Синопский бой показал всю «странность» отношений англичан и французов к ставшей им союзной Оттоманской Порте. «Странность» выразилась в действиях и «не действиях» союзных эскадр, уже во всей своей силе стоявших в Босфоре, в «воротах» Черноморья. Адмирал флота И.С. Исаков, чьи работы по военно-морской истории овеяны глубоким проникновением в суть непростых событий до Синопского боя и сразу после него, пишет:

«…Еще одно обстоятельство, недостаточно привлекающее внимание исследователей, – стратегическое местоположение Синопа по отношению к району базирования главных сил сторон. Босфор, на рейдах которого стояли мощные силы соединенных флотов Англии и Франции и капудан-паши с остальной частью турецкого флота, расположен на запад-юго-запад от Синопа в расстоянии 280 миль. Севастополь, главная база русского флота, находится на север-северо-запад от Синопа в 180 милях и в то же время удален от Босфора на те же 280 миль, что и Синоп.

Следовательно, проблема преграждения пути Нахимова к Синопской бухте, помощи Осман-паше или пересечения отхода поврежденных русских кораблей к их главной базе сводилась для турок и их союзников к преодолению всего 280 миль в направлении, зависящем от той задачи, которую они могли себе поставить.

На деле, как это часто бывало в истории Турции и других слабых стран, полагавшихся на соблазнительные, но эфимерные «гарантии» больших капиталистических держав, ничего не было сделано ни для спасения синопской эскадры, ни для преследования Нахимова. Между тем он простоял на месте боя двое суток, занимаясь ремонтом, после чего еще трое суток добирался до Севастополя.

Это бездействие союзников тем более удивительно, что быстроногий Слейд был в Стамбуле уже 20 ноября. Ни для кого не могло быть секретом, что после такого жаркого дела корабли Нахимова были без боезапаса, с временным рангоутом, с порванным такелажем и с водой, откачиваемой из трюмов.

К моменту боя по первому донесению Осман-паши ему на помощь могли поспеть все паровые корабли союзников, среди которых были винтовые линейные корабли вроде «Монтебелло» (120 пушек), «Наполеон» (90 пушек) или «Шарлемань» (80 пушек), и еще 9 пароходофрегатов и 4 пароходокорвета. Чтобы отрезать ослабленного Нахимова от Севастополя, можно было использовать не только их, но и все парусные трехдечные линкоры соединенного флота. Ничего этого не было сделано.

К сентябрю, когда политическая обстановка накалилась, союзный флот перешел из бухты Безик к столице оттоманского султана и расположился на рейде Босфора. Таким образом, дислокация его отвечала развертыванию с целью выхода в Черное море для сдерживания на его водах русского флота. Командовавшие союзными эскадрами вице-адмиралы Ф.А. Гамелен и Дж. Дондас имели четкие установки из своих столиц на действия в черноморских проливах.

Это была провокация в виде новой угрозы в сторону России. Между тем для придания бодрости туркам им неустанно твердили, что присутствие огромной англо-французской эскадры в Босфоре служит доказательством дружественных чувств императора французского и королевы английской. Это присутствие играет и политическое значение, долженствуя служить «нравственной подпорой».

Современников тогда озадачили вопросы: Почему объединенные эскадры англо-французов, паровые и быстроходные, не пошли к Синопу поддержать турок? И почему атаку севастопольской эскадры на синопский рейд союзники Стамбула назвали «коварной», заставшей султанский флот, еще не ждавшей (но уже официально объявленной) войны на море, «врасплох».

Ответы на эти вопросы мы находим у Н.Г. Чернышевского, одного из руководителей журналов «Современник» и «Военный сборник», написавшего на злобу дня «Рассказы о Крымской войне». Русский революционер-демократ, он же писатель и философ, экономист и историк, свидетельствовал:

«Англия и вся Европа долго считали истребление турецких кораблей в синопской гавани коварною атакою врасплох на эскадру, которая еще не должна была ждать, что против нее начаты военные действия…

Русский флот вовсе не скрывал, что он вышел из Севастополя для военных действий и что начал их… Целых десять дней русский флот крейсировал в виду Синопа, прежде чем начать атаку…

Пароходные корабли его (флота англо-французов) могли в несколько часов явиться на фланге русского флота и заставить его уйти в Севастополь. Почему не было сделано этого?»

Позиция Британии, «возмущенной» тем, что турецкая эскадра была сожжена в Синопе в самом начале очередной войны с Россией, поразительна. Поразительна тем, к примеру, что она в свое время потопила датский флот и подвергла бомбардировке с моря столичный Копенгаген, хотя официально находилась в мирных отношениях с Данией. Пройдет меньше столетия, и в самом начале Второй мировой войны английский флот вероломно истребит в портах Северной Африки (в Алжире и Марокко) военный флот Франции, своего вчерашнего союзника против гитлеровской Германии.

В столицах европейских держав реалистически отнеслись к итогам Синопского морского сражения: Турция, первой вступившая в войну, сразу же лишилась своей корабельной эскадры. Черное море осталось за русской эскадрой Нахимова. По свидетельству русского посла в Лондоне, Синопское событие получило там такую реакцию официальной прессы:

«Где же была Англия, которая недавно утверждала, что ее знамя развевается на морях? Это значит дойти до предела позора. Жребий брошен».

Завязалась дипломатическая переписка между Парижем и Санкт-Петербургом. Французский император Наполеон III писал российскому императору Николаю I об оскорбительности синопского побоища, происшедшего при близком присутствии в Босфоре союзных эскадр:

«Тут уже не наша внешняя политика получила удар, но наша военная честь…»

Царь-самодержец Николай I, «не дрогнув», отвечал новоиспеченному императору французов Наполеону III с хорошим знанием европейской истории начала XIX столетия:

«Что бы Вы ни решили, Ваше величество, меня не увидят отступающим… И я ручаюсь, что Россия в 1854 году та же, что была в 1812…»

Оба обладателя императорских венцов в конце своих писем не забывали заверять друг друга в неизменной дружбе лично их и своих держав. На это английские газеты не без сарказма писали следующее:

«Земной шар замер в ожидании после переписки двух добрых друзей…»

Синопский бой стал тем рубиконом, заставившим Лондон и Париж дать очередной русско-турецкой войне новое развитие. Оно теперь не зависело ни от турецкого султана Абдул-Меджида, ни от его великого визиря Решид-Мустафы-паши. Теперь бразды правления оказались у лондонского кабинета, который никак не мог остаться в стороне от «синопской резни», что больно ударило по престижу Великой Британии как исторической «владычицы морей».

Неслучайно академик Е.В. Тарле писал, что дела Оттоманской Порты «только и исключительно» зависели «от лукавого гяура лорда Стрэтфорда-Редклифа, который уже давно забрал в свои руки всю константинопольскую политику». После Синопа, стратегического успеха русского флота в только-только начавшейся войне, она приобрела со стороны противников России коалиционный характер. Поэтому английский историк той поры Кингслей Мартин отметит, что участие Лондона в Восточной войне «станет местью за синопскую резню».

Заключенный в то время в Петропавловскую крепость Н.Г. Чернышевский в своих «Рассказах о Крымской войне» записал о деле при Синопе: «Этот бой страшно поразил Европу». А в будущем турецкий историк Эмин Али Чавлы скажет, что «война только началась на берегах Дуная, когда… русский флот напал на наш спящий флот у Синопа».

Суждение довольно странное: война началась, а мы спим. Сразу возникает вопрос: почему спящий флот, когда он только-только совершил переход по Черному морю поближе к российской кавказской границе? Почему спящий, когда турецкая эскадра в Синопе пребывала в полной готовности к сражению, а батареи местной крепости готовы к бою, имея достаточный не для мирного времени боезапас?

Факт остается фактом: виктория севастопольской эскадры при Синопе стала поводом для ввода в Черное море 23 декабря 1853 года флотов двух европейских держав – Англии и Франции с союзной экспедиционной армией на борту. Но, собственно говоря, Лондон и Париж в Восточную войну уже вошли: там только и говорили о Крыме, о Севастополе и о том, чтобы изгнать Андреевский флаг с морей, омывающих не только Европу. Требовался повод: лучше Синопа с уничтожением турецкой эскадры придумать было трудно.

Война официально еще не объявлялась, а флоты европейских держав уже по-военному действовали в Черном море. Английская эскадра, которой командовал вице-адмирал Джемс Уитли Дондас, получил указание «оттеснить русские корабли в один из портов». Но подчиненным им эскадрам пришлось входить в штормовое в зимнее время море. Долго продержаться в нем эскадры англо-французов не могли, да и к тому же союзные командующие имели противоречивые инструкции.

Уже через 20 дней союзные эскадры возвратились в «тихий и уютный» Босфор, оставив у Севастополя патрульные суда. Эта демонстрация намерений лишний раз свидетельствовала о том, что главные события Восточной войны пройдут в Крыму, под морской крепостью Севастополь.

Союзные войска, десантировавшись в Варне и сосредоточившись в ее окрестностях огромным лагерем, уйти восвояси уже не могли. Это было бы вопреки логике происходивших вокруг России событий. Тем более что тысячи союзников в силу разного рода эпидемий и болезней уже лежали в могилах на болгарской, тогда турецкой земле. Иначе говоря, Париж и Лондон уже серьезно вложились в начавшуюся русско-турецкую войну и финансами, и человеческими жизнями.

При таком раскладе политических событий в столицах Франции, Великобритании и России прекрасно понимали, что забывать о позициях Австрийской империи и Прусского королевства, игнорировать их никак нельзя. Точнее – опасно не иметь их в виду. Англия в 1854 году долго, но безуспешно оказывала давление на Пруссию, стремясь вовлечь ее в Восточную войну.

Однако король Фридрих II упорно не хотел воевать с империей Романовых, не видя в том никаких выгод для Пруссии, поскольку его больше интересовала «соседка» Франция, а пограничные Эльзас и Лотарингия являлись еще почти столетие «спорными территориями». Академик Е.В. Тарле отмечал, что высочайшая переписка прусского монарха с Лондоном привела к следующему положению:

«Они просят у короля помощи против Николая, и Фридрих Вильгельм готов оказать эту помощь, но с небольшим условием: чтобы англичане начали войну не против Николая, а против Наполеона III, с которым они только что заключили союз для нападения на Николая!»

Британская пресса незамедлительно отреагировала на это, констатировав следующее: «Несчастный монарх начал сходить с ума». В виду имелся, разумеется, король Фридрих Вильгельм. В этом была немалая доля истины, поскольку психическое нездоровье прусского монарха действительно прогрессировало.

Не приходилось забывать и о позиции имперской Вены. После того как против России выступили в союзе Англия и Франция, «осмелела» и Австрия. Император Франц Иосиф стал с крайним осуждением выражать недовольство появление русских войск в Дунайских княжествах Молдавия и Валахия. Однако на такие тревожные донесения русского посла из Вены император Николай I неизменно отписывал: «Не верю!»

Но все же через некоторое время всероссийский император оставил такую запись в адрес австрийского министра иностранных дел Боуля: «Мерзавец! Каналья! Негодяй!»

Пройдет время, и император Николай I будет вынужден дать высочайшее разрешение вывести в пределы России войска с берегов Дуная. Это было вынужденное решение из-за реальной опасности вступления в войну Австрийской империи. После этого Николай I как-то неожиданно спросил одного из своих генерал-адъютантов:

«Кто из русских царей, по твоему мнению, самый глупый?»

И не ожидая ответа растерявшегося генерал-адъютанта, государь сам ответил на свой коварный вопрос:

«Я. Потому что пять лет назад помог австрийцам подавить венгерский мятеж…»

Восточная война полыхнула одновременно в придунайских степях и на Кавказе, где квартировал и противостоял «немирным» горцам имамата Шамиля, персам и тем же османам Отдельный Кавказский корпус. Армией он не являлся, подчинялся царскому наместнику на Кавказе и был отдельными отрядами разбросан по всему Закавказью и Северному Кавказу, решавшими локальные задачи. Кавказская война в горах длилась фактически уже больше двух десятков лет: она то тлела, то ярко полыхала, и конец ей придет только вскоре после окончания Крымской войны.

Еще не завязались бои на Дунае и не пришел победный час Синопа, а на кавказской границе России уже в который раз запахло порохом. Изначальный военный гром грянул в операционной зоне приморского Гурийского отряда, где первый вражеский удар мужественно принял на себя гарнизон поста Святого Николая.

Севернее Батума (Батуми) у границ Аджарии по морю удобно располагался русский военный пограничный пост Шекветели. Кому-то в Санкт-Петербурге вздумалось его переименовать, и пришедшим из столицы высочайшим императорским указом он стал именоваться пристанью Святого Николая. Или просто – постом Святого Николая.

Пост был как пост: несколько десятков небольших деревянных домиков на берегу Черного моря. В них, помимо местных жителей, проживали начальник военного поста (или иначе – пограничной заставы), чиновники карантинно-таможенной службы, хранился провиант и располагалось несколько купеческих лавок. И все. Укреплений – никаких, поскольку пост – не крепость. Да еще со складом муки в три тысячи четвертей веса.

То, что осень 1853 года запахла очередной войной с Турцией, начальник поста Святого Николая пехотный капитан Щербаков знал не понаслышке. Вести из близкого Батума, который тогда турки еще крепко держали в своих загребущих руках, приходили с дружественно настроенными к русским аджарцами тревожные. Щербаков отправил не одно по такому поводу донесение в Ахалцых, генерал-лейтенанту князю И.М. Андроникову.

Османы явно готовили на границе большую пакость. Морем подвезли несколько таборов регулярной пехоты. На той стороне границы по ночам установили, тщательно замаскировав, несколько артиллерийских батарей. В Батумской бухте заметно прибавилось фелук – мореходных парусников небольших, но вместительных. Многие из них пришли к берегам Кавказа из Босфора и Средиземноморья. Такое в портовом городе от местных жителей не скроешь.

О проверенном достоверном факте собирания крупного десантного отряда в Батуме капитан Щербаков сообщил начальнику Военно-Гурийского округа. Тот переслал его царскому наместнику князю М.С. Воронцову. По настоянию генерал-лейтенанта И.М. Андроникова, при дефиците воинских сил, все же пограничный пост на морском побережье решили хорошенько (исходя из возможностей) укрепить. В случае войны посту Святого Николая приходилось принимать на себя первый неприятельский удар.

Пограничный пост по приказанию тифлисского военного губернатора получил усиление: 255 стрелков (две неполные роты) из Черноморского линейного батальона и несколько конных казаков-кубанцев для ведения разведки и доставки донесений. Из Редут-Кальского укрепления подвезли два легких орудия.

По приказанию генерал-лейтенанта Андроникова подошли две сотни пешей гурийской милиции (местных ополченцев) под командованием князя Георгия Гуриели. Это о них царский наместник на Кавказе М.С. Воронцов доносил накануне войны императору Николаю I Павловичу:

«Для временной экспедиции они (гурийцы. – А.Ш.) очень хороши, ибо храбры по природе своей и любят тревоги военной жизни…»

Получив такое солидное подкрепление, капитан Щербаков стал готовить пост к защите с суши и с моря. Дозорами перекрыл горные тропы у границы. Каждая сотня гурийцев-милиционеров, каждый взвод стрелков-черноморцев и орудийный расчет получили участки для обороны. Но на все эти приготовления оставались считанные дни…

Получив из Стамбула-Константинополя секретный приказ начать боевые действия, не ожидая официального объявления «священной войны», султанский главнокомандующий Абди-паша составил десантный отряд. Он поставил перед ним задачу: не считаясь с потерями, захватить почти не укрепленный русский пограничный пост и уничтожить его гарнизон. Тогда турецкой Анатолийской армии открывалась прямая дорога по суше в Гурию. А дальше шел прямой путь на города Кутаис (Кутаиси) и Тифлис (Тбилиси), столицу Кавказского наместничества.

Сераскир Абди-паша требовал от начальников отрядов морского десанта и еще одно: ни зверь, ни птица не должны вырваться из осажденного гарнизона Шекветели с тревожной вестью в штаб русских кавказских войск. Тогда успех внезапных начальных действий турецких войск вдоль черноморского побережья Грузии во многом обеспечивался.

…В ночь на 16 октября вражеский десант на 80 фелуках, вооруженных фальконетами, незаметно подошел у устья реки Натамбы к берегу в трех километрах с тылу от поста Святого Николая. Огромная флотилия шла под покровом ночной темени под парусами и на веслах. Каждая фелука помимо экипажа несла на своем борту по 60–70 солдат с их снаряжением и припасами.

Силы морского десанта были огромны – свыше пяти тысяч человек. Превосходство в людях над гарнизоном Шекветели неприятель имел более чем десятикратное! И это при внезапности нападения ночью.

Высаживались на берег в темноте без шума – ослушникам грозили смертной карой. Турецкие солдаты-аскеры, набранные из трапезундцев, лазов и кобулетцев, стали обходить пристань Святого Николая со всех сторон и готовиться к внезапной атаке.

Штурм начался с внезапного обстрела Шекветели. Шквал артиллерийского огня обрушился на спящий военный пост. Русские солдаты и офицеры, гурийские милиционеры, пограничные стражники, разобрав оружие, под грохот снарядных разрывов занимали свои места. По приказу капитана Щербакова двухорудийная батарея Святого Николая открыла ответный огонь. Вторжение же вражеских колонн ожидалось со стороны Батума, что было ошибкой.

Яростный обстрел Шекветели прекратился так же внезапно, как и начался. Свалившаяся в ночи на пограничный пост тишина и стала сигналом к приступу заставы. Пятитысячный турецкий десантный отряд с криками пошел в атаку на защитников пристани Святого Николая.

Мужественно и твердо встретили они внезапный вражеский удар. Загремели ружейные залпы, а затем начался прицельный беглый огонь. Пули разили наступавших османов, стремившихся побыстрее взять верх числом в рукопашном ночном бою. Огонь стрелков картечью поддержали пушкари. Случилось совершенно неожиданное для турок – русские отбили их первый приступ. Но за ним последовали другие, не менее настойчивые, массированные атаки османской пехоты.

Воспользовавшись минутным затишьем, капитан Щербаков отправил в штаб Гурийского отряда и в Ахалцых к генерал-лейтенанту Андроникову вестников. Они сумели под покровом темени южной ночи незаметно миновать дозорную линию неприятельского десанта и скрыться в близлежащем лесу. Внезапного прорыва русско-турецкой границы у анатолийского сераскира Абди-паши не получилось.

Гарнизон поста Святого Николая продолжал вести неравный бой в полном окружении. На каждого его защитника приходилось до десяти врагов, не уступающих ему в вооружении. Под самое утро на пограничной заставе кончились боеприпасы. Атакующих теперь отбивали уже только в рукопашных схватках. Получив две раны, отважно бился в первом ряду гурийских милиционеров князь Георгий Гуриели. Когда вражеская пуля смертельно ранила его в грудь, он передал командование ополченцами 16-летнему сыну Иосифу, тоже погибшему в том неравном бою.

Видя, что военный пост отстоять уже просто нельзя, последние его защитники на рассвете бросились в отчаянную контратаку, которая должна была решить их судьбу. Русские пехотинцы из Черноморского линейного батальона дружно ударили в штыки, воины-гурийцы – в шашки. Они пошли на прорыв сквозь турецкие ряды. И случилось в той ситуации настоящее чудо – они прорвались в лесную чащу.

Проложив себе дорогу штыками и шашками, вышли из окружения живыми, хотя и сильно израненными, только три офицера, 24 рядовых стрелка-черноморца и часть гурийских милиционеров. Наседавшие было на них турки побоялись преследовать остатки гарнизона Шекветели в лесу, даже днем.

Остальной гарнизон поста Святого Николая, его доблестный начальник пехотный капитан Щербаков, почти две сотни грузинских воинов-ополченцев вместе с князем Георгием Гуриели погибли со славой и честью в бою, в котором победа была добыта османами исключительно благодаря своему численному превосходству. Их неудача здесь заключалась в том, что внезапность высадки десанта на морское побережье не состоялась.

Шекветели в тот же день подвергся полному разгрому. О том, как привычно вело себя султанское воинство на захваченных закавказских землях, лучше всего говорит следующее свидетельство:

«При взятии крепости Св. Николая турки неистовали страшным образом. Они распяли таможенного чиновника и потом стреляли в него в цель; священнику (иеромонаху Серафиму) отпилили голову; лекаря запытали, допрашивая, куда он спрятал деньги, перерезали женщин и детей и, наконец, у одной беременной женщины вырезали уже живого ребенка и тут же на глазах еще живой матери резали его по кускам».

Кровавой страницей открылась Восточная война на Кавказе. По-разному можно назвать эту страницу той далекой войны – Шекветели, пост Святого Николая, пристань Святого Николая. Но суть ее одна. Бесстрашие в своем большинстве погибшего пограничного гарнизона дало новую славу российскому воинству, еще раз показавшему собственную крепость братством воинов разных национальностей.

Совершив нападение в ночь на 16 октября на пост Святого Николая, самое южное укрепление Черноморской береговой линии, турки с большими для себя потерями захватили его. Торжествуя, они явно не ожидали, что русские попытаются отбить приграничный пост. Поэтому появление 20 октября перед ним в море военного парохода «Колхида» стало для османов полной неожиданностью. Но они сразу же открыли огонь из орудий береговой батареи, устроенной в Шекветели, опасаясь высадки десанта.

На борту «Колхиды» действительно находилась рота 11-го линейного № 11 черноморского батальона. Пароход стал маневрировать перед постом, но неудачно: он носом «наехал» на мель. Черноморские стрелки повели ружейный огонь по туркам на берегу, а пароходная команда сумела за три часа снять «Колхиду» с мели. Но ей, чтобы облегчить судно, пришлось сбросить в море часть угля и тяжелых цепей, а также срубить носовую мачту. В итоге всех этих усилий военный пароход перестал быть неподвижной мишенью у берега.

Только после этого корабельные орудия «Колхиды», расположенные по борту (на носу их не было), смогли открыть ответную пальбу. Их огнем была потоплена турецкая кочерма с абордажной партией, которая попыталась было захватить русский корабль, как казалось, надежно севший на мель.

После жаркой перестрелки, не давшей желаемого результата, пароход «Колхида» возвратился на стоянку близ Сухум-Кале. В ходе морского боя у поста Святого Николая судно получило до 120 самых различных пробоин, что потребовало срочного ремонта. Погибли командир корабля лейтенант К.А. Кузьминский, два матроса и 11 стрелков из числа нижних чинов. Раненых набиралось много. Командованию стало ясно, что приграничный пост уже не вернуть до окончания войны.

Однако о захваченном турками пограничном посту не забывали. С изданием 20 октября высочайшего манифеста о начале турецкой войны командование Черноморского флота озаботилось защитой с моря Черноморской береговой укрепленной линии от турок. Для этой цели был создан специальный отряд под командованием вице-адмирала Л.М. Серебрякова. В его состав вошли: фрегаты «Мессемврия» и «Сизополь», корветы «Андромаха» и «Пилад», бриг «Птоломей» Абхазской экспедиции. Экипажи этих кораблей имели немалый опыт крейсерских плаваний у берегов Кавказа.

К отряду Серебрякова присоединили из состава Отдельного Кавказского корпуса три вооруженных парохода («Могучий», «Боец» и «Молодец»). Пароходы вели на буксире 8 больших мореходных лодок с казаками Азовского войска, которые предназначались для высадки десанта.

Отряд в ноябре произвел бомбардировку поста Святой Николай, но высаживать десант не стали, поскольку там, как было достоверно известно, находился сильный турецкий гарнизон. Он загораживал собой путь к Батуму, до которого у командования Отдельным Кавказским корпусом все не доходили руки. После обстрела Шекветели вице-адмирал Л.М. Серебряков вознамерился совершить рейд к берегам Анатолии. Однако от него из-за установившейся штормовой погоды пришлось отказаться.

Но успех все же был: в 40 милях от Батума русским кораблям повстречались 5 турецких кочерм с грузом: одна из них была захвачена, а остальные смогли выброситься на берег. После этого турки стали предпринимать меры предосторожности для своего мореплавания у собственных берегов. Прикрытием служили и пушки на берегу у Шекветели.

Что бы ни говорили тогда и после, но героическая защита пограничного поста Святого Николая получила известность не только в России, но и в Европе. Доказательством тому служит работа Ф. Энгельса о Восточной войне 1853–1856 годов, которая относится к числу избранных его военных трудов. В этой работе он дал такое определение:

Со «времени занятия турками Шекветиля, или пристани св. Николая, ими не было взято ни одного пункта, имеющего какое-либо значение ни одной, хотя бы ничтожной победы».

…Война Российского государства против враждебной ему коалиции европейских держав – Франции и Великобритании, выступивших в поддержку терпевшей одни поражения султанской Турции, сразу же пришла на Кавказ нападением на пост Святого Николая. Ее начало вновь вернуло генерал-лейтенанта В.О. Бебутова, обладателя многих боевых орденских наград, на ратное поприще: поприще тифлисского администратора ему пришлось оставить. Кавказская граница в Крымской войне сразу же оказалась в огне малых боев и больших сражений. Ему предстояло стать во главе Отдельного Кавказского корпуса.

Первая военная кампания 1853 года, равно как 1854-го и 1855-го, на Кавказе протекала в очень трудных для России условиях. И если эта кампания ознаменовалась рядом блестящих побед, вершиной которых стало взятие крепости Карс, то, в конце концов, именно эти победы оказали большое влияние на ход мирных переговоров в Париже в 1856 году.

Победы на территории Азиатской Турции были достигнуты не только благодаря храбрости русских войск, оперативности в действиях командования Отдельного Кавказского корпуса. Но и во многом благодаря патриотическому, мужественному поведению в той войне грузинского, армянского и азербайджанского народов. Крымская война пришла на их земли, которые не раз подвергались опустошительным нашествиям полчищ османов и персидского шаха.

Для них Крымская война стала как бы продолжением вековой борьбы против беспощадного «наследственного» врага. От вторжений которого только Россия, только русское оружие могли оградить население Закавказья, обеспечить его безопасность и спасти достояние. В той войне в составе русских войск сражалось с турками значительное число местных национальных воинских формирований, конных и пеших, полков, сотен, дружин, отрядов. Объяснения тому есть веские.

В октябре 1853 года турки начали войну на границах современных Грузии и Армении с нападений башибузуков на приграничные селения, в том числе значившиеся во владениях османского султана. Их жители, не успевшие спастись бегством, вырезались. Английский военный врач Х. Сандвич, находившийся в гарнизоне крепости Карс, как очевидец свидетельствовал в своих записках:

«Паша назначил бакшиш за каждую голову гяура, и орды свирепых башибузуков, так же как и регулярные кавалерийские эскадроны, нападали на безобидных жителей и собирали целые урожаи голов. Мне говорили, что ни женщины, ни дети, ни дряхлые и немощные старика не избегали подобной участи. Все это настолько возмутило грузинских и армянских жителей, что они послали посыльных к Муширу с предупреждением, что население готово восстать против Турецкой армии…»

Для армянина по национальности, родившегося в столице Грузии, генерала российской службы Василия Осиповича Бебутова вооруженная борьба на Кавказе стала спасением отчей земли и родительского дома. И не только для него. В Стамбуле, когда зачинали новую «священную войну» с Россией и выдвигали непомерные, ультимативные требования, вряд ли усматривали то, что все народы Закавказья столь дружно выступят против вражеского нашествия.

Начало боевых действий на Кавказе давало для турецкой армии хорошие перспективы. В крае к началу войны было сосредоточено до 140 тысяч русских войск. Но почти все они оказались заняты борьбой с имамом Шамилем или стояли гарнизонами в крупных городах. На государственной границе с Оттоманской Портой в начале новой турецкой войны находилось всего около десяти тысяч человек и 32 полевых орудия.

В Санкт-Петербурге, как говорилось выше, приняли решение к началу боевых действий усилить войска, находившиеся за Большим Кавказским хребтом. В сентябре 1853 года севастопольская корабельная эскадра под флагом вице-адмирала П.С. Нахимова блестяще выполняет сложную десантную операцию. Черноморский флот перевозит из Крыма и высаживает в Абхазии 13-ю пехотную дивизию, насчитывавшую 16 тысяч бойцов, с артиллерией и двумя ракетными батареями. Казалось, что ситуация на государственной границе изменится сразу в лучшую сторону.

Но царский наместник генерал-фельдмаршал М.С. Воронцов рассудил по-своему. Основную часть войск прибывшей пехотной дивизии он оставил в Сухум-Кале (современный Сухуми, столица Абхазии), а меньшую часть отправил на усиление гарнизона крепости Ахалцых. Правда, своим приказом Воронцов снял часть войск с Лезгинской кордонной линии, прикрывавшей Тифлис и предгорья от набегов горцев Шамиля, и перебросил их на турецкую границу. Таким образом, для войск имама в Дагестане вынужденно «приоткрывались» земли восточной окраины Грузии – область Кахетия.

Последнее, как показали скорые события, было рискованным решением. Оттоманский султан возвел имама Шамиля в звание генералиссимуса и очень надеялся на то, что горцы нанесут сильный удар в спину русским войскам в Закавказье. В мае 1855 года глава имамата получил из Стамбула «груз» знамен и отрядных значков, а в сопроводительном письме говорилось, что Шамилю обещается пост валия (губернатора) города Тифлиса после его захвата.

Об отношении имама Шамиля к начавшейся Восточной войне написано много. Здесь интересно мнение известных отечественных исследователей Кавказской войны М.М. Блиева и В.В. Дегоева, которые в совместном труде пишут следующее:

«Узнав о начавшейся русско-турецкой войне, Шамиль и мюридская знать воспряли духом. Было объявлено, что султан-халиф призывает всех правоверных на Кавказе к священному походу против России. Распространялись слухи, будто турки уже проникли в Закавказье и чуть ли не на Терек. Имаму удалось быстро собрать под свои знамена около 15 тыс. человек и в конце августа 1853 г. двинуть их против Лезгинской линии. Он надеялся восстановить свое господство в Южном Дагестане и прорваться в богатую Кахетию, чтобы поправить материальные дела имамата.

Его задача облегчалась тем, что (наместнику) Воронцову пришлось перебросить часть войск из Восточного Закавказья на границу с Турцией. По словам Гаджи-али (современника, хорошо знавшего имама), Шамиль хотел соединиться с турецкой армией в Закавказье, о чем его просили послы и письма от османского командования в Карсе.

Трудно сказать, действительно ли было у него такое намерение. Допущение о том, что Шамиль не исключал такой возможности, позволяет сделать его письмо к султану Абдул-Меджиду (не позднее марта 1853 года), в котором он сообщает о «гибельном положении» имамата и просит помощи».

Считается, что Шамиль был согласен на военный союз с турками, но при одном непременном условии – чтобы никто не покушался на суверенную власть главы имамата. Но после того письма в Стамбул Шамилю стало ясно, что турки не придут к нему на помощь, поскольку сами просили помощи от него».

Ситуация на Кавказе с началом Восточной войны при всех ее хитросплетениях давала сторонам понять следующее. Отдельный Кавказский корпус в Восточной войне мог надеяться только на свои силы: пополнений в ее ходе он не получал. На линии фронта то там, то здесь копились турецкие войска, а в не столь уж далеком тылу находился ослабленный, но не побежденный имам Шамиль. Султанское командование с первых дней войны надеялось на союзничество с предводителем «немирных» горцев. Неслучайно же султан Абдул-Меджид назначил его своим наместником в Грузии, которую еще предстояло отвоевать у России.

Турция была не в силах провести такую операцию, а резервы имама истощились, и поэтому о каком-то большом вторжении в Грузию с востока Северного Кавказа говорить не приходилось. Шамиль же владел ситуацией в Закавказье и турецком приграничье, о чем свидетельствовал все тот же врач-британец на султанской службе Х. Сандвич, сидевший в Карсе:

«…Среди прочих были в Карсе и дагестанцы, следовавшие за Шамилем, их военным кумиром. Многие из этих людей шастали взад и вперед через хорошо охраняемую русскую границу по дорогам, только им известным, и, пересекая суровые горные цепи Грузии, держали Шамиля в курсе политических событий».

Султанское командование было прямо заинтересовано в активизации действий имама Шамиля. Причем совсем не обязательно именно в Закавказье, в Грузии. В Стамбуле понимали, что любые мало-мальские крупные успехи «немирных» горцев производили громадное впечатление на все население Северного Кавказа и вызывали резкое усиление сопротивления российским войскам.

С турецким командованием имам отношения поддерживал почти всю войну. А оно стремилось к тому же, как бы там ни писали и говорили, поскольку они были естественными союзниками против общего врага. Полковник А.Н. Руновский, который в 1859 году охранял Шамиля и его семейство, проживавших в Калуге, в своем известном дневнике среди прочего оставил такую запись о беседе с человеком, находившимся в почетной ссылке:

«Наконец описал он мне подробности своих контактов с союзниками. Шамиль хотел пойти на Тифлис, но сообщил об этом в Карс и Омер-паше, главнокомандующему в Абхазии. Своему старшему сыну со всей конницей и несколькими добровольцами велел наступать на Кахетию. Через некоторое время он получил долгожданный ответ, но его содержание оказалось явно оскорбительным: вместо того, чтобы поблагодарить за готовность помочь союзникам и быстро выполнить свои обещания, его порицали за открытое выступление, так как оно, по мнению союзников, раньше времени раскрывало план наступления.

Шамиль затаил злобу глубоко в сердце, не удостоив союзников той почести и внимания, которого они желали. Как бы там ни было, но совместных операций в той войне имам и султанское командование не проводили по веским причинам своих взаимоотношений. Хотя по времени и целям они могли вполне договориться через лазутчиков. В той ситуации имам выжидал успехов турок, которых все не было и не было.

Все же в начале июля 1854 года имам Шамиль пошел на вторжение в грузинскую область Кахетию и вторгся в ее Телавский уезд. Войска Лезгинской линии здесь численно были явно недостаточны (вместе с местным ополчением полторы тысячи человек), чтобы отбить набег 15-тысячного войска горцев. Те, заняв селение Шильды, двинулись по обоим берегам реки Алазани, занимаясь грабежом селений. Отряды мюридов, обремененные захваченной добычей, потеряв в мелких стычках до 480 человек убитыми, покинули кахетинские земли до того, как на Лезгинскую линию из Закатал подоспели «незначительные» подкрепления.

Результатом этого набега стало разорение и предание огню 15 грузинских селений. Было убито 95 человек мирных жителей, уведено в плен около 700 человек, захвачено 3 с половиной тысячи голов скота, имущества на 210 тысяч рублей серебром, 16 тысяч рублей наличных денег, сожжено 293 дома, 144 мараней, 12 мельниц, 117 мякинниц. Общий ущерб, нанесенный жителям берегов Алазани, оценивался в огромную по тому времени сумму в 353 тысячи рублей.

Этот разбойный набег с гор привел жителей Телавского уезда в такое «нищенское состояние», что потребовалась правительственная помощь: материальные пособия, ссуды и льготы. Надо отдать должное царскому наместнику на Кавказе князю М.С. Воронцову, который многое сделал, чтобы «исправить положение» в Телавском уезде.

Набег войска мюридов летом 1854 года на берега Алазани получил в истории Крымской и Кавказской войн известность не только вышеназванными материальными и людскими потерями грузинской Кахетии. Мюриды разграбили цинондальское имение князя Д. Чавчавадзе, подполковника русской армии, предводителя дворянства Кахетии, пленили его семью вместе с вдовой генерал-майора Орбелиани. Имам взял за них огромный выкуп серебряной монетой и возвратил из заложников своего сына Джемалэддина.

В скором времени разгромные поражения турецких войск под Башкадыкларом и Кюрюк-Дара вернули имама Шамиля к пониманию суровой реальности: он понял, что ему приходится надеяться только на собственные, постоянно таявшие силы. А его последние надежды растаяли после подписания Парижского мира 1856 года. В дневнике полковника А.Н. Руновского есть запись о том, что Шамиль в минувшей Крымской войне поклялся больше не иметь с турками ничего общего.

Известен и другой факт давнего отношения имама Шамиля к турецкому султану, который был готов называться его покровителем, но не желал быть его союзником на Кавказе в войне против России. Еще в уже далеком 1842 году он в известной беседе с пленным прапорщиком Орбелиани высказался так:

«Но разве ты думаешь, что султан верный исполнитель законов Магомета, а турки истинные магометяне. Они хуже гяуров. Ох если бы они попались в мои руки, я изрубил бы их на двадцать четыре куска, начиная с султана».

В силу вышесказанного можно утверждать, что Крымская война в своем итоге решила судьбу длительной Кавказской войны. Самое удивительное состоит в том, что второе вытекало из первого.

…Тем временем события в приграничье России на Кавказе после объявления войны развивались быстро. В результате «сбора сил» к началу боевых действий в составе действующего Отдельного Кавказского корпуса насчитывалось не так уж и много полевых войск. Они состояли из 32 с половиной пехотных батальонов, десяти эскадронов драгун, 26 сотен казаков и 54 сотен грузинской милиции при 75 полевых орудиях.

Имевший преклонный возраст – 72 года и плохое здоровье генерал-фельдмаршал М.С. Воронцов просто не мог командовать войсками в ожидаемой со дня на день войне и тем более после ее начала. Царский наместник и главнокомандующий на Кавказе мог только управлять ими из города Тифлиса. В столичном военном ведомстве пересмотрели немало кандидатур на должность командующего действующим Отдельным Кавказским корпусом. В итоге в Санкт-Петербурге сделали, как показал начальный период Крымской войны, правильный выбор.

Высочайшим указом императора Николая I от 19 сентября 1853 года генерал-лейтенант В.О. Бебутов назначается командующим Отдельным Кавказским корпусом. Его войска были разбросаны вдоль государственной границы от Ахалкалаки до Эривани. Организационно действующий Отдельный корпус состоял из трех оперативных отрядов. Каждый из них прикрывал вверенное ему направление.

Гурийским отрядом командовал генерал-лейтенант Гагарин. Ахалцыхским (центральным) – генерал-лейтенант Андроников. Главные же силы кавказских войск, выделенных для прикрытия приграничья, были сосредоточены в Александропольском отряде, которым лично командовал князь Бебутов. Одновременно ему приходилось осуществлять общее руководство корпусными силами.

В отличие от противной стороны, султанское командование стянуло на кавказский театр военных действий значительные силы – до 70 тысяч человек. Командовавший ими полководец Абди-паша крупные силы сосредоточил у Карсской крепости, одновременно собрав большие отряды у Батума, Ардагана и Баязета. Главной целью первоначального наступления турецких войск являлся захват Ахалцыха и Александрополя. Оттуда прямой путь вел на Тифлис, столицу Кавказского наместничества.

После успешной переброски из Севастополя в Абхазию 13-й пехотной дивизии императору Николаю I казалось, что теперь Отдельный Кавказский корпус, вернее, его действующие силы смогут в случае войны перейти в решительное наступление. При этом учитывался опыт прошедших на Кавказе турецких войн.

Государь так и пишет своему наместнику генерал-фельдмаршалу князю М.С. Воронцову, обладавшему славным боевым прошлым: «…Желаю я, чтобы ты непременно перешел в наступление, направляясь на Карс, и овладел оным, равно как и Ардаганом».

Однако приказывать свыше и издалека всегда легче, чем выполнять желаемое на месте. И генерал-фельдмаршал Воронцов, и князь Бебутов понимали, что за задачи стоят перед ними. Поэтому и переброшенная из Крыма пехотная дивизия почти вся осталась на черноморском побережье для его защиты от вполне реального сильного морского десанта турецких войск. Разведка доносила, что в близко лежащем портовом Батуме противная сторона сосредоточила большое число всевозможных судов со всего анатолийского берега, а часть их прибыла из-за пролива Босфор. Случайностью такое быть не могло.

На кавказском побережье до прибытия 13-й дивизии находились лишь немногочисленные сторожевые посты. Так, большое поселение Редут-Кале защищалось всего одной пехотной ротой. А в портовом городе Поти, где имелось «две каменные, очень хорошо сохранившиеся крепости», стояла «для наблюдения» воинская команда в 40 человек.

Еще перед началом войны российскую государственную границу и христианское население приграничной Турции стали тревожить разбойные шайки башибузуков и куртинцев (курдов). Особенно тревожное положение сложилось в областях Восточной Армении – Шираке, Сурмалу и Эчмиадзине. Грабилось имущество селян, угонялся за кордон скот, сжигались дома и христианские церкви. Местное население вынужденно создавало отряды самообороны, закупая для них оружие. Командующий Отдельным кавказским корпусом В.О. Бебутов из Александрополя оказал Восточной Армении необходимую помощь, прикрыл черту государственной границы, и набеги здесь на порубежье почти прекратились.

Восточная война, по обычаям восточного вероломства (да и не только его), началась на Кавказе до ее официального объявления. Абди-паша спешил в стремлении внезапным ударом обеспечить себе начальный успех кампании. Но полководец султана просчитался в своих расчетах. Успехи турецких войск закончились на уничтожении небольшого гарнизона пограничного поста пристань Святого Николая и удачного боя с русским разведывательным отрядом, которому пришлось отступить. На этом победы оружия османов и завершились.

Проводя ответную операцию, отряд генерал-лейтенанта И.М. Андроникова наносит неприятелю сильное поражение на берегах реки Посховчай. Между тем главный триумф кавказцев в военной кампании 1853 года ожидался впереди. Широкие военные действия на горном кавказском театре начинались так.

Турецкий главнокомандующий во главе 40-тысячного корпуса (главных сил Анатолийской армии) двинулся к Александрополю. Абди-паша от лазутчиков имел достоверные сведения о малой численности русских войск, там находившихся. В ночь на 2 ноября неприятель подошел к городу всего на пятнадцать километров и остановился походным лагерем у селения Баш-Шурагели. Походный стан укрепляется, артиллерия ставилась на позиции, во все стороны отправляются конные разведывательные отряды. Лазутчики по маршруту походного движения засланы были заранее.

Узнав от своих дозорных партий о появлении больших сил султанских войск, командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал-лейтенант В.О. Бебутов без промедлений высылает навстречу Абди-паше сводный отряд в семь тысяч человек. Он состоял из семи батальонов пехоты, двух конных дружин жителей города Елизаветполя, небольшого числа драгун и полевой артиллерии. Его командиру генерал-майору князю И.Д. Орбелиани ставится задача остановить дальнейшее продвижение турок и провести разведку боем.

Князь Илья Орбелиани без промедления выстроил выделенные под его команду войска в боевой порядок и двинулся к деревне Баяндур через селение Караклис. Движение русского отряда и его численность сразу же стали известны неприятельскому командованию. Было решено его уничтожить, благо сил турки имели более чем достаточно. Равно как и времени на устройство засады в лесистых горах.

Будучи полководцем по заслугам, а не по чину, Абди-паша расположил со всей скрытностью многочисленную пехоту по флангам узкого дефиле в горах, по которому наступал отряд противника. А огромную почти 40-орудийную батарею турки поставили так, чтобы можно было встретить появившихся перед Баяндуром русских неожиданными для них залпами в лоб.

Ошибкой и весьма дорогостоящей для разведывательного отряда генерал-майора Орбелиани стало то, что он сам не вел разведку неприятеля и даже не выслал вперед боевого охранения. Такая беспечность движения к Баяндуру объясняется тем, что генерал-майор Илья Орбелиани был убежден в том, что до официального объявления войны турки не решатся переправить на левый берег Арпа-чая свои регулярные войска с артиллерией. Он считал, что если ему и придется у Баяндура встретиться с неприятелем, то это может быть только иррегулярная конница, скорее всего конное ополчение местных курдских племен. На самом деле это оказалось не так.

Отряд спокойно прошел селение Караклис, перебрался через глубокий овраг и речку. На ее противоположном берегу отряд стал перестраиваться в походную колонну для дальнейшего следования по гористой местности. До этого турки себя ни чем не проявляли, хотя у Баяндура уже находилась большая часть 30-тысячного войска Абди-паши и до 40 орудий. Окрестности Баяндура позволяли им сосредотачиваться скрытно.

В эти минуты, когда проходило построение походной колонны, турецкая артиллерия, уже стоявшая на позиции, и открыла мощный залповый огонь. Одновременно султанская пехота стала быстро перестраиваться в боевой порядок для атаки подошедшего русского отряда. Возникни в его рядах замешательство, и Абди-паша мог бы у Баяндура праздновать победу.

К чести князя И.Д. Орбелиани, он не растерялся, когда на его отряд обрушились смертоносные орудийные залпы. Из походной колонны в первую линию выдвигаются полевые пушки, которые сразу же начинают контрбатарейную стрельбу. Выучка русских пушкарей оказалась достаточно высокой, чтобы они уверенно выиграли артиллерийскую дуэль. Когда на позициях неприятельских орудийных расчетов стали рваться бомбы, то там сразу наметилось видимое издалека замешательство.

По тому как стал угасать огонь почти 40-орудийной батареи, полководец султана почувствовал, что такая желанная победа начинает уплывать у него из рук. Поразмыслив, он не стал бросать в атаку пехотные таборы (батальоны), а поступил для войны в горах более искуснее: Абди-паша решил всей массой своей конницы зайти противнику в тыл, благо в горах нужные дороги, а не только тропы нашлись.

По его приказу конная лава в несколько тысяч всадников устремилась в обход окрестностей Баяндура по узкой долине реки Арпа-чай. Здесь ей дорогу преградил небольшой драгунский отряд, усиленный азербайджанской конной милицией. Произошла яростная сшибка, и туркам, которые не смогли ни смять вставший на их пути заслон, ни обойти его, пришлось отступить от места боя. Но далеко в горы они не ушли, ожидая нового повеления паши.

Артиллерийская дуэль продолжалась у Баяндура в течение пяти часов. И хотя русские пушкари «исполняли свой долг с полным хладнокровием и знанием дела», решить исход боя они не могли. Чашу победных весов в тот день смогла склонить только подоспевшая помощь: 3 батальона пехоты, 3 дивизиона прославленного в войнах на Кавказе Нижегородского драгунского полка и 12 полевых орудий. Она подоспела в самый разгар Баяндурского боя.

Еще не прибыл от князя Орбелиани офицер с донесением, по доносившейся издали канонаде генерал-лейтенант В.О. Бебутов понял ситуацию. Еще не зная направление главного удара подошедших неприятельских войск и не рискуя оставить без надежного прикрытия город Александрополь, он отправляет в бой отряд генерала И.М. Андроникова и затем отправляется к Баяндуру сам. Кавказцы наносят Абди-паше поражение и заставляют его отступить от государственной границы к Баш-Шурагелю.

Такой была концовка боя у Баяндура 2 ноября 1853 года. «Турки, опасаясь решительного удара, воспользовались ночным временем и поспешно удалились за Арпа-чай». Их потери убитыми и ранеными превышали тысячу человек. Потери победителей противоречивы. По одним данным, они достигали 800 человек. По другим – 441 человека (убито 2 офицера и 125 нижних чинов, ранено соответственно 6 и 308).

Поскольку русские в преследование не пошли, а турки имели превосходство в силах пятикратное, в артиллерии – около 40 орудий против 28 у противника, то немало удивленный и обрадованный Абди-паша посчитал итог боя у Баяндура для себя победой. И он поспешил доложить в Константинополь (Стамбул) на имя султана, что «разбил русских наголову и что они поспешно укрылись в крепости (Александрополе)».

Бебутов отправил в Тифлис донесение о первом боевом столкновении с турками на границе, которое впоследствии вызвало по-разному чтимое толкование Баяндурского дела. Историками писалось и такое:

«…Нельзя было не сожалеть о случившемся сражении, которое, по исходу своему и по впечатлению, им произведенному на приграничное население, усиливало необходимость решительной встречи с турками, и было весьма чувствительно для нас по потерям в людях, артиллерийских лошадях и боевых зарядах.

Но вместе с тем сражение под Баяндуром наглядно показало разницу между нашими и турецкими войсками. Небольшая колонна князя Орбелиани, неожиданно попав под выстрелы турецких батарей и вступив в бой с неприятелем, в четыре или пять раз сильнейшим, в течение более четырех часов удерживалось на своей позиции, а турки не отважились против наших войск ни на какое решительное действие.

Поэтому как ни велико численное против нас превосходство турок, как ни были действительно важны усовершенствования их по устройству своих войск… но все же очевидно было, что как только обстоятельства позволят нам перейти к решительному наступлению, мы не должны были сомневаться в успехе…»

За значимое для начала войны Баяндурское дело генерал-майор князь Илья Орбелиани был награжден орденом Станислава 1-й степени. Император Николай I отправил в Тифлис на имя кавказского наместника М.С. Воронцова благодарственный высочайший рескрипт, в котором говорилось:

«Столь благоприятным началом военных действий я непосредственно обязан Вашей опытности и непоколебимому духу, коим Вы воодушевили вверенные Вам войска».

Так в первые ноябрьские дни 1853 года на Кавказе началась Крымская война. Для русского оружия здесь она шла и закончилась с большими успехами. Армию султанской Турции, имевшей ощутимое превосходство в силах, на горном театре войны ожидал только разгром. И очередное поражение в очередной для России турецкой войне.

Царский наместник на Кавказе М.С. Воронцов потребовал от Бебутова перейти Арпачай (работы по сооружению моста через реку уже заканчивались), атаковать главные силы турецкой армии и разбить их. На рассвете 14 ноября началась переправа. Но вскоре высланные вперед боевые дозоры донесли: турки не стали дожидаться конца переправы главных сил русских войск и поспешно, но не теряя организованности, отступают по дороге к крепости Карс.

Причина тому стала ясна: Абди-паша решил дать противнику сражение не на границе близ удобного ему же Александрополя (тыловой базы Отдельного Кавказского корпуса), а в глубине своей территории, где, как говорится, и стены помогают. В таком случае коммуникационная линия русских кавказских войск растягивалась, а турецкая, наоборот, становилась короче, более комфортной для снабжения османов и подхода к ним разного рода подкреплений.

Абди-паша, люди которого хорошо знали окрестную горную местность, нашел удобное для себя и неудобное для русских поле битвы у селения Башкадыклар, сразу начав стягивать туда резервы и обозы. Кавказские же войска на несколько дней раскинули походный стан у оставленного турками селения Баш-Шурагель.

Можно утверждать, что турки не стали ввязываться в большое приграничное полевое сражение, не надеясь на успех. Они, сочтя за лучшее, стали отходить в направлении мощной во всех отношениях крепости Карс с немалым гарнизоном и сильной артиллерией, достаточными разного рода запасами. Ее стены в трудной ситуации могли стать надежной защитой для султанского войска. Такое уже бывало.

Неслучайно Карсская крепость и ее окрестности становились ареной ожесточенных сражений в ходе нескольких русско-турецких войн. Армия России брала ее штурмом четыре раза (!), а подступала к ней пять раз. Редкий и удивительный случай в мировой военной истории.

Принесенные конной разведкой сведения позволили командующему Отдельным Кавказским корпусом сориентироваться в ожиданиях. Бебутов понял главное – опытный Абди-паша не хочет сразиться с ним на границе и всячески стал избегать прямого здесь столкновения, надеясь на его величество случай. Вывод напрашивался сам: неприятеля следовало искать самому, чтобы ударить по главным силам Анатолийской армии еще до того, как они могут оказаться под спасительными стенами действительно мощного крепостного Карса.

…Баяндурское дело «открыло» Крымскую войну на Кавказе. С началом ее завязалась маневренная борьба в горах: таков был ее пролог. Абди-паша со своим корпусом, умело уклонившись от встречи с В.О. Бебутовым вблизи Баяндура, стал отходить к Карсу, но не успел прикрыться тамошними крепостными стенами. С 14 ноября Александропольский отряд пошел вдогон, но с некоторым опозданием. Но как он ни спешил, турецкие войска ему все равно не удалось настичь. Они уже находились на подходе к Карсской крепости. Ситуацию отрядный начальник понял вовремя и через три дня изнурительных марш-бросков приказал остановиться и разбить походный лагерь. Вперед уходит конная разведка с задачей узнать, где сейчас находится неприятель и что он предпринимает.

Разведка задачу выполнила и донесла, что вражеский корпус (главные силы Анатолийской армии) не пошел в близкий уже Карс. А случилось вот что: Абди-паша во избежание неизбежных обвинений в трусости решил уже на своей территории стать укрепленным лагерем, благо для того он имел все необходимое под рукой. И сразиться с русскими на подходе к крепости. О том, что турки укрепляются на позициях у Башкадыклара, Бебутову стало известно в последний ноябрьский день

Султанский полководец, отдав все необходимые распоряжения, удалился из главных сил Анатолийской армии в Карс. Командование действующим корпусом он передал начальнику своего штаба Рейс-Ахмет-паше, потомку янычара. В последний момент тот получил приказ главнокомандующего отвести войска с укрепленных позиций под стены крепости. Но время было уже упущено – расторопный князь В.О. Бебутов встал с отрядом перед турками, будучи настроен только на генеральное сражение с ними. Рейс-Ахмет-паше пришлось принимать баталию, иного решения принять он не мог.

Как только Бебутов узнал, что неприятель становится укрепленным лагерем по дороге к Карсу около селения Башкадыклар, русские войска немедленно двинулись туда. Все отрядные тяжести было приказано оставить на месте под небольшой охраной, а с собой взять провианта на пять дней, спирта по четыре порции на человека, зернового фуража для лошадей на пять дней и порожние повозки для больных и раненых.

К подходу русских войск турки сумели устроить полевые укрепления перед походным лагерем, поставить на выгодных высотах артиллерийские батареи. Местность позволяла им маневрировать резервами как пехотными, так и конными. В тылу находилась неплохая для гор дорога, по которой из Карсской крепости могла быстро подоспеть на помощь конница. И можно было удачно отступить, без боязни оказаться обойденными с флангов.

Так что паша Рейс-Ахмет мог чувствовать себя на занимаемой позиции вполне уверенно. Однако его начальник Абди-паша такой уверенности не разделял, лучше зная возможности российских воинов-кавказцев. Более того, если исходить из последнего приказа султанского полководца, в сердце которого «заглянула» тревога за судьбу Анатолийской армии, главные силы которой остались у деревни Башкадыклар по его же приказу.

Соотношение сил сторон изначально складывалось не в пользу Александропольского отряда. Он насчитывал всего около десяти тысяч бойцов при 32 полевых орудиях. Организационно отряд состоял из 11,5 батальона пехоты, 10 эскадронов драгун, 14 сотен казаков, сборной сотни конных кавказских ополченцев (милиционеров) и 4 батарей (32 полевых орудия).

Противник, укрепившийся перед ним, имел до 36 (или до 38) тысяч человек, из них 14 – конного ополчения курдских племен и сирийских арабов (ими командовал Гасан-Язигу из Дамаска). Регулярные войска состояли из 27 батальонов (таборов) пехоты и 3 полков кавалерии. Да еще 46 орудий, поставленных на сильные позиции и простреливавших все подступы к укрепленному лагерю. Позиция османов шла по линии селений Башкадыклар, Ортакадыклар и Аянкадыклар.

Ранним утром русский отряд вышел к Башкадыклару. Генерал-лейтенант князь В.О. Бебутов в сопровождении командиров въехал на коне на ближайшую высоту и смог беспрепятственно осмотреться. С горы хорошо виделись вражеские позиции. Турецкие войска уже не находились в походном лагере, а вышли из него во всем своем множестве, построившись для атаки подходившего противника. Такое их поведение оказалось неожиданным – по пути в отряд дошли слухи, что Абди-паша с анатолийцами продолжил отступление к Карсу.

Более успокаивающую картину на поле предстоящей брани обозревал для себя Рейс-Ахмед-паша, стоявший на горной высоте в окружении штабных офицеров. Самонадеянный султанский генерал не без презрения сказал, указывая рукой на подходившего противника:

– Русские совсем потеряли головы. Клянусь именем Аллаха, что я разобью их всех… Вот силы неверных, которыми хотят устрашить нас; к чему нам сражаться, когда нас приходится по четыре человека на одного, свяжем их и поведем в Карс…

В военной истории известны и другие слова Рейс-Ахмед-паши, сказанные им в тот день перед сражением: «Русские сошли с ума либо упились своей поганой водкой». В те минуты начальник штаба Анатолийской армии, принявший в свои руки власть ее главнокомандующего, «изъявил радостный восторг».

И он отдал удивительный приказ (занесенный в историю войн на Кавказе) по войскам следующего содержания. Рейс-Ахмед-паша повелел отыскать и заготовить как можно больше веревок. Для чего? – чтобы связывать русских солдат и офицеров, которые в этот памятный день 19 ноября начнут толпами сдаваться в плен.

Связанных этими веревками пленников турецкой конной страже предстояло (это тоже приказывал паша) погонять плетками по дорогам Анатолии до самого Стамбула. Там неверные должны были предстать перед очами божественного султана и затем обратиться в османских невольников, закованных в цепи и продаваемых на рынках столицы Оттоманской Порты. И традиционно большей частью оказаться в североафриканских странах Магриба (Алжир, Марокко, Тунис).

Трудно сказать, верил ли в такое чудо сам Рейс-Ахмед-паша, но его приказание подняло воинственный дух подчиненных. Уверенность же в себе на войне всегда значила очень многое. К тому же с башкадыкларских высот малочисленность русского отряда легко просматривалась.

Следует отдать должное начальнику штаба Абди-паши – он с тактической точки зрения грамотно построил доставшиеся ему в командование корпусные войска. Что и подтвердится в ходе Башкадыкларского сражения. Турецкие позиции располагались за рекой Мавряк-чай – притоке Арпа-чая, которая несла свои мутные воды в обрывистом овраге. На левом фланге у селения Огузлы паша поставил шесть пехотных таборов и полк регулярной кавалерии. В центре – восемь таборов. На правом фланге стояло под прикрытием пехоты двадцать орудий.

Рейс-Ахмед-паша позволил себе еще то, чего не мог сделать генерал-лейтенант Бебутов. Он создал из иррегулярной конницы племен куртинцев сирийских арабов и восьми таборов пехоты мощные крылья, которыми задумал охватить русский отряд в ходе сражения. В итоге получалось, что еще до начала баталии неприятель получал солидное преимущество в маневренности.

Проведенная рекогносцировка не выявила слабых мест в позиции анатолийцев. Исходя из нее генерал-лейтенант В.О. Бебутов затвердил в диспозиции построение своих войск для атаки турок. Ее предполагалось повести на селение Огузлы, что давало возможность в случае удачи перерезать неприятелю прямые пути отступления к Карсу. Эту опасность должны были увидеть и в султанском войске.

В полдень начавшееся сражение открыла все усиливающаяся артиллерийская дуэль. Однако в огневой бой командующие сторон ввели только половину пушек. Часть батарей разумно пока держалась в секрете друг от друга, иначе их могли обстрелять и навязать артиллерийскую дуэль.

Русские войска выстраивались для атаки на виду у всех – в двух верстах от вражеской позиции. В первой атакующей линии шли четыре стрелковых батальона, которые поддерживало шестнадцать полевых орудий. Командовал линией командир Грузинского гренадерского полка генерал-майор князь Илья Орбелиани.

Фланги атакующей линии обеспечивали: справа – генерал-майор Чавчавадзе с тремя дивизионами нижегородских драгун и сотней конной грузинской милиции, слева – генерал-майор Багговут с двумя дивизионами нижегородцев и девятью сотнями линейных казаков-кубанцев. При кавалерии на флангах имелось по четыре конных орудия.

Второй атакующей линией из трех батальонов эриванских карабинеров и трех – грузинских гренадер начальствовал генерал-майор Багратион-Мухранский. Он доводился близким родственником знаменитому измаильскому и бородинскому герою суворовцу Петру Ивановичу Багратиону. Третью линию составили три роты эриванцев. 4-й Донской казачий полк при двух орудиях поставили прикрывать отрядный обоз.

Бебутова еще при жизни обвиняли в том, что начальная атака велась им неискусно, без применения к местности. Главным доводом при этом являлось то, что анатолийцы отбили попытку первой линии ударить в штыки сильным ружейным и пушечным огнем из-за оврага и контратакой. В ходе первого столкновения все батальонные и почти все ротные командиры выбыли из строя. Но думается, что при том соотношении сил трудно было рассчитывать на сиеминутный успех.

«Бой начался в 11 часов утра, – вспоминал один из участников сражения при Башкадыкларе, – страшный огонь из большой 24-орудийной батареи заставил нас остановиться».

Турки, развивая успешное для них начало сражения, перешли в контратаку. Они видели, что первая атака противнику не удалась. Рейс-Ахмед-паша стремился взять инициативу в свои руки, благо имел солидное численное превосходство в силах. Один из участников дела при Башкадыкларе вспоминал:

«…Наши линии шли вперед как на ученьи. Турецкие батальоны спускались против них, отделив цепи, равняясь, с распущенными знаменами и военной музыкой…

Расстояние между ними было уже меньше пушечного выстрела, а на боевом поле слышна была только музыка. Вдруг взвился столб дыма над одним из наших орудий, и загудело ядро; за ним другое. Но только что второе наше орудие успело выстрелить, как гребень, на котором стоял правый фланг турков, облился огнем, и несколько секунд от визга ядер звенело в ушах».

Ободренный успехом, Рейс-Ахмед-паша поспешно бросает в охват позиции противника свою многотысячную конницу. Положение вышедшего на поле боя русского отряда сразу же становится критическим. С правого фланга на кавказцев устремилась регулярная султанская кавалерия, с правого – масса легкоконных курдов и башибузуков. Тем временем отступившая назад первая линия русских приводится в прежний порядок, но при этом смертельное ранение получает генерал-майор И.Д. Орбелиани.

Чтобы восстановить положение, генерал-лейтенант князь В.О. Бебутов берет из резерва две роты Эриванского карабинерного полка и лично ведет их в штыковую атаку на поддержку правофланговых сил. Генерал-лейтенант, со шпагой в руках, командует солдатам:

– Ну, братцы! Пора и нам в дело! Вперед!..

Удивительно, но бесстрашный натиск нескольких сотен стрелков выправил положение. Штыкового боя контратакующие османы не приняли и отхлынули назад. Первая линия возобновила атаку неприятельской позиции, идя на приступ уступами. Удар наносился по стреляющей 20-пушечной батарее, которая в ходе сражения становилась центром вражеской обороны.

«Наша колонна устилала своими телами скат холма, ее головной батальон казался застрельщичьей цепью, так он был разряжен, и однако же она не зашаталась ни на мгновенье, шла и шла тем же ровным шагом, каким вступила под огонь, – и стала на турецкой батарее».

Рейс-Ахмед-паша послал к батарее все свои наличные пехотные резервы. Турецкая артиллерия с высот сосредоточила свой огонь по атакующей русской пехоте. Кавказская гренадерская бригада, Эриванский карабинерский полк в той ситуации держались стойко, хотя, поднявшись по скатам высот, наткнулись на изготовившихся к контратаке турок, стоявших в тесном строю и державших ружья наперевес. Мемуарист вспоминал:

«Это был момент критический для нас, так как мы остановились и не двигались вперед, держа также ружья на руку и крича «ура»; вот в это то время майор Турчановский, бывший впереди меня шагах в пяти, обернувшись лицом к батальону с поднятой рукой, в которой держал шашку, закричал людям: «ребята, вперед, за мной», но в тот же момент был поражен наповал штуцерной пулей…»

Тем временем генерал-майор А.Ф. Багговут на встречном движении опрокинул вражескую конницу и пошел вперед. Драгуны-нижегородцы и казаки-линейцы лихо перескочили через речку и вынеслись на горное плато. Там их встретило большое каре турецкой пехоты, изготовившееся отразить наскок русской кавалерии. Скорее всего анатолийцы отбили бы его.

Но случилось иное. Вслед за драгунами и казаками-линейцами на плато вынеслись конные орудия казачьего дивизиона есаула Кульгачева. Ему было суждено стать одним из главных героев сражения при Башкадыкларе. Подскочив к каре на дистанцию всего в полсотни шагов (!), орудийные расчеты развернулись и стали расстреливать вражескую пехоту «ближней» картечью. Иначе говоря, казачьи пушки били картечью в упор.

А вокруг каре, которое с первым залпом потеряло свою стройность, и артиллеристами есаула Кульгачева шла неистовая кавалерийская сеча. Казакам-линейцам с берегов Кубани под начальством подполковника Евсеева удалось опрокинуть атакующих султанских улан. Это позволило нижегородским драгунам врубиться в уже полностью расстроенное пехотное каре. Турки, и пешие и конные, не выдержавшие столь дружного натиска конницы противника, обратились в бегство, очищая горное плато.

Чтобы не упустить удачу из рук, генерал-майор А.Ф. Багговут (в том году будет повышен в чине), не теряя ни минуты, сразу же пошел в преследование. От него теперь зависел дальнейший успех атаки. Нижегородцы и казаки-линейцы во весь конский мах стали заходить в тылы турецких таборов, ставших немыми свидетелями разгрома своего фланга.

Победная чаша весов стала клониться в сторону русских. Атаки карабинеров и гренадер с фронта и удар кавалерии Багговута с фланга опрокинули противостоящих им анатолийцев. Те стали оставлять позиции перед походным лагерем. Видя такое, пехотные таборы, еще не участвовавшие в сражении, словно по чьей-то команде бросились на свой левый фланг к селению Огузлы, чтобы не лишиться единственного пути к отступлению, ведущего к Карсу.

Рейс-Ахмед-паша еще пытался выправить положение. Огромная масса курдской племенной конницы, сирийских арабов и башибузуков начала контратаку правого фланга первой линии русских, где стоял с кавалерией князь Чавчавадзе. Его нижегородским драгунам, сотне грузин-милиционеров и подоспевшим вовремя из резерва четырем сотням донских казаков пришлось целые три часа отбивать беспрерывные атаки легкоконных вражеских всадников, которые превосходили их числом в 8–10 раз!

Все же конникам Чавчавадзе удалось отбросить ополчение племен куртинцев к горе Караялу, хотя неприятель постоянно совершал наскоки. Драгуны прославленного на Кавказе Нижегородского полка не только отбивали атаки, но еще и шли в преследование отхлынувшей неприятельской конницы. За три часа беспрестанных схваток кони и всадники русских так вымотались, что на исходе сражения не смогли пойти вдогон отступавшим.

Генерал-лейтенант В.О. Бебутов, руководивший Башкадыкларским сражением, решил окончательно переломить ход баталии. Он вводит в дело всю отрядную артиллерию, которой командовал генерал-лейтенант Э.В. Бриммер. Орудийные расчеты встали в первую линию и повели прицельный беглый огонь. Турки, батареи которых замолчали, теперь ничего не могли противопоставить русским пушкарям, стремясь только избежать разящих залпов и поскорее покинуть поле брани.

Под бой барабанов кавказская пехота усилила натиск и штыковыми ударами погнала перед собой перемешавшиеся таборы. Вскоре занимается селение Огузлы. Его захват и послужил сигналом к общему бегству войска Рейс-Ахмет-паши. Единственное, что ему удалось организовать, так это прикрыть отступавшую в беспорядке султанскую пехоту регулярной кавалерией и курдской конницей.

Потерявшая стройность своих рядов, турецкая армия оказалась отброшенной от Башкадыклара за реку Маврякчай. Дорога была забита отступавшими османами, конница перемешалась с пехотой. Горная местность мешала преследованию, равно как не находилось малопригодных дорог для обхода бегущих к Карсу османов. Караванные тропы в счет не шли.

В противном случае разгром турецкого корпуса мог быть полным. Бежавшие войска Анатолийской армии имели такое численное превосходство над победителями, что заставили посчитаться с этим командира Александропольского отряда. Князь В.О. Бебутов в итоге приказал прекратить преследование и вернуться всем войскам назад, к селению Башкадыклар.

Успех русского оружия в сражении 19 ноября 1853 года при Башкадыкларе был полный. Войска бывшего янычара Рейс-Ахмет-паши – турки, курды и арабы-сирийцы в беспорядке отступили к Карсской крепости. Они потеряли на поле брани до шести тысяч человек убитыми и ранеными, бросив весь походный лагерь, обоз и артиллерию числом в 24 орудия вместе с зарядными ящиками.

Среди трофейных пушек оказалось так называемое «башкадыкларское кровавое орудие», в силу обстоятельств оказавшееся в самом эпицентре жестокого рукопашного боя. Оно, окрашенное в ярко-красный цвет, было в торжественной обстановке подарено султаном Анатолийской армии и считалось ее талисманом, почитаемой реликвией. По свидетельству очевидцев, вокруг него пало до полутора тысяч султанских аскеров (пехотинцев). Знаменитое орудие Крымской войны вместе с зарядным ящиком к нему нашло на более чем полтора столетия последнее пристанище в Санкт-Петербургском артиллерийском музее. Оно по сей день является молчаливым свидетельством ратной доблести воинов-кавказцев под Башкадыкларом.

Победители погибшими потеряли в сражении всего 317 человек – девять офицеров и 308 нижних чинов. Но раненых среди них набралось до тысячи человек. Общие потери составили 1294 человека.

Анатолийская армия теряла свою силу и организованность. Находившийся в Карсе английский врач Х. Сандвич вспоминал о том, в каком виде появились в Карсской крепости разбитые под Башкадыкларом турецкие войска: «Корпус Ахмед-паши был деморализован: он вступил в Карс беспорядочной толпой и разграбил несколько домов; при этом число дезертиров было огромным».

Викторию при Башкадыкларе трудно переоценить для дальнейшего развития событий в Закавказье. В тот день рухнули стратегические планы султанского командования, рассчитывавшего разбить преградившие им путь русские войска в приграничье и, развивая наступление, выйти к Тифлису. Приграничье Грузии и Армении избежало опасности вторжения турецких войск с его кровавыми последствиями.

При этом в истории Крымской войны как-то забывается, что поражение турецкой армии под Башкадыкларом произвело тем больше впечатления, что известие о нем почти совпало по времени с сообщением об истреблении турецкого флота в Синопской бухте. Первый год, 1853-й, Восточной войны в большей части был удачен для русского оружия. Это касалось вод Черного моря и кавказской границы России.

После блестящей победы при селении Башкадыклар многие думали, что генерал-лейтенант В.О. Бебутов продолжит наступление и подступится к Карсу. Однако этого не произошло. Командующий действующим Отдельным Кавказским корпусом… повернул Александропольский отряд назад, к государственной границе, чтобы на своей территории стать на зимние квартиры. Перед уходом с поля битвы захоронили павших в ней. Еще одна братская могила русских воинов появилась в Азиатской Турции.

В брошенном неприятельском лагере многое пришлось сжечь, оставить множество палаток, солдатских ранцев, шинелей и огромное количество артиллерийских снарядов. Все это войсковое имущество просто не на чем было вывезти, и не все можно было придать огню. Имевших обозных повозок едва хватило на раненых и контуженых.

То, что отряд в семь тысяч пехоты и 2800 человек кавалерии нанес турецкому корпусу в 36 тысяч «совершенное» поражение и обратил его в поспешное бегство, победной строкой прозвучало в сводках Крымской войны. Затем последовала не менее блестящая победа русского Черноморского флота в Синопском морском сражении.

Кампания 1853 года в начавшейся очередной войне между Турцией и Россией благодаря Башкадыклару и Синопу осталась за Россией. Европа не могла не отреагировать на это. В Париже и Лондоне поняли, что Оттоманскую империю следует спасать. Восточная война превратилась в Крымскую, коалиционную, в которой держава императора Николая I оказалась в одиночестве.

За убедительную победу при Башкадыкларе генерал-лейтенант князь В.О. Бебутов награждается полководческим Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени. Орденский крест и звезду прислал ему вместе с благодарственным письмом наследник престола цесаревич Александр (будущий всероссийский император Александр II).

В императорском высочайшем указе о награждении командующего Отдельным Кавказским корпусом говорилось: «…За поражение турецкого корпуса Рейс-Ахмета-паши 19 ноября 1853 года в сражении при Башкадыкларе». Приказ был подписан 6 декабря.

Высоких наград удостоились все генералы и офицеры Александропольского отряда, участвовавшие в победном деле. Нижним чинам было пожаловано по десять Знаков Военного ордена (Георгиевских крестов) на каждую роту и эскадрон и всем по два рубля серебром на человека, оставшегося в строю после победного сражения.

…Александрополь торжественно встречал победителей под колокольный звон и залпы орудийных салютов из крепости. Сам же В.О. Бебутов, официально обласканный и удостоенный очень большой наградой, оказался под огнем критики как в военных, так и в правительственных кругах. Суть нападок состояла в одном: одержанная победа позволяла приступить к самой Карсской крепости и начать если не осаду ее, то хотя бы блокаду. Но есть и другие мнения.

Видный отечественный историк генерал-лейтенант М.И. Богданович, написавший четырехтомную историю Восточной войны и считающийся вместе с академиком Тарле крупнейшим ее исследователем, пишет:

«Башкадыкларская победа имела огромное значение для всего Кавказского фронта… Одаренный от природы большими способностями, Бебутов отличался замечательной решительностью и смелостью…»

Однако в то время так считали далеко не все. В числе критиков действий В.О. Бебутова оказался даже его родной брат Давид, служивший в звании генерал-лейтенанта в Царстве Польском, при наместнике генерал-фельдмаршале И.Ф. Паскевиче, графе Эриванском и князе Варшавском.

В письме к брату в Варшаву из Александрополя от 17 января 1854 года герой Башкадыклара и новоиспеченный георгиевский кавалер приводит следующую мотивировку своих действий после одержанной победы. Которая вызвала столько противоречивых суждений и кривотолков даже в кругу близких к Бебутовым людей:

«Прежде всего, – со всей справедливостью замечает В.О. Бебутов, – нельзя критиковать военные действия, находясь за 3000 верст от театра войны и не имея положительных сведений о действующих войсках, кроме константинопольского журнала и других заграничных газет, принадлежащих партии туркофилов.

Вы и ваши приверженцы, – пишет он далее, – говорите, что я должен был не давать разбитому неприятелю отдыха, взять Карс и там зимовать. Но вы упускаете из виду, что армия или корпус, предпринимая наступательное движение, должны иметь при себе подвижные парки: артиллерийский, инженерный и провиантский. Без продовольствия войска двигаться не могут. Это аксиома.

Наконец, если всего этого не иметь в виду, то, по крайней мере, надо было бы принять в соображение число войск. Я должен был пойти с шестью батальонами доконать неприятеля, хотя разбитого, но еще втрое сильнейшего, взять Карс и зимовать там; тогда эти же самые тактики имели бы полное право считать меня сумасшедшим. С шестью батальонами я ходил в 1846 году против Шамиля и расколотил его, а теперь стара штука; в настоящую войну нельзя рисковать. Карс приведен в лучшее оборонительное состояние; маршал (имеется в виду Паскевич-Эриванский, с которым, очевидно, беседовал Давид Осипович Бебутов по поводу Башкадыкларского сражения) весьма основательно изволил рассуждать, что в три дня этой крепости взять невозможно, да и нечем было приступить к осаде оной, ибо ни войск, ни снарядов не имелось!..

Любезный брат, я предвидел упрек, которому подвергался от военных людей, истинно военных людей, но то, что я не пошел за разбитым неприятелем, и такой упрек я заслужил бы в полной мере; но замечания фельдмаршала: имел ли я средства и достаточно войск для осады крепости, конечно, убедили вас, что если бы все это было у меня готово, то, без сомнения, двинулся бы вперед…»

Затем, сообщив младшему брату (который после смерти отца считал его за родителя) о том, что государь-император, имея сведения о небольшом количестве войск, бывших в его распоряжении, не только не осудил его, но и наградил Георгием, Василий Осипович говорит:

«Теперь, обращаясь к судьям, по строгим правилам военного дела разбирающим действия генералов, скажу, что победа одержана, наша цель достигнута, ибо неприятель отброшен далеко от наших пределов; я, по милости царской, с Георгием II класса на шее; войска расположены на зимние квартиры здесь же по границе, а вы, почтеннейшие неумолимые судьи, хотели, чтобы я, воспользовавшись победою, двинулся далее, взял бы Карс и остался там зимовать. После хорошего и вкусного обеда, сидя в теплой комнате с сигарою во рту, весьма легко рассуждать вам таким образом».

В письме к своему брату Давиду В.О. Бебутов изложил не только собственное оправдание от многочисленных упреков, сколько свои взгляды на начальный период Восточной (Крымской) войны…

Турецкая война на Кавказе продолжалась. Победа при Башкадыкларе не стала последней для кавказского полководца В.О. Бебутова. На его долю выпала еще одна, но более тяжелая и более знаменитая. Произошло сие 24 июля следующего, 1854 года.

…Почти месяц стоял в бездействии Александропольский отряд в ожидании вторжения турецкой Анатолийской армии, которой теперь командовал Мустафа-Зариф-паша, в пределы России. Князь Бебутов, как и кавказский наместник генерал-фельдмаршал князь М.С. Воронцов, видели главную цель в надежном прикрытии государственной границы. При этом они трезво исходили из соотношения сил сторон и занимаемых позиций по отношению друг к другу.

Русский отряд стоял походным лагерем у селений Палдырван и Кюрюк-Дара. К тому времени действующий Отдельный Кавказский корпус получил подкрепление из прибывшей ранее 18-й пехотной дивизии и двух драгунских полков. Теперь его боевая (полевая) численность равнялась почти 38 тысячам человек, из которых около половины находилось в Александрополе и его окрестностях. Сверх того было сформировано из добровольцев двести сотен грузинской милиции (ополчения). 28 из них пришло к Бебутову на усиление его Александропольского отряда.

В Тифлисе у В.О. Бебутова сменился начальник. Генерал-фельдмаршал М.С. Воронцов в начале 1854 года получил отпуск для поправления здоровья, а на место царского наместника был временно назначен генерал от кавалерии Н.А. Реад, который сам ничего не предпринимал. Все предложения Бебутова он направлял через главу Военного министерства генерала от кавалерии князя В.А. Долгорукова на утверждение императора Николая I.

Силы неприятеля заметно возросли. Анатолийская армия, доведенная до численности в 60 тысяч человек, стояла под ружьем в районе Карса. Значительные войска располагались в Батуме, Баязете и Эрзеруме. Передовой турецкий лагерь у селения Хаджи-вали находился всего в пятнадцати верстах от походного стана александропольцев. Через лазутчиков и конную разведку стороны внимательно наблюдали друг за другом, стерегя каждый шаг вперед.

Новый султанский главнокомандующий Зариф-Мустафа-паша, введенный в заблуждение бездействием кавказских войск, решил сам перейти в наступление. К такому решению пашу подталкивал его начальник штаба Гюйон (Хуршид-паша), генерал союзной французской армии. Тот и предложил, используя тройное превосходство в силах, атаковать русских с фронта и с правого фланга, выслав одновременно конное ополчение племен в обход противника с целью перерезать все пути сообщений отряда Бебутова с Александрополем и для захвата вагенбурга русских.

Наступление Зериф-Мустафа-паша и генерал Гюйон назначили на 24 июня. Причем ночью 22-го лишние обозы были отправлены в Карс, чтобы они не сковывали движение войск. Вся Анатолийская армия делилась на две мощные колонны. Правая колонна под командованием полководца двухбунчужного Керим-паши наносила удар с фронта, опираясь своим правым флангом на гору Караяль. Она состояла из 19 батальонов пехоты, 16 эскадронов кавалерии и 32 полевых орудий. Ей предстояло атаковать противника с фронта.

Левая, более многочисленная колонна, под начальством Измаил-паши (венгерского революционного генерала Кмети, перешедшего на службу к султану) должна была решительно атаковать русских в правый фланг после удара войск Керим-паши. На гору Караяль отправили четыре пехотных батальона (табора), вооруженных самыми современными ружьями – дальнобойными штуцерами, при двух пушках. Левая колонна состояла из 22 батальонов пехоты, 22 эскадронов кавалерии, 48 полевых орудий. Ей ставилась задача атаковать правый фланг русских. Так Мустафа-Зариф-паша опасно растянул фронт своей армии в горной местности на восемь верст.

Генерал-лейтенант В.О. Бебутов своевременно получил донесения разведчиков о том, что из турецкого военного лагеря у Хаджи-вали по дороге на Карс потянулись многочисленные обозы. Это означало только одно: Анатолийская армия пришла в движение и что она будет только наступать. Вопрос был только в одном: когда и где будет наноситься главный атакующий удар.

Еще в марте месяце командующий действующим Отдельным Кавказским корпусом предоставил генералу от кавалерии Н.А. Реаду свои соображения о развертывании наступления в сторону Карсской крепости. Переписка Тифлиса с Санкт-Петербургом затянулась. Хотя в столице сразу одобрили предложение, сам Бебутов вдруг охладел к предстоящей наступательной операции и больше не вспоминал о ней.

Наконец через исполняющего обязанности царского наместника Реада приходит долгожданное разъяснение военного министра генерала от кавалерии князя Василия Андреевича Долгорукова: следует наступать, а не оглядываться назад. Такое послание главы военного ведомства России давало полное право на инициативу в действиях.

В бебутовском штабе решили, что неприятельская армия по каким-то причинам отходит к Карсской крепости. Поразмыслив, командир Отдельного корпуса решил атаковать ее на марше. К тому времени Александропольский отряд насчитывал 18 тысяч человек при 64 орудиях и шестнадцати ракетных станках. Оставив тылы под охраной саперного батальона, двух казачьих сотен при 16 орудиях, отряд двинулся вперед.

Александропольцы перед рассветом 24 июля вышли походной колонной на дорогу, которая вела к селению Мешко. Командующий поставил в авангард пять конных сотен, остальную же кавалерию оставил в арьергарде. Марш совершался ночью, и потому в случае внезапного нападения врага пехота могла прикрыть собой конницу. Боевое охранение с флангов возлагалось на Сводный линейный казачий полк и конно-мусульманскую (азербайджанскую) бригаду.

Случается же в войнах такое. Обе стороны готовились к нападению в один и тот же день. И хотя противник имел большое число кавалерии, которая вела дозорную службу и разведку, ни Бебутов, ни Зариф-Мустафа-паша не имели достоверных сведений о планах друг друга и о том, что противник начал наступать. И в итоге состоялось встречное сражение при Кюрюк-Дара. При этом войска противников при неожиданной встрече оказались в походных колоннах.

События начали разворачиваться так. Александропольский отряд, выстроившись в походную колонну, успел отойти от своего лагеря всего лишь на три версты, когда со стороны Хаджи-вали показался авангард Анатолийской армии, своевременно обнаруженный передовыми казачьими дозорами. Ее походное движение с флангов обеспечивали отряды конных башибузуков. Османы тоже увидели двигавшегося им навстречу противника, что и для них стало неожиданностью. Такой стала прелюдия значимой для сторон баталии.

Рассвет 24 июля застал противников в развертывании боевых порядков. Турки-штуцерники первыми взошли на гору Караяль и стали с ее вершины из двух полевых орудий обстреливать тыл и фланг русского отряда. Но за дальностью пушечная пальба не приносила урона. Вместе с тем эта высота господствовала над местностью и с нее можно было легко перерезать дорогу к близкому Александрополю.

Верно оценив значение Караяли, командующий Александропольским отрядом генерал-лейтенант В.О. Бебутов решил отбить у неприятеля господствующую над полем предстоящей битвы высоту во что бы то ни стало. Он отправил на штурм горы Караяль почти треть своей пехоты с кавалерией под командованием генерал-лейтенанта К.Я. Белявского.

Остальные войска стали разворачиваться в две боевые линии против подходивших анатолийцев. Русский правый фланг защищался отрядной конницей. В резерв ставились четыре пехотных батальона с артиллерийской батареей. Она (16 орудий) прикрывала отрядный обоз от возможного прорыва вражеской конницы. Остальные орудия (48) находились в боевых порядках. Турки вводили в действие 80 своих орудий.

Пока шло такое перестроение, турки начали наступление двумя колоннами. Когда пехотные батальоны и кавалерия генерала К.Я. Белявского подошли к горе Караяль, их неожиданно обстреляли две батареи колонны Измаил-паши. От штурма высоты пришлось на время отказаться и занять оборонительное положение. Чтобы выиграть время, Белявский приказал Тверскому драгунскому полку атаковать ближайшую вражескую батарею.

Тверцы, презрев картечный огонь, опрокинули османскую конницу, прикрывавшую ближайшую стреляющую батарею, и ворвались на орудийные позиции. Лихое дело кончилось тем, что драгуны изрубили орудийную прислугу, а четыре орудия увезли к себе, приведя в негодность все остальное батарейное имущество.

Бывший венгерский генерал, ставший султанским пашей, Кмети решил разбить противостоящих ему русских массированной атакой султанской пехоты, которой он имел 22 табора. Выдвинув вперед всех стрелков-штуцерников, а за ними поставив остальных пехотинцев, Измаил-паша начал наступление. Пошедшие в атаку таборы поддерживала регулярная кавалерия.

Настойчивость султанского полководца с недавним революционным прошлым (генерала Кмети и его соратников не приняла ни одна европейская страна) была вознаграждена. Атакующие турки заставили Белевский пехотный полк свернуться в каре и захватили два орудия донских казаков, оставшихся без пехотного прикрытия. Орудийная прислуга была изрублена, а лошади убиты в самом начале боя.

Эти два орудия были из состава Донской казачьей батареи есаула Кульгачева, известного своим бесстрашием. В том боевом эпизоде он с четырьмя своими орудиями карьером вынесся вперед, снялся с передков и почти в упор стал бесстрашно расстреливать картечью атакующую турецкую пехоту.

Однако на этом успех в действиях колонны Измаил-паши и ограничился. Ходивший здесь в атаки Нижегородский драгунский полк хорошо подсобил своей стойко державшейся пехоте. Кавалеристы не только отбили назад донские казачьи орудия, но и захватили еще четыре турецких вместе с зарядными ящиками, целую батарею. Остальные свои восемь орудий турки сумели вовремя увезти в тыл.

Двигавшаяся вперед беглым шагом, без выстрелов, русская пехота штыковым ударом опрокинула авангард колонны Измаил-паши и погнала ее назад. Такой поворот событий в долине заставил турецкие штуцерные батальоны покинуть гору Караяль, чтобы не быть отрезанными от своих главных сил. К восьми часам утра случилось то, чего никак не мог ожидать султанский главнокомандующий Мустафа-Зариф-паша – правая колонна Анатолийской армии пришла в обратное движение.

Тем временем генерал-лейтенант В.О. Бебутов руководил отражением наступления колонны Керим-паши, которая развернулась для атаки. Когда Белявский начал гнать перед собой неприятеля и имел полный успех, командующий кавказскими войсками забрал у него часть кавалерии и перебросил ее на правый фланг. Вскоре туда же, на помощь Кавказской гренадерской бригаде генерал-майора Н.С. Кишинского, пришли те войска, которые были отряжены на штурм горы Караяль. Гренадерам приходилось туго, поскольку они оказались под ударом главных сил анатолийцев.

Подлинным героем ожесточенного сражения при Кюрюк-Дара оказался Нижегородский драгунский полк, которым командовал генерал-майор князь Я.И. Чавчавадзе. В полковой истории нижегородцев о том рассказывалось так:

«…В стороне от этого побоища стоял их старый командир полка, князь Язон (Ясон) Чавчавадзе, на сером своем коне, и, по словам реляции, время от времени только молча поднимал свою шашку. И по этому немому призыву драгуны смыкались в кучки и снова бросались на турецкие батальоны. Он не распоряжался ничем, да ему незачем было распоряжаться. Он видел, что его драгуны сделали все, что могли, и оставалось сделать немногое: умереть. И он был уверен, что его полк умрет, но не сдаст своего места.

Возле него тяжело ранен полковой адъютант, штабс-капитан Н.А. Кузьмин-Караваев, убит штаб-трубач, падают один за другим конвойные. Вдруг серый конь взвился на дыбы и сейчас же грохнулся об землю. Князю подвели другого коня, но не прошло и нескольких минут, как и он уже лежит с перебитой ногой. Князю Язону подвели третью лошадь, но едва он поставил ногу в стремя, осколок гранаты контузил его в поясницу, и князь опрокинулся на руки стоявшего за ним унтер-офицера. Он пренебрег страданием, сел опять на коня, и его высокая, сухощавая фигура, с белым крестом на шее, вновь стоит, как отлитая из бронзы конная статуя, на виду у всех.

Под адским огнем пехоты и артиллерии держаться было невозможно, потери росли с каждой секундой. Князь Дондуков-Корсаков тоже уже ранен в плечо, и драгуны вывезли его из боя. Истерзанные, драгуны отходят, наконец, назад, а спорные пушки все еще стоят посредине, недоступные ни той, ни другой стороне. Весь арабистанский батальон лежит лоском вокруг них. Но вот какой-то высокий турецкий офицер, размахивая саблей, бросается вперед и берется за хобот орудия…

«Выручайте, пушки!» – кричит князь Захарий Чавчавадзе, и драгуны, перемешенные между собой, нестройною толпой бросаются за ним, забрызганным своей и чужой кровью, на турок…

Место боя на пространстве 150 шагов было усеяно людскими и конскими трупами. Из 33 офицеров, выехавших в дело, уже 23 выбито из строя, из нижних чинов не осталось и половины (всего убито и ранено было 244 человека и 417 лошадей)».

То обстоятельство, что Зариф-Мустафа-паша разделил армию на две наступательные колонны, которые утром оказались вне взаимосвязи, только помогло генерал-лейтенанту В.О. Бебутову. Имея сил на правом фланге в три раза меньше, он стал маневрировать на поле сражения не только кавалерией, но и пехотой с артиллерийскими и ракетными батареями. Ракетные пуски устрашали турок, поскольку их армия такого оружия еще не знала.

Баталия при Кюрюк-Дара оказалась примечательным событием в истории российских ракетных войск будущего. Выпущенные со специальных станков ракеты, за которыми в полете тянулся дымный шлейф, приводили в ужас султанских солдат. Потери от осколков при взрывах «хвостатых» снарядов оказались намного меньше вражеских потерь моральных.

Командующий Отдельным Кавказским корпусом В.О. Бебутов в том сражении показал подлинное полководческое искусство видения хода событий и руководства сражавшимися войсками. Когда Керим-паша решил обойти русских с фланга и зайти им в тыл, он сумел сыграть на опережение. То есть ударом в центр вражеских боевых порядков разбить и вторую неприятельскую колонну. Вперед пошла испытанная Кавказская гренадерская бригада. Ей противостояло двадцать пехотных таборов, построенных в три боевые линии.

Три артиллерийские батареи, раз за разом вырываясь вперед, своим огнем прокладывали путь рвущимся вперед гренадерам-кавказцам. Турецкая пехота на удивление всем стойко выдержала картечные залпы в упор и сама устремилась в рукопашный бой. Султанская инфантерия, атакующая всей массой в центре поля битвы, надеялась прежде всего на свой огромный численный перевес.

Однако батарея № 1 полковника Лагода снялась с передков всего в 70 саженях от османов и открыла такой убийственный огонь, что те смешались и обратились в бегство. В популярном в старой России издании «Русский инвалид» (№ 228 за 1854 год) так описывалось действие русской артиллерии в сражении при Кюрюк-Дара:

«Действие нашей артиллерии было ужасающее: турки кувыркались в наших глазах, колонны низама редели, колебались, но стояли на месте, смыкались и снова таяли!..

Турки не выдержали удара и обратили тыл, увозя артиллерию во весь карьер, – центр был прорван. Выйдя на высоту, мы увидели бегство беспорядочной толпы и на прощанье проводили ее картечью».

Обе стороны в ходе рукопашных схваток понесли большие потери. Так, второй батальон Грузинского полка, атаковавший Арабистанский полк, потерял выбывшими из строя 450 человек убитыми и ранеными. Все же гренадеры Кавказской бригады сломили сопротивление османов и заставили их отступить.

Однако в победное преследование заметно поредевшая Кавказская гренадерская бригада пойти не смогла. Турецкая конница сильно атаковала ее оголившийся фланг. Чтобы отбить кавалерийский налет, грозивший большой бедой, Бебутов спешно бросает сюда два резервных гренадерских батальона, еще не участвовавших в рукопашном бою. Кавказцы под огнем турецкой батареи выстроились в каре и отразили набег вражеской конницы. После этого каре развернулось и ударом в штыки опрокинуло и спешившие на помощь своим свежие пехотные таборы Керим-паши.

В той фланговой атаке со стороны турок участвовало до 15 батальонов пехоты, несколько полков регулярной конницы и три артиллерийские батареи. Когда и здесь османы начали повальное отступление, генерал-майор А.Ф. Багговут отправил в преследование всю свою конницу – 29 эскадронов и сотен. Но длительным преследование не стало в силу усталости коней и людей. Это и спасло смешавшиеся таборы от еще большего разгрома.

В девять часов утра сражение при Кюрюк-Дара уже завершалось. Смешавшаяся колонна Измаил-паши, преследуемая русскими, поспешно продолжала отступление от поля битвы. Другая неприятельская колонна в своих главных силах тоже была разгромлена и начала отход, еще пытаясь обороняться от наседавших войск Александропольского отряда.

В это время неожиданно осложнилась обстановка на его крайнем правом фланге. Там завязалось серьезное дело – сюда вышла кружным путем часть войск колонны Керим-паши, которым была поставлена задача выйти в тыл русским. Бебутов с получением такого донесения незамедлительно собрал все, что оказалось у него под рукой, и послал эти небольшие силы на помощь правофланговому кавалерийскому заслону. Общее командование отражением неожиданной фланговой вражеской атаки он поручил генерал-майору А.Ф. Багговуту. В том эпизоде битвы тот имел под рукой только 6 рот пехоты, 12 орудий и часть отрядной конницы.

Под прикрытием огня из двенадцати орудий иррегулярная кавалерия александропольцев атаковала шедшую первой турецкую конницу и после яростной схватки рассеяла ее. Затем казачьи сотни взяли налетом вражескую конно-артиллерийскую батарею, заставив ее прислугу бежать и бросить орудия. Попытавшийся выручить ее полк султанской кавалерии почти весь был изрублен казаками и подоспевшими на выручку драгунами. После этого под ударом оказалась османская пехота, но она быстро оправилась после завязки боя и стойко отразила удар конный удар противника.

Чтобы и здесь опрокинуть анатолийцев, князь В.О. Бебутов бросает к месту схватки последние свои резервы. Даже личный конвой (две дворянские дружины) князя посылается на правый фланг. Засыпаемые картечью, атакуемые с трех сторон турецкие пехотинцы дрогнули, начали отступать. Не прошло и полчаса, как последние таборы Керим-паши смешались и ударились в бегство.

Командующий Отдельным Кавказским корпусом организует преследование отступающих османов. Но оно прекратилось уже в час дня из-за чрезмерной усталости людей и лошадей. А до походного лагеря Анатолийской армии оставалось еще десять верст. Туда доскакали только охотники полковника М.Т. Лорис-Меликова и семь сотен азербайджанской милиции, имевшие свежих коней. Остальные войска с дороги вернулись на поле битвы при Кюрюк-Дара.

В итоге семичасового ожесточенного сражения Анатолийская армия в главных силах оказалась разгромленной. Кровопролитная баталия в горах шла на расстоянии пяти верст. Люди с той и другой стороны дрались в зной, духоту, при отсутствии питьевой воды. Изнемогали не только люди, но и кони.

Потеряв три тысячи убитыми, две тысячи пленными (среди них оказалось много раненых) и 15 орудий, турецкие войска, не задерживаясь в своем походном лагере, бежали в Карсскую крепость под защиту ее стен. В ходе бегства султанская армия побросала большое число ручного оружия, в том числе немало новейших дальнобойных штуцеров, которыми союзные Стамбулу Англия и Франция одарили анатолийцев.

Русский Александрийский отряд тоже понес серьезные потери, хотя они оказались во много раз меньше неприятельских. В ожесточенном сражении при Кюрюк-Дара погибли 21 офицер и 579 нижних чинов, ранения получили 2455 человек. Не было потеряно ни одного артиллерийского орудия.

Подлинными героями в день блистательной победы стали артиллеристы-каваказцы. Подвиги совершили донской казачий есаул Кульгачев, поручик батарейной № 1 батареи Давыдов, фейерверкер Еремеев и бомбардир Трухов из 1-й батареи 16-й артиллерийской бригады, бомбардиры Гордеев и Данилов 2-й батареи той же бригады.

За самоотверженность в состоявшемся большом сражении, в котором была разгромлена султанская Анатолийская армия, три батареи удостоились награждения почетными в Русской императорской армии георгиевскими серебряными трубами с надписью: «За отличие в сражении против турок при Кюрюк-Дара 24 июля 1854 года». Их получили батарейные № 1 и 2 батареи Кавказской гренадерской артиллерийской бригады и 1-я батарея 18-й артиллерийской бригады.

На этом сражении собственно и закончилась кампания 1854 года на кавказском театре военных действий. От полного разгрома султанскую Анатолийскую армию спасло то, что генерал-лейтенант В.О. Бебутов остановил преследование. Хотя в той-то ситуации он имел хорошую возможность овладеть Карсской крепостью, что говорится, с ходу. Однако кавказский командующий вновь поостерегся и на то у него имелись свои причины.

Командующего Отдельным Кавказским корпусом обеспокоили внезапно появившиеся в Александрополе слухи о высадке в близком от государственной границы Батуме сильного турецкого десанта. Бебутову в своих действиях приходилось все время оглядываться в сторону Черноморья. Именно оттуда османскому командованию было легче всего начать наступление на Тифлис, который остался без надежного прикрытия. С реальностью такого вражеского удара приходилось считаться.

Сражение при Кюрюк-Дара против турецкой Анатолийской армии стало венцом в генеральской биографии князя В.О. Бебутова. Одна-единственная большая победа в мировой военной истории украшала судьбы многих больших полководцев. И такое обстоятельство не умаляло их величия на ратном поприще.

Разгром султанской армии дался воинам-кавказцам с большим трудом. Неслучайно газета «Кавказ» за номером 60 того же 1854 года писала: «Османцы показали такое сопротивление, какого никогда не видали от них старые служаки».

К сказанному можно добавить только одно: любого противника следует уважать и считаться с ним. Полководцев же ни одного султана Блистательной Порты подводило пренебрежение к русским войскам, почти всегда уступавшим туркам в численности. Это видимое превосходство в силах очень часто действовало на османских пашей просто магически.

Император Николай I, получив радостное (Крымская война победами его не баловала) известие о знатной победе при Кюрюк-Дара, в порыве благодарности за ратные труды генерала-кавказца сказал:

– Князь Бебутов хочет удивить меня победой, я же удивлю его наградой…

За кюрюк-дарскую победу В.О. Бебутов был пожалован орденом Святого Андрея Первозванного. Награда в истории старой России почти беспримерная для военных людей в чине генерал-лейтенанта. Такой орден в государстве в то время имело всего несколько человек. Князь Бебутов оказался первым обладателем столь высокой боевой награды среди участников кавказских войн и военачальников-армян русской армии.

Военных орденов Святого Григория Победоносца 2-го класса (2-й степени) удостоились начальник штаба кавказских войск генерал-лейтенант князь А.И. Барятинский и начальник артиллерии Отдельного Кавказского корпуса генерал-лейтенант Э.В. Бриммер. Барятинский в скором времени станет генерал-фельдмаршалом и императорским наместником на Кавказе, победителем имама Шамиля. Бриммер будет пожалован в чин полного генерала от артиллерии.

За победное дело при Башкадыкларе 26 наиболее отличившихся офицеров стали обладателями Военного ордена 3-го класса. Остальные удостоились орденов Святого Владимира и Святой Анны различных степеней, с мечами. Нижним чинам было роздано 817 знаков отличия Военного ордена (Георгиевских крестов, солдатских «Егориев»). Это было массовое награждение.

В годы Крымской войны сражение при безвестном доселе горном селении стало заметным событием. Победу над султанской армией в Александрополе отметили 101 артиллерийским выстрелом.

…В скором времени последовала отставка временно исполнявшего обязанности царского наместника на Кавказе генерала от кавалерии Реада, которого отправили из Тифлиса в Крым. В вину ему ставилось слабое использование достигнутых тактических успехов на театре войны. Хотя он, собственно говоря, не имел к ним сколько-нибудь заметного отношения. Просто в Санкт-Петербурге надоела пустая переписка с Тифлисом по самым незначительным вопросам и «осторожность» Реада к планам командующего действующим Отдельным Кавказским корпусом.

Новым царским наместником на Кавказе назначается известный военачальник из числа людей боевых – Николай Николаевич Муравьев (будущий Муравьев-Карсский). Ему предстояло начинать кампанию 1855 года, по сути дела, с самого начала, поскольку он получил в наследство только надежно прикрытую государственную границу.

Ознакомившись с положением дел, Н.Н. Муравьев согласился с действиями генерал-лейтенанта Бебутова в сражении при Кюрюк-Дара и после него. В письме к Д.А. Милютину, великому военному реформатору в истории Российского государства, он указывал, что взятие Карса потребовало бы овладения сильной крепостью Ардаган. И следовательно, повлекло бы за собой распыление воинских сил, которых у Бебутова и без того не хватало на самое необходимое.

Крымская война завершалась. Н.Н. Муравьев и В.О. Бебутов понимали лучше других стратегическую ситуацию на вверенном им горном театре войны. Они считали, что время для штурма сильнейшей турецкой крепости Карс на закавказских границах России еще не пришло. Их заботило положение на других участках государственной границы, к западу от Александрополя, где дело до решительных столкновений еще не дошло.

Поскольку новый кавказский наместник, не в пример генерал-фельдмаршалу М.С. Воронцову, взял на себя полное командование действующими войсками, Бебутов принимает новую должность. Некоторые современники считали, что это стало прямым следствием его частых «недоразумений» с генералом Реадом. В 1854 году ему поручается управление гражданской частью на Северном Кавказе и в Закавказье. Одновременно он получает под командование те гарнизонные войска на русско-турецкой границе, которые не входили в действующий Отдельный корпус. По сути дела, Бебутов становится в крае вторым человеком после царского наместника.

На берегах Босфора в султанском дворце члены дивана (совета министров) надеялись на быстрый успех, особенно на кавказских границах России. Против почти 100-тысячной Анатолийской армии русские имели в несколько раз меньше воинских сил, к тому же еще разбросанных на разных направлениях. Резервов у действующего Отдельного Кавказского корпуса почти не имелось. В трудный час его командование могло только рассчитывать на резервные четыре пехотных батальона, 8 пеших и 4 конных орудия.

Трудности русского командования заключались еще в том, что часть войск все также отвлекалась на борьбу с имамом Шамилем. Владыка Османской Порты султан Абдул-Меджид сильно надеялся на помощь горцев. Но, к слову сказать, их предводитель не пошел в союзники Турции, которая не раз уже обманывала его надежды и данные обещания.

Османские войска продолжали во множестве стягиваться к российским границам на Кавказе начиная еще с лета 1853 года. Тифлисский военный губернатор князь И.М. Андроников находился в числе того круга должностных лиц, которые занимались организацией защиты пограничья. Он по поручению наместника, а порой по собственной инициативе решал вопросы размещения воинских команд, их снабжения, формирования грузинских национальных ополчений.

Генерал-майор князь Андроников выдвинулся как большой военачальник в Крымской войне по одной-единственной причине. Он умел воевать в условиях гор по-суворовски, во многом напоминая другого прославленного представителя царского рода Багратидов – генерала от инфантерии князя Петра Ивановича Багратиона.

За генерал-майора князя И.М. Андроникова как начальника военных людей всегда могли поручиться такие кавказские полководцы как Иван Федорович Паскевич-Эриванский и Николай Николаевич Муравьев-Карсский. От личного мнения царских наместников зависели многие кадровые перестановки. Неслучайно Андроников, оказавшийся при первом из них в официальной опале, никогда не получал отказа поучаствовать в военных экспедициях против войск имама Шамиля и порой ему поручалось действовать самостоятельно. При втором наместнике князь получил возможность проявить себя на поле брани уже с турками.

В преддверии Восточной войны диспозиция кавказских войск была составлена заблаговременно. По ней тифлисскому военному губернатору доверили начальство над отдельной группировкой воинских сил в юго-западных землях Грузии. Так сказать, по совместительству с прежней должностью. Штаб-квартирой сводного отряда определили небольшой город-крепость Ахалцых (Ахалцыхе). Что в переводе с грузинского означает «Новая крепость».

Под командование генерал-лейтенанта георгиевского кавалера и князя И.М. Андроникова поступило два отдельных воинских отряда – Гурийский и Ахалцыхский. Первоначально численный их состав выглядел следующим образом.

Гурийский отряд, расквартированный на черноморском побережье, насчитывал 18 пехотных батальонов, 16 пеших и 8 горных орудий, девять казачьих сотен, 26 пеших и три конных сотен национальных кавказских ополчений.

В горный Ахалцыхский отряд вошло почти 8 полных батальонов пехоты, 16 пеших и 4 горных орудий, шесть сотен казаков. В ходе боевых действий состав сил этих двух отрядов постоянно менялся в зависимости от обстановки. Андроников приложил немало сил, чтобы удобно расположить вверенные ему войска, организовать их взаимодействие и связь между собой и с Тифлисом.

Малочисленность русского Отдельного Кавказского корпуса его отрядов не являлась большим секретом для султанского командования. На реальном соотношении противоборствующих сил и основывались далекоидущие военные планы Стамбула, в том числе в Западной Грузии, в Гурии. Поэтому в Санкт-Петербурге решили усилить русские войска в Закавказье на всех направлениях прикрытия государственной границы.

Из Анакрии выступает к Ахалцыху Виленский егерский полк четырехбатальонного состава из состава 13-й пехотной дивизии. Ускоренным походным маршем егеря по трудным и непривычным для них горным дорогам уже 17 октября прибыли в расположение создававшегося Ахалцыхского отряда. Его основу и составил Виленский, укомплектованный уже повоевавшими на своем солдатском веку нижними чинами и офицерами. Егеря подошли к Ахалцыху вовремя – через двенадцать дней турецкие войска начали сильную блокаду крепости.

Турецкий главнокомандующий сераскир Абди-паша считал, что по пути к Тифлису прежде всего следует взять крепость Ахалцых. Из нее открывались удобнейшие пути с гор на равнину, в Мегрелию и Гурию. Потеря стратегически важного пункта грозила русским войскам разрывом связей в отрядах действующего Отдельного Кавказского корпуса.

Ахалцых – бывшая турецкая, а потом российская приграничная крепость располагалась на левом берегу реки Посховчай (или Ахалцыхчай), в семи километрах от ее впадения в Куру. Город разместился в тесном ущелье посреди гористой и чрезвычайно пересеченной местности. Казалось, что сама природа побеспокоилась о безопасности крепостного города, прикрыв его собой буквально со всех четырех сторон света.

Сама крепость состояла из цитадели в виде каменной ограды на крутой голой скале, и собственно крепости, расположенной на утесе ниже. Город был окружен двумя рядами каменных стен с удачно расположенными фланкирующими башнями. Ахалцых представлял из себя сильно укрепленный форпост на русско-турецкой границе.

Благодаря волеизъявлению сераскира Абди-паши Ахалцых с самого начала военных действий оказался в центре быстро развивавшихся событий в приграничье. Еще в начале октября 1853 года главнокомандующий Анатолийской армией по указанию султана Абдул-Меджида заблаговременно сформировал и двинул против крепости 18-тысячный Ардаганский корпус. Во главе его был поставлен опытный ферик (дивизионный генерал) Али-паша, хорошо знакомый с противником и горным краем.

В боевой состав Ардаганского корпуса вошли восемь тысяч низама – регулярной пехоты и три тысячи сувари – регулярной кавалерии, 13 полевых орудий. Традиционно немалую часть султанского воинства составляла иррегулярная конница. В корпусе имелось около семи тысяч башибузуков и ополчений воинственных курдских племен.

Силы османского корпуса ферика Али-паши заметно – почти втрое превосходили противостоящий ему Ахалцыхский отряд русских войск, назначенный по диспозиции для прикрытия Западной Грузии. Особенно ощутим оказался перевес в коннице. И даже в пушках турки имели преимущество, но только в их числе, но не в выучке орудийных расчетов.

Весь собранный к тому времени у Ахалцыха сводный отряд кроме виленских егерей состоял из двух батальонов Белостокского и шести рот Брестского пехотного полков, двух легких батарей 13-й дивизионной артиллерийской бригады, двух горных орудий, девяти сотен донских казаков 2-го и 21-го номерных полков, двух дружин пешей грузинской милиции по 600 человек в каждой и Горийской конной дворянской дружины. Всего набиралось около семи тысяч бойцов.

Командовавший Ахалцыхским отрядом генерал-лейтенант князь И.М. Андроников через хорошо отлаженную армейскую разведку знал о намерениях Абди-паши. Целый корпус и его маршруты движения даже в горах трудно скрыть от посторонних глаз. Имея под началом опытных, повоевавших на своем веку кавказцев, Андроников все же составил не одну тревожную докладную записку наместнику в Тифлис. Хотя на сколько-нибудь серьезную помощь рассчитывать в той ситуации ему не приходилось.

Однако главнокомандующий императора Николая I на Кавказе нашел чем помочь. 2 ноября в недалекую от Ахалцыха крепость Ахалкалаки прибыл батальон Белостокского пехотного полка, а с ним пришла еще и пешая грузинская дружина в полтысячи ополченцев. Эти силы могли оказаться в трудный час ближним резервом Ахалцыхского отряда. На большее его начальнику пока рассчитывать не приходилось.

Когда Ардаганский корпус дивизионного генерала Али-паши 29 октября подошел к Ахалцыху, там уже изготовились к его встрече. Для начала турки постарались надежно блокировать город-крепость. Они до 12 ноября занимались обстрелом ахалцыхских укреплений из имеемых 13 орудий, установив их на удобных высотах. Однако бомбардировка успеха не имела, поскольку орудия русских успешно отвечали огнем, который в меткости превосходил неприятельский.

У Али-паши на все задуманное не хватало ни сил, ни решительности. Он на время отложил генеральный штурм крепости, укрепления которой оставались почти неповрежденными. Султанский ферик отважился на другое: корпусным отрядом он попытался прорваться к городам Гори и к самому Тифлису через Ахалкалакский округ и Боржомское ущелье. Османы достоверно знали, что здесь не имелось сколько-нибудь значительных сил русских войск.

Направление вражеского удара прикрывала небольшая крепость Ахцури. Ее гарнизон состоял из двух рот Брестского и двух рот Белостокского пехотных полков. Узнав о приближении ардаганцев, русские пехотинцы перекрыли Боржомское ущелье. Турецкая пехота атаковала их при поддержке регулярной кавалерии и пушечного огня. В ходе боя на помощь ахцурскому гарнизону успели подойти еще три роты брестцев и грузинские ополченцы из состава местной пешей милиции.

В течение целой ночи с 6 на 7 ноября небольшой гарнизон крепости отбивал настойчивые атаки неприятеля, со всей яростью пытавшегося прорваться через Боржомское ущелье. Брестцы и белостокцы, грузинские ополченцы сами не раз переходили в контратаки, завязывая среди камней и деревьев рукопашные схватки.

Ахцурский ночной бой закончился тем, что на восходе солнца оборонявшиеся ударили в штыки и окончательно опрокинули турок. Те, не выдержав натиска, отступили и очистили Боржомское ущелье. Победителям неприятель оставил одно орудие, четыре знамени и множество брошенных при бегстве ружей.

После разгрома под Ахцурским укреплением передового отряда Ардаганского корпуса его главные силы поспешно закрепились на выбранной Али-пашой позиции. Она казалась неприступной с фронта и к тому же находилась среди гор. Ферик Али-паша разместил свои таборы и кавалерию на участке от села Абаша до села Нижний Суплис на правом берегу реки Посховчай, всего лишь в двух-трех километрах к югу от Ахалцыха. Султанского военачальника беспокоило больше всего то обстоятельство, что наступательный пыл ардаганцев после неудачного прорыва через Боржомское ущелье заметно упал.

По всей видимости, паша и его штаб после первых неудач поняли, что «кавалерийский наскок» на отряды князя Андроникова им ничего путного не даст, и потому тактика была изменена. Закрепляясь на выбранных позициях, турки стали выжидать атаки русских войск. Ферик Али-паша рассчитывал успешно отразить ее, а потом и самому пойти вперед. Он даже предполагал на плечах отступающих ворваться в Ахалцыхскую крепость.

Начальствующий над Ахалцыхским отрядом тифлисский военный губернатор прибыл к вверенным ему войскам 12 ноября. Не откладывая дел в долгий ящик, И.М. Андроников стал на месте сразу же знакомиться с обстановкой, провел со всей обстоятельностью рекогносцировку неприятельских позиций. Он решил начать активные боевые действия незамедлительно, поскольку время не терпело и Ардаганский корпус мог получить от сераскира подкрепления.

Проведенная рекогносцировка, в которой участвовали отрядные командиры и офицеры службы Генерального штаба, утешительного дала мало. Она убедила князя Андроникова в том, что атаковать неприятеля можно было только с одной стороны – там, где среди горных теснин турки выстроили полевые укрепления. Только одним удачным выбором позиции ферик Али-паша показывал себя серьезным супротивником.

В русском лагере состоялся военный совет, решение которого отличалось полным единодушием. Его участников не смутили ни почти тройное превосходство турок в людях, ни неприступность от природы позиции в горах, усиленной лесными завалами и артиллерийскими батареями. Ни даже донесения конной разведки о скором подходе к османам свежих подкреплений из недалеких крепостей Ардаган и Карс.

На военном совете определили дату штурма и направления атакующих ударов. Хорошо укрепившихся турок решили атаковать на рассвете 14 ноября одновременно с двух сторон: с фронта – со стороны селения Нижний Суплис и левый неприятельский фланг – по реке Посховчай.

В соответствии с диспозицией, определенной и утвержденной старшим начальником, все наличные войска разделили на две атакующие колонны. Генерал-лейтенант Андроников распорядился: всем быть в совершенной готовности к выступлению. От слаженности походного движения вперед зависели одновременность начала приступа и рассредоточения заградительного огня вражеской артиллерии.

Сразу же было усилено боевое охранение, дабы избежать просачивания вражеских лазутчиков. Конные и пешие дозоры перекрыли все окрестные тропы, задерживая на них любых путников. Приготовления к наступлению в русском лагере надлежало сохранить в тайне или хотя бы не дать турецкому командованию всей полноты картины.

Для атаки Ардаганского корпуса с фронта, то есть в лоб, выделялось четыре пехотных батальона. Их атакующие усилия поддерживались огнем 14 орудий. Эта колонна имела в пехоте примерно равный численный состав с другой, которой предстояло брать приступом левофланговую позицию неприятеля.

Второй колонной начальствовал командир 2-й бригады 13-й пехотной дивизии генерал-майор Е.П. Ковалевский. Основу его колонны составил Виленский егерский полк. В нее вошли также девять казачьих сотен, четырнадцать легких горных орудий, 12 сотен пеших Тифлисской и Горийской грузинских дружин, три сотни осетинского ополчения и две сотни местных дворян-добровольцев. Андроников постарался стянуть во фланговый отряд как можно больше орудий любого калибра.

Перед колонной Ковалевского ставилась задача штурмом овладеть турецкими полевыми укреплениями по реке Посховчай. Замысел кавказского военачальника строился на следующем: ферик Али-паша, связанный оборонительным боем по фронту, не сможет перебросить оттуда на свой левый фланг сколько-нибудь значительных подкреплений, прежде всего регулярной пехоты. В русской же колонне здесь имелось вполне достаточно кавалерии, чтобы прикрыть атакующих виленских егерей и ополченцев, а в случае успеха пойти на преследование отступившего неприятеля.

В своем замысле на сражение генерал-лейтенант И.М. Андроников оказался полностью прав. Именно эта колонна решила судьбу Ардаганского корпуса и обеспечила полную победу русского оружия в сражении на ближних подступах к Ахалцыхской крепости.

Как и было намечено, ранним утром 14 ноября колонна генерал-майора Е.П. Ковалевского выступила из лагеря без задержек и лишнего шума. В плотных походных порядках войска перешли лощину за брошенным жителями селением Ивлит и взошли на высоты левого берега несущего среди камней быстрые воды Посховчая. Четырнадцать орудийных расчетов встали на указанные им позиции. Теперь Нижний Суплис находился на расстоянии пушечного выстрела. Начало выдвижения на линию атаки оказалось удачным – османы только сейчас обнаружили изготовившиеся пойти вперед через реку войска противника.

Завязалась артиллерийская дуэль. Расчеты горных орудий, на руках втащившие их на береговые скалы, открыли беглый огонь по турецким батареям, стараясь сбить точность прицела неприятельских пушкарей. Селение Нижний Суплис и противоположный речной берег покрылись шапками порохового дыма. Интенсивная перестрелка продолжалась довольно долго – вплоть до той минуты, пока штурмующие не ворвались на укрепленные позиции ардаганцев.

По сигналу атаки два передовых батальона виленских егерей пошли на форсирование Посховчая. Одновременно с ними вперед двинулись сотни донских казаков и грузинские ополченцы. Они перебрались через глубокую и бурную горную реку с немалым для себя трудом, да еще под пушечным и ружейным огнем. За дальностью пальба ардаганцев не отличалась меткостью и наступавшим потерь почти не принесла.

Перейдя Посховчай, атакующие стали карабкаться на высокий противоположный берег. Они стремились как можно быстрее взойти на него и ввязаться в рукопашный бой. Егеря и ополченцы дружно помогали друг другу взбираться на крутизну. Передние подавали идущим вслед за ними ружья, ремни, руки. Конники шли правее, там, где вверх выходила неширокая лощина, удобная для прохода лошадей.

Оглушительная в горах пушечная канонада все усиливалась. С обеих сторон на площади в одну квадратную версту вело беглый огонь более тридцати орудий. Ни та, ни другая сторона снарядов не жалели, и их осколки находили все больше жертв. Ядра рикошетили от камня. Людей выводили из строя и осколки камней.

Шесть рот егерей пошли на лобовой штурм турецкой фланговой позиции, а две другие стали взбираться вверх по крутой узкой дороге, пролегавшей у подошвы скал. Турки теперь вели сверху прицельный ружейный огонь с дистанции всего в 50–70 саженей. Виленцы, сами стреляя не часто, с полным бесстрашием рвались вперед. Пример храбрости им подавали штабс-капитан Посальский и прапорщик Шестериков, бывшие впереди своих солдат.

Взобравшись на противоположный обрывистый берег Посховчая, егерские роты выстроились для штурма всего в 40 саженях от вершины прибрежной горы. Перед ним выше находились завалы с укрытыми за ними семью орудиями, которые вели теперь огонь только картечью. Турецкие пехотинцы, находясь за поваленными деревьями и камнями, вели частую стрельбу. По тому как она велась, чувствовалось, что аскеры никак не ожидали появления штурмующих русских на скате обороняемой ими высоты.

Выстроившись, цепь из егерских рот бросилась наверх. Не обращая внимания на частую пальбу, свист пуль и картечи, виленцы в считанные минуты с криками «ура» и руганью взошли на высоту и оказались по ту сторону вражеских укреплений. Среди их защитников начался переполох, стрельба на горе почти прекратилась, и начался рукопашный бой, который втягивал в себя все больше и больше людей.

Первым ворвался на позиции турецкой батареи подпоручик Данилов, сразивший шашкой двух турок и погибший здесь же у замолкших орудий от трех пулевых ранений. Отличился рядовой 2-й егерской роты Иван Рогозин. Он успел выхватить у бомбардира банник, которым тот хотел пробить заряд, чтобы картечным выстрелом в упор расстрелять штурмующих.

Атакующие батальоны Виленского егерского полка, не задерживаясь на захваченных артиллерийских позициях, штыками погнали от них прочь неприятельскую пехоту. На помощь атакующим через Посховчай спешили новые пехотные цепи.

Такая неудержимость идущих в атаку егерей ошеломила турок, стрелявших по русским из-за всевозможных укрытий. Однако от торопливости страдала меткость ружейного огня. Удачно форсировавшая водную преграду штурмовая колонна генерал-майора Е.П. Ковалевского бросилась в атаку с «примерным» воодушевлением, не оставляя неприятелю никаких шансов закрепиться на новом месте.

Несколько позднее успех пришел и к тем пехотным батальонам, которые атаковали вражескую укрепленную позицию по фронту. Им пришлось в атаке труднее своих соседей, но поставленная задача была все же выполнена.

Генерал-лейтенант И.М. Андроников в победной реляции, отправленной на следующий день в Тифлис, особо отметил мужественные действия русской пехоты в состоявшемся сражении. Он писал наместнику князю М.С. Воронцову:

«Пехота наша под ближайшими картечными выстрелами всей неприятельской артиллерии и под батальным непрерывным ружейным огнем переправилась через реку по грудь в воде. Приступ был так стремителен и единодушен, что неприятель при всей упорной защите должен был уступить, и первый шаг к отступлению был началом окончательного его поражения и совершенного расстройства…»

В сражении под Ахалцыхом военачальник Андроников показал себя новатором. Победа была достигнута новым для того времени боевым построением атакующих в цепь. Чему, вопреки требованиям устаревших к тому времени воинских уставов, генерал-лейтенант не препятствовал. Он поощрял подобную инициативу командиров пехотных рот и батальонов. Сообразуясь с обстановкой, егеря и ополченцы стихийно рассыпались в цепи и выбив турок из селения Нижний Суплис, начали развивать энергичное преследование отступавших.

Здесь следует ради военно-исторической правды особо подчеркнуть «утверждение», хотя пока и молчаливое, Андрониковым действий пехоты цепью в наступлении. Картечь, скорострельные ружья в ближнем бою наносили наступающим (как требовали военные каноны того времени) в плотных колоннах огромные, ничем не оправданные на войне потери в людях.

Под Ахалцыхом утверждалось то, чего не «заметил» перед сражением на реке Альме главнокомандующий сухопутными и морскими силами России в Крыму светлейший князь А.С. Меншиков. В том большом сражении полководец по должности не вырос в полководца мыслящего, интуитивного, в волевого организатора войск на поле битвы.

…Продолжавшееся Ахалцыхское сражение, теперь уже за овладение походным лагерем Ардаганского корпуса, носило самый ожесточенный характер. Солдаты ферика Али-паши защищались отчаянно, цепляясь за каждый дом, стреляя из окон и дверей, в садах – из-за деревьев, стремясь удержаться за завалами на дорогах и тропах. Всюду шла жаркая ружейная пальба. Многие каменные сакли большого селения Нижний Суплис атакующим пришлось брать штурмом. В ход шло все, что сражавшиеся имели под рукой.

Следует отдать должное дивизионному генералу Али-паше. Строя систему обороны своего походного лагеря, он успел создать за Посховчаем несколько запасных позиций на высотах и среди скал. О большинстве из них русское командование, как показала баталия, не знало.

В конце концов, горный аул и прилегающие к нему сады были заняты. У минарета мечети суплисские жители-мусульмане (они сражались в рядах ардаганцев), побросав на землю оружие, бросились навстречу штурмующим, моля о пощаде. Ни один из них не был тронут, ибо и в пылу боя русские солдаты не нападали на безоружных неприятелей.

Кавказские войска, очистив от неприятеля Нижний Суплис, приостановились в нем. Следовало сделать распоряжения на преследование отступившего Ардаганского корпуса, стянуть в единое целое роты и батальоны, сотни, вновь организовать колонны, потерявшие первоначальную стройность. Тем временем передовая цепь атакующих, увлеченная вперед достигнутым успехом, все дальше забиралась в горы. Выстроившись, штурмующие колонны поспешили за ними.

Местность постепенно повышалась, становилась все труднее проходимой. Лучшие стрелки-«застрельщики» из всех трех полков Ахалцыхского отряда, участвовавших в сражении, не давали туркам закрепиться на запасных позициях. Все же те попытались «усидеть» на последней из них у села Малый Памач.

Здесь три батальона регулярной пехоты ардаганцев с двумя орудиями, имея за спиной два кавалерийских эскадрона, встретили преследователей шквалом ружейного огня. Пушки стреляли «ближней» картечью. Однако цепь стрелков-«застрельщиков» не оплошала и ринулась в штыковой бой. Турки оказались выбитыми со своей последней запасной позиции, которая к тому же оказалась укрепленной лучше остальных. Бежавшие ее защитники бросили орудия, не попытавшись даже вывезти их в горы.

Но не все столь победно складывалось для воинов-кавказцев в Ахалцыхском сражении. В нем были и такие минуты, которые могли повернуть вспять ход событий. В самый разгар боя на главной позиции ардаганцев, где они еще как-то сдерживали атакующих, сильный отряд войск сераскира Абди-паши пошел на охват сражавшихся кавказских войск. Несколько батальонов низама и кавалерия спешили через Абас-туманские горы ударить русским в тыл их правого фланга.

Когда о появлении в ближнем тылу многотысячной неприятельской конницы и идущей за ней пехоты сообщили Андроникову, то перед ним встала трудная задача. Почти все его войска втянулись в сражение, резервов не имелось. Тогда он пошел на известный риск, вызвав из боя шесть казачьих сотен и конную Горийскую дворянскую сотню, свой личный конвой.

Донские казаки и горийцы лихо вынеслись на подходивший турецкий отряд, который только-только начал разворачиваться для атаки. Произошел встречный бой несущихся друг на друга конных лав. Рубки турецкая конница не выдержала и повернула вспять, уходя прочь от Нижнего Суплиса. В бегстве она смяла пехотные таборы, которые следовали за ней по горной дороге. Начавшие разбегаться в разные стороны аскеры попали под пики донцов и шашки грузинских князей.

В ходе этого столкновения на поле боя осталось более двухсот вражеских солдат, преимущественно пехотинцев. Уцелевшие разбегались во все стороны от дороги, оставив ее в руках донских казаков и гурийцев. Крутые склоны окрестных высот не позволили им пойти в преследование. Беглецы же в тот день и на следующий день так и не смогли вновь собраться в эскадроны и таборы.

Когда схватка на горной дороге закончилась, главные силы Ардаганского корпуса были выбиты с укрепленной позиции во всех местах. Ферик Али-паша оказался бессилен остановить бегство султанского войска. Оно стало таковым, когда кавалерия Ахалцыхского отряда пошла в преследование отступавших турок. Те окончательно сломали кое-где еще сохранявшийся воинский строй, думая только о собственном спасении и стремясь избежать позорного плена в самом начале большой войны.

Преследование, длившееся четыре часа, успеха не имело. Немногие узкие горные дороги и тропы не позволили кавказцам перехватить хотя бы часть смешавшихся между собой войск ардаганцев. К вечеру все было кончено. Утомленным за день бойцам и лошадям следовало дать заслуженный отдых. На поле битвы начался сбор тяжело раненных и оказание им помощи. Специальные команды подбирали брошенное неприятельское оружие и прочие трофеи.

В победной реляции князя И.М. Андроникова на сей счет говорилось: «С закатом солнца прекратился бой по неимению противников». Победа над Ардаганским корпусом Анатолийской армии в сражении под Ахалцыхом была полной.

На закате солнца Андроников объезжал расположившиеся на отдых войска, благодарил их за труды ратные и проявленное в деле отличное мужество, поздравлял с одержанной победой. Всюду он видел радостные и уставшие лица нижних чинов и офицеров. Посетил он и походный лазарет, чтобы «добрым и похвальным» словом укрепить силы раненых бойцов.

Ахалцыхское сражение закончилось полным поражением сильного по составу турецкого корпуса под командованием опытного дивизионного генерала Али-паши. Ферик действовал умело и расчетливо, но обстоятельства оказались против него – новоиспеченный генерал-лейтенант И.М. Андроников превзошел его в воинском искусстве. Ардаганцы потеряли полторы тысяч солдат и офицеров убитыми и до двух тысяч ранеными. В плен попало только 120 человек, что свидетельствовало о жестокости рукопашных схваток и стойкости противников. Перестали существовать как боевые единицы два с половиной батальона низама, лучшей части султанской армии.

Победителям досталась почти вся артиллерия вражеского корпуса – 10 полевых пушек и одно горное орудие с боевыми припасами, два артиллерийских парка (90 вьючных ящиков с артиллерийскими зарядами, 42 бочонка с порохом, 160 тысяч ружейных патронов), весь походный лагерь с запасами провианта и фуража, большое количество лошадей и обозных верблюдов, брошенного оружия.

В числе почетных военных трофеев оказались отбитые у ардаганцев пять боевых знамен и штандартов, 18 отрядных значков. В лагере была захвачена походная канцелярия ферика Али-паши, документы которой в штаб-квартире Отдельного Кавказского корпуса раскрыли много интересной информации об Анатолийской армии сераскира Абди-паши. Канцелярия корпусного начальника, знамена и штандарты были отправлены в Тифлис царскому наместнику.

Разбитые под Ахалцыхом регулярные турецкие войска, не имея нигде ночлега, бежали до самого Ардагана. Иррегулярная же конница племенных ополчений в своем большинстве попросту разбежалась, вернувшись восвояси до получения своими вождями нового гневного султанского фирмана.

Потери Ахалцыхского отряда оказались несравненно малы для такого ожесточенного сражения, длившегося от восхода солнца до самого вечера, когда закончилось преследование ардаганцев. Среди убитых оказался всего один офицер (а командиры по традиции с петровских времен шли в первом ряду атакующих) и 51 рядовой, раненых и контуженых насчитали 311 человек. В этом числе грузинских ополченцев-милиционеров оказалось убитыми два человека, ранено и контужено – 54 человека. Такие небольшие потери атакующей стороны объяснялись прежде всего крайне низкой эффективностью стрельбы турецких батарей и стремительностью натиска кавказцев.

На берегах крутонравной горной реки Посховчай еще раз кровью скрепилось братство российского войска. Один из участников Ахалцыхского сражения писал в популярнейшей в дореволюционной России газете «Русский инвалид» (№ 80, 1854 год):

«Представители всех классов, всех сословий России сказали свое слово… в отдаленном Закавказье, не одни наши регулярные войска удивляют нас примерами несокрушимой твердости, всем известно участие, принятое в общем деле здешними местными ополчениями… Когда Ахалцых… был обложен турецкими войсками, защита его лежала на 5-ти батальонах пехоты, 3-х сотнях донских казаков и конной… дружине Горийского уезда. В течение 16 дней эти защитники осажденного города оставались под открытым небом по всем фасам… Ахалцыха, и ежедневные попытки неприятеля отражали не числом своим, а предусмотрительностью, стойкостью и уверенностью в доказанную несокрушимость своего оружия».

Результатом сражения под Ахалцыхом 14 ноября 1853 года стало совершенное изгнание турецких завоевателей из исконно древних грузинских земель. Они вошли в состав Российского государства как Посховский санджак. Депутация его жителей явилась к потомку царской династии Багратидов князю Андроникову с письменным изъявлением покорности России.

Была еще и другая сторона Ахалцыхского сражения, не менее важная. Сводный отряд кавказских войск под командованием генерал-лейтенанта И.М. Андроникова, разгромив немалый Ардаганский корпус султанской армии, одержал первую в Крымской войне со стороны России большую победу.

Император Николай I, получив донесение князя М.С. Воронцова о полной победе под Ахалцыхской крепостью, был несказанно рад ей. Государь по достоинству оценил личные заслуги князя Андроникова. Тифлисский военный губернатор награждается орденом Святого Георгия 3-й степени. Он заслужил славу победителя ферика Али-паши, личный авторитет которого среди военачальников Оттоманской Порты был высок.

Блистательный разгром Ардаганского корпуса, силы которого более чем в два раза превосходили Ахалцыхский отряд, поставили генерал-лейтенанта Андроникова в один ряд с другими большими военачальниками России в годы Крымской войны. Достигнутый успех на берегах реки Посховчай во многом предопределил дальнейший ход боевых действий в Закавказье. Они имели хорошее начало.

Участники славного дела под Новой крепостью – Ахалцыхом в традиционный для старой России «наградной день» – 1-го января нового, 1854 года удостоились большого числа заслуженных боевых наград. Император Николай I, немало обеспокоенный ходом войны на берегах Дуная, оказался щедр на ордена, досрочные офицерские звания и прочие наградные почести.

Особенно много монаршьих наград выпало на долю Виленского егерского полка. Благодарный император «всемилостивейше соизволил пожаловать» 1, 2 и 4-му батальонам почетнейшие в русской армии георгиевские знамена с надписью «За поражение турок 14-го ноября 1853 года при Ахалцыхе».

Тем же царским указом от 1 января 1854 года командир виленских егерей генерал-майор Фрейтаг фон Лерингоф получил орден Святого Станислава 1-й степени. Наиболее отличившиеся в сражении личной храбростью штабс-капитан Посальский и прапорщик Шестериков удостоились боевых офицерских орденов Святого Георгия 4-й степени. Все другие офицеры полка получили или следующие чины, или орденские награды.

Каждой егерской роте выделялось по десять Знаков отличия Военного ордена – Георгиевских солдатских крестов. Вопрос о награждении нижних чинов решался коллективно, на общих ротных собраниях. Каждый солдат и унтер-офицер получил еще «за усердие» по два рубля денег.

В память об Ахалцыхском сражении в Виленском егерском полку составилась песня. Впоследствии она, по установленной традиции, досталась в наследство 52-му пехотному Виленскому Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича полку. В бесхитростной солдатской песне славился подвиг под Новой крепостью, совершенный под командованием бесстрашного кавказского генерала Андроникова:

ВТОРАЯ ВОЕННАЯ КАМПАНИЯ

…Кампанию 1854 года генерал-лейтенант И.М. Андроников встретил в прежних должностях. По-прежнему два отряда Отдельного Кавказского корпуса находились под его общим командованием – Гурийский и Ахалцыхский. Да еще постоянные заботы тифлисского военного губернатора.

Первый отряд возглавлял генерал-майор Гагарин, и состоял он к весне из десяти с половиной батальонов пехоты, двух казачьих сотен, 12 орудий и 34 с половиной (до четырех тысяч человек) сотен кавказских иррегулярных войск.

Ахалцыхским отрядом начальствовал генерал-майор Ковалевский: восемь пехотных батальонов, девять казачьих сотен и 29 сотен (до 3500 человек) национальных кавказских дружин при 12 орудиях.

Резерв подчинялся лично князю Андроникову. Он состоял всего из четырех батальонов пехоты, расположенных поблизости от линии государственной границы – в Боржоми и Сурами.

Первая военная зима дала сторонам некоторую передышку в боевых действиях. За это время Турция с помощью английских и французских специалистов основательно переформировала Анатолийскую армию, доведя ее численность до 120 тысяч человек. Султаном был назначен новый главнокомандующий – им стал опытный в военном деле Мустафа Зариф-паша, прослывший человеком суровым и жестоким самодуром.

В кампанию 1854 года турки вновь попытались прорваться к Тифлису. Для этой цели выделяется отдельный Батумский корпус, насчитывавший свыше 30 тысяч человек. Во главе его ставится решительный в помыслах и действиях Магомед Селим-паша. Его войска усиливали до самого дня наступательной операции.

Магомеду Селим-паше предписывалось действовать через Гурию на город Кутаис и дальше до грузинской столицы. В ходе наступления Батумский корпус обеспечивался всем необходимым со стороны Черного моря. На его просторах уже господствовал паровой союзный англо-французский флот, а русский, в основном парусный, флот оказался блокированным в Севастопольской бухте.

Главный удар в новой кампании Анатолийская армия наносила по крайнему правому флангу российской государственной границы в Закавказье. То есть по зоне ответственности Гурийского и Ахалцыхского отрядов генерал-лейтенанта князя И.М. Андроникова. Александропольский отряд оставался в стороне от главных событий.

В начале июня авангард батумцев под командованием Гасан-бея попытался разгромить часть сил генерал-майора Г.Г. Гагарина, стоявших на левом берегу реки Риони. В ответ на это Андроников приказал кавказским войскам занять Нигоетские высоты. В бою у селения Нигоети (в нынешнем Ланчхутском районе Грузии) отряд под командованием подполковника князя Эристова (Эристави) наголову разбивает вышедший на него неприятельский отряд.

Бой начался и закончился штыковыми ударами русских пехотинцев и ударами в шашки грузинских конных ополченцев. При этом отряд Эристова бился в окружении, но зашедший к нему в тыл многотысячный отряд османской конницы был разбит и обращен в бегство. В бою больше дрались холодным оружием, чем стреляли. Турки потеряли убитыми до тысячи человек, два орудия и множество новейших французских ружей – подарок Стамбулу от императора Франции. Был убит командир авангарда Батумского корпуса Гассан-бей.

Получив известие о Нигоетской победе, И.М. Андроников без промедлений с главными силами Гурийского отряда двинулся вперед в направлении к Озургети. Он словно предчувствовал, что Батумский корпус пришел в наступательное движение. Теперь важно было не дать ему выйти с гор на оперативный простор, на равнину.

В поход генерал-лейтенант Андроников выступил, имея командование над одиннадцатью с половиной батальонами пехоты, 4 сотнями донских казаков при 18 полевых и горных орудиях. Армейцы были усилены почти двумя тысячами грузинских ополченцев, составлявших 6 пеших гурийских дружин, 6 пеших и 5 конных сотен имеретинской милиции и личной конной дружины князя Джандиери. Всего набиралось десять тысяч человек.

Быстро проведав о наступательном движении русского Гурийского отряда, Магомед Селим-паша со всем своим Батумским корпусом отступил за реку Чолок. Там он занял выгодную позицию для предстоящего полевого сражения и, укрепившись, стал дожидаться противника.

Превосходство турок вновь оказалось подавляющим. Их армейский корпус насчитывал к тому времени почти 34 тысячи человек. Он расположился на позициях сразу за рекой Чолок – обычной горной реки, которая к числу легко переходимых не относилась. С фронта батумцы возвели полевые земляные укрепления. Свой лагерь, расположенный на крутом речном берегу, они защитили бруствером, местами выкопанным рвом и батарейными позициями. С них артиллеристам обеспечивался хороший обзор.

Правый неприятельский фланг прикрывался крутым, недоступным оврагом. Левый прикрывался густым горным лесом, который пересекали не заметные издали глубокие овраги. С любой стороны позицию Батумского корпуса было почти невозможно обойти, охватить с флангов.

Корпусной паша Магомет Селим и его многочисленные европейские инструкторы сочли такую позицию неприступной для русских. Единственной слабой стороной батумцев, расположившихся за Чолоком, была малочисленность артиллерии, этого «бога войны».

Ахалцыхское сражение явилось как бы предтечей, прообразом сражения на реке Чолок. И там и тут троекратное превосходство султанских войск в пехоте, еще больше – в кавалерии. Вновь первыми атаковали кавказские войска. И опять противник занимал прекрасно защищенные самой природой позиции, которые невозможно было обойти. Только на этот раз генерал-лейтенант И.М. Андроников имел небольшое преимущество над турками в артиллерии: 18 орудий против 13 вражеских.

При таком соотношении сил и позиций победу предстояло добывать только решительностью в действиях, инициативностью на поле брани, умелым руководством силами отряда. Это требовалось прежде всего от старшего начальника. Со стороны рядовых бойцов, офицеров победа добывалась воинской отвагой, стойкостью в неравном бою, выучкой, товарищеской взаимопомощью, желанием победить. И что вполне возможно, большой кровью.

Прибыв к берегам Чолока, Андроников 3 июня лично провел рекогносцировку вражеской позиции. Группа всадников так близко подъезжала к передовым вражеским пикетам, что по ним пытались пристреляться из ружей. Противоположный берег в подзорную трубу смотрелся достаточно грозно. Сильная от природы позиция Батумского корпуса, искусно укрепленная руками людей, предвещала отчаянную оборону.

В ночь на 4-е число составляется диспозиция к штурму. Согласно ее главный атакующий удар нацеливался на левый неприятельский фланг, который казался с виду чуть слабее. Однако это была только видимость. В штабе же Магомеда Селим-паши больше всего надеялись на недоступность дарованных природой препятствий.

Военный совет перед сражением, как и в Ахалцыхе, поддержал предложение старшего начальника: взять штурмом укрепленный на другом берегу реки турецкий лагерь. Других мнений не высказывали. Командиры Гурийского отряда желали победить, отличиться и добыть себе и подчиненным честь и славу. Настроение у всех виделось приподненное, боевое – другого желать не приходилось.

Ночью в русском лагере мало кто спал, хотя был дан приказ всем отдохнуть. Воины готовились к предстоящему сражению. Перед самым утром весь Гурийский отряд двинулся общей колонной по единственной существовавшей тогда дороге, окаймленной со всех сторон дремучим лесом. По выходе из него предполагалось выстроить войска в боевой атакующий порядок.

…Памятное для истории Крымской войны и войн на Кавказе сражение на реке Чолок началось в 4 часа утра 4 июня 1854 года.

Командир отряда выслал вперед в качестве боевого дозора гурийцев – пешую дружину и конную сотню под начальством князя Микеладзе. В предрассветных сумерках ополченцы-добровольцы столкнулись на выходе из леса с турецкими сторожевыми пикетами. В завязавшейся рукопашной схватке те были опрокинуты и бежали в сторону своего лагеря. При этом гурийцы действовали с «примерною храбростию». Так завязалось дело на реке Чолок.

Генерал-лейтенант Андроников старался не растрачивать сумеречное время. Хорошо зная расположение сил Батумского корпуса, он приказывает выдвинуть вперед артиллерию и ставит перед ней задачу подавить огнем неприятельские батареи. Одновременно часть гурийской и имеретинской милиции завязывает с турками жаркую перестрелку на правом фланге их позиции. Тем самым создавалось впечатление, что русская пехота собирается переходить через овраг. Это насторожило Магомеда Селим-пашу и его советников-союзников.

Пока велась артиллерийская дуэль, пехотные батальоны кавказцев изготовились для атаки с фронта. Вперед выдвигались лучшие стрелки-«застрельщики», офицеры распределяли между собой в полосе наступления маршруты для выдвижения ротных колонн.

События же на берегах Чолока развивались быстрее, чем ожидалось. Гурийцы настолько увлеклись преследованием вражеского боевого охранения, что в погоне за ним вышли прямо к лагерю батумцев. Тогда оттуда им навстречу выступил табор низама с одним полевым орудием, чтобы истребить преследователей. Однако грузинские милиционеры бесстрашно бросились на врага в кинжалы и произвели страшную резню. Турецкие пехотинцы бежали назад, потеряв при этом батальонное знамя и орудие.

Добытый воинами князя Микеладзе первый успех в начавшейся баталии послужил сигналом для общего штурма неприятельских позиций. Русская пехота под вражеским огнем устремилась вперед. Батальоны прославленного в Кавказской войне егерского полка имени князя Воронцова, пробежав через кустарник и болотца, форсировали Чолок и с ходу, работая штыками и прикладами, захватили передовую линию окопов. Аскеры бежали из нее на вторую оборонительную линию, укрепленную значительно сильнее и находившуюся на местности несколько выше.

Однако начавшаяся фронтальная атака второй оборонительной линии захлебнулась. Пехотинцы-кавказцы, встреченные ближней картечью и беглой ружейной пальбой, залегли и стали отстреливаться. Однако долгим огневой бой не оказался.

Таким благоприятным моментом сразу же решил воспользоваться Магомед Селим-паша. Он бросил в контратаку в центре три кавалерийских эскадрона и восемь таборов пехоты. Тем самым он добился здесь четырехкратного превосходства над штурмующими укрепленный лагерь русскими егерями.

Измученные ночным марш-броском и атакой в гору из-за реки роты Воронцовского полка, отбиваясь от наседавшего неприятеля, стали отходить назад. Егеря, несшие большой урон, еще не видели, равно как и наседавшие на них турки, что на помощь своим спешат, скрытые речным обрывом, два батальона стрелков Литовского полка.

Вновь, как и в Ахалцыхской баталии, заколебались победные чаши весов. Командир султанского корпуса решил развить наметившийся успех, но для решающей контратаки требовалось создать ударный кулак. Он стал стягивать с флангов пехотные таборы и кавалерийские эскадроны, в том числе и резервные.

Перемещение крупных вражеских сил не осталось незамеченным генерал-лейтенантом И.М. Андрониковым. Чтобы оценить складывающуюся ситуацию, ему не потребовалось многих минут. Он уже знал, что пешее грузинское ополчение, обошедшее по речной долине правый фланг позиций батумцев, залегло под вражеским огнем, не дождавшись пехотных батальонов. Бившиеся в рукопашную на противоположном берегу Чолока егеря продолжали отходить назад, еле сдерживая натиск султанской пехоты и кавалерии. Турки в центре уже торжествовали в скором ожидании той минуты, когда русские окажутся сброшенными с обрыва в реку.

Победитель в Ахалцыхском сражении и без подзорной трубы видел и другое – конные тысячи Магомеда Селим-паши уже изготовились для скорой атаки. Они поджидали только пехоту, которая еще не вся собралась в назначенном месте. Зрелище в центре позиции батумцев с противоположного берега выглядело устрашающим. Оно грозило обернуться бедой для нападавших.

Тогда и отдал военный губернатор Тифлиса свой знаменитый «чолокский» приказ. Артиллерия Гурийского отряда открыла залповый огонь на поражение вражеской конницы, уже выходившей первыми эскадронами на исходные позиции для атаки. Русские пушкари не подвели и на сей раз. Первый же «дальний» картечный залп из 18 орудий, удивительно меткий и разящий, мгновенно расстроил на том берегу конную лаву и обратил ее вспять.

Канониры полковника Мамацашвили раз за разом демонстрировали меткость пушечной стрельбы. Последующие залпы обрушились на полевые укрепления лагеря батумского паши и разметали их. Турки выскакивали из-за бруствера и окопов и бежали в сам лагерь. Турецкая пехота пришла в замешательство под таким жестоким огневым налетом. Артиллерия кавказцев скоро перешла на беглый, но прицельный огонь. Теперь она старалась заставить замолчать вражеские батареи.

Паша Магомед Селим попытался было наладить контрбатарейную дуэль, но у него из этой затеи мало что получилось. Его артиллерия не смогла ни прикрыть своим огнем ни пехоту на позиции, ни расстроить орудийный огонь противной стороны. Более того, она сама стала нести потери в орудийных расчетах.

Видя успех огневого налета, князь Андроников посылает всю наличную кавалерию Гурийского отряда на правый фланг Чолокской позиции с задачей во что бы то ни стало ворваться в неприятельский лагерь. Одновременно в образовавшиеся от артиллерийского огня бреши пошли атакой штурмовые колонны пехотных батальонов. Они шли в штыки, зная, что турки почти никогда не выдерживали такого способа действий против них русских.

Однако для решающей атаки сил набиралось все же мало. Андроникову пришлось послать на приступ и свой бережно хранимый на час икс общий резерв, состоявший из нескольких рот Брестского и Белостокского полков. Прорвись где-нибудь турки, и остановить их было бы нечем.

С подходом брестцев и белостокцев в первую линию Гурийский отряд начал общую атаку укрепленной позиции Батумского корпуса. От законченности этой атаки зависела теперь судьба сражения на реке Чолок. В тот день победа вновь отвернулась от османов.

Не встречая серьезного сопротивления со стороны турецкой кавалерии, четыре сотни донских казаков и грузинская конная милиция плотной колонной стремительно обскакали вражеский лагерь. Совершив в малых силах такой рискованный маневр, они оказались у него в тылу. Случилось то, чего так боялся Магомед Селим-паша – его корпус, по сути дела весь введенный в бой, оказался под атакующим ударом с двух противоположных сторон.

Султанская пехота, демонстрируя хорошую европейскую выучку, стала сворачиваться в каре. Однако сделать это до конца она не успела – донцы и милиционеры успели на полном скаку врубиться в ряды нескольких пехотных таборов. Произошла ужасная рубка, в которой пешие аскеры, не сразу дрогнув, отбивались от всадников штыками. Сражавшиеся несли большие потери.

В той схватке посреди неприятельского лагеря смертью храбрых гибнут командир 11-го номерного Донского казачьего полка полковник Харитонов и сотенный начальник милиционеров князь Кайхосро Микеладзе, 75-летним старцем пошедший на войну против турок-османов. Их гибель у всех на глазах только разъярила донских казаков и конных грузинских ополченцев.

О подвиге в сражении на Чолоке 11-го Донского казачьего полка следует сказать особо: он будет награжден почетным георгиевским знаменем с надписью: «За отличие в сражении против турок 4 июня 1854 года, за рекой Чолоком». Действия казаков-донцов этого полка описаны генералом П.А. Красновым в одной из его работ по истории Донского казачьего войска:

«…Командир полка полковник Харитонов послал своего адъютанта, хорунжего Бабкина, за приказаниями, но не успел Бабкин доскакать до начальника отряда, как встреченный им ординарец генерал-лейтенанта князя Андроникова передал ему приказание: «11-му полку скакать во весь карьер к неприятельскому лагерю».

Сейчас же 2-я сотня полка под начальством войскового старшины Казимирова помчалась к правой колонне нашего отряда, 1, 5 и 6-я сотни, вместе с полковником Харитоновым понеслись к левой колонне, на неприятельские батареи. Живо развернули лаву донские казаки, склонили пики и с громовым «ура!» понеслись на батареи. Турецкие артиллеристы не вынесли атаки казаков и, побросав орудия, убежали за вал. Сейчас же за казаками вбежали на батарею батальоны Куринского и Литовского полков.

Едва сдавши им орудия, полковник Харитонов увидел огромные толпы отчаянных турецких наездников – башибузуков, с поднятыми шашками в конном строю несшихся на нашу пехоту. Сотни 11-го полка сейчас же бросились им навстречу. Но тут командир полка полковник Харитонов был убит картечью с верхних батарей. Несколько турецких джигитов бросились, желая схватить его, но хорунжий Бабкин с двумя вестовыми командира полка и своим раненым вестовым под картечным и ружейным огнем вынесли тело своего командира.

Принявший командование полком подполковник Евсигнеев повел сотни вперед. Казаки пиками поразили неприятеля и погнали его далеко за батареи. Каждый раз, когда турки пытались остановиться, казаки так принимали их пиками, что они сейчас же поворачивались кругом и обращались в полное бегство. Преследуя конницу, казаки налетели на пехоту, взяли и ее в пики и отняли турецкое батальонное знамя.

Под ударами донцов, грузинской конной дружины охотников и 5 сотен имеретинской конницы неприятель бежал…»

Разыгравшееся сражение дало много имен геройски погибших воинов. На берегах Чолока отличилась конная имеретинская дружина под командованием подполковника Джандиери. Она в числе первых обскакала турецкий лагерь и лихо атаковала резервный батальон низама. Несшиеся впереди всех сотенные начальники князь Вахвахов и прапорщик Андроников – сын Ивана Малхазовича, получив по нескольку ран, пали на поле брани. Турецкий табор был разгромлен.

Вслед за конницей в обширный укрепленный лагерь батумцев ворвались и пехотинцы-кавказцы. В ходе рукопашного боя восточный ятаган не смог противостоять русскому штыку. Аскеры подвергшегося страшному разгрому корпуса Анатолийской армии обратились в бегство. Последними, кто ввергся в общую панику, оказались султанские офицеры. Сражение стало перемещаться в соседний, второй лагерь Магомеда Селим-паши, который никаких укреплений не имел и предназначался для корпусных обозов.

Когда Батумский корпус пришел в «обратное» движение, по рядам штурмующих поднялся радостный крик: «Турки бегут!..» И действительно, те, не ожидавшие столь стремительного, так сказать, восторженного натиска сил супротивника, защищались недолго. Воодушевление же атакующих при виде этого только росло. Они понимали, что победу требуется закрепить

Вводя в сражение последние резервы, русский командующий все усиливал общий натиск, он интуитивно понимал, что противник, в силу своей многочисленности, опомнившись и собравшись с силами, мог закрепиться на ближайших высотах или горных перевалах. И тогда бы в Чолокском деле все пришлось бы начинать с самого начала. Но такого варианта из худших развития сражения не случилось, поскольку настойчивое преследование отступающих довершило победу.

Кроме двух походных лагерей у реки турки имели еще и третий – у Кокутских высот, защищенный на всякий случай артиллерийской батареей. В лагере стояло несколько пехотных таборов, которые не поддались стихии повального бегства, а изготовились обороняться. Это было лишним подтверждением того, что труды британских и французских инструкторов по реорганизации султанской армии даром не пропали.

Русской пехоте пришлось прекратить преследование и собраться для приступа вставшего у них на пути вражеского лагеря. 1-й батальон Брестского полка под командованием подполковника Шаликова и 3-й батальон литовцев майора Мокрица (раненного при этом двумя пулями и картечью) штурмом овладели 4-орудийной батареей, выдержав рукопашный бой с ее пехотным прикрытием. После этого последний походный лагерь батумцев был быстро очищен от его хозяев.

Как писалось в победном донесении, Батумский корпус обратился в «совершенное бегство». Стараясь не дать туркам оторваться от преследователей, генерал-лейтенант И.М. Андроников требовал от командиров вести его с максимумом настойчивости, показав завидное искусство ведения горной войны, которое для Кавказа в последующем стало хрестоматийным.

Андроников пошел, имея сил несравнимо мало с Магомед Селим-пашой, на то, что бросил ему вдогонку несколько конных боковых отрядов по расходящимся дорогам с четырьмя горными орудиями на тот случай, если беглецы вздумают где-либо закрепиться. Тифлисский военный губернатор отправил для флангового преследования грузинскую конную милицию и два менее измотанных в утреннем сражении батальона Брестского пехотного полка с двумя горными пушками.

Преследование велось до полного рассеивания бегущих толп расстроенного турецкого корпуса по окрестным горам и лесам. Только после этого в утомленные войска Гурийского отряда пришел приказ князя Андроникова возвратиться на берега Чолока.

Сам Магомед Селим-паша с несколькими приближенными и военными советниками едва спасся бегством на свежих конях. Он до последнего оставался на поле битвы, надеясь на какое-то спасительное чудо. Победителям паша оставил поистине роскошную для походной жизни палатку со всем личным имуществом и даже собственную родовую саблю, которой очень дорожил.

Когда подсчитали взятые трофеи, то они оказались из разряда внушительных: вся корпусная артиллерия из 13 орудий с зарядными ящиками, имущество трех походных лагерей, запасы провианта и фуража, боеприпасов. К этому добавлялся еще и вьючный транспорт из 500 мулов. Победителям досталась вся казна командующего Батумским корпусом, которую финансовая служба Кавказского наместничества оценила без малого в полмиллиона российских рублей.

Неприятель потерял в тот день до четырех тысяч человек убитыми и ранеными. Потери со стороны Гурийского отряда тоже оказались немалыми – до полутора тысяч человек. Было убито 14 офицеров и 292 нижних чина, ранено и контужено – 42 офицера и 1149 рядовых и унтер-офицеров.

Победа на реке Чолоке по сравнению с викторией в Ахалцыхском сражении далась гораздо более дорогой ценой. Лично для князя И.М. Андроникова она обошлась утратой сына, только начавшего службу в кавказских войсках в первом офицерском чине пехотного прапорщика.

Жестокое поражение 4 июня полностью лишило боеспособности турецкий Батумский корпус, состоявший на день сражения из 12 батальонов низама, 8 батальонов редифа, 14 тысяч конных башибузуков и курдов, нескольких эскадронов регулярной кавалерии при 11 батарейных – полевых орудиях и двух горных пушках.

Отборный по составу корпус Магомеда Селим-паши перестал существовать как дееспособная боевая единица. Он лишился всей артиллерии, а турецкие ополченцы и иррегулярная конница поспешили разбежаться по домам, в чем им никто особо и не препятствовал. Теперь в Тифлисе могли не опасаться за безопасность причерноморского направления.

За вторую большую, «раскатистую» в звучании и, что самое главное – убедительную победу над турками генерал-лейтенант И.М. Андроников награждается орденом Святого Александра Невского, прославленного воителя Руси. Боевая награда, учрежденная Петром Великим, давалась во все времена за высокие военные и государственные заслуги. Немногие военачальники русской армии имели в годы Крымской войны такой орден. Но, как говорится, по заслугам была и честь.

…Трудно описать смятение, охватившее султана, Стамбул и восточные пашалыки Азиатской Турции. После таких потрясений, учиненных кавказскими войсками, османская Анатолийская армия смогла отправиться в Причерноморье только к началу военной кампании следующего года. Поражения при Башкадыкларе, Ахалцыхе, на реке Чолок еще долго «усмиряли» дух неприятельского воинства. Такие удары на большой войне долго не забываются.

Боевые действия Гурийского и Ахалцыхского отрядов, как и Александропольского, после сражения на реке Чолок на время прекратились. По причине отсутствия на государственной границе или вблизи ее достойного противника. Приказа же из Санкт-Петербурга идти вперед, в порубежные пашалыки Турции все не поступало. В планы России на войну это пока не входило.

…Оставление защитниками Савестополя рузрушенной морской твердыни России на Черноморье и их уход на Северную сторону города союзники расценили как долгожданную викторию. Так же ликовали и на берегах Босфора. Крымская война на окраинах Российской империи получает новое «звучание».

Султанское окружение вспомнило о «правах» Османского халифата на Абхазию и Западную Грузию. Турецким экспедиционным войскам в Крыму «делать было нечего», а полководец Омер Лютфи-паша, так и рвавшийся в бой, остался не у дел. Да и к тому же у него людей там осталось совсем мало не столько из-за боевых потерь, сколько из-за повальных болезней и эпидемий, которые выкашивали союзные армии в Крыму.

Еще весной 1855 года командующий турецкими войсками в Крыму сардарэкрем (генералиссимус) Омер-паша домогался, чтобы его отправили с десантом на Черноморское побережье Кавказа, которое уже не прикрывалось севастопольской эскадрой. Полководец султана строил самые широкие планы: высадившись, наступать через Мегрелию на Тифлис и тем самым отрезать войска нового кавказского наместника Н.Н. Муравьева, осаждавшие крепость Карс, от Кавказа.

Однако в планы Омер-паши вмешались… союзники-англичане. Сначала они не приветствовали такую операцию, которая успеха не обещала, но позже их мнение изменилось. Из-за этого сардарэкрему пришлось самостоятельно, без вызова из Стамбула, отправиться в Константинополь. Там, в султанском дворце он смог убедить всех, кого было надо, в успехе им задуманного дела, которое должно было резко изменить ход войны на Кавказском театре. Омер-паша получил разрешение (повеление) собрать у Батума экспедиционный корпус силой до 40 тысяч человек. И был обеспечен большим числом судов для превозки войск.

Основу «кавказских сил» Омер-паши составили остатки «турецкой Крымской армии» сардарэкрема. Турецкие войска в Крыму «изрядно умалились» в силу эпидемий и в силу своей боевой готовности ценности для союзного командования под осажденным Севастополем не имели. Поэтому англо-французы не стали перечить уходу остатков турецких войск с полуострова на кавказское побережье, где проку от них ожидалось больше и брать на себя часть их снабжения не приходилось.

Сардарэкрема Омер Лютфи-пашу торжественно отправляют на Кавказ. 2 сентября 1855 года он во главе пока 8-тысячного корпуса высаживается с моря в Аджарии, в Батуми. Свыше ему была поставлена задача любой ценой снять осаду с крепости Карс, гарнизон которого находился в плачевном положении, и разбить русских на Кавказе, тем более что силы на Черноморском побережье Закавказья они имели совсем малые.

Омер-паша, высадившись в Батуме, незамедлительно отправил письмо английскому бригадиру Фенвику Вильямсу, который теперь фактически вместе с Вассиф-пашой возглавлял оборону Карса после бегства из крепости Измаила-паши (венгерского генерала Георгия Кмети, принявшего ислам) в крепостной Эрзерум. Омер-паша обещал Вильямсу в самом скором времени прийти на выручку осажденному гарнизону. Турки в Карсе сразу воспрянули духом, что было замечено в осадном лагере.

Энергичный сардарэкрем Омер-паша стал собирать большое войско для похода к Карсу, после снятия осады с которого намечалось вторжение в Грузию. И когда он заимел под своим знаменем экспедиционный корпус в 35 тысяч человек (в основном любые ополчения и местные гарнизоны), то во второй половине сентября выступил в поход. Его корпус шел по плохим горным дорогам на не такой уж далекий Ахалцых, небольшую крепость, которая находилась в руках русских. От Ахалцыха дорога, то же идущая в неприветливых горах, вела к Карсу.

Тягостей похода в горах с наступившими холодами голодающие ополченцы вынесли не все, и войско стало сокращаться численно, хотя дело до боев еще не доходило. Вскоре Омер-паша, осознавший, что до Карса ему не добраться, повернул назад к Батуму, в удобной бухте которого продолжала стоять армада турецких судов.

Возвратившись в Батум, сардарэкрем стал «добирать» войска, на что требовалось время. Поскольку к месту назначения турецкие войска прибыть сразу во всей силе не могли в силу ограниченности «посадочных мест» на судах, то Омер-паша, руководствуясь политическими соображениями, решил главные силы десанта высадить в Сухум-Кале (Сухуми). Место для высадки с судов многотысячного войска с артиллерией и разного рода грузами было удобное.

Его расчет строился на том, что перешедший на сторону Оттоманской Порты правитель Абхазии князь Михаил Шервашидзе окажет ему всяческую помощь. Расчет делался и на поддержку мусульманского населения Абхазии, Самурзакани и горских (черкесских) племен, проживавших севернее Кавказского хребта, то есть на силы имама Шамиля.

Сам сардарэкрем Омер-паша спешил оказаться в Абхазии, высадившись в Сухум-Кале уже 21 сентября, будучи встречен князем Михаилом Шервашидзе (Хамуд-бей Чачба, Чачба-Шервашидзе), от которого стало известно о силах противной стороны и их месторасположении.

Омер-паша, высадившись в Абхазии и начав вторжение в грузинскую область Мегрелию, сразу нашел себе союзника в среде местных владетельных князей. Им оказался правитель Абхазии князь Михаил Шервашидзе (Хамуд-бей Чачба), в свое время присягнувший на верность России. Но после появления османских войск в его владениях он «обменял присягу в верности, принесенную им русскому императору, на такую же турецкому султану».

За это сардарэкрем Омер-паша от имени султана Оттоманской Порты обещал «признать во власти Шервашидзе все те земли, которые в продолжение войны оружием или переговорами успеет он отделить от России». Иначе говоря, князю «давался редкий шанс» расширить свои владения в ходе Крымской войны (в том числе за счет соседней Мегрелии), будучи союзником османского султана в лице его полководца Омер-паши и став врагом России.

Официальные переговоры между сардарэкремом и Хамуд-бей Чачбой состоялись в конце сентября 1855 года в городе Сухуми. На них владетельный абхазский князь был провозглашен ни много ни мало как «главным начальником всех укреплений и гарнизонов, расположенных от Анапы до Батуми». Так состоялось назначение турецкой стороной Михаила Шервашидзе правителем всего черноморского побережья Северного Кавказа и Закавказья.

В Сухуми Омер-паша повел себя как полноправный наместник султана. Абхазия объявляется пашалыком (провинцией) Османской державы. Пашой Абхазии назначается родной брат владетеля князь Александр Чачба-Шервашидзе (Сулейман-бей), пашой Самурзакани (соседней области с Абхазией) – Кац Маан, градоправителем Сухуми – Хасан Маан. В Сухуми приступают к своим прямым обязанностям мусульманские духовные лица – муфтий и кадий (шариатский судья). Часть абхазцев, принявших православие, переходит в мусульманство.

В Сухум прибывает наместник имама Шамиля в западной части Северного Кавказа (в Черкесии) наиб Магомед-Эмин (Мохаммед-Эмин). Омер-паша объявляет ему о производстве Шамиля в чин мушира (маршала) и передает султанский фирман для передачи его имаму. Из Черкесии в Абхазию начинают прибывать отряды убыхов, шапсугов и абадзехов. Шамиль же ожидаемой помощи от Турции не получил.

В это время на границе Абхазии, из которой были выведены русские войска, находился только Гурийский отряд генерал-майора князя И.К. Багратиона-Мухранского, охранявшего тылы (склады) Отдельного Кавказского корпуса и кавказские перевалы, располагаясь главными силами в Мегрелии, Гурии и на берегах реки Ингури. Воспрепятствовать высадке турецкого десантного корпуса в Сухум-Кале он не мог. Да и к тому же известие о десантировании там турок пришло с опозданием.

«Разбросанный» Гурийский отряд имел в своем составе 19 тысяч войск при 28 орудиях. В его состав входило 9 тысяч кавказских конных и пеших национальных ополчений, в том числе рионская дружина, гурийская милиция, мегрельская милиция, имеретинские стрелковые сотни и конные дружины, самурзаканская милиция.

Когда у Сухуми собралось до 20 тысяч войск, Омер-паша выступил в поход к Ингури. Его корпус имел 37 орудий и был усилен несколькими тысячами абхазской и самурзаканской конной милиции. Багратион-Мухранский, узнав о выступлении турецких войск и их союзников в поход, решил дать им оборонительный бой на берегах Ингури. Князь стремился не допустить вторжения турок в христианскую Мегрелию, что могло иметь кровавые последствия. К тому же это грозило престижу России на Кавказе, что тоже могло повлечь за собой негативное развитие событий.

Сложность удержания позиции на Ингури заключалась в том, что русский сводный Гурийский отряд был разбросан по левому берегу Ингури на расстоянии в 26 верст – от крепости Руха до устья реки Джумы. К тому же не было известно о направлении главного удара противной стороной.

Силы сторон были не из равных. Омер-паша имел 36 батальонов пехоты (19 тысяч человек), одну тысячу конницы и 37 орудий. Гурийский отряд насчитывал 17 ³/₄ пехотных батальона, 11 казачьих (9 донцов и 2 кавказских линейных) и 82 милиционные сотни и 26 орудий. Но… малярия в болотистой Колхидской местности ополовинила русский отряд, и многие батальоны были далеки от своего штатного состава. Поэтому численность Гурийского отряда в сражении на реке Ингури не превышала 9 тысяч человек пехоты и 6 тысяч иррегулярной конницы.

Омер-паша на Кавказе развил поразительно бурную деятельность в интересах своего владыки. Генерал-майор князь И.К. Багратион-Мухранский в донесении от 20 октября командующему Отдельным Кавказским корпусом писал следующее:

«…План Омер-паши… заключается в том, чтобы, избегая по возможности военных действий, склонить народонаселение на свою сторону, надеясь этим подготовить себе успех без всяких для себя потерь. Для этой цели щедро расточает он ложь, угрозы, ласкательства и увещания; преувеличивает число войск своих до невероятности; назначает время, когда он может прибыть не только в Кутаис, но даже в Тифлис».

Но… поднять на войну кавказские народы Омер-паше не удалось. И усиления своему экспедиционному корпусу он если и получал, то в самых малых силах. Так, когда сардарэкрем потребовал от Магомед-Амина поднять горцев Черкесии на поход в Грузию, на ее западную область Мегрелию, то получил отказ: «Магомед-Амин предложил абадзехам собрать для сего с каждых 100 саклей по 100 всадников, но они отказались».

Из Стамбула от султанского полководца не уставали требовать активных, наступательных действий, то есть подать помощь осажденному гарнизону крепости Карс, в которой затворилась Анатолийская армия, вернее, ее остатки… Собственно говоря, это и было главной задачей турецкого десанта в Абхазии, хотя цели преследовались шире.

Сардарэкрем Омер-паша не сразу пошел на переправу через Ингури (к реке он вышел главными силами к 20 октября), а только 25 октября. Когда турки и их союзники в значительном числе стали переходить реку, князь И.К. Багратион-Мухранский атаковал их теми силами, которые он мог стянуть к месту переправы. В качестве резерва он оставил только два батальона пехоты с 4 орудиями.

Перед переправой турецких войск прошла двухчасовая артиллерийская канонада. Шла ожесточенная перестрелка, в которой перевес был на стороне османов, имевших в своих рядах 4 штуцерных стрелковых батальона. Русские же пехотинцы были вооружены кремневыми ружьями. К вечеру туркам удалось создать угрозу обхода флангов Гурийского отряда, и тот был вынужден отступить.

Согласно донесению генерал-майора князя И.К. Багратиона-Мухранского, потери регулярной части Гурийского отряда составили 147 убитых, 245 раненых и 42 пропавших без вести. Были брошены 3 орудия, которые лишились упряжек. Потери отряда вместе с иррегулярными войсками составили более 600 человек.

По данным английских офицеров, прикомандированных к штабу Омер-паши, турки потеряли на берегах Ингури 68 человек убитыми, 238 ранеными и 4 пропавшими без вести.

В ходе упорного сражения русскому Гурийскому отряду, чтобы избежать поражения, пришлось отойти к селению Хета. Он простоял у него три дня, после чего генерал-майор И.К. Багратион-Мухранский, отказавшись от защиты Мегрелии, отступил на соединение с другим отрядом, стоявшим на Хоргинском перевале. В те дни шел сбор мегрельского ополчения.

Между тем Омер-паша, осторожничая, наступал на удивление медленно. Столицу Мегрелии – город Зугдиди турецкие войска заняли только 28 октября, и только к 8 ноября авангард османского корпуса подошел к реке Техур. Главные же его силы расположились походным лагерем у селения Текляты на реке Циве. Здесь сардарэкрем Омер-паша начал заниматься обустройством своего тыла и системы снабжения. Поскольку турки удалились от Сухум-Кале, то теперь турецкие суда стали разгружаться в более близком Редут-Кале: путь по суше был к нему более близок и удобен.

Скоро Редут-Кале превратился в главную базу снабжения войск Омер-паши. Более того, турки занялись «исправлением» дорог от него, ведущих к реке Циве. Сюда к Омер-паше прибывали пополнения, и вскоре его десантный корпус достиг запланированной численности в 40 тысяч человек. Больше стало артиллерии, пополнились склады боевых припасов и провианта.

Султанский полководец готовился к новым наступательным операциям. Ему подчинили Батумский отряд Мустафы-паши, который стоял на реке Чорох близ границ с Гурией. Теперь турки и их союзники имели тройное превосходство над Гурийским отрядом генерал-лейтенанта князя Багратиона-Мухранского, который прикрывал собой Тифлис и тылы войск Отдельного Кавказского корпуса, осаждавших Карсскую крепость.

Сардарэкрем Омер-паша откровенно медлил с переходом в наступление: причиной тому были безрадостные вести из осажденного Карса. В ноябре начался сезон дождей, дороги и в горах, и в долинах стали труднопроходимыми, реки и ручьи выходили из берегов, что затрудняло передвижение и пехоты, и конницы, а особенно артиллерии и тылов. К тому же на Черном море начался обычный осенний сезон штормовой погоды, что сразу отразилось на доставке грузов в Редут-Кале и Сухум-Кале. Тревожило и то, что за Кавказским хребтом активности не проявлял новоиспеченный султанский маршал имам Шамиль.

В такой обстановке остававшийся на реке Цхенисцхале русский Гурийский отряд мог не ожидать внезапного атакующего удара противника и ожидать более благоприятной для себя обстановки, подхода подкреплений и долгожданных вестей из-под Карса: в крепости положение осажденных турок становилось откровенно безысходным.

Омер-паша, в свою очередь, опасался нападения на свой обустроенный полевой стан. В целях его безопасности он приказал сжечь мосты, временные госпиталя и склады в Усть-Цхенисцхале, а также уничтожить Рионскую речную флотилию (9 баркасов, вооруженных фальконетами) из опасения, что противник может ее захватить и воспользоваться для форсирования реки.

Все же сардарэкрем Омер-паша наступление из лагеря у селения Текляты начал, но лишь 20 ноября. Турки и их созники с большими трудностями преодолели реку Циву, разлившуюся от дождей, и 22 ноября вышли к позиции у села Абаши, которую занимал Гурийский отряд недалеко от берега Цхенисцхале. После этого османское войско ожидали одни неудачи.

Омер-паша уже отдал было приказ на следующий день решительно атаковать Гурийский отряд и разбить русских. Но ночью прошел такой сильный ливень, что турецкий стан превратился в болото, а река Цхенисцхале разлилась вширь на полтораста метров и о переправе через нее не приходилось думать.

Турки стали дожидаться улучшения погоды, не принимая активных действий. И туи 25 ноября сардарэкрем получил известие, которого больше всего опасался: гарнизон крепости Карс капитулировал. К тому времени турецкие войска находились в затруднительном положении с провиантом. Османы стали силой отбирать продовольствие у населения Мегрелии, наложив на них дань «кукурузой».

Союзники Турции по Крымской войне «не забывали» оказывать материальную помощь экспедиционному корпусу Омер-паши. Так, в Редут-Кале в конце 1855 года были «доставлены зимняя одежда и солдатские товары… от имени великобританского правительства». Однако новых войск в Закавказье не посылалось.

В тот же день десантный турецкий корпус начал отступление к Редут-Кале. В нем стал ощущаться недостаток продовольствия и перевозных средств. Часть тяжестей пришлось бросить. Сжигались бараки, в которых жили турки. Генерал-майор И.К. Багратион-Мухранский в той ситуации, не имея «превосходных сил», не стал преследовать отступающего противника.

Несмотря на все дорожные трудности, турецкие войска, теряя по пути союзников, достигли Редут-Кале только в начале декабря. Здесь они встали на зимние квартиры, огородившись полевыми укреплениями. Весной следующего, 1856 года сардарэкрем Омер Лютфи-паша начал эвакуацию экспедиционного корпуса в Турцию, сам покинув берега негостеприимного для него Кавказа в начале марта. В Стамбул османский генералиссимус возвратился без обещанной султану победы над русскими и сохранения крепости Карс. Триумфального марша на Тифлис он так и не совершил.

Русские войска вернулись в Сухуми 10 июля 1856 года. Владетель Абхазии князь Михаил Чачба-Шервашидзе недолго оставался у власти, будучи отправлен на постоянное место жительства в Воронеж. Абхазия стала Сухумским округом, который просуществовал до начала XX столетия (до начала Гражданской войны в России).

…После этого главные и последние события Восточной (или Крымской) войны развернулись под стенами сильнейшей турецкой крепости на восточной окраине владений султана Оттоманской Порты – Карса.

Летом 1854 года ситуация на Кавказе для России становилась серьезной. Об этом свидетельствовал набег отрядов имама Шамиля на Алазанскую долину, когда горцы с богатой добычей беспрепятственно возвратились в горы. В Санкт-Петербурге стало понятно, что царского наместника в Тифлисе надо менять: совсем состарившийся граф М.С. Воронцов, имевший ранее несомненные заслуги перед Россией, уже не мог контролировать обстановку в наместничестве, в котором полыхали две войны – Кавказская и Крымская.

Император Николай I не без труда осознал необходимость такой смены. И чем быстрее, тем лучше. Полковнику Генерального штаба А.Е. Попову поручается подготовить характеристики тех лиц из высшего генералитета, которые способны занять высокий пост в Тифлисе. Генштабист со всей прямотой письменно доложил государю:

«Из всех генералов, известных мне лично или по репутации их, по глубокому моему убеждению, один только соответствует потребностям нашим – это Николай Николаевич Муравьев…

Раз что он остановился на каком-либо решении, то ни окружающие его, ни неприятель своими демонстрациями не в силах даже малейше уклонить его от предпринятых им действий, и он умеет подчинять действия других своей воле».

Николай I дважды принял еще недавно опального генерала от инфантерии Н.Н. Муравьева по случаю его высокого назначения. Озабоченный государь поставил перед ним задачу, говоря откровенно: «Надобно… удержать край… Тебе поручаю это дело, полагаюсь на тебя, прошу о том…» Муравьеву одновременно вручалось главное командование Отдельным Кавказским корпусом.

Перед самым отъездом из Москвы в Тифлис, 4 января 1855 года, будущий кавказский полководец Муравьев-Карсский, хорошо знавший горный театр войны по предшествующим войнам, оставил в дневнике такую запись:

«Не милостью царской было мне вверено управление Кавказом, а к тому государь был побужден всеобщим разрушением, там водворившимся от правления предместника моего…»

Кавказские войска встретили нового корпусного командующего откровенно восторженно. Русские солдаты считали Н.Н. Муравьева «обломком» славной памяти о «грозе 12-го года», продолжателем традиций М.И. Голенищева-Кутузова-Смоленского и А.В. Суворова-Рымникского.

Прибыв на место, новоиспеченный кавказский наместник сразу же постарался наладить отношения с Шамилем. Он возвратил имаму его сына Джемал-Эддина (Джемалэддина), некогда взятого в аманаты (заложники). Тот к тому времени уже служил в русской армии поручиком Владимирского уланского полка. Шамиль прекратил активные действия, и планы Стамбула и союзников о соединении войск «немирных» горцев с турецкой армией стали рушиться.

Высшее турецкое командование с появлением в Тифлисе генерала от инфантерии Н.Н. Муравьева поняло главное: русские отказываются от стратегии обороны государственной границы и переходят в наступление, Причем на территорию самой Оттоманской Порты. В тех условиях, когда шла осада героически сражавшегося Севастополя, такое для англо-французов стало весьма неприятным сюрпризом.

Готовясь к ожидаемому сторонами походу на крепость Карс, Муравьев обезопасил свой тыл от «немирных» горцев. Благодаря его наместнической политике Шамиль и горцы не прельстились на воззвания османского султана. Сам он объяснял такой немаловажный успех так:

«Союзники не добились сближения, коего домогались в отношении к народам Кавказа. Турки употребляли всевозможные усилия, чтобы склонить закубанских горцев к совокупным наступательным действиям против России, определяя каждому горцу по десяти рублей жалованья в месяц: но закубанцы решительно отказались следовать за ними и показали явное отвращение к туркам и англо-французам…

При большой опытности и лучшем знании народов, с коими союзники вступили в сношения, они должны были бы рассудить, что горцам, воюющим с нами за независимость, равно противно было всякое иго и что введение порядков, которых они могли ожидать от наших врагов, столько же было для них тягостно, как и наше владычество. Если при этом принять во внимание силу привычки, составляющую вторую природу нашу, то будет понятно, почему горцы не решились избрать для себя новых врагов, которыми были бы турки и англо-французы, людей с неизвестными обычаями, новыми распорядками и с незнакомым языком и нравами…

Надобно полагать, что бездействию Шамиля способствовало отчасти и присутствие возвращенного ему сына Джемал-Эддина, покорного отцу, но не забывавшего прежнего быта своего среди нас».

…Судьбу Крымской войны могла решить Карсская крепость. Из военной истории известно, что русские кавказские войска брали ее в XIX веке аж четыре раза – в 1807, 1828, 1855 и 1878 годах. К началу Крымской войны крепость была модернизирована благодаря стараниям английских инженеров. Фортификаторы включили в систему крепостной обороны Шарохские, Чакмакские и Карадагские высоты, возведя на них современные укрепления. В двух верстах ниже старой крепости, на скалистом правом берегу Карс-чая построили мощный бастион Араб-Табиа, вооружив его артиллерией большого калибра.

Крепостная линия Карса состояла из редутов, окопов, вала длиной более пяти верст. Построение вала позволяло в ряде мест вести фланкирующий ружейный огонь. Батареи хорошо простреливали ближние и дальние подступы к крепости. Фланги прикрывались скалистыми горами и обрывистыми речными берегами. Сообщение через Карс-чай устраивалось по каменным мостам и двум понтонным. Для маневра гарнизонными резервами река препятствия не представляла. Чего нельзя сказать о тех, кто осаждал крепость.

К началу осады гарнизон Карсской крепости состоял из 33 тысяч человек. Это были большей частью регулярные, по-европейски обученные войска, а не местное ополчение. Муширом являлся Вассиф-паша, несведущий в военном деле человек. Фактическим командующим являлся английский бригадир Фенвик Вильямс, британский комиссар при Анатолийской армии, которому паша уступил бразды правления. Благодаря его стараниям крепостной гарнизон имел четырехмесячный запас провианта, тыловой город Эрзерум превратился в крепость-склад, а новые укрепления возводились и во время осады.

…На военном совете, на котором утверждался поход на Карсскую крепость, полководец Н.Н. Муравьев, наделенный даром истинного стратега в войнах на Кавказе, уверенно произнес собравшимся:

«Господа генералы и офицеры. Мы выступаем на Карс. Хочу заметить, что английские газеты считают крепость совершенно недосягаемой для русских. Нам следует усомнить в том британцев…»

Главные силы Отдельного Кавказского корпуса выступили в Карсский поход 24 мая 1855 года. Генерал от инфантерии Н.Н. Муравьев находился со своим штабом в голове походной колонны. По пути турки ожидавшегося сопротивления не оказали: их заслоны без боя отходили к Карсу.

К 6 июня русские войска, проделав трудный путь в горах, уже находились от Карса на расстоянии семи верст. Турецкие сторожевые пикеты отошли под самые крепостные стены. Кавказский наместник не уставал говорить подчиненным:

«Не собственно Карс нам нужен, а защитники его. С приобретением сей крепости не ключ приобретаем мы в Малой Азии, а поражаем все действующие силы неприятеля. Который не сможет тогда более собраться и к будущей кампании 1856 года…»

Муравьев лично провел рекогносцировку крепости, убедившись в ее мощности. Визуальный осмотр оказался малоутешителен: вражеская твердыня имела вполне европейский и грозный вид. Под командованием кавказского наместника находилось всего 24 с половиной тысячи войск при 75 орудиях. С такими силами о скором штурме Карса думать пока не приходилось. Артиллерии было явно мало, особенно крупного калибра, а осадной вообще не было.

В силу этого командующий Отдельным Кавказским корпусом, взвесив все «за» и «против», принимает решение посредством блокады истощить сильный вражеский гарнизон и только затем провести генеральный штурм. Это было верное намерение.

К 18 июня русские войска обложили Карс со всех сторон. Вскоре Муравьев фланговым маршем перешел на левый берег Карс-чая и стал осадным лагерем у селения Большая Тикма. Тем самым прерывалась столь важная для осажденных турок дорога на крепость Эрзерум, где находилась главная тыловая база Анатолийской армии. Карсский гарнизон даже не попытался помешать такому ходу противника и в поле для боя не вышел.

Тем временем разбросанные на широком фронте корпусные отряды вели наступательные операции. За июнь и июль кавказские войска занимают крепости Ардаган, Баязет и Алашкерт. Совершаются две смелые экспедиции за горный хребет Саганлуг, в ходе которых истребляются продовольственные запасы противной стороны.

Таким образом, по замыслу главнокомандующего России на Кавказе, осадные войска надежно обеспечивались с флангов и тыла. Туркам с дерзостью неприятеля на их собственной территории приходилось мириться. Но, лишившись укрытия после набегов в приграничных крепостях, иррегулярная племенная конница ушла в родные места, ослабив тем самым силу Анатолийской армии.

Блокадное кольцо вокруг Карса продолжало сжиматься. Все пути сообщения из города с окрестными селениями перекрываются заставами, лишая турецкий гарнизон любого подвоза продовольствия и фуража. По всем ближним и дальним дорогам, тропам действуют летучие отряды, перехватывающие обозы и лазутчиков. Такие заслоны в основном состояли из конной кавказской милиции, хорошо знакомой с действиями в горной местности.

С официального одобрения Санкт-Петербурга царский наместник в кампанию 1855 года привлек значительные силы иррегулярных войск, состоявших из охотников (добровольцев) – воинов народов Кавказа. В состав действующего Отдельного Кавказского корпуса их вошло свыше 12 тысяч – грузин, азербайджанцев, армян, курдов, дагестанцев, осетин, кабардинцев, ингушей… Они составили 74 конных и 66 пеших сотен.

Создав надежное блокадное кольцо, генерал от инфантерии Н.Н. Муравьев перевел войска к Чифтлик-кею и начал «правильную» осаду. Карсскому гарнизону предложили сдаться на почетных условиях, но получили отказ. Турки под предводительством мушира Вассиф-паши решили защищаться до последней крайности, надеясь на обещанную султаном помощь. Впрочем, в корпусной штаб-квартире иного ответа и не ожидали. Однако осадная формальность на войне была соблюдена.

Тогда осаждавшие предприняли несколько попыток выманить османов за линию крепостных укреплений в поле. Однако действия кавалерийских разъездов, задиравших неприятеля, оказались малоуспешными. После нескольких конных сшибок столкновения сторон прекратились: турецкая конница перестала выходить из городских ворот.

Тем временем день шел за днем. Запасы провианта в Карсе неумолимо таяли. То, что еще оставалось, складировали в трех мечетях под надежной охраной. Пока турецкий гарнизон проедал свои немалые запасы, осадный лагерь обустраивался, не испытывая большой нужды в продовольствии. Каждодневная задача осаждавших виделась в том, чтобы не допустить к осажденным помощи извне.

Блокада длилась уже почти четыре месяца. Крепостной гарнизон таял в стычках с русскими сторожевыми дозорами. Для Вассиф-паши настоящим бедствием стал рост беглецов из Карса. Часть из них попадала в плен. Там их на удивление кормили и обращались с ними «ласково». От пленных получали информацию о положении дел в турецком стане.

21 августа разъезд драгунского эскадрона во главе с его командиром штабс-капитаном Андреевым захватил группу беглецов из 60 городских торговцев. От этих словоохотливых людей стало известно, что теперь гарнизон кормится тем, что еще имелось в последней, третьей мечети. Торговцы сообщили, что в следующую ночь Вассиф-паша выпустит из крепости оставшуюся «на ходу» регулярную кавалерию числом в 2500 всадников. Перед ней ставилась задача любой ценой уйти в Эрзерум и встать там под знамена корпусного командира Вели-паши.

Муравьев был озабочен такими сведениями. Он принимает решение перехватить гарнизонную конницу не при выходе ее из крепости (так как в случае ее атаки она могла бы вновь укрыться в ней), а по дороге в Эрзерум. Там и была выставлена крепкая застава из драгунской кавалерии. В ту ночь сторожевые пикеты русских «не повстречали» карсских беглецов вблизи города и дали им «незамеченными» уйти от него.

Конная схватка с безжалостной сечей произошла вне видимости и слышимости с крепостных стен. Сводный кавалерийский отряд из двух эскадронов под командованием майора Кишинского успешно справился с поставленной задачей. В кровопролитном для одной стороны ночном бою в плен к русским попало только четыре сотни рядовых и тринадцать офицеров врага. Остальных порубили саблями на дороге. Тех турецких конников, кто сумел вырваться из кольца, переловили сторожевые разъезды по пути их бегства в Эрзерум.

Так осажденный карсский гарнизон – главные силы Анатолийской армии – остался без еще совсем недавно многочисленной кавалерии. Об этом стало известно в городе в ту же ночь. Такую весть принесли несколько всадников, которые с началом ночной схватки повернули своих коней назад, в крепость.

Высшее султанское командование старалось выручить гарнизон Карса. Но корпус Омер-паши не смог прорваться к нему через грузинские земли, застряв до конца войны в Абхазии. Больших сил же в Эрзеруме не набиралось для похода к Карсу. Из Стамбула усиления уже не ожидалось.

Когда 27 августа пал до того стойко оборонявшийся крепостной Севастополь – его судьбу решил захват союзниками укреплений Малахова кургана. Русские войска не оставили сам город, а перешли по наведенному мосту на его Северную сторону, разрушив за собой переправу.

Известие о захвате англо-французами Севастопольской морской крепости с болью отозвалось в сердцах воинов-кавказцев. Тягостное состояние души, как писали участники осады Карса, охватило русский осадный лагерь. Осажденные в Карсе узнали о том 11 сентября и сразу воспрянули духом. Муравьев понял, что откладывать штурм дальше нельзя, хотя сложившееся соотношение сил еще не могло гарантировать верного успеха приступа.

Военный совет осадного корпуса собрался 15 сентября. Его участники единогласно решили атаковать Карс, начав со штурма Шарохских и Чакмакских высот, господствовавших над городом и цитаделью. Высказывалась надежда, что с их взятием падет и сама турецкая крепость.

Вспомогательный, отвлекающий удар наносился по неприятельским позициям на равнине правого берега Карс-чая. Он должен был лишить мушира Вассиф-пашу возможности маневрировать войсками в ходе штурма высот.

Шарохские высоты оказались настолько круты, что с трудом допускали действия только одной пехотой. В шарохских укреплениях располагались девять отборных стрелковых батальонов: гвардейский, шесть арабистанских и два спешенных эскадрона. Всего до четырех тысяч человек при 28 полевых орудиях.

Основная масса гарнизонных войск находилась в укреплениях правого берега Карс-чая и за оградой собственно крепости. На правобережье оборонялось пять с половиной пехотных таборов. Они могли вести бой при поддержке огня 53 орудийных расчетов.

Главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом на военном совете назначил день генерального штурма – 17 сентября. Все приготовления к приступу должны были быть закончены в ночь перед атакой. Войска, назначенные для участия в приступе, согласно диспозиции, делились на четыре штурмовые колонны.

Первая колонна генерал-лейтенанта Ковалевского имела в своем составе 2850 штыков, 1440 шашек, 16 полевых орудий и 2 ракетных станка.

Второй атакующей колонной из 5800 штыков, 4 сотен кавалерии при 20 артиллерийских орудиях начальствовал генерал-майор Майдель.

Третья штурмовая колонна генерал-майора Нирода насчитывала в своих рядах 1350 штыков, 1800 шашек и 16 полевых орудий.

Четвертая колонна в количестве 4700 штыков, 5 сотен кавалерии и 22 орудий составляла общий резерв штурмующих войск. Командовал колонной опытный артиллерийский начальник генерал-лейтенант Бриммер.

Кроме того, отдельная войсковая группа под командованием генерал-лейтенанта князя Гагарина предназначалась для ввода в прорыв крепостной обороны. Она состояла из 4 с половиной пехотных батальонов при 4 полевых орудиях. Всего в группе насчитывалось 2175 штыков.

Штурмовать турецкие позиции решили без привычной и даже обязательной артиллерийской подготовки. Чтобы разрушить карсские укрепления, требовалось длительное время и большой расход боезапаса. Принимая такое решение, военный совет рассчитывал на фактор внезапности сильной атаки перед рассветом.

Сведения о крепости и его гарнизоне в штабе осадного корпуса имелись вполне достоверные. Но неприятель сидел в осаде не сложа руки. Всего за несколько дней до назначенного приступа турки, словно предчувствуя надвигающуюся беду, скрытно от противника по ночам соорудили еще несколько полевых укреплений. Они связали между собой бастионы Тахмас-Табиа и Юксек-Табиа.

Около десяти часов вечера 16 сентября в наступающих сумерках русские войска выступили из осадного лагеря к сборным пунктам. Уходящим на штурм солдатам выдали на два дня сухарей.

Штурмовые колонны двинулись на приступ в четыре часа утра. Ночная темнота, когда тучи скрыли луну, обеспечила спокойное движение войск. Выдвинутые вперед на ночь турецкие дозоры и часовые обнаружили движение противника по направлению к себе только через 45 минут. Тревога в вражеском стане поднялась с первыми же ружейными выстрелами сторожевого охранения.

Первый орудийный выстрел в то утро раздался с бастиона Тахмас-Табиа. Он возвестил о начавшемся штурме. После чего, как по сигналу тревоги, с укреплений и из траншей Шарохских высот по наступавшему противнику открыли все усиливающийся пушечный и ружейный огонь.

Несмотря на крутой подъем и сильную пальбу сверху, в упор, пехотные роты первой линии колонны генерала барона Майделя взошли на гору. В рукопашной схватке нападавшим удалось захватить часть укреплений. С подходом второй штурмовой линии русских султанские гвардейцы, спешенные кавалеристы и арабистанцы очистили Шарохский лагерь, расположенный сразу за укреплениями.

Первый успех обнадеживал. Но когда бойцы Грузинского пехотного полка взяли приступом стреляющую неприятельскую батарею и пошли на штурм бастиона Тахмас-Табиа, их атаку отбили. Случилось неожиданное: атакующие пехотные батальоны попали под сильный перекрестный огонь, от которого роты полка понесли серьезные потери. Они отошли назад и залегли, начав ружейную перестрелку с турками.

Левой колонне Ковалевского не удалось даже ворваться на вражеские позиции. Более того, в самом начале штурма бесстрашный генерал получил смертельное ранение. Управление боевыми линиями сразу расстроилось. Кроме того, в предутренней темноте по какому-то недоразумению стрелки из второй линии обстреляли идущие первыми ротные колонны Виленского пехотного полка.

Резервные войска под командованием князя Гагарина дружной атакой овладели люнетом Ярым и дважды под сильным огнем приступали к бастиону Юксек-Табиа. Во время второй атаки начальник колонны получил тяжелое ранение. В ходе завязавшегося боя из строя выбыло большинство старших офицеров. Турки, уловив временное замешательство в рядах штурмующих, контратаковали толпой в несколько тысяч человек и вытеснили русских из захваченного ими люнета.

Упорный бой, который сразу же повела на Шарохских высотах правофланговая штурмовая колонна генерала Майделя, не дал желаемого результата. Осажденные османы удержали за собой большую часть укреплений. Дважды раненного генерала заменил полковник Тархан-Моуравов. Посланные главнокомандующим из резерва два батальона Белевского полка помогли только отбить сильную атаку турецкой пехоты. Однако бастионы на высотах взять не удалось.

Муравьев, распределяя кавказские войска для штурма Карса, выделил еще и отдельный отряд под командованием генерал-майора Базина: 2400 штыков, 2350 кавалеристов при 16 орудиях и 8 ракетных станках. Атака этого отряда оказалась самой успешной. Здесь кавказцы сумели скрытно подойти к карсским укреплениям на дистанцию картечного выстрела, что и сказалось на успехе. Внезапной для осажденных турок штыковой атакой берется бастион Тиздель-Табиа.

Командир отряда незамедлительно выставляет на захваченном бастионе пешую артиллерийскую батарею, которая начала картечными залпами поражать турок на соседних укреплениях. Под прикрытием ее меткого огня русская пехота овладевает бастионами Томпсон и Зораб-Табиа. Так была взята вся укрепленная линия на Чакмакских высотах: турки бежали с них.

В течение двух последующих часов с захваченных вражеских позиций на Чакмакских высотах по Карсской крепости велся прицельный пушечный огонь. Но генерал-майор Базин не мог дальше двинуться вперед без положительных результатов атак других штурмующих колонн. Иначе он получал ничем не прикрытые фланги.

Тем временем мушир Вассиф-паша, стремясь любой ценой удержать господствующие над городом Шарохские высоты, бросил на них всю массу своей резервной пехоты. Он даже пошел по совету английского бригадира Вильямса на то, что снял часть сил с других крепостных позиций. Штурмующих здесь русских требовалось отбросить во что бы то ни стало – иначе в обороне крепости образовывалась смертельная брешь. Мосты через Карс-чай позволяли перебросить подкрепления очень быстро и без потерь.

Муравьев, наблюдавший за ходом штурма, видел, как расстраивалась общая связь в действиях колонн. Он уже ввел в дело добрую половину своих резервов и взял часть сил у генерала Нирода, пехотинцы которого вели интенсивную ружейную перестрелку с неприятелем, не имея возможности придвинуться к его укреплениям.

Когда по донесениям начальников колонн или лиц, их замещающих, общая картина совсем прояснилась, царский наместник понял, что у него уже нет достаточно войск для развития несомненного успеха колонны Базина. Стало ясно, что турки приступ отразили, а взятие Чакмакских высот систему крепостной обороны не разрушило.

И полководец Н.Н. Муравьев решился на прекращение общего штурма Карса. Он приказал войскам сойти с Шарохских и Чакмакских высот под прикрытием свежих стрелковых батальонов. При этом требовалось подобрать всех своих раненых, чтобы ни один из них не попал в руки османов, которые на поле боя были способны надругаться не только над живыми, но и над павшими воинами противной стороны. Командирам колонн приказывалось по возможности разрушить захваченные вражеские укрепления, подорвав их захваченными у врага боеприпасами.

Русские войска отступили с высот в полном порядке. При этом они отходили в готовности контратаковать, если их будут преследовать. Однако турки на это не пошли даже на склонах гор, настолько оказались они устрашенными самоотверженностью противника в штыковых атаках.

Неудачный приступ Карсской крепости дорого обошелся осаждающим кавказским войскам. Урон в людях Отдельного Кавказского корпуса в кровопролитном штурме 17 сентября составил убитыми 74 офицера и 2442 нижних чина, ранеными – 178 офицеров и 4784 нижних чина. Пехотные батальоны, шедшие на приступ в первых линиях колонн, потеряли треть списочного состава. Потери орудийных расчетов и кавалерии оказались незначительными.

Неудача русских дорого обошлась и осажденному гарнизону Карса. Османы, находившиеся на хорошо защищенных позициях, тем не менее потеряли до четырех тысяч человек, пострадавших в своем большинстве в рукопашных схватках от холодного оружия – штыков и сабель. Особенно велик оказался урон среди защитников Шарохских и Чакмакских высот.

Кавказцы в ходе приступа взяли на захваченных позициях 23 вражеских орудия. Однако из них в качестве трофеев в осадный лагерь на руках смогли принести только четыре пушки малого калибра. Остальные или же заклепали, или привели в негодность. Захваченный на батареях боезапас испортили, побросав снаряды в ров, а порох – рассыпав по земле. Кроме того, в ходе боя было отбито 14 знамен и отрядных значков султанских войск.

В тот же день войска, участвовавшие в неудачном приступе Карсской крепости, подавленные неудачей, но не потерявшие бодрости духа, разместились на своих прежних местах. Полковые священники отпели павших на поле брани воинов. Походные лазареты наполнились ранеными и контужеными. Командиров заботило только одно – чтобы люди не потеряли боевого настроя.

17 сентября обложение Карса возобновилось в прежних строгих правилах. Осадная война день за днем шла своим чередом. Контроль за дорогами и тропами в округе ужесточился. Выходы из крепости по ночам для фуражиров совсем прекратились. Те немногие лошади, бывшие у начальствующего состава, оказались без подножного корма. Их число, забиваемых на мясные порции, сокращалось с каждым днем.

Мушир Вассиф-паша по совету британца Вильямса старался соблюдать законы войны. Стороны произвели обмен пленными. В турецком гарнизоне, отдавая раненых русских солдат, захваченных во время штурма, откровенно избавлялись от лишних ртов. Причем делалось это с видимым удовольствием. Своих же рядовых и офицеров, плененных русскими конными дозорами, в Карсе принимали с большой неохотой.

Тем временем в горах наступали осенние холода. В гарнизоне сразу стал ощущаться недостаток теплой одежды, обострилась ситуация с топливом. В городе были вырублены все сады, деревья и кустарники, на топливо разбирались деревянные строения.

Горожане, испытавшие на себе все невзгоды наглухо блокированного многолюдного Карса, волновались. Мушир с опаской следил за поведением местных жителей, немалую часть которых составляли армяне-христиане. В их симпатиях к русским Вассиф-паше сомневаться не приходилось.

Беглецов из Карсской крепости становилось все больше и больше. Теперь ими являлись в своем большинстве голодающие люди в военной форме. Особенно участились побеги из редифа – султанского ополчения. Призванные под знамена своего правителя, ополченцы или сразу «шли» в плен, или старались горами пробраться в Анатолию, сирийские города (арабистанцы составляли немалую часть гарнизонной пехоты). Теперь карсский гарнизон стал терять дезертирами и умершими от болезней по 150 человек в сутки и более.

Осажденный Карс «доживал свои последние дни». По мере того как усиливались осадные войска Отдельного Кавказского корпуса, слабел турецкий гарнизон от голода и «холеры, которая в осажденной крепости была губительнее, нежели в нашем лагере». Помощи от Омер-паши и из Анатолии, Эрзерума и Батума туркам ждать уже не приходилось. Историк Н.Ф. Дубровин так описывал окончание Крымской войны на Кавказе:

«…Наступила осень, и положение гарнизона стало особенно тягостно: солдаты не получали мясной пищи; бульон из конины раздавался только больным и людям, которым приходилось стоять ночью на часах. Турки вырывали из земли коренья и лошадиные трупы, которые и употребляли в пищу. Беспрерывные ложные тревоги, которые производили наши охотники, еще более изнуряли осажденных. Видя безвыходное состояние карсского гарнизона, английский генерал Виллиамс, руководивший обороной, решился собрать военный совет, на котором постановлено было вступить в переговоры с русским главнокомандующим.

12 (24) ноября прибыл в наш лагерь в звании парламентера адъютант Виллиамса с просьбою назначить время для свидания. Муравьев просил английского генерала приехать к нему на другой день в 12 часов.

13 ноября состоялось первое свидание в домике главнокомандующего.

– Я человек прямой и искренний, – сказал Виллиамс, – лгать не умею; не буду хвалиться изобилием нашего продовольствия и не стану скрывать от вас бедственное положение, в котором находится гарнизон Карса. Как честный человек, я исполнил свою обязанность до последней возможности; но теперь уже у меня недостает к тому способов. Войско изнурено до крайности, мы теряем от голода до 150 человек в сутки; точно так же гибнут и городские жители. Помощи ожидать нам неоткуда; хлеба у нас осталось только на три дня. Движимый человеколюбием, я прибыл к вам, с согласия нашего главнокомандующего Вассифа-паши, предложить сдачу Карса, предоставляя условия на ваше великодушие.

Муравьев отвечал, что как Виллиамс предложил свидание, то им же должны быть выражены и условия сдачи крепости. После предварительных совещаний заключены были следующие условия: 1) крепость сдается с полным вооружением, а гарнизон, сложив на указанном месте оружие, отправляется по назначению русского главнокомандующего. Во уважение мужественной защиты офицеры сохраняют при себе оружие; 2) частное имущество, памятники и городские здания остаются неприкосновенными, и 3) милиция и нестроевые чины армии будут отпущены по домам, с обязательством не сражаться против русского Императора.

16 (28) ноября последовала сдача крепости, вслед затем занятой нашими войсками…»

Так в плену оказались остатки Анатолийской армии в лице карсского гарнизона. По данным инспекторского департамента Военного министерства, в русском плену за годы Крымской войны побывали 11 431 нижний чин и 958 офицеров султанской армии. Основу этой массы турецких военнопленных составляли «сидельцы» Карсской крепости. К концу 1856 года было возвращено через Одессу, которая стала главным центром размена пленными, 823 турецких офицера и 9146 нижних чинов. В плену умерло от разного рода болезней 127 офицеров и 1673 нижних чина, более 1500 человек из которых были пленными из гарнизона Карса.

Капитуляция карсского гарнизона означала разгром Анатолийской армии в ее главных силах. Русский главнокомандующий генерал от инфантерии, генерал-адъютант Николай Николаевич Муравьев в тот день отдал следующий приказ по Отдельному Кавказскому корпусу:

«Поздравляю вас, сотрудники мои. Как наместник Царский, благодарю вас. Кровью вашею и трудами повержены к стопам Государя Императора твердыня Малой Азии. Русский флаг развевается над стенами Карса; в нем является торжество Креста Спасителя. Исчезла, как прах, вся 30-тысячная Анатолийская армия. В плену главнокомандующий ее со всеми пашами (всего 8 пашей), офицерами и английским генералом, управляющим обороной, со своим штабом. Тысячи пленных турок отправляются на родину нашу свидетельствовать о подвигах ваших. Не сочтены еще приобретенные нами большие запасы оружия и казенного имущества, оставшиеся в Карсе; но, кроме отбитых вами в течение кампании орудий и знамен, еще 130 пушек обоготят арсеналы наши. Множество знамен украсят святые соборы России, на память постоянных доблестей ваших.

Вторично поздравляю – от большого до меньшего – сотрудники мои. Вторично благодарю вас и от себя лично, сослуживцы. Вам я обязан счастием обрадовать сердце Царя. Вы довершили в нынешнем году совершенное вами в течение прошедших двух лет.

Итак, возблагодарите вместе со мною Господа сил, в неисповедимых судьбах своих даровавшего нам ныне торжество в самом испытании, чрез которое еще в недавнем времени прошли мы.

Вера в Святое Провидение Божие соблюдает у вас дух воинов и удваивает бодрые силы ваши. С надеждою на покровительство Всевышнего приступим к новым трудам».

Взятие турецкой крепости Карс, связанное с разгромом Анатолийской армии, стало самой блестящей победой русского оружия в Крымской (или Восточной) войне 1853–1856 годов.

Наградой за Карс генералу от инфантерии Николаю Николаевичу Муравьеву стал Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия полководческой 2-й степени. Высочайший указ состоялся 2 декабря того же года. В указе говорилось, что награда дается «…за взятие крепости Карс 16 ноября 1855 года».

К его фамилии по высочайшему повелению добавляется почетное проименование «Карсский». Так в отечественной военной истории появился прославленный в Крымской войне полководец Н.Н. Муравьев-Карсский.

Блистательная победа русского оружия в Закавказье поставила, по сути дела, точку в боевых действиях в Восточной (Крымской) войне. Карс во многом смягчил боль в сердцах россиян за утрату героического Севастополя. Поэтому общественное звучание знатной виктории на южных границах Российского государства было огромно.

Покорению турецкой твердыни за Кавказским хребтом посвятил прекрасные строки поэт И.С. Никитин, написавший стихотворение «На взятие Карса». А великий русский композитор М.П. Мусоргский сочинил военный марш «Взятие Карса», ставший популярным в русской армии.

После падения мощной Карсской крепости и полного разгрома турецкой Анатолийской армии военные действия на русско-турецкой границе не возобновлялись. Случилось такое по двум причинам.

Во-первых, из-за отсутствия неприятеля как такового и императорского указа не идти дальше вперед. Воцарившийся Александр II не желал продолжения войны, которая тяжелым бременем ложилась на страну.

И во-вторых, наступала горная зима, в ходе которой на Кавказе во все времена традиционно прерывались большие боевые операции. Воюющие стороны в своих главных силах расходились по молчаливой договоренности по зимним квартирам, бдительно наблюдая друг за другом в зимнюю пору.

Успех под Карсом стал толчком для новых полководческих задумок. Теперь уже в военной кампании будущего, 1856 года. Кавказский главнокомандующий Н.Н. Муравьев-Карсский начал разработку смелого замысла похода через всю Анатолию на Стамбул (Константинополь). Но похода на Царьград весной в кампании 1856 года не случилось – начались мирные переговоры.

Овладение мощной турецкой (с 1597 года) крепостью Карс на финише Крымской войны стало одной из самых ярких страниц ее летописи, ее венцом. Победа русского оружия была убедительной и, по сути дела, «выбивала» Турцию из войны в силу разгрома Анатолийской армии. К этому событию обращались многие отечественные историки и литераторы. К виктории в горах вдали от государственной границы они подходили единодушно и приподнято, отдавая дань ратному подвигу кавказских войск России и полководцу Н.Н. Муравьеву-Карсскому, роль которого умалять не приходилось.

Историк-белоэмигрант А.А. Керсновский в своей работе «История русской армии» так подвел итоги последней Кавказской кампании Восточной войны, связанной с капитуляцией крепостного гарнизона Карса:

«…Непреклонная решимость Муравьева продолжать осаду Карса спутала все расчеты турок, надеявшихся, что русские снимут осаду с наступлением осенних холодов.

Сборы турецких военачальников, пытавшихся выручить Карс, были мешкотны. Омер, двинувшийся в первых числах октября в Мегрелию, потратил много времени на борьбу с отправленным против него отрядом князя Багратиона-Мухранского – 19 000 человек, главным образом милиции, с 28 орудиями. После ряда боев с переменным успехом (в неудачном для нас деле при Риони 25 октября мы лишились 434 человек) он приостановил операции и целый месяц бездействовал.

В последних числах октября начался снегопад, снег завалил все проходы через Соганлуг, так что опасность движения турецких войск от Эрзерума отпадала.

Предоставленный собственной участи гарнизон Карса терпел большие лишения, и 12 ноября, когда исчезла надежда на выручку, крепость капитулировала на почетных условиях. Осада Карса длилась 108 дней. Из 30-тысячного гарнизона Вассиф-паши к моменту сдачи осталась половина (во время осады 8500 турок было убито или умерло, 2000 взято в плен и до 3000 бежало). Из сдавшихся 6500 иррегулярных было отпущено по домам, а 8000 регулярных войск объявлены военнопленными. Трофеями были 12 знамен, 50 значков и 136 орудий.

Муравьеву был пожалован титул графа Карского.

Узнав о падении Карса, Омер отступил в Батум. Сдачей Карса и отступлением Крымской турецкой армии и закончилась кампания 1855 года, а вместе с ней и Крымская война».

Театр Крымской войны на юге России неумолимо расширялся. В первые же дни после выхода союзного флота из Босфора под вражеским ударом оказалась вся береговая черноморская линия государства. Когда же Черноморский флот «затворился» в севастопольских гаванях, то защитить родные берега он уже не мог. Командование англо-французов, зная о том, начало набеговую войну на море с Одессы, при этом не опасаясь противодействия русских морских сил, кроме, естественно, береговых батарей и новшества в виде минных постановок.

Первые пушечные выстрелы, возвестившие для портовой Одессы о начале для нее Восточной (или Крымской) войны, прозвучали в 6 часов утра 27 марта (по старому стилю) 1853 года. Описание этого события (письмо из Одессы) было изложено на страницах выходившей в Брюсселе ежедневной либеральной газеты «Независимость Бельгии» так:

«…Пароход английского королевского флота «Фурнос», не поднимая парламентерского флага, приблизился к молу одесского Карантинного порта. Хотя командир военного порта имел приказ открывать огонь по всякому английскому военному кораблю, он, тем не менее, решил воздержаться от немедленного выполнения этого приказа, допуская, что пароход мог еще не быть осведомленным об объявлении войны Англией.

«Фурнос» бросил якорь, спустил шлюпку и послал ее к берегу под парламентерским флагом. Командир военного порта немедленно отправил своего адъютанта встретить находившегося в лодке офицера. Этот офицер заявил, что он прибыл с поручением взять на борт французского и английского консулов. Ему ответили, что эти господа уже давно покинули Одессу, и потому попросили ему немедленно удалиться; тогда шлюпку подняли на борт парохода, и парламентерский флаг был убран.

Но вместо того, чтобы сняться с якоря, офицеры на пароходе принялись зарисовывать батареи. Тогда, чтобы помешать этому, по «Фурносу» были сделаны холостые выстрелы. Так как «Фурнос» не обратил на них внимания, то в одно из его колес было послано ядро. «Фурнос» немедленно удалился».

Инцидент с британским военным пароходом, зашедшим в одесский порт с разведывательными целями (и никак не с иными), стал своеобразной прелюдией набега союзников на Одессу. Как это будет потом, к примеру, со Свеаборгом на Балтике, Архангельском на Беломорье или Петропавловским портом на Камчатке. В таких нападениях с моря преследовалась одна цель: лишить Россию ее морского могущества.

…10 апреля 1854 года объединенная англо-французская эскадра в количестве 32 вымпелов, в том числе 10 пароходофрегатов, провела частью своих сил бомбардировку Одессы, главного коммерческого порта России на Черном море. Эскадра пришла под флагом двух союзных вице-адмиралов: британского Дж. Дондаса и французского Ф.А. Гамелена. Они были решительно настроены и потому речь просто о демонстрации морской мощи двух европейских держав не шла.

В составе союзной эскадры значилось 17 линейных парусных кораблей, 2 винтовых, в том числе десять английских («Британия», «Куин», «Лондон», «Родней», «Трафальгар», «Венженс», «Беллерофон», «Альбион», «Аретуза» и винтовой «Агамемнон») и девять французских («Город Париж», «Юпитер», «Вальми», «Баярд», «Анри IV», «Иена», «Маренго», «Фридланд» и винтовой «Шарлемань»). Названия многих из них говорили о прошлой боевой славе английского и французского оружия.

Перед этим, 8 апреля, неприятельская эскадра встала линией перед Одессой вне дальности орудийного выстрела, но видимая с берега. Союзные адмиралы направили начальнику гарнизона и командиру армейского корпуса генерал-адъютанту барону Д.Е. Остен-Сакену ультимативное требование выдать им все (!) русские и иностранные суда, находившиеся в порту, угрожая в противном случае жестоко бомбардировать 90-тысячный город. Ответа они, разумеется, не получили.

Главные торговые ворота России на юге – одесский порт манил союзников с самого начала превращения очередной русско-турецкой войны в войну Восточную. Им было известно, что город укреплен слабо, а его гарнизон не поражал воображение – всего 16 батальонов резервных войск с 50 легкими, полевыми орудиями.

Для прикрытия Одессы со стороны моря имелось шесть береговых батарей (48 орудий не самых больших калибров), расположенных на оконечностях молов карантинной и практической гаваней. Атака города началась в 6.30 утра, когда 8 пароходофрегатов вошли на одесский рейд, пройдя вне выстрелов правофланговой батареи, обстреляли позиции четырех других батарей и, дойдя до оконечности практического мола, сосредоточили свой огонь на левофланговой батарее № 6. К пароходофрегатам вскоре подошел на поддержку 84-пушечный винтовой корабль.

Первый выстрел по Одессе сделал пароходофрегат «Тайгер». После этого последовали нестройные залпы корабельной артиллерии в 350 стволов. Невиданный доселе на северных берегах Черноморья огневой вал предвещал высадку десанта и сожжение порта и города, что, однако, не случилось.

Батарея № 6 была вооружена всего четырьмя 24-фунтовыми пушками. Ею командовал прапорщик Александр Щеголев из 14-й артиллерийской бригады, только что выпустившийся из кадетского корпуса (Дворянского полка). Родом был из дворян Московской губернии. Батарея приняла неравный бой: неприятель стрелял по ней из 350 орудий, среди которых были 67– и 96-фунтовые бомбические пушки. Соседние батареи не могли оказать батарее Щеголева должной поддержки, так как вражеские пароходофрегаты находились от них на далеком расстоянии.

Неравный и ожесточенный огневой бой (можно сказать – огневое единоборство) продолжался шесть часов (!) на виду у всего города. Орудиям Щеголевской батареи удалось подбить три пароходофрегата, которые, потеряв ход, после боя были уведены от Одессы на буксире. Когда все четыре пушки оказались подбитыми («стрелять было не из чего и не чем»), склад боеприпасов взорван, а деревянные строения батарейной позиции горели, прапорщик Александр Щеголев вывел поредевшую орудийную прислугу с мола в строю с барабанным боем!

Артиллерийский младший офицер и его батарейцы совершили ратный подвиг на глазах всей Одессы и ее гарнизона. О геройской батарее № 6 Щеголева писалось в 1854 году поразительно много. Так, очевидец того неравного огневого боя «море – берег» Карамышев вспоминал:

«…Я отправился к Щеголевской батарее. Практический мол представлял явные следы опустошения: стена, ограждающая мол со стороны моря, была избита в нескольких местах; кое-где огромной величины камни были сбиты и разметаны; в гавани лежали избитые и затопленные суда; большое финляндское судно догорало на воде; сваи на оконечности мола горели; Андросовская гавань дымилась также.

Я обошел Щеголевскую батарею: она была вся обожжена и изрыта снаружи и внутри; внутри – зола, обгорелые бревна, следы ударов бомб, избитые колеса и лафеты и тела четырех пушек, лежащие на земле. Став внутри батареи, оглянувшись кругом на следы опустошения и пожара, вспомнив все, что происходило здесь в субботу, я не постигал, как можно было выйти отсюда живым и невредимым.

А Щеголев вышел жив и невредим, среди тысячи смертей (я не говорю опасностей), летавших у его головы в течение шести часов. Когда все вокруг него было объято пламенем, и ему не оставалось больше возможности действовать, он построил оставшуюся у него прислугу в колонну, скомандовал «Барабанщики, вперед!» и мерным шагом прошел с нею через всю гавань, сквозь сотни пронизывавших ее чугунных шаров…

Я молча снял шапку и, перекрестившись, поклонился чудному месту, на котором русский прапорщик сражался с англо-французскою эскадрою; да – я смело говорю – сражался с эскадрою, потому, что против него было девять огромных пароходов и 84-пушечный корабль; и он держался в течение шести часов, и в течение шести часов держал их в почтительном удалении…»

Когда левофланговая батарея была уничтожена, союзные корабли продолжали вести бомбардировку города и порта. Несколько канонерских лодок подошли к одесскому предместью Пересыпь и попытались высадить там десант. Но эта попытка была сорвана картечным огнем находившихся здесь 4 полевых пушек 14-й резервной батареи 5-й артиллерийской дивизии, стрелявших картечью. Шлюпки к берегу не подошли, поспешив возвратиться к канонеркам.

В южной части города Одессы, которая подверглась артиллерийскому обстрелу с кораблей вражеской эскадры, огневой бой с «примерным мужеством» вели номерные батареи 1, 2 и 3.

После этой неудачи англо-французы стали обстреливать одесский порт конгревовыми ракетами, чтобы поджечь находившиеся там суда. Одно из них, пароход «Андия», было затоплено своим экипажем. Около 8 часов вечера пароходофрегаты отошли к своей эскадре и на том бой «за Одессу» прекратился. 14-го числа союзная эскадра ушла из-под Одессы, имея в своем составе три поврежденных пароходофрегата. Из них больше всего пострадал и был выведен из строя французский военный пароход «Уаибан». Потери их экипажей не известны.

Всего вело огонь по городу 9 пароходофрегатов и один линейный парусный корабль. Бомбардировка проходила с дистанции в 7–8 кабельтовых, береговые цели достаточно хорошо просматривались. Боезапаса корабельной артиллерией расстреляно было много. Но результат оказался несоразмерно мал, если сравнивать причиненный городу, порту и его защитникам урон. К тому же десантная операция провалилась в самом ее начале.

Потери же защитников Одессы состояли из 4 нижних чинов убитыми, 45 ранеными и 12 контужеными. В городе было убито 3 и ранено 8 человек обывателей. На Пересыпи было сожжено 14 небольших частных деревянных строений, а в самом городе повреждено 52 каменных здания. «Причину таких относительно небольших разрушений следует искать в том факте, что в городе после бомбардирования было найдено свыше 632 неразорвавшихся неприятельских снарядов».

Комендант города-порта Одессы генерал-адъютант Д.Е. Остен-Сакен доносил о подвиге батареи прапорщика Александра Щеголева главнокомандующему действующей армии следующее:

«Будучи сам свидетелем столь редкого мужества, я, по власти мне данной, поздравил особо отличившихся нижних чинов помянутой батареи кавалерами знака отличия Военного ордена, я полагаю, что прапорщик Щеголев заслуживает особую награду».

Героями удачного отбития вражеской эскадры от портовой Одессы стали прапорщик А.П. Шеголев и его батарейцы. Прапорщик был сразу произведен в штабс-капитаны и награжден Военным орденом Святого Георгия 4-й степени при собственноручном рескрипте наследника цесаревича Александра Николаевича (будущего императора Александра II). Восстановленная батарея теперь называлась Щеголевской. Десять ее нижних чинов стали георгиевскими кавалерами, будучи награждены Знаком отличия Военного ордена (солдатским «Егорием»). Георгиевским крестом Знак стал называться только с 1913 года.

В военной истории старой России Александр Щеголев стал 9296-м георгиевским кавалером, кавалером Святого Победоносца Георгия, ордена, учрежденного всероссийской императрицей Екатериной II Великой. Будущий венценосец из Романовых прислал ему поздравительное письмо такого содержания:

«Любезный Щеголев!

Поздравляю тебя со славным твоим подвигом и с царскою за него наградою.

Посылаю тебе высочайший приказ о производстве тебя в подпоручики, в поручики и в штабс-капитаны; грамоту со статутом на всемилостивейше пожалованный тебе орден Св. Георгия и самый орден. Прилагаю при сем же и Георгиевский крест с моей груди; прими его как подарок признательного отца почтенному сыну.

Благодарю тебя за твою мужественную, стойко уставную заслугу, благодарю тебя от всех военно-учебных заведений, в которых отныне имя твое будет произноситься с уважением, и подвиг твой будет служить примером воинской доблести.

Запечатываю еще в мой конверт два на имя твое письма, оба тебе поздравительные и оба тебе благодарственные: одно от всего Дворянского полка, другое от оставшихся еще в этом полку однолетних твоих ротных совоспитанников.

Спасибо, голубчик Щеголев; наградил тебя государь – наградит тебя и Бог.

Александр.

С.-Петербург, 22 апреля 1854 года».

Еще одной наградой новоиспеченному штабс-капитану и будущему артиллерии генерал-майору А.П. Щеголеву стала именная почетная сабля от великого князя Михаила Николаевича с надписью: «Храброму защитнику батареи № 6».

Ушедшая из-под Одессы союзная эскадра всю весну 1854 года провела в крейсерстве у российских берегов, большей частью у побережья Кавказа. Но такое крейсерство носило «бескровный характер»: английские и французские корабли избегали приближаться к берегу на дальность орудийного выстрела. От планов проведения бомбардировок прибрежных укрепленных пунктов в Черном море союзным адмиралам после неудачного боя у Одессы пришлось отказаться.

…Через несколько дней после бомбардировки города Одессы шедший со стороны Крыма английский пароходофрегат «Тигр», вооруженный 16 бомбическими пушками и орудиями меньших калибров, в тумане сел на мель в 6 верстах к югу от Одессы. Он был замечен сторожевыми дозорами. На берегу быстро развернулись для стрельбы два орудия под начальством поручика Абакумова. Прикрытие его состояло из двух пехотных рот и взвода улан. Завязалась артиллерийская дуэль. Вскоре «Тигр» получил несколько пробоин в корпусе.

Из Одессы в самом спешном порядке подоспели 8 батарейных орудий под начальством полковника Грановича и 4 батарейных орудия капитана Верховского. Они тоже имели пехотное и кавалерийское прикрытие. Батарейцы, заняв позиции на берегу, завязали огневой бой с двумя подоспевшими на помощь «Тигру» пароходофрегатами. Те, скоро получив ряд повреждений, благополучно отошли подальше от берега, выйдя из зоны поражения. Их корабельная артиллерия меткостью не блистала: «Почти все неприятельские выстрелы падали за батареями».

Одновременно шла артиллерийская дуэль и с пароходофрегатом «Тигр», имевшим орудия более крупных калибров. Бой прекратился около двух часов дня. Экипаж «Тигра», в силу безвыходности положения и того, что его командир получил тяжелое ранение (ядром оторвало ногу по колено), капитулировал. Британский флаг был спущен, вместо него появился белый, и стрельба с берега прекратилась. Прибывший к берегу на шлюпке офицер, взявший на себя командование кораблем, извещал «об объявлении экапажа военнопленными».

В плен сдались командир корабля Гриффард, 24 офицера и 201 гардемарин и матрос. Среди них было пять человек раненых, три убито. Все они прибыли с корабля на своих шлюпках, на берегу сдавали оружие и были отправлены в карантин, где их разместили в «комфортабельных комнатах», чего англичане никак не ожидали.

«Окончательный взрыв затопленного фрегата последовал в 7 ¹/₂ вечера». Позднее с него было поднято («вынуто из воды») 19 орудий, из них 11 годных к использованию, а 8 «испорченных». Была поднята и часть паровой машины. Потери с русской стороны в огневом бою составили убитыми два рядовых и три лошади, несколько контуженых, в том числе два офицера.

Союзный флот в итоге бесславно удалился от Одессы. Его «диверсия» закончилась полным провалом. Не важно, было ли это попыткой захватить город-порт высадкой десанта или просто продемонстрировать огневую мощь союзного флота, но славная и удачная оборона Одессы вошла в летопись Восточной (Крымской) войны яркой страницей.

…В восточной части Черного моря война на море началась еще до того, как союзный флот вышел из Босфора и направился к Варне, чтобы там начать высадку десанта. У кавказских берегов отряды турецких кораблей (пароходофрегатов) стали «отлаживать» союзные отношения с «немирными» горцами Черкесии. Здесь они и столкнулись с русскими кораблями, которые занимались крейсерством у берегов Кавказа, где в горах шла, то тлея, то пылая, война.

В ноябре 1853 года, когда нахимовская эскадра крейсировала у турецкого побережья в районе Амастро – Керемпек, трем турецким пароходофрегатам удалось незамеченными пройти к кавказским берегам. Командовавший «паровым» отрядом Мустафа-паша «скинул там до шестидесяти бочонков пороху и много свинца в пластинах, провозглашая черкесам, что турецкий флот около 20 ноября высадит к ним многочисленный десант из Синопа и… Николаевского поста».

После получения таких достоверных сведений стало ясно, что Черноморской (Кавказской) береговой укрепленной линии – ее крепостям, фортам и постам грозит опасность со стороны моря.

Черноморская береговая линия была возведена в 1830-е годы и демонтирована в 1854 году. Строительство линии положило начало таким крупным черноморским городам, как Новороссийск, Геленджик, Сочи, Туапсе и ряду других. Она включала в себя следующие укрепления: Анапскую крепость, укрепления Новороссийское, Кабардинское (Александровское), Геленджикское, Новотроицкое, Михайловское, Тенгинское, Новомихайловское, Вельяминовское (Вельяминовский форт), Лазаревское (Лазаревский форт), Головинское (Головинский форт), Навагинское (Навагинский форт, форт Александрия), Святого Духа (ныне Адлер), Гагрскую и Сухумскую крепости.

Положение гарнизонов в этих береговых укреплениях было крайне тяжелое, поскольку сношение их между собой по берегу с его бездорожьем было возможно только при наличии крупных отрядов, которые находились в постоянных столкновениях с воинственным местным населением. Сношение крепостей по морю осуществлялось судами, находившимися в крейсерстве у берегов Кавказа, и «азовскими» лодками, которых было мало. Крейсера стерегли турецкие суда (одномачтовые кочермы) с контрабандой и оружием для мятежных горцев. В обратный путь они уходили, «нагружаясь» невольниками – молодыми женщинами и детьми, которые продавались на рынках Стамбула. Работорговля в те годы здесь процветала.

С вводом в Черное море англо-французского флота русские укрепления на кавказском побережье теряли свое прежнее значение, и удержание их становилось большой проблемой. Поэтому и последовало высочайшее повеление Черноморскому флоту эвакуировать гарнизоны вышеназванных прибрежных крепостей и фортов. Вскоре после Крымской войны их восстановят.

Из-за опасности высадки союзного десанта на Черноморском побережье Кавказа император Николай I повелел эвакуировать гарнизоны крепостей, фортов и шанцев Черноморской береговой укрепленной линии, возложив эту задачу в основном на флотские силы. Береговые укрепления были взорваны, и на всем протяжении побережья от Анапы до Поти не осталось ни одного русского гарнизона.

Собственно говоря, эта была первая серьезная боевая задача, поставленная Черноморскому флоту. Эвакуация гарнизонов была проведена в марте 1854 года четырьмя пароходами под командованием контр-адмирала А.И. Панфилова при поддержке Кавказской флотилии (командир вице-адмирал Л.М. Серебряков) и крейсерского отряда контр-адмирала Н.М. Вукотича 1-го. Кавказская флотилия перебазировалась в Севастополь.

При снятии гарнизонов крепостей и фортов Черноморской береговой укрепленной линии боевых столкновений в море не случилось, хотя они и ожидались. Однако встречаться с союзниками, «промышлявшими» у кавказских берегов, русским кораблям, которые занимались снятием гарнизонов укреплений Черноморской береговой линии, все же приходилось. Военный историк Н.Ф. Дубровин описал один из таких случаев:

«…Следуя вдоль кавказского берега, эскадра оставляла суда у каждого укрепления для приема гарнизона. Подходя к Навагинскому укреплению, наши моряки заметили два неприятельских парохода: один – французский, другой – английский. Погрузка была тотчас же приостановлена: эскадра приготовилась к бою, но неприятель прошел мимо и посадка на суда продолжилась.

Между тем союзные пароходы, следуя вдоль того же берега, остановили на высоте Вельяминовского укрепления транспорт «Бзыбь», к которому подъехали (на шлюпке) два неприятельских офицера.

– Какие пароходы видели мы у Навагинского укрепления? – спросили они у командира транспорта, лейтенанта 44-го экипажа Чебышева.

– Русские, военные, – отвечал тот.

– Что они там делают?

– Там адмирал, он мне не сообщает своих намерений.

– Черкесы или вы уничтожаете укрепления?

– Мы.

– Для чего вы их уничтожаете?

– Так приказано.

– Где ваш флот?

– Не знаю, но полагаю, что в море и близко.

После такого разговора спрашивавшие удалились, наши пароходы сняли гарнизоны, погрузили на транспорты большую часть артиллерийского вооружения, и 5 марта вся эскадра благополучно прибыла в Новороссийск, где и высадила на берег 3819 человек».

К слову говоря, штормовая непогода воспрепятствовала тогда снять гарнизон укрепления Святого Духа. Суда контр-адмирала Вукотича были отнесены к крымским берегам. Вторую попытку снять этот гарнизон поручили полковнику Сколкову, которому удалось снять с берега и доставить в Новороссийск 438 «душ обоего пола».

«Семейства офицеров и нижних чинов, снятых с покинутых укреплений, находились в самом крайнем положении, относительно средств к жизни и не имели ничего, в прямом смысле этого слова. Они были немедленно отправлены в Крым вместе с семействами офицеров новороссийского и геленджикского гарнизонов.

Только после получения всех этих сведений император благодарил князя Меншикова письмом…»

В марте 1854 года Черноморский флот получил еще одну боевую, не менее серьезную задачу. Генерал-адъютант князь А.С. Меншиков решил заградить Керченский пролив от прохода вражеского флота, которого ждать долго не пришлось. Успех этой операции мог привести к снятию войск, пусть и не столь многочисленных, оборонявших побережье Азовского моря, и переброске их в Крым.

Для защиты входа в Азовское море на берегах Керченского пролива были выстроены 7 артиллерийских батарей, не носивших стационарный характер. Это были: Павловская на Павловском мысу, Николаевская на мысе Ак-Бурун, городская в центре Керчи, Георгиевская на Карантинном мысу (в Керченской бухте), Успенская вблизи крепости Еникале, Приморская на приморском фасе крепости Еникале и казачья (кубанцев) на косе Сушка (на кавказском берегу). Общее количество установленных на них орудий – 62.

По сути дела, это была полевая артиллерия, не обладавшая большой дальностью стрельбы, но в случае высадки вражеского десанта она могла действовать успешно. Батареи не имели фортификационной защиты, а калибры пушек не позволяли вести успешные дуэли с крупнокалиберной корабельной артиллерией союзников. Хотя были и удачные случаи, когда англо-французы не решались ввязываться в серьезный бой с неизбежными потерями.

Организационно эти батареи (исключая казачью на косе Сушка) входили в состав Керченского отряда (всего 2682 человека), основные силы которого размещались в крепостях Керчь и Еникале, на Павловской позиции и в Камыш-Буруне. Отряд находился в подчинении командующего русскими войсками в восточной части Крымского полуострова. Организационно в их состав входили еще Феодосийский отряд и общий резерв, стоявший у Аргина.

Подходы к Керченскому проливу защищала небольшая эскадра, состоявшая из 3 пароходов, 4 военных транспортов, 1 лоц-шхуны и 6 казачьих баркасов с «казачьим десантом» на борту. Воспрепятствовать прорыву эскадры англо-французов в Азовское море они, разумеется, не могли. Оставалась надежда на искусственные инженерные препятствия.

Операция по заграждению проводилась в начале мая. Для заграждения двух проходов в Керченском проливе было затоплено 53 парусно-гребных судна, как казенных, так и приобретенных у частных лиц. Однако задумка адмирала Меншикова не удалась: в мае следующего, 1855 года корабли англо-французов сумели прорваться через Керченский пролив в Азовское море, но больших бед они там не принесли. Причина крылась в том, что морское течение, ветра, зимняя штормовая погода «разградили» проходы в проливе.

…При организации защиты черноморского побережья России приходилось исходить из того, что флот в этом деле большой роли сыграть не может. Вся тяжесть обороны портовых городов и береговых укреплений, за исключением Севастополя, Николаева и в какой-то мере Измаила, ложилась на сухопутные войска.

Высадку англо-французского десанта на крымское побережье у Евпатории Черноморский флот в своих главных силах и корабельном составе встретил в Севастополе. Здесь на 1 января 1854 года находилось 28 210 человек, в том числе 6810 человек постоянного состава, 18 000 – переменяющихся, 1100 – кантонистов и 2300 – арестантов. Они составляли брригады и экипажи 4-й и 5-й флотских дивизий, рабочие экипажи, портовые, военно-рабочие и арестантские роты, различные подразделения.

В Николаеве находилось 15 090 человек личного состава Черноморского флота, в том числе: 8400 – постоянных, 2200 – переменяющихся, 3430 – кантонистов и 1000 – арестантов. Они составляли: два неполных флотских экипажа, учебный Морской экипаж, школу флотских юнкеров, Николаевское флотское училище, арсенальную роту, 4 роты ластовых экипажей, а также рабочие экипажи, портовые, военно-рабочие и арестанские роты.

В Измаиле, в устье Дуная, из состава Черноморского флота находилось 1540 человек: две ластовые роты, портовая рота, Измаильская инженерная команда и другие небольшие флотские подразделения.

Кроме того, из состава портовых рот команды морского ведомства находились в Таганроге и Ростове (25 нижних чинов), Керчи (63 нижних чина) и в Новороссийске (50 нижних чинов).

К кавказскому побережью больше «тянулись» англичане, чем французы. После неудачного нападения на Одессу эскадра вице-адмирала Гамелена четыре дня обстреливала издали русскую морскую крепость Севастополь. А вот вице-адмирал Дж. Дондас от Одессы повел британскую эскадру к берегам Кавказа, где русские уже сняли большинство гарнизонов Черноморской укрепленной линии.

Англичане во всей своей силе появились перед опустевшим Геленджиком, где вошли в связь с «немирными» горцами Черкесии. Для сторонников имама Шамиля с кораблей было выгружено 57 тысяч патронов. Англичане высаживались на берег, чтобы осмотреть оставленные русскими укрепления, большей частью взорванные или сожженные.

Вице-адмирал Дондас, известный как опытный дипломат, имел поручение вступить в переговоры с далеким имамом Шамилем и предводителями черкесов. Но при этом оружия для «немирных» горцев он не имел, поскольку вооружение противников России в Кавказских горах было возложено на союзников-турок. Их эскадра спешно готовилась посетить кавказские берега, начиная от Абхазии и кончая Анапой и Геленджиком.

По поводу взаимоотношений англичан с имамом Шамилем и его наместниками-наибами в начавшейся Восточной (Крымской) войне Фридрих Энгельс, внимательно следивший за развитием событий на Кавказе, замечал следующее. Он писал, что два судна с необходимыми военными припасами были гораздо важнее для горцев, чем моральная поддержка эскадры из пяти кораблей под английским флагом контр-адмирала Эдмунда Лайонса. Горцы воевали в горах, а не на побережье.

Английские газеты в ту пору восторженно писали о том, как сэр Эдмунд Лайонс, ставший за войну пэром, со своей эскадрой крейсировал летом 1854 года под оставленной русскими разрушенной Анапской крепостью. Там британцы поддерживали французскую эскадру адмирала Брюа с 7-тысячным десантом на борту.

В 1855 году противник, воспользовавшись ограниченностью русских сил на побережье, предпринял ряд активных действий в различных пунктах побережья Черного и Азовского морей, которые подвергались бомбардировке, а в ряде случаев им грозила высадка вражеского десанта.

Нападению подверглись районы Керчи, Геническа, Таганрога, Бердянска, Мариуполя, Ейска. Глвным укреплением Черноморской береговой линии на то время являлся Новороссийск. В его Цемесской бухте корабли союзников появились вечером 8 января 1855 года. Это были французский паровой корвет и английский пароходофрегат. С них начальнику гарнизона генерал-майору А.О. Дебу (вице-адмирал Л.М. Серебряков находился в отъезде в Крыму) было отправлено письмо, в котором говорилось о том, что с 19 января все побережье Черного и Азовского морей «будет взято в блокаду». После этого союзники покинули Цемесскую бухту.

Новороссийский гарнизон был приведен в боевое положение. Он состоял из трех черноморских линейных батальонов, роты батальонной гарнизонной артиллерии, двух рот артиллерийских бригад, Новороссийской арсенальной команды, военно-рабочей роты и казачьей сотни Донского 29-го полка. В их рядах находились местные ополченцы. Всего в гарнизоне, не считая офицеров, насчитывалось 373 унтер-офицера, 55 музыкантов, 3184 нижних чина, 190 нестроевых, 65 денщиков.

Нападение на Новороссийск состоялось утром 28 февраля 1855 года. В Цемесскую бухту вошла вражеская эскадра в составе четырех английских кораблей (колесного 20-пушечного пароходофрегата, винтовых 28-пушечного фрегата, 13-пушечного корвета и 4-пушечной канонерской лодки) и французского двухмачтового парохода. Эскадра встала на якорь вне дальности стрельбы русских береговых батарей и начала безнаказанную бомбардировку Новороссийска день и ночь до утра 1 марта.

На рассвете того дня неприятельские корабли подошли к берегу на картечный выстрел и сразу же попали под огонь русских батарей. Меткими попаданиями из строя вражеской эскадры была выведена английская канонерская лодка. Артиллерийская дуэль продолжалась до двух часов пополудни, после чего вражеские корабли стали выходить из-под огня. 2 марта союзники начали разрозненно покидать Цемесскую бухту.

Утром следующего дня ушли после неотложного «косметического» ремонта последние корабли, при этом фрегат вел на буксире сильно поврежденный корвет, который был не на ходу. Одна эта «картинка» на море привела в восторг новороссийский гарнизон и горожан.

Защитники Новороссийска потеряли в тот день 6 человек убитыми (в том числе одного офицера), 6 – ранеными (в том числе одного офицера) и 4 человека контужеными (в том числе одного офицера). Вражеским попаданием была повреждена 18-фунтовая пушка, а еще одну пушку такого же калибра разорвало при выстреле. «В городе редкий дом не поврежден». Больше всего пострадало приметное здание военного госпиталя.

Генерал-майор А.О. Дебу докладывал об итогах состоявшегося боя за Новороссийск вице-адмиралу Л.М. Серебрякову: «…Имею честь донести вашему высокопревосходительству, что за все время бомбардирования Новороссийска я видел отличный дух в войсках его гарнизона. За артиллеристов говорит само дело и выказывает стойкость сопротивления их против неприятеля, превосходившего их и в числе и в средствах…»

Наградами для нижних чинов стало пожалование по одному рублю серебром на человека. Офицеров ожидали орденские награды (Святой Анны и Святого Станислава) с мечами, новые чины и денежные пособия.

…Крым стал эпицентром Восточной войны. Севастополь держался стойко, «привязав» к себе огромный по числу вымпелов, экипажей и артиллерии крупного калибра союзный флот. Но такое положение не устраивало ни Лондон, ни Париж. И английское Адмиралтейство, и французский император Наполеон III требовали от своих адмиралов в Черноморье активных действий. Тем надлежало демонстрировать практическую деятельность подчиненных им эскадр, а не стоянку в крымских гаванях в ожиданиях сдачи русскими своей морской крепости.

Главное командование союзников среди прочего решило уничтожить запасы (прежде всего провианта и фуража) для русской армии, которые хранились в портах Приазовья. Для этой цели предстояло провести крупную экспедицию к Керченскому проливу с последующим входом в воды Азовского моря. В состав экспедиции, которую возглавил генерал Броун, включили 16 тысяч десантных войск, большей частью французских колониальных, с полевой артиллерией.

Морскую часть экспедиции составили две эскадры. Английской эскадрой (6 линейных кораблей, 27 меньших судов) командовал возведенный в звание лорда Эдмунд Лайонс. Французской эскадрой (3 корабля, 21 меньшее судно) командовал контр-адмирал А.Ж. Брюа. С началом операции число вымпелов в союзных эскадрах, прежде всего за счет транспортных судов, стало заметно большим.

Была проведена маскировка начала операции: корабельная армада от Севастополя (наблюдаемая с его фортов) двинулась якобы к Одессе, а в открытом море взяла курс на восток, к Керченскому проливу. Погода благоприятствовала морскому переходу. 11 мая экспедиция оказалась перед мысом Ак-Бурун близ Керчи.

12 мая союзная англо-французская эскадра в составе 57 вымпелов (80 с вспомогательными судами) беспрепятственно высадила многотысячный десант в Камыш-Буруне. Высадке предшествовала 15-минутная артиллерийская дуэль Павловской батареи с вражеской канонерской лодкой. Чтобы не быть отрезанными от своих, батарейцы заклепали орудия, взорвали пороховые погреба и отступили по Феодосийской дороге.

Керченский гарнизон, имевший 20 орудий, был малочисленен, в порту стояло несколько пароходов, небольших транспортных судов и баркасов. Командование решило оставить город без боя: орудия были заклепаны, запасы провианта (хлеба, овса и яменя) уничтожены, суда преданы огню еще до входа неприятеля в город. Керчь обезлюдела.

Союзный 16-тысячный десант, имея полное превосходство в силах, без продолжительного боя 13 мая занял город Керчь и соседний (к северу) Еникале, которые были за время оккупации разграблены. Всего за год пребывания в Керчи из 1500 ее домов англо-французы из поставленного здесь немалого гарнизона разрушили 1100, а из шести православных храмов осквернили и разграбили три. В Керченском порту были захвачены большие запасы угля для паровых судов.

После окончания Крымской войны керчане, получив на то льготы от правительства императора Александра II, в короткий срок восстановили свой город. Памятником о войне стала часовня, устроенная в ограде Свято-Троицкого собора (часовня и собор не сохранились).

Сильный бой выдержали батареи в Еникале. Артиллерийская прислуга здесь состояла из гренадерской роты 9-го Черноморского линейного батальона: «гренадерская рота отличилась примерным мужеством, а офицеры служили примером для нижних чинов». Защитникам древней крепости в итоге пришлось заклепать свои пушки, взорвать пороховые погреба и отступить.

Стоявшие в порту пароходы «Могучий» и «Донец» были затоплены своими экипажами. Пароход «Бердянск» смог уйти из Керчи, но, преследуемый вражескими паровыми судами, был тоже затоплен. На нем погибли для истории архивы Черноморской береговой укрепленной линии за много лет и ее казна.

Теперь союзные эскадры могли беспрепятственно войти в Азовское море, поскольку предшествовавшие штормы разнесли заграждения на фарватерах. После этого возникла реальная угроза высадки («неизбежная опасность») вражеского десанта в Тамани, на кавказскому берегу. В таком случае гарнизоны Новороссийска и Анапы оказывались отрезанными.

Было принято решение эвакуировать гарнизоны и жителей укрепленных Новороссийска (15 мая) и Анапы (25 мая), а также близлежащих казачьих станиц Николаевской, Александровской и Благовещенской. Укрепления уничтожались взрывом пороховых зарядов, военное имущество, которое нельзя было вывезти, сжигалось, «неподъемные» орудия приводились в негодность. Оставление Новороссийска и Анапы с сильными разрушениями в них проходило беспрепятственно. Мирная жизнь в эти черноморские города вернулась сразу же после окончания Крымской войны, но крепостные укрепления восстановлению уже не подлежали.

…Оставление укреплений Черноморской береговой линии и «открытие» неприятелю кавказских берегов на большом протяжении имело свою обоснованность. Это было решение свыше, и оно, как показали дальнейшие события и в Восточной войне, и в войне Кавказской, отличалось обоснованностью и реальностью прогнозов.

С вступлением в войну союзных Англии и Франции и выхода их эскадр из Босфора судьба Черноморской береговой укрепленной линии была предрешена. Начальник Главного морского штаба адмирал князь А.С. Меншиков, ставший главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Крыму, отдал приказ немедленно сосредоточить в Севастополе все суда, находившиеся в распоряжении командования Черноморской линии. В силу этого укрепления лишались средств сообщения, поставок провианта и фуража, защиты со стороны моря и возможности в случае опасности усилить свои гарнизоны.

Поэтому в самый короткий срок, с 3 по 5 марта, корабельные отряды вице-адмирала Л.М. Серебрякова и контр-адмирала А.И. Панфилова своевременно вывезли в Новороссийск гарнизоны всех укреплений линии вместе с семьями и гражданскими лицами («вольнопромышленниками»). Всего – более 5 тысяч человек, с оружием, своим и казенным имуществом. Сами укрепления были уничтожены: частью взорваны, частью преданы огню.

Союзное командование, прежде всего англичане, было «озабочено» Кавказом и, разумеется, укреплениями Черноморской береговой линии. Уже в апреле 1854 года у побережья Кавказа появилась «паровая» эскадра англо-французов под флагом контр-адмирала Лайонеса, одной из задач которого было установление союзных связей с «немирными» горцами. О его действиях вице-адмирал В.А. Корнилов в одном из частных писем замечал:

«Английскому отряду Лайонеса из 2 винтовых кораблей и 4 пароходов очень понравился Геленджик, нами очищенный; он туда заходил, посетив Феодосию, Керчь и Анапу и созывал там горцев, того и смотри, что изберут Геленджик пунктом для направления действий своих на Новороссийск и Анапу…»

В данном случае противники в Крымской войне озаботились судьбой Новороссийска с его прекрасной Цемесской бухтой. Стороны могли там базировать немалые корабельные силы. К тому же из Новороссийска союзники могли действовать против побережья Азовского моря и на Кубани. Опасность такая виделась реальной. Только этим можно объяснить собственноручное написание императором Николаем I инструкции генералу от инфантерии Н.Н. Муравьеву, только-только назначенному тифлисским наместником и командующим Отдельным Кавказским корпусом. В документе говорилось следующее:

«…Адмиралу Серебрякову обратить главное внимание на сохранение Анапы и, буде можно, Новороссийска. Ежели Геленджик и Кабардинск (ныне Кабардинка) отстоять нельзя, гарнизоны сии отводить к Новороссийску, чем защита сего места значительно усилится, а когда и этот важный пункт нельзя будет сберечь, все в нем сжечь и уничтожить, равно как в Геленджике и Кабардинском, и отступить всеми силами чрез Раевский форт (ныне станица Раевская) к Анапе, наводя неприятеля флангом на главный отряд, идущий от Варенковой (ныне станица Варениковская)».

Встал вопрос о защите территории, прилегающей к Азовскому морю, и его берегов в случае, если союзный флот прорвется по фарватерам (западным и восточным) Керченского пролива. Сил для обороны этой линии имелось явно мало, да и к тому же часть их была уже отправлена в Крым. Оголять горный театр идущей Кавказской войны тоже не приходилось. Тогда император Николай I решил возложить эту задачу на казачество Войска Донского, которое, ополчившись, могло поставить в строй еще немало полков и отдельных сотен.

Военный министр генерал от инфантерии князь В.А. Долгоруков 10 апреля 1854 года направил в Новочеркасск соответствующее предписание наказному атаману Войска Донского генерал-адъютанту М.Г. Хомутову. В нем еще раз подчеркивалась важность ранее поставленной задачи:

«Я имел честь сообщить вашему высокопревосходительству от 1 апреля № 5127, что по особенной важности Новороссийска государь император изволил желать, дабы в случае атаки с моря укрепление это удержано было до крайней возможности».

…После «открытия» для себя Керченского пролива англо-французы действовали в Азовском море как в колониальных войнах. Уже 15 мая они напали по сути дела на беззащитный город Бердянск и подвергли его бомбардировке: были сожжены стоявшие в его порту суда, склады и два частных дома.

Перед этим, 14 мая, союзный флот в числе 13 военных пароходов три часа вел артиллерийский обстрел небольшой крепости Арабат на южной оконечности Арабатской косы. Однако ответным пушечным огнем из 5-орудийной батареи небольшой числом русский гарнизон (состоявший из 6-го Черноморского казачьего батальона) удачными попаданиями повредил два вражеских парохода. После этого англо-французы сочли необходимым оставить крепость Арабат в покое и ушли от нее в море. На продолжение бомбардировки и высадку десанта они здесь не пошли.

17 мая союзная эскадра под флагом лорда Эдмунда Лайонса в числе 15 военных пароходов подошла к портовому Геническу. Французский командующий потребовал от городских властей сдать ему все суда, стоявшие в Геническом проливе, и склады на берегу. Разумеется, положительного ответа он не получил. Тогда началась жестокая бомбардировка города. В итоге артиллерийского обстрела были истреблены все запасы, собранные в городе. С пароходов были спущены шлюпки с десантниками, которые сожгли в Геническом проливе 48 различных транспортных судов, которым был закрыт выход в открытое море.

22 мая та же союзная эскадра подошла к Таганрогу, который сдаваться тоже отказался. Начался артиллерийский обстрел города с моря, что привело к немалым разрушениям. В городском гарнизоне пушек не оказалось, но местная гарнизонная рота держалась стойко: попытавшийся закрепиться на берегу вражеский десант был сброшен в море. В «борьбе» с Таганрогом союзники упорствовать не стали, сочтя за лучшее оставить город и его порт в покое.

В том майском рейде 1855 года англо-французская эскадра провела жесткую бомбардировку на побережье Азовского моря портовых городов Мариуполь и Ейск. Им был нанесен, как и Таганрогу, серьезный материальный ущерб.

Совершив «обход» побережья Азовского моря, союзная эскадра 3 июня «победно» возвратилась к Севастополю. В Париж и Лондон ушли донесения о результатах «Азовской экспедиции». В Керчи был оставлен крупный гарнизон с артиллерией, который до конца Крымской войны контролировал Керченский пролив, через который, впрочем, никто и не пытался прорываться. Больше «вторжений» в воды Азовского моря англо-французами не предпринималось: они сочли, что все тамошние порты разрушены, запасы провианта противника в них уничтожены, морское судоходство истреблено.

Союзное командование вспомнило о Приазовье и Кавказе только после того, когда защитники Севастополя покинули его Южную сторону и перешли на Северную сторону. Накал боев в этой части Крыма сразу упал. 12 сентября 1855 года сильная англо-французская эскадра в составе 15 кораблей с 6-тысячным десантом подошла к Тамани. Намечались совместные действия с отрядами имама Шамиля, о чем, по всей вероятности, была достигнута предварительная договоренность через лазутчиков.

Союзники заняли старую крепость Фанагория, после чего предприняли безуспешную попытку совместно с «немирными» горцами наступать на Екатеринодар. Однако пути им сразу же преградили русские кавказские войска, и пришлось отступать. 20 сентября англо-французы эвакуировались с кавказского побережья Азовского моря (с Кубани), а отряды имама Шамиля ушли в леса Черкесии.

Затем англо-французы «обратились» к черноморским берегам Новороссии. В начале октября союзная эскадра из 80 вымпелов (в ее составе были три французские плавучие бронированные батареи) подошла к старой крепости Кинбурн на Кинбурнской косе. На ее укреплениях стояло всего 13 орудий не самых крупных калибров (по другим – 75 давно устаревших), а гарнизон насчитывал около 1500 человек. Неприятель имел на судах 1500 орудий.

Кинбурн защищался три дня и пал только 5 сентября, когда его крепостная артиллерия оказалась уничтоженной вражеским огнем со стороны моря. Решающее слово в схватке за крепость Кинбурн сказали бронированные плавучие батареи. Они были построены во Франции, имели железную четырехдюймовую броню, водоизмещение 1400 тонн и вооружены 18 50-фунтовыми гладкоствольными орудиями. В Черное море плавучие батареи были приведены в 1855 году.

Бронированные корабли находились в первой линии атакующей крепость союзной эскадры, будучи на расстоянии от Кинбурна всего в 4 кабельтовых. Во второй линии находились линейные корабли и пароходофрегаты. Высадка десанта проходила под сильным огневым прикрытием. Выиграть артиллерийскую дуэль крепость Кинбурн при всем мужестве ее гарнизона не могла.

Решающее слово оказалось за французскими бронированными плавучими батареями, вооруженными 54 орудиями крупного калибра. Как писал английский историк Вильсон, в них попало около 200 снарядов, но ни один из них не причинил никакого серьезного повреждения, кроме выбоин в броне глубиною в один или полтора дюйма.

Однако дальше продвинуться англо-французы не решились, хотя путь им в Днепровско-Бугский лиман после овладения крепостью Кинбурн был открыт. То есть от планов взять города Херсон, Николаев и Очаков союзники отказались. Считается, что одной из причин такого отказа стали морские мины, поставленные в лимане русскими еще в прошлом, 1854 году. То есть, сложилась ситуация, как на Балтике под Кронштадтом с его минно-артиллерийскими позициями.

В начале сентября 1855 года боевые действия на акватории Черного моря фактически прекратились. Можно утверждать, что у противников России в Крымской войне дела здесь шли лучше, чем на водах Балтики под Кронштадтом, Свеаборгом и Выборгом. Отсюда в Лондон и Париж приходили более «отрадные донесения». В силу этого лорд Эдмунд Лайонс и его французские коллеги находились на высоте. Награда Лайонсу, «поднятому на щит славы», была высокая: в 1856 году он удостоился звания пэра. То был редкий случай в истории британского военно-морского флота.

Заканчивался 1853 год. Хотя официально Лондон и Париж еще не объявили о разрыве дипломатических отношений с Россией и начале войны, в Санкт-Петербурге стало ясно, что соединенный английский и французский флот в самом скором времени появится в Балтийском море и будет нацеливаться на столичный Санкт-Петербург, который со стороны моря защищала Кронштадтская крепость. Она теперь приобретала, если говорить громко, исключительное, стратегическое значение.

Император Николай I и его окружение ситуацию понимали верно. Именно поэтому государь-самодержец 25 февраля 1854 года, за три недели до объявления войны Лондоном и Парижем, посетил с инспекционным визитом Кронштадт. В его свите находился и главный устроитель морской крепости инженер-генерал И.И. Ден. В Кронштадте императора встречал его губернатор адмирал Ф.П. Литке, известный отечественный мореплаватель.

Поездка на остров Котлин имела и дипломатическую окраску. Самодержец Николай I пригласил в поездку с собой прибывшего к нему с поручением флигель-адъютанта колеблющегося короля Пруссии графа Мюнтера. Он рассчитывал, что донесение доверенного лица короля в Берлин о мощности русской крепости, защищавшей с моря Санкт-Петербург, благоприятно отразится на решениях прусского монарха.

Российский государь ознакомился с состоянием крепости, его гарнизоном и силами флота Балтийского моря. Был произведен осмотр основных фортов. На батарее «Князь Меншиков» в присутствии императора были проведены первые пробные стрельбы из орудий. Огонь велся одиночными выстрелами, а затем залпами по макетам кораблей, установленным на Большом рейде. Точные попадания бомбических снарядов крупных калибров произвели на всех присутствующих сильное впечатление.

Итогом визита государя в Кронштадтскую крепость в условиях ожидания большой войны против России стало учреждение должности кронштадтского военного генерал-губернатора с подчинением ему морских и сухопутных сил в Кронштадте и вблизи крепости. На этот пост был назначен инженер-генерал И.И. Ден. Как показали последующие события, такое решение оказалось нужным и своевременным.

В Санкт-Петербург поступали из разных источников достоверные сведения о том, что в Туманном Альбионе идет формирование большой экспедиционной эскадры для действий в Балтийском море. Ее командующим 13 февраля 1854 года был назначен опытный и прославленный адмирал сэр Чарльз Непир (Нейпир), граф де Понзо Сан-Винцент и далее. Обилие разных титулов его поражало. Но давались они ему от имени английской короны за немалые заслуги перед ней.

В конце февраля в одном из аристократических клубов Лондона флотоводцу был устроен прощальный банкет, на котором присутствовали лорды Адмиралтейства, королевские министры и аристократическая знать. Присутствовавшие пожелали графу Непиру взятия через три недели российской столицы, на что тот заявил, что «завтракать будет в Кронштадте, а обедать – уже в Петербурге!».

Такого сильного флота, собранного в единый кулак, Британия не знала со времен Наполеоновских войн. Наполовину он состоял из паровых судов. В марте 1854 года на Спитхэдском рейде собралась корабельная армада, которой предписывалось идти в воды Балтики: 10 винтовых и 7 парусных линейных кораблей, 15 винтовых фрегатов и 17 пароходофрегатов, имевших на борту 2344 орудия и 22 000 человек экипажа. И это не считая большого числа транспортов и других вспомогательных судов.

Инструкции британского Адмиралтейства адмирал Чарльз Непир получил 7 марта. После этого корабельная армада взяла курс на восток, к Датским проливам. Непир был опытным флотоводцем: высланные вперед суда-разведчики донесли ему, что Финский залив до Гельсингфорса свободен ото льда и русских кораблей там не обнаружено.

Английский флот вошел в балтийские воды 31 марта. Адмирал Непир, не обладая хорошими картами Финского залива, осторожничая, много дней простоял в стокгольмских шхерах и только 23 апреля перешел к мысу Гангут. Посланные вперед суда провели промеры глубин у Бомарзунда и Свеаборга. Ожидался подход союзного французкого флота.

Союзная эскадра под флагом вице-адмирала Парсеваль-Дешена вошла в Финский залив только 30 мая и 1 июня соединилась с англичанами у Бомарзунда. Французский император Наполеон III отрядил на Балтику гораздо меньшие силы, чем то сделала Англия: один винтовой и 8 парусных линейных кораблей, 7 пароходов, 7 парусных фрегатов и 8 более малых судов с 1308 орудиями на борту и 8300 членов экипажа.

Отправление из портов Британии огромной эскадры на восток Балтики имело огромное звучание в европейских столицах. На это событие в конце марта 1854 года Фридрих Энгельс откликнулся аналитической статьей «Кронштадтская крепость». В ней среди прочего говорилось:

«…С тех пор, как сэр Чарльз Нейпир отплыл в Балтийское море, получив от первого лорда Адмиралтейства безусловное разрешение объявить войну, более оптимистически настроенная часть английского общества не перестает надеяться, что скоро придет сообщение о бомбардировке Кронштадта, захвате подступов к Санкт-Петербургу, а может быть (кто знает?), даже о водворении британского государственного флага на сверкающем шпиле русского Адмиралтейства.

В основе этих надежд лежит очень правильная мысль: она заключается в том, что Кронштадт – ключ к успеху для любого нападения на Россию с моря в районе Балтики. Захватите Кронштадт, и Санкт-Петербург у ваших ног, русский флот перестал существовать, а Россия низведена до положения, которое она занимала до Петра Великого…

Но если мы понимаем решающее значение Кронштадта, то понимают его и русские, которые действовали соответствующим образом. Этот ключ к России окружен двойной и тройной броней, ощетиневшейся почти тысячей орудий…»

Возможный итог сражения между стальной корабельной армадой с ее редкой огневой мощью и десантом на борту с русской крепостью в Финском заливе Ф. Энгельс определил так:

«…Здесь именно тот случай, когда преимущества винтовых линейных кораблей могут привести к результатам, которые показались бы недосягаемыми для парусных кораблей и колесных пароходов…»

Так начиналась широко озвученная Балтийская кампания 1854 года Восточной (Крымской) войны еще до появления английской и французской эскадр у российских берегов на Балтике. Академик Е.В. Тарле так описал ее суть и содержание:

«Первым по времени враждебным вооруженным выступлением двух западных союзников против России было появление британского и французского флотов в Балтийском море, сопровождавшееся нападением на русские суда, взятием и разрушением Бомарзунда, бомбардировкой города Або и других пунктов на побережье Финского залива.

Нужно с самого начала сказать, что нанести России сокрушительный удар по столице союзники не только не пытались в те месяцы (с марта по октябрь 1854 г.), когда они пребывали в Балтийском море, но не имели вовсе этого и в виду.

Разумеется, английский кабинет желал этого гораздо больше, чем занятие Севастополя или хотя бы всех городов русского черноморского побережья, то подобное предприятие представляло для англичан совершенно непреодолимые трудности, а на помощь Наполеона III рассчитывать в данном случае было невозможно. Он определенно этого не хотел, – и, конечно, прежде всего, именно потому, что этого уж очень хотели его заламаншские «союзники», мечтавшие о разрушении Кронштадта и потоплении русского Балтийского флота. А без большой сухопутной армии, которой располагали французы, но не располагали англичане, в сущности, никаких серьезных результатов тут добиться было нельзя».

Весной 1854 года начались боевые действия в Балтийском море, куда были направлены английская и французская эскадры под командованием вице-адмиралов Ч. Непира и А. Парсеваль-Дешена (11 винтовых и 15 парусных линейных кораблей, 32 пароходофрегата и 7 парусных фрегатов, не считая судов обеспечения). Расхождения в числе судов в одной кампании по месяцам в Балтийском море объясняются разными причинами, и их число постоянным, как иногда считается, быть не могло.

Флот Балтийского моря России состоял из 26 парусных линейных кораблей, 25 фрегатов и корветов, из которых только 11 были паровыми. Численно он уступал неприятелю не много, но современным его назвать можно было только с большой натяжкой.

Из трех эскадр Балтийского флота две базировались в Кронштадте и одна в Свеаборге (ныне Суоменлинна, Финляндия). То есть все они находились в Финском заливе в морских крепостях, под защитой их внушительных батарей, на разных удалениях прикрывая столичный Санкт-Петербург со стороны Балтики и ее побережья.

С началом Восточной войны Россия уже имела здесь значительные силы сухопутных войск для защиты балтийского побережья, прежде всего Финского залива и своей столицы. К такому выводу, к примеру, пришел Д.А. Милютин, будущий военный министр и великий военный реформатор. В своих записках он дает примерную численность русских войск, что стало реализацией намерений Военного министерства укрепить здесь к концу лета оборонительные возможности.

По этим планам военного ведомства Петербургский район с Кронштадтом должны были защищать 80 тысяч войск, Свеаборг и Свеаборгский район (северное побережье Финского залива) – тоже 80 тысяч. В низовьях Западной Двины располагалось 40 тысяч войск. Всего 200 тысяч человек сухопутной армии, а вместе с постоянными гарнизонами – 270 тысяч человек. На такие цифры можно было рассчитывать для защиты российских берегов на Балтике и в 1854, и в 1855 годах. Как показала Крымская война, этого оказалось вполне достаточно для решаемых задач.

Вместе с тем в преддверии начала боевых действий выяснилось, что в крепостных сооружениях на северных берегах Финского залива не все ладно. Они и устарели, и давно не подлежали ремонтным работам. Все это требовалось устранить в 1854 году, причем в самое кратчайшее время и в условиях войны. Академик Е.В. Тарле, разбирая работу известного исследователя войны на Финском побережье М. Бородкина, увидевшую свет в 1904 году, делает такое заключение:

«С русской стороны, нужно сказать, не было в 1854 г. твердой уверенности в несокрушимости Кронштадта и Свеаборга. Осматривавший батареи северного кронштадтского прохода знаменитый впоследствии полковник Тотлебен донес, что эти батареи «так расположены, что будут поражать друг друга, а не неприятеля». Не очень крепок был и Свеаборг. В подтверждение этого Тарле приводит факты из исследования Бородкина:

«…В начале лета 1854 г., т. е., значит, когда Непир уже был в Финском заливе, Николай (император Николай I) вытребовал к себе генерал-адъютантов Аркаса и Герштенцвейга и объявил им:

«Мой сын (Константин) получил письмо без подписи, в котором сказано, что, ежели неприятель пожелает занять Гельсингфорс и Свеаборг, то может совершить это в 24 часа».

Он приказал обоим генерал-адъютантам немедленно осмотреть оба пункта. Осмотр дал неутешительные результаты. Батареи были расположены так нелепо, что – по словам донесения Аркаса – «нельзя было не удивляться, для чего затрачивались громадные деньги на сооружение их». Всюду оба ревизора «поражались негодностью и дурным состоянием всего вооружения».

Были сейчас же предприняты новые работы, но на первых порах дело подвигалось необычайно медленно. Прибывший в Свеаборг, вскоре после Н.А. Аркаса, эскадр-майора Его Величества, вице-директор инспекторского департамента Морского министерства вице-адмирал Ф.Ф. Матюшкин (с 1854 года главный командир и губернатор Свеаборга) прямо заявил:

«Трудно недостроенную крепость, оставленную без всякого внимания более сорока лет, привести в продолжение нескольких зимних месяцев в столь надежный образ, чтобы флот наш находился вне опасности от нападения неприятеля…»

«В Гельсингфорсе пробная стрельба привела к тому, что там рушилась стена Густавсевернских уже после седьмого выстрела, который делало орудие, стоявшее на этой стене…»

Что же, значит, адмирал Чарльз Непир ошибся, когда считал немыслимым взять крепость Свеаборг? Пусть даст ответ тот же беспокойный инспектор-критик безотрадного состояния русских укреплений на Балтике вице-адмирал Ф.Ф. Матюшкин:

«Оборона в русском матросе и солдате, и Свеаборг англичанам не взять… В трубах зданий и подвалах будет порох, где нельзя будет держаться, – взорвем или взорвется.

Но и помимо того, русская морская артиллерия в Свеаборгской бухте была сильнее береговой, да и по улучшению береговой обороны закипела большая и плодотворная работа тогда же, со средины лета. О медленности, на которую жаловался в начале дела Аркас, уже не было и помину, – и быстро выросла новая крепость рядом со старой».

В водах Балтики Россия оказалась готова к военному столкновению с флотами Великобритании и Франции с десантом на борту, что немало поразило союзников. Неслучайно же государственный деятель А.В. Головнин, сам военный моряк, с воодушевлением писал в феврале 1854 года историку и писателю М.П. Погодину следующее:

«Балтийский флот горит желанием сразиться с англичанами и показать себя перед черноморским. Балтийские и черноморские решились или погибнуть или победить».

Для обороны баз с моря русские впервые в значительных масштабах использовали минные заграждения. В 1854 году у Кронштадта была создана первая в мире минно-артиллерийская позиция, состоявшая из 5 линий (609 якорных мин и 128 орудий на крепостных фортах).

В дальнейшем (в 1855 году) минно-артиллерийская позиция совершенствовалась. К концу войны она состояла уже из 13 заграждений, на которых было поставлено морских 1865 мин. Они заметно усиливали огонь артиллерии Кронштадтской крепости, чья мощь за войну выросла в полтора раза. Причем новые батареи и «дополнительные площади» уже имевшихся старых крепостных сооружений вооружались главным образом тяжелыми орудиями крупных калибров: 2– и 3-пудовых, 60– и 96-фунтовых бомбических пушек. Они имели большую дальность стрельбы.

Мины ставились отечественного производства двух типов: гальванические (с кабелем-проводником, ведущим к гальванической батарее) и ударные конструкции предпринимателя Э. Нобеля. Гальванические мины были созданы академиком Б.С. Якоби и К.А. Шильдером. В то время подводные мины назывались не иначе, как «адскими машинами».

Установка первого минного заграждения (на Южном фарватере) началась в конце апреля и была завершена в мае 1854 года. Его протяженность составляла 555 метров. Мины устанавливались на расстоянии 24 метров друг от друга и на глубине примерно в 3 метра 60 сантиметров. Всего в первом минном заграждении было выставлено 105 мин Якоби. Оно проходило между фортами «Александр I» и «Павел I». Кабель к гальванической батарее вывели на форт «Павел I».

Вскоре еще одно подводное заграждение из 60 мин перекрыло проход между фортами «Павел I» и «Кроншлот». Кабель от них вывели на стенку Купеческой гавани. Оба выставленных минных заграждения надежно прикрывались артиллерией вышеназванных фортов, став первой в истории войн минно-артиллерийской позицией.

Все последующие минные заграждения совершенствовались в зависимости от места их установки и в связке с артиллерийским огнем. Поэтому такие заграждения именовались минно-артиллерийскими позициями.

С середины июня 1854 года стали выставляться морские мины конструкции Нобеля. Первое из них (92 мины) было выставлено южнее флота «Павел I» и прикрывалось специальным отрядом канонерских лодок. На Северном фарватере минами Нобеля «вооружили» два заграждения: около западной оконечности острова Котлин протяженностью в 1070 метров (около 200 мин) и параллельно ряжевой преграде от Котлина до Лисьева Носа (152 мины).

Минные постановки у Кронштадта поражали в ту эпоху своей масштабностью. В 1854 году здесь было выставлено 609 морских мин конструкции Якоби и 444 – конструкции Нобеля.

Передовые крепостные укрепления Кронштадта артиллерийским огнем сплошь покрывали полосу от мыса Лисий Нос южнее Сестрорецка до Ораниенбаума на южном берегу Финского залива. И союзники об этом хорошо и доподлинно знали.

К появлению союзного флота перед Кронштадтской крепостью она уже обладала законченными тремя оборонительными линиями. Первая из них прикрывала устье Большого рейда. На севере ее находилась 20-пушечная батарея на косе острова Котлин. В центре возвышался мощный 123-орудийный форт «Император Александр I», стоявший на гранитном фундаменте. Он мог простреливать фарватер на всю его ширину.

На юге находился новопостроенный казематированный 171-орудийный форт «Расбанк» (вскоре будет переименован в форт «Павел I»). Он тоже был возведен на гранитном фундаменте. Форт «Павел I» являлся самым крупным и надежным укреплением Кронштадтской крепости, отвечая всем требованиям фортификационного искусства того времени. Он имел 37 оборонительных казематов, 18 пороховых погребов и три ядро-калильные печи. По табели 1854 года его вооружение уже состояло из 220 артиллерийских орудий, преимущественно однопудовых единорогов.

Находившийся здесь же обветшалый деревянный форт «Константин», уже отслуживший свое, подлежал разборке. То есть он как таковой упразднялся, а его орудия вместе с расчетами стали «нести службу» на других крепостных укреплениях.

Вторая оборонительная линия состояла из стоявшей на косе 24-орудийной батареи № 1, 100-орудийного форта «Петр I», западного фронта форта «Кроншлот» (50 орудий) и западной оборонительной стенки Купеческой гавани, на которой находилось 113 орудий. Эта линия перекрестным огнем могла накрыть внутреннюю часть Большого рейда. Вооружение второй оборонительной линии в своем большинстве состояло из орудий устаревших образцов

Третья оборонительная линия служила для простреливания перекрестным, фронтальным и продольным огнем всего внутреннего рейда Кронштадтской крепости (из 174 орудий). Ключевым укреплением здесь была батарея «Князь Меншиков», вооруженная 42 бомбическими орудиями и 2 карронадами, хорошо защищенными в казематах от огня неприятеля.

Остров Котлин и сам город Кронштадт были хорошо защищены в противодесантном отношении. Этой цели служили гребные канонерские лодки, валы с установленными на них пушками, артиллерийские батареи, оборонительные казармы и полубашни, реданы и флеши, рвы и… заболоченная коса острова Котлин. Вражеский десант, высадившийся здесь, сразу же сталкивался с немалыми препятствиями от природы.

Был значительно увеличен гарнизон Кронштадтской крепости. Для защиты города-крепости, фортов и береговых батарей назначились следующие войска: запасные бригады 2-й и 3-й пехотных дивизий (всего 16 батальонов), 1-й и 2-й Финляндские линейные батальоны, четыре флотских экипажа, две артилерийские полевые (полковые) батареи, гарнизонная артиллерия, две роты учебного саперного батальона и лейб-гвардии Уральский казачий дивизион.

Крепостные форты имели значительные числом гарнизоны. Так, в гарнизоне форта «Император Александр I» числилось 78 обер– и унтер-офицеров и 882 нижних чина. Они были распределены следующим образом. Каждое из 15 бомбических орудий имело по 8 человек прислуги, прочие 108 орудий – по 6 человек прислуги. Десять пороховых погребов форта обслуживало 30 человек. Стрелковая команда из штуцеров состояла из 40 человек, пожарная – из 10, сигнальная («к флагу и сигналам») – из 6, для выпечки хлеба и приготовления пищи – 25 человек.

Интересная деталь: форты Кронштадта как долговременные инженерные сооружения и часть морской крепости имели собственный крепостной флаг.

В ходе войны численный состав гарнизона Кронштадтской крепости доходил до 11 808 человек, в том числе 1129 командного состава (офицеров и унтер-офицеров). Крепостной гарнизон имел сильный резерв в составе 1736 человек, из которых 1550 являлись нижними чинами.

В служебных и иных зданиях устраивались двухъярусные нары. На фортах разбирались деревянные крыши, и орудия верхнего яруса оказывались на открытой позиции. Над пороховыми погребами насыпался метровый слой земли. Выкладывались ядрокалильные печи. «Лишние» деревянные пристани разбирались на случай высадки вражеского десанта. Чугунные лестницы обшивались досками…

Планом усиления обороны Кронштадта (до форта «Император Александр I») и северной части Котлина было предусмотрено такое противодесантное укрепление, как ряжевое заграждение. На данных участках предусматривалась установка ряжевых ящиков, закрепленных сваями и заполненных камнями. Расстояние между ящиками должно было составлять шесть метров, а расстояние до поверхности воды – полтора метра. Кроме того, отсыпалась из булыжного камня подводная гряда на глубине около двух метров.

Одновременно с морской крепостью Кронштадт укреплялась и российская столица Санкт-Петербург. Было ясно, что удар по ней будет наноситься со стороны моря, то есть Финского залива. Поэтому стольный город государства укреплялся прежде всего там, где плескались морские волны. Именно там предстояло, если так случится, защитникам столицы России сразиться с вражеским флотом и десантом.

В работе В.Д. Кренке об обороне балтийского побережья в годы Крымской войны рассказывается о том, как готовился к защите со стороны моря столичный Санкт-Петербург. Тогда подполковник гвардейских инженеров занимал должность начальника инженерно-артиллерийского отделения в штабе Его Высочества. Кренке пишет:

«В 1854 году готовились к обороне Петербурга только с морской стороны. Хотя и существовал комитет генерала Арнольди для обороны Петербурга, но все предложения комитета приводились в исполнение не иначе, как с Высочайшего разрешения. Император Николай лично в самом месте утверждал положение каждой батареи, вернее будет сказать, что Император сам выбирал и места для батарей. Часто посещая батареи, Николай вникал во все детали их сооружения, нередко делал перемены и давал новые указания.

У нас в ту войну самыми лучшими и самыми дальнобойными орудиями считались длинные, чугунные 30-фунтовые пушки и тяжелые, пудовые бомбические пушки: дальность выстрелов из этих орудий принималась в 2 версты, но снаряды долетали и до 2 ¹/₂, даже до 3 версты. Этими-то орудиями преимущественно и полагали вооружить невские батареи, но артиллерийское ведомство не могло выставить вдруг всего требуемого числа орудий.

30-фунтовые пушки можно было выставить скорее и скорее делать недостающие к ним лафеты, но заготовка высоких, сложных лафетов с поворотными к ним рамами для бомбических орудий была легка, да в артиллерийском ведомстве тогда были невелики и запасы леса сухого, годного для постройки лафетов.

А потому было решено, чтобы на невских батареях недостающие большие орудия были заменены 24-фунтовыми пушками и ¹/₂ пудовыми единорогами, принимая дальность их выстрелов от 1 до 1 ¹/₄ версты, потом, по мере доставления 30-фунтовых пушек и бомбических орудий, делать перемены в батарейных насыпях и малые орудия постепенно заменять большими.

…Главное устье Большой Невы защищали 7 батарей.

Гутуевская, состоящая из двух частей, на мысе Гутуевского острова на 18 орудий.

Подзорная на Галерном острове, вблизи Маленького Подзорного острова на Черной речке на 12 орудий.

Глубина фарватера между этими двумя батареями менялась от 7 ¹/₂ до 30 футов.

И пять батарей на берегу Васильевского острова:

Галерная на 12 орудий.

1-я Васильевская на 12 орудий.

2-я Васильевская, из двух частей на 16 орудий.

Таможенная на 12 орудий

и 3-я Васильевская на 12 орудий.

Глубина фарватера перед Васильско-островскими батареями заключалась между 8 и 23 футами.

Итого, устье Большой Невы защищалось 94-мя орудиями.

…Устье Малой Невы защищали две батареи:

Петровская, на Петровском острове на 12 орудий

и Петровского парка, там же на 6 орудий.

Глубина фарватеров: перед Петровскою батареею от 8 до 19 футов, а перед батареею Петровского парка от 10 до 28 футов.

Устья Малой, Средней и Большой Невок защищали частью Петровская батарея и еще:

Крестовская, на Крестовском острове на 18 орудий.

Елагинская, на мысе Елагинского острова на 12 орудий

и Аламбра редут, при Старой деревне, обстреливающий в то же время и сестрорецкую дорогу на 14 орудий.

Глубина фарватера перед Ерестовскою батареею от 8 до 27 фут.; перед Елагинскою от 7 до 17 фут. и устья Большой Невки от 5 до 14 фут.

Всего 12 батарей, вооруженных 156 орудиями, в том числе 104 пушек и 52 единорога или бомбических пушек.

…Сооружение невских батарей во многом представляет большой интерес. Постройка их началась раннею весной 1854 года, когда везде стояли лужи и земля была еще до того мерзлая, что с трудом откалывалась ломами. Батареи располагались на самых низменных окраинах островов, или на наиболее выдающихся мысах. Это делалось не для настильного обстреливания устьев и заливов, а для большого удаления неприятельской флотилии от города и чтобы по возможности уменьшить число срываемых строений на местах, назначаемых под батареи.

Удаление от города неприятельской флотилии считалось условием первостепенной важности, и для достижения его не жалели ни трудов, ни расходов на постройку батарей…»

Сложность постройки невских батарей состояла еще и в том, что приходилось устраивать насыпи такой высоты, чтобы в случае подъема уровня воды в Неве они не заливались. Длина батарей определялась из расчета по 2 ¹/₂ сажени на каждое орудие. На 6 орудий строился один пороховой погреб, но в них хранились только «разрывные чиненые снаряды». Остальной боезапас хранился в ящиках, прикрытых небольшими легкими навесами.

Запас снарядов на каждое орудие невских батарей назначался следующий: бомб, гранат или ядер по 55, картечных зарядов – по 5.

Работы по устройству невских батарей вел лейб-гвардии саперный батальон. После его отправки в западные губернии к возведению батарей были привлечены учебный саперный батальон и лейб-гвардии резервный саперный полубатальон. В работах принимали участие армейские нижние чины и вольнонаемные люди (плотники). На возведении одной батарейной позиции ежедневно трудилось от 700 и более человек.

Личный состав невских батарей набирался из разных частей столичного гарнизона, в том числе и из войск гвардии. Требовалось:

Командиров батарей, артиллерийских офицеров – 12.

Младших офицеров, по одному на 6 орудий – 26.

Музыкантов, горниста или барабанщика, одного на батарею – 12.

Фейерверкеров, по одному на орудие – 156.

Прислуги, по 5 на орудие, по 3 на пороховой погреб и запасных по одному на 2 орудия – 936.

Все войска столичного гарнизона на случай прямой угрозы Санкт-Петербургу со стороны неприятельского флота с десантом на борту к 1 маю 1854 года были разделены на три части (резерва).

Для прикрытия невских батарей назначалось 14 батальонов резервных бригад 2-й и 3-й гренадерских дивизий: по одному на каждую батарею и еще два батальона назначались в ближний резерв у Калинкина моста. Каждая батарея получала команду саперов. Своим огнем невские батареи должны были поддерживать девизион учебной батареи в Екатерингофе, а другой ее дивизион и дивизион образцового полка у Горного корпуса.

Боевой резерв по сигналу тревоги собирался на Петровской площади, а при наведении Дворцового моста на Дворцовой площади. В него входили следующие части:

6 батальонов 3-го и 4-го учебных карабинерных полков.

Санкт-Петербургский внутренний гарнизонный батальон.

Образцовая пешая батарея.

1-я и 2-я гвардейские резервные батареи.

Лейб-гвардии гусарский полк.

Санкт-Петербургский жандармский дивизион.

Образцовая конная батарея и

Образцовый казачий артиллерийский дивизион.

Главный резерв защитников российской столицы собирался на Царицыном лугу. В его состав были назначены следующие части:

24 батальона 1-й и 2-й гвардейских пехотных дивизий.

Лейб-гвардии финский стрелковый батальон.

Лейб-гвардии 1-я и 2-я артиллерийские бригады.

12 эскадронов 2-й бригады гвардейской кирасирской дивизии и

Лейб-гвардии № 1 конная батарея.

К началу 1855 года стало совершенно ясно, что война не придет даже на дальние подступы к Санкт-Петербургу. Комитет о постройке невских батарей был упразднен. Вооружение батарей более не усиливалось, а, наоборот, часть их орудий снималась. Так, на вооружение приморских батарей у Сестрорецка (Сестрорецкого завода) было отправлено 23 «столичных» орудия. «Невские батареи стали терять свое значение по мере усиления вооружения и сооружений в Кронштадте».

Одновременно со столицей укреплялись восточные берега Финского залива. Между Санкт-Петербургом и Сестрорецком началось сооружение береговых батарей, рассчитанных на 104 орудия. Причем здесь на батарейные позиции ставились орудия крупного калибра. На работы «валить камень» набирали вольнонаемных людей, поскольку армейских сил на фортификационные работы всюду не хватало.

Была усилена старинная крепость Выборг. На ее вооружение вместе с 10 батареями, установленными в шхерах Выборгского залива, было употреблено 244 крепостных орудия.

На южном берегу Финского залива была усилена крепостная Нарва (устье реки Наровы). Береговые батареи ставились от Нарвы к Санкт-Петербургу в местах, удобных для высадки вражеского десанта. Укреплялся и портовый Ревель (ныне Таллин, столица Эстонии).

Все возводимые на побережье Финского залива береговые батареи обеспечивались армейским прикрытием – пехотой, а во многих местах кавалерией и казачьей конницей, в ряде мест – полевой артиллерией. Такой системы обороны столица Российской империи в своей истории до Крымской войны не знала. Однако надо заметить, что все назначенные работы выполнить не удалось по многим причинам, главной из которых является то, что боевые действия на Балтике фактически прекратились к концу 1855 года.

…Прибывшая в восточную часть Финского залива англо-французская эскадра при всей своей мощи в течение всей войны так и не смогла преодолеть Кронштадтскую минно-артиллерийскую позицию, понеся при этом немалые потери в кораблях, прежде всего от огня крупнокалиберной артиллерии фортов. На минах за войну подорвалось четыре корабля, но на дно они не пошли. Реальная минная опасность страшила неприятеля, не знавшего надежных приемов борьбы с ней.

Прорваться эскадре союзников даже на дальние подступы к устью Невы, обойдя Кронштадт, не удалось. Поэтому приморская «новая» столица России с Петровской эпохи вражеской бомбардировки не знала, равно как и угрозы высадки под ее стенами вражеских десантов даже с локальными задачами. В Северную войну 1700–1721 годов такое шведам не удавалось даже при всей их настойчивости.

Если говорить об исторической истине, то британский флот не делал таких попыток в силу позиции его командующего адмирала графа Чарльза Непира, который «весьма ответственно» относился к любой информации о кронштадтских укреплениях. Он максимально старался избежать урона вверенной ему экспедиционной эскадры в кораблях. Флотоводец английской короны направил в Лондон, в Адмиралтейство донесение, где указал на неприступность русской морской крепости, защищенной на подступах к ней подводными «адскими машинами», чего военная история еще не знала.

Адмирал Чарльз Непир авторитетно отмечал, что любые подходы к Кронштадтской крепости имеют надежную огневую защиту береговых батарей, фортов, подкрепленную тремя выстроенными колоннами кораблей русского флота числом примерно в 30 вымпелов. Непир указывал, что взять Кронштадт нападением со стороны моря невозможно.

Британский флотоводец объяснял лордам Адмиралтейства то, почему нельзя атаковать Кронштадт морскими силами. Фарватер (канал) южной стороны союзный флот мог преодолеть только строго в кильватерном строю, вследствие чего русская артиллерия могла расстреливать корабли противника с удобной дистанции поодиночке. И в итоге морского боя могла пустить на дно морское все вошедшие в канал союзные корабли.

В своих донесениях в Адмиралтейство адмирал Чарльз Непир полностью отвергал высадку десанта на остров Котлин. Он предупреждал адмиралтейских лордов, слишком много требовавших от него, что высадка осадной армии (на союзной эскадре находились значительные силы для проведения таких операций) приведет, как он писал, к следующему:

«…Вы должны ожидать, что русские всегда будут в большом количестве, чем вы, и если потерпите неудачу, то ваша армия погибла, а если вы одержите успех, то, вероятно, ваша армия перемрет с голода в течение долгой зимы.

Поэтому, я полагаю, нечего о том и думать…»

Уже вскоре в Лондоне стала ясна несостоятельность планов овладения Кронштадтской крепостью и обещаний адмирала графа Непира. Поэтому в одном из своих писем командующему английской эскадрой первый лорд британского Адмиралтейства сэр Джемс Грэхэм предупреждал его:

«…Было бы сумасшествием играть на руку России и бросаться головой вперед на его гранитные стены, рискуя нашим морским превосходством, со всеми фатальными последствиями, в неравной борьбе против камня».

Простояв до середины лета на дальности видимости с Котлина и Ораниенбаума, адмирал Непир окончательно «расписался» в невозможности взятия Кронштадтской крепости и прорыва к Санкт-Петербургу. Он приказал союзной эскадре сниматься с якорей и взять курс на выход из Финского залива.

Уйдя от Кронштадта, англо-французская эскадра все лето 1854 года вела блокаду и бомбардировку прибрежных укрепленных портов Выборг, Або (Турку), Ревель (Таллин) и других. В силу вышеизложенных причин исследователи считают, что главной целью адмирала Непира являлся все же Выборг и никто другой, хотя военные действия союзники вели по всей акватории Балтийского моря.

Начиная Крымскую войну на Балтийском море, адмирал Непир обещал, что не будет обращать оружие против мирного населения и судоходства. Но это были только слова, и не более того. Примеров тому история войны знает много. Вот лишь некоторые из летописи событий 1854 года.

Одним из первых пострадал город-порт Либава (ныне Лиепая, Латвия). 6 мая два английских парохода «нанесли визит» в ее гавань, захватили и увели с собой купеческие суда, стоявшие там. Вскоре 18 мая три английских парохода во время нападения сожгли местную верфь и истребили (сожгли) магазины с припасами разного рода в незащищенном финском городке Брагестада. Такая же участь постигла Улеаборг, другие приморские населенные пункты на берегах Балтики.

Однако далеко не всегда союзникам сопутствовал в нападениях на российские берега такой успех. Там, где они встречали сопротивление, англо-французы терпели поражения. К примеру, 7 мая береговые батареи Экнеза и 10 мая батареи Ганге-Удда успешно отразили нападения противника, имевшего заметное превосходство в силах. Он проиграл в том и другом случае артиллерийские дуэли.

Когда 26 мая англичане попытались в «превосходных силах» высадить десант в портовый город Гамле-Карлебю, то сразу встретили стойкое сопротивление местного гарнизона силой в две роты финских стрелков. Защитники небольшого приморского финского городка отразили вражеский десант с немалыми для него потерями. В том бою отряд британских кораблей не стал упорствовать и испытывать судьбу, но, уходя от берега, обстрелял Гамле-Карлебю с моря.

Однако все эти «мелкие» диверсии двух больших союзных эскадр не могли окупить расходы на Балтийскую экспедицию 1854 года. Захваченные гражданские суда, сожженные на берегу строения, магазины и верфи не впечатляли лондонское Адмиралтейство, поскольку на морские виктории походили мало. В получаемых адмиралом Чарльзом Непиром инструкциях требовалось совсем иное и большее.

Одно из главных требований первоначально полученных инструкций состояло в походе на российскую морскую крепость Выборг, лежавшую на северных берегах Финского залива. Овладение ею заметно приближало союзников к желанному Санкт-Петербургу. Вне всякого сомнения, опытный флотоводец сэр Непир достаточно хорошо знал историю войн на Балтийском море, особенно в шхерном Финском заливе, который изобиловал подводными опасностями самого разного рода.

Непир откровенно опасался мелей и подводных камней северной, шхерной части Финского залива. Именно они послужили причиной бесславной гибели части королевского флота Густава III в предпоследней Русско-шведской войне 1788–1790 годов, что привело к полному поражению Швеции в войне с Россией, хотя Верельский мирный договор был подписан на условиях сохранения сторонами довоенных государственных границ. Тогда императрица Екатерина Великая настаивать на их пересмотре не стала, поскольку на Юге шла тяжелая война с Турцией.

Отказавшись от нападения на Выборг, адмирал Чарльз Непир вместе с французским флотоводцем вице-адмиралом Парсеваль-Дешеном решил попытать счастья у Кронштадтской крепости. Пасмурным днем 14 июня огромный союзный флот в составе 15 винтовых и 4 парусных линейных кораблей, 12 винтовых фрегатов и пароходов, большого числа малых судов подошел к Красной Горке на южном берегу Финского залива и стал здесь на якорь. Однако атаки на Кронштадт не последовало.

После стоянки у Красной Горки союзные эскадры 23 июня в главных силах ушли к мысу Порккала-Удд в северной части Финского залива. На месте осталось несколько кораблей для наблюдения за действиями русского Балтийского флота. Однако такое угрожающее «наблюдение» не помешало выходу русских кораблей в море и прибрежному судоходству.

В английской прессе лета 1854 года много писалось о том, что адмирал Чарльз Непир вот-вот «выманит русский флот» из-под крепостных укреплений Кронштадта. Неслучайно же в английском парламенте в августе того года зачитывали выдержки из донесения Непира о действиях королевского флота против России на Балтийском море. В одном случае он утверждал следующее:

«Я не смог ничего предпринять с этим сильным флотом, так как всякое нападение на Кронштадт и Свеаборг означало бы верную гибель».

Непир был не одинок в таком умозаключении. Его мнение поддерживал адмирал Чадс, осматривавший с маяка гранитные укрепления русских, «слишком прочные для корабельной артиллерии» даже самых крупных калибров. К тому же британцы вполне резонно считали, что корабли русского флота Балтийского моря, используемые в качестве плавучих батарей, являлись сильным добавлением к огню береговых, крепостных батарей. Линейные парусники, стоявшие на якоре, по мощи артиллерийских залпов не уступали паровым линейным кораблям, бывшим в море.

…Однако зря было считать, что Балтийская экспедиция англо-французского флота в кампанию 1854 года была плохо подготовлена и потому оказалась полностью провальной. Что бы ни говорилось и писалось о том, союзники недостроенной русской морской крепостью на Аландах все же овладели.

История Крымской войны свидетельствует о том, что главным объектом нападения на Балтике для союзников в первую военную кампанию стали Аландские острова с недостроенной крепостью Бомарзунд, о чем они имели достоверные сведения. Овладение Аландским архипелагом преследовало политическую цель – оказать давление и подтолкнуть нейтральную Швецию к вступлению в коалиционную войну против России. Объяснялось такое просто: после окончания последней в истории Русско-шведской войны 1808–1809 годов острова отошли к России.

К тому же военные власти союзников знали, что русский Балтийский флот, преимущественно парусный, на помощь осажденному Бомарзунду не придет. Во-первых, он находился в далеком блокированном Кронштадте. Во-вторых, его прорыв из восточной части Финского залива был, несомненно, связан с большими потерями в парусниках и экипажах. В-третьих, крепость на Аландах «не вписывалась» в систему защиты столичного Санкт-Петербурга и балтийского побережья России из-за своей отдаленности: неприятель в ходе войны мог ее просто «проигнорировать». Но ему для «отчетности» нужна была эта виктория.

Почему главной операционной целью союзной Балтийской экспедиции 1854 года стал именно Бомарзунд. Ответ весьма прост: флотоводцы Непир и Парсеваль-Дешен избрали цель по своим силам, поскольку морская крепость Бомарзунд не имела большей части задуманных выше укреплений.

В силу этого овладение русской крепостью на Аландах являлось скорее всего целью политической, чем военно-стратегической. Захват Бомарзунда не взламывал защиту обороны российских берегов на Балтике, а мог только расширить состав коалиции против державы Романовых. Но Швеции не суждено было стать ее пятой по счету участницей. В европейских войнах Шведское королевство больше не участвовало по сей день.

Нападение союзного флота на Аландский архипелаг в истории имеет шведско-финское название Аландская война. Под ней подразумеваются действия англо-французов против Великого княжества Финляндского в ходе Крымской войны. Они названы войной в честь «победоносной для союзников битвы при Бомарзунде на Аландах». Этот термин в отечественной истории прижиться не мог и имел «местное значение».

Архипелаг находится у входа в Ботнический залив, в 22,5 километрах от берега Финляндии и в 37,5 километрах от берега Швеции. Самый крупный остров – Аланд. Вопрос о строительстве на нем морской крепости Бомарзунд принял решение еще император Александр I, но ее строительство началось только в 1830 году уже при новом российском самодержце. К началу Восточной войны были закончены только кирпичная двухэтажная оборонительная казарма (она имела 115 амбразур), облицованная гранитом, три из пяти башен форта, ряд других фортификационных сооружений.

То есть крепость Бомарзунд была построена всего на одну пятую часть запланированных фортификаций. А те сооружения, которые были уже построены, не имели взаимной обороны, и к тому же вокруг них оказалось много непростреливаемых пространств, то есть «мертвых зон». Эти зоны как нельзя лучше подходили для мест высадки десантных сил, в том числе и для своза пушек с кораблей на берег.

Крепость Бомарзунд в законченном виде должна была иметь на вооружении 500 орудий и 5-тысячный гарнизон. К появлению флота союзников на Балтике в крепости оказалось только 132 крепостных и 4 полевых орудия и 3 пятипудовые мортиры. Из них готовыми к бою являлись только 112 орудий с 80 зарядами на каждое. Остальные за отсутствием лафетов лежали на крепостном дворе. Пушки были малых калибров, не способных вести артиллерийские дуэли с кораблями, находившимися в море вне дальности их выстрелов.

Гарнизон насчитывал всего 2175 человек, в том числе 42 офицера и 1942 нижних чина. Начальствовал в крепости Бомарзунд 60-летний полковник артиллерии Я.А. Бодиско. Гарнизон состоял из 10-го линейного батальона, двух рот Финляндского гренадерского стрелкового полка, роты артиллеристов, военно-рабочей роты, команды 28-го Донского казачьего полка, сотни арестантов, инвалидной роты, инженерной команды. Строевых насчитывалось не более 1600 человек. Они и стали боевой силой защитников крепости.

Когда английская эскадра (49 вымпелов, 2344 орудия) под командованием английского вице-адмирала Чарльза Непира 9 июня 1854 года предстала своим авангардом перед крепостью Бомарзунд, ее гарнизон был уже приведен в боевое состояние. Войска и 66 орудий сосредочились на территории форта. Все три башни (46 орудий) были заняты гарнизонами по 2 офицера, 94 пехотинца и 16 артиллеристов в каждом. Как показал ход осады, гарнизоны башен держались стойко, «примерно».

Первую бомбардировку Бомарзунда вели английские два 48-пушечных пароходофрегата и 16-орудийный паровой корвет. Обстрел начался в 17.00. Противнику в тот день удалось только подавить огонь батареи из 4 полевых орудий. Артиллеристы форта под командованием поручика Шимановского и подпоручика Пищулина сумели несколько раз поразить корабли противника: на одном из них возник пожар, на другом пробита корма и сбита фок-мачта. В два часа ночи корабли-союзники вышли из боя, удалившись от острова Аланд.

За этот первый бой «аландцев» начальник крепости Я.А. Бодиско получил производство в генерал-майорский чин. Наград удостоились наиболее отличившиеся офицеры и нижние чины. Ордена и Георгиевские кресты были доставлены в блокированную крепость императорским флигель-адъютантом.

Когда на Балтику из Бреста пришла французская эскадра (31 корабль, 1308 орудий) под командованием вице-адмирала Александра Парсеваль-Дешена, союзники окончательно решили захватить Аландские острова вместе с крепостью Бомарзунд. Лондон и Париж поддержали такую идею, ведь речь шла о кусочке территории Российской империи.

Для проведения утвержденной операции из Франции был доставлен десантный корпус под командованием генерала Бараге д՚Илье в составе двух пехотных бригад (4 линейных полка и один егерский батальон) и полевой артиллерии (14 орудий: гаубицы, пушки и мортиры). Всего до 9800 человек, а вместе с ними около 3000 человек морской пехоты, «сухопутные войска» англо-французского флота насчитывали около 13 тысяч человек. Осадными работами руководил генерал Ниэль.

С середины июля союзная эскадра в течение двух недель вела борьбу за Аланды с гарнизоном Бомарзунда: жестокой бомбардировке подвергались его недостроенные укрепления, шли бои за острова, где в ряде мест на берег почти беспрепятственно высадились «превосходные числом» десантные силы с полевой артиллерией. В крепости не нашлось свободных полевых войск, чтобы сбросить вражеский десант в море, равно как и не было малых боевых судов (канонерских лодок) для действий в шхерах Аланда.

Ситуация для гарнизона Бомарзунда в ходе бомбардировки недостроенной крепости складывалась самая неблагополучная. Причина крылась в следующем. Дальнобойность корабельных пушек была больше, чем у береговых орудий. Поэтому артиллерия англо-французов безнаказанно разрушала морскую крепость, которая при этом не могла эффективно ответить за пределами дальности стрельбы своих орудий. Но картина менялась, когда вражеские корабли подходили ближе к Бомарзунду.

Назначенный десант начал осадные работы вокруг Бомарзунда. С 28 июля бомбардировка крепости велась уже каждодневно. Артиллерия форта и башен вела ответный огонь. В одном из случаев английский винтовой фрегат, получив девять подводных пробоин, сел на мель и его смогли стащить с нее усилиями двух пароходов только тогда, когда с фрегата сбросили в воду как лишние тяжести все орудия и иные тяжести. Фрегат, «израненное» судно, был спасен, но оказался безоружным.

29 июля союзники закончили своз осадной артиллерии на берег. Огонь орудий форта и башен слабел: защитники Бомарзунда стали беречь заряды. В стане союзников началась эпидемия холеры. 2 августа французские стрелки смогли захватить одну из башен, гарнизон которой понес большие, невосполняемые потери. Союзники возводили новые осадные батареи, не имея дефицита в снарядах разного рода. Теперь форт и оставшиеся две башни подвергались жестокой бомбардировке и со стороны моря, и с суши. В последнем случае огонь велся уже прицельный.

Союзники нашли «ключ» к облицованной, казалось бы, грозным гранитом двухэтажной оборонительной казарме, к крепостным башням. Таким «ключом» оказались длинноствольные 8-дюймовые орудия, стрелявшие прицельно 68-фунтовыми ядрами с расстояния в 500–600 ярдов. Несколько «скученных» попаданий таких ядер в одно место, и гранитная облицовочная плита отваливалась от стены. Еще несколько выстрелов – и начинали отваливаться соседние плиты. Каменная кладка за гранитной облицовкой уже не имела должной прочности.

Так в ходе бомбардировок слабела на глазах гарнизона недостроенная крепость Бомарзунд. «Гранитная» крепость от попаданий ядер оголялась, делая людей и, прежде всего, орудийные расчеты плохо прикрытыми от вражеского артиллерийского огня. И все же Бомарзунд держался до последней возможности. Один из исследователей Крымской войны, Фридрих Энгельс, с неподдельным восхищением восторгался:

«И эти стены, обладавшие столь малой сопротивляемостью, своим внушительным видом почти четыре месяца держали в страхе весь англо-французский флот!»

Здесь надо оговориться. Союзники не смогли овладеть недостроенной русской крепостью на Аландах не из-за внушительного вида двухэтажной оборонительной казармы с ее бойницами и одного вида гранитной облицовки. Причиной такой продолжительной защиты Бомарзунда видится мужество крепостного гарнизона, его стойкость, сила и меткость пушечного огня оборонявшегося гарнизона.

4 августа 1854 года союзному флоту и 11-тысячному десантному отряду (французы и меньше англичане) удалось овладеть основным русским укреплением на Аландских островах – недостроенным Бомарзундом. В час дня генерал-майор Бодиско приказал поднять над фортом, имевшим серьезные разрушения и расстрелявшим большую часть имеемого боезапаса, по решению военного совета белый флаг.

Утром того дня союзники в двухчасовом огневом бою понесли серьезные потери в судах: у двух были повреждены рангоут и корпус, а их флагманский корабль лишился трубы, грот-мачты и получил много пробоин, в том числе 11 подводных. Но это уже были «последние аккорды» битвы за Аланды.

За время осады потери гарнизона Бомарзунда составили 53 человека убитыми и 36 ранеными. Союзники, по их данным, потеряли 120 человек. Кроме того, от эпидемии холеры к концу августа они (французы) лишились около 1300 человек.

Захват Аландских островов желаемого Лондону и Парижу результата не дал: нейтралитет Швеции поколебать не удалось, поскольку в Стокгольме хорошо помнили результаты всех прежних русско-шведских войн, прежде всего Северной войны 1700–1721 годов с ее огромными территориальными утратами. И тогда шведы перестали называть Балтику «шведским» морем. Швеция отказалась от предложения англичан принять в свое владение Аландские острова, что неприятно поразило официальный Лондон. В идущей Восточной войне Шведское королевство не стало вторым Сардинским королевством: оно сохранило нейтралитет.

Тогда союзники взорвали форт и башни Бомарзунда. Французский десантный корпус 28 августа покинул Аланды и вернулся домой. 2 сентября острова покинули и англичане. Командир французского десантного корпуса за взятие крепостного Бомарзунда получил от императора Наполеона III маршальский жезл. Награждений было много.

Пленные были отправлены во Францию (генерал-майор Бодиско, 24 офицера и 932 нижних чина), а остальные – в Англию. Вопрос о размене военнопленными стороны разрешили в июне 1855 года. В Россию защитники Бомарзунда возвращались партиями морем в период с сентября 1855 года по апрель 1856 года.

По мирному договору, подписанному 16 марта 1856 года, Россия обязывалась не сооружать (вернее – не восстанавливать) на Аландских островах любого рода фортификационных сооружений. Иначе говоря, Аландский архипелаг подлежал демилитаризации. Собственно говоря, Россия в сильной морской крепости на Аландах ни тогда, ни в последующее время не нуждалась. Уничтожение недостроенной крепости не стало важной потерей для России, поскольку в середине XIX столетия Аландский архипелаг окончательно утратил свое стратегическое значение на водах Балтики.

История Восточной (Крымской) войны свидетельствует следующее. Овладение недостроенной крепостью Бомарзунд стало единственной победой союзников на Балтике. Они пытались представить его как овладение первоклассной крепостью для оправдания себя в глазах общественного мнения безрезультатных кампаний 1854 и 1855 годов огромного союзного флота на Балтике, а также посылки туда французского экспедиционного корпуса и траты огромных денежных средств.

Если в Париже взятие Бомарзунда прежде всего силой французского оружия оценили с известным восторгом, то на Британских островах, на страницах лондонских газет такого восторга не высказывалось по известной причине: Бомарзунд не был ни Свеаборгом, ни Кронштадтом, ни Санкт-Петербургом.

Так, газета «Геральд» писала о королевском флотоводце вице-адмирале Непире следующее: «Он хотел пробить кольцо сквозь ноздри грозному Левиафану и вместо кита поймал салакушку. Русские смеются, и мы смешны на самом деле».

Этой лондонской газете вторит другое не менее популярное столичное издание газета «Таймс»: «Английские пушки… шептали перед Бомарзундом, но вся Европа ждала того, чтобы голоса их раздались перед Кронштадтом или Свеаборгом… Трудно было нанести военной чести Англии на море более тяжелый удар, чем тот, который нанесли ей события в Балтийском море».

Оценивая «большую победу» союзников на Аландских островах, одна из бельгийских газет не без сарказма писала: «В Бомарзунде побеждены 2000 русских, но нельзя… скрыть, что на них напали 20 000 французов и англичан и что 400 пушек флота и двух армий восторжествовали над недостроенной казармой».

То говорилось на берегах Темзы. На берегах же Сены были довольны взятием Бомарзунда, если не сказать более. Неслучайно же командиром французского экспедиционного корпуса, отправлявшегося на Балтику, был назначен генерал Ашиль д՚Илье Бараге, в 18 лет участвовавший в Русском походе 1812 года Великой армии императора Наполеона I, а в 19 лет потерявший левую руку на войне. За взятие Бомарзунда Бараге был пожалован императором Наполеоном III в маршалы Франции и стал членом сената. Боевого соратника самого Наполеона I Бонапарта встречали в Париже с высокими почестями как участника двух русских походов французских войск.

Современники считали, что защитники Бомарзунда не запятнали чести русского оружия, честно исполнив свой воинский долг. Настроение их было боевое, а стойкость заслуживает одобрения. После возвращения из плена в Россию комендант крепости и офицеры ее гарнизона были отданы под суд. Суд признал, что гарнизон исполнял свои обязанности по долгу чести и присяги. Крепость же сдалась только после того, как потеряла возможность дальнейшего сопротивления.

В старой России о потерянном Бомарзунде, его защитниках и причинах сдачи недостроенной морской крепости противнику писалось много. Вина за ее утрату возлагалась и на высшее военное командование России и ее Балтийского флота, которое бездействовало в тех событиях. Так, историк В. Мошнин в своей работе «Оборона побережья с древнейших времен до наших дней», увидевшей свет в 1901 году, делает следующее заключение:

«…200 000 армия, стоявшая на побережье Балтийского моря, и эскадра… из трех дивизий были безучастными свидетелями того, как громадный флот с десантом в 30 000 раздавил собой 1700 человек аландского гарнизона.

Союзники высадились 27 июля. Бомарзунд пал 4 августа, т. е. прошла неделя. За это время к Аландским островам мог подоспеть флот из любого пункта Финского побережья, и положение высаженных союзниками войск было бы более критическое. Но наш флот бездействовал».

Здесь уместно заметить, что Восточная война 1853–1856 годов стала историческим финалом эпохи парусного флота, который уже отжил свой век. В той войне Балтийский флот России в своем подавляющем большинстве кораблей являлся парусным, в то время как неприятельские флоты уже были большей частью паровыми, винтовыми, быстроходными и маневренными. И к примеру, парусный фрегат не мог быть в морском бою достойным соперником пароходофрегату даже с учетом человеческого фактора.

Попытки союзников высадить другие десанты – в Экнесе, Ганге и Або – окончились полной неудачей. К слову говоря, терпя неудачу в самом начале дела, они дальше упорствовать с высадкой десанта не собирались. И уходили от берегов российской Финляндии.

Потеря Бомарзунда на Аландах могла повлечь за собой потерю крепости Гангут (Ганге). Император Николай I приказал вывести из нее гарнизон, а ее укрепления взорвать. Первым взлетел на воздух форт Мейерфельд, за ним остальные. На подрыв укреплений Гангута было истрачено 950 пудов пороха, а 86 крепостных орудий из числа морально устаревших были затоплены в заливе.

Осенью (в сентябре) 1854 года союзные английская и французская эскадры из-за установившейся штормовой погоды (так было всегда) покинули Балтийское море. Их корабли нуждались в текущем ремонте, пополнении различных запасов, а экипажи – в отдыхе и пополнении.

К концу первой военной кампании на Балтике оборона Кронштадтской крепости и защищаемого ею Санкт-Петербурга еще более усилилась. На мысе Лисий Нос близ Сестрорецка была построена гавань, которая прикрывалась редутом. Гавань предназначалась для базирования двух батальонов канонерских лодок (всего намечалось построить 64 единицы). Канонерки предназначались для артиллерийского прикрытия минных заграждений Северного фарватера.

В декабре началось строительство первых 15 канонерских лодок. Их корпуса делались из дуба и сосны на верфях Галерного острова, Кронштадта и Нового Адмиралтейства. Строились они по проекту 17-тонной трехпушечной канонерки с винтовым двигателем. На носу и корме устанавливалось по одной 68-фунтовой пушке, а в средней части – 36-фунтовая длинноствольная пушка.

…В 1854 году, как и ожидалось, основные усилия союзного флота англо-французов были направлены на «истребление» военно-морских крепостей России у входа в Финский залив и в его восточном «окончании». То были действия против Бомарзунда, Свеаборга, Выборга и, самое главное, Кронштадта, за которым «скрывался» Санкт-Петербург. Британскому флотоводцу Непиру предписывалось упрочить свое положение в Финском заливе.

Что же касается балтийских берегов Финляндии, Эстляндии и Лифляндии (современных Эстонии и Латвии) с Ревелем, Ригой и Таллином, то о каких-то массированных атаках со стороны моря, сильных десантах и жестоких бомбардировках говорить не приходилось. Речь могла идти только о попытках высадиться на берег и разорении (грабеже) прибрежных поселений.

Финляндия, прибалтийские губернии были объявлены на военном положении в самом начале 1854 года. Принимались меры по укреплению старых крепостей и созданию отрядов добровольцев-ополченцев для ведения береговой обороны. Здесь были определенные трудности. Скажем, Ревель как крепость уже давно потерял свое прежнее значение, а его укрепления много лет не ремонтировались и не усиливались. Но против Ревеля, равно как и против Нарвы с Ригой, адмиралы англо-французов серьезных военных действий не предпринимали, то есть не проявляли «пристального интереса к их взятию».

Схожая ситуация была и с обороной побережья Финляндии со стороны Ботнического и Финского заливов. Первоначально на побережье Великого княжества Финляндского находилось 12 тысяч русских войск, ряды которых первое время пополнялись только за счет добровольческих формирований местного населения.

Но добровольцы были не только из числа местного населения, финнов и шведов. Еще в апреле 1854 года император Николай I в высочайшем указе Правительствующему сенату повелел:

«В видах усиления мер к охранению окрестных берегов Финского залива, признав за благо сформировать резервную гребную флотилию, повелеваем:

1. Для укомплектования оной гребцами образовать четыре дружины морского ополчения.

2. Дружины сии составить вызовом охотников в губерниях: С.-Петербургской, Новгородской, Олонецкой и Тверской.

3. Принятие должных мер по устройству сего ополчения возложить на комитет из управляющего морским ведомством его императорского высочества великого князя Константина Николаевича и министров: государственных имуществ, уделов и внутренних дел».

Первая стычка с союзниками (англичанами) произошла на финских берегах Ботики только в мае 1854 года у населенного пункта у Акенаса (ныне Таммисаари), и ожесточенностью она не отличалась. Но это был сигнал для защитников западного побережья современной Финляндии, а для британского командования – «пробой пера».

Показательный факт. Российская сторона не стала захватывать в качестве призов торговые суда противной стороны, находившиеся в ее портах и водах. В конце апреля Министерство финансов России объявило о правилах судоходства в русских портах для английских и французских купеческих судов. Им предоставлялся 6-недельный срок начиная с 25 апреля, а в портах Белого моря (в Архангельске) со дня начала навигации, для загрузки и отплытия в чужие края. Задержаны были без конфискации два английских торговых судна – «Анна Маклистер» в Кронштадте и «Вильгельм Бродерик» в Ревеле – «до выяснения обстоятельств».

Торговля России с Британией была важна для первой (и для Англии тоже), поэтому даже в условиях начавшейся Восточной войны ее пытались продолжать по мере возможности. Такой факт. Когда англичане в мае 1854 года сообщили через торговый дом Коха в Ревеле, что они не намерены блокировать Архангельский порт (но все же они его блокировали), так как оттуда вывозится в их Шотландию овес, то император Николай I дал распоряжение не пресекать такое торговое дело.

Английский флот, первым из союзных сил, войдя в Балтийское море, направился в Финский залив, в начале мая отрядил из своего состава две самостоятельные небольшие эскадры. Контр-адмирал Плумридж с 4 пароходофрегатами был направлен в Ботнический залив к берегам Финляндии. А три вооруженных парохода ушли к Либаве (ныне Клайпеда, Латвия), чтобы блокировать побережье Курляндии и вход в Рижский залив. Затем там появились и французские корабли.

О том, как действовали в тот год у финских берегов грабители-англичане (занимавшиеся «истреблением торговли»), вошедшие в Ботнический залив, свидетельствует эстонский историк Эйнар Вяря. Он пишет следующее:

«Эскадра адмирала Плумриджа совершила опустошительный рейд по прибрежным финским городам Ботнического залива. После этого рейда шведскоязычное население этих городов стало называть английского адмирала Грабеж. Первой жертвой стал порт Брахестад (Раахе). Англичане сожгли там портовые строения, запасы и корабли. После этого был предан огню порт в Улеаборге (финское название – Оулу).

25 мая 1854 г. противник сделал попытку высадиться в Коккала. Англичане сперва начали переговоры, требуя дать им возможность беспрепятственно сжечь порт и другие объекты военного значения. Местные жители ответили отказом, после этого английский отряд отправился на свои корабли, где экипажи стали готовиться к нападению. Жители города были полны решимости дать отпор.

Поздно вечером противник начал атаку, но оказался под неожиданным для него активным огнем. После 45-минутной стычки враг отступил, увозя за собой два поврежденных баркаса. Третий баркас с 22 английскими военнослужащими был взят в плен. По заявлению англичан, они потеряли 3 офицера и 12 матросов, около 30 человек было ранено. Обороняющиеся обошлись 4 легкими ранеными и одной убитой лошадью.

После этого серьезных попыток десанта эскадра Плумриджа не предпринимала…»

В Брахстаде англичане беспрепятственно высадили десант на восьми шлюпках, вооруженных гаубицами малого калибра, и восьми лодках меньшего размера. Они сожгли здесь тринадцать строящихся кораблей, смолокуренный завод со смольницей, принадлежавшие купеческой гильдии соседнего Улеаборга.

Когда англичане высадились в Улеаборге, то здесь они среди прочего сожгли 7000 бочек смолы, заказанной и уже оплаченной… английскими торговцами. (Всего в ходе того пиратского рейда контр-адмирала Плумриджа было сожжено 16 460 бочек со смолой.) По оценкам властей Улеаборга, в результате поджогов и «изъятия товаров» городу и его жителям был причинен ущерб в размере 380 969 рублей 98 копеек.

Добычей экспедиции отряда пароходофрегатов контр-адмирала Плумриджа в Ботнический залив стали 46 судов (в основном рыбацких и мелких каботажных судов). Англичанам на берегах Ботики удалось разорить несколько беззащитных прибрежных селений. В донесении командующего британской эскадрой Чарльза Непира в Лондон эти 46 судов назывались истребленными, а также указан материальный ущерб, нанесенный здесь России, на 4 миллиона рублей в виде запасов дегтя, смолы, дерева и корабельных принадлежностей.

Подобным образом действовали главные силы союзников в доступной им части Финского залива. Они захватывали «частные суда и баркасы», находившиеся в прибрежном плавании. Так, 14 июня у Сойкиной горы они завладели мелким купеческим судном. 21 сентября один из военных пароходов, стоявших перед Ревелем, взял на буксир купеческое судно и увел его с собой. Известно, что к 8 мая англо-французы захватили в Балтийском море около 80 финских и русских торговых судов. «Во избежание потери своих кораблей судовщики старались завести их в нейтральные порты или в крайнем случае продать».

Захватывая торговые суда с грузом или пустые, союзники не гнушались и рыбацкими судами даже малых размеров, нападая на прибрежные селения и мызы, высаживая десанты на эстонские острова. Так, не раз англо-французы высаживались на остров Нарген (Найссаар) близ Ревеля. Так, 21 июня с двух неприятельских пароходов, подошедших к Наргену, был высажен десант в 60 человек (30 нижних чинов, 20 гардемаринов и 10 офицеров) во главе с адмиралом. Они «похозяйничали» в деревянных строениях, умышленно подожгли лес на острове, сняли с Наргенского маяка оловянную крышу и увезли ее с собой. 9 августа союзники сожгли на острове дом местного лесника и увезли на пароходы «заборы с сенокоса и выжженные уголья».

В прибрежных деревнях союзники забирали у крестьян разного вида продукты питания: «…По признанию самих наргинских жителей, англичане обращались с местными крестьянами лучше, чем французы, платя, хоть и не сполна, за забираемые продукты, тогда как французские солдаты брали все даром и нередко били жителей».

Повсеместно уводились с собой мореходные баркасы. Смотритель Сескарсского маяка унтер-офицер Юргенс в рапорте директору балтийских маяков генерал-майору Баранову писал, что после отбытия от острова вражеской эскадры «…в деревне в крестьянских домах и амбарах все двери, оконные рамы и всякая мелочь изрублены, в кирхе сорвано с алтаря красное сукно».

…На третий год войны – 1855-й в Балтийское море вновь вошли во всей своей силе две объединенные союзные эскадры. С 16 мая война на море под Кронштадтской крепостью возобновилась. Теперь путь неприятелю преграждали новые минные заграждения и огонь 893 крепостных орудий (против 814 в прошлом году). Из них 79 были большой мощности – 2–, 3– и даже 5-пудовых бомбических пушек и мортир, дальность стрельбы которых достигала 4 километров.

Английская экспедиционная эскадра состояла из 62 вымпелов (17 винтовых линейных кораблей, 30 пароходофрегатов, 15 других судов) под командованием вице-адмирала Ричарда Дондаса, который сменил на этом посту адмирала Непира, снятого с должности с обвинением в неудачах кампании 1854 года в Балтийском море. Первый лорд британского Адмиралтейства Джемс Грэхем считал Непира главным виновником неудач британского флота и обвинял его в невыполнении приказов Адмиралтейства.

К слову сказать, сам сэр Джемс Грэхем был снят с высокой должности за то же самое в следующем, 1855 году. Это позволляет утверждать, что вина в неудачах королевского флота на Балтике крылась не только в неудачах адмирала Непира, но и в «смелых приказах» лондонского Адмиралтейства, решившего в войне на Балтике «прыгнуть выше своей головы». С любым противником, как свидетельствует военная история, считаться следует всегда.

Французская экспедиционная эскадра состояла из 8 вымпелов (3 линейных кораблей, 2 пароходофрегатов и 3 других судов) под командованием контр-адмирала Ш. Пено. Французские корабли подошли к острову Котлин 18 мая, то есть на второй день после того, как здесь бросила якоря английская эскадра.

Перед адмиралами Дондасом и Пено стояла трудная задача, практически невыполнимая. Она была повторением того, что приказывалось в прошлом году британским Адмиралтейством адмиралу Непиру. Академик Е.В. Тарле в своей работе «Крымская война» по этому поводу пишет следующее:

«…Наполеон (император Наполеон III) требовал, чтобы на этот раз окончилось не бесполезной прогулкой по Финскому и Ботническому заливам. Английская пресса во главе с «Таймсом» всячески старалась подбодрить Дондаса и внушить ему, как необходимо действовать энергично…

Газета «Таймс» в номере от 3 апреля, когда он только собирался отплыть в Балтийское море, писала: «Новый командир адмирал Дондас… каковы бы ни были его инструкции, знает, что он должен сделать больше, чем адмирал Непир.

Если же он не сделает больше, то в ноябре получит приказ спустить свой флаг, имея мало надежды когда-либо снова его поднять. Такова миссия, которую королева дает сегодня флоту, посылая его в роковое странствие. Нужно больше пытаться сделать, больше подвергаться риску, идти дальше и теснее сближаться (с противником), меньше думать о потере кораблей и людей и гораздо больше о нанесении ущерба и поражений врагу».

Другими словами: «…Возьми Кронштадт, чего бы это ни стоило!..»

Союзные эскадры блокировали русский Балтийский флот в Финском заливе. Они подошли к острову Котлин и стали на якорь напротив Толбухина маяка. Англичане прибыли сюда уже 16 мая, французы – 18 мая. Их адмиралы сразу же провели «служебное заседание», на котором обсуждались варианты взятия Кронштадтской крепости. Сил у них имелось в новой кампании заметно больше (около 70 вымпелов): британское Адмиралтейство выделило вице-адмиралу Дондасу более многочисленную эскадру, чем адмиралу Непиру. Но задачи перед ней ставились прежние.

Прежние, кроме одной: речь о высадке десанта у Кронштадта уже не шла, поскольку император Наполеон III отказался отправлять в Балтику как десант пехоту, которая требовалась в Крыму. К тому же он был доволен «доблестью» французов при захвате Бомарзунда и Аланд: его имперское самолюбие было вполне удовлетворено. Ответный удар России за взятие Парижа в 1814 году был нанесен потомком Наполеона I.

Союзному командованию теперь оставалось одно: подступить как можно ближе к Кронштадтской крепости, подвергнуть ее жестокой бомбардировке с моря и попытаться разрушить как таковую. Тогда морские ворота к Санкт-Петербургу для них будут открыты и последним препятствием станут береговые батареи в устье Невы.

Однако и для бомбардировок Кронштадта в кампании 1855 года дело не дошло. Когда корабли союзников стали заниматься разведывательными действиями, то они сразу же столкнулись с передовыми минными заграждениями русских. После подрыва нескольких (4) кораблей на русских минах у Кронштадта союзный флот активности не проявлял. Все они подорвались на заграждении из ударных мин Эммануила Нобеля с их малыми зарядами, в силу чего ни один из четырех кораблей на морское дно не пошел.

Есть описание одного из этих случаев. Автором этого документа является французский военный исследователь Базанкур, который был очевидцем одновременного подрыва двух союзных кораблей, и сам являвшийся «пострадавшим». Базанкур подробно рассказывает, как это случилось.

Дело обстояло так. В мае 1855 года, сразу после сосредоточения союзных эскадр перед Котлином, английский пароходофрегат «Мерлин» с контр-адмиралом Ш. Пено и несколькими командирами союзных кораблей на борту вышел на разведку в район Кронштадта. Пароходофрегат сопровождали как боевое охранение французский паровой фрегат «Ассас» и два английских парохода «Дривер» и «Фирефли».

Когда до Кронштадтской крепости оставалось всего 2,5 мили, «Мерлин» неожиданно для всех, находившихся на борту пароходофрегата, подорвался на передовом русском минном заграждении. То есть это были не плавающие мины, которые самым бдительным образом высматривались с мостика и носа корабля при всех его движениях перед Кронштадтом. Француз Базанкур пишет следующее:

«Сотрясение было настолько сильным, что можно было опасаться, что судно получило течь. К счастью, этого не случилось; капитан Сулливан проложил курс дальше от берега и снова начал движение на этот раз малым ходом, чтобы ослабить действие подрывных машин, которые судно еще могло встретить на своем пути.

Действительно, едва прошло несколько минут, как снова раздался взрыв, опять в передней части судна, затем последовало сотрясение, еще более сильное, чем в первый раз. К счастью… незначительная пробоина, обнаруженная в обшивке судна, была легко и быстро исправлена.

Но было очевидно, что в этих прибрежных водах противник установил большое количество адских машин; поэтому поспешили выйти из этих вод, принимая все меры предосторожности и постоянно делая промеры…»

После двойного подрыва пароходофрегата на русских минах подорвался сопровождавший «Мерлин» английский пароход «Фирефли». Это также случилось на глазах Базанкура:

«…У его форштевня также раздался взрыв, вызвавший на море такое волнение, что хотя «Мерлин» был удален от «Фирефли» более чем на один кабельтов, однако действие этого взрыва ощущалось на корвете. Глаза всех были с тревогой обращены на пароход. Но так же, как и «Мерлин», «Фирефли» благополучно ушел…»

После этих событий на подступах к Кронштадтской крепости перед союзным командованием встала проблема преодоления русских минных заграждений, расположение которых можно было определить только собственными потерями. Вице-адмирал Дондас нашел способ борьбы с таким препятствием: союзники попытались наладить «вылавливание» мин со шлюпок. Но это дело под огнем русских береговых батарей и канонерских лодок, которые прикрывали минные заграждения, оказалось крайне опасным. Но иного способа с подводными минами в то время еще не знали.

Английское и французское командование сильно опасалось того, что на других минных заграждениях противника могли стоять мины с более мощными зарядами. В действительности оно так и было.

Как бы там ни было, но биограф британского флотоводца Дондаса написал, что одним из главных дел его героя в 1855 году в водах Балтики было «…вылавливание малых мин, погруженных в большом количестве в северном проходе к Кронштадту».

Что из себя представляли русские морские мины, которые неприятель называл «адскими машинами»? В одном из шведских морских изданий (статья опубликована в 1856 году) так описывается конструкция мин, «выловленных» англичанами перед Кронштадтом:

«Машины эти сделаны из цинковых листов, имеют форму конуса, высотою 22 дюйма, диаметром основания 16 дюймов… всыпается порох в отделение, находящееся в верхней части конуса. Скляночка заполнена крепкою водкою. Когда задвижка проникает в зажигательную трубку… опускается и разбивает скляночку, которая при этом изливает содержащуюся в ней жидкость на находящийся ниже ее потассий с бумажным порохом, воспламеняет эти вещества, и затем самый порох».

Одновременно с морскими (пиротехническими) минами Эммануила Нобеля в Финском заливе ставились мины конструкции Б.С. Якоби. Вторые оказались лучше, чем первые: более эффективные, удобные в использовании и менее опасные для их постановщиков из числа флотских минеров. Неслучайно академик А.В. Тарле писал:

«Уже в летнюю кампанию 1854 г. оказалось, что мины Нобеля не могут сравниться с минами Якоби. В них подмок порох, многие сорвались с так называемых минрепов, некоторые взорвались и поранили русскую команду».

Интересен такой факт. Одна из выловленных англичанами в Финском заливе перед Кронштадтом мин Нобеля по сей день хранится в экспозиции британского Национального морского музея в Гринвиче как память о Восточной (Крымской) войне в водах Балтики.

Морские мины как оружие военного флота России в Крымской войне какой-то новинкой не являлись. Первое испытание морской мины Нобеля состоялось в 1842 году: опытный взрыв провели на реке Охте. После этого российское правительство купило изобретение, и вскоре в окрестностях Санкт-Петербурга около Сампсониевского моста появился «Механический колесный завод» с литейными мастерскими. Морские мины изготовлялись фирмой «Э. Нобель и сыновья». На этом же заводе изготовлялись паровые судовые машины мощностью от 200 до 500 лошадиных сил.

В силу «неприступности» Кронштадта в войне на море действия союзного флота Англии и Франции на Балтике в основном ограничивались блокадными действиями, артиллерийскими обстрелами балтийского побережья России и стремлением нанести максимальный вред ее коммерческому судоходству, судостроению и любым портам, большим и малым. Нападениям с моря подлежали даже небольшие гавани, в которых стояли большие мореходные лодки местных рыбаков.

Только в конце июля 1855 года союзные эскадры безуспешно попытались захватить Гельсингфорс (ныне Хельсинки, столица Финляндии) и прикрывавшую его крепость Свеаборг. Несколько разрушенных в ней зданий и менее 60 человек убитых в ходе жестокой бомбардировки не шли ни в какое сравнение с захватом недостроенного Бомарзунда и Аландских островов в 1854 году. Академик А.Е. Тарле так описал вторую военную кампанию на Балтике:

«…В 1855 г., когда русское командование серьезно подготовилось к встрече врагов, Кронштадт стал неприступен. Адмирал Пэно прямо доложил в Париж, что кронштадтская эскадра располагает многочисленными канонерками, которых еще не было в 1854 г., и что вообще союзному флоту нужно думать о собственной безопасности в Финском заливе.

Таким образом, дело свелось (5 июля) к бомбардировке неукрепленного города Ловизы небольшой эскадрильей (эскадрой) капитана Эльвертона, потом к бомбардировке Транзунда (13 июля), причем русские на этот раз очень метко отстреливались. Через неделю Эльвертон бомбардировал батарею Фридрихсгаля, но русская артиллерия отогнала его суда.

После этого решено было напасть на Свеаборг (Виапори или Суоменлинна) и снести все его укрепления с лица земли. Но для этого Дондас отвел свой флот к Наргену, чтобы там подождать прихода французских сил и повести атаку на Свеаборг сообща.

Английский флот, подошедший к Свеаборгу 26 июля (7 августа), был огромен и состоял из 10 винтовых пароходов, 10 колесных, из 16 бомбард и 16 канонерских лодок, имел и несколько парусных судов. Французская эскадра, сопровождавшая англичан, состояла из трех крупных винтовых судов (с артиллерией в общей сложности из 180 орудий), из четырех винтовых судов поменьше, из восьми канонерских лодок, пяти бомбард и нескольких парусников. Хотя из всей этой эскадры, как явствует из донесения русского командования, непосредственное участие в военных действиях приняли не все перечисленные тут неприятельские суда, но оказались зато, по-видимому, и какие-то неупомянутые…»

28 июля 1855 года неприятельский флот (по Тарле), подошедший к Свеаборгу, действовал в составе десяти линейных кораблей, семи парусных фрегатов, семи паровых фрегатов, двух корветов, одного брига, четырех судов «особой конструкции (так они названы в русском донесении), шестнадцати плавучих батарей, около двадцати пяти канонерских лодок, двух яхт и трех транспортов. Рано утром союзники начали выстраивать боевую линию для артиллерийской атаки Свеаборга.

Боевая линия неприятельской флотилии оказалась в расстоянии от трех до четырех верст от внешней линии свеаборгских укреплений. Более мелкие суда (бомбардирские и канонерские лодки) расположились несколько ближе, будучи на ходу, а крупные корабли (линейные и фрегаты), встав на якорь, – «вне всякой досягаемости для самых крупных выстрелов».

Постановка линейных кораблей и фрегатов на предельной дальности стрельбы от крепостных батарей говорила о том, что союзники боялись минной опасности. Действительно, в районе Свеаборга было выставлено несколько заграждений из 994 морских мин. Подобные минные заграждения в начале Восточной войны в балтийских водах выставлялись не только под Свеаборгом и Кронштадтом, но и у Ревеля и Усть-Двинска.

Неприятель открыл огонь по Свеаборгской крепости в 7 ¹/₄ утра. Огонь был направлен на батареи крепости, на форты Вестер-Сворт и Лонгерн и на остров Друмсэ в бухте. Стрельба шла непрерывными залпами. Англо-французы с утра начали производить попытки высадки десанта на этом острове, но русские отгоняли десантные гребные суда метким ружейным огнем: у гарнизона острова были штуцеры. В два часа дня союзники прекратили стрельбу и отошли. Пожары в крепости начались не сразу, а лишь с десяти часов утра.

Как правильно разгадал командующий русскими войсками под Свеаборгом генерал-лейтенант А.Ф. Сорокин вражескую тактику, союзные адмиралы убедились, что укрепления крепости не поддаются артиллерийскому огню, так как ответные залпы «не умалялись». Поэтому они решили прибегнуть к иной тактике: разгромить и сжечь самый город, то есть те большие дома (трехэтажные в тогдашнем Свеаборге не были редкостью), которые являлись такой удобной мишенью для дальнего прицела. Англо-французы вознамерились разрушить сам город: в таком случае их адмиралам было чем отчитаться за кампанию 1855 года перед стоящей над ними властью.

Стало ясно, что неприятельский флот обладает большим числом орудий крупного калибра, а значит, дальнобойных. Русским батареям уже в начале боя приказано было не тратить понапрасну снарядов, стреляя в линейные корабли, до которых эти снаряды не долетали, а открывать огонь только при соответствующем приближении неприятельских судов к свеаборгским фортам.

«Приказание это было исполнено с тем достохвальным хладнокровием, которое отличает всякую хорошую артиллерию, и с таким успехом, что стоило только какому-либо из неприятельских судов выдвинуться вперед из занимаемой им боевой линии, чтобы быть принужденным меткими выстрелами с наших укреплений с поспешностью отходить назад… множество обломков, плавающих в различных местах, свидетельствуют о том, что каждое приближение к крепости обходилось неприятелю не без потерь и повреждений для его судов».

Пожары в городе все усиливались; с их тушением не справлялись. Главные пороховые погреба отстоять удалось, но четыре запаса чиненых бомб на Густавсверде взлетели на воздух, так как хранились в легко пробиваемых бомбами старинных помещениях еще шведского времени.

После некоторого перерыва неприятельские корабли снова приблизились к Свеаборгу. Кроме бомб они стали осыпать город зажигательными ракетами. Но русские батареи очень деятельно и успешно противились приближению неприятеля к островам Скансланде, Кунгсгоммеи, а также к укреплению Лонгерн и к очень активно ведущему огонь русскому 70-пушечному линейному кораблю «Иезекииль» (командир – капитан 1-го ранга Бровцын 2-й).

На другой русский линейный корабль – 120-пушечный «Россия» было возложено труднейшее поручение: продольно обстреливать Густавсвердский пролив, не подпуская с этой стороны к крепости неприятельские суда, в том числе с десантом. Навесным огнем неприятеля корабль был временно выведен из строя, получив много пробоин: «бомбы разрывались внутри корабля, и одна из них дошла почти до крюйткамеры, а потому… ночью корабль был отведен из-под выстрелов».

Линейный корабль-парусник «Россия» был спасен исключительно распорядительностью своего командира капитана 1-го ранга Поклонского и бесстрашием команды, с риском для жизни погасившей огонь, который уже подбирался к пороховому погребу после разрыва бомбы. Однако непоправимой беды не случилось.

При организации обороны Свеаборгской крепости линейные корабли «Россия» и «Иезекииль», а также фрегат «Цесаревич» с бригадой больших гребных канонерских лодок прикрывали глубоководные проливы среди островов у Свеаборга. В мелководных проливах в качестве заграждения были затоплены старые корпуса судов – блокшивов, а также уже негодных к использованию канонерских лодок.

В ночь с 28 на 29 июля бомбардировка не смолкала, и к тем орудиям, которыми действовали корабли, прибавилась еще мортирная батарея, устроенная неприятелем на небольшом скалистом островке Лонгерн. Эта батарея и артиллерия с судов стали с раннего утра 29 июля упорно бить по укреплению Стура-остер-свард – и там вспыхнули пожары, охватившие деревянные портовые здания со всеми постройками и складами. Борьба с возгораниями заметного успеха не имела.

Одновременно страшная опасность нависла над Густавсверде. Предоставим слово донесению очевидца: «В 10 часу утра загорелась крыша на капонире в Густав-Сверде, где хранились бомбы и заряды. Видя близкую опасность для Цистернской батареи и всего Густав-Свердского укрепления, генерал-лейтенант Сорокин вызвал охотников. Все офицеры, находившиеся в это время у Цистернской батареи, первые подали пример готовности, за ними последовали нижние чины и, несмотря на огонь неприятеля, направленный в это время преимущественно на капонир, пожар быстро был потушен. Первый вскочивший на крышу для тушения огня был фейерверкер артиллерийского гарнизона Михеев».

«Весь день 29-го, ночь с 29-го на 30-е гремела канонада. Она утихла лишь к пяти часам утра 30 июля. 30-го огонь ослабел. 31 июля неприятель явно начал делать приготовления к уходу, и русские заметили, что после полудня 31-го союзники срыли свою импровизированную мортирную батарею на островке. Ночь прошла спокойно, а 1 (13) августа неприятельская эскадра отошла от крепости и скрылась в южном направлении…»

Атака на крепость Свеаборг желаемого результата англо-французам не дала. Массированная бомбардировка велась с предельной дальности, поэтому ущерб, нанесенный укреплениям «с военной точки зрения… был ничтожен». О какой-то попытке высадить десант в окрестности крепости речь не шла, хотя вражеские канонерки в те дни постоянно меняли свое местонахождение. 45-часовая бомбардировка Свеаборга с моря стала, по сути дела, последним всплеском активности союзных эскадр на Балтике.

Интенсивность артиллерийского огня была такова, что «английские и французские мортиры и бомбарды уже вышли из строя почти все». Союзники сделали по Свеаборгу до 20 тысяч выстрелов, в том числе пустили около 700 кангреновых зажигательных ракет. Из этого числа собственно по Свеаборгу и прилегающим к нему батареям Гельсингфорса было выпущено около 17 тысяч выстрелов, по Сандхамиу – свыше 3 тысяч, по острову Друмсэ – около одной тысячи. Причем эти цифры названы «по приблизительному и самому умеренному расчету».

Союзники посчитали, что после такого многодневного шквала артиллерийского огня в русской Свеаборгской крепости «разрушено все, что только можно разрушить». Поэтому утром 30 июля адмирал Ричард Дондас и вице-адмирал Пэно приказали прекратить огонь, посчитав, что свою задачу их эскадры успешно выполнили: дым пожарищ в Свеаборге с моря был хорошо виден.

За несколько дней такой жесточайшей бомбардировки свеаборгский гарнизон понес малые потери: среди нижних чинов – 44 убитых и 110 раненых, ранено штаб-офицеров два, обер-офицеров три, контужено – штаб-офицеров четыре, обер-офицеров – двенадцать, нижних чинов – восемнадцать. По финским данным, погибших оказалось 56 человек и 204 раненых. Потери союзников в людях неизвестны.

Крепостной гарнизон Свеаборга, которым командовал генерал-лейтенант А.Ф. Сорокин, выстоял в ходе жестокой бомбардировки с моря, не дав неприятелю ни малейшего повода для высадки десанта. Свеаборгская операция англо-французского флота стала самой крупной в кампанию 1855 года.

В третий год войны союзники продолжили действия против российского берега Ботнического залива. Но их попытки высадить десант в городах Ваза, Якобстад (Пиетарсаари) и Карлеби (Кокюла) закончились полной неудачей. Огнем с берега была отражена попытка двух английских кораблей и двух канонерских лодок войти в устье полноводной Наровы. Столь же безрезультатным стало их появление у устья Даугавы (Рига неприятеля не увидела) и перед городом Пернау (Пярну).

После Свеаборга еще были случаи, когда отдельные неприятельские суда подходили к берегам, чтобы обстреливать с моря небольшие населенные пункты. То есть они «занимались обстрелом прибрежных домов». Но это были кратковременные бомбардировки чужого берега с высадками небольших десантных отрядов с целью получения провианта: союзники со снабжением испытывали большие трудности. У местных крестьян и помещиков быки, свиньи, овцы, гуси, зерно, масло и прочее или отбиралось силой, или покупалось по назначенным англо-французами ценам, всегда весьма низким.

Но были и более серьезные набеги. Так, британский военный корабль в первых числах июня зашел в порт города Раумо с целью сжечь находившиеся там суда. Но когда десант стал занимать гавань, то ему пришлось сразу же вступить в бой с казачьим отрядом и местными ополченцами. После того как десантники, успев сесть в лодки, бежали на свой корабль, англичане начали бомбардировку города, сделав не менее 200 пушечных выстрелов, но так и не «сотворив» в Раумо серьезных разрушений. Его защитникам отвечать было нечем.

В конце того же июня месяца уже два союзных корабля бросили якоря на рейде Раумо. В город, который подвергся еще большей бомбардировке, был высажен десант, который далеко от гавани не выдвинулся. Сам Раумо сильно не пострадал, но в его порту оказалось сожжено и разрушено 54 различных строения. При этом, как и всюду, уничтожались любые плавсредства.

На том Балтийская кампания 1855 года и завершилась. В конце ноября англо-французский флот покинул воды Балтийского моря. На этот дальний поход союзных эскадр, оказавшийся малоэффективным, были потрачены огромные средства, в пересчете на русские золотые рубли – около 1,5 миллиона. И это тоже было поставлено в вину союзным адмиралам, которым, по сути дела, нечем было отчитаться перед Адмиралтейством Британии и императором французов Наполеоном III. В Кронштадт снова не «влетел» ни один артиллерийский снаряд.

Донесения о бомбардировке Свеаборгской крепости, отправленные в Лондон и Париж, первоначально вызвали там ликование. Однако вскоре стало ясно, что огромный союзный флот совершил в 1855 году опять бесславный поход в Балтийское море. В лондонских и парижских газетах восторженный тон публикаций заметно упал. Теперь в них писалось иное:

«Великолепный и огромный флот… высланный при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом… Свеаборгские укрепления остались нетронутыми, а русские военные суда не уничтожены».

При этом подчеркивалось, что четырехмесячное содержание английского флота в Балтийском море, ознаменованное только бомбардировкой Свеаборга, обошлось королевской казне не менее 250 миллионов франков (или до 75 миллионов российских рублей). Лорды из британского Адмиралтейства эту сумму или замалчивали, или в нее не верили, ставя под сомнение.

Когда осенью 1855 года английская эскадра вице-адмирала Ричарда Дондаса возвратилась в гавани Британии, то о викториях, одержанных в прибрежных водах России, лордам Адмиралтейства докладывать было, в общем-то, нечего. Оставались надежды только на третью военную кампанию, то есть на 1856 год, но она не состоялась.

Завершение Крымской войны на Балтике не осталось без сдержанного внимания в трудах историков старой России. Один из них, официальный военный историограф генерал-лейтенант М.И. Богданович, описал то событие без эмоций и удивительно кратко:

«По возвращению союзного флота к Наргену контр-адмиралы Дундас и Пено, считая кампанию оконченною, довольствовались высылкою легких судов к различным пунктам Финского и Ботнического заливов; эти экспедиции не имели – да и не могли иметь – никаких результатов, кроме разорения построек и случайного истребления мирных жителей; с войсками же нашими у союзников не произошло ни одной замечательной встречи.

В начале (половине) августа были отправлены в Англию и Францию все пришедшие в негодность бомбарды; затем постепенно уходили прочие суда, так что в начале ноября оставалась у Наргена лишь небольшая эскадра, да и та, при наступлении первых морозов, отплыла к Килю».

…Когда пришло известие о падении Севастополя (уходе его защитников на Северную сторону), работы по укреплению Кронштадта стали вестись активно: возводились новые фортификационные объекты, в том числе батарея на искусственном острове, совершенствовались минно-артиллерийские позиции, в строй входили новые канонерские лодки. Сваи для возведения фортификаций забивались многими десятками тысяч. На острове Котлин укрепления вне крепостной ограды соединили между собой конно-железной дорогой. Были дни, когда на оборонительных сооружениях Кронштадтской крепости трудилось до 19 тысяч человек.

В 1855 году фортификационные работы велись быстрыми темпами. Фактический руководитель инженерного ведомства Военного министерства генерал-адъютант Э.И. Тотлебен осуществил главную цель последнего русского царя и первого всероссийского императора Петра I Великого: оборонять морской форпост Санкт-Петербурга, новопостроенной столицы государства, выдвинутыми вперед нее укреплениями.

Кронштадт был не просто сильной, а мощной морской крепостью для своего времени. Поэтому основой его силы являлся военный флот. К весне 1856 года из 54 492 человек, составлявших его внушительный гарнизон, 32 135 человек относились к морскому ведомству. В гаванях главной морской крепости России стояли 11 кораблей и фрегатов, а также 10 пароходов (пароходофрегатов). На их борту находилось 811 орудий, большей частью крупных калибров.

Но это была еще не вся корабельная артиллерия. Блокшивный отряд, состоявший из 15 старых кораблей, имел на вооружении 762 пушки. Эти корабли можно было назвать плавающими батареями, поскольку для морского боя они уже не годились, но были способны своим огнем (одного борта) заметно подкрепить артиллерию кронштадтских фортов.

Теперь уже три батальона канонерских лодок базировались в расширенной к тому времени военной гавани Лисьего Носа, а еще два – в военной гавани. На их палубах стояло 480 орудий. Такое число канонерских лодок делало минно-артиллерийские позиции под Кронштадтской крепостью более прочными и неодолимыми для противника.

На Балтике Россия не проиграла в Восточной (Крымской) войне во многом благодаря неприступности Кронштадтской крепости, ее минно-артиллерийским позициям и стойкости ее гарнизона и корабельных экипажей. Санкт-Петербург на всем протяжении войны оставался в неприкосновенности. Минные заграждения значительно усилили крепость, которая по мощи артиллерии в полтора раза превзошла довоенный уровень.

Неслучайно один из виднейших исследователей отечественного флота в старой России Н.Л. Кладо в своей работе «О приморских крепостях с точки зрения флота» высказался о том, что морская крепость Кронштадт выиграла для Отечества все кампании Крымской войны в Балтийском море потому, что:

«Приморская крепость, которой за всю войну не придется сделать ни одного выстрела, из-за того что неприятель будет считать для себя невыгодным вступить с ней в состязание, наилучшим образом исполнит свою задачу».

Действительно, все главные события, сражения Крымской войны на Балтике должны были состояться именно под стенами Кронштадтской крепости. Но этого не случилось. Мощнейший англо-французский флот, которого не видело Черное море, был практически парализован минным оружием, созданным русскими учеными в условиях технической отсталости николаевской крепостной России.

Непосредственного участия в Восточной (Крымской) войне морская крепость Кронштадт не принимала: орудия ее фортов огонь по кораблям английской и французской эскадр не вели. Неприятель даже не приближался к крепости на дальность артиллерийского выстрела, поскольку знал о неприступности этой балтийской твердыни.

Но, с другой стороны, боевые действия на Балтике немало повлияли на ход Крымской войны. Присутствие в ее водах крупных сил флотов Англии и Франции с десантом на борту вынудило Россию держать здесь немалые силы русской армии, в том числе гвардию, для защиты морского побережья и, самое главное, столичного Санкт-Петербурга. Это не позволило задействовать их на других театрах войны, прежде всего в Крыму, под осажденным Севастополем.

Восточная война в отечественной истории более известна как Крымская. Но первым по времени вооруженным выступлением двух европейских держав против России стало появление британского и французского флотов в Балтийском море. Оно сопровождалось взятием и разрушением недостроенной крепости Бомарзунд, бомбардировкой Свеаборга, Або (Турку) и ряда других пунктов в Финском заливе. Крепостной же Кронштадт стал для союзников неодолимым препятствием.

Историк академик Е.В. Тарле писал, что британский кабинет, вступая в войну, желал разрушения Санкт-Петербурга гораздо в большей степени, чем Севастополя. Однако «нанести России сокрушительный удар по столице союзники не только не пытались… когда они пребывали в Балтийском море, но не имели этого и в виду. Вполне возможно, что это и так, но очевидно и то, что мощные форты Кронштадта вынудили союзников отбросить и саму мысль о возможности атаки с моря.

Как не вспомнить известное мнение о том, что крепость, не сделавшая ни одного выстрела, но своим грозным видом заставившая противника отступить, уже только этим свою задачу выполнила…»

Как бы там ни было, но Балтийский театр войны на общий ход событий оказал несомненное большое влияние. Хотя боевые действия на Балтике во всех кампаниях не отличались размахом и почти полным отсутствием операций на берегу, союзные Британия и Франция с умыслом отправили сюда флот, который заметно числом вымпелов и силой превышал союзные эскадры, действовашие на Черноморье. И задачи у них были разные.

Известный военно-морской теоретик и историк российского военно-морского флота генерал-майор по Адмиралтейству Н.Л. Кладо в своей работе «Значение флота в ряду военных средств государства», говоря о Крымской войне, пришел к такому заключению:

«Высадка союзников в Крыму могла состояться только вследствие бессилия нашего (флота) на море. Таким образом, флот союзников дал свободу действий своей армии и во все время войны беспрепятственно поддерживал и увеличивал ее силу.

Вместе с тем тот же союзный флот, появившись в Балтийском море, удерживал на севере массу наших войск и боевых средств и, препятствуя их отправлению на выручку изнемогавшему в непосильной борьбе Севастополю, обессиливал сухопутную силу своего противника».

Иначе говоря, всю войну Россия держала в надежной безопасности свои балтийские берега, морскую крепость Кронштадт и столичный Санкт-Петербург. Бомарзунд в этот счет не идет. Но русская армия, которая защищала Севастополь и сражалась в Крыму, подкреплений с Балтийского театра, которые могла получить серьезные, не видела. Ситуация в ходе всей Восточной войны на Балтике не позволяла такое сделать.

Открывая военные действия против России, союзники в лице Великой Британии поторопились с тем, чтобы уже в 1854 году нанести удар по Русскому Северу, по Беломорью и Мурману. Целью экспедиции были портовый Архангельск (его захват или блокада), Соловецкий архипелаг с крепостью-монастырем, укрепления и населенные пункты на мурманском побережье и на берегах Белого моря. Речь шла об уничтожении русского мореплавания в акватории Белого и Баренцева морей.

При этом в ходе Восточной войны учитывалось следующее немаловажное обстоятельство. Поскольку порты России были заблокированы на Балтике и Черном море, единственным ее морским пунктом общения с внешним миром остался Архангельский порт. Как то было полтора столетия назад в царствование Петра I. В лучшие годы за короткий срок навигации на Русском Севере в Архангельск приходило до 600 торговых судов из европейских стран. Его Соломбальское Адмиралтейство занималось строительством и военных кораблей (они затем отправлялись на Балтику).

В Лондоне владели достаточной информацией о Беломорье. Как думалось в английском Адмиралтействе, хоть какое-то сопротивление экспедиционной эскадре сможет оказать только город-порт Архангельск, «которого средства обороны находились в весьма жалком состоянии». Кораблей, даже малых, русского военного флота в Беломорье не имелось. Новодвинская крепость на Северной Двине перед Архангельском, отстроенная в петровское царствование, давным-давно не обновлялась.

Архангельск действительно обладал сухопутным и морским гарнизоном, в котором по штатному расписанию значилось 93 офицера и 3484 нижних чина. Но это значилось по ведомостям штатного расписания. В действительности людей было меньше. Вооружение городского гарнизона состояло из 53 орудий старой конструкции и небольшого калибра, не превосходившего 24-фунтовых пушек, пудовых единорогов и 5-пудовых мортир. О более современной артиллерии для защиты Архангельска и его порта речь даже не велась.

Помимо архангельского гарнизона в городах Онеге, Кеми и Коле находились инвалидные команды, каждая численностью в 70–80 человек. На их вооружении находились старые кремневые, уже отслужившие свой век, ружья с небольшим числом патронов на стрелка. Как вскоре оказалось, ружей на всех военных инвалидов в командах не хватало.

Когда угроза «расширения» театра Восточной войны стала реальной, главный командир Архангельского порта и местный губернатор контр-адмирал Р.П. Бойль еще 17 января 1854 года запросил управляющего Морским министерством об усилении вооруженности Новодвинской крепости. Она еще со времени Северной войны и эпохи царствования Петра Великого достаточно надежно сторожила вход в Северную Двину. В крепостном арсенале не было ни орудийных лафетов, ни станков. Нужда была и в боеприпасах к орудиям.

Одновременно перед Санкт-Петербургом ставился вопрос о строительстве на верфях Архангельска канонерских лодок и их артиллерийском вооружении и о возобновлении по фарватеру Северной Двины береговых батарей и телеграфа. Просилось и об увеличении численности архангельского гарнизона, но в этом последовал решительный отказ: армейские войска нужны были на юге России.

Работы по усилению обороны подступов к Архангельску начались после получения на то высочайшего повеления. Они велись с «неослабной энергией» под руководством контр-адмирала Р.П. Бойля. Его помощниками являлись капитан над портом генерал-майор Мартынов, кораблестроитель инженер-полковник Ф. Загуляев и начальник артиллерии полковник Шушков. И действительно, сделано было ими очень многое.

Прежде всего, в оборонительное состояние приводилась Новодвинская крепость, прославившая себя в годы Северной войны 1700–1721 годов отражением нападения шведской эскадры. Крепость перед Архангельском была приведена в оборонительное состояние и имела на вооружении 38 (или 37) орудий самых разных калибров.

Для обороны проливов и реки Северная Двина было устроено 11 береговых батарей (больших среди них по числу пушек не имелось), вооруженных 52 орудиями, снабженными всеми артиллерийскими принадлежностями. В числе этих орудий значилось двенадцать 36-фунтовых, двадцать 18-фунтовых и десять 12-фунтовых. Из этого числа батарей шесть защищало устье Северной Двины. Одна батарея являлась подвижной, то есть конной.

В самый короткий срок было «устроено» 20 канонерских лодок из уже имевшихся мореходных судов, вооруженных каждая двумя пушками. Это были: шестнадцать 24-фунтовых орудий и двадцать четыре 16-фунтовых орудия. Каждое военное судно было обеспечено хорошо подготовленным экипажем из числа местных жителей-поморов (добровольцев-ополченцев), хорошо знакомых с водами и побережьем Беломорья.

Канонерские лодки, «сосредоточенные в наиболее важных пунктах» на побережье у острова Мудьюг, возле Лапоминской гавани и в устье Северной Двины. Они служили маневренным подкреплением для береговых батарей, будучи «к ним приписаны». Канонерские лодки могли быть использованы и для противодействия неприятельским десантам, и как суда для переброски подкреплений.

Для противодействия вылазкам возможного высаженного на берег вражеского десанта была сформирована конная полевая 6-орудийная батарея. В любом случае ее появление в нужном месте являлось неприятным сюрпризом для неприятеля.

Сразу после вскрытия ледяного покрова Белого моря (с началом навигации) шхуна «Полярная звезда» пришла к Жижигинскому маяку, сняла с него людей и осветительные приборы. Повсеместно были сняты все навигационные знаки.

Сразу же был решен вопрос о связи Архангельского порта с ближайшими пунктами обороны города (батарейными позициями). С ближайшими из них наладили телеграфную связь.

Не был забыт и Соловецкий монастырь: «для обеспечения обители от разбойничьих нападений туда было отправлено 8 орудий 6-фунтового калибра» с прислугой. Это были малокалиберные пушки. Монастырь с его инвалидной командой имел две 3-фунтовые пушки. Кроме них в святой обители «оказались 20 пудов пороху, копья, бердыши и секиры времен (царя) Федора Иоанновича», то есть сына царя Ивана IV Васильевича Грозного.

Одновременно Соловецкому монастырю была оказана помощь и иного рода. Драгоценности и прочие ценности (и солидная библиотека) древней православной обители, собранные за много веков, на крайний случай были под надежной охраной отправлены внутрь Архангельской губернии, в Антониев-Сийский монастырь. Перевозку осуществил караван из четырех транспортных судов. Монастырь на Соловецком архипелаге привлекал англичан, как и шведов полтора столетия назад, своими действительно огромными богатствами.

Поскольку войск было мало даже для обороны губернского стольного города Архангельска, его военный губернатор позаботился о создании местного ополчения из поморов и жителей прибрежных селений. Им было роздано около 3000 казенных ружей с необходимым количеством патронов, и для случая угрозы неприятельского нападения назначены сборные пункты. Отрядами ополченцев-добровольцев командовали, как правило, отставные унтер-офицеры и солдаты (призванные на повторную службу) и деревенские старосты. В ряд мест отправили гарнизонных офицеров.

О подготовке Русского Севера, Беломорья и Мурмана архангельский военный губернатор доложил военному министру 2 июня 1854 года. В документе указывалось, что, кроме Архангельска, «все остальные прибрежные города были лишены всяких средств борьбы с противником». Но последующие события на деле показали, что жители Архангельской губернии были готовы с оружием в руках встретить непрошеных гостей.

…Появления неприятеля на Русском Севере долго ждать не пришлось. Первый тревожный сигнал пришел в губернский Архангельск 26 июня. Живший в нем епископ Варлаам Успенский получил известие от настоятеля Никольского монастыря о том, что в заливе и устье реки Мольгуры появился неприятельский (английский) корабль. Фрегат сделал промеры глубин и, осмотрев берега, ушел в море, так как по англичанам велась ружейная стрельба.

С началом навигации, когда Белое море очистилось ото льда, в самом конце июня 1854 года в него вошла английская эскадра в составе трех паровых судов (винтовых корветов), имевших на борту 57 орудий и 560 человек экипажа. Британское Адмиралтейство такой экспедицией намеревалось «напомнить России о могуществе Англии» и в северных морях, на границе с арктическими льдами. Ожидалось прибытие в Беломорье и союзной французской эскадры, путь которой был сюда заметно дольше. Раньше интерес Франции к водам Арктики «замечен не был».

Деятельность союзных морских сил в Беломорье сводилась к следующему: производство промеров глубин в устье Северной Двины, в захвате и грабеже встречаемых купеческих и промысловых судов и барок, в «незначительных» высадках десантных отрядов в поморских селениях, где грабились продуктовые запасы, а жилые дома и прочие строения предавались огню.

Благодаря неожиданному появлению на Беломорье неприятелю удалось захватить почти сразу 4 поморских судна: три ладьи с рыбой и шхуну «Волга» с грузом муки. Ее англичане снабдили командой, вооружили и включили в состав своей эскадры, а в конце войны отправили в Англию как боевой трофей.

Против Новодвинской крепости и города-порта Архангельска английская эскадра так и не решилась предпринять какие-либо активные действия, даже бомбардировок. Союзники считали Архангельск недоступным для их кораблей, а крепость на Северной Двине сильно укрепленной. Но к речному устью, к бару они все же подходили. Была сделана даже попытка высадить десант на один из островов в устье Северной Двины, но при виде там русского отряда баркас с десантом повернул назад. Перед Архангельском англичане захватили и потопили несколько поморских судов, груженных большей частью рыбой.

Действительной блокады северного побережья России англичане даже с прибытием французских кораблей осуществить не могли. Поэтому британцы главной целью своего пребывания в Беломорье посчитали нападение на наиболее «лакомое» для них русское поселение – монастырь на Соловецком архипелаге с его «предполаемыми богатствами» и с большими запасами провианта.

4 июля в виду Соловецкого монастыря появились два английских винтовых корвета (фрегата) «Бриск» и «Миранда». Их «визит» какой-то неожиданностью для обитателей и защитников православной обители не стал. Вражеские корабли, опасаясь действительного обилия подводных камней, не зная фарватера, близко подходить к Большому Соловецкому острову не отважились. Но все же они стали обходить его в надежде найти такое место, где можно было подойти близко и высадить с баркасов десант.

Настоятель Соловецкого монастыря архимандрит Александр, возглавивший оборону святой обители, не промедлил «сделать с чудотворными иконами крестный ход по стене вокруг обители и произнеся увещание всех живущих в монастыре, предался на волю Божию». Местная инвалидная команда, монахи и работники монастыря, прибывшие на остров богомольцы были готовы к защите святой обители, напоминавшей своими стенами и башнями сильную крепость, сложенную из дикого камня.

Архимандрит Александр был «преисполнен ратного духа». Он во главе небольшого воинского отряда, составленного из нижних чинов, богомольцев и послушников, взяв с собой два 3-фунтовых орудия с «малым» числом зарядов, отправился верхом вдоль берега «следить» за неприятелем. С британских пароходов «русское войско с артиллерией» в своих передвижениях было хорошо видно.

Англичане в этой действительно оригинальной рекогносцировке сил и намерений противника увидели «множество войск и несколько пушек, прятавшихся в лесу». Чтобы узнать силу этого «войска» и заставить его артиллерию развернуться на берегу и «заговорить», дабы «вызнать число орудий», с военных пароходов открыли огонь по берегу. Архимандрит Александр, со своей стороны, приказал в ответ сделать несколько выстрелов из своих двух 3-фунтовых орудий.

После этого огонь с обеих сторон прекратился. Англичане впоследствии писали в боевых донесениях, что в этом огневом бою они «перебили всех русских артиллеристов», и русские «войска» ушли в глубину леса. Но даже после такой «убедительной победы» британцы высаживаться на берег Большого Соловецкого острова не отважились хотя бы для «сбора трофеев и пленных».

После состоявшегося артиллерийского боя «главнокомандующий эскадры ея великобританского величества на Белом море» капитан Оммоней отправил в монастырь парламентера с категорическим требованием безусловной сдачи в плен всего гарнизона с пушками и комендантом, так как с монастыря стреляли по английским кораблям.

Получив такой ультиматум, архимандрит Александр ответил, что гарнизона и коменданта в обители нет, а есть только инвалидная команда для собственной охраны, поэтому некому сдаваться в плен.

Между тем на Соловки и прибрежные воды опустилась ночная темень. В течение ночи фейерверкер Другильский успел устроить на берегу Белого моря, вне монастырских стен, в самом близком береговом пункте до места стоянки английской эскадры, батарею из трех 3-фунтовых орудий. Для незваных гостей ее появление на морском берегу стало неприятным сюрпризом, если не сказать более.

Утром 7 июля англичане начали бомбардировку Соловецкого монастыря, которая велась беспрерывно до пяти часов дня. С монастырских стен вражеским кораблям отвечали восемь 6-фунтовых орудий. В тот день «монастырская братия совершала крестные ходы и шли богослужения во всех церквях» Соловецкой обители. В силу этого дух защитников Соловецкого архипелага был высок.

Англичане отмечали, что больше всего неприятностей им доставила своим прицельным огнем батарея фейерверкера Другильского, артиллериста опытного. Меткость огня трех его малокалиберных орудий была такова, что ближайший к монастырю вражеский паровой корабль («Миранда»), получивший несколько повреждений, в том числе пробоину, был вынужден поднять якоря и отойти подальше от берега на безопасное для себя расстояние. Теперь 3-фунтовые ядра до него не долетали. Но тем самым значительно уменьшалась действенность пальбы против вековых монастырских стен.

Последняя бомба, запущенная с фрегата «Миранда», пробила насквозь надвратную икону Пресвятой Богородицы, не задев ее лика. Архимандрит Александр запросил вышестоящие власти оставить икону в таком состоянии, то есть поврежденной: в память о нападении ворога на Соловецкий монастырь, сделав о том деле надпись. Она стала почитаемой реликвией святой обители Русского Севера.

В итоге двухдневного боевого противостояния защитников Соловецкого монастыря с английской эскадрой людских потерь в обители не имелось. Из построек пострадала только гостиница для богомольцев, которая находилась вне монастыря. Факт удивительный. Архимандрит Александр писал в донесении:

«В оба боевые дня из людей монастыря не было ни одного убитого, ни раненого, хотя они, по усердию своему, под ядрами исполняли свое дело внутри и вне монастыря, по стене и крепостной крыше, которая только в некоторых местах пробита неприятельскими ядрами, сделавшими небольшие пробоины…

Великое заступление и ходатайство перед Богом соловецких чудотворцев о святой обители! Все бесчеловечные усилия неприятеля, клонившиеся к тому, чтобы совершенное нанести разрушение ей своими снарядами, посрамлены; обитель остается в целости и повреждения оказались самые незначительные…»

На третий день противостояния с Соловецким монастырем англичане не рискнули продолжить бомбардировку грозной каменной обители. Они не хотели рисковать оставшимися вдали от берегов Британии с расстрелянным боезапасом и боевыми повреждениями своими кораблями. Они поняли и другое: противостояние с Соловками славы им не принесет, если не сказать большего. Уйти от островов постарались незаметно, без прощального залпа по монастырю.

Настоятель Соловецкой обители отец Александр заключал свое «боевое донесение» в столицу Беломорья город Архангельск словами «укоризны» в адрес морского воинства Ея Величества королевы Великобритании за их последние деяния в монастырских владениях:

«…При возвращении своем от монастыря в море неприятель обесславил себя и святотатством: дошед до острова, именуемого Заяцким, на коем имеется деревянная церковь, сделал несколько выстрелов, остановившись, сошел на берег, устремился в церковь, разрубил двери топором, разломал кружку, рассыпал медные деньги по полу и, уходя, взял три колокольчика, снял с иконы Божией два крестика, повешенные за несколько дней перед тем богомольцами…»

Оборона Соловецкого монастыря вошла красной строкой в историю Крымской войны в Беломорье. Архимандрит Александр за руководство защитой святой обители был награжден нагрудным крестом, украшенным бриллиантами и носимым на георгиевской ленте. Наперстные кресты на георгиевской ленте были высочайше пожалованы трем иеромонахам. Наградной высочайший указ был подписан уже 22 июля 1854 года. По приглашению императора Николая I настоятель Соловецкой обители посетил Санкт-Петербург и был принят с почетом в Зимнем дворце.

От Соловецких островов английская эскадра отправилась в Онежский залив, где был ограблен с древности обжитой остров Кий с его поморскими строениями и сожжено большое селение Пушлахты. Здесь английскому десанту силой в 150 человек под прикрытием огня 8 пушек пришлось вести тяжелый 3-часовой бой. Село защищал отряд местных ополченцев: 23 крестьянина во главе с вторично поступившим на военную службу унтер-офицером Басовым и губернским секретарем Волковым.

В Пушлахтах англичане захватили часть скота местных жителей и понесли потери в 13 человек, в том числе 5 убитыми. Ополченцы в тот июльский день потерь не имели. Все они получили денежные премии за проявленное мужество, а трое из них стали георгиевскими кавалерами, будучи награждены государем-императором Знаками отличия военного ордена Георгия Победоносца. Гражданский чиновник Волков был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, что являлось для чина губернского секретаря в мирное время редкой и высокой наградой.

Затем англичане нанесли «испепеляющий» удар по древнему, известному с XIII столетия (!), городу Коле в Кольском заливе, близ современного Мурманска. Он находился в устье реки Кола, впадающей в Кольский залив, который не замерзал даже в самые суровые зимы. При этом англичане достоверно знали, что русский город деревянный и никаких старинных крепостных укреплений никогда не имел. Но трофеями в нем могли быть промысловые и торговые суда с товарами.

Название Кольского залива (Кольской губы) происходит от древнерусского слова «коль». Это незамерзающий залив-фьорд Баренцева моря длиной в 57 километров, шириной до 7 километров и глубинами в 200–300 метров. В наши дни на его берегах стоят города Мурманск, Североморск, Полярный.

В Коле ожидали прихода неприятеля. Еще в начале весны 1854 года кольский городничий Г.Е. Шишелев в «секретном рапорте» просил архангельского военного губернатора принять меры к защите Колы. Городничий напоминал о разорении самого северного русского городка в ходе Шведской войны, когда «иноземные крейсера» 11 и 12 мая 1809 года совершили нападение на Колу, для чего им пришлось, выйдя с Балтики, обойти Скандинавию и появиться у берегов Мурмана.

В рапорте его превосходительству господину Архангельскому военному губернатору Шишмарев писал, что город Кола «может не ускользнуть из его (неприятеля) внимания легкостью взятия и к распространению в Европе эха победы». Городничий просил пушек с зарядами, роту стрелков-егерей и прочего.

Кольский городской голова писал, что в противном случае защитить город он не сможет, «ибо к сопротивлению ни оружия, ни войска, кроме местной инвалидной команды в самом малом числе при одних ружьях, из коих к цельной стрельбе могут быть годными только сорок, при самом незначительном количестве боевых патронов – пушек вовсе не имеется».

Архангельский военный губернатор пообещал доставить в Колу порох и пушки (там их не имелось совсем, даже стареньких) и дать «военную силу». Свое ответное послание от 16 марта 1854 года он заключал таким советом:

«Мне известно, что кольские жители народ отважный и смышленый, а потому я надеюсь, что в случае недостатка по коим-либо причинам орудий в гор. Кола не допустят в свой город неприятеля, которого с крутых берегов и из-за кустов легко могут уничтожить меткими выстрелами. Пусть сами жители подумают хорошенько, какие к ним могут прийти суда и как можно, чтобы они не справились с пришедшими. Одна только трусость жителей и нераспорядительность городничего может вынудить сдать город, чего никак не ожидаю от кольских удальцов и их градоначальника. Да поможет вам Бог нанести стыд тому, кто попуститься на вас напасть».

Еще до получения этого ответа из Архангельска «жители города Колы» на сборе заслушили губернаторский указ об объявлении Поморского края на военном положении. Они высказали готовность сразиться с врагами России, но в новом прошении в далекий Архангельск указали на «препятствия»: в Коле единственной военной силой является инвалидная команда в 70 человек, но не у всех из них есть ружья, пушек нет, а горожане огнестрельного оружия, годного к бою, почти не имеют.

В новом послании горожан за подписью городничего Шишмарева среди прочего писалось и такое: «…Все мы с половины этого марта месяца имеем нужды отлучиться на морские рыбные промыслы к берегам Северного океана, от коих зависит все наше благосостояние и средства нашего существования».

Горожане надеялись на помощь из Архангельска и обязывались вернуться с морских рыбных промыслов в родную Колу по первому требованию. Это послание подписали сорок три человека, в числе которых значились двое купцов, купеческий сын, а остальные были мещанами, то есть простыми горожанами-поморами.

Получив такое «постановление» схода жителей Колы, архангельский военный губернатор предписал городничему объявить горожанам, «чтобы они нисколько не унывали, занимались своими промыслами и с тем вместе как верные и добрые сыны отечества всегда были готовы защитить родной город свой».

Обещанная ранее помощь жителям Колы все же пришла в Кольский залив по «сухому пути». Это были: сто ружей, два пуда пороха, шесть пудов свинца, форма для литья пуль, 500 кремней и «22 десяти бумаги на патроны». Все это доставил в начале апреля капитан Пушкарев из 1-го архангельского гарнизонного батальона.

Ружья (не все они оказались исправными), «зелье» и свинец предназначались для раздачи горожанам-охотникам, то есть добровольцам. Что же касается пушек и егерской роты, то их «не представляется возможным отправить в г. Колу»: так писалось в послании из Архангельска. Действительно, гарнизон губернской столицы таких возможностей не имел.

Пушки близ Колы все же нашлись, и даже две, пусть даже и весьма устаревшие. На Екатерининском острове нашлось брошенное двухфунтовое орудие, а в самом городе «отыскали» еще и шестифунтовое. Но оба они оказались с поврежденными стволами и явно негодными для пальбы. Однако где-то «отыскали» и картечь, которой хватило для изготовления 10 (по другим данным – всего 8) боевых зарядов «половинного размера».

В том же послании «К руководству Г. Кольскому Городничему» говорилось, что в военные руководители защитой древнего поморского городка направляется капитан Пушкарев. Архангельский военный губернатор выражал уверенность, что с таким молодцом, «как капитан Пушкарев, кольские горожане сделают чудеса и непременно разугомонят неприятеля».

В той ситации можно сказать, что город Колу от нападения союзников (англичан) в больших силах защитить было сложно. Но горожане решили город никак не сдавать даже под страхом его уничтожения.

Действия союзников в Белом море, бомбардировка Соловецкого монастыря весьма озаботили архангельского военного губернатора Р.П. Боиля. 12 июля он откомандировал своего адъютанта лейтенанта А.М. Бруннера в Онегу, Кемь, Колу и Соловецкий монастырь. Он получил полномочия принять на себя в тех местах в случае военной опасности командование по обороне тех мест «как по званию своему, так и по известной Вашей опытности в морском и военном деле». Лейтенанту Бруннеру волей случай и пришлось руководить защитой Колы.

Весна и лето 1854 года прошли для жителей Колы в большой тревоге. Им даже стало казаться, что в идущей войне неприятель своими морскими силами забыл «заглянуть» в глубинку Кольского залива, где стоял хорошо известный им русский деревянный городок. Но англичане о Коле помнили: в тот безрадостный для союзной эскадры на Беломорье 1854 год после полной неудачи у Соловецкого монастыря им требовалась хоть какая-нибудь победа, которая могла бы порадовать британское Адмиралтейство.

Пароход «Миранда» появился перед Колой, «столицей русской Лапландии» неожиданно для ее защитников и жителей. О том в рапорте лейтенанта А.М. Бруннера говорилось следующее:

«Августа 9-го дня в 10 часов утра с очистившимся туманом открылся в расстоянии 8-ми верст от Колы медленно идущий военный трехмачтовый винтовой пароход. Выйдя из-за Елова мыса и придя на расстояние полторы версты, он поднял английский флаг…»

С парохода спустили шлюпки и стали делать промеры глубин в заливе на дальности ружейного выстрела. Вооруженный баркас завладел безлюдным судном – раншиной, которая была поставлена подальше от города по распоряжению городничего «по причине зловония груза – испортившейся трески». В 8 часу вечера, после промера глубин залива перед Колой, пароход вышел из-за Елова мыса и встал на якорь в 200 саженях от города напротив общественного соляного магазина, где было установлено «древнее орудие» и недостроенный для нее бруствер, хорошо видимое с «Миранды». Вторая пушка была поставлена около жилых строений инвалидной команды.

Известно, что местный купец Шабунин предложил усилить артиллерийскую «защиту» города несколькими маленькими сигнальными медными пушечками со своих поморских судов. Но времени воспользоваться такой услугой у гарнизона не нашлось.

В трехтомной истории Британского флота «с древнейших времен до настоящего времени», опубликованной в 1860-х годах, это русское укрепление, со слов победителя в августовском бою под Колой Э.М. Лайонса, описано в таких словах:

«…На следующее утро капитан Лайонс изучил Колу и ее оборонительные сооружения с вершины мачты. Увидев хорошо защищенную частоколом батарею и возвышающиеся над рекой постройки с бойницами для ружейного огня, он решил не использовать для атаки шлюпки, а подвести корвет к городу…»

О нападении на город Колу в отечественных (но не английских) официальных документах говорилось весьма скупо, без каких-либо ярких подробностей и боевых эпизодов. 10 августа 1854 года английский 16-пушечный винтовой корвет «Минерва», вошедший в Кольский залив, подошел к Коле, будучи изготовлен к бою. Он имел достаточно сильное артиллерийское вооружение: два 40-фунтовых орудия и четырнадцать 36-фунтовых орудий с большим запасом различных к ним зарядов. Командовал корветом капитан Э.М. Лайонс.

Англичане потребовали немедленной капитуляции городского гарнизона и сдачи всего имеемого оружия. В ультиматуме, подписанном командиром «Минервы», говорилось:

«Нижеподписавшийся, капитан Её Британского Величества парового корабля «Миранда» сим просит немедленной и безусловной сдачи укреплений, гарнизона и города Колы со всеми снарядами, орудиями и амуницею и всеми какими бы то ни было предметами, принадлежащими российскому правительству.

Если эти условия будут приняты, то гарнизон имеет через час по получении сего сложить свое оружие на открытом месте вне города, а офицеры отдать свои шпаги и все сделаться военнопленными. Оружие мужчин – жителей вооруженных (по отобрании оного гарнизоном) также должно быть сдано в то же время.

Если эти условия будут в точности исполнены, то город будет пощажен и частная собственность останется сохраненною, но укрепления будут разорены и все правительственное имущество будет или разорено, или взято.

В случае же непринятия вышепрописанных условий рекомендуется, чтобы все женщины и дети немедленно оставили город. По получении сего дается час времени на присылку ответа. Если же по прошествии сего срока не будет прислан ответ или, если и будет прислан, но не будет содержать в себе безусловного принятия вышепрописанных условий, то начнется бомбардирование.

Капитан Э. Лайонес.

На корабле Ея Британского Величества «Миранда» на якоре близ Колы 10/22 августа 1854 г.».

Защитниками Колы начальствовал прибывший из Архангельска адъютант военного губернатора лейтенант А.М. Бруннер. Он имел под своим командованием инвалидную команду в 70 человек и несколько сотен добровольцев из числа горожан, немалая часть которых ружей не имела. Бруннер ответил англичанам, согласно единодушному желанию своего воинского отряда, категорическим отказом о сдаче Колы, горожане которого были готовы пойти на любые жертвы и сдаваться врагу даже не помышляют.

Лейтенант Бруннер разделил солдат инвалидной команды и местных ополченцев на несколько отрядов, которые прикрылись крутыми берегами рек Колы и Куломы. Вражеский пароход стоял столь близко к берегу, что мог вести прицельный огонь. В силу этого остатки старинного деревянного острога и завалы из бревен на городских улицах не могли стать укрытием для защитников города. На «древнее орудие» с изношенным каналом ствола надежды не было, как и почти зарядов к нему.

В наступавших сумерках Бруннер решился снять выставленные англичанами бакены, чтобы усложнить маневрирование парохода при ведении им огня по городу: противник при этом лишался ориентировки. Такую «диверсию» успешно выполнили три добровольца во главе с мещанином Григорием Немчиновым. Они четверть версты пронесли на руках корбас, сняли до десятка бакенов и посадили раншину на мель. Действительно, при маневрировании «Миранда», лишенная ориентиров, задела каменистое дно, но корпус парохода выдержал удар.

В ночь на 11 августа паровой корвет «Минерва» начал ожесточенную бомбардировку Колы с ее деревянными строениями она продолжалась с 2.30 утра 11 августа до поздней ночи. В ходе методичной 28-часовой бомбардировки зажигательными снарядами в нижней (прибрежной) части города начались пожары, с которыми справиться горожане-ополченцы оказались не в силах. Их семьи покинули город и укрылись в его окрестностях.

Большая часть городских строений горела. Англичане стреляли калеными ядрами, бомбами, гранатами и небольшими коническими пулями с приделанными к ним коробками с горючим составом. Ядра большого калибра «бросали» горящие головни с одного дома на соседний. Распространению пожара способствовали теснота строений и мощенные деревом улицы, которые тоже местами горели.

Защитники города – инвалидная команда и ополченцы – вели стрельбу из гладкоствольных ружей, но из-за дальности стоявшей у берега «Миранды» нанести урон ее команде не могли, потому потери у англичан официально отсутствовали. К тому же британский бриг, ведя огонь, маневрировал на удалении от 300 до 500 ярдов (чуть больше 450 метров) от Колы. В рапорте лейтенанта А.М. Бруннера огневой бой описывался так:

«…Наше орудие после одного сделанного выстрела было сбито со станка, а вскоре его дульная часть оторвана и вдоль орудия сделалась большая трещина… Нас же осыпало осколками и головнями горевшего соляного магазина. Видя, что пули наши по дальности не могут вредить неприятелю и лишились орудия, считал присутствие на батарее бесполезным, потому и отступил с находившимися при мне 15-ю человеками инвалидной команды под прикрытие берега р. Туломы…

Во время действия на неприятельском пароходе команда была скрыта бортами, но на марсах и салингах находились люди, на которых и действовали наши стрелки немногими винтовками; трое стоявших на марсе было убито и ранено, один из них уронил зрительскую трубу. Каждый наш ружейный выстрел вызывал залпы из неприятельских орудий картечью и ядрами большого количества».

Известен расход боеприпасов защитниками города Колы: в тот день они расстреляли 1182 ружейных патрона и один артиллерийский заряд! Один из десятка имеемых.

В трехтомной истории Британского флота «с древнейших времен до настоящего времени» о бое, то есть о сожжении «столицы русской Лапландии», говорится так:

«Русский гарнизон был настолько решителен, что даже тогда, когда орудия его главной батареи были подавлены, долго вел пальбу по кораблю из ружей, пока капитан Лайонс не послал лейтенанта Макензи со шлюпками оттеснить их. Лейтенант выполнил его приказ с совершенным успехом и потом, возвратившись туда снова, разрушил много общественных зданий и магазинов, которые находились в части города, не тронутой пожарищем».

Кола выгорела почти полностью. Огонь не пощадил и ее предместья, и возвышавшийся над городом деревянный собор Воскресения Христова, шедевр зодчества Русского Севера. Уцелело только 18 обывательских домов в верхней, окраинной части города. Пиратское нападение англичан на, по сути дела, беззащитный город привел к потере Россией Воскресенского собора XVII столетия, который был сравним с Преображенским собором в Кижах и являлся одним из крупнейших многоголовых храмов, имевшим 19 глав.

14 августа бриг «Миранда», оставив за собой сожженную Колу, взял курс на Мотовский залив, где в устье реки Лицы захватил в качестве «призов» шесть русских морских торговых судов – четыре лодьи и две шхуны. Шхуны как более крупные суда были уведены как «трофеи», а лодьи подожжены (три из них сгорели полностью).

В истории Восточной (Крымской) войны на Русском Севере в 1854 и 1855 годах действия парового брига «Миранды» против города Колы составляют около половины отведенных под военные операции страниц британского исследования. Еще бы: капитан Лайонс и его команда одержали славную победу в крайне невыгодных для них условиях над превосходящим в силах противником, которого не спасли даже его крепостные батареи.

Жители обращенного в пепелище города получили денежные пособия. Часть из них переселилась в другие места. Вскоре Кола перестала быть уездным городом. Ныне она стала городом-спутником Мурманска, областного центра и крупнейшего незамерзающего российского порта в Арктике, основанного в 1916 году как Романов-на-Мурмане.

«Истребление» старинного города Колы на берегу Баренцева моря по сей день вызывает дискуссии среди тех, кто изучает Крымскую войну и пишет о ней. Суждения, разумеется, высказываются разные. Так, советский историк М.А. Рахматуллин высказал такие мысли:

«Действия англичан против Колы, равно как и против Соловецкого монастыря, трудно поддаются объяснению. Этот заброшенный городок на далеком Севере не имел ни стратегического, ни экономического значения. Впрочем, надо полагать, что вести о «победах» ласкали слух английского обывателя и в немалой степени способствовали раздуванию шовинистического угара в стране».

…В тот, 1854-й год на Русском Севере «воевали» не только одни британцы. 31 июля в Белое море вошла и французская эскадра, состоявшая из двух кораблей. Это дало возможность союзникам начать беспрепятственную блокаду берегов Беломорья. «Война» велась против рыбацких деревень поморов, пресекался любой выход их на промысел в воды Белого моря, пресекались любые торговые сношения по воде. Уничтожались даже плавсредства, даже малые лодки тех, кто занимался прибрежным ловом. Одновременно в беломорских деревнях добывался провиант, прежде всего «брался» любой скот.

Крымская война на Беломорье и берегах Мурмана действительно мало походила на операции союзников на других театрах. Известный военный историк старой России А.М. Зайончковский дал такую оценку действиям морских сил Англии и Франции летом и осенью 1854 года на Русском Севере:

«Побывав во всех закоулках Белого моря, союзники в конце сентября удалились от русских берегов, вызвав, наподобие своих товарищей, плававших в Балтийском море и на Тихом океане, неудовольствие сограждан на безрезультатность экспедиции».

В самой же Великобритании постарались как-то оправдать плачевные результаты экспедиции союзной эскадры на Русский Север в 1854 году. Там писалось следующее:

«…Но в Великобритании господствовали полумеры, и в этом заключалось несчастие наших бравых моряков. Не их вина, что они не оправдали всех надежд своих соотечественников. Под руководством патриотического, разумного и энергичного Адмиралтейства они сделали бы все возможное для доброго имени нашей чести и храбрости».

Первая военная кампания Восточной войны на Русском Севере показала следующее. Союзники «расписались» в бессилии действий против тех обороняемых пунктов, в которых находились регулярные войска. Им пришлось заниматься только «истреблением частной собственности». Император Николай I объявил высочайшее благоволение архангельскому губернатору и его ближайшим помощникам.

С наступлением сентябрьских холодов английские и французские корабли стали покидать Белое море чаще в одиночку. Последние корабли союзной эскадры покинули Беломорье в 20-х числах сентября. Но было ясно, что в идущей Крымской войне, конца которой еще не виделось, вражеская эскадра появится здесь и в будущем году. Главной целью продолжали оставаться Архангельский порт и Соловецкий монастырь. Так оно и случилось.

…Наступил 1855 год. В Беломорье вошли 7 кораблей союзников (два парусных фрегата, два винтовых корвета, два парусных брига и пароходофрегат, в ряде источников называемый вооруженным пароходом или просто пароходом). Эти морские силы союзников с июня по сентябрь вели блокадные действия, эффективность которых оказалась незначительной. Но как бы там ни было, о блокаде Архангельска и других портов Беломорья было объявлено вполне официально.

Эскадра англо-французов появилась в Белом море вскоре после очистки вод его горла в мае месяце от плавающего льда. Само море уже избавилось от ледяного покрова. Подходы к населенным пунктам побережья и Соловецкому монастырю были изведаны еще в прошлую навигацию. Но на этот раз ополченцы беломорских селений и деревень при их грабеже оказывали более серьезное сопротивление, чем в минувшем году.

Союзная эскадра «разошлась» по Белому морю. 31 мая отряд под командованием капитана Бейли (английские 44-пушечный фрегат «Меандр», пароходы «Феникс» и «Ариель») встал на якорь у бара Северной Двины. 4 июня сюда же подошла и французская экспедиционная эскадра. Англо-французы не без удивления могли лицезреть боновое заграждение, которое перегородило речное устье.

Союзники здесь только и смогли, так это направить иностранным консулам в Архангельск официальное уведомление о блокаде всех портов, рейдов, гаваней и бухт от мыса Орлова до мыса Конушина.

Общий экипаж союзной эскадры составлял 1134 человека при 103 орудиях на борту. Эти две цифры свидетельствуют о том, что крупных кораблей в эскадре не значилось в силу поставленных ей на кампанию задач. Многопушечные суда требовались на других морских театрах Крымской войны. Да и к тому же встреч в открытом море с русскими военными кораблями не ожидалось: их здесь просто не имелось. Двухпушечные канонерские лодки для боев на море не годились.

Блокада портового Архангельска продолжалась до самого окончания кампании 1855 года. Но в действиях против прибрежных населенных пунктов союзники вновь столкнулись с организованной защитой побережья Беломорья. При виде вооруженных защитников селений они либо сами отказывались от высадки на берег, либо терпели в своих «малых десантах» неудачу.

Состоялось несколько боев защитников Беломорья с союзниками, которые проводили бомбардировку поморских селений и не раз стремились высаживать на берег десанты для их разграбления и сожжения. Первый такой бой состоялся 27–28 июня у деревни Лямца. Подошедший к ней английский пароходофрегат два дня вел жестокую бомбардировку небольшого поморского селения, выпустив по нему около 500 ядер и бомб (!).

Местный отряд самообороны (34 человека) огнем из ружей и небольшой пушки отразил все попытки гребных судов (баркасов) англичан подойти к берегу и высадить десант в Лямце. Не добившись никаких успехов, то есть разорения и сожжения поморской деревни, и, оставшись без желанной добычи (прежде всего, провианта), британский пароходофрегат вечером 28 июня ушел в море.

Чтобы ознаменовать одержанную победу, жители деревни Лямце установили памятник, собрав пирамиду из английских ядер и неразорвавшихся бомб, водрузив над ней православный крест. Этот удивительный памятник воинской славы на берегу Белого моря сохранился до наших дней.

Второй бой состоялся 6 июля у Кандалакши, тогда большого приморского селения. Подошедший к устью реки Нивы, которая разделяла Кандалакшу на две части, английский пароходофрегат без предварительного обстрела берега попытался на трех баркасах высадить десантный отряд. Местный отряд самообороны, состоявший из 52 вооруженных поморов, которыми командовал капитан Бабадин и отставной унтер-офицер Недоросков, ружейным огнем заставил гребные суда повернуть назад.

Тогда англичане провели артиллерийский обстрел Кандалакши и попытались второй раз высадить в селении десант из вооруженных матросов. И на этот раз баркасы, прикрывавшиеся огнем корабельных пушек, не дойдя до берега, повернули назад, к пароходофрегату. Повторная неудача обошлась англичанам потерей только убитыми четырех человек. Третьей попытки высадить десант нападавшие делать не стали во избежание новых потерь в людях.

После этого бомбардировка Кандалакши с моря продолжалась уже с ужесточением: она шла девять часов. Цели в виде деревянных строений на открытом берегу были хорошо видны. И теперь зажигательных снарядов не жалелось. Село большей частью было истреблено начавшимся пожаром: сгорело 46 жилых домов, 29 амбаров, общественный хлебный магазин и строения, в которых хранились рыболовецкие сети поморов. В Кандалакше после этого нападения с моря уцелело только 20 домов, церковь, да казенные склады с вином и солью.

Сожжение с боем Кандалакши стало самым большим «успехом» в действиях союзной англо-французской эскадры в кампании 1855 года на Русском Севере.

В том же июле вражеский пароход подошел к деревне Сапома. На берег был высажен захваченный местный крестьянин с требованием выдачи провианта. Однако отряд местных ополченцев в 50 человек ружейной пальбой отогнал от берега лодку. Пароход, выпустив по деревне 18 снарядов, не причинивших ей особого вреда, ушел от берега в море.

В ночь на 25 июля французы попытались в Сосновой губе у деревни Умба высадить десант. Но состоявший на вторичной военной службе рядовой Леонтьев, стоявший во главе отряда местных крестьян-ополченцев (97 человек), ружейным огнем отразил попытку французов высадиться на берег. Те выпустили по деревне шесть ядер, одно из которых разбило печь в избе. Большего вреда Умбе причинено не было.

В тот год союзники так и не решились на атаку Соловецкого монастыря, хотя английские и французские корабли пять раз подходили к Соловкам и ни разу не подвергали святую обитель бомбардировке с моря и не делали попыток высадить под его стенами десант.

Здесь уместно заметить, что защитники монастыря были готовы к отражению вражеского нападения гораздо лучше, чем в прошлом, 1854 году. Вызванный в октябре того года в Санкт-Петербург архимандрит Александр был лично принят императором Николаем I. Он передал военному министру и обер-прокурору Синода прошение на необходимое для защиты монастыря («к будущей безопасности ея») вооружение и боеприпасы. Просьба архимандрита Александра была во всем удовлетворена.

По распоряжению из столицы Соловецкий монастырь дополнительно получил к уже имеемому вооружению: два медных 3-фунтовых единорога с боеприпасами к ним, 250 пудов пороха, 4400 ядер для крепостных пушек, 300 новых ружей с тульских заводов и 150 тысяч патронов к ним (по 500 патронов на одно ружье!). Таких запасов гарнизону монастыря хватило бы и на длительную осаду.

Все же на острова Соловецкого архипелага англичане и французы высаживались не раз, запасаясь провиантом и истребляя монастырские стада. Для этой цели они избрали незащищенный Большой Заяцкий остров с расположенным на нем Андреевским скитом. Его церковь в очередной раз была разграблена. В одном случае архимандрит Александр на берегу Большого Соловецкого острова вел переговоры с английским офицером союзной эскадры, решительно отклонив требование продать имеемых в обители волов на провиант корабельным экипажам.

До нашего времени на этом месте лежит «переговорный камень» (плита), установленный по указу архимандрита Александра, на котором был высечен текст, рассказывающий о событиях (переговорах) в день 24 июня 1855 года. В наши дни «переговорный камень» является монастырской исторической реликвией.

Восточная (Крымская) война наложила свой отпечаток на Русский Север. Действовавшая в Белом и Баренцевом морях союзная эскадра за две навигации 1854 и 1855 годов так и не смогла достичь своей главной цели – захвата города-порта Архангельска. Не удалось ей захватить и Соловецкий монастырь. Тем не менее англо-французская эскадра причинила немалый экономический ущерб Беломорью, разоряя прибрежные селения и захватывая любые суда – каботажные и промысловые, парусные и даже гребные. То есть делалось все возможное, чтобы хоть как-то навредить судоходству на Русском Севере.

30 сентября, когда заметно похолодало, союзная эскадра сняла блокаду Архангельска и ушла, чтобы больше не возвращаться в Белое море и на берега Мурмана. Но перед этим французы попытались высадить десант с двух гребных судов на Никольской косе, но попали здесь под пушечный огонь и поспешно отошли от берега.

В те два года войны на Беломорье его защитники потерь в людях не понесли. Англо-французы смогли лишь прервать морские перевозки в Архангельский порт и сделать опасным плавание вдоль берегов Белого моря. Но выиграть «малую войну» с местным населением им так и не удалось, не говоря уже о большем.

В 1854 году союзники открыли действия против Российской империи на берегах Тихого океана, на Дальнем Востоке. Великобритания и Франция, которые широко вели территориальные захваты на просторах Тихого океана, давно присматривались к Камчатке, российским портам в Охотском море Охотску и Аяну. Их привлекали в первую очередь богатства дальневосточных морей.

Военные и китобойные суда этих двух держав, а также Соединенных Штатов все чаще и чаще стали заглядывать в русские воды. Ради наживы они били там китов, охотились на морских котиков с их дорогостоящим мехом, рубили и жгли прибрежные леса, притесняли подданных России из числа местных народов. И при этом не забывали о делах торговых, приносивших им немалую прибыль.

Тому есть красноречивые свидетельства. Так, в 1846 году массовым браконьерством в российской акватории занимались до 500 только одних американских судов. В 1850 году в Охотском море побывали 250 трехмачтовых китобойных судов разных стран, каждое из которых поднимало до 500 тонн грузов. В том же 1850 году Охотская флотилия состояла из 6 военных транспортов, 5 небольших парусников и потому не могла противостоять такому «нашествию» иноземных браконьеров.

Северная часть Тихого океана не представляла особого значения для хода и исхода Восточной (или Крымской) войны. Однако в Лондоне были иного мнения: и здесь следовало защищать интересы Великой Британии. Поэтому совсем не случайно для королевских военно-морских сил на тихоокеанском побережье британской Канады была организована морская станция и госпиталь на острове Ванкувер.

Самым «привлекательным местом» для союзных Англии и Франции при нанесении удара в ходе Восточной войны по Российской империи являлась, разумеется, Камчатка с ее портовым Петропавловском. И такой выбор, если обратиться к истории, оказался совсем не случайным. Причина тому, что Петропавловск стал подлинной столицей Камчатского края, была веская: он стоял на берегу главного залива полуострова, одного из лучших в мире! Известный географ Э. Рюклю в своем описании Камчатки отмечал:

«…Один из этих небольших заливов, находящийся недалеко от южной оконечности Камчатки, есть знаменитая Авачинская губа, одна из бухт, оспаривающаяся у Рио-де-Жанейро и Сан-Франциско право на звание лучшего порта в мире».

Устремленный в будущее, Петропавловск (для начала военный пост, затем порт) находился на берегу прекрасной Авачинской бухты, подобной которой на западных берегах Тихого океана не имелось. Однако за будущее города Петра и Павла приходилось тревожиться. Огромный неизведанный край, как магнит, притягивал к себе иноземцев из Европы, прежде всего из Великой Британии, чья колониальная империя в Азии и островной Океании опасно расширялась и для России.

В 1779 году в Авачинскую губу дважды заходили корабли третьей экспедиции Джемса Кука, а в 1787 году Петропавловский порт посетили экспедиционные суда Жана Франсуа Лаперуза. Они сумели по достоинству оценить зарождавшийся на Тихом океане русский порт. Иностранные китобои, чьи флотилии занимались незаконным промыслом в территориальных водах России на Камчатке, одновременно пополняли сведения о ней своих властных структур. Английские корабли явно не в научных интересах обследовали Авачинскую бухту и Татарский залив (о том, что он пролив, они не знали), дальневосточное побережье.

В лондонских газетах писалось следующее: «…Небольшого числа воинских сил достаточно, чтобы русский грифон сделался совершенно любезен. Имея в своих руках страну, богатую золотом, мы должны владеть и соседними с ней берегами».

Встал вопрос об охране Камчатки. Первыми таким неотложным делом стали заниматься военные корабли, которые доставляли с Балтики грузы Российско-американской компании на Аляску и Алеутские острова. Эти корабли заходили и в Петропавловск. Ситуация с Камчаткой изменилась в 1849 году с назначением генерал-губернатором Восточной Сибири с центром в Иркутске Николая Николаевича Муравьева (будущего Муравьева-Амурского), занимавшего этот пост до 1861 года.

Его назначение на восточную окраину Российской империи имело свою предысторию. Муравьев был тульским губернатором. Там он вознамерился отменить крепостное право, в чем сумел убедить местных помещиков. Но император Николай I запретил самочинный эксперимент, хотя в душе одобрял намерение автора. И, находя его человеком деятельным и обладателем недюжинного государственного ума, отправил Н.Н. Муравьева в Иркутск управлять Восточной Сибирью.

Новоявленный глава восточной окраины России по прибытии на место посетил порт Аян в Охотском море и Камчатку, лично познав всю ценность для государства Российского незамерзающей Авачинской губы и Петропавловской гавани и… для имперской Англии.

В своем докладе в Санкт-Петербург на высочайшее имя императора Николая I восточносибирский генерал-губернатор Н.Н. Муравьев, будучи великим отечественным государственником, писал о важном: «Камчатка со временем будет много значить для Великой России…

Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россией, чтобы завладеть ею, и потом заключить мир, но уже Авачинской губы она нам не отдаст, и если б даже заплатила нам миллион фунтов за нее при заключении мира, то выручит его в самое короткое время от китобойства в Охотском и Беринговом морях; Англия, разумеется, никого не пустит в эти моря беспошлинно».

Спустя немного времени прозорливый Н.Н. Муравьев, ставший для отечественной истории Муравьевым-Амурским, о далеко идущих планах Великой Британии, ее агрессивности на дальневосточной окраине России скажет следующее:

«К самым существенным условиям Англии в этом отношении должно принадлежать: овладеть Камчаткою или оставить ее пустынею и господствовать на восточных берегах Китая и Японии и таким образом, так сказать, отрезать Россию от Восточного океана».

Примечательно, что такие умозаключения великого в отечественной истории государственника Николая Николаевича Муравьева, графа Амурского были сделаны еще за четыре года до начала Восточной (ставшей Крымской) войны 1853–1856 годов. Он действительно с позиций реалиста смотрел в недалекое будущее отданных под его управление земель.

Судьба же Камчатки под скипетром Российской империи начинала складываться так. Она была обследована и официально присоединена к государству Российскому в 1697 году. Первоначально ее административными центрами были Большерецк и Нижне-Камчатск. Затем им к концу XVIII века окончательно стал Петропавловск, основанный в 1740 году и долгое время почти не развивавшийся. Через полвека в нем значилось всего двенадцать деревянных домов, большинство из которых было построено моряками экспедиции Беринга-Чирикова. В них проживали армейский прапорщик, 23 казака и 11 камчадалов. По сути дела, это был форпост на океанском берегу в малоизведанной и только-только начинающейся осваиваться землице.

После того как Петропавловск стал «стольным градом» Камчатского края, он стал быстро расти численно. В 1800 году в нем насчитывалась уже одна тысяча жителей. Имелся небольшой гарнизон, в своей основе казачий. Камчаткой управлял военный губернатор, одновременно исправляющий должность командира Петропавловского порта.

Защиту камчатского побережья и морских границ России в северных водах Тихого океана обеспечивали военные корабли, доставлявшие с Балтики на Аляску и Алеутские острова грузы Российско-американской компании. Охранять восточные пределы державы Романовых было от кого, прежде всего от имперской Великой Британии, расширявшей свои колониальные владения на берегах всех океанов.

Интерес англичан к дальневосточным владениям России не ослабевал. Британское Адмиралтейство «по крохам» собирало сведения о них, интересуясь прежде всего Камчаткой, ее Авачинской губой и возникшим на ее берегах русским портом. О его перспективности рассуждать не приходилось. Интересовалось и в начале Восточной войны, которая еще не стала Крымской: в начале 1854 года в Петропавловскую гавань вошло коммерческое судно под американским флагом, которое на самом деле являлось английским.

Много неприятностей доставляли иностранные китобои с пиратскими замашками, чьи суда вели промысел в северной части Тихого океана. Командир военного транспорта «Байкал» будущий адмирал и великий океанограф Г.И. Невельской, доставивший в 1849 году грузы из Кронштадта в Петропавловск, писал об иноземцах-китобоях:

«Они… грабили не только наши побережья, но и заходили в самый Петропавловск, разбивали там караул и разбирали на дрова батареи, жгли леса по побережью, грабили жителей и били в бухтах детенышей китов, истребляя таким образом животных в наших морях».

Став генерал-губернатором Восточной Сибири с местом пребывания в Иркутске, Николай Николаевич Муравьев смог увидеть будущее незамерзающей Авачинской губы и Петропавловской гавани, которым равных на берегах Тихого океана было, как говорится, «раз-два и обчелся». Он решил перенести сюда из Охотска с его замерзающей на многие месяцы гавани главный морской порт и понимал, что для защиты российского побережья необходима полноценная военная флотилия. Муравьев доносил в Санкт-Петербург на высочайшее имя:

«Смею думать, что в Камчатке и Охотском море нам должно иметь военные средства соответственно тем, которые имеют англичане у китайских берегов и Сандвичевых (Гавайских. – А.Ш.) островах».

Однако таким планам далеко смотревшего Н.Н. Муравьева-Амурского не суждено было сбыться. В Санкт-Петербурге «не видели» будущего российского Дальнего Востока. И поэтому генерал-губернаторство средств на его развитие не получило, и пушек для Петропавловского порта отпущено не было.

Тогда Н.Н. Муравьев сделал то, что было в его компетенции. Он назначил военным губернатором Камчатки и по совместительству начальником Петропавловского порта капитана 2-го ранга Василия Степановича Завойко, начальника новопостроенного порта Аян (который теперь «спорил» с Охотском) на Охотском море, человека энергичного и деятельного.

Первый военный губернатор Камчатского края В.С. Завойко за четыре года до начала Восточной войны с ограниченными средствами сумел соорудить в Петропавловском порту пристань, верфь для постройки каботажных судов, литейные мастерские, новые казармы. Устроил у горячих Паратунских и Малкинских ключей лечебницы. В бухте Ягодная появилась яма для обжига кирпичей. Город при нем несколько разросся: теперь в нем проживало 1600 военных людей и гражданских лиц (точнее – 1593 человека) и насчитывалось 156 деревянных домов.

Благодаря стараниям В.С. Завойко, произведенного в генерал-майоры флота, была создана Камчатская военная флотилия. Но по своему составу и артиллерийскому вооружению она не могла противостоять даже малым боевым кораблям. В нее входили: одна парусно-моторная шхуна с двигателем мощностью 40 лошадиных сил и 10 парусных судов (шхуны, боты и другие) общим водоизмещением около тысячи тонн.

Флотилия на вооружении имела 62 малокалиберные, скорее сигнальные, чем боевые, пушки. Любой военный бриг по артиллерии был в несколько раз ее сильней. Главная задача новосозданной флотилии заключалась в доставке из охотского порта Аян продовольствия и других грузов на побережье Камчатки.

Гарнизон Петропавловска был единственным на Камчатке. По штату в нем значился 231 человек, в действительности людей было меньше. В него входили: 47-й флотский экипаж, строевые гребцы, инвалидная команда, дети-кантонисты и экипажи судов Камчатской военной флотилии. Военные моряки, постоянно находившиеся в плавании, составляли ровно половину петропавловского гарнизона. В нужный момент их могло в порту и не быть.

На вооружении стрелков состояли морально устаревшие кремневые гладкоствольные ружья, на перезарядку которых требовалось более минуты. Они стреляли на 300 шагов, в то время как скорострельные штуцера (которых не было) имели дальность огня в 1200 метров.

Из артиллерии в Петропавловском порту имелось всего шесть 36-фунтовых пушек и два бомбических орудия с 15 зарядами на ствол. Кроме того, там находилась старая батарея из пяти медных пушечек малого калибра, не пригодных к бою и годных только для подачи сигналов.

В случае нападения гарнизон Петропавловска скорой помощи получить не мог. Дальневосточные берега России охраняла эскадра контр-адмирала Е.В. Путятина, базировавшаяся близ устья Амура, в заливе Де Кастри (ныне залив Чихачева). Она состояла из фрегата «Паллада», корвета «Оливуца», паровой шхуны «Восток», четырех военных транспортов и двух ботов.

Завойко не раз рапортовал генерал-губернатору Н.Н. Муравьеву о необходимости присылки оружия и людей. Тот обещал прислать батальон сибирских стрелков, но из-за ледовой обстановки на Амуре и в Татарском проливе их прибытия можно было ожидать только к середине лета 1854 года. Нападение же на Петропавловский порт могло случиться раньше.

Обстановка тем временем становилась все более тревожной. С американскими китобоями, заходившими в Петропавловский порт пополнить запасы питьевой воды, дров и прочего, приходили вести о том, что Англия и Франция собираются вступить в турецкую войну противниками России. Китобои рассказывали, что в Тихом океане все больше становится кораблей под флагами Британии и Франции, а их командиры интересуются сведениями о Петропавловске и его возможностях обороняться.

Весной 1854 года в Авачинскую бухту зашел американский китобойный бриг, побывавший на Сандвичевых (второе название Гавайских) островах. Его капитан передал камчатскому губернатору В.С. Завойко письмо от короля Камеамеа III (Кауикеоаули, правившего на Гавайях с 1825 по декабрь 1854 года). Монарх был осведомлен о том, что на далекой Камчатке есть администратор российского государя.

У королей Гавайских островов с давних лет сложились добрые отношения с русскими, и было время, когда они просились в подданство России. Но этого не случилось по ряду причин, от них не зависящих. Королевские потомки с гордостью носили золотую медаль «За дружбу с россиянами», врученную им за доброе отношение к русским морякам и купцам, посещавшим Гавайи.

Камеамеа III заверял губернатора Камчатки о своем нейтралитете в войне Англии и Франции против России. Завойко понял, что это дружеское предостережение о неизбежности войны. Из Гонолулу предупреждали, что английские и французские корабли ведут подготовку к плаванию на север Тихого океана.

В Петропавловск приходили и другие тревожные вести. Генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев из Иркутска известил Завойко о том, что Лондон и Париж в скором времени разорвут дипломатические отношения с Россией и вступят в войну на стороне Турции. Муравьев подтвердил, что обещанная помощь будет отправлена с военным транспортом «Двина».

Через две недели с оказией из Соединенных Штатов прибыло извещение российского генерального консула о том, что Британия и Франция объявили войну России и потому надлежит привести Петропавловский порт в оборонительное состояние.

Когда в Петропавловск зашел корвет «Оливуца», то его командир сообщил Завойко о том, что из Кронштадта для усиления морских сил Дальнего Востока (Охотской военной флотилии) отправлены два парусных фрегата Балтийского флота. Один из них – «Аврора» (командир капитан-лейтенант И. Изыльметьев) держит курс с обходом мыса Горн. Другой – «Диана» (командир капитан-лейтенант С. Лесовский) направлен с обходом мыса Доброй Надежды. Прибытие фрегатов ожидается летом.

В Петропавловске началась деятельная подготовка к обороне. Военный губернатор В.С. Завойко обратился с воззванием к гарнизону, населению города и жителям окрестных деревень. В обращении, среди прочего, говорилось следующее:

«…Я пребываю в твердой решимости, как бы не многочисленен был враг, сделать для защиты порта и чести русского оружия все, что в силах человеческих возможно, и драться до последней капли крови; убежден, что флаг Петропавловского порта, во всяком случае, будет свидетелем подвигов, чести и русской доблести…»

Из добровольцев-охотников был создан стрелковый отряд (снайперов) под командованием коллежского асессора Лихвицкого. Расчет единственного 3-фунтового полевого орудия укомплектовали волонтерами из служащих канцелярии губернатора во главе с чиновником А.Н. Зарудным. Началось воинское обучение добровольцев. Одновременно велось устройство батарейных позиций. В кузницах ковались штыки, переделывали кремневые замки ружей на пистонные.

1 июля 1854 года Петропавловск облетела радостная весть: на рейде отдал якорь фрегат «Аврора», который завершил свое полукругосветное плавание по двум океанам, чтобы дойти до Камчатки. Выйдя в августе 1853 года из Кронштадта, экипаж не раз попадал в сильный шторм, а в перуанском порту Калао (Кальяо) сумел избежать захвата союзной английской и французской эскадрой. «Аврора», готовая к неравному бою, вырвалась с рейда в туманное утро 26 апреля, чего от нее никто не ожидал. С путей, рекомендованных лоцией, пришлось уйти, чтобы избежать погони.

Перед тем как пойти на прорыв и, возможно, с неравным боем, командир фрегата капитан-лейтенант И.Н. Изыльметьев обратился к команде «Авроры» (имя богини утренней зари в Древнем Риме) с такими словами:

«Война, по слухам, уже объявлена… И может быть, корабли, стоящие на здешнем рейде, скоро погонятся за нами. Смотрите, чтобы выйти нам из дела с Георгиевскими крестами! Главное, не суетиться, а стрелять хладнокровно, как на учении».

Приказ командующему британской эскадрой в Тихом океане контр-адмиралу Дэвиду Прайсу из лондонского Адмиралтейства о захвате и уничтожении русских кораблей, пришедших из Кронштадта в Тихий океан, был доставлен в Колао с некоторым опозданием. Речь в приказе шла о фрегатах «Аврора» и «Диана», корвете «Наварин». Но их еще требовалось «отловить» на океанских просторах.

В пути экипаж русского фрегата охватила эпидемия цинги. Болело одновременно больше половины людей, в том числе и командир «Авроры». Когда она вошла в Петропавловский порт, на ее борту значилось «труднобольных 35 человек, и сверх того пораженных цингой 142 человека», а запасы питьевой воды, которую приходилось экономить как только можно, были на исходе. Иначе говоря, цинга сразила две трети экипажа, в том числе и самого Изыльметьева. Все больные были отправлены в Паратунку (ныне известную водолечебницу России) для лечения на «горячих водах». Тяжелых больных госпитализировали, но из этого числа 19 моряков спасти не удалось.

Причин же появления фрегата «Аврора» на Камчатке, а он держал путь на залив Де Кастри, было две, и обе веские. Во-первых, на корабле заканчивались запасы пресной воды и их требовалось пополнить. Во-вторых, больных надо было лечить на земле, а не в океане. И к тому же команда нуждалась в заслуженном, пусть и небольшом отдыхе. Но зайдя в Петропавловский порт, «Аврора» сразу же «оказалась на войне».

Прибывший парусный фрегат заметно усилил обороноспособность Петропавловского порта. «Аврора» была построена в 1835 году на Охтинской верфи в Санкт-Петербурге. Водоизмещение – 1940 тонн, длина – 48 метров, ширина – 12,6 метра, осадка – 4 метра. Вооружение состояло из 24-фунтовых пушек и карронад. Экипаж – 300 человек. Корабль имел полный артиллерийский боезапас, с чем в Петропавловском порту имелись уже неразрешимые проблемы.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев сдержал свое обещание. Из залива Де Кастри в Петропавловский порт вскоре после прибытия туда «Авроры» прибыл военный транспорт «Двина» (командир капитан-лейтенант Васильев). На его борту находилось долгожданное подкрепление петропавловскому гарнизону – 350 стрелков Сибирского линейного батальона и несколько офицеров, в том числе помощник Завойко капитан 1-го ранга А.П. Арбузов, артиллерист капитан-лейтенант В.И. Кораллов и фортификатор инженер-поручик К.И. Мровинский. Таким образом, число защитников «стольного града» Камчатки увеличилось более чем в полтора раза.

Кроме столь долгожданных подкреплений «Диана» доставила военному губернатору Камчатки уже официальную информацию об объявлении Великобританией и Францией войны России. Теперь любой корабль под их флагом, где бы его ни встретили, являлся только врагом. И выходило так, что война мимо Камчатки пройти никак не могла.

За фортификационную часть подготовки Петропавловского порта к обороне, строительство батарей стал отвечать достаточно опытный инженер-поручик К.И. Мровинский. Сразу после окончания Крымской войны он на страницах «Инженерного журнала» (1857 г., № 2) рассказал, как готовился Петропавловск-Камчатский к вражескому нашествию:

«…Укрепления существовали в Петропавловске с давних пор и, по дошедшим туда из частных писем слухам о войне, были только исправлены; официальное же известие о войне и окончательное приказание об укреплении порта, также подкрепление войсками из 360 человек были присланы со мной, с открытием навигации по Амуру.

Обозрев укрепления и познакомившись с местностью, согласно данной мне инструкции господином генерал-губернатором Восточной Сибири генерал-лейтенантом Муравьевым, я нашел, что нужно оборону порта усилить, по следующим причинам.

Батарея № 1, на Сигнальном мысу, доставляла только фронтальную оборону и вовсе не была фланкирована; а потому неприятель, став на западную сторону мыса, мог безнаказанно действовать по этой батарее и, овладев ею, обратить орудия против города. Батарея № 7 (в действительности № 5), вооруженная плохими, малого калибра орудиями, могла действовать только по десанту, уже вышедшему на перешеек Лаперуз, и только в таком случае, если в гавани не будет находиться наших судов, через которые стрелять нельзя было; но батарея эта не препятствовала неприятельским судам стать так близко к берегу, как позволяла глубина, и действовать по городу и нашим судам, находившимся в гавани.

Батарея № 6 (№ 7), расположенная в долине, доставляла весьма ненадежную защиту, потому что неприятель, заняв Никольскую гору и открыв по этой батарее ружейный огонь, не позволил бы ей вовсе действовать.

Наконец, пункт, занятый впоследствии батареею № 5 (№ 6), вовсе не был укреплен, а потому ничто не мешало неприятелю здесь высадиться для овладения Никольской горой или, по крайней мере, стать на якорь в 150 саженях от берега, чтобы этой близостью утомить бдительность гарнизона и выбрать удобный момент для атаки. Это для нас было тем более опасно, что по малочисленности гарнизона все постоянно, днем и ночью, должны были оставаться на своих местах без смены.

Все орудия, имевшиеся в порту, уже были поставлены на батареи, и для усиления обороны более орудий не было; пороху имелось по 30 выстрелов на орудие. Только с прибытием фрегата «Аврора» получилась возможность усилить до некоторой степени оборону: с одного борта этого фрегата было снято 8 длинных и 5 коротких 24-фунт. пушек, которые и были отданы в мое распоряжение, и на важнейшие пункты было прибавлено по 20 выстрелов на орудие.

Самого необходимого материала для постройки платформ и блиндажей, т. е. леса, вовсе не имелось; только впоследствии из соседних деревень было привезено небольшое количество леса, недостаточное, однако, даже на постройку всех платформ.

Число людей, которые могли быть употреблены на разные работы, простиралось всего до 500 человек. За исключением из этого числа людей, высылавшихся на портовые работы и необходимых для домашнего расхода, только около 300 чел. выходило на работы по устройству батарей. Из них отделялась часть для рубки хвороста и фашины, за 10 верст от города, – ближе годного хвороста не было; часть – на заготовку тачек, лопат, топоров, на пилку плах для платформ и проч. Затем, для земляной работы оставалось около 200 человек ежедневно.

Итак, с этими довольно скудными средствами я приступил к усилению по возможности обороны, причем одно весьма важное условие состояло в выигрыше времени, потому что неприятельская эскадра уже крейсировала в водах Тихого и Восточного океанов, и мы ежедневно должны были ожидать ее прихода; а потому необходимо было кончить все как можно скорее…»

Строительство батарейных позиций продолжалось. Но пушек на них не было. Ждать их доставки было уже бесполезно. Тогда принимается решение, полностью себя оправдавшее. 44-пушечный фрегат «Аврора» (калибр орудий 24 фунта) и 10-пушечный военный транспорт «Двина» (калибр орудий 18 фунтов) были установлены на якорях и шпрингах при входе в Петропавловский порт. Теперь они могли стрелять только левыми бортами. Орудия подбойных правых бортов снимались вместе с частью расчетов и передавались на укомплектование береговых батарей.

Был найден способ защитить корабли от внезапного нападения противника: гавань от берега до берега перегородили деревянными бонами. В глубине портового ковша, в самом безопасном месте, поставили два иностранных торговых судна на всякий непредвиденный случай в Петропавловском порту – шлюп «Магдалина» из германского города Гамбург и американский бриг «Ноубль».

В оборонительном поясе Петропавловского порта за не столь продолжительный по времени срок было устроено и вооружено семь артиллерийских батарей, которые превратили его в импровизированную морскую крепость:

Батарея № 1 на мысе Сигнальном. Она прикрывала вход в гавань. 5-орудийная: три 36-фунтовые (14,76 кг) пушки и два 2-пудовых (32,7 кг) бомбических орудия. Прислуга – 64 человека, в том числе один обер-офицер. Командир – офицер Камчатской флотилии лейтенант Петр Гаврилов с военного транспорта «Иртыш».

Батарея № 2 Кошечная (от «Кошканоса»). Защищала порт. 10-орудийная: девять 36-фунтовых и одна 24-фунтовая (9,84 кг) пушки. Прислуга – 127 человек и один гардемарин. Командир – офицер 47-го флотского экипажа князь лейтенант Дмитрий Максутов.

Батарея № 3 Перешеечная («Смертельная») на перешейке между сопками Сигнальная и Никольская. Противодесантная, а также для препятствия вражеским кораблям обстреливать гавань перекидным огнем через перешеек. 5-орудийная: 24-фунтовые пушки с «Авроры». Прислуга – 51 человек (авроровцы и молодые солдаты). Командир – офицер с фрегата князь лейтенант Александр Максутов (брат Дмитрия Максутова).

Батарея № 4 Кладбищенская – у Красного Яра. Защищала вход в гавань с востока. 3-орудийная: 24-фунтовые пушки. Прислуга – 28 нижних чинов и один гардемарин. Орудия, командоры и командир с «Авроры». Командир – мичман Василий Попов.

Батарея № 5 Портовая. 5 старых медных (бронзовых) пушек, не пригодных к стрельбе. Людьми была не укомплектована, боеприпасы отсутствовали, и в бою не действовала. Но своим видом она на неприятеля должное впечатление производила.

Батарея № 6 Озерная (на берегу Култучного озера). Противодесантная, защищала вход в город с северо-запада. 10-орудийная: шесть 6-фунтовых(2,46 кг), четыре 18-фунтовых (7,38 кг) с военного транспорта «Двина». Прислуга – 34 человека (нестроевые и писари канцелярии губернатора). Командир – бывший фортификатор Петропавловского порта поручик Карл Гезехус.

Место для этой батареи было выбрано генерал-губернатором Восточной Сибири, который в 1849 году посетил Камчатку. При этом озабоченный Н.Н. Муравьев сказал: «В случае десанта неприятеля в обход Никольской сопки его надо встретить отсюда».

И наконец, батарея № 7 у северной оконечности сопки Никольской, у рыбного сарая. Противодесантная. 5-орудийная: 24-фунтовые пушки с «Авроры». Прислуга – 49 комендоров-авроровцев. Командир – капитан-лейтенант Василий Коралов с военного транспорта «Двина».

К началу Петропавловского боя все батареи (кроме 2-й) оказались недостроенными: на артиллерийских позициях отсутствовал защитный бруствер со стороны моря. И это притом, что работы велись два месяца с восхода до захода солнца: рабочих рук оказалось крайне мало. Ключевая батарея № 3, которая защищала подступы к городу и гавани, по сути дела, стояла на открытой площадке и поэтому она была прозвана Смертельной.

Батарея № 1, стоявшая на мысу сопки Сигнальной, была почти ничем не прикрытой со стороны моря. При ее устройстве землекопы накидали в ближнем тылу орудийных расчетов стену из каменистого грунта высотой до 15 метров. При попадании в нее вражеских снарядов разлетавшиеся во все стороны камни поражали людей как картечью. Стенку пытались удалить от орудий на несколько метров, но не успели это сделать.

На батарее № 6 орудия стояли прямо на земляной площадке. На каждое из них нашлось лишь по два заряда картечи. Вместо бруствера сложили в несколько рядов мешки с мукой, выгруженные с американского коммерческого брига «Ноубль».

Одно орудие малого калибра было поставлено на маяке. Его тоже требовалось защищать.

Единственное полевое 3-фунтовое орудие на конной тяге получило расчет (19 человек) из казаков и добровольцев-горожан. Это была «вся» маневренная артиллерия защитников Петропавловска.

Размещение батарей было таково, что вход во Внешнюю гавань Петропавловской губы защищало 19 орудий (батареи № 1, 2 и 4), перешеек Сигнального полуострова (Седло) – 5 орудий (батарея № 3) и северные подступы к городу – 15 орудий (батареи № 5 и 6). В их состав не входили орудие на маяке и одна-единственная полевая пушка.

Пехоты оказалось «не густо». После полного укомплектования батарей, сформирования стрелкового отряда из горожан-добровольцев и камчадалов-охотников, осталось 167 человек. Из них создали три стрелковых отряда. Первым (49 бойцов) командовал мичман Дмитрий Михайлов с «Авроры», вторым (50 бойцов) – поручик Михаил Губарев и третьим (68 бойцов) начальствовал поручик Иван Кошелев. Последнему отряду предписывалась еще и борьба с пожарами, которые могли возникнуть при бомбардировке «деревянного» города с вражеских кораблей.

В донесении камчатского военного губернатора генерал-майора В.С. Завойко в генерал-губернаторский Иркутск определялось следующее число защитников Петропавловска и его артиллерийского вооружения:

«В гарнизоне было вместе с 18 русскими добровольцами, 36 охотниками-камчадалами, экипажами «Авроры» и «Двины» 988 человек. Из них 349 находилось на кораблях, 368 – на береговых батареях, остальные – в стрелковых и пожарных партиях и других подразделениях.

Пушек в Петропавловске было всего 68, включая 40 (в это число включено орудие на маяке) на береговых батареях, 27 оставшихся на кораблях и одно полевое орудие. В число береговых входит и 6 старых, почти не пригодных к стрельбе, на батарее № 6. Бомбических орудий всего 2, оба на батарее № 1. Пушки, кроме авроровских, небольшого калибра, стреляли литыми чугунными ядрами. Боезапас – по 37 выстрелов на орудие».

По другим данным, гарнизон Петропавловска в день боя насчитывал в своих рядах 920 человек: 41 офицер, 825 солдат и матросов, 18 русских добровольцев и 36 камчадалов.

По подсчетам М.А. Сергеева, исследователя обороны Петропавловска, силы его защитников в первый день боя составляли 926 человек. 378 из них находились на батареях и при полевом орудии, 189 входило в отдельные отряды, 349 оставались на «Авроре» (60 человек из ее экипажа еще оставались больны, но они тоже встали в строй) и «Двине» и 10 (или 14) человек значилось в штабе военного губернатора генерал-майора флота В.С. Завойко.

К вышесказанному следует добавить, что только 37 выстрелов приходилось на одно батарейное орудие. На «Авроре» число выстрелов на пушку составляло 60, на «Двине» – всего 30 выстрелов. Каких-либо «неприкосновенных» запасов артиллерийских зарядов, равно как и для ружей, защитники Петропавловска не имели. Снаряды и патроны были «отданы в руки».

В целом небольшой гарнизон Петропавловского поста состоял из матросов и офицеров 46-го Камчатского флотского экипажа, экипажей фрегата «Аврора» и военного транспорта «Двина», Камчатской казачьей команды и добровольцев из числа местных жителей, людей гражданских.

Особой спайкой и числом людей отличалась команда фрегата «Аврора». В дни обороны Петропавловского поста его экипаж состоял из 14 офицеров, 4 гардемарин, 2 юнкеров, 13 унтер-офицеров, 4 кондукторов морской артиллерии, 5 музыкантов, 241 рядового матроса, 7 нестроевых, 1 младшего врача, 1 фельдшера и 1 иеромонаха.

…Вражескую эскадру заметили с Дальнего маяка 17 августа, откуда велось наблюдение за океаном. Незамедлительно в Петропавловск пришла тревожная весть: «Вижу в море эскадру без флагов». Затем с маяка уточнили: «Шесть судов». Это мог быть только неприятель, англичане и французы, но никак не китобои или торговые суда.

В Петропавловске сыграли долгожданную тревогу. Гардемарин Гавриил Токарев вспоминал: «По спуске ответного сигнала пушка грянула с Сигнального мыса, чтобы дать знать окрестным жителям о приближении неприятеля. Погода была прекрасная, при самом тихом ветре, который все-таки способствовал неизвестной эскадре войти в губу. Мелкою дробью рассыпалась по горам тревога, пробитая у караульного дома. Через какие-нибудь полчаса город опустел совершенно…»

Лейтенант князь Александр Максутов вспоминал: «Прислуга моей батареи выстроилась близ губернаторского дома, тут я ее проверил, сняла шапки, перекрестилась и сказала: «Да будет воля твоя», вызвал песенников вперед, и мы весело пошли, не думая о том, что многие из нас идут этой дорогой в последний раз».

Здесь следует заметить, что эти шесть кораблей являлись только малой частью морских сил союзников, на то время находившихся в Тихом океане. Всего в его водах пребывало 56 вымпелов (34 под английским и 22 под французским флагом). Самыми крупными эскадрами являлись: Ост-Индская адмирала Брюса и «китайская» адмирала Стирлинга. Все они привлекались к блокаде берегов России и к действиям против ее флотских сил, включая чисто гражданские суда.

Объявленная в Петропавловском порту тревога сразу изменила ход жизни в нем. Батарейная прислуга, стрелковые отряды заняли свои места по боевому расписанию. Гражданское население пешком и на повозках, взяв с собой самые необходимые пожитки, стало оставлять город и уходить к селу Авачи (было переименовано в Завойко, а в советское время – в Елизово).

Подошедшая к Камчатке англо-французская эскадра под командованием контр-адмиралов Дэвида Прайса (старший) и Ж. Фебрие де Пуанта (3 фрегата, корвет, бриг и пароход, вооруженные 218 (или 212) пушками; 2600 человек экипажа и десантных войск) «видела» перед собой только Петропавловский порт.

Английскую часть союзной эскадры составляли: 52-пушечный фрегат «Президент» (командир капитан Ричард Бьюрридж), 44-пушечный фрегат «Пик» (командир капитан сэр Фредерик В. Николсон) и 6-пушечный военный 300-сильный пароход «Вираго» (он был вооружен дальнобойными бомбическими орудиями). Контр-адмирал Дэвид Пауэлл Прайс держал свой флаг на «Президенте».

Французская часть союзной эскадры состояла из: 60-пушечного флагманского фрегата «Форт», 32-пушечного корвета «Эвридика» и 16 (или 18) – пушечного брига «Облигадо».

На их борту находилось 212 (или 214) орудий, 2200 человек экипажей и около 500 солдат из десантных партий. Палубы кораблей были окрашены в черный цвет для маскировки палубных орудий.

Союзники знали о том, что в Петропавловском порту находятся два русских корабля – 44-пушечная «Аврора» и 10-пушечная «Двина». Такую достоверную информацию контр-адмирал Дэвид Прайс получил в Гонолулу, куда зашла союзная эскадра по пути к берегам Камчатки. Союзники рассчитывали именно с них начать «истребление» морских сил России в Тихом океане. Это было требование британского Адмиралтейства. Прайс знал, что то, что Российский Императорский флот имел на Тихом океане, угрозу в морском бою для его эскадры не несет. Англо-французы имели полное превосходство по численности, состоянию и вооружению своих кораблей.

18 августа неприятельские корабли при попутном ветре, осторожничая, появились в Авачинской губе. Ближе всех к Авачинской бухте подошел пароход «Вираго», поднявший над собой звезднополосатый американский флаг. На пароходе находился командующий эскадрой и его штаб. Когда из порта навстречу «американцу» вышел дежурный вельбот, на «Вираго» поняли, что обман не удался, он развернулся и ушел к эскадре. Союзные адмиралы решили, что русские к их встрече приготовились.

Мичман Н.А. Фесун в своих воспоминаниях по поводу этого случая написал: «Мы могли только удивляться тому, что господа англичане, идя бомбардировать такой маленький порт, как Петропавловск, решились на подлог флага!..»

Проводилось измерение глубин, поскольку опасались мелей и подводных камней. После небольшой перестрелки с береговыми батареями (первый залп был сделан «перешеечной» батареей № 3 в 16 часов 45 минут, затем ее поддержали батареи № 1, 2 и 4) союзная эскадра пересекла Авачинскую губу и стала на якорь близ острова Крашенинникова вне досягаемости русской артиллерии. Тогда стало ясно, что больше всего попаданий русских ядер досталось адмиральскому фрегату «Президент».

События дня 18 августа можно назвать «атакой с ходу» для устрашения противника. Начало «вторжения» союзной эскадры в Петропавловсую бухту участник той экспедиции французский офицер Эдмонд дю Айи в своей статье «Тихоокеанская кампания. Петропавловская экспедиция» описал так:

«…Лишь только морской ветерок заменил штиль в ранние часы утра, сигналом велено выстроиться в боевую линию. Все суда начали спускаться ко входу, подняв флаги. Проходя маяк, они были приветствованы бесполезным пушечным выстрелом с ядром. Вскоре развернулась перед нами панорама губы, в которой растительность составляла резкий контраст со снеговыми вершинами, ее окружающими. В 4 часа эскадра стала на якорь по диспозиции, и в это время раздался залп русской артиллерии».

Мичман Н.А. Фесун как бы продолжает рассказ французского офицера: «…С батареи на перешейке князь Максутов открыл огонь. Сигнальная батарея, батарея № 2 и батарея Красного Яра сделали то же. Неприятель продолжал идти вперед, отвечая несколькими выстрелами. Бомбы парохода перелетали через Сигнальный мыс, разрывались недалеко от фрегата. Сражение продолжалось несколько минут, и неприятель, прекратив огонь, вышел из-под обстрела, бросив якорь ближе к Тарьинской губе».

В тот день стороны не понесли потерь ни убитыми, ни ранеными. Но все же у защитников Петропавловского поста первый боевой успех был описан гардемарином Г.Н. Токаревым:

«Гордо и плавно подвигалась эскадра по направлению к Сигнальному мысу. Пароход шел впереди. Подойдя к Сигнальному мысу на пушечный выстрел, он выстрелил из носового орудия; белое облако взвилось кверху, и первое ядро свистнуло в Сигнальный мыс. Ответные выстрелы зарокотали с мыса, с Кошки, с перешейка, и на нашей батарее раздалось «Пли!». Платформа вздрогнула, мы были занесены первым пороховым дымом, и ядро, свистя, понеслось на врага. Три бомбы в виде белых облаков лопнули высоко над Сигнальным мысом.

Но вдруг раздалось «ура!» на батарее № 1 (Сигнальный мыс): бомба попала в кормовую часть парохода. Это радостное «ура!» раздалось на всех батареях: пароход тотчас же отступил. Вражеская эскадра встала на якорь вне выстрелов…»

Те несколько пушечных залпов по берегу союзникам желаемого результата не дали, и в походных дневниках офицеров двух эскадр появились записи, подобные такой: «Предполагали, что Петропавловск сдастся при первых выстрелах, и не рассчитывали, что он может противиться…» Но в тот день союзные контр-адмиралы смогли «установить» местонахождение большинства русских батарей и силу их огня.

Все же и у англо-французов в тот день успех был. Они смогли захватить портовый бот, груженный 4 тысячами кирпичей, шедший из бухты Ягодная. На нем находилось семь безоружных моряков, женщина и двое детей. Бот, у которого с безветрием «поникли» паруса, был настигнут десантниками на десяти гребных баркасах (катерах). На русских моряков надели кандалы и заточили в трюм.

В тот день союзная эскадра лишилась своего командующего: контр-адмирал Дэвид Прайс застрелился в собственной каюте. По мнению подчиненных ему офицеров, причиной самоубийства стала череда постоянных неудач, которые преследовали Прайса в водах Тихого океана, в том числе и «бегство» фрегата «Аврора» из перуанского порта Калао (Кальяо). Последней каплей для адмирала Прайса стала неожидавшаяся готовность Петропавловска к защите, гарнизон которого при виде союзной эскадры и, познав силу ее залпового огня, даже и не помышлял о том, чтобы выкинуть белый флаг.

Теперь во главе союзной эскадры стал старший по чину французский контр-адмирал Ж. Феврие де Пуанта. Начальство над английскими кораблями принял старший из их офицеров – кэптэн (капитан 1-го ранга) Никольсон, командир фрегата «Пик».

Утром 20 августа союзная эскадра предприняла первую попытку высадить на берег десант с целью овладеть Петропавловском. Погода стояла почти безветренная, и поэтому пароход «Вираго» взял на буксир все три парусных фрегата – «Президент», «Форт» и «Пик». Они двигались по морской глади медленно и грозно на виду защитников города.

Было ясно, что первый удар с моря примет на себя батарея № 1. Завойко решил ободрить «камчатское воинство», пригласив для молебствия перед боем священника Георгия Логинова, настоятеля Петропавловского собора, который за войну будет награжден почетным золотым наперстным крестом на георгиевской ленте:

«…В семь с половиной часов утра на батарею № 1 был приглашен священник Георгий Логинов отслужить молебен о даровании Всемогущим Богом победы Государю Императору.

Неприятель во время чтения Евангелия начал стрелять в батареи бомбами и ядрами. Со свистом и шипением прилетали смертоносные снаряды на головы молящихся. Падали ядра вблизи берега, падали вблизи самой батареи, но не причиняли никому вреда. Несмотря на страшную опасность, молебствие продолжалось своим чередом. Не смутился пастырь православный, в своей светлой праздничной ризе служивший мишенью неприятельских орудий, не смутилась и маленькая группа молящихся.

Горячо молилась эта маленькая горсточка героев, веруя своим великим русским сердцем в истину слова Божия: «На тя, Господи, уповаем, да не постыдимся вовеки».

Когда корабли подошли на удачно выбранную дистанцию до берега, то они, отдав якоря, ровно в 8.00 дружно открыли сильный артиллерийский огонь по батарее № 1 на мысе Сигнальном, над которой развевался крепостной флаг. По ней стреляли из 62 орудийных стволов. Причем 44-пушечный фрегат «Пик» занял позицию, которая позволяла вести «смертоносный» продольный огонь по позиции русской батареи. Союзные корабли оказались недосягаемы для огня 2-й и 3-й батарей, а также с «Авроры» и «Двины».

Русская батарея лейтенанта Петра Гаврилова отвечала из всех своих пяти орудий. На батарейной позиции в тот час находился военный губернатор Камчатки генерал-майор флота В.С. Завойко, который с самого начала первого Петропавловского боя оказался в его пекле, через посыльных руководя защитой города и порта.

Однако такое неравенство сил в огневом поединке заставило батарейцев (тех, кто остался в строю), понесших потери, перейти на позицию «кладбищенской» 3-орудийной батареи № 4. Таково было приказание В.С. Завойко. Петропавловский военный губернатор вспоминал:

«…В это время от фрегатов отвалили 13 гребных судов и два десантных бота с десантом не менее 600 человек и направились к мысу, южнее сей (№ 4) батареи. С фрегата «Аврора» сделали по ним несколько выстрелов, но ядра не достигали».

Беспрепятственно был высажен французский десант, который стал обладателем разрушенной позиции батареи № 1 на оконечности мыса Сигнальный. Она была оставлена по приказу Завойко: батарейцы, заклепав пушки, забрав оставшиеся заряды, перешли на батарею № 2, которая также была усилена 32 матросами-«авроровцами» и стрелковым отрядом поручика Кошелева.

Затем французы и англичане захватили и батарею № 4. Дело обстояло так. Здесь у Красного Яра был на 13 гребных судах и двух ботах высажен десант в 600 человек, который в своем множестве устремился на батарею (3 орудия, 28 человек). Ее командир мичман Попов, выполняя полученный для такого случая приказ, заклепал пушки, спрятал боеприпасы и отступил.

Первыми ворвались на батарейную позицию французы, которые сразу же стали устанавливать на ней свой флаг. Но не успели этого сделать, как бомба, ошибочно выстреленная со «своего» английского парохода, попала в их толпу. Одновременно по оставленной батарее № 4 огонь открыли фрегат «Аврора» и военный транспорт «Двина». В это время туда уже спешили по береговой кромке несколько отрядов защитников Петропавловска. Они проделали путь около версты под пушечным огнем со стороны моря.

Когда эти небольшие силы (230 солдат и матросов) с криком «ура» бросились в атаку на захваченную врагом батарею, десантники рукопашной схватки не приняли. «Неприятель, не приняв боя, отступил так стремительно, что русские подоспели к батарее, он уже был в шлюпках, вне пределов досягаемости снарядов. За несколько минут своего пребывания на батарее враг успел все же поломать прицелы, сбросить вниз одно орудие и частично повредить задние колеса станков».

Сильному огневому давлению подверглась батарея № 4, которой командовал лейтенант князь Дмитрий Максутов. Она подвергалась обстрелу с трех фрегатов и парохода. Все старания союзников вывести батарею из строя успеха не имели: артиллерийскую дуэль с англо-французской эскадрой (с ее главными силами) максутовская батарея не проиграла. Она с честью вышла из 9-часового огневого боя. При восстановлении батареи было найдено 270 только английских ядер, многие из которых были весом в 80 фунтов. Только один французский фрегат «Форт» произвел в тот день 809 выстрелов.

Отличилась и батарея № 3. Когда французы попытались высадить десант на западную сторону Сигнальной горы, он был встречен меткими выстрелами орудий батареи. Первое же ядро попало в корвет «Эвридика», второе отправило на дно одну из шлюпок с десантниками и тем самым «прогнало» прочь другие шлюпки.

В 7-м часу вечера неприятельская эскадра прекратила обстрел петропавловских батарей и самого города и отошла на место прежней безопасной якорной стоянки. Корабли союзников получили многочисленные повреждения. Только один английский фрегат «Пик» получил 8 попаданий в подводную и надводную части корпуса. В последующие три дня на кораблях круглосуточно шли ремонтные работы, что было видно с Сигнальной сопки.

В тот первый день славного Петропавловского боя защитники поста понесли малые потери: 6 убитых и 13 раненых. Губернатор Камчатки генерал-майор флота В.С. Завойко в донесении рассказал об итогах дня 20 августа:

«Потери неприятеля неизвестны; убитые и раненые на батарее Красного Яра, в том числе один офицер, увезены на шлюпках; повреждения в судах были немаловажны; наши ядра долетали большей частью рикошетом и били в корпус судна; в зрительную трубу можно было различить во многих местах пробоины; неприятель, отойдя на позицию, тотчас же приступил к исправлениям; ночью слышны были плотничьи работы».

Весь вечер того дня и ночь защитники Петропавловска дружно занимались восстановлением больше всего пострадавших батарей № 1, 2 и 4. К утру почти все разрушения на них были исправлены. Но число орудий на этих батареях уменьшилось на три пушки.

С наступлением дня 21 августа стало ясно, что под Петропавловском наступило затишье. В тот день англичане и французы хоронили в Тарьинской бухте адмирала Прайса. Там они встретили двух американских матросов с судна, заходившего ранее на Камчатку. Они здесь рубили лес на дрова, с которыми их вскоре должен был забрать свой экипаж, который одновременно пополнял в бухте и запасы питьевой воды.

Эти-то американцы и указали на существование прибрежной тропинки, по которой союзный десант, высадившись на берег подальше от Петропавловска, мог безлюдными местами выйти к городу, минуя огонь его береговых батарей. Такая информация очень обнадеживала французского контр-адмирала Ж. Феврие де Пуанта. Еще бы: союзники могли выйти к Петропавловску с той стороны, откуда их никто не ждал.

Дни 22 и 23 августа пушки под Петропавловском «не говорили». Но с Сигнальной горы было заметно, что на кораблях вражеской эскадры идут какие-то работы: это исправлялись полученные в прошедшем бою повреждения. Но 23-го на эскадре началось большое оживление, и, как писал мичман Николай Фесун, «все заставляло предполагать, что на завтра неприятель предпримет что-нибудь решительное

С своей стороны мы были совершенно готовы и, решив раз навсегда умирать, а не отступить ни шагу, ждали сражения, как средство покончить дело разом. Вечер 23-го числа был прекрасен, такой, как редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в разговорах об отечестве, в воспоминаниях о далеком Петербурге, о родных, о близких.

Стрелковые партии чистили ружья и учились драться на штыках; все же, вообще, были спокойны, так спокойны, что, видя эти веселые физиономии, этих видных, полных здоровья и силы людей, трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие из них проводят свой последний вечер…»

…24 августа, в решающий день Петропавловского боя, союзники предприняли новую попытку высадить на берег десант все с той же с целью овладеть портовым городом. Но успеха англо-французы вновь не имели. Но ко второму штурму они готовились гораздо тщательнее, уже достоверно зная расположение и силу русских батарей; были сделаны новые промеры глубин в Авачинской губе.

По воспоминаниям мичмана Н.А. Фесуна можно судить о том, насколько тщательно готовилась высадка десанта. Он писал: «При десанте ничего не забыто; все до мелочей взято было на шлюпки: гвозди для заклепки орудий, различные инструменты для разрушения батарей, завтрак на весь десантный отряд, и сверх того отдельный запас провизии, предназначенный, вероятно, для временно остающихся гарнизонов в городе; потом, кроме патронов в суме у каждого матроса или солдата – ящики с патронами запасными, несколько тюфяков, одеял; были взяты превосходно снабженные походные аптеки и, наконец, кандалы для заковывания некоторых пленных.

На одном из убитых французских офицеров, после дела, найдена была подробная инструкция, на которой внизу и другой рукой было приписано: «Не забудьте захватить несколько пар кандалов и помните, что эта вещь часто совершенно необходима!»

Потом там же приписано несколько дополнительных сигналов, из которых у меня в памяти остался в особенности один, предназначенный для уведомления эскадры о неудаче; сигнал заключался в следующем: «один из людей становится на видном месте и поднимает обе руки к небу!»

Мысль довольно оригинальная, но, конечно, далеко не практическая; что же касается до кандалов, то, вероятно, союзные начальники считали, что между гарнизоном есть несколько камчадалов, по их мнению, совершенных дикарей, способных на крайности…»

В туманное утро, в пятом часу в Петропавловске прозвучал сигнал тревоги. Было замечено, что со всех кораблей вражеской эскадры на воду спускаются шлюпки, баркасы, боты. В шестом часу туман рассеялся и завязалась артиллерийская дуэль. Английский пароход «Вираго» вел на буксире к Сигнальному мысу два фрегата-парусника. Первый из них, французский «Форт», стал на якорь против батареи № 3.

Пароход и другой фрегат, английский «Президент», завязали дуэль батареей № 7, у северной оконечности Никольской горы. Здесь батарейцам пришлось оставить разрушенную позицию и присоединиться к ближайшему стрелковому отряду. Первые часы огневого боя показали неравенство сторон в числе орудий и силе их огня.

Наибольший урон понесла «перешеечная» батарея № 3, стоявшая, по сути дела, на открытой позиции. На батарее одним из последних в живых оказался ее доблестный командир князь Александр Максутов. Участник Петропавловского боя мичман Н.А. Фесун в своем письме так рассказал о его воинском подвиге:

«…Батарея № 3… вот уже более получаса выдерживала огонь 30-ти пушек, калибра ее превосходящего. Станки перебиты, платформы засыпаны землей, обломками; одно орудие с оторванным дулом, три других не могут действовать; более половины прислуги ранены и убиты; остается одна – одна пушка, слабый остаток всей батареи; ее наводит сам князь, стреляет, и большой катер с неприятельским десантом идет ко дну; крики отчаяния идут с судов.

Французский фрегат, мстя за своих, палит целым бортом; ураган ядер и бомб носится над батареей, она вся в дыму и обломках, но ее геройский защитник не теряет присутствия духа. Он заряжает орудие, сам наводит его, но здесь, здесь судьба положила конец его подвигам и при повторных криках «Виват» с неприятельских судов он падает с оторванной рукой…»

Началась высадка десанта. 23 гребных судна и два бота свезли на берег у северного подножия Никольской сопки 700 матросов и солдат морской пехоты (по 350 человек французов и англичан). С другими высадившимися на берег отрядами число участников десанта (по найденным документам) составило 936 человек. Десантники захватили почти всю Никольскую гору и повели обстрел из дальнобойных штуцеров «Авроры» и «Двины», стоявших перед входом в Петропавловскую губу. Тем временем корабельная артиллерия начала громить сам город.

Понимая всю опасность сложившейся ситуации, генерал-майор флота В.С. Завойко снял с позиций всех возможных людей, в том числе и с батарей, и создал сводный отряд числом порядка 350 человек. К этому времени весь почти тысячный англо-французский десант оказался на господствующей высоте – Сигнальной сопке. Защитники Петропавловска атаковали его, при этом идти вперед приходилось вверх по сопке. Бой закончился к 11.30 утра, когда последние шлюпки отошли от берега на расстояние действительного ружейного выстрела. Очевидцы свидетельствовали, что французы и англичане старались забрать с собой не только раненых, но и убитых.

В этой части Петропавловского боя отличился казачий пятидесятник Алексей Карандашев, командовавший расчетом единственной полевой пушки, которая имелась у гарнизона. Ее расчет успел сделать только три картечных выстрела, когда обрушившийся на него град штуцерных пуль выбил из строя всех, кроме самого Карандашева. Из лошадей одна была убита, вторая, раненая, потащила орудие в сторону неприятеля, и оно упало в ров. Казачий пятидесятник ценой больших усилий, будучи сам ранен, вытащил пушку изо рва и сумел выстретить еще раз картечью на редкость удачно. Заряд картечи ударил в колонну атакующих французов, и она смешалась, не двинувшись дальше. За этот подвиг Алексей Карандашев стал георгиевским кавалером.

Участник обороны Петропавловска-Камчатского инженер-поручик (был награжден чином капитан-инженера) К.И. Мровинский в своем донесении (увидевшем свет в 1855 году в «Инженерных записках») начальнику штаба инспектора по инженерной части генерал-майору В.Г. Политковскому при генерал-губернаторе Восточной Сибири (и одновременно являвшийся председателем главного правления Российско-американской компании) бой 24 августа описал так:

«…Августа 24-го неприятель обратил атаку на северный пункт порта, защищенный двумя батареями, вооруженными пятью орудиями 24-фунтового калибра каждая. Обе батареи были горизонтальные, действовали чрез амбразуры; а из батареи, построенной на возвышенности, действовали через банк.

Неприятель разделил свою эскадру на две половины и, поставив одну половину против одной батареи, а другую против другой, открыл одновременно по ним смертоносный огонь. Забросанные ядрами и бомбами батареи, имея всего 10 орудий, не могли устоять против 113 орудий, в числе которых большая часть была бомбическая (на берегу найдены ядра весом в 85 английских фунтов), и после трехчасового сопротивления орудия почти все были подбиты, и прислуга с батарей вынуждена была отступить.

Тогда неприятель свез десант на берег, но был опрокинут с большим уроном…»

Есть немало свидетельств о подвигах рядовых защитников Петровловска-на-Камчатке, будь то солдаты-стрелки, матросы, казаки, обыватели-ополченцы. Так, старейший российский военный журнал «Морской сборник» в июньском номере 1857 года напечатал небольшой материал под названием «Еще несколько случаев из Петропавловского дела», где рассказывается о трех смельчаках. Фамилия же нам известна только одного из них.

«Один из молодых матросов был отправлен в дело, происходившее на крутой покатости (Никольской) горы, в кустах и густой траве. Дело было рассыпным строем. Матрос обронил ружье, которое и скатилось под гору, что заставило его отстать от своих товарищей и за ружьем спуститься под гору, где он и наткнулся на двух неприятелей, которые, еще не видя его, поднимались из кустов.

Без ружья – верная смерть или плен и задаром! Что делать! Думает: «Пропал! Ну, да хоть перед смертью покатаюсь на неприятелях!» – и из-за куста прыг на двух англичан. Молодцу посчастливилось так ловко схватить их обоих за шеи, что у них от неожиданности и смелого сжатия шейных жил в глазах потемнело. Они с ружьями оба ничего не могли сделать отчаянному смельчаку без ружья и повезли его под гору, далее от своих, к нашим разночинцам.

Матрос наш кричит: «Спасите, спасите, помогите!» А неприятели его, рослые толстяки, мчатся и кричат: «Годдэи!» На этот крик прибежал камчадал, немой мальчишка лет 15, и заколол поодиночке обоих неприятелей в виду еще многих и освободил смельчака. До десяти человек подтвердили это происшествие. Смельчак матрос за потерю ружья получил от меня (предположительно это был сам В.С. Завойко) выговор, а за отважность подарены ему оба неприятельские ружья.

Вот еще один из многих случаев, которыми порадовали меня молодцы, мои товарищи по военному делу, в Петропавловском порту.

Рекрут 47-го флотского экипажа, невидный собою, Сунцов был отправлен в дело. Когда подпозли к неприятелю, он просил боцмана показать, где неприятельский офицер. Боцман ему указал. Сунцов выскочил вперед и заколол офицера: то был командир всего неприятельского десанта. Сунцов получил по статуту Георгиевский крест, а от убитого неприятельского офицера достались ему труба и золотые часы. Когда я призвал Сунцова и спросил, как он это сделал, он отвечал:

«Я слышал, за что Георгиевским крестом награждаются – и пожелал умереть или заслужить крест».

Не в силах я рассказать о храбрости каждого офицера и в особенности передать тот момент, когда офицеры повели каждый свой отряд в рукопашный бой, под градом штуцерных пуль, в гору, на неприятеля, в шесть раз превосходившего нас численностью, и об отличной храбрости нижних чинов при разных случаях и в особенности, как матросы берегли своих офицеров во время боя; ежели бы я стал рассказывать про одного, то обидел бы другого, и тем более, если бы чего-нибудь не вспомнил подробно, скажу только, что я был счастлив всеми офицерами и нижними чинами, исполнившими свой долг…»

В ходе двухчасового огневого и рукопашного боя большей частью французский десант потерял (по разным источникам) от 200 до 400 человек только убитыми. И был сброшен в море, где у берега находились спасительные боты, принимавшие на борт беглецов. Называются и более точные цифры: общие потери союзников составили 210 человек (59 убитых и 151 раненый). По данным лондонской газеты «Таймс», только в бою 24 августа у союзников было убито 273 и ранено 162 человека. Более половины офицерского состава выбыло из строя, в том числе погибли все командиры десантных партий. Исследователи сходятся на том, что общие потери союзников в Петропавловске превышают 450 человек.

Победа защитникам Петропавловска досталась в тот день недешево: 31 (или 32) человек был убит, 2 офицера и 63 нижних чина ранены. (Данные потерь сторон расходятся в силу многих причин, в том числе с учетом умерших от ран и утонувших.)

В тот же день петропавловцы «с молитвами в церкви, с воинскими почестями похоронили своих павших братьев и врагов. Два кургана насыпаны неподалеку от порохового погреба, у подошвы Никольской горы…»

Известны трофеи победителей: брошенное на берегу при посадке на баркасы знамя (Гибралтарского полка?) английской морской пехоты, 7 офицерских сабель, 56 ружей (штуцеров) и много брошенных патронов и предметов сняряжения. 4 матроса (два француза и два англичанина) были взяты в плен.

Знамя как почетный трофей было отправлено в Санкт-Петербург. По другой версии, это был флаг английского фрегата «Президент», сбитый ядром в самом начале боя 24 августа и выловленный из воды русскими матросами. Британская сторона о том «молчит», ни подтверждая, ни опровергая эти две версии: полковое ли это знамя или корабельный флаг?

В ходе огневого боя повреждения получили фрегат «Аврора» и военный транспорт «Двина». Об этом говорится в рапорте генерал-майора В.С. Завойко генерал-адмиралу русского флота великому князю Константину Николаевичу о нападении англо-французской эскадры на Петропавловский порт и разгроме неприятельского десанта:

«Повреждения на судах:

На фрегате «Аврора»:

1) Грот-мачта прострелена ядром навылет между 1/3 и ¹/₂ высоты от палубы.

2) Четыре пары грот-вант, огон-лось-штага и шхентель гротстень-вынтрепа перебиты бомбою.

3) Грот и крюйс брам-стеньги с громоотводами и правые шкафутные сетки – ядром.

4) Фор-марсовая железная путень ванта и стень-фордун с правой – ядром.

5) Повреждены во многих местах брам такелаж ядрами и бомбами.

На транспорте «Двина»:

1) На форштевне с левой стороны по грузовой ватерлинии пробито ядром место в половину ядра.

2) На той же стороне у фоковых вант пониже белой полосы, повыше медной обшивки пробито осколком бомбы.

3) Бывший для швартова с левой стороны перлень перешибло ядром на 30 саженях».

Два дня, 25 и 26 августа, англо-французская эскадра простояла в Тарьинской бухте. Убитых хоронили рядом со свежей могилой адмирада Прайса. Там и было решено, что корабли союзной эскадры направятся к североамериканским берегам на ремонт и отдых: английские – к острову Ванкувер, а французские – в Сан-Франциско.

27 августа, в 8 часов утра, союзная эскадра, понесшая большие потери в людях, бесславно покинула Авачинскую губу. Ее кораблям предстояло в более спокойной обстановке «залечивать» раны, полученные в Петропавловском бою. Экипажи нуждались в пополнении людьми и боевыми запасами, растерянными под «стенами» ранее безвестной русской морской крепости.

Уход англо-французской эскадры от берегов Камчатки означал одно: морская блокада с Петропавловского порта была снята. Теперь из него и в него могли заходить русские и иностранные суда.

После того как вражеская эскадра исчезла за горизонтом, жители Петропавловска стали возвращаться в город из селения Авачи и окрестных деревень. Среди них оказался известный исследователь Камчатки К. Дитмар, пробывший здесь с 1851 по 1855 год. Он записал свои впечатления о том дне возвращения на место уже законченного Петропавловского боя:

«…Батареи, снова приведенные в полный порядок, в состоянии были выдержать новое нападение…

Поле битвы на Сигнальной горе представляло еще теперь картину полнейшего опустошения. Хотя здесь, само собою понятно, не валялось уже ни одного трупа и многочисленное оружие всех родов уже давно убрали, однако еще ясно можно было видеть следы разорения. Трава была вытоптана, с деревьев сорваны ветки, кусты поломаны. Кругом валялись пестрые лоскутья обмундировки и патроны. Целый день после битвы вокруг горы летали вороны, желая насытиться в лужах крови.

Прошло много времени, прежде чем для нас снова наступила обыкновенная и правильная жизнь. Население, и высшее и низшее сословия, было словно наэлектризовано славными августовскими днями 1854 года. Беспрестанно, словно красная нить, проходило в их разговорах воспоминание о битве и об отдельных приключениях».

…В столичном Санкт-Петербурге о Петропавловском бое узнали только 26 ноября 1854 года, когда туда с донесением восточносибирского генерал-губернатора Н.Н. Муравьева прибыл князь Дмитрий Максутов, командир батареи № 2, брат умершего от тяжелого ранения Александра Максутова, командира батареи № 3. Из столицы весть о защите Петропавловска-на-Камчатке распространилась по всей воюющей России. О ней «объявлялось по армии и флоту».

За отличие в героической обороне Петропавловска В.С. Завойко, уже «переименованный» из генерал-майора флота в контр-адмиралы, был награжден Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия сразу 3-й степени. Уже одно это говорило о значимости победы. Высочайший указ был подписан 1 декабря 1854 года. В нем говорилось:

«В воздаяние неустрашимости и распорядительности, оказанных при отражении нападения англо-французской эскадры на Петропавловский порт в августе месяце».

Одновременно новоиспеченный контр-адмирал В.С. Завойко получил второй орден – Святого Станислава высшей, 1-й степени «за отлично-усердную ревностную службу». То был не столь частый случай «двойного» орденского награждения в российской истории. Что касается Завойко, то такое свидетельствовало о большой удаленности Камчатского порта от столичного Санкт-Петербурга. По всей вероятности, бывший генерал-майор флота должен был получить Святого Станислава ранее Георгия Победоносца за свои, несомненно, успешные губернаторские труды.

Награждения коснулись и рядовых защитников Петропавловского порта. 24 из них стали георгиевскими кавалерами, удостоившись Знака отличия Военного ордена Святого Великомученика и победоносца Георгия. Состоялись два таких наградных указа.

По высочайшему указу императора Николая I от 20 ноября 1854 года Знаками отличия ордена Святого Георгия Победоносца были награждены юнкера 19-го флотского экипажа (из команды фрегата «Аврора») Константин Литке и граф Николай О՚Рурк и гардемарины, произведенные в мичманы, – Иван Колокольцев, Дмитрий Кайсаров, Владимир Давыдов и Гавриил Токарев.

Позднее из Санкт-Петербурга были присланы еще 18 Знаков Военного ордена. По приказу от 5 марта 1855 года уже не генерал-майора флота, а контр-адмирала В.С. Завойко они были распределены следующим образом: на команду фрегата «Аврора» – 6 Георгиевских крестов, на команду 47-го флотского экипажа, служителей, казаков и волонтеров – 12. Контр-адмирал В.С. Завойко наградил тех, кто отличился на его глазах, и тех, за которых свидетельствовали командиры и товарищи.

Следует заметить, что генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев просил у всероссийского императора большего в наградах. В ноябре 1854 года, высоко оценивая значение Петропавловска-Камчатского и результаты его героической обороны, докладывал в далекую столицу на имя Николая I:

«…Неприятель развеял, наконец, все наши сомнения о значении Петропавловского порта…

По верности заслуги Петропавловского порта, который за 14 тыс. верст от Петербурга так геройски поддерживает славу Русского оружия, не изволите ли, Ваше Высочество, признать возможным ходатайствовать этому порту Георгиевский флаг, или Георгиевское знамя 47-му Флотскому экипажу и Георгиевский флаг фрегату «Аврора»?»

…Восточная война, она же Крымская, для Дальнего Востока продолжалась. В союзной эскадре, «отступившей» от берегов Камчатки, все суда имели «опасные» повреждения, и без их устранения о дальнейшей боевой службе разговор вести не приходилось. К тому же их экипажи оказались заметно «разреженными», что сказывалось на времени по устранению боевых повреждений: рабочих рук не хватало. Корабельные плотники трудились с рассвета до заката.

На серьезный ремонт в портовых условиях петропавловская эскадра пришла к североамериканским берегам, в Сан-Франциско (США) и к острову Ванкувер (Канада) в Эсквимальт. Там был произведен ремонт, погружено продовольствие, а на паровые суда – уголь. О состоянии кораблей союзников газеты Соединенных Штатов писали среди прочего и такое:

«Состояние франко-английских судов носит широкое свидетельство искусства русских в артиллерийском деле, и потребуется немало время и средств на исправление всех повреждений. Английский фрегат «Президент» находится в печальном положении и с большой опасностью достиг острова Ванкувер. Одно ядро, пущенное с русской батареи, разом положило у него 13 человек, и фрегат пробит насквозь в нескольких местах.

Фрегат «Президент» оказался самым поврежденным кораблем в британской половине союзной эскадры. У французов больше всего пострадал фрегат «Ла-Форт»…»

Будущий генерал-фельдмаршал, военный министр и великий реформатор Дмитрий Алексеевич Милютин, тогда офицер по особым поручениям в военном ведомстве, так излагает полученное в столице донесение о Петропавловском бое:

«…Около того времени, т. е. в конце ноября, получено донесение от камчатского военного губернатора контр-адмирала Завойко о попытках наших врагов нанести нам удар и на Дальнем Востоке. Известие о разрыве с западными державами дошло до Камчатки только в половине июля, а 17 августа уже появилась в Авачинской губе англо-французская эскадра из шести судов.

На другой день неприятельские суда открыли огонь по городу Петропавловску и по двум стоявшим в порту военным судам. Наскоро построенные для защиты города батареи наши, вооруженные частью морскими орудиями, отвечали с успехом. 20-го числа неприятель пытался произвести высадку на берег и даже успел овладеть одной из батарей, но нападение это было отбито, и неприятельские суда отошли от берега.

Через три дня, 24-го августа, бой возобновился с большим еще упорством; но все нападения союзников были отражены малочисленною горстью моряков и местною военною командой. Неприятель понес чувствительную потерю, и некоторые из его судов потерпели поражения. С нашей стороны число убитых и раненых простиралось до 115 человек.

Этим неудачным нападением ограничились предприятия союзников в Тихом океане. Известие, полученное в Гатчине 30 ноября об успешном отражении неприятеля на самой отдаленной окраине империи, на пункте, считавшемся почти беззащитным, было как бы мгновенным слабым проблеском на тогдашнем мрачном горизонте».

Таково было впечатление от Петропавловского боя в Санкт-Петербурге. Впечатление же в Лондоне и Париже было «убийственное». Академик Е.В. Тарле о том пишет следующее:

«У нас было слишком много жертв: третья часть наших людей пострадала, а цифра убитых уже больше 50, в ближние дни должна была еще увеличиться, – с горечью говорит участник боев у Петропавловска офицер де Айи. – Пусть нам простят, что мы так настаиваем на этих деталях. Молчание, которое до сих пор (а пишет он в 1958 г.) хранят обо всем, что касается этого печального дня 4 сентября (по новому стилю) 1584 г., является более чем незаслуженным забвением.

Это поистине несправедливость, потому что общественное мнение, всегда торопящееся преувеличивать то, чего оно не знает, имело тенденцию считать разгромом, позорным для чести флага, то, что было лишь поражением, которое явилось результатом невыгодных условий, в которых мы по неосторожности оказались. Офицеры и матросы достаточно дорого заплатили своей кровью за право ждать, чтобы их не третировали с этой непростительной суровостью…»

Во Франции император Наполеон III был недоволен. К крымским потерям, даже несравненно более тяжелым в этой войне против России, французский император и его министры вообще привыкли. Но к поражениям не привыкли, и успех, хотя бы минимальный, искупил бы все. А тут еще было налицо самое несомненное, настоящее поражение, которое можно было велеть замолчать (и это было сделано, конечно), но отрицать его было бы абсурдом.

Еще хуже было положение командиров английских фрегатов. Недаром адмирал Прайс предпочел уйти в могилу у Тарьинской губы, лишь бы не объясняться с лордами Адмиралтейства, перед ареопагом которых он должен был предстать. И как ни плохо было французским офицерам (не говоря уже об адмирале Депуанте), но английским приходилось хуже, поскольку речь шла о международном «престиже исторической владычицы морей»…

«Мы умеем извинять неудачу и понимать обстоятельства, которые ее вызвали, – говорит де Айи, забывая сам, что только что утверждал. – Тогда, как у наших союзников потерпеть неудачу – это не несчастье, это пятно, которое желательно изгладить из книги истории, это даже больше того, это вина, я даже скажу – почти преступление, ответственность за которое несправедливо ложится без разбора на всех».

В Англии, в самом деле, не только не чтили память покончившего с собой адмирала Прайса, но лишили каких бы то ни было знаков отличия за эту тяжелую Камчатскую кампанию всех офицеров, в ней участвовавших. В Восточной войне для союзников это был поразительный случай. В прессе о петропавловском бое или не говорили вовсе, или говорили с плохо скрытым раздражением или ничем не прикрытым пренебрежением.

Английскую прессу раздражало даже это показание де Айи, единственное обстоятельное свидетельство участника экспедиции: они постарались его по мере сил замолчать. Но у нас нет причин это делать, и только отсутствием должного интереса к выдающимся событиям русской истории можно объяснить, что небольшое, но незаменимое показание де Айи осталось почти совсем вне поля зрения нашей историографии, хотя моряки русского флота отметили его в «Морском сборнике».

Уже в конце 1854 года в одной из британских газет читательской аудитории было заявлено: «Разгром союзной эскадры на Камчатке является исключительным оскорблением флагов. Необходимо отомстить за позорное поражение полным уничтожением Петропавловского порта и всего русского флота…».

Это были не пустые слова, а основанные на официальных источниках. Лондон и Париж вновь ставили вопрос о полном уничтожении Петропавловского порта на берегу Великого океана, истреблении на его просторах русской эскадры и искоренении там судоходства россиян. В этих столицах не желали видеть русский Андреевский флаг на восточной окраине Евразии, которая только-только всерьез и надолго «осваивалась» европейскими колониальными державами.

Такая задача на 1855 год была поставлена в правительственных инструкциях новым командующим союзных экспедиционных эскадр. Они на тихоокеанских водах получили усиление. Командующими эскадр стали английской адмирал Брюс и французский адмирал Фуришон. Они публично высказали соответствующие обязательства.

Задача для них была главной на новую кампанию в ходе Крымской войны. Здесь можно даже задаться риторическим вопросом: где Крым, а где Камчатка? Но в правящих кругах союзных держав среди командного состава их флотов сомнений в исполнении такой задачи не высказывалось, а говорилось только о «победности дела» на крайней восточной оконечности Российской империи.

Здесь официальный Лондон и Париж понять можно: дела под осажденным Севастополем не блистали. Турция на Кавказе терпела только одни серьезные поражения. На Балтике огромный союзный флот «замер» на две кампании перед крепостью Кронштадт. А на Русском Севере боевые донесения о разорении то одной, то другой рыбацкой деревушки вызывали только недоумение и раздражение в верхах и низах союзных держав. От начатой войны с Россией ожидалось иное.

…То, что защитники Петропавловска-Камчатского отразили две попытки союзных десантов захватить, «истребить» город, и вражеская эскадра с огромными потерями в людях ушла от камчатских берегов, еще не означало, что новое нападение в начале навигации следующего года не состоится. Угроза оставалась реальной, поскольку до окончания Восточной (Крымской) войны было еще далековато.

Французский адмирал де Пуанта о своем противнике в лице генерал-майора флота В.С. Завойко высказался в следующих словах: «Генерал Завойко защищался храбро и со знанием дела. Я жалею, что не мог пожать ему руку. Я не ожидал встретить такого сильного сопротивления в таком ничтожном местечке».

Военный губернатор Камчатки после ухода союзной эскадры от камчатских берегов иллюзий на следующий год не высказывал и не сидел сложа руки. Петропавловский гарнизон стал энергично готовиться к новым испытаниям. Начались ремонтные работы на батареях, возводились новые огневые позиции, чтобы в новом, 1855 году опять «стоять насмерть, не жалея живота своего». И петропавловцы были верны данному ими слову.

Но тревожило, пожалуй, одно обстоятельство. Петропавловский гарнизон при отражении вражеского нападения израсходовал почти весь и без того скромный запас пороха и пушечных зарядов. Это касалось и фрегата «Паллада» с военным транспортом «Двина». Чтобы вновь отстоять Петропавловский порт, необходимы были боеприпасы, требовалось их доставить самым срочным образом. Понималось, что в сложившихся условиях снабжать и удерживать стоящий на берегах Тихого океана Петропавловск было весьма проблематично.

Но… летняя навигация 1855 года из-за ледовой обстановки в портовых Охотске и Аяне и даже в устье Амура началась поздно. Поэтому реальной становилась ситуация, когда суда с боевыми припасами и подкреплением в людях могли прибыть на Камчатку позже, чем появление там союзной эскадры. В том, что она должна быть сильнее по числу вымпелов и орудий, сомневаться не приходилось.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев прекрасно понимал, что англичане и французы могут и должны повторить «Камчатскую экспедицию». Мало того, они угрожали всему российскому побережью Тихого океана. Это касалось в первую очередь портов Охотского моря и гаваней вблизи устья Амура. Понималось и то, что взятие с боем и сожжение Петропавловского порта означало в затянувшейся Восточной войне триумф, пусть и небольшой сам по себе, английского и французского оружия. Такого шанса врагу давать не следовало.

И генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев принял непростое решение стянуть все наличные воинские силы, корабли и транспортные суда к устью Амура, которое тоже предстояло защищать. И сюда стремился неприятель. Местом назначения для петропавловцев стал Николаевский пост (ныне город Николаевск-на-Амуре).

Восточносибирский генерал-губернатор предвидел возвращение союзников на следующий год к Камчатке и потому пошел на такие крайние меры. Н.Н. Муравьев смотрел на развитие событий вокруг Петропавловского порта реалистом. Неслучайно прославленный отечественный мореход Г.И. Невельской высказывал такое свое мнение на этот счет:

«…Как ни блестящи были подвиги защитников Петропавловска, но за недостатком продовольствия их положение в случае войны на Камчатке представлялось безвыходным».

Будущий граф Муравьев-Амурский высоко ценил ратный подвиг защитников Петропавловского порта. Но поскольку ситуация в войне на водах Тихого океана для России менялась, он надеялся пожертвовать Петропавловском, но отстоять Приамурье. Это было разумное решение перевести петропавловский гарнизон к устью Амура.

Теперь уже не удаленная Камчатка, а Приамурье становилось важнейшей, стратегической точкой в обороне тихоокеанского побережья России. Что ни говори, но полноводный Амур являлся «воротами в Сибирь», уже давно изведанную и освоенную русскими землепроходцами, казаками и переселенцами. Потому так и «тяготела» Великая Британия, а с нею и Франция к устью Амура, которого ее флоты еще не лицезрели.

Значение устья Амура и его защиты в идущей Восточной (Крымской) войне хорошо понималось в российской столице. Поэтому совершенно не случайно полномочному послу в Японии генерал-адъютанту Е.В. Путятину в дополнительной инструкции Министерства иностранных дел от 24 февраля 1853 года о ведении мирных переговоров подчеркивалось:

«…При начатии переговоров о разъяснении пограничных владений наших и японских, представляется важным вопрос об острове Сахалине.

Остров сей имеет для нас особенное значение потому, что лежит против самого устья Амура. Держава, которая будет владеть сим островом, будет владеть ключом к Амуру…»

Великий государственник Н.Н. Муравьев-Амурский знал, что надо делать, чтобы путь из Сибири в Тихий океан непременно оказался в руках государства Российского. Чтобы застолбить устье великой реки, выход из Сибири в Тихий океан, за собой, требовалось в первую очередь учредить там военный пост и поднять нам российский государственный флаг. Так оно и состоялось.

Николаевск-на-Амуре был основан знаменитым отечественным мореплавателем-первооткрывателем Геннадием Николаевичем Невельским. Именно на доклад о его действиях в устье Амура императором Николаем I Павловичем Романовым была наложена историческая резолюция:

«Где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен».

Так, в августе 1850 года на мысе Куегда близ устья великой реки Амур появился Николаевский пост. Первых жителей в нем было всего шесть человек поселенцев, а якутская изба (изба-ураса) стала первым жилым строением будущего города. Первым же начальником поста стал военный топограф Петр Попов. В 1856 году Николаевск уже писался в документах городом.

Состоялось на века торжественное открытие Николаевского поста. Капитан 1-го ранга Г.И. Невельской поднял российский военный флаг и от имени Российской империи в присутствии малого числа местного населения и людей военных объявил, что «побережье залива и весь Приамурский край, до корейской границы, с островом Сахалин составляют Российские владения».

Так офицер военного флота государства Российского без единого выстрела присоединил к своему Отечеству громадный и богатейший край, Дальний Восток, северо-западное побережье Великого (Тихого) океана. Но в Великой Британии согласия на такое расширение государственных границ Российской империи не высказали.

3 марта 1855 года военный губернатор Камчатки пока еще генерал-майор флота В.С. Завойко получил предписание разоружить и эвакуировать («снять военный порт») Петропавловск. Его доставил в срочном порядке личный адъютант Н.Н. Муравьева казачий есаул Николай Мартынов. С огромными трудностями он «посуху проехал на Камчатку» и 3 марта 1855 года вручил секретный приказ командиру Петропавловского порта. Сразу же началась подготовка к эвакуации.

Эвакуация проходила в условиях, когда еще лежал глубокий снег. На все работы ушел целый месяц. Самым трудным делом оказалась переправа с берега на суда артиллерии: орудия (с собой брались не все) к ним доставляли по еще крепкому морскому льду на специально приготовленных нартах. К этому следует добавить самые различные портовые грузы, составлявшие более 80 тысяч пудов.

Но все обошлось без трагических случайностей. В весеннем льду для судов был проделан проход к чистой воде. Люди вручную ломали и пилили подтаявший лед, поскольку время торопило. Вражеская эскадра могла появиться в Авачинской губе в самое ближайшее время.

5 апреля фрегат «Аврора», военные транспорты «Двина», «Иртыш», «Байкал» и бот № 1, взяв на борт гарнизон, гражданское население, орудия (часть была зарыта в землю), оставшиеся боеприпасы и ценное имущество, покинули Петропавловский порт. Часть его жителей ушла вглубь полуострова. Судовой караван, выйдя из Авачинской губы, сразу же взял курс в сторону Курильских островов, чтобы через ближайший пролив выйти в Охотское море.

Всего на борту судов находились: 1153 военнослужащих и 281 гражданское лицо, в том числе 106 женщин и 143 ребенка. Судовой караван покидал Авачинскую губу в условиях, когда на море опустился густой туман. В залив Де-Кастри, в Николаевский пост она прибыла 1 мая. То есть путь в Приамурье оказался долог, почти в месяц по времени.

В последнем своем донесении из Петропавловского поста контр-адмирал В.С. Завойко писал следующее: «Подведомственные мне штаб– и обер-офицеры и нижние чины, неутомимо трудившиеся всю зиму над постройкой укреплений и постановкой на них орудий, оказали в настоящем случае примерное усердие и самоотвержение.

Только при такой ревности подчиненных моих к службе возможно было снять Петропавловский пост в течение месяца, и это дает мне повод надеяться, что в предстоящем нам плавании все будут воодушевлены тем же усердием, и суда вовремя и беспрепятственно достигнут места своего назначения.

Если же, сверх ожидания, мы встретим в море сильного неприятеля, то или отразим его, или погибнем, не отдав врагу русских военных судов и славного флота».

Однако полностью безлюдным Петропавловск, его ближние и дальние окрестности не выглядели. Камчатку покидали только военные власти, а гражданское управление на полуострове оставалось в лице исправника. Присланный Муравьевым есаул Николай Мартынов также стал начальником небольшого отряда камчатских казаков и местных ополченцев. Ему предписывалось вести наблюдение за побережьем и в случае опасности вывезти с Петропавловского поста последнее казенное имущество или зарыть его в землю.

В случае появления неприятеля есаул Мартынов должен был увести своих людей в селения Авачу и Старый Острог и бой принять только в том случае, если англо-французы выступят из Петропавловска за пределы города. От Петропавловска до Большерецка на охотском берегу Камчатки протянулась цепь конных казачьих пикетов. В самом Большерецке стоял как судно связи военный транспорт «Кадьяк». Его команда была готова в любое время и в любую погоду отправиться к устью Амура, в портовые Охотск и Аян.

Коренное население Камчатки вместе с частью горожан «отъехало на север» полуострова. Казачьи пикеты «наблюдали» оставленный город, о чем противная сторона, вероятнее всего, не догадывалась. Но известно, что союзники, высаживаясь в Петропавловском порту, от него далеко не уходили, поскольку были людьми пешими.

В подробной инструкции, составленной генерал-майором флота Завойко для казачьего есаула Мартынова, становившегося старшим начальником на огромной по территории Камчатке, среди прочего указывалось следующее:

«…7-е. Прежде нежели неприятель войдет в Авачинскую губу, все жители должны выйти из Петропавловского порта, а караулы скрыться в кустах и отнюдь на вид не показываться, – надобно, чтобы неприятель думал, что он никакого сопротивления в городе не встретит, а между тем в безопасных местах в кустах около города поставить камчадал, вооруженных винтовками, и лучших стрелков из казаков, с тем чтобы, когда неприятель разойдется по городу для грабежа и поджогов и приблизится к камчадалам на ружейный выстрел, то тотчас открывать по нем огонь, а в случае нападения немедленно ретироваться.

Чтобы приманить неприятеля к какому-нибудь известному месту, в котором будут скрыты наши стрелки, можете набросать в кучу каких-нибудь вещей из разного хлама.

8-е. Торгующие здесь американцы, без сомнения, не захотят уйти из города, для того чтобы сохранить свой магазин от разграбления, заставлять их уходить не следует, не воспрещайте им также вывесить у магазина американский флаг, если они того пожелают; надобно уговорить их, чтобы они сообщили только неприятелю, что все войска и жители ушли внутрь Камчатки и там его ожидают, не объявляли бы о вывезении войск на судах, попросите также, чтобы распространяли слух, что все суда введены в устье реки Анадырь. Американцы из недоброжелательства к англичанам не откажутся ввести их в заблуждение…»

Генерал-майор флота В.С. Завойко, ставший за героическую оборону Петропавловского порта контр-адмиралом и дважды орденоносцем, покидал землю Камчатки, чтобы больше сюда не вернуться. Но его славное имя навечно осталось на карте Камчатского полуострова. Именем Завойко будут названы бухта (известная русским мореходам с XVIII столетия), мыс, остров и полуостров в Авачинской губе. Также его имя будет носить гора на берегу Татарского пролива острова Сахалин.

Покидаемый населением и гарнизоном Петропавловск был разрушен (деревянные дома разобраны – раскатаны на бревна). То, что нельзя было увезти с собой, закапывалось в землю. Разрушению подверглись также устроенные с большими трудами батарейные позиции, лишенные орудий и «пороховых погребов». Касалось такое любых рукотворных укреплений.

Первые корабли англо-французов показались на виду камчатских берегов через два дня (только!) после того, как судовой караван (пять вымпелов) с гарнизоном Петропавловского поста и гражданскими людьми покинул Авачинскую губу. Сразу же началась ее блокада со стороны моря. Корабли союзников к назначенной точке сбора подходили с южного направления разрозненно, и потому новое нападение на Петропавловск по времени надолго затянулось. Теперь число вымпелов было больше (12), а на их борту находилось невиданное по тому времени число орудийных стволов – более 450!

Когда 20 мая, после того как рассеялся туман, усиленная союзная эскадра англо-французов, изготовившись к артиллерийской дуэли с батареями русских, вновь подошла к Петропавловскому посту, то взору предстали одни безлюдные «руины» деревянных строений на фоне впечатляющей Авачинской губы. Город же на ее берегу возродится сразу после окончания войны, но прежним административным центром уже не станет.

На этот раз союзной эскадрой командовал английский адмирал Брюс, державший свой флаг на фрегате «Президент». Другими английскими военными судами были: «Энкаунтер», «Барракуда», «Монарх», «Пик» и «Дидо». Французскую часть эскадры представляли «Альцесса», «Бриск» и «Эвридика». Всего девять вымпелов: три парусных фрегата, два корвета и четыре «мощных парохода». Когда эскадра бросила якорь в Авачинской бухте, к ней там вскоре разновременно присоединилось еще пять кораблей.

Каково же было разочарование союзников, когда они, с известной опаской войдя в Авачинскую губу, не увидели в ней ни одного корабля россиян, а на петропавловских батареях на них не смотрело ни одно орудие. С берега не раздалось даже одного ружейного выстрела. Все расчеты на победный бой, штурм с высадкой десанта не в одну тысячу человек и «истребление» Петропавловского порта рухнули в одночасье: противника нигде не было, а его корабли исчезли. Город был брошен жителями, большая часть деревянных строений разрушена.

Иначе говоря, желанный в Лондоне и Париже реванш за позорное поражение в 1854 году не состоялся. Участник той «камчатской экспедиции» французский морской офицер Эдмонд де Айи с нескрываемой досадой писал следующее:

«Приблизившись на расстояние, с которого были видны форты, мы не увидели пушек ни в одной амбразуре. Повсюду на суше царила странная тишина. Экстравагантная. Стремясь предаться мнению, мы совершили длительный и мучительный переход и прибыли к месту, покинутому врагом. Русские и на этот раз по своей оперативности взяли над нами верх».

Здесь надо поправить французского мемуариста Эдмонда де Айии. В Петропавловском порту крепостных сооружений – фортов не было ни до, ни после. Поэтому пушечные дула не могли выглядывать из амбразур. Все батареи были земляные и открытого типа. И защитой им служили в лучшем случае невысокие земляные прикрытия (валы), осыпавшиеся от артиллерийской пальбы и которые приходилось во время жаркого боя «исправлять» с помощью лопаты.

В пустынном Петропавловске высадившийся во всеоружии на берег союзный десант встретили только три «горожанина». Ими оказались американцы из числа китобоев (занимавшихся торговлей и заготовкой для своих экипажей дров), которые и рассказали адмиралу Брюсу о том, что русский флот, взяв на борт гарнизон с его вооружением и местных жителей, ушел полтора месяца назад тому назад «вместе со льдами». В своем донесении в английское Адмиралтейство адмирал Брюс подробно описал бескровный захват Петропавловска:

«Я нашел его совершенно покинутым, там не осталось ни одного человека, ни одного судна, ни одной пушки; виднелись только пустые амбразуры батарей и оставленные дома…»

Как говорится, приказ есть приказ. Петропавловск должен был быть уничтожен. Что-то «истреблять» в нем десанту все же нашлось. Англо-французы «уничтожили» здание (домишко) аптеки, предали огню несколько сараев и долго жгли плохо загоравшийся в пасмурную погоду фашинник около батарей, которые были разрушены еще самими русскими. Трофеи ограничились случайно найденными изделиями из «железа». Провианта в брошенном городе тоже не виделось, хотя он являлся желанным трофеем.

Начиная войну против России, британское правительство официально заявило о том, что англичане не будут посягать на имущество Российско-американской компании ни на Аляске, ни на Камчатке, ни на Курилах, ни в открытом океане. Но в Лондоне откровенно боялись, что компания может уступить свои земельные владения на северных берегах Тихого океана Соединенным Штатам.

Вступив в Петропавловск, английские военные люди забыли о заявлении на сей счет своего кабинета министров. Они уничтожили (сожгли) в местной гавани русское китобойное судно «Аян», являвшееся собственностью Российско-американской компании.

Вторичное нападение союзной эскадры на российскую Камчатку в 1855 году какой-то случайной военной операцией назвать никак нельзя. Впечатление от камчатских событий 1854 года в воюющих с Россией Англии и Франции было очень тяжелым. Общественное мнение в союзных державах восприняло их как «неслыханное поражение», что в действительности так и было.

Высшее военное командование двух европейских держав, прежде всего английское Адмиралтейство, было потрясено полным поражением своей эскадры на Камчатке. И расценивало его «как исключительное оскорбление своих флагов». Оказалось потрясено равно и безрезультативным присутствием своих немалых военно-морских сил в Тихом океане. А какая великая задача стояла перед ними – изгнать русский Андреевский флаг с вод Великого океана!

В Лондоне и Париже слышались настойчивые требования отправить на безвестную Камчатку в следующем, 1855 году новую соединенную эскадру, да еще и посильней прежней. Она должна была отомстить России за позорное во всех отношениях поражение уничтожением Петропавловского поста и всех флотских сил русских на Тихом океане. Примером такой требовательности может служить статья на страницах английского журнала «Юнайтед сервис мэгэзин», увидевшая свет весной 1855 года:

«…Но как намерены поступить с Петропавловском? Хотят ли спокойно примириться с позором прошлого поражения? Ибо, по нашему мнению, мы там действительно потерпели поражение.

Теперь берега Камчатки свободны ото льдов, и хотя у нас значительный отряд судов в Тихом океане, однако же ничего не слышно о намерении загладить прошлогоднюю неудачу новой экспедицией. Борт одного только русского фрегата и несколько батарей оказались непобедимыми перед соединенною морскою силою Англии и Франции, и две величайшие державы земного шара были осилены и разбиты ничтожным русским местечком!»

В самой России о викториальном Петропавловском бое стало известно уже после проигранного сражения в Крыму на реке Альме и почти одновременно с тяжелой вестью об отступлении там же под Инкерманом. Так что, как выразился в своем труде о Крымской войне академик Тарле, известие, пришедшее с далекой Камчатки, стало «лучом солнца, вдруг прорвавшегося сквозь мрачные тучи».

Союзники явно не торопились с поисками русской эскадры, простояв в Авачинской губе у Петропавловска во всей своей силе более двух недель. Без дела англо-французы не сидели. Он постарались, чтобы от русской крепости не осталось и следа: были сожжены даже деревянные площадки для батарей и пустые пороховые погреба и… магазин Российско-американской компании, разграблено все, что хотя бы отдаленно относилось к морскому судоходству.

В начале июня союзные корабли разрозненно стали оставлять Авачинскую губу. 8-го числа на рейде перед Петропавловском остался только один английский корвет «Тринкомалай». На нем был поднят парламентерский флаг: один из американцев согласился отправиться подальше от города, найти кого-либо из русских властей и предложить обмен пленных, захваченных в прошлом,1854 году.

Американец свою «дипломатическую миссию парламентера» выполнил успешно. Как доносил в лондонское Адмиралтейство адмирал Брюс, он провел переговоры «с временным губернатором места, переведенного отсюда внутрь страны (Камчатки) капитаном Мартинковым (Мартыновым)». Вскоре такой обмен пленными состоялся, соответствуя международным законам ведения войн.

В конце июня союзная англо-французская эскадра окончательно покинула камчатские воды. Часть ее кораблей ушла на Аляску, к Ситхе, часть – в южную окраину Охотского моря. Те и другие продолжили поиск русских «военно-морских сил». На этом и закончилось «участие» Камчатки в Крымской войне.

Петропавловский пост «переехал» на временное местожительство к устью Амура. Так основанный по указу Н.Н. Муравьева-Амурского Николаевск-на-Амуре в конце Восточной войны стал надежным убежищем для населения и учреждений Петропавловска-Камчатского, а также с острова Сахалин, временной базой для эвакуированной Охотской военной флотилии. Силами военных моряков за 2,5 месяца был построен новый порт Николаевск (ныне Николаевск-на-Амуре).

Николаевский пост имел свою крепость, устроенную в 1853–1855 годах в 5 километрах к югу от города на мысе Чныррах (рядом с селением Чныррах). Называлась она Николаевской. Первоначально здесь были построены полевые укрепления и установлена батарея корабельных орудий с фрегата «Паллада». Прибывший петропавловский гарнизон вошел в состав гарнизона новопостроенной крепости близ устья Амура, заметно усилив его численно.

Николаевская крепость прикрывала город от возможных нападений англо-французской эскадры. Была перестроена в 1865–1870 годах, получив более современную артиллерию (четыре 6-орудийных батареи). Свою новую жизнь крепость обрела в ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов. Тогда она была вновь перевооружена, полевые укрепления появились и на левом берегу реки Амур. Ее территория занимала мыс Чныррах, сопки Владимирская, Иннокентьевская, Преображенская, Сигнальная и Федоровская. Было начато минирование фарватера на Амуре.

…Крымская война на Тихом океане тем временем продолжалась. 8 мая 1855 года в залив Де-Кастри (ныне залив Чихачева) вошел английский отряд под командованием командора Чарльза Эллиота из трех кораблей: фрегат, корвет и бриг (из состава союзной эскадры в 12 вымпелов адмирала Стерлинга), в том числе большой 60-пушечный фрегат «Сибилла». Неприятель заметил там русскую дальневосточную эскадру (два судна), но, к своей величайшей досаде, упустил ее. Вернее, Эллиот не решился на атаку при своем явном превосходстве в числе кораблей и орудий на их борту.

Русские суда беспрепятственно ушли из залива к устью Амура к Николаевскому посту. Англичане тогда еще не знали о великом географическом открытии капитана 1-го ранга Г.И. Невельского – сквозного прохода между Сахалином и материком. Татарский залив превратился в пролив, а Сахалин стал островом. Всю Крымскую войну это открытие держалось в самом строгом секрете, что сослужило защитникам Николаевска самую хорошую службу.

Командор Эллиот отошел от берега на такое удаление, чтобы его не было видно: «он в течение нескольких дней маневрировал, чтобы выманить русских из их убежища и принудить к бою». При этом Эллиот отправил к адмиралу Стерлингу (его эскадра стояла в японском городе Хакодате) бриг «Биттерн» с донесением, что «наскочил на русскую эскадру из 6 кораблей!». Но все было тихо и спокойно. Адмирал Стерлинг же ожидал победных вестей, чтобы за своей подписью отправить в Лондон долгожданный там рапорт из далекого Тихого океана.

На берег залива Де-Кастри 16 мая был высажен десант, который нашел там жилые дома, жители которых ушли в тайгу. Трофеями стал «мешок ржаной муки» и какие-то домашние вещи камчатского аптекаря. Десант в тот же день вернулся на корабли, и 20-го числа отряд командора Эллиота ушел из залива, продолжая его «блокировать» со стороны моря.

26 мая в залив Де-Кастри вошла уже эскадра адмирала Стерлинга в составе пяти вымпелов. Были осмотрены все бухты, но присутствия русских судов обнаружено не было. Тогда Стерлинг послал для поисков в пролив Лаперуза три английских и два французских корабля, которые оттуда совершили поход в Охотск и Аяг, но и там не обнаружили русской эскадры. Ее настойчивый поиск велся даже у берегов Кореи.

16 июня в залив Де-Кастри зашел английский бриг, который сделал промеры глубин. 30 сентября в залив вошла эскадра командора Эллиота, которая имела бесполезную для британцев перестрелку с двумя русскими горными единорогами, укрытыми на берегу в лесных зарослях. Их расчеты входили в состав гарнизона Александровского поста (на то время 90 забайкальских казаков).

Поразительно то, что доклады в Лондон и Париж о действиях союзных морских сил на дальних подступах к устью Амура, к Николаевску вызывали только негодование в верхах, которое выплескивалось на газетные страницы и становилось достоянием широкого круга читателей.

Уже цитированный «Юнайтед сервис мэгэзин» разразился гневной статьей в адрес командующего королевской эскадрой бездарного командора Чарльза Эллиота. Его публично требовали даже отдать под суд за болезненные неуспехи в войне на море: «Удалением своим из Де-Кастри командор Эллиот способствовал уходу и спасению русских, и в этом он должен дать отчет отечеству…

Нам больно рассматривать случай, касающийся чести британского флота и долженствующий быть непременно подвергнутым военному суду. Должно было отыскать неприятеля, будь он на воде или под водой, во что бы то ни стало».

Не менее остро отреагировала на очередную неудачу флота английской короны у тихоокеанских берегов России популярная и по сей день лондонская газета «Таймс»:

«Русская эскадра под командованием адмирала Завойко переходом из Петропавловска в Де-Кастри нанесла нашему британскому флагу два черных пятна, которые не могут быть смыты никакими водами океанов вовеки…»

Этим двум лондонским изданиям в те дни вторила «союзная» французская газета «Журналь де Деба», которая тоже высказывала на своих страницах большую озабоченность ходом Восточной (Крымской) войны в далеких северных водах Тихого океана:

«Мы теряемся в предположениях, что стало с русскими и их судами? Если бар не позволил союзным военным судам войти в реку, то как же русские могли провести свои? Вероятно, что скрылись в какой-либо бухте Татарского залива. Русских не отгадаешь. Не сожгли ли они свои суда и не удалились ли в какую-нибудь крепость в верховьях Амура или же в самую Сибирь?..»

Европа еще не знала, что Сахалин есть остров, а Татарский пролив считался заливом. Если ранее русские мореходы-первооткрыватели предполагали, что Амур может впадать в Тихий океан в двух местах – у северного или южного входов в Амурский (Татарский) пролив, то англо-французы полагали, что амурское устье настолько мелководно, что пройти через него в саму реку парусному судну невозможно. Такие «познания» накладывали отпечаток на поисковые операции, проводимые адмиралами союзников.

Союзники продолжали у российского побережья вести поиск русских судов, одновременно занимаясь блокадой Татарского залива (а это был пролив), не зная о том, что к середине июля все они вошли в устье Амура. Таково было решение генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева. Всеми морскими и сухопутными силами, находящимися в речном устье, командовал контр-адмирал В.С. Завойко.

3 октября в Татарский залив вошли три английских корабля: два паровых корвета – «Сибилла», «Горнет» и парусный бриг «Энкаунтер» под флагом командора Чарльза Эллиота. Англичане попытались высадить под прикрытием корабельной артиллерии близ Александровского поста (основан в 1853 году, ныне поселок Де-Кастри) десантный отряд силой около 400 человек.

Но с берега десантные средства (7 или 8 баркасов) попали под огонь роты сибирских стрелков (120 человек), которая залегла на опушке леса, будучи хорошо скрыта зарослями. В бою участвовала береговая команда из 130 забайкальских казаков есаула Пузина. Баркасам с десантом в такой ситуации под свист пуль в воздухе пришлось спешно разворачиваться и выходить из-под обстрела подальше от негостеприимного берега.

На следующий день англичане вновь предприняли несколько безуспешных попыток высадиться на берег. Артиллерийский обстрел желаемого результата не дал: на берегу возгораний не возникало. Единственно заметная с моря казарма Александровского поста из-за дальности оказалась недосягаемой для корабельной артиллерии.

Подойти ближе к лесистому берегу мешало незнание фарватера и глубин в бухте, не отмеченной ни на одной карте вод Тихого океана. А такие карты, в том числе и устья Амура, у русских уже были, но они всю войну держались в строгом секрете. Командор Чарльз Эллиот рисковать своими кораблями не решился, хотя при желании можно было промерить глубины со шлюпок, как то делали союзники в Авачинской губе.

Император Николай I на рапорт Н.Н. Муравьева о том первом бое гарнизона Александровского поста наложил резолюцию: «Всех офицеров представить к наградам и объявить благоволение в приказе, нижним чинам дать пять знаков отличия военного ордена и всем по одному рублю серебром».

5, 6 и 8 октября англичанами вновь делались попытки под прикрытием огня корабельной артиллерии высадиться на берег. 10 октября десантные баркасы и вельботы отвернули от берега уже на большом удалении от него. При этом, как и раньше, с них по берегу велся ружейный огонь. Гарнизон Александровского поста, усиленный артиллерийским горным дивизионом, успешно отбивал все попытки десанта сойти на берег. Лишь в одном случае англичане, высадившись в бухте Самон (устье одноименной реки, впадающей в залив Де-Кастри), сожгли жилище местного жителя-гиляка (нивха). Позиции горной артиллерии, хорошо укрытые от чужих глаз в густом прибрежном лесу, так и остались недосягаемыми в ходе бомбардировок с моря.

6 октября в состав гарнизона Александровского поста прибыло 450 забайкальских казаков под командованием подполковника Сеславина, затем прибыл 14-й батальон сибирских стрелков подполковника Назимова. Ко второй половине октября здесь было уже около полутора тысяч русских войск. Английская эскадра в течение 15 дней настойчиво проводила бомбардировку района поста по плохо видимым с моря целям, но какого-то успеха не имела.

16 октября 1855 года англо-французская эскадра, командование которой прознало о численности защитников Александровского поста, окончательно покинула залив Де-Кастри. Потери ее в людях не известны. Русская сторона за все время отражения попыток неприятеля высадиться на берег, то есть с 3 по 16 октября, потеряла два человека убитыми и три тяжело раненными.

Дважды подвергался нападениям с моря порт Аян. Его командир капитан-лейтенант Кашеваров принял все меры бдительности на случай появления английских и французских кораблей у аянских берегов. Согласно инструкции, данной генерал-губернатором Восточной Сибири, все население городка и его воинская команда от Российско-американской компании (45 человек) покинули Аян и ушли через гору за реку Аянку.

27 июня в залив вышло три английских корабля: два парусных фрегата и пароходофрегат под командованием капитана Фредерика. Англичане, высаживались на берег партиями от ста человек и больше, вели заготовку дров и воды, проводили промеры глубин, занимались разграблением жилых домов и местной церкви, уничтожили любые материалы для строительства на местной верфи парохода.

21 июля к Аяну вновь подошли англичане (два фрегата). Население и воинская команда вновь покинули городок. В последующие дни подошли еще несколько английских и французских судов. На берег был высажен десант в 400 человек. Аян до 3 августа находился в руках неприятеля. Было уничтожено несколько шлюпок и баркасов, которые являлись имуществом Российско-американской компании. «Трофеями» десантников стали принадлежности кузниц, железо, якоря, доски, неводы…

Англичане предали огню небольшой русский город-порт на берегу Охотского моря. Случилось это в 1854 году. Но уже в 1859 году по рекомендации строителя Аяна и организатора защиты Петропавловского порта Завойко «Россия заложила на Тихоокеанском побережье свою новую морскую столицу, которая зовется Владивостоком».

Несколько французских моряков, отказавшихся возвращаться на корабли, сумели укрыться в окрестностях Аяна. Для командования союзной экспедиционной эскадры этот случай стал тревожным сигналом: нижние чины не желали переносить тяготы пребывания в северных водах.

Последнюю военную операцию союзная эскадра провела в 1856 году уже после заключения перемирия в Восточной войне, весть о котором еще не дошла до вод Тихого океана. Английские корабли вошли в Императорскую Гавань в поисках фрегата «Паллада», который был затоплен по приказу В.С. Завойко в феврале того года. Англичане сожгли немногочисленные строения Константиновского поста, а саму гавань «назвали заливом Барракута». То есть сделали «географическое открытие».

Судьба же «Паллады» была такова. Устаревший, не раз подвергавшийся основательному ремонту фрегат, которым командовал капитан-лейтенант И.И. Бутаков, ввести в Амурский лиман не удалось, даже полностью разгрузив корабль: осадка его продолжала оставаться значительной. Он вернулся в Императорскую Гавань на зимовку, будучи поставлен на якорь в дальней ее бухте – Константиновской (ныне бухта Постовая).

На фрегате для его охраны и обслуживания была оставлена команда из 14 матросов во главе из корпуса флотских штурманов подпоручиком Кузнецовым. Ему была дана инструкция, в которой предписывалось следующее:

«…В случае входа неприятеля в гавань сжечь фрегат, а самому стараться достигнуть берегом до заселений на Амуре». Оставленная команда, стремясь сохранить корабль, всю зимовку откачивала из трюма (там была течь) воду и обкалывала лед с его корпуса, но безуспешно: сил явно не хватало ни на то, ни на другое.

«Паллада» на произвол судьбы оставлена не была. Весной 1855 года в Императорскую Гавань вошли фрегат «Аврора» и корвет «Оливуца» под флагом военного губернатора Камчатской области и командира Петропавловского порта и начальника морских сил реки Амур контр-адмирала В.С. Завойко. Он намеревался отвести «Палладу» на буксире в Амурский лиман. Но та представляла как корабль уже жалкое зрелище: корпус был «окован» льдом, ют и бак разрушены, вода в трюме доходила до батарейной палубы. Попытка буксировки полузатопленного фрегата успеха не имела. Да и переход до Амурского лимана даже при малом волнении моря он вряд ли бы выдержал.

«Паллада» так и не стала трофеем англо-французов, блокировавшиъ Татарский залив (о том, что это пролив, они продолжали не знать). В ноябре 1855 года Завойко отдал приказ мичману Г.Д. Разградскому отправиться в Императорскую Гавань и затопить корабль, на восстановление которого надежд уже не было. 17 января приказ был исполнен: на месте стоянки фрегату было прорублено днище и он, освобожденный из ледяного плена, ушел на дно бухты Постовой.

В 1963 году на берегу бухты легендарному кораблю был поставлен памятник: на постаменте установлена цилиндрическая колонна, которую венчает макет парусника, стоящего на земном шаре и символизирующего собой «Палладу».

…Отважный мореплаватель и первооткрыватель адмирал Геннадий Иванович Невельской, «застолбивший» за Россией устье Амура, остров Сахалин и побережье Японского моря от Амура до корейской границы, провел на Дальнем Востоке все годы Крымской войны. Автор замечательной книги «Подвиги русских офицеров на крайнем востоке России, 1849–1855» описывает и военную кампанию 1855 года. В тот год союзники, прежде всего англичане, делали все возможное, чтобы истребить морские силы россиян в прибрежных водах Тихого океана и овладеть амурским устьем, о котором они пока только слышали, но по морским картам не знали:

«…Один из кораблей Российско-американской компании, идя из Аяна в Ситху, во избежание неприятельских крейсеров, спустился к лиману, но тут был замечен неприятельским фрегатом, который за ним и погнался. Корабль, сопровождаемый высланным из Николаевского подпоручиком Ворониным, успел войти на северный лиманский рейд, перешел уже в бар северного фарватера, но здесь заштилел; между тем неприятель, не решившись следовать за ним в лиман, выслал свои гребные суда. Командир корабля и Воронин, не имея никаких средств к защите, зажгли корабль, а сами с командой (12 человек) под неприятельскими выстрелами достигли на шлюпках мыса Пуир.

Таким образом, и этот корабль не достался в руки врага. Это обстоятельство вселило в неприятеле еще большую уверенность, что вход в лиман Амура возможен только из Охотского моря, а потому он и усилил здесь свое наблюдение за нашими судами.

Прибывший в залив Де-Кастри в исходе сентября коммерческий корабль «Беринг» к началу октября разгрузился и был готов идти обратно; но в это время в залив вошли три неприятельских судна под начальством командора Эллиота, составлявшие, как оказалось впоследствии, авангард англо-французской эскадры, крейсеровавшей в южной части Татарского пролива и около берегов Японии.

Эта эскадра, желая отомстить за свое неудавшееся в прошлом 1854 году нападение на Петропавловск и на находившиеся в нем наши военные суда, ранней весной 1855 года вошла в Авачинскую губу и, не найдя там ни судов, ни команд, кроме есаула Мартынова с несколькими жителями, сожгла пустые магазины и направилась к Курильской гряде по тому пути, по которому должна была следовать наша камчатская эскадра…

…В английском парламенте были крайне возмущены «ничтожными» результатами действий союзного флота у дальневосточных берегов России. Наиболее резким нападкам подвергались действия адмирала Стерлинга и командора Эллиота, которые так и не смогли выполнить неоднократные требования из Лондона уничтожить русскую Охотскую военную эскадру (которая так и не была «найдена»). Но получилось так, что действия англо-французской эскадры в годы Восточной войны у тихоокеанских берегов России закончились «полным поражением», а действия против Петропавловского порта были названы «провалом».

Уничтожить русское судоходство на водах Великого (Тихого) океана союзникам не удалось, равно как и на Русском Севере. Такая непосильная установка, поставленная перед английской и французской экспедиционными эскадрами, оказалась для них сверхзадачей.

И было от чего шуметь в британском парламенте, на страницах газет Лондона, Парижа и многих стран. Только в северных водах Тихого океана в одном 1856 году находилось 34 английских и 22 французских корабля. Английская эскадра адмирала Стерлинга насчитывала 14 вымпелов, а Тихоокеанская – 15 вымпелов. Много было в их составе не парусных, а самых современных, быстроходных паровых, винтовых кораблей.

Русская Камчатская военная флотилия состояла из 1 фрегата, 1 корвета, 3 военных транспортов и 1 бота. Ее подстерегали и искали 23 неприятельских корабля с 716 орудиями и экипажем в 7290 человек. Из Европы к адмиралу Стерлингу приходили не только категорические требования, но и подкрепления корабельного состава, которых русская сторона не знала на протяжении всей войны.

Что было в итоге Восточной (или Крымской) войны на Дальнем Востоке. Русские военно-морские силы на Тихом океане уничтожены не были. Два штурма «превосходными силами» Петропавловска-Камчатского закончились полной неудачей. В заливе Де-Кастри и Аяне союзные десанты успеха не имели. Русская эскадра дважды (из Петропавловска и залива Де-Кастри) благополучно уходила от неприятеля. Более того, в поисках русской эскадры англичане и французы при всей своей многочисленности вымпелов не смогли найти устье Амура и Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка. Но зато тщательно и большим числом кораблей всю войну стерегли выход из этого пролива в Японское море.

Все же союзники на Дальнем Востоке в Восточную войну успехи имели. Но какие?! Было сожжено китобойное судно «Аян» и рыбный сарай в Петропавловске, казенный транспорт «Анадырь» близ Авачинской губы. В качестве трофеев были захвачены беззащитное коммерческое судно «Ситха» и бриг «Грета» из германского города Бремен, плашкоут в Петропавловске и шлюпка судна «Охотск», принадлежащего Российско-американской компании. В этом удивительном списке нет ни одного захваченного русского военного корабля даже военного транспорта или парусника-шлюпа с их небольшим числом пушек малых калибров.

Были у союзников и громкие «территориальные приобретения». Эскадра в составе английского фрегата «Пик» и французского фрегата «Сибилла» совершила нападение на остров Уруп в Курильской гряде, который никем и никогда не защищался. Он находился с 1795 года в ведении Российско-американской компании, был известен как остров Александра (по имени внука Екатерины II, будущего императора Александра I) и имел немногочисленное население из айнов, которые стали российскими подданными. С 1779 года Екатерина Великая избавила курильских жителей-айнов от обязанности платить ясак его сборщикам-казакам. Иностранцы называли остров Александра Компанейской землей.

В переводе с айнского языка Уруп означает «Красная рыба». Первое русское поселение просуществовало на нем с 1776 по 1785 год. Переселенцы были доставлены из Петропавловска. Русская колония возобновилась в 1794 году и просуществовала до 1804 года. В ней проживали промышленники (охотники на каланов) и рыбаки.

Перед этим на острове высаживалась группа японцев во главе с чиновником, которая на глазах российских подданных, чужой язык не знавших, торжественно установила деревянный столб: на нем были начертаны 9 иероглифов, означающих: «Остров подчиняется великой Японии пока существуют небо и земля». Дальнейшая судьба столба неизвестна.

В третий раз русское поселение на Урупе появилось в 1828 году. Поселенцы прибыли из Русской Америки (кадьякцы, алеуты). Тогда и было устроено на острове первое укрепление – батарея из четырех пушек малого калибра. Число жителей доходило до 70 человек, военных людей среди них не значилось. Главным занятием нового поколения урупцев оставалась вся та же охота на каланов (в том числе и на соседних островах), что изначально приносило Российско-американской компании большую прибыль. С 1855 года по Симодскому трактату остров Уруп стал официальным владением Российской империи.

Уруп является четвертым по величине островом Курильского архипелага в южной группе Большой гряды Курил (116 км в длину и до 20 км в ширину). Единственной на всем острове гаванью, которая позволяет «приставать» морским судам, является бухта Алеутка на тихоокеанском побережье. Главным его богатством являлись во все старые времена каланы с их прекрасным и дорогим мехом и рыба из лососевых пород (точнее – красная икра). Калан иначе называется камчатским бобром или морской выдрой из семейства куньих.

Когда «франко-британские военно-морские силы» в лице союзных многопушечных фрегатов «Пик» и «Сибилла» появились у острова Александра и высадили десант у единственного на нем селения, в котором проживали кадьякцы и алеуты, сопротивления им никакого не оказывалось. Уверенные в себе англичане и французы разорили и разграбили селение, принадлежащее Российско-американской компании, забрали на местном складе около 300 звериных шкурок (каланов) и запасы продовольствия (ржаная мука, соль), предназначенного для промышленников, то есть местных жителей. Других «военных трофеев» здесь не нашлось.

Так остров Александра как часть территории России был «завоеван» в ходе Крымской войны ее противником. Естественно, донесения о том в Лондон и Париж не заставили себя долго ждать. «Завоевание» осуществлялось в рамках операции по изгнанию вооруженной рукой Российской империи с побережья и островов Великого (Тихого) океана.

Завершением «отторжения» острова Уруп от Российской империи стало назначение одного из местных жителей-алеутов губернатором острова, с вручением ему диплома на такую высокую административную должность от имени их величеств императора французов и королевы Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии. На острове по возможностям в торжественной обстановке были водружены флаги двух союзных держав. Возможно, что эту церемонию венчал, как полагается по такому случаю, ружейный или даже пушечный залп в море.

От завоевателей остров Уруп (Александра) получил новое название – остров Альянса (Союзный остров). Совместным колониальным владением Франции и Великобритании в мировой истории он оставался совсем недолго, будучи возвращен России по условиям Парижского мира в 1856 году. Так недолго, что не успел «отметиться» на политической карте мира или хотя бы Тихого океана.

…Пушечные залпы на берегах Приамурья больше не звучали. В дальнейшем до окончания Восточной войны корабли Охотской военной флотилии несли крейсерскую и разведывательную службу в районе Николаевского поста. Иначе говоря, они сторожили вход в Амур.

Крымская война на берегах Тихого океана, на Камчатке вошла в историю отечественного военно-морского флота «красной строкой». И это относится к нашей исторической памяти. Героизм и мужество защитников Петропавловска-Камчатского нашли, иначе быть просто не могло, свое выражение в названиях кораблей ВМФ старой России. Три из них носили славное название «Петропавловск».

Первым из них был батарейный броненосный фрегат «Петропавловск». Его заложили в 1861 году как деревянный 58-пушечный винтовой фрегат. Но в ходе строительства проект был полностью переработан. Корабль обшили 114-мм железной броней и полностью перевооружили – количество орудий уменьшили до 22 при увеличении их калибра. Спущен на воду в 1865 году. Исключен из списков флота в 1892 году. Водоизмещение – 6140 тонн, длина между перпендикулярами – 91,4 метра, ширина – 15,3 метра, осадка – 6,8 метра. Мощность машин – 2805 лошадиных сил, скорость – 11,8 узла. Вооружение: 20 – 203-мм нарезных орудий, 2 – 60-фунтовые гладкоствольные пушки.

Второй – эскадренный броненосец «Петропавловск». Спущен на воду в 1894 году. Подорвался на японском минном «букете» (связке морских мин) 31 марта 1904 года и затонул под Порт-Артуром. Среди погибших на корабле были командующий флотом Тихого океана вице-адмирал С.О. Макаров и выдающийся русский ходожник-баталист В.В. Верещагин.

Эскадренный броненосец имел водоизмещение 11 500 тонн, длина по ватерлинии – 112,6 метра, ширина – 21,3 метра, осадка – 8,1 метра. Мощность машин – 11 260 лошадиных сил, скорость – 16,3 узла.

Броня (гарвеевская и опытная крупповская): пояс – 368–254 мм, казематы – 127 мм, башни главного калибра – 254 мм, башни среднего калибра – 152 мм, палуба – 76–51 мм, рубка – 229 мм.

Вооружение: четыре 305-мм, двенадцать 152-мм, двенадцать 47-мм, двадцать восемь 37-мм пушек, 6 торпедных аппаратов.

Третий – линейный корабль (линкор) «Петропавловск». Спущен на воду в 1911 году. После Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года был переименован в «Марат». Участвовал в Великой Отечественной войне. Исключен из списков флота в 1953 году.

Водоизмещение нормальное – 23 280 тонн, полное – 25 500 тонн. Длина наибольшая – 181,2 метра, ширина – 26,6 метра, осадка – 9,2 метра. Мощность 4-вальной паротурбинной установки 42 000 лошадиных сил, скорость – 23 узла.

Броня: пояс – 225–125 мм, верхний пояс – 125 мм, башни – до 300 мм, палубы – до 75 мм, рубка – 250 мм.

Вооружение: двенадцать 305-мм орудий, шестнадцать 120-мм пушек, две 75-мм зенитки, 4 торпедных аппарата.

Экипаж: 1130 человек.

Легендарный парусник фрегат «Паллада» после оставления строя российского ВМФ стал родоначальником семейства боевых кораблей, носивших это славное имя. Их было два из «семейства» крейсеров.

Первый – бронепалубный крейсер 1-го ранга «Паллада». Входил в состав 1-й Тихоокеанской эскадры. Был подорван на внешнем рейде Порт-Артура во время внезапной ночной атаки 9 февраля 1904 года. После ремонта снова вступил в строй и был потоплен в декабре того же, 1904 года огнем японской осадной артиллерии во внутренней гавани Порт-Артура. По окончании войны японцы подняли и отремонтировали русский крейсер, который до 1920 года входил в состав их флота как учебный корабль, а до 1923 года – как минный заградитель.

Водоизмещение – 6823 тонны, мощность – 13 100 лошадиных сил, скорость хода – 19,2 узла. Длина между перепендикулярами – 123,7 метра, ширина – 16,8 метра, среднее углубление – 6,4 метра. Дальность плавания 10-узловым ходом – 4000 миль.

Бронирование: палуба – 38–60 мм, броневая рубка – 152 мм.

Артиллерийское вооружение: 152-мм орудий Канэ в 45 калибров – восемь; 75-мм орудий Канэ в 50 калибров – двадцать четыре; 37-мм пушек Гочкиса в 23 калибра (два на катерах) – восемь; 64-мм десантных орудий Барановского в 19 калибров – два.

Минно-торпедное вооружение: 381-мм надводный носовой торпедный аппарат – один; 381-мм подводных бортовых торпедных аппаратов – два.

Экипаж (первоначально): офицеров – 19, кондукторов – 15, унтер-офицеров и матросов – 525.

Второй – броненосный крейсер «Паллада» был спущен на воду в 1906 г. и вошел в состав Балтийского флота. В начале Первой мировой войны, 28 сентября 1914 года, его потопила германская подводная лодка U–26.

Водоизмещение – 7800 тонн, длина – 137 метров, ширина – 17,5 метра, осадка – 6,5 метра. Мощность машин – 16 500 лошадиных сил, скорость – 20,9 узла. Дальность плавания – 3900 миль.

Бронирование: пояс – 90–175-мм, палуба – 50-мм, башни – 132-мм, казематы – 60-мм, рубка – 136-мм.

Вооружение: 2 – 203-мм орудия Обуховского завода в 45 калибров, 8 – 152-мм орудий Канэ в 45 калибров, 22–75-мм орудий Канэ в 50 калибров, 8 пулеметов и 2 – 457-мм подводных торпедных аппарата.

Экипаж: офицеров – 23, нижних чинов – 550.

Имел свое небольшое «фамильное продолжение» и прославленный Петропавловским боем фрегат «Аврора», исключенный из состава флота в 1864 году. Наследником его имени стал бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аврора», спущенный на воду в 1900 году.

В настоящее время он является мемориальным музеем, стоя у стенки набережной реки Невы в городе Санкт-Петербурге. 25 октября 1917 года выстрелом из 6-дюймового бакового орудия крейсер «Аврора» возвестил о начале Великой Октябрьской социалистической революции.

Водоизмещение – 6897 тонн, мощность – 11 971 лошадиная сила, скорость хода – 19,2 узла. Длина между перепендикулярами – 123,7 метра, ширина – 16,8 метра, среднее углубление – 6,4 метра.

Бронирование: палуба – 38–60 мм, боевая рубка – 152 мм.

Артиллерийское вооружение: 152-мм орудий Канэ в 45 калибров – восемь; 75-мм орудий Канэ в 50 калибров – двадцать четыре; 37-мм пушек Гочкиса в 23 калибра (два на катерах) – восемь; 64-мм десантных орудий Барановского в 19 калибров – два.

Минно-торпедное вооружение: 381-мм надводный носовой торпедный аппарат – один; 381-мм подводных бортовых торпедных аппаратов – два. Якорных мин заграждения (к 1915 году) – 126.

Экипаж (первоначально): офицеров – 19, кондукторов – 15, унтер-офицеров и матросов – 525.

Город и порт Петропавловск, корабли «Паллада» и «Аврора» навечно вписали свои славные имена в историю отечественного военно-морского флота, которая бережно хранит их. На морской карте навечно остались имена тех государственных мужей, которые смогли организовать защиту дальневосточных рубежей России и прославить русское оружие в годы Крымской войны – Н.Н. Муравьева-Амурского и В.С. Завойко:

Муравьева – мыс в проливе Невельского в Японском море. Открыт в 1849 году первопроходцем Г.И. Невельским. Им же назван по фамилии генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева-Амурского.

Муравьева – мыс в заливе Советская Гавань в Японском море. Открыт в 1853 году мореплавателем Н.К. Бошняком. Им же назван по фамилии Н.Н. Николая-Амурского.

Муравьева-Амурского – полуостров в заливе Петра Великого в Японском море, на котором ныне стоит столица Приморья Владивосток, самый большой город Дальнего Востока России. Был назван в 1859 году по фамилии Н.Н. Муравьева-Амурского.

Завойко – бухта в Тихом океане, в Авачинском заливе Камчатки. Известна русским мореходам с XVIII века. Современное название дано по фамилии организатора и руководителя обороны Петропавловска-Камчатского в 1854 году Василия Степановича Завойко.

Завойко – гора на сахалинском берегу Татарского пролива в Японском море. Названа, видимо, в 1946 году по фамилии В.С. Завойко.

Завойко – мыс в Тихом океане, в Авачинском заливе полуострова Камчатка. Назван в 1952–1953 годах по фамилии В.С. Завойко.

Завойко – остров в Тихом океане, в Авачинском заливе Камчатки. Современное название дано по фамилии В.С. Завойко.

Завойко – полуостров в Тихом океане, в Авачинском заливе Камчатки. Назван по фамилии В.С. Завойко.

Пожалуй, самым известным памятником защитникам тихоокеанских берегов России в Крымской войне является мемориальный комплекс: братские могилы и часовня в честь героической обороны Петропавловска-Камчатского в августе 1854 года. Могильные курганы на юго-западном склоне Никольской сопки возвышаются над захоронением тех, кто погиб здесь в боях при защите Петропавловского порта. Часовня была поставлена в августе 1912 года. Перед могильными курганами на бетонных тумбах стоят шесть пушек, соединенных между собой цепями.

Парижский мир и послесловие к нему

Войну, если не обращаться в далекую древность, всегда венчает мир. Так было и в Восточной войне. Как то ни странно, но Российская империя вышла из нее обновленной, став на пороге значимых реформ, которые изменили не только лицо русской армии и флота, но и самого государства. Тех реформ, на которые так и не решился император Николай I, но на которые сразу же пошел новоявленный самодержец Александр II. При этом он знал, что надо предпринять. В таких помыслах ему было суждено заканчивать Крымскую войну.

Военный историк-белоэмигрант А.А. Керсновский в своей «Истории русской армии» так определил один из важнейших итогов Крымской войны для Российской империи», написав: «Севастополь исцелил русскую внешнюю политику от мистицизма. Священный союз канул в вечность…» России суждено было надеяться только на саму себя. Свидетельством тому стало докончание истории Российской империи. В том докончании ей пришлось «окунуться», чтобы измениться еще и дальше, в еще три большие, судьбоносные войны – Русско-турецкую 1877–1878 годов, Русско-японскую 1904–1905 годов и, наконец, в Великую войну 1914–1918 годов. Она и станет голгофой Российской империи.

События после подписания Парижского мира развивались своим чередом. Начался традиционный размен пленными, о чем больше всего пеклась номинальная победительница Турция, полностью проигравшая на кавказском театре военных действий. И это было совсем не случайно, поскольку ее урон пленными был значителен.

По данным инспекторского департамента Военного министерства, в годы Крымской войны в русском плену побывал 11 431 нижний чин и 958 офицеров султанской армии. К концу 1856 года в Турцию было возвращено через Одессу, которая являлась главным пунктом размена военнопленными, 823 османских офицера и 9146 нижних чинов. В плену умерли от разных болезней и неизлечимых ранений 127 офицеров и 1673 нижних чина, более 1500 из которых являлись пленными из Карсской крепости.

Пленных из Карса могло быть на много тысяч больше, но генерал от инфантерии Н.Н. Муравьев-Карсский разумно распустил по домам то, что осталось от султанского ополчения. Благодаря такому гуманному решению, в турецком обществе Россию за ту войны плохими словами не называли, если не сказать более.

Только после таких послевоенных «операций» стороны стали оценивать (слово «анализировать» как-то здесь не вяжется) последствия для себя Парижского мира, его выгоды и невыгоды. И в силу этого было о чем задуматься вчерашним супротивникам.

Разоружение Черноморского флота, а также лишение Турции держать военный флот на Черном море было дипломатическим успехом Англии, чья экспедиционная армия в Восточной войне не выиграла ни одного сражения. Турция могла в течение нескольких дней перебросить свою эскадру из Средиземного моря в море Черное. Таким же образом могла поступить и Британия. И тогда обширное черноморское побережье России могло оказаться под ударом со стороны моря в любой его точке.

По этому поводу лорд Джон Рассел высказался так: «Султан сохранит за собой право пропускать суда держав, не имеющих баз на Черном море, через проливы по своей воле и в любое время».

Что бы там ни говорилось, но Россия, подписывая унизительный для нее Парижский мир, была вынуждена отказаться от доброй доли итогов четырех Русско-турецких войн – 1768–1774, 1787–1791, 1806–1812 и 1828–1829 годов. Эти войны вели императрица Екатерина Великая и императоры Александр I и Николай I на протяжении шести десятилетий! Из этого отрезка «биографии» государства Российского на турецкие войны ушел 21 год!

К этому следует добавить, что после ратификации Парижского мира антироссийская коалиция лет Крымской войны уже вскоре стала «расползаться по швам», раздираемая внутренними противоречиями. Но перед этим канул в Лету Священный союз, детище двух императоров из династии Романовых – Александра I и Николая I Павловичей.

…Исследователи сходятся на том, что условия Парижского мирного договора 1856 года для России были не очень тяжелыми. Если, разумеется, не считать запрета иметь военный флот и морские крепости на Черном море. Но этот запрет перестал действовать уже в недалеком 1870 году. И в скорой Русско-турецкой войне 1877–1878 годов турецкий флот будет изгнан с черноморских вод, найдя себе убежище в Босфоре под прикрытием береговых батарей.

Показательно, что в Лондоне и в Париже вскоре поняли, что Восточная, она же Крымская война не дала им желаемого результата в деле «низвержения» евразийской Российской державы. Всего лишь несколько примеров из послевоенных суждений.

Известный английский политический деятель и историк А. Кинглейк, сам участник Крымской войны, откровенно писал: «Я не могу поверить, что какое бы то ни было большое бедствие может сломить Россию. Это – великий народ, несомненно, он не в нашем вкусе, но таков факт».

Не стал «сыпать соль на раны» Российской империи и один из главных инициаторов Восточной войны французский император Наполеон III. В порыве откровения он как-то сказал о ее действительных итогах: «Я не знаю, кто тут побежденный, а кто победитель». То есть он не считал имперскую Францию победительцей в полном смысле этого слова.

Подобные суждения высказывались и в более далеком будущем. Лорд Р. Солсбери, ставший впоследствии премьер-министром Великобритании, в 1877 году (!) признательно подвел итог кровавой схватки Англии, Франции и их союзников с Россией четверть века назад: «С каждым днем я убеждаюсь, что Крымская война была достойной сожаления большой глупостью».

Крымская война как очередная русско-турецкая для османов тяжелым поражением не завершилась, как ожидалось. Блистательная Порта, как они называли свою евразийскую державу, вернула себе крепость Карс и территориально на своем востоке не пострадала. И султан Абдул-Меджид, и его великий визирь с диваном (правительством) были много благодарны Лондону и лично королеве Виктории, чья подпись венчала все основополагающие документы союзничества.

Турецкий султан отблагодарил лично английскую королеву Викторию за помощь во время Восточной войны драгоценнейшим подарком из своей сокровищницы – 17-каратовым бриллиантом, представлявшим по форме квадрат. «Турецкий камень» действительно выглядел «по-царски». Он украсил новую корону королевы Виктории, изготовленную из платины, заметно выделяясь среди других алмазных украшений. Эту корону королева надевала во время торжеств по случаю ежегодного открытия работы британского парламента. В остальное время платиновая корона хранилась (и столь же надежно хранится ныне) в Доме королевских драгоценностей в казармах Ватерлоо в Тауэре.

…В числе итогов Восточной (или Крымской) войны 1853–1856 годов стало… установление дипломатических отношений между Россией и Японией, двумя великими империями евразийского континента. Переговоры российского посольства генерал-адъютанта адмирала Е.В. Путятина с японской стороной проходили три года – с 1853-го по 1855-й – в самой неблагоприятной международной обстановке. Союзная англо-французская эскадра в Тихом океане в эти годы буквально охотилась за миссией Путятина, преследуя ее даже у берегов Японских островов.

В силу этого генерал-адъютанту Е.В. Путятину, потерпевшему к тому же кораблекрушение у берегов Японии, не удалось отстоять историческое право России на все Курильские острова, начиная с острова Итуруп и кончая Южными Курилами. Итогом переговоров стало подписание 25 января 1855 года русско-японского трактата о торговле и границах, также известного как Симодский трактат (по месту подписания городу Симода). Он состоял из двух статей, гласивших:

Статья 1. Отнюдь да будет постоянный мир и искренняя дружба между Россией и Японией. Во владениях обоих государств русские и японцы пользуются покровительством и защитою, как относительно личной их безопасностью, так и неприкосновенности их собственности.

Статья 2. Отныне границы между Россией и Японией будут проходить между островами Итурупом и Урупом. Весь остров Итуруп принадлежит Японии, а весь остров Уруп и прочие Курильские острова к северу составляют владение России. Что касается острова Карафуто (Сахалин), то он остается неразделенным между Россией и Японией, как было до сего времени.

Поражение России в Крымской войне сделало ее позицию на финише переговоров затруднительной. Хотя в начале дипломатических переговоров в ноте, отправленной 6 ноября 1853 года адмиралом Е.В. Путятиным в Японский Верховный Совет, среди прочего подчеркивалось:

«…Гряда Курильских островов, лежащая к северу от Японии, издавна принадлежала России и находилась в полном ее завладении».

Что же касается острова Сахалин, оставшегося неразделенным, то было хорошо известно, что русская сторона активно осваивала его большую часть: основывались военные посты (на время Крымской войны они были сняты) и поселения, прокладывались дороги, осваивались месторождения каменного угля и прочее. В 1869 году на самой южной оконечности Сахалина был основан Корсаковский пост и весь остров был объявлен местом всероссийской каторги и ссылки.

В ходе переговоров в городе Симода японцы сами признавались, что «мы не имеем точного понятия о Сахалине» и «не знаем, как далеко он простирается к северу».

Крымская война. События и люди. Свидетельствуют документы, очевидцы, историки и литераторы

Смотр Черноморского флота в 1849 году. Художник И.К. Айвазовский

Черноморский флот в бухте Феодосии перед самым началом Крымской войны. Художник И.К. Айвазовский

Обстрел пароходом «Прут» турецкой крепости Силистрия на Дунае. Художник А.П. Боголюбов

Оборона турками Силистрии. Художник Й. Шульц

Омер-паша прибывает в Варну. Литография XIX в.

Паскевич на Дунае. Русский лубок

Палуба линейного корабля «Императрица Мария» во время боя при Синопе. 1853 г. Художник А.Д. Кившенко

Черноморский флот после Синопского сражения 1853 года.

Художник И.К. Айвазовский

Адмирал Нахимов на севастопольском бастионе.

Художник И.М. Прянишников

Смертельное ранение адмирала П.С.Нахимова 28 июня 1855 года.

Художник В.Е. Маковский

Наместник кавказский, князь М.С. Воронцов; генерал-адъютант князь Барятинский, генерал-лейтенант князь Бебутов и другие офицеры кавказского театра боевых действий Крымской войны.

Художник В.Ф. Тимм

Разгром турецких войск у Башкадыклара. Художник Б.П. Виллевальде

Эпизод битвы при Кюрюк-Дара. Художник Ф. Рубо

Сдача Карса, Крымская война, 28 ноября 1855 г.

Художник Т. Дж. Баркер

Бомбардировка Кинбурна. Французская гравюра

Два парохода атакуют русский пост на входе в озеро Кубань на берегу Черкессии. Гравюра XIX в.

Бомбардировка Одессы британскими и французскими кораблями 22 апреля 1854 года. Гравюра с рисунка офицера, участника события

Геройский подвиг прапорщика Щеголева и его батареи.

Одесса. Гравюра XIX в.

Обстрел англичанами Таганрога. Гравюра XIX в.

Отражение англичан от города Таганрога. Русский лубок

Бомбардировка Бомарзунда. Книжная иллюстрация XX в.

Кронштадтский рейд. Художник А.П. Боголюбов

Союзный флот на Балтике. Французские и английские офицеры на шканцах. Гравюра XIX в.

Бомбардировка Свеаборга. Художник Дж. В. Кармайкл

Бомбардирование Соловецкого монастыря двумя английскими пароходами 6 и 7 июля 1854 года. Гравюра XIX в.

Оборона Петропавловского порта. Художник А.П. Боголюбов

А.С. Меншиков.

Художник Ф. Крюгер

Адмирал Нахимов.

Художник А.Ф. Першаков

Н.Н. Муравьев-Карсский.

Неизвестный художник

Омер-паша. 1855 г.

Поединок. Схватка с шотландским стрелком во время Крымской войны 1853—1856 годов. Художник А.Н. Попов

Парижский конгресс. Гравюра XIX в.

На Парижском конгрессе. Художник Э.-Л. Дюбюффе

Адмирал Нахимов. Документы и материалы для истории русского флота. М., 1945.

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Т. VIII–XII. Тифлис, 1896.

Алабин П.В. Четыре войны. Походные записки в 1849, 1853, 1854–1856 и 1877–1878 годах. Ч. 2, 3. М., 1892.

Антулаев Е. Подводная минная оборона приморских крепостей. (Опыт исследования). СПб., 1910.

Арбузов А.П. Оборона Петропавловского порта в 1854 году против англо-французской эскадры (из записок очевидца и участника в этом деле). Т. 1 // Русский архив. 1870.

Арсеньев Д. Вице-адмирал лорд Лайонз // Морской сборник. 1859. № 2.

Бакланов Я.П. Блокада и штурм Карса в 1855 г. (по неизд. запискам Я.П. Бакланова и рассказам прочих участников события) // Русская старина. 1870. Т. 2. № 12.

Белавенец П.И. Материалы для истории русского флота. М. – Л., 1940.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке: военно-политический потенциал России. М., 1973.

Бестужев И.В. Крымская война 1853–1856 гг. М., 1956.

Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. М., 1994.

Блокада Карса. Письма очевидцев о походе 1855 г. в Азиатскую Турцию. Тифлис, 1856.

Бобровский П.О. Значение Кавказской резервной гренадерской бригады. 1816–1856 гг. СПб., 1895.

Бобровский П.О. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка за 250 лет (1642–1893 гг.). В 5 ч. СПб., 1892–1897.

Богданович М.И. Восточная война 1853–1856 годов. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1–4. СПб., 1877.

Боголюбов Н. Славная оборона Петропавловского порта против англо-французского флота в 1854. СПб., 1885.

Бородкин М. Война 1854–1855 гг. на Финском побережье. СПб., 1901.

Бороздин К.А. Омер-паша в Мегрелии. Из воспоминаний о Восточной войне 1853–1856 гг. СПб., 1873.

Бурачек П. Заметки о флоте // Морской сборник. 1908. № 5.

Бушуев С.К. Из истории внешнеполитических отношений в период присоединения Кавказа к России (20–70 гг. XIX века). М., 1950.

Вандам (Едрихин) Е.А. Геополитика и геостратегия. М., 2002.

Васильчиков В.И. Записки. I. О том, почему русское оружие постоянно терпело неудачу и на Дунае, и в Крыму в 1853–1855 годах // Русский архив. 1891. № 8.

Вахрин С.И. Камчатка – Россия – Мир. Петропавловская оборона 1854 г. Кн. I, II. Петропавловск-Камчатский, 2002.

Веселаго Ф.Ф. Общий морской список от основания флота до 1917 г. Т. 9. Царствование императора Николая I. СПб., 2013.

Вильсон. Броненосцы в бою. Т. I. СПб., 1896.

Вице-адмирал Корнилов. Документы. М., 1945.

Внешняя политика России XIX и начала XX в. Документы Российского Министерства иностранных дел. Серия 1. Т. I–VI. М., 1960–1963.

Военная энциклопедия. В 18 т. СПб., 1911–1915.

Военно-морская идея России. Духовное наследие Императорского флота. Российский военный сборник. Вып. 11. М., 1997.

Волков С.В. Генералитет Российской армии: энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. В 2 т. М., 2009.

Воспоминания о кампании 1855 года в Азиатской Турции. Из архива А.М. Дондукова-Корсакова. Сб. «Старина и новизна». Кн. XIX. Пг., 1915.

Воспоминания офицера Закавказской армии. СПб., 1857.

Восточная война // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907.

Всеподданнейший отчет по морскому ведомству за первое 25-летие царствования Государя Императора Александра Николаевича. СПб., 1880.

Вяря Э. О действиях англо-французского флота против прибрежных жителей прибалтийских губерний и Финляндии в годы Крымской войны // Клио. СПб., 2006. № 4.

Гейрот А.Ф. Описание восточной войны 1853–1856 гг. СПб., 1872.

Генерал-лейтенант Давид Осипович Бебутов // Военный сборник. 1867. № 6, 7.

Гримм Э.Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке. (1842–1925). М., 1927.

Давыдов Р.А. Крымская война… в Арктике. Оборона города Колы в 1854 году // Военно-исторический журнал. № 5. 2016.

Демидовский Н.М. Записки о Кавказско-турецкой войне 1855–1856 гг. Киев, 1895.

Денисов А.П., Перченов Ю.Г. Русская береговая артиллерия. М., 1956.

Дондуков-Корсаков А.М. Воспоминания о кампании 1855 года в Азиатской Турции // Кавказский сборник. 1876. Т. I.

Дубровин Н.Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. СПб., 1900. Т. 1–3.

Жандр А.П. Материалы для истории обороны Севастополя и для биографии В.А. Корнилова. СПб., 1859.

Жигарев С. Русская политика в восточном вопросе. Т. I. М., 1896.

Жоли В. Ложь и правда о войне на Востоке. СПб., 1855.

Завойко Ю. Воспоминания о Камчатке и Амуре. М., 1876.

Загородников И. Дневник русского солдата, взятого в плен при Бомарзунде в 1854 г. // Русская старина.1893. Т. 80.

Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856 гг. в связи с современной ей политической обстановкой. СПб., 1908–1913. Т. 1–2.

Зайончковский А.М. Синопское сражение и Черноморский флот осенью 1853 года. СПб., 1903.

Записки офицера о Дунайской кампании // Русский вестник. 1887. Июнь.

Защитники Отечества. Героическая оборона Петропавловска-Камчатского в 1854 году. Сборник официальных документов, воспоминаний, статей и писем. Петропавловск-Камчатский, 1989.

Зеленицкий К. Записки о бомбардировании Одессы 10 апреля 1854 г. Одесса, 1855.

Зырянов П.Н. Николай Николаевич Муравьев-Амурский // Вопросы истории. 2008. № 1.

Из записной книжки графа П.Х. Граббе, 1854 // Русский архив. 1889. Т. IV.

Исаков И.С. Адмирал П.С. Нахимов // Избранные труды. Океанография, география и военная история. М., 1984.

Исарлов А.С. Воспоминания о генерале Н.Н. Муравьеве, бывшем наместнике Кавказском. 1854–1856 // Кавказский вестник. 1901. № 12.

Казаринов С. Из воспоминаний о графе Н.Н. Муравьеве-Амурском // Исторический вестник. 1907, апрель.

Карбасникова Н.А. Оборона г. Колы в 1854 году // Историко-краеведческий сборник. Вологда, 1973.

Карташев Н.А. Краткий очерк истории 41-го пехотного Селенгинского полка. Орел, 1983.

Картины былого Тихаго Дона. Т. 2. СПб., 1909.

Керсновский А.А. История русской армии. В 4-х т. Т. 2. Смоленск. 2004.

К истории Парижского мира 1856 г. // Красный архив. 1936. № 2.

Кладо Н.Л. О приморских крепостях с точки зрения флота. СПб., 1910.

Ковалевский Е.П. Война с Турцией и разрыв с западными державами в 1853 и 1854 годах. СПб., 1868.

Ковалевский Н.Ф. Всемирная военная история в поучительных и занимательных примерах. М., 2000.

Корсаков А.С. Воспоминания о Карсе // Русский вестник. 1861. Т. 34. № 8.

Кобро Г. Карс, Ардаган и окрестности. Мюнхен, 1989.

Кренке В.Д. Оборона Балтийского побережья в 1854–1856 гг. СПб., 1887.

Крепость Силистрия в 1854 г. (Записки Гафиз-эффенди) // Военный сборник 1875. № 12.

Крымская война: 1853–1856 (неизвестные страницы) // Родина. 1995. № 3–4.

Купцевич Г.Д. О защите г. Колы от неприятеля в 1854 году. М., 1906.

Лакруа П. История жизни и царствования Николая I. Париж, 1862.

Липранди И. Может ли быть сделано и в какой степени покушение на СПб. Б. м., 1863.

Лихутин М.Д. Русские войска в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда. СПб., 1863.

Материалы. Вып. V. СПб., 1874.

Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя: сборник, издаваемый Комитетом по устройству Севастопольского музея. Вып. 2. СПб., 1871.

Материалы для составления истории 42-го пехотного Якутского полка. Кременец, 1895.

Меньков П.К. Записки Петра Кононовича Менькова. В 3-х т. Т. I. Дунай и немцы. (Восточный вопрос 1853–1856 гг.). СПб., 1898.

Миловидов Б.П. Русские военнопленные в годы Крымской войны // Вестник молодых ученых. СПб., 2002. № 5.

Морской сборник. 1908. № 5.

Мошнин В. Оборона побережья с древнейших времен до наших дней. СПб., 1901.

Муравьев-Амурский В.В. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский. Варшава, 1909.

Муравьев Н.Н. Война за Кавказом в 1855 году. Т. 1, 2. СПб., 1876.

Нападение англо-французов на Петропавловский порт Камчатки. СПб., 1855.

Нападение на Петропавловский порт англо-французской эскадры в 1854 году. СПб., 1884.

Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России 1849–1855 г. СПб., 1896.

Нессельроде К.В. Записка о политическом положении России в 1856 г. // Русский архив. 1872.

Носков А.В., Носкова Э.А. Бои на Керченском полуострове во время Крымской войны 1853–1856 гг. // Военно-исторический журнал. 2011. № 4.

Описание обороны Соловецкого ставропигиального первоклассного монастыря, от нападения англичан 6 и 7 июля 1854 года. Архангельск, 1905.

Ореус И.И. Штурм, блокада и взятие Карса в 1855 году // Русская старина. 1877. № 8.

Орлов Н.А. Восточная война. СПб., 1885.

Осман-бей. Воспоминания 1855 года. События в Грузии и на Кавказе // Кавказский сборник. 1877. Т. 2.

Официальное донесение английскому Адмиралтейству о нападении на Петропавловский порт // Морской сборник. Т. XIV. № 1.

Парсамян В.А. Генерал Бебутов. Выдающийся армянский полководец I первой половины XIX века. Ереван, 1943.

Петров А.Н. Война России с Турцией. Дунайская кампания 1853 и 1854 гг. Т. 2. СПб., 1890.

Пинчук П.А. Сулинское дело капитана Хрисовери // Военно-исторический журнал. 2011. № 4.

Погодин М.П. Историко-политические письма и записки в продолжении Крымской войны 1853–1856. М., 1874.

Покровский М.В. Очерк седьмой. Западный Кавказ в годы Крымской войны // Из истории адыгов в конце XVII – первой половине XIX века. Социально-экономические очерки. Краснодар, 1989.

Полное собрание законов Российской империи. 1854. Т. XXIX.

Потто В.А. Карские торжества в 1910 году и четыре штурма Карса. Тифлис, 1911.

Потто В.А. История 44-го драгунского Нижегородского его императорского величества государя наследника цесаревича полка. В 10 т. Т. VII, VIII. СПб., 1895.

П.С. Нахимов. Документы и материалы. М., 1954.

Развитие минного оружия в русском флоте. Сборник документов. М., 1951.

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадтская крепость. Л., 1988.

Рахматуллин М.А. Воины России в Крымской кампании // Вопросы истории. 1972. № 8.

Реверсов И.П. История Нового времени. Изд. 6-е. М., 1918.

Россия под надзором. Отчеты III отделения 1827–1869. Сборник документов. М., 2006.

Рудаков П.Д. Два эпизода из войны 1853–1856 гг. в Азиатской Турции // Русская старина. 1883. № 12.

Русская историческая песня. Сборник. Л., 1987.

Санеев С.А. Военный подвиг Новороссийска // Военно-исторический журнал. 2006. № 7.

Сафронов Ф.Г. Тихоокеанские окна России. Хабаровск. 1988.

Сборник известий, относящихся до настоящей войны. Кн. 29, 30, 32, 33. СПб., 1857–1859.

Сгибнев А. Амурская экспедиция 1854 г. // Древняя и Новая Россия. 1878. № 11, 12.

Сергеев А.Н. Английская эскадра в Белом море в 1854 году // Русская старина. 1909. № 12.

Сергеев М.А. Оборона Петропавловска-на-Камчатке. 3-е изд., доп. М., 1954.

Сергеев-Ценский С.Н. Синопский бой. М., 1946.

Сильницкий А.П. Поездка в северные округи Приморской области // Записки Приамурского отдела имп. Русского географического общества. Т. VI. Вып. I. Хабаровск. 1902.

Симанский П. Бой при Четати // Военный сборник. 1904. № 1.

Скрягин С.А. Сборник приказов и инструкций адмиралов. СПб., 1898.

Собрание документов о военных действиях и дипломатических бумаг и актов, относящихся до войны 1853, 1854, 1855 и 1856 годов. СПб., 1858.

Соловецкий монастырь и описание бомбардировки англичанами 7 июня 1854 года. М., 1855.

Соломонов Б., Соломонов П. Взгляд с другой стороны. Война на Тихом океане. 1854–1856 // ФлотоМастер. 2004. № 5.

150 лет Синопскому морскому сражению // Труды военно-морских исторических конференций. СПб., 2006.

Тарле Е.В. Крымская война. 2-е изд., испр. и доп. М. – Л. Т. 1–2.

Татищев С.С. Внешняя политика Николая I. Введение в историю внешних сношений России в эпоху Севастопольской войны. СПб., 1887.

Урусов С.С. Очерки Восточной войны 1854–1855 гг. М., 1866.

Фруменков Г.Г. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI–XIX вв. Архангельск, 1975.

Хрестоматия по истории Кубани. Краснодар, 1975.

Хроника современных военных событий. Приложение к журналу «Современник». СПб., 1855.

Черемесинов В. Нападение англо-французского флота на Одессу в 1854 году. Одесса, 1904.

Чернышев А.А. Российский парусный флот. Справочник. М., 1997.

Чулков Г. Императоры. Париж. 1928.

Шелов А. Исторический очерк крепости Кронштадт. СПб., 1904.

Шестаков И. Обзор действий на море в течение настоящей войны // Морской сборник. 1855. № 2.

Шишов А.В. Генерал-фельдмаршал Иван Федорович Паскевич-Эриванский. «Отец-командир» Николая I. М., 2018.

Шишов А.В. Империя. М., 1999.

Шишов А.В. Кавказский Карс // Знаменитые крепости в русской военной истории. М., 2023.

Шишов А.В. Николай I. М., 2019.

Шишов А.В. Орден Святого Георгия «За службу и храбрость». Все о самой почетной награде Российской империи. М., 2013.

Шишов А.В. Полководцы Кавказских войн. М., 2001.

Шишов А.В. Пост Святого Николая // Во славу русского оружья. М., 1993.

Шишов А.В. Схватка за Кавказ. XVI – начало XIX века. М., 2007.

Штален. Атака и оборона Аландских укреплений в 1854 году // Инженерный журнал. СПб., 1866. № 5.

Шубин В.О. Поселения Российско-американской компании на Курильских островах // Русская Америка. 1799–1867. М., 1999.

Щеголев А. Полвека назад // Военный сборник. 1904. № 5.

Щедрин Г.И. Петропавловский бой. М., 1975.

Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Екатеринодар, 1913. Т. II.

Щербинин М.П. Биография кн. М.С. Воронцова. СПб., 1898.

Энгельс Ф. Кронштадтская крепость // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 3-е изд. Т. 10.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907.