К Никольскому Морозов пришёл за час.

Он обошёл квартал дважды, посмотрел проходные дворы, отметил, где стоят извозчики и куда уходит переулок за канавой, и в семь без четверти встал у ограды со стороны канала — так, чтобы за спиной была вода, а перед ним открытое место. Браунинг Стеши лежал в правом кармане пальто, и Морозов, ощупав его в третий раз, сказал себе, что это глупость: если он дойдёт до стрельбы, дело уже проиграно.

Три дня он думал, брать ли с собой людей, и решил не брать — не из доверия к письму, а по расчёту. Взять можно было двоих: Дроботова и городового. Взять означало: спугнуть, получить пустое место и потерять единственный конец нити, какой у него появился за четыре месяца. Не взять означало: выйти одному на назначенное место в назначенный час к человеку, за которым числится не меньше пяти смертей. Тридцать лет службы говорили, что второе — глупость, и те же тридцать лет говорили, что первое — трусость, замаскированная под инструкцию. Он выбрал глупость, поскольку она хотя бы давала сведения.

Вечер был апрельский, светлый и длинный. Купола сияли, с канала тянуло талой водой, у входа в собор стояли нищие. Дуняшка, стешина горничная, прошла мимо него, не повернув головы, — вошла в собор ставить свечку, как ей было велено. Морозов на неё не посмотрел тоже.

В семь пополудни рядом с ним оказался человек.

Морозов не заметил, откуда он взялся, и это ему очень не понравилось. Только что у ограды было пусто — и вот стоит господин в тёмном пальто, среднего роста, в шляпе, лицом к воде, положив руки на парапет. Правая была в перчатке, и поверх перчатки, на среднем пальце, темнел перстень с гладким тёмным камнем.

— Благодарю, что пришли, — сказал он. Голос был именно такой, каким его четырежды описывали: тихий, ласковый, ровный. — И благодарю, что один. Это разумно.

— Я здесь по делу, — сказал Морозов. — Начнём с имени.

— Начнём. Меня зовут Иван Иванович.

— Прекрасное имя.

— Не правда ли? — Человек чуть повернул голову, и Морозов увидел его лицо — впервые за четыре месяца. Разглядывать было почти нечего: лет пятьдесят, гладко выбрит, черты правильные и до странности незапоминающиеся, глаза светлые. Через минуту это лицо начинало расплываться в памяти, как расплывается почерк, писанный слабыми чернилами. — Вы, я полагаю, ожидали чего-нибудь более выразительного. Все ожидают. Александр Петрович, я хочу сразу условиться о трёх вещах, чтобы мы не тратили вечер.

— Условимся.

— Первое. Я не стану называть вам ни своего настоящего имени, ни имён тех, кто со мною, ни адресов. Это не из недоверия — из простой арифметики: вы служите в сыскной полиции. Второе: я не стану вам угрожать. Ни вами, ни вашим надзирателем, ни хозяйкой меблированных комнат с Сенной, ни девочкой с Песков. — Он произнёс это спокойно, как перечисляют пункты договора, и Морозов отметил, что все четверо названы точно. — Угрозы — дурной способ; человек под угрозой врёт и делает глупости. Третье: я скажу вам правду. Не всю, но правду. Вы человек ремесла и умеете отличать.

— Умею, — сказал Морозов. — Говорите.

— Вещи, которые вы видите, — сказал Иван Иванович, — не украшения и не редкости. Это части одного целого. Их было сорок восемь; они вышли из одного погребения в Западной Сибири, вскрытого летом девятьсот второго года людьми, которые не понимали, что делают, и на другой год разошлись по рукам через торговцев древностями. Мы собираем их обратно. Мы делаем это одиннадцатый год, тихо, за деньги, потому что иначе нельзя. И вы, Александр Петрович, мешаете нам — не сильно, но досадно, как мешает мокрый снег.

— Двое угоревших на Слоновой, — сказал Морозов, — тоже мешали?

— Их убил ваш трубочист, — ровно ответил тот. — По собственному почину и в обход нас. Я вам за него не заступник, но и вины на себя не возьму. Впрочем, вы правы в другом: за одиннадцать лет вокруг этих вещей умерло больше людей, чем следовало. Мне это тоже не нравится.

— Пятеро из списка Верейской. Она сама шестая.

— Ольгу Дмитриевну я не хотел, — сказал Иван Иванович, и голос у него на секунду сделался другим, суше. — Она была первой за одиннадцать лет, кто видел. За ней ходили не затем, чтобы убить. Ей велено было предложить цену, а после — привести ко мне. Тот, кто был послан, сделал по-своему, и я с ним... — он помедлил, подбирая, — рассчитался. Верить мне вы не обязаны.

— Не верю.

— И правильно. — Он опять смотрел на воду. — Теперь о том, зачем я вас позвал. Я делаю вам предложение, Александр Петрович, и оно простое. Не служите нам, не берите денег, ничего не выдавайте. Просто не мешайте. Не ходите по адресам из её списка, не пугайте людей, не собирайте у себя в казённом шкафу то, что вам не принадлежит. Взамен я обещаю: никто из тех, кого вы навещали в марте, не умрёт. Мы будем покупать. Только покупать. Одиннадцать имён — одиннадцать сделок, честных и щедрых.

— А если я откажусь?

— Тогда будет как было, — сказал он просто. — Мы будем собирать, вы — расследовать, а люди — умирать по одному в квартал. Не от моей руки, но от вашего с моего упрямства пополам. Я вам не грожу, я считаю.

— Считать вы умеете, — сказал Морозов. — Я вам тоже посчитаю. Вы предлагаете мне сделку, по которой я обязуюсь не исполнять службу, а вы обязуетесь никого не убивать. Заметьте, что в этой сделке всё, что даю я, проверяемо, а всё, что даёте вы, — нет. Я перестану ходить по адресам, и вы это увидите завтра же. А как я узнаю, что вы покупали, а не отбирали? Вы мне пришлёте расписки?

— Умно, — сказал Иван Иванович без всякой досады, даже с удовольствием. — Никак не узнаете. Вам придётся мне верить, а верить вы не станете, я это вижу. Что ж, я и не рассчитывал на согласие сегодня. Я рассчитывал, что вы услышите цифру одиннадцать и запомните её.

Морозов помолчал, глядя на воду. Считал он тоже — и получалось скверно: в этой арифметике его собеседник был силён.

— Второй вопрос, — сказал он. — Что во мне.

— А, — Иван Иванович чуть улыбнулся. — Я думал, вы начнёте с этого.

— Я приберёг.

— Хорошо. — Тот повернулся к нему всем корпусом. — Вы видите то, чего не видят другие. Таких за одиннадцать лет я встретил троих. Ольга Дмитриевна была вторая. Вы — третий. Но вы, Александр Петрович, — он смотрел прямо, и глаза у него были внимательные и совершенно спокойные, — вы отличаетесь от них обоих, и отличаетесь настолько, что я, признаться, хожу вокруг вас четвёртый месяц и любуюсь. Они видели, потому что родились такими. А вы стали видеть.

Морозову понадобилось некоторое усилие, чтобы удержать лицо.

— Продолжайте.

— В декабре в комнате на Свечном был убит чиновник сыскной полиции, приехавший из губернии, — сказал Иван Иванович. — Я знаю это точно, потому что послан был к нему не грабитель. И, однако, чиновник этот наутро явился на службу, а через три дня раскрыл дело, которого никто не собирался раскрывать. Люди после удара по голове меняются, но не так. — Он помолчал. — Я не знаю, кто вы. И, поверьте, это ощущение для меня новое: последние тридцать лет я знал о людях всё раньше их самих. Но у меня есть предположение, и я его вам скажу даром, в задаток нашего разговора. Вы не первый. До вас был человек, о котором я знаю только по бумагам, и с ним произошло примерно то же самое. Это было в девятьсот четвёртом году, здесь, в Петербурге. Его звали иначе, чем он себя называл, и он тоже никак не мог объяснить, откуда знает то, что знает.

— Кто он?

— Вот этого, — с явным удовольствием сказал Иван Иванович, — я вам не скажу. Иначе зачем бы вам приходить в другой раз.

Морозов усмехнулся против воли: ход был хорош.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказал он. — Долго.

— Думайте. — Собеседник тронул поля шляпы. — А чтобы думалось предметнее, я оставлю вам ещё один задаток. Не сведение, а адрес. Коломна, Мясная улица, дом Прянишникова, мастерская гравёра Кульмана. Съездите туда завтра поутру.

— Что там?

— Ничего хорошего, — сказал Иван Иванович. — И, Александр Петрович, чтобы после не вышло недоразумения: это не моя работа. Я вам называю адрес именно затем, чтобы вы убедились сами. В этом городе, изволите знать, не одни мы интересуемся стариной.

Он отступил на шаг, в тень ограды, и Морозов, шагнув следом, увидел то, что видел до него старик Митрохин: собеседник стоял против света, и лицо его сделалось совсем плоским, как вырезанное из бумаги.

— Одно скажите, — сказал Морозов. — Зачем вы их собираете?

Иван Иванович остановился.

— Чтобы больше никто не собирал, — сказал он. — Спокойной ночи.

И ушёл — не быстро, обыкновенным шагом, за угол собора, где стояли извозчики; Морозов дошёл до угла через пятнадцать секунд и никого там не увидел, кроме двух баб с корзинами и городового, скучавшего у тумбы.

Домой он шёл пешком через полгорода и всю дорогу разбирал разговор по косточкам — не то, что было сказано, а то, как.

Собеседник не солгал ни разу — в этом Морозов был почти уверен, а «почти» его и беспокоило. Человек, говорящий правду, обыкновенно говорит её неровно: на неудобных местах у него меняется голос, темп, посадка головы. У этого не менялось ничего, кроме одного случая: когда речь зашла об Ольге Дмитриевне. Там голос сел. Либо он действительно её не хотел, либо это было единственное место, где он играл, — и играл превосходно.

Дальше: сорок восемь предметов. У Ольги Дмитриевны в списке сорок один, и она составляла его одиннадцать лет по крупицам. Он назвал сорок восемь не задумываясь, как называют опись, которую знают наизусть. Значит, у него список полный. Значит, он либо был при находке, либо купил бумаги того, кто был.

Дальше: «мы». Он ни разу не сказал «я собираю» — всегда «мы». И при этом обещал за одиннадцать сделок один, без оговорок, — так говорит не посланный, а тот, кто распоряжается.

И, наконец, главное, ради чего Морозов и шёл пешком, чтобы не потерять мысль в тряске извозчика. Иван Иванович знал, что в декабре в комнате на Свечном был убит чиновник из губернии. Знал точно — «потому что послан был не грабитель». А после четыре месяца ходил вокруг Морозова, наводил справки через Гарина и через трубочиста и не сделал ничего. Человек, который посылает к спящему убийцу, а после смотрит, как убитый ходит на службу, ведёт себя одним-единственным образом: он ждёт. Чего-то ждёт от него, Морозова, — и это «что-то» стоит дороже, чем предмет за номером девять.

Дома он записал в тетрадь всё, что запомнил, дословно, покуда не выветрилось: обороты, порядок фраз, паузы. Внизу приписал два вопроса, на которые не имел ответа.

«Отчего он не убил меня в декабре повторно?»

И ниже:

«Кто был в 1904-м?»

На Мясную он приехал в семь утра.

Мастерская гравёра Кульмана помещалась в первом этаже во дворе: вывеска «Граверъ и золотыхъ дѣлъ мастеръ Э. Кульманъ», окно с решёткой, дверь с колокольчиком. У двери уже топтался городовой, а рядом стоял, кутаясь в платок, дворник — и по лицам обоих Морозов понял всё раньше, чем спросил.

— С полчаса как обнаружили, ваше высокоблагородие, — доложил городовой. — Ученик пришёл отпирать, глядь — дверь притворена, а хозяин в мастерской на полу. Я в часть уже послал.

— Не посылали бы, — сказал Морозов. — Я сам из сыскного. Никого не впускать.

Эмиль Кульман, гравёр, шестидесяти двух лет, лежал в мастерской между верстаком и шкафом, на спине, раскинув руки. Затылок был разбит; рядом на полу валялась чугунная гирька от весов, в фунт весом, с тёмным на ребре. Никаких следов борьбы, кроме опрокинутого табурета; окно с решёткой цело; дверь взломана не была.

Морозов постоял в дверях, читая комнату.

Мастерская была тесная и богатая на мелочи: верстак, тиски, штихеля в колодке, лупа на подставке, весы, спиртовка, кислоты в склянках, коробочки. Он обошёл её по кругу, ничего не трогая, и с каждым шагом ему делалось всё интереснее.

На верстаке лежала работа: брошь — тёмная бляшка со зверем по ободку, оправленная в новенькое золото, наполовину законченная, при ней записка с фамилией заказчицы. Рядом — открытая коробка с золотым ломом, две цепочки, кольцо с камнем. В незапертом ящике верстака — деньги: сорок два рубля бумажками и мелочь.

Ничего не взято. Ни золота, ни денег, ни броши.

Морозов присел у стеллажа с конторскими книгами. Книги стояли ровным рядом, корешок к корешку, помеченные годами: 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913. Между 1903 и 1908 зияла пустота шириной в ладонь — и на полке, в этой пустоте, лежал ровный чистый прямоугольник, а вокруг — пыль.

Он вышел во двор, где ждал дворник, и спросил:

— Кульман давно тут сидит?

— Годов тридцать, — сказал дворник. — Ещё при старом хозяине. Тихий был немец, аккуратный. Сам-то вдовый, дочь замужем в Ревеле, при нём ученик да старуха-кухарка.

— Вчера кто к нему приходил?

— Известно кто: заказчики. Днём две дамы были, потом господин какой-то, при мне уходил, часу в седьмом. — Дворник поскрёб бороду. — А после я ворота запирал в одиннадцать, и во дворе никого не было. Только двор-то у нас, ваше высокоблагородие, проходной со стороны Мясной, там калитка на щеколде.

Ученик — рыжий парнишка лет семнадцати, зелёный от пережитого, — показал больше. Хозяин работал по вечерам один, это обыкновенно. Дверь на ночь запирал изнутри на два оборота и цепочку. Утром ученик пришёл в шестом часу, дверь была притворена, ключ торчал изнутри, цепочка висела снятая.

— То есть он сам отпер, — сказал Морозов.

— Выходит, сам-с.

Значит, гость. Значит, поздний, знакомый или назвавшийся так, что старик открыл. И значит, всё, что случилось дальше, случилось не в темноте с фомкой, а при свете, между двумя людьми, из которых один сидел на табурете.

Морозов вернулся в мастерскую, притворил дверь, постоял, привыкая к полумраку, — и посмотрел так, как умел смотреть только он.

Брошь на верстаке светилась. Ровно, сильно, зелёным, дыша, — лежала на виду, в двух шагах от денег, и никто её не тронул.

— Стало быть, правду сказал, — проговорил Морозов вслух, ни к кому не обращаясь. — Не они.

Он постоял ещё немного, глядя, как в темноте под лупой ровно дышит зелёный огонёк, и подумал две вещи разом.

Первая: старика убили не за вещь. Вещь лежала на виду, и убийца её не взял — либо не знал ей цены, либо цена его не интересовала. Он взял конторские книги. Пять штук, за годы с девятьсот третьего по девятьсот седьмой, — ровно те, в которые гравёр записывал заказы одиннадцатилетней давности.

И вторая, от которой Морозову стало неуютно: человек с перстнем поверх перчатки назвал ему этот адрес накануне вечером. Стало быть, он знал, что здесь произойдёт, — или знал, что уже произошло.

А ежели знал и не помешал, то в мастерской гравёра Кульмана нынче ночью дважды побывало любопытство: одно с гирькой от весов, а второе, надо думать, с перстнем.

— Гирька, — сказал Штейн. — Ваша чугунная гирька в фунт весом, и никаких сюрпризов: удар один, сзади и сверху, по затылочной кости, нанесён правой рукой человека, стоявшего у него за спиной. Смерть наступила не мгновенно — он прожил ещё, я думаю, четверть часа, не приходя в сознание.

— Рост бившего?

— Выше покойного. Кульман был мал, вершка на два ниже вас. — Прозектор откинул простыню на место. — А теперь то, что вы, вероятно, и без меня заметили, но послушайте от старика ещё раз. На руках ни ссадины, под ногтями чисто, на одежде ни складки не задрано. Он сидел, милостивый государь. Сидел на своём табурете, спиной, и работал или разговаривал. Тот, кто его убил, стоял сзади, — и, стало быть, ему это было позволено. Никто не позволяет чужому стоять у себя за спиной, когда в руках штихель, а на верстаке золото.

— Знакомый, — сказал Морозов.

— Или человек в положении, при котором на него не оглядываются: слуга, посыльный, приказчик. — Штейн стянул фартук. — И ещё одно, скорее по вашей части. Гирька лежала рядом с телом, брошенная. Тот, кто задумал убийство, приносит своё и уносит своё. А тот, кто хватает со стола фунтовую гирьку, — тот пришёл не убивать.

— Он пришёл говорить, — сказал Морозов. — И договорился.

— Вот это по-нашему, — одобрил Штейн, вытирая руки полотенцем, педантично, палец за пальцем. — Кстати, о готовых ответах. Пристав из Коломенской части уже присылал справиться, скоро ли будет заключение, «потому как дело ясное — ограбление». Я велел передать, что в мастерской осталось сорок два рубля наличными и фунт золотого лома, и что грабитель, оставляющий золото, называется, по-моему, как-то иначе.

— Как же?

— Не знаю, — сказал прозектор. — Я по этой части профан. Полагаю, вы мне через неделю расскажете, и я, как всегда, узнаю о своём городе что-нибудь скверное.

Дело об убийстве гравёра Кульмана Вельяминов передал ему в производство без единого возражения — и это само по себе было сведением.

— Убийство с ограблением, Коломна, — сказал начальник отделения, подписывая. — По распределению это дело второго стола, но второй стол у меня сидит на фальшивых векселях. Берите. И, Морозов, — он поднял глаза, — вы приехали туда в семь утра, до того как часть отправила донесение. Как это вышло?

— Получил сведение накануне вечером, ваше превосходительство.

— От кого?

— От лица, назвавшегося Иваном Ивановичем.

Вельяминов посмотрел на него поверх очков долгим взглядом человека, который отлично понимает, что ему сейчас сказали ровно столько, сколько он сможет вынести.

— Занесите это в дело, — сказал он наконец. — Слово в слово. Пусть в бумаге будет хоть что-то, за чем видно, что вы не сами по себе ходите.

Морозов занёс. Строчка в протоколе вышла нелепая и, как он понимал, единственно правильная: «сведение о происшествии получено от неустановленного лица, назвавшегося Иваном Ивановичем, при личной встрече у Никольского собора». Аполлинарий Львович, переписывая набело, прочёл её дважды и посмотрел на начальника стола так, как смотрят на человека, который у всех на глазах кладёт на стол своё главное больное место.

— Александр Петрович, — сказал он вежливо. — Дозвольте совет. Вычеркните.

— Отчего же?

— Оттого, что через месяц вас об этом спросит прокурорский надзор, и вам придётся отвечать, отчего вы, получив сведение от неустановленного лица о готовящемся преступлении, не сообщили начальству немедленно, а поехали один и к утру.

— Сведение было о происшествии, а не о готовящемся преступлении, — сказал Морозов. — И спросят — отвечу.

— Как вам будет угодно, — сказал Бекетов и вывел строчку своим безукоризненным почерком, до последней буквы.

Штоля он нашёл в тот же день, в Гостином, и разговор вышел долгий.

Антиквар выслушал про Кульмана молча, снял очки и долго тёр переносицу.

— Эмиль Богданович, — сказал он наконец. — Господи, Эмиль Богданович. Я его сорок лет знаю... знал. Он мне все оправы делал. И знаете, милостивый государь, что самое скверное? Я знаю, за что его убили, и знал бы это ещё вчера, если б вы спросили.

— Спрашиваю сегодня.

— В девятьсот третьем и четвёртом годах, — сказал Штоль, — когда сибирское поступление разошлось по Петербургу, вещи эти надо было куда-то девать. Вы поймите положение: пришёл на рынок десяток предметов без бумаг, из разграбленной могилы, и всякий торговец знает, что за такое можно иметь дело с прокурорским надзором по статье о раскопках без дозволения. Продать музею — нельзя, музей спросит бумаги. Продать любителю — можно, но любителей на такое немного. И тогда придумали простую вещь, которую в нашем ремесле придумывают всегда: вещь перестала быть древностью и сделалась украшением.

— Их переделывали.

— Их оправляли, — поправил Штоль. — Бляшку в брошь, пряжку в застёжку для шали, пластинку в крышку для табакерки. Древность без бумаг — контрабанда. Брошка старинного стиля в новой золотой оправе — товар, милостивый государь, вполне законный: вон, у Фаберже целые витрины «в скифском вкусе». И делал эту работу в Петербурге не всякий. Требовался мастер, который умеет золотить, не портя патины, и умеет молчать. Таких было двое. Один умер в девятьсот девятом.

— А второй — Кульман.

— А второй — Эмиль Богданович, — кивнул антиквар. — Через его руки прошло, я полагаю, три четверти всего поступления. И он, будучи немцем и человеком порядка, каждую работу записывал в книгу: число, что принесено, что сделано, кем заказано, кому выдано. Он мне сам как-то смеялся: «Августин Иванович, у меня в книгах вся ваша торговля, вы бы поостереглись».

Морозов посидел молча, укладывая.

— То есть, — сказал он, — в его конторских книгах за третий и четвёртый годы записано, кто приносил вещи и кому они уходили.

— Всё до единой, — сказал Штоль. — Имена, числа, суммы. Это, милостивый государь, единственный документ такого рода на свете. Я знаю, что говорю: я двадцать лет в этом ремесле и другого списка не видел.

— Он у убийцы.

— Значит, — тихо сказал антиквар, — теперь кто-то знает, у кого искать. Все сорок восемь.

Морозов не поправил его насчёт числа. Он только отметил, что Штоль сказал «сорок восемь» так же спокойно, как вчера сказал человек у канала, — и что, стало быть, полное число знают в этом городе по меньшей мере двое, а он до вчерашнего дня не знал ни одного.

— Августин Иванович. Кто ещё знал про эти книги?

— Всякий, кто в те годы носил ему работу, — сказал Штоль. — То есть человек десять торговцев, из которых половина умерла. И, разумеется, тот, кто приносил ему сами вещи. — Он помолчал. — Я вам скажу больше. В феврале Эмиль Богданович был у меня и спрашивал, что бы я сделал на его месте, ежели бы у меня хранились бумаги, за которые дают деньги нехорошие люди. Я ему ответил, как ответил бы всякому: сожгите, голубчик, и спите спокойно. — Антиквар отвернулся к витрине. — Он не сжёг. И вот я третий день думаю: а был ли мой совет добрым? Ежели бы он сжёг, он был бы жив. А ежели бы он сжёг, вы бы никогда не узнали, у кого эти вещи. Выбирать между живым стариком и вашим списком мне, слава богу, не пришлось — за меня выбрал тот, кто взял гирьку.

Круг он очерчивал два дня, и вышел он неожиданно тесным.

Жильё Кульмана — две комнатки над мастерской — обыскали в первый же день. Порядок в них стоял немецкий: бельё стопками, счета на гвоздике, письма от дочери перевязаны лентой по годам. Ничего не тронуто, никаких следов чужого. Убийца в квартиру не поднимался — он взял то, за чем пришёл, внизу, и ушёл. Стало быть, знал не только про книги, но и про то, где именно они стоят.

Первое: Кульман открыл дверь сам, поздно вечером, и позволил гостю стоять за спиной. Второе: гость искал не золото и не броши, а книги за конкретные годы — стало быть, знал об их существовании и знал, что записано именно там. Третье: он унёс пять томов подмышкой и ушёл через проходной двор.

Круг знающих о книгах был мал по природе своей. Морозов расписал его столбцом.

Дочь в Ревеле — отпадала: приезжала на Рождество, живёт третий год замужем.

Ученик, рыжий Федя, семнадцати лет: доступ имел, о книгах знал, роста нужного. Мотив? Ни малейшего. Денег и золота не взял, хотя знал, где лежит и то и другое. Морозов, впрочем, взял его в оборот основательно — не как подозреваемого, а как свидетеля, который прожил при покойном три года и видел всё, чего не видел никто.

И Федя дал больше всех.

Оказалось: за последние два месяца к хозяину дважды приходили расспрашивать про старую работу. В первый раз — в феврале, «господин пожилой, тихонький, в перчатках»; сидел недолго, хозяин после его ухода был не в духе и вечером сжёг в печке какие-то бумаги. Во второй раз — на Фоминой неделе, в апреле: пришли двое, молодые, «из хороших», один говорил, другой молчал; предлагали хозяину деньги — Федя слышал через дверь, как называли пятьсот рублей, — а хозяин, обыкновенно вежливый, вдруг закричал на них по-немецки и выставил вон.

— За что деньги-то давали, не слыхал?

— Слыхал, — сказал Федя. — За книги. Тот, что говорил, всё повторял: «мы у вас их купим, вам-то они на что». А хозяин им: «на то, что я на них расписался».

Морозов записал эту фразу отдельно и подчеркнул. Старый гравёр за одиннадцать лет мог сто раз сжечь свои книги и жить спокойно — а он их держал, потому что «расписался». Это была та порода честности, которая губит вернее всякого воровства.

Кухарка-старуха: не тот рост, не та рука, и в ночь была у себя за Обводным, при свидетелях.

Заказчики нынешние — две дамы и «господин, ушедший часу в седьмом». Дам установили в первый же день: обе почтенные, обе с алиби, обе принесли в починку броши.

А вот господина установить не удалось. Дворник его лица не разглядел; ученик в тот час был отправлен с работой на Садовую и вернулся к восьми, когда хозяин уже сидел один.

Морозов, впрочем, выжал из дворника всё, что тот содержал. Господин был не старый. Пальто хорошее, тёмное, шляпа мягкая. Ростом — дворник примерился к Морозову — вот примерно как ваше высокоблагородие, а то и повыше. Шёл со двора скоро, не оглядываясь, папиросу бросил у калитки, не докурив.

Папиросу Морозов велел искать — и её нашли: втоптанную в грязь у калитки, с золотым ободком и клеймом фабрики, каких в Коломне не курят, а курят на Морской и на Невском, по девять копеек десяток.

— Улика, — сказал Дроботов без всякого воодушевления. — В нашем городе таких улик за день собирается ведро.

— В нашем городе, — согласился Морозов, — но не в этом дворе.

И пятым в столбце Морозов записал то, что открылось на третий день и переменило всё дело.

Открылось оно через Штоля. Антиквар, поразмыслив, прислал записку: не угодно ли будет господину чиновнику знать, что за последние два месяца в Петербурге дважды спрашивали у торговцев древностями об одном и том же — «нет ли на примете предметов сибирского поступления девятьсот второго года» — и спрашивали не те люди, которые спрашивали прежде.

— Как это? — переспросил Морозов, приехав.

— А так, — сказал Штоль. — Прежде ходил один человек, тихий, вежливый, всегда против света. Ходил одиннадцать лет и обращался только к тем, кто и так знал. А с февраля пошли другие. Двое, молодые, оборотистые, и ходят широко — по всем лавкам подряд, включая те, где отродясь ничего подобного не бывало. Спрашивают откровенно, платят за сведения. Один из них — я его знаю в лицо — служит приказчиком у Ратке.

— Что за Ратке?

— Антикварная фирма, — сказал Штоль, и в голосе у него появилась та специфическая брезгливость, с какою старые торговцы говорят о молодых. — «Э. Ратке и сынъ», Большая Морская. Торгуют широко, с размахом, много вывозят за границу — в Лондон, в Берлин. Скупают в провинции целыми домами. Люди не бесчестные, но, как бы сказать, скорые. Если старина в цене, они привезут вам старину; если завтра в цене будут чугунные утюги, они привезут утюги.

Морозов посидел, глядя в тёмное стекло витрины.

— Августин Иванович, — сказал он. — Скажите как знаток. Ежели собрать все сорок восемь предметов вместе — что это будет стоить?

Штоль подумал.

— Порознь — пустяки, — сказал он. — Медь, серебро низкой пробы, камень. Пятьдесят рублей вещь, много сто. А вместе... — Он поднял палец. — Вместе это будет полный погребальный убор из скифо-сибирского кургана, единственный в Европе целиком. Такое собрание Британский музей купит не торгуясь, и цену вам назовёт не антиквар, а нотариус. Понимаете, в чём тут дело? Никто одиннадцать лет не понимал, что вещи из одного набора, — они разошлись поодиночке, у всякого своя судьба. А кто-то теперь понял.

— И этот кто-то ищет книгу, где записано, куда они разошлись.

— Именно, — сказал Штоль. — Простите старика за прямоту, милостивый государь, но я вам скажу, что вижу. Одиннадцать лет по этому городу ходил один охотник — страшный, тихий и по-своему неспешный. А нынче объявился второй, весёлый и с капиталом. И покойный Эмиль Богданович — не последний, кто попадёт между ними.

Вечером Морозов изложил это Дроботову — ту часть, которую можно было изложить, — и старый надзиратель отреагировал по-своему.

— Стало быть, ваше высокоблагородие, у нас в городе две шайки на одном промысле, — подытожил он. — Тогда дело простое. Когда две шайки на одном промысле, они друг дружку жрут, а нам с вами остаётся стоять поодаль и подбирать, что упадёт. Оно, конечно, не по уставу, зато по опыту.

— Опыт хорош, — сказал Морозов, — да у нас между ними люди. Тот, у кого дома лежит такая брошка, не знает ни про одну шайку, ни про другую. Он просто откроет вечером дверь, потому что ему вежливо постучат.

Дроботов посопел.

— Тоже верно, — согласился он. — С чего начнём?

— С Ратке. Только осторожно: фирма солидная, на Большой Морской, с оборотом. Возьмём приказчика — назавтра к Вельяминову приедет их поверенный и объяснит ему, что сыскная полиция притесняет торговлю. Поэтому так: сперва узнайте всё, что можно узнать, не заходя в двери. Кто у них служит, кто из приказчиков ездит по провинции, кто из них в апреле не ночевал дома. И особо — есть ли у фирмы человек ростом выше среднего, с правой рукой, каких по вашей части зовут тяжёлыми.

— Сделаем, — сказал Дроботов и, уже уходя, обернулся: — А тот, который вам адресок-то подкинул... Он ведь, ваше высокоблагородие, нас на этих ратковских и наводит. Прямо за ручку ведёт.

— Ведёт, — согласился Морозов.

— И мы пойдём?

— Пойдём, Кузьма Игнатьевич. Куда денемся. Только пойдём с открытыми глазами и будем всю дорогу помнить, кто нас позвал.

Фирма «Э. Ратке и сынъ» помещалась на Большой Морской, в бельэтаже, и всем своим видом объясняла посетителю, что здесь торгуют не стариной, а хорошим вкусом: витрины с бронзой, ковры, приказчики во фраках, каталог на трёх языках.

Дроботов за неделю выяснил о ней всё, что можно выяснить, не заходя в двери.

Хозяин, Эдуард Карлович Ратке, шестидесяти лет, живёт в Лондоне третий год: там у фирмы контора и там же главные покупатели. В Петербурге за него сын, Ратке Эдуард Эдуардович, тридцати пяти лет, ведёт дело широко и заносчиво. При нём — четверо приказчиков, из которых двое ездят по провинции скупать: некий Тимофей Гладков и Аполлон Стеблов.

— Стеблов и есть тот, кого Штоль в лицо знает, — докладывал Дроботов, разложив на столе свои бумажки. — Ходит по лавкам, спрашивает про сибирское. Роста высокого. Тридцати двух лет, из мещан, при фирме шесть лет, в провинцию ездит постоянно. Женат, живёт на Гороховой. Ночь на восемнадцатое апреля дома не ночевал.

— Откуда известно?

— От жены-с, — скромно сказал Дроботов. — Я к ней послал бабу, будто от прачечной. Баба поохала, что нынче мужья ночевать не ходят, а жена и говорит: «И не говори, милая, мой на той неделе двое суток пропадал, приехал под утро злой, сапоги в грязи». Двое суток — это шестнадцатое и семнадцатое. А убили Кульмана в ночь на восемнадцатое.

Морозов отметил про себя, что арифметика хромает на сутки, и всё же велел брать Стеблова в разработку.

К самому Ратке-младшему Морозов поехал на четвёртый день — открыто, по-казённому, с бумагой, потому что иначе к таким людям не ездят.

Эдуард Эдуардович принял его в кабинете, обставленном лучше иных гостиных, и держался ровно на той границе, за которой любезность делается оскорблением.

— Разумеется, я знал покойного Кульмана, — сказал он, играя разрезным ножом. — Разумеется, я посылал к нему. Мы приобретаем архивы, господин Морозов: конторские книги старых мастеров, счета, переписку. Это обыкновенная практика: по таким бумагам восстанавливается происхождение вещей, а вещь с происхождением стоит втрое против вещи без него. За границей это называется провенанс.

— Пятьсот рублей за пять конторских книг покойного гравёра — это тоже обыкновенная практика?

— Для лондонского покупателя — дёшево, — сказал Ратке и улыбнулся. — Вы, я вижу, полагаете, что мы охотились за каким-то кладом. Оставьте. Мы торговый дом, а не искатели сокровищ. Просто в Европе третий год мода на скифское золото, и всякий предмет, о котором можно доказать, что он из настоящего кургана, а не из мастерской в Одессе, идёт по цене, о которой в России пока не догадываются. Вот и весь секрет.

— А кто вам сказал, что искать надо у Кульмана?

Впервые за разговор Ратке помедлил.

— В феврале в Лондон, к отцу, обратился один господин, — сказал он неохотно. — Русский, представился коллекционером. Он предложил отцу дело: он-де знает, где в России находятся предметы одного знаменитого комплекса, и готов указать, а мы — купить и вывезти, разделив прибыль. Отец, человек осторожный, потребовал доказательств, и господин прислал ему выписку — список из семи или восьми предметов с именами владельцев. Отец проверил два имени через своих людей в Петербурге: оба подтвердились. И тогда он велел мне заняться.

— Имя господина.

— Он не назвался, — сказал Ратке. — Переписка велась через контору поверенного. И, господин Морозов, — он положил нож, — я вам скажу то, что не сказал бы вчера: с конца апреля он не пишет. Совсем. А человек, который полгода настойчиво предлагает вам миллионное дело, не исчезает без причины.

Морозов вышел от него с ясной мыслью, которую занёс в тетрадь тем же вечером: в этом деле не две шайки, а полторы. Некто предложил лондонской фирме карту чужого клада, дал задаток из восьми имён — и замолчал ровно тогда, когда убили Кульмана.

Разработка Стеблова шла шесть дней и дала всё, что нужно для обвинительного акта: тому, кто хотел его составить.

Стеблов действительно спрашивал по лавкам про сибирское поступление — этого он и не скрывал: служба, велено. Стеблов действительно бывал у Кульмана — дважды, в апреле, о чём тоже сказал сразу, едва его пригласили: приходил от фирмы, предлагал купить старые конторские книги. Стеблов был высок, правша и не имел твёрдого алиби на ночь с семнадцатого на восемнадцатое: показал, что ночевал у приятеля на Петербургской стороне, а приятель, будучи допрошен, показал, что был пьян и не поручится ни за час, ни за день.

Бекетов, читавший все протоколы по долгу службы, на шестой день позволил себе замечание:

— Александр Петрович, дозвольте сказать. У нас человек с мотивом, с доступом, с ростом и без алиби, дважды приходивший к покойному за тем самым имуществом, которое похищено. Двенадцать лет назад с этим шли к прокурорскому надзору и получали обвинительный акт. Что вас удерживает?

— Папироса, — сказал Морозов.

— Виноват?

— Стеблов не курит. — Морозов поднял глаза от бумаг. — Ни папирос, ни трубки, ни сигар. Жена показывает: не терпит табачного духу с юности, брезгует. А наш вечерний господин выбросил у калитки папиросу с золотым ободком, докурив до половины.

— Мог не курить обыкновенно и закурить от волнения.

— Мог, — согласился Морозов. — Люди вообще многое могут. Аполлинарий Львович, я вам скажу главное, а вы решайте, годится оно вам или нет. Стеблов ходил к Кульману от фирмы, открыто, с визитной карточкой, при свидетелях, предлагал деньги и получил отказ. И он же, по-вашему, через неделю приходит ночью, бьёт старика гирькой и уносит книги, зная, что первым, о ком спросят, будет он? Это не невозможно. Это — глупо. А фирма «Ратке и сынъ» глупостей не делает: она делает дела.

— Вы полагаете, кто-то другой.

— Я полагаю, — сказал Морозов, — что нам нарочно показали удобного человека. И показали не вы и не я.

Ложный след кончился на восьмой день, и кончился безобразно.

Утром Дроботов принёс сведение: Стеблов в ночь на восемнадцатое находился не у приятеля, а в номерах на Литейной, и не один, а с дамой, каковая ни при каких обстоятельствах не должна была стать известна ни его жене, ни хозяину фирмы. Дама, приведённая для допроса под приличным предлогом, подтвердила всё со слезами, а швейцар номеров — с готовностью.

Морозов принял это как принимал всегда: без утешений себе. Восемь дней ушли не на пустое — он проверил единственную линию, какая была, и закрыл её, а закрытая линия в сыске стоит не меньше открытой. Плохо было другое. Восемь дней он шёл ровно туда, куда его послали от Никольского собора, и всё это время говорил себе, что идёт с открытыми глазами. Открытые глаза не помогли: его вели за руку, и он это знал, и всё равно шёл, потому что другой руки ему не подавали.

Стеблов, узнав, что жену вызывали, кричал у него в кабинете о поругании чести и грозил жалобой градоначальнику. Морозов выслушал молча, а после сказал:

— Аполлон Матвеевич. Я приношу вам извинения. Не за подозрение — подозревать я обязан, — а за то, что о вашей даме узнали посторонние. Это моя недоработка, и я велю изъять её показание из дела и вернуть ей. В деле останется, что вы ночевали не дома, и без подробностей.

Стеблов осёкся на полуслове и посмотрел на него так, будто у чиновника сыскной полиции выросла вторая голова.

— Вы... уберёте?

— Уберу. Свидетельство мне больше не нужно: ваше алиби я проверил и другим путём, через швейцара.

Приказчик потоптался и ушёл, забыв про градоначальника, а Дроботов, наблюдавший это из угла, покрутил головой:

— Зря вы, Александр Петрович. Он теперь по всей Морской раззвонит, что в сыскном сидят добрые люди. Нам это без надобности.

— Пусть звонит, — сказал Морозов. — Мне в этом городе ещё лет двадцать работать. Дурная слава дешевле, да служит меньше.

Всё это стоило Морозову двух дней, репутации у фирмы Ратке — и, как выяснилось к вечеру, кое-чего ещё.

Потому что вечером его вызвал Вельяминов, и на столе у начальника отделения лежала бумага — не рапорт Бекетова, другая, с бланком и печатью.

— Жалоба, — сказал Вельяминов. — От поверенного фирмы «Ратке и сынъ». Изложено вежливо и грамотно: сыскная полиция в лице начальника стола Морозова А. П. в течение недели производила негласное расследование в отношении служащего фирмы, каковое расследование окончилось ничем, но огласки не избежало; действия чиновника нанесли фирме ущерб в добром имени; податель просит рассмотреть. — Он отложил бумагу. — Это первое. Теперь второе, и вот оно хуже.

Он выдвинул ящик и достал ещё лист.

— Сегодня утром ко мне приходил Аполлинарий Львович. Не с рапортом — на словах. Он просил принять во внимание, что за последний месяц вы приняли к производству дело по сведению, полученному от неустановленного лица при личной встрече, каковую встречу произвели без доклада начальству и без прикрытия; что вы вели розыск в направлении, которое сами же объяснить не можете; и что, по его наблюдению, — Вельяминов посмотрел поверх очков, — состояние ваше за последний месяц ухудшилось. Он привёл три новых случая, Морозов. Один — при мне, третьего дня, в этом самом кабинете. Я, признаться, не заметил.

Морозов молчал.

Он не заметил тоже — вернее, заметил после, задним числом: третьего дня, докладывая здесь о деле, он на секунду задержал взгляд на дверце книжного шкафа, за которым в темноте между корешками стояло что-то слабо тлеющее. Секунды хватило.

— Что вы намерены делать? — спросил он.

— Я? — Вельяминов сложил руки. — Я намерен принять решение, которое избавит меня от обеих бумаг разом, и заметьте, Морозов, я его уже принял. Дело гравёра Кульмана вы доводите до конца. Сроку вам — до конца мая. Если к концу мая у меня будет обвиняемый, обе бумаги лягут ко мне в стол и там останутся: раскрытие покрывает всё, таков порядок вещей. Если обвиняемого не будет — я дам ход жалобе фирмы, а к ней приложится и всё остальное, потому что одна бумага без другой не ходит.

— Понял.

— Не перебивайте, я не кончил. — Начальник отделения снял очки, и лицо у него сделалось усталое. — И вот вам мой личный совет, за которым вы не обращались. Аполлинарий Львович не подлец. Я его знаю четыре года: он служака, честолюбец и человек правил. Он не станет лгать про вас ни строчки — он будет писать чистую правду, и в этом вся беда. Вам его не переспорить и не подкупить. Вам остаётся одно из двух: либо объяснить ему, что с вами происходит, — так, чтобы он поверил, — либо не давать ему больше ни единого случая. Третьего нет.

Вечером Морозов сидел у себя и рассматривал третье.

Оно лежало перед ним на столе, завёрнутое в тряпицу: медная застёжка с оленьей мордой, изъятая по делу об угаре на Слоновой и оставленная при отделении по его же рапорту. По уставу ей полагалось лежать в шкафу вещественных доказательств. Она лежала у него дома, и это была та единственная незаконность, которую он себе позволил за пять месяцев службы в этом веке.

Он мог показать её Бекетову. Погасить лампу, положить на стол — и посмотреть, как безукоризненный молодой человек в пенсне впервые в жизни увидит то, чего не бывает.

И дальше — что?

Дальше Аполлинарий Львович, человек правил, увидел бы своими глазами, что начальник стола Морозов не болен, а что-то похуже. И написал бы третью бумагу — уже не о нездоровье. А ежели бы он не поверил глазам — а он бы не поверил, потому что образованный человек двадцатого века не верит глазам, он верит объяснению, — то Морозов остался бы с той же репутацией, но уже с прибавкой: начальник стола показывает подчинённым фокусы с фосфором.

Морозов завернул застёжку и убрал в ящик.

Оставалось второе: не давать случая.

Прежде того, впрочем, он сделал ещё одну попытку — последнюю и, как он понимал заранее, безнадёжную.

Он дождался Бекетова у выхода и предложил пройтись. Шли по набережной; был май, вода стояла высокая, тянуло с залива, и в этом свете, не дневном и не ночном, Аполлинарий Львович выглядел моложе своих тридцати.

— Аполлинарий Львович, — сказал Морозов. — Я не стану вас упрекать. Вы служите как считаете правильным. Я хочу сказать вам другое, и один раз. Я действительно вижу в делах то, чего не видят другие. Не догадываюсь — вижу. Объяснить я вам это не могу и не буду пробовать: всякое объяснение, какое я подберу, будет хуже вашего диагноза.

— Отчего же не попробовать?

— Оттого, что вы мне не поверите, — сказал Морозов. — И правильно сделаете. Я вам скажу единственное, что могу предъявить: за пять месяцев в этом городе я не ошибся ни разу. Ни в одном деле, ни в одном человеке. Проверьте по бумагам — они у вас под рукой, вы их сами переписывали. Ни одного невиновного под арестом, ни одного обвинительного акта, возвращённого прокурорским надзором. Вы полагаете, что больной человек — опасность для стола. Согласен. А теперь сочтите, во что столу обошлась эта опасность за пять месяцев, и во что обошлось бы, если бы дела эти вёл кто-нибудь здоровый.

Бекетов шёл молча шагов двадцать.

— Вы сейчас, — сказал он наконец, — предлагаете мне ровно то, чего я боюсь больше всего. Судить о человеке по тому, что у него выходит, а не по тому, как он это делает. Так рассуждают ровно до первой беды, Александр Петрович. А после беды все разводят руками и говорят: да, знали, да, замечали, но ведь он раскрывал.

И Морозов, к собственной досаде, не нашёл, что на это возразить, — потому что тридцать лет назад, в другом веке, сам говорил младшим то же самое, слово в слово.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так: пишите. Я в претензии не буду. Но пишите мне, а не мимо меня.

— Согласен, — сказал Бекетов и пожал протянутую руку — сухо, вежливо, без вражды.

Дома Морозов взял лист и написал себе на нём, как пишут инструкцию: в чужих домах и присутственных местах в темноте не задерживаться; при докладах садиться лицом к окну; шкафы, ниши, углы — не осматривать при людях никогда, ни на секунду. Это была капитуляция, и он это понимал: единственный инструмент, который у него был против собирателей, он собственноручно ставил под замок ради того, чтобы усидеть на службе.

А без службы у него не было ни бумаги, ни права входа, ни Дроботова, ни доступа к делам. Без службы он был просто человек с чужим именем, который видит свет.

Он дописал инструкцию, перечёл и внизу, помедлив, прибавил ещё одну строку — не для дела, для себя:

«Найти второго. 1904 год».

Это было единственное направление, в котором Иван Иванович его не толкал.

Второго он искал по бумагам, как ищут всё в этом веке: в архиве.

Способ был единственный и скверный. Иван Иванович сказал: девятьсот четвёртый год, Петербург, человек, который не мог объяснить, откуда знает то, что знает, и называл себя не своим именем. Если такой человек попал в бумаги, то попал он одним из трёх путей: через полицию, через больницу для душевнобольных или через духовное ведомство. Морозов начал с того, к чему имел законный доступ.

Архив сыскной полиции помещался в подвале, ведал им отставной чиновник Пшеничников, глухой и добрый, и справки выдавал охотно, потому что к нему никто не ходил. Морозов запросил алфавит дознаний за девятьсот четвёртый и три вечера сидел над ним при свече, читая подряд — сотни строк, где вся человеческая беда была сведена к трём словам: «о бродяге, не помнящем родства», «о мещанине, учинившем буйство», «о неизвестном, найденном на льду».

На третий вечер он нашёл.

«Дознание о лице, называющем себя мещаниномъ Гавриломъ Кондратьевымъ Свищовымъ, задержанномъ въ нетрезвомъ видѣ у Технологическаго института и заявившемъ о себѣ свѣдѣнія, не соотвѣтствующія дѣйствительности. Мая 12 дня 1904 г.»

Само дознание, шесть листов, Пшеничников достал ему на другой день.

Морозов читал их, заперев дверь, и то и дело останавливался, потому что читал, в сущности, про себя.

Задержанный был подобран у института пьяным и невменяемым, кричал, что его «выбросило», и требовал сообщить куда-то по номеру, которого не существует. В участке предъявил паспортную книжку на имя мещанина Свищова, Гавриила Кондратьева, тридцати восьми лет. Книжка оказалась подлинной. А вот дальше начиналось интересное: околоточный, писавший протокол, знал Свищова в лицо — тот пять лет работал на Обводном при складах, — и человек с книжкой был им. Ростом, лицом, приметами. Тот самый.

Только Свищов был неграмотен, а задержанный писал бегло. Свищов пил горькую четвёртый год, а этот на другое утро протрезвел и больше не пил. Свищов имел в участке репутацию тихого дурака, а этот на допросе изъяснялся «языком образованным, с употреблением слов, значения которых чиновник, ведущий дознание, не понял и записать не сумел».

На вопрос, кто он, задержанный сперва назвался чужим именем — писарь записал его как «Юрій Соколовъ» и приписал: «фамилія неизвѣстна въ участкѣ». После, продержавшись двое суток, стал показывать иначе: что он и есть Свищов, а слова его были следствием запоя.

Между этими двумя показаниями лежали два листа допроса, и Морозов читал их медленно, строку за строкой.

Задержанный спрашивал, какое нынче число и какой год, и, услышав ответ, попросил повторить. Спрашивал, идёт ли война, и, узнав про Японию, сказал странное, записанное писарем дословно: «Значит, я на год ошибся». Спрашивал, есть ли в городе «переговорная связь без проводов» — писарь записал «безъ проволоки» и поставил в скобках знак вопроса. Затем требовал сообщить о себе по адресу, которого в Петербурге не существовало ни тогда, ни после: Морозов проверил по адресной книге, улицы с таким названием в столице не было.

А на второй день, ближе к вечеру, он попросил бумаги и написал — собственноручно, без ошибок, разборчиво — короткое заявление о том, что показания его вчерашние ложны и даны в состоянии опьянения. Писарь подшил заявление и приписал сбоку удивлённо: «пишетъ бѣгло, хотя по свѣдѣніямъ участка неграмотенъ».

Морозов знал цену этой перемене. Он и сам сделал то же самое в первую свою ночь: понял, что объяснять некому и незачем, и начал врать в тон веку.

Дело кончилось ничем: медицинского освидетельствования не производили, вменить было нечего, и через двенадцать дней «Свищова» выпустили с внушением.

Ниже, последним листом, лежала справка, подшитая полугодом позже.

«По требованію Врачебнаго отдѣленія сообщается, что означенный Свищовъ Г. К. въ ноябрѣ 1904 г. помѣщенъ въ больницу Всѣхъ Скорбящихъ по освидѣтельствованію...»

И приписка канцелярским карандашом, наискось, чьей-то давно уволенной рукой:

«Выбылъ 1907 г. Свѣдѣній нѣтъ».

Морозов сидел над этими шестью листами долго.

Девятьсот четвёртый год. За восемь лет до него. Человек, у которого чужая память в своём теле, — не в чужом, как у него, а в своём. Тот же пропуск в объяснениях, та же неспособность доказать очевидное, тот же выбор в конце: либо ты сумасшедший, либо ты сам сознался, что пьян и наврал.

«Юрий Соколов» продержался двое суток. Морозов держался пятый месяц — и держался, если по совести, только благодаря тому, что очнулся в теле сыщика с бумагой в кармане, а не в теле складского пьяницы. Судьба выдала ему не дар, а приличную должность, и это оказалось важнее.

Он посидел ещё немного над этими листами, позволив себе то, чего обыкновенно не позволял: подумать не о деле, а о себе.

Их было двое. Стало быть, это не единичный случай и не Божья прихоть, а нечто, что происходит по правилам, — раз происходит дважды. И правила эти, если верить своим же наблюдениям, включали одно общее обстоятельство: и тот, и другой оказались рядом с вещами. Свищов в декабре третьего года носил гравёру предмет по описи — значит, вещи были у него в руках за полгода до того, как в его теле проснулся кто-то другой. У Морозова же перерождение случилось в комнате, на косяке которой светился свежий след.

Иван Иванович сказал: «они видели, потому что родились такими, а вы стали видеть». Он и не подозревал, до какой степени попал: Морозов стал видеть не потому, что научился, а потому, что оказался в этом теле. Дар пришёл вместе с переселением — или переселение пришло вместе с даром, и который из двух причина, а который следствие, было пока не разобрать.

Одно он знал твёрдо: если найдётся Свищов, разбирать станет вдвое легче. Живой человек, проживший это на девять лет раньше, стоил всех архивов империи.

Он выписал себе три строки: имя, годы, «выбыл 1907, сведений нет» — и запросил больницу Всех Скорбящих официально, по форме, «в связи с розыском по делу о лице, называющем себя Иваном Ивановичем». Ответ обещали через две недели.

Одновременно он пустил Дроботова по другому концу — по складам на Обводном, где Свищов работал до девятьсот четвёртого. Надзиратель вернулся через день с уловом невелик, но занятным.

— Помнят, — сказал он. — Артельщик тамошний, старик, помнит хорошо, потому как случай был приметный. Гаврила Свищов, грузчик, пил без просыху, был у них при складе вроде домового: беззлобный, бестолковый, кому мешок поднесёт, кому дров наколет. А весной четвёртого года пропал. И через месяц объявился — трезвый, чистый, и говорит, извольте видеть, как барин. Артельщик его не признал сперва. Спрашивает: ты, что ль, Гаврила? А тот: я. И глядит, говорит, будто из-за стекла.

— Долго он там пробыл?

— С неделю. Работать не стал, ходил, всех расспрашивал: какой нынче год, кто государь, где такая-то улица. Мужики решили — допился до чёртиков. А после его свезли в больницу, и с той поры не видали. — Дроботов помолчал. — Я, ваше высокоблагородие, вот чего не пойму. Из-за чего вы этого пьяницу девятилетней давности ищете? Он к нашему делу как пришит?

— Ещё не знаю, — честно сказал Морозов. — Но он единственный человек в этом городе, который приносил гравёру Кульману вещи из сибирского поступления и остался жив.

Это была ложь только наполовину — про вещи он тогда ещё не знал. Знал через сутки.

А назавтра дело гравёра Кульмана переломилось — и переломилось от вещи, которую Морозов держал в руках с первого дня.

Началось с того, что он в четвёртый раз перечитывал протокол осмотра мастерской. Он делал так всегда, когда дело вставало: перечитывал собственные бумаги, ища не улику, а ошибку в самом себе.

«Полка третья: книги конторские за 1908–1913 гг. Между томом за 1903 г. и томом за 1908 г. — свободное место шириною в четыре вершка, на полке чистый прямоугольник, пыль по краям».

Между томом за тысяча девятьсот третий и томом за тысяча девятьсот восьмой.

Морозов поднял голову.

Том за девятьсот третий год стоял на полке. Он его видел, он его сам осматривал и сам записал в опись. Убийца унёс книги за четвёртый, пятый, шестой и седьмой годы — а третий оставил.

Он вызвал понятых и поехал в мастерскую немедля.

Том за девятьсот третий год стоял, где стоял, — толстый, в коленкоровом переплёте, с наклейкой. Морозов сел за верстак покойного и стал читать.

Записи шли ровными строчками, немецким канцелярским почерком, по числам: «принято от г-на такого-то — пряжка бронзовая, оправить в брошь; выдано; получено 14 руб.». Сибирское поступление пошло с сентября: за четыре месяца — двадцать две работы. Имена заказчиков были всё больше знакомые Морозову по показаниям Штоля: торговцы, комиссионеры, антиквары.

А в декабре девятьсот третьего он нашёл запись, из-за которой перевернулось всё дело.

«Дек. 19. Принято отъ г-на Свищова: пластина мѣдная съ звѣремъ, № 9 по описи заказчика. Въ работу не принято по причинѣ отказа мастера. Возвращено въ тотъ же день».

Морозов перечёл трижды.

Свищов. Гавриил Кондратьевич Свищов, мещанин, складской рабочий с Обводного, неграмотный пьяница, который в мае девятьсот четвёртого будет задержан у Технологического института и станет говорить «языком образованным».

В декабре девятьсот третьего он приносил гравёру Кульману предмет номер девять — тот самый, что через девять лет недосчитается в описи уездного музея прежний хозяин этого тела. И называл его по номеру описи заказчика. Стало быть, у него была опись. Полная, на все сорок восемь.

А гравёр не взял вещь в работу. «По причине отказа мастера» — так у немцев пишется «я не стал».

Морозов сидел в мастерской покойного и складывал.

Убийца унёс книги за четвёртый — седьмой годы. Он не тронул третий. Почему? Ответ был один: он знал, что ему нужно, и точно знал, где это лежит. Он искал не «всё про сибирское поступление» — он искал определённые записи в определённых годах. И, стало быть, знал устройство книг: что Кульман записывал по числам, что тома по годам, что нужное — там, а не здесь.

Кто мог знать книги настолько?

Тот, кто сам в них записан. Тот, кто носил гравёру работу все эти годы.

И тут Морозов вспомнил слова рыжего Феди, записанные им же самим неделю назад и лежавшие в деле без всякого применения: в феврале к хозяину приходил «господин пожилой, тихонький, в перчатках», и после его ухода хозяин был не в духе и вечером сжёг в печке какие-то бумаги.

Сжёг бумаги. В феврале.

А в апреле пришли ратковские приказчики и предложили пятьсот рублей за книги, которых, надо думать, уже не хватало.

Морозов встал и подошёл к печке в углу мастерской — маленькой, изразцовой, топившейся, судя по всему, редко. Он открыл дверцу и выгреб золу на разостланную газету, ложка за ложкой, как выгребают породу.

Зола была старая, слежавшаяся. В ней он нашёл то, что находят всегда, если ищут: обгоревшие уголки листов, не прогоревших до конца, потому что бумагу в печи никогда не сжигают правильно — её кладут пачкой, а пачка горит по краям.

Уголков было шесть. На четырёх — обрывки строк тем же немецким почерком. На пятом — половина слова «...щовъ». А на шестом, самом крупном, уцелела почти целая строка, писанная другой рукой — не гравёрской, а ровной, учёной, без нажимов и росчерков, знакомой Морозову по письму на плотной бумаге верже:

«...по описи заказчика, съ 1 по 48, у меня остаются…»

Морозов очень аккуратно завернул уголок в чистый лист и убрал в бумажник.

Потом сел на табурет покойного гравёра и подвёл итог.

Иван Иванович был у Кульмана в феврале. Гравёр после его визита сжёг часть бумаг — либо по его требованию, либо по его совету, что, впрочем, одно и то же. Уцелевшее — тома за четвёртый, пятый, шестой и седьмой годы — гравёр не отдал: «на то, что я на них расписался».

А в апреле Иван Иванович назвал Морозову адрес мастерской — накануне того утра, когда старика нашли с проломленным затылком.

Он не убивал сам. В этом Морозов почти не сомневался: человек, одиннадцать лет ходивший против света, не станет бить фунтовой гирькой в мастерской, куда сам же вошёл за два месяца до того при свидетеле-ученике.

Но он знал, что кто-то придёт. И знал за сутки.

Оставалось понять, кого он туда послал, — и почему после этого у фирмы «Ратке и сынъ» вдруг перестали приходить письма от русского господина, знающего, где лежит чужой клад.

Морозов вернулся в отделение к вечеру и разложил перед собой всё, что имел, по третьему разу.

Некто в феврале предложил Лондону карту клада и прислал в задаток восемь имён с адресами. Восемь имён — это не догадка и не слух: это выписка из документа. Из какого? Список Ольги Дмитриевны сгорел бы вместе с ней, если бы не старуха в Гавани; записки Гарина и трубочиста ушли к собирателям и лежат у них. Единственный документ, ходивший по рукам, — книги Кульмана.

Стало быть, тот, кто писал в Лондон, имел к ним доступ до апреля.

Дальше. Иван Иванович одиннадцать лет вёл свой промысел тихо, а с февраля у него объявился конкурент, знающий имена. Что делает в таком положении человек его склада? Он не идёт к конкуренту с ножом — он сначала перекрывает источник. Едет к Кульману, добивается, чтобы часть бумаг сгорела, и уходит. А когда выясняется, что сгорело не всё и что конкурент собирается книги купить...

Морозов остановился на этой мысли и посмотрел на неё со всех сторон, потому что она была слишком удобной, а удобные мысли в его ремесле следовало проверять дважды.

Выходило вот что. Убийца пришёл к гравёру вечером, был впущен без опаски и стоял у него за спиной. Он знал устройство книг. Он унёс ровно четыре нужных тома и оставил пятый, ненужный. Он не тронул ни денег, ни золота, ни броши — то есть был человеком, для которого сорок два рубля не деньги. Он бросил гирьку и ушёл через проходной двор, обронив у калитки папиросу за девять копеек десяток.

И через несколько часов после этого человек с перстнем поверх перчатки стоял у Никольского собора и говорил Морозову: съездите завтра поутру на Мясную, это не моя работа.

Он не сказал «там убийство». Он сказал: «ничего хорошего». Человек, который не знает подробностей, так не говорит; человек, который знает всё, тоже так не говорит. Так говорит тот, кто знает, что дело сделано, но не хочет называть, что именно сделано, — потому что не он это заказывал.

Морозов записал в тетради, отдельной строкой:

«Он привёл меня к убийце не затем, чтобы я убийцу нашёл. Он привёл меня затем, чтобы я забрал книги первым».

И ниже, помедлив:

«Стало быть, книги ещё не у него».

Убийцу Морозов нашёл через папиросу — вернее, через то, о чём папироса сказала: что человек этот был из тех, для кого сорок два рубля не деньги.

Он сел и переписал набело всё, что знал о заказчике письма в Лондон. Тот имел выписку из книг Кульмана. Тот знал, что вещи составляют один комплекс, — а этого в Петербурге, по словам Штоля, одиннадцать лет не понимал никто. Тот вёл переписку через контору поверенного, то есть умел обставлять дела. И тот перестал писать в конце апреля.

Морозов затребовал у Ратке — уже официально, с бумагой, и Эдуард Эдуардович на этот раз не улыбался — переписку с русским господином. Пришло семь писем, все машинописные, без подписи, все через контору присяжного поверенного Скарятина на Владимирском.

Скарятин, человек немолодой и осторожный, продержался ровно до той минуты, пока Морозов не разложил перед ним две бумаги: копию своего запроса в прокурорский надзор и черновик постановления о выемке всей его конторской переписки.

— Господа, господа, — сказал поверенный, — к чему такие крайности. Я вам скажу всё, что знаю, и знаю я, поверьте, немного. Клиент явился ко мне в январе, представился как доверенное лицо, платил вперёд и требовал только одного: чтобы корреспонденция шла через меня. Это законно, милостивый государь. Я в письма не заглядывал.

— Имя.

— Он назвался Иваном Ивановичем, — сказал Скарятин, и Морозов на мгновение перестал дышать. — Только позвольте: это ведь не имя, а вежливая формула. Я и не спрашивал. Мне довольно было, что задаток он внёс.

— Опишите его.

Скарятин описал.

Роста высокого. Лет тридцати пяти. Одет хорошо, по последней моде, но безвкусно — «как одеваются люди, которые платят портному, а не понимают». Курит беспрестанно, папиросы дорогие, с золотым ободком. Руки — вот на руках Морозов его остановил и заставил вспомнить подробно — руки без перчаток, крупные, с обкусанными ногтями.

— Он к вам ходил сам?

— Трижды. В последний раз двадцатого апреля.

Двадцатого. Через двое суток после убийства.

— И что он в тот раз?

— Просил прекратить переписку с Лондоном и вернуть ему оставшиеся деньги, — сказал Скарятин. — Был весьма не в духе. И, знаете, — поверенный понизил голос, — я тогда подумал: не иначе, обжёгся человек. У меня, милостивый государь, тридцать лет практики, и я это вижу сразу. Он пришёл не как хозяин дела, а как человек, которому дело обломали.

Дальше пошло быстро — как всегда бывает, когда наконец получен признак, по которому можно искать.

Высокий тридцатипятилетний господин, курящий папиросы за девять копеек, имеющий доступ к бумагам Кульмана и не имеющий надобности в сорока двух рублях. Морозов вернулся к самой первой своей записи по делу — к списку тех, кто знал о конторских книгах, — и перечёл строку, мимо которой прошёл в начале, потому что она была вычеркнута в первый же день.

«Дочь в Ревеле — отпадает».

Дочь отпадала. А муж дочери — нет.

Проверка заняла сутки. Зять покойного, Карл Августович Пельт, тридцати шести лет, коммерсант, проживал в Ревеле, где содержал контору по вывозу леса; контора третий год числилась в затруднениях, о чём в Ревельском отделении Волжско-Камского банка знали хорошо. С шестнадцатого по девятнадцатое апреля Пельт находился в Петербурге — прибытие и отбытие подтверждались книгой гостиницы «Северная» на Невском.

Взяли его в Ревеле через неделю, тихо, по требованию, и привезли в Петербург вместе с саквояжем, в котором лежали четыре конторские книги в коленкоровых переплётах — за девятьсот четвёртый, пятый, шестой и седьмой годы.

Ездил за ним Дроботов и вернулся молчаливее обыкновенного.

— Взяли без хлопот, — доложил он. — Он, ваше высокоблагородие, как меня увидел, так сразу и сел. Даже спросил: «долго вы». — Надзиратель покрутил головой. — Второй раз за два месяца слышу это от арестованных. Прежде, бывало, кричали «за что», а нынче — «долго вы». Куда мир катится, ума не приложу.

— Мир, Кузьма Игнатьевич, стоит на месте. Это мы стали брать тех, кто ждёт.

— И то верно. — Дроботов помялся. — А ещё вот что. Жена ихняя, Луиза Эмильевна... Я, когда обыск делали, велел ей выйти, а она не пошла. Стоит и смотрит, как я из саквояжа отцовы книги достаю. И говорит мне: «Это папины». Не про мужа спросила, ваше высокоблагородие. Про книги.

Допрос вышел коротким, потому что Пельт сломался на второй фразе.

Морозов не стал ни выкладывать улики, ни давить. Он сел напротив и сказал:

— Карл Августович. Вы приезжали не убивать. Вы приезжали уговаривать. Я это знаю, потому что убийца приносит своё, а вы схватили гирьку со стола. Расскажите, как оно вышло, — и я это запишу так, как было. Не расскажете — запишут так, как удобно.

И Пельт заговорил.

История была ровно та, какую Морозов и складывал в мастерской, только с человеческой изнанкой, которой не бывает в бумагах. Контора в Ревеле шла ко дну третий год. В девятьсот десятом, гостя у тестя, он от скуки листал старые книги и наткнулся на записи о сибирском поступлении; тогда это ничего для него не значило. А прошлым летом в Ревеле он прочёл в немецкой газете статью о том, как берлинский музей купил золото из скифского погребения, и цена в статье была такая, что он трое суток не спал.

Он посчитал. Он был коммерсант и умел считать: сорок восемь предметов, одна могила, комплект. Он написал в Лондон, потому что Лондон платит. Он списал из книг восемь имён в задаток. И он дважды просил тестя продать ему книги — сперва письмом, потом лично.

— Он мне отказал, — сказал Пельт. — Он мне сказал: Карл, эти люди не знают, что у них. Ты хочешь у них купить за рубль то, что стоит тысячу, — это грабёж, а я в грабеже не участник. — Он потёр лицо. — Я ему говорил про Луизу, про то, что мы разоримся, что у нас двое детей. Он сказал: значит, разоритесь честно.

Восемнадцатого апреля он пришёл в третий раз — вечером, после того как ходил по Невскому и считал, сколько ему осталось до объявления несостоятельности. Старик сидел за верстаком и работал. Разговор шёл полчаса и кончился тем же.

— А потом он сказал: у меня недавно был человек, который тоже спрашивал эти книги. Тихий, вежливый, в перчатках. И я, Карл, ему сказал то же, что тебе. — Пельт поднял глаза, и в них стояло искреннее, детское недоумение. — И я подумал: он и ему отказал. Он всем отказывает. Он будет отказывать, пока не умрёт, а я тем временем...

Он не договорил. Морозов и не потребовал.

— Гирьку вы взяли с весов.

— Она лежала, — сказал Пельт. — Он повернулся к работе. Он даже не сердился, вот что. Он спокойно так повернулся и стал дальше пилить, как будто разговор кончен и я уже ушёл.

Книги он забрал сразу — все, какие относились к сибирскому поступлению, кроме тома за третий год, который не взял, потому что тот год был не нужен: вещи расходились в четвёртом и пятом. В Ревель уехал утренним поездом, а двадцатого вернулся на день — и велел Скарятину закрыть переписку.

— Отчего? — спросил Морозов. — Книги у вас, имена у вас, Лондон ждёт.

— Оттого, что я не мог, — сказал Пельт. — Я три дня их читал и не мог. Я думал, там будет список кладов, а там... там его почерк. Он в этих книгах всю жизнь записал — какое число, какая работа, сколько взял. Он мне брошку жене оправлял, это тоже там записано. — Он замолчал надолго. — Я его убил из-за бумаг, которые оказались просто его жизнью. Я не мог по ним торговать.

Протокол писали до вечера. Пельт подписал каждый лист и, уходя, попросил только об одном: чтобы Луизе сообщили не телеграммой.

Дело Морозов сдал двадцать восьмого мая, за два дня до срока, назначенного Вельяминовым.

Начальник отделения прочёл его дважды, аккуратно сложил и посмотрел на Морозова поверх очков.

— Раскрытие, — сказал он. — С признанием, с вещественными доказательствами, с иностранной перепиской. И жалоба фирмы «Ратке и сынъ» отпадает сама собою, поскольку служащий их к делу не причастен, а вот зять покойного причастен вполне. Всё сходится так хорошо, что мне даже неловко.

Он выдвинул ящик, достал оттуда две бумаги — жалобу и рапорт Бекетова, — и, не читая, положил обратно, в самый низ.

— Лежите, — сказал он ящику. И Морозову: — До первого случая, Александр Петрович. Понимаете ли вы, что это значит?

— Понимаю.

— Не уверен. Это значит, что вы теперь живёте в кредит. — Вельяминов задвинул ящик. — И, между нами: аккуратнее с вашим Иваном Ивановичем. Я не спрашиваю, кто он. Я двадцать два года служу и знаю, когда не надо спрашивать. Но я вам скажу как человек, который видел на своём веку разных: тот, кто дважды подряд приводит вас за руку туда, где лежит труп, на третий раз приведёт вас туда, где будете лежать вы.

Конторские книги гравёра Кульмана были приобщены к делу как вещественное доказательство и после приговора подлежали возвращению наследникам — то есть вдове убийцы, дочери убитого.

К Штолю Морозов зашёл рассказать, чем кончилось: старик просил, и просьбу следовало исполнить.

Антиквар выслушал, снял очки и долго молчал.

— Зять, — сказал он наконец. — Из-за лесной конторы в Ревеле. — Он покачал головой. — Знаете, милостивый государь, я всю неделю думал о двух охотниках и о том, кто из них страшнее. А оказалось — ни тот, ни другой. Оказалось, страшнее всех человек, у которого не сходится баланс.

— Так обыкновенно и бывает, — сказал Морозов. — Из всех, кого я пересажал за тридцать лет, злодеев было человек пять. Остальные просто в какой-то день посчитали и решили, что иначе нельзя.

— И что же вы делаете с этим знанием?

— Ничего, — сказал Морозов. — Ношу.

На Сенную он зашёл в тот же вечер — отдать браунинг.

Стеша повертела его в руках, спрятала под платок и налила чаю, не спрашивая, будет ли он.

— Значит, обошлось, — сказала она.

— Обошлось.

— А тот, у собора?

— Тот, — сказал Морозов, — оказался умнее, чем я думал. Он мне не солгал ни в чём. Он просто сказал правду так, чтобы я сам пошёл, куда ему надо.

— Обыкновенное дело, — пожала плечами Стеша. — Так все бабы разговаривают и половина мужиков. Ты вот что скажи: в другой раз позовёт — пойдёшь?

Морозов подумал.

— Пойду, — сказал он.

— Знаю, — сказала она без всякого укора. — Я тебя, Александр Петрович, пятый месяц знаю. Ты не из тех, кто дверь закрывает. Ты из тех, кто в неё входит и смотрит, что там. — Она помолчала. — Браунинг-то я тебе назад отдам, когда попросишь. Ты только попроси, а не так, чтобы я после узнавала.

До приговора книги лежали в шкафу отделения, и Морозов, имевший к ним законный доступ, три вечера подряд переписывал из них в свою тетрадь всё, что относилось к сибирскому поступлению: сорок восемь предметов, тридцать девять имён, четыре года.

Список Ольги Дмитриевны сходился с ним на тридцати одном имени. Восемь имён были новые.

Эти восемь Морозов выписал отдельно и просидел над ними полночи, потому что они были именно тем, чего он ждал с марта: людьми, о которых собиратели знают, а он до сих пор не знал. Четверо из восьми числились по адресам, которых в девятьсот тринадцатом году уже не существовало: дома перестроены, жильцы разъехались. Двоих следовало искать в провинции. Оставались двое здешних, и обоих предстояло навестить — осторожно, под чужим предлогом, зная теперь наверняка, что те же имена стоят в выписке, ушедшей прошлой зимой в Лондон.

А девять предметов — включая номер девятый — в книгах не значились вовсе: их не оправляли, их не приносили, они прошли мимо гравёра. Куда — теперь можно было спросить только у одного человека в Петербурге, и человек этот носил перстень поверх перчатки.

Ответ из больницы Всех Скорбящих пришёл второго июня, в субботу, и был он на одном листе.

«На отношеніе за № 2417 сообщается, что означенный Свищовъ Гавріилъ Кондратьевъ, мѣщанинъ, поступилъ въ больницу 14 ноября 1904 г. по освидѣтельствованію, съ діагнозомъ помѣшательства, съ бредомъ иного существованія. Содержался въ отдѣленіи для спокойныхъ. Выбылъ 3 марта 1907 г.»

Морозов дочитал до этого места и перевернул лист.

«Выбылъ по требованію родственника, принявшаго на себя попеченіе. Въ книгѣ выбывшихъ значится подпись принявшаго: „И. И. Загорскій, дядя“.

Приложеніе: по справкѣ съ адреснымъ столомъ лицъ съ таковой фамиліей, проживавшихъ въ 1907 г. по указанному въ книгѣ адресу, не значится».

Морозов положил лист на стол.

Иван Иванович. И. И.

В марте девятьсот седьмого года человек с этим именем приехал в больницу для душевнобольных, назвался дядей, расписался в книге и увёз оттуда единственного во всей империи человека, который мог рассказать Морозову, что с ним происходит.

Он увёз его шесть лет назад.

А в апреле тринадцатого года стоял у Никольского собора, смотрел на воду и говорил: «До вас был человек. Я знаю о нём только по бумагам».

Морозов сидел и раскладывал это по местам — медленно, потому что места приходилось освобождать.

Выходило вот что. Собиратели нашли Свищова не после того, как он сошёл с ума, а до. В декабре третьего года Свищов носил гравёру предмет по описи — стало быть, уже тогда был при вещах и при чужом списке. В мае четвёртого он проснулся другим человеком. В ноябре его свезли в больницу «с бредом иного существования» — формулировка, от которой Морозова, читавшего её третий раз, всё ещё пробирало холодом. А через два с половиной года за ним пришли и увезли, и с той поры о нём не значилось нигде ничего.

Три вывода, и все три Морозов записал.

Первый: Иван Иванович солгал. Не в мелочи, не для удобства — солгал в единственном пункте, ради которого Морозов и пришёл бы на вторую встречу. Значит, второй попаданец для него ценность, и ценность такая, что о ней не говорят.

Второй: Свищов, вероятнее всего, жив. Мёртвого не увозят из больницы по требованию с распиской в книге; мёртвому не назначают попечителя.

Третий, самый неприятный: если человека, проснувшегося чужим, находят и забирают — то находят и забирают всех таких. И Морозов вот уже пять месяцев ходит по этому городу, служит, подписывается чужим именем и ждёт, когда за ним придут с распиской.

Он посмотрел на календарь. Второе июня, суббота. Через месяц — полгода, как он здесь.

Потом он очень аккуратно сложил лист вчетверо и убрал в тетрадь, к пуговицам, застёжке и обгоревшему уголку с обрывком чужой строки.

— Врёшь ты, Иван Иванович, — сказал он вслух, и в пустой комнате это прозвучало спокойно, почти по-домашнему. — Не по бумагам. По книге выбывших, где ты расписался своей рукой.

За окном стояла белая ночь — первая настоящая в этом году: небо не темнело вовсе, и в комнате было светло без лампы. Морозов подумал, что в такие ночи ему теперь придётся ждать темноты дольше обычного, а темнота — его единственное рабочее время.

Он открыл тетрадь на чистой странице и написал наверху, для порядка, как пишут заголовок нового производства:

«Гавриил Кондратьевич Свищов. Розыск».

И ниже, первой строкой:

«Спросить у него, как он держался первые дни».