© ООО «Издательство «Вече», 2026

В октябре месяце 1829 года меня прикомандировали к части Генерального штаба Гренадерского корпуса, и я приехал в Новгород. Занятия по службе в продолжение зимы ограничивались черчением планов с 11 часов утра до 2 пополудни или дежурством у корпусного командира князя Шаховского вместо его адъютантов, бывших в то время в отпуску. Проведя все свое младенчество и первые годы юности в деревне, потом, при поступлении на службу, скитаясь по курным избам в старорусском поселении или просиживая по целым дням в юнкерской школе за книгой, я в первый раз увидел себя в городском обществе и отдался всем удовольствиям с полной к ним любовью; старался со всеми знакомиться, везде быть и не пропускал ни одного бала, ни одного вечера.

Гренадерским корпусом командовал генерал от инфантерии князь Иван Леонтьевич Шаховской. Он пользовался доверенностью Государя, общим уважением и любовью своих подчиненных. Довольно строгий и взыскательный по службе, он являлся добрым и ласковым хозяином у себя дома. Всегда был приветлив, внимателен; самые замечания его имели более вид наставления, совета, нежели выговора. Никогда даже самый выговор не заключал в себе ничего оскорбительного. Князь не ограждался недоступностью, всякий мог с ним говорить просто, прямо и откровенно. Любил он похлопотать, но никогда эти хлопоты не были утомительны для его подчиненных. Он ценил усердие по службе, знание дела, но ценил, вместе с тем, благородный и прямой характер, воспитание и образованность; старался узнавать каждого из окружающих себя сам, не доверял много рекомендациям и умел каждому отдавать должную справедливость и каждого держать так, как он того заслуживал. Он любил, чтобы молодежь собиралась повеселиться у него и был доволен, если встречал нас в домах хороших своих знакомых. Он не только интересовался знать, кто как и где проводит время, но какие имеет средства для жизни, где живет, и из кого состоят его родные; словом, входил во все частные мелочи и давал при этом добрые советы.

Начальник штаба, генерал-майор Владимир Осипович Гурко 2-й показывал необыкновенное уважение к князю, но, как нам тогда казалось, управлял всеми делами довольно самостоятельно. Держал себя гордо, редко награждал своею улыбкою или приветствием, всегда размерен, всегда строг, он не был при этом недоступным, и тот, кто имел уже случай приобресть его внимание и расположение, пользовался его полною доверенностью и любовью.

Полковник барон Зедделер, обер-квартирмейстер корпуса, был человек умный, с прекрасным светским и военным образованием, отличался любезными манерами, умел привязать к себе подчиненных.

Дежурный штаб-офицер, подполковник Родионов, был человек сухой, холодный, довольно исполнительный по службе и соразмеряющий свое обхождение с расположением в то время к тому лицу высшим начальником.

Адъютанты князя, Золотухин и Толстой, были добрые ребята, светские люди и хорошие товарищи. Адъютант Гурко, подпоручик Дайнезе, человек и умный, и образованный, знал восточные языки, но был хитер и искателен. Старшие адъютанты, майор Граббе и штабс-капитан Сунцов, подобны были начальнику своему, Родионову.

Офицеры Генерального штаба состояли из: штабс-капитана Цеймерна, педанта, но человека доброго, поручиков: Брунова и Розенберга и подпоручика Бенгенстроле. Все они были и добрые товарищи, и хорошие офицеры; но Розенберг превосходил их и умом, и образованием, и высоким благородством своего характера. Прикомандированные к Генеральному штабу были: поручики Брадке и Печковский, подпоручики Петровский и я.

Лето 1830 года я провел на съемке Вяжицкой слободы, в восьми верстах от Новгорода, в заведывании работами, производившимися в округе полка императора Франца I, и потом в заведывании частью работ по устройству постоянного лагеря при Княжьем Дворе, которому только что тогда положено было основание. По окончании лагерного сбора я был произведен в подпоручики и возвратился опять в Новгород. Вскоре появление холеры заставило учреждать карантинные линии. Генерал Гурко, взяв с собою Розенберга и Брадке, сделал осмотр местности и учредил линию от Крестцов до нижнего Волхова. По возвращении Гурко отправился Зедделер для учреждения такой же линии от Пскова до устья Шалони и взял Печковского и меня. Мне досталось снять берега Шалони и раcставить 3-ю бригаду 3-й гренадерской дивизии. Не будучи вовсе знаком с глазомерной съемкой, я не надеялся исполнить своего поручения, но подробные наставления, данные Зедделером, пояснили мне дело, и работой моей остались вполне довольны. По приезде в Новгород мы застали там начальника штаба военных поселений, генерал-адъютанта Клейнмихеля, присланного, по Высочайшему повелению, для общего расположения линий, ограждающих военное поселение. Клейнмихель, рассмотрев планы и отчеты, представленные генералом Гурко, и сравнив их с планами и отчетами полковника Зедделера, отдал предпочтение последним и попросил Зедделера собственно для него отметить карандашом, в чем именно состояли недостатки распоряжений генерала Гурко. Зедделер, увлекшись мелочным самолюбием и не взвесив могущего произойти от этого неудовольствия, принялся делать отметки, не слыхал, как приехал Гурко, и уже заметил его только тогда, когда Гурко, введенный нарочно Клейнмихелем в кабинет, остановился перед ним с изумлением. Оскорбленный Гурко сделался с этой минуты врагом Зедделера, и это обстоятельство, по-видимому, ничтожное, оказало впоследствии весьма неблагоприятное влияние на первоначальное действие Гренадерского корпуса в польской кампании.

Вскоре начали носиться сначала темные и неопределенные слухи о близкой войне с Францией, но потом эти слухи мало-помалу получали более и более вероятия. Бельгия решилась отделиться от Голландии, Франция приняла сторону Бельгии и объявила войну Голландии, отказывавшейся признать независимость Бельгии. Россия, как по крайней мере писали в то время в журналах и говорили, намеревалась, по родственным отношениям царствующих домов, принять сторону Голландии. Говорили, что русская армия выступит в поход в Германию и составится из корпусов: Гренадерского, 1-го пехотного, Литовского и Польского; что Польский корпус будет составлять авангард, и что для этого он уже совершенно приготовлен к походу, войска его снабжены всеми военными запасами в большом изобилии. Полковник Зедделер, говоря с нами о разных распоряжениях правительства, находил, что хотя польские войска и хороши, но на них нельзя было много нам надеяться, и что правительство приняло совершенно ошибочное правило переводить всех поляков, служивших в русских войсках, в войска польские и литовские. «Два корпуса сформировать из одних поляков, всегда враждебных к нам, – это значит давать средства Царству Польскому для восстания, точить на самих себя ножи; припомните господа, – прибавлял он, – что это к добру не поведет».

Слухи о походе в Германию подтверждались; князь Шаховской, когда мы пришли поздравить его с праздником, шутя советовал нам чинить карандаши и запастись бумагою, прибавя, что скоро, может быть, будет работа более серьезная. На другой день были получены из Главного штаба подробные карты Северной Германии, при предписании генерал-квартирмейстера к барону Зедделеру, чтобы офицеры Генерального штаба старались ознакомиться заблаговременно по картам со свойствами главных продольных путей, и через несколько дней получено князем Высочайшее повеление, чтобы господа полковые командиры приготовили к сдаче поселенные и резервные батальоны командирам поселенных батальонов и озаботились бы скорейшею постройкою по следующим срокам одежды и амуниции для действующих батальонов, приняли бы от артиллерии полное количество боевых патронов и привели в порядок обозы, для того чтобы, с получением первого повеления, иметь возможность сдать в несколько дней поселенные и резервные батальоны и выступить в поход по назначению. Мы были в восторге: идти в поход в Германию, снова война и война с французами – Сколько блестящих надежд роилось в душе у каждого! Сколько расспросов у старых офицеров, делавших наполеоновские кампании, какою особенною занимательностью дышали тогда их рассказы и как много говорили они юному воображению! Новгородское общество еще более оживилось; военных принимали еще с большим радушием, предвидя с ними скорую разлуку, и мы проводили время как нельзя приятнее. В конце ноября мне вздумалось съездить в Петербург, чтобы познакомиться с дядей, жившим в Царском Селе, взглянуть на Северную столицу и сделать себе обмундирование. Мне дали 28-дневный отпуск, и я отправился с поручиком Лебле, полковым адъютантом императора Франца полка. Из Ижоры, чтобы избегнуть карантина, мы должны были поворотить вправо на Колпино и въезжать в Шлиссельбургскую заставу. День был ясный, солнечный; ряды бесконечных и роскошных дач, Невский проспект со своими громадными зданиями и толпою гуляющих, – все это произвело на меня самое приятное впечатление. Петербург казался мне чем-то волшебным.

Мы остановились близ углового дома у Казанского собора, где жили мои двоюродные братья; квартира их была в четвертом этаже, довольно тесная, и надобно было взбираться по узкой и грязной лестнице. Дома я застал только старшего брата; был уже вечер, мы напились чаю, вышли на Невский проспект и зашли в кондитерскую Амбиеля. Первая газета, которая попалась мне в руки, была «Северная пчела», и первое известие, которое я прочел, было описание возмущения в Варшаве. Я показал эту статью брату.

– Да, это уже известно, – сказал он.

– Государь был нынче в разводе, – начал один человек в черном щеголеватом фраке, подсаживаясь ко мне, – рассказывал сам об этом возмущении и объявил гвардии поход.

Я было хотел его расспросить, но брат толкнул меня ногой, мы встали и вышли из кондитерской.

– Что это вы говорите о таких вещах в публичном месте? – заметил брат. – Может быть, это шпион.

На другой день я отправился в штаб военных поселений; генерал-майор Насакин, обер-квартирмейстер военных поселений, принял меня тотчас же и приказал поспешить явиться к Клейнмихелю. В приемной Петра Андреевича ожидали его выхода человек десять офицеров и несколько чиновников. Вышел Клейнмихель и подошел прямо ко мне.

– А! Здравствуйте! Зачем вы здесь?

– В отпуску на 28 дней.

– Нельзя, любезный Неелов. Ваш корпус выступает на днях в поход, вы должны находиться при полку, отпуски запрещены.

– Я состою при штабе, как известно вашему превосходительству.

– Тем более, там теперь много работы и вы необходимы.

– Но мне крайняя нужда.

– Извольте, на две недели.

Потом он обратился к другим офицерам, и те, которые приехали на два и на три месяца в отпуск, получили разрешение пробыть не более пяти дней, несмотря на все их просьбы.

Через два дня приехал в Петербург Зедделер, и я узнал от него, что прикомандированные офицеры будут назначены помощниками дивизионных квартирмейстеров, что на место штабс-капитана Цеймерна, который останется в поселении, будет назначен дивизионным квартирмейстером капитан барон Зальца, а я буду состоять при нем его помощником. Успокоенный с этой стороны, я поехал в Царское Село, пробыл там дней восемь и возвратился в Новгород. Это было в первых числах декабря. Многие полки уже выступили в поход. Корпусный штаб должен был выехать через неделю.

В Новгороде встретили меня довольно неприятными новостями: Гурко решил оставить меня в Новгороде при штабе поселенных войск. Всем офицерам Генерального штаба и прикомандированным были уже розданы из сумм корпусного штаба на подъем деньги. Я решился во что бы то ни стало все это переделать и непременно идти в поход, если не со штабом, то просить возвращения в полк и отправиться с полком. Гурко, против обыкновения, принял меня довольно сухо и заметил с улыбкой, что в Новгороде оставаться покойнее и что заслужить внимание Зедделера не значит еще быть достойным внимания. Меня это оскорбило, и я, не зная, что отвечать на подобное замечание, просил только его содействия о назначении меня в действующие войска, и если я не могу оставаться при штабе, отправить меня в полк.

Гурко с удивлением посмотрел на меня и отвечал мне несколько мягче, но холодно и отрывисто, что я более принесу пользы, оставаясь при штабе поселенных войск, нежели даже сделав кампанию как фронтовой офицер, и что в штабе нет уже теперь денег для выдачи мне вспомоществования, необходимого для похода.

Я заметил, что хотя я и не имею денег, но согласен обойтись без всякого вспомоществования, и прошу об одном, чтобы мне позволили находиться при действующих войсках.

– Это уже кончено, – возразил Гурко, – вы останетесь в Новгороде; князь решил и донесено начальнику военных поселений, графу Толстому.

– Позвольте мне просить князя?

– Как хотите, но это не поможет, – заметил Гурко, скрываясь за дверь.

Я не знал, что делать; все приготовлялись к походу, закупали вещи; одни жалели меня, другие, и в том числе Печковский, подшучивали над моим положением. Я, однако же, занял у адъютанта Быковского 100 рублей, потому что поездка в Петербург и обмундировка сделали меня совершенно без денег, и также тайком и понемногу готовился. Зедделер был еще в Петербурге, и на него возлагал я главную свою надежду. Но время между тем терять было нельзя; сряду два утра я ходил к князю, ожидая его в приемной, но все было бесполезно. Князь, думая, что я пришел с Гурко, или привыкнув видеть меня у себя за адъютанта, проходил мимо, не обращая на меня внимания; Гурко также проходил мимо, не докладывая обо мне и не говоря со мною ни слова. На третий день я пошел к князю вечером; он и вечером работал в кабинете с Гурко, но в приемной приготовляли чай; вскоре вошла в приемную княгиня с семейством; княгиня встретила меня ласково, пригласила за чайный столик, и через минуту вошли князь с Гурко. Ни тот, ни другой не удивились, найдя меня за чайным столом, потому что я очень часто бывал у князя запросто. Князь спросил у меня, почему я давно у него не обедаю, и занялся опять рассуждением о делах с Гурко; я не мог выбрать ни минуты, чтобы заговорить с ним; наконец, он встал и пошел к кабинету; но я уже вскочил, догнал его и объяснил свою просьбу.

– Да, братец, жалко, что ты с нами нейдешь… Владимир Осипович, а ведь можно бы, почему ж? Он молодой человек…

– Вы подписали, ваше сиятельство, донесение графу.

– Написать другое, что я нашел нужным…

– И сумм нет в корпусном штабе, а без денег собраться трудно. Я докладывал вашему сиятельству, что начальник 3-й гренадерской дивизии доносит, – начал Гурко, желая замять этот разговор.

– Да, да, пойдемте же в кабинет, прочтемте его донесение. Что, братец Неелов, делать нечего, – прибавил князь, обращаясь ко мне из дверей, – рад бы, да нет денег, а на нет и суда нет, – и скрылся.

Беспокоить его вновь я не смел и решился ожидать Зедделера. Зедделер приехал только за два дня до выступления штаба. Время, проведенное в ожидании решения своей участи, было для меня самым мучительным. Лишь только Зедделер вышел из саней, я был уже у него.

– Людвиг Иванович! Вы мне дали слово, но меня оставляют здесь.

– Не тревожьтесь, любезнейший! Вы пойдете с нами. Зайдите ко мне через два часа.

Я явился через два часа.

– Можете вы идти в поход без вспомоществования на подъем? – спросил Зедделер.

– Могу.

– Если так, хорошо! Вы идете, князь согласен. Собирайтесь.

На другой день потребовали меня к Гурко.

– Ну, любезный, – начал он, – если вы уже охотитесь идти в поход, так сослужите же нам службу, отправляйтесь завтра квартиргером для занятия квартир на станциях корпусному штабу, а по городам – квартир для меня и для князя.

– Мне выдадут прогоны, подорожную?

– Нет, ведь вы знаете, что все суммы розданы.

– Но это не вспомоществование.

– Знаю, но и прогоны вытребованы только на то число офицеров, какое было предназначено прежде.

– Позвольте хоть открытый лист, иначе я не достану нигде лошадей и за деньги.

– И этого не могу, почтеннейший. Губернатор жалуется и без того, что много берем подвод, надобно вам нанимать по вольной цене.

Я не мог ничего сказать более, так было мне досадно, и, не раздумывая долго, пошел сам к губернатору. Губернатором был действительный статский советник Демфер. Я нашел его в губернском правлении, объяснил ему, что еду квартиргером корпусного штаба, что мне необходим открытый лист на пару лошадей; но так как Владимир Осипович совестится просить еще открытых листов, то я решился просить его сам лично. Демфер позвонил в колокольчик, вошел чиновник, и он приказал ему тотчас же выдать мне открытый лист, прибавя: «Я этот лист не поставлю в счет взятых штабом подвод, а вы продиктуйте сами чиновнику, что нужно прописать, чтобы вам нигде не было ни малейшей задержки».

Вечером я пошел откланяться к Гурко.

– Ну, почтеннейший! Как же вы едете?

– С открытым листом, я выпросил его у губернатора, и этот лист не будет поставлен в счет подвод, взятых штабом.

– И прекрасно! Желаю вам счастливого пути; в Пскове увидимся.

Возвратясь на квартиру, я нашел у себя одного из родственников, Александра Петровича Савурского. Он принял поселенную роту, чтобы иметь более удобства для жизни, и как человек семейный, отказывался от честолюбивых замыслов. Мы любили друг друга искренно; это был человек и с умом, и с душою; с грустью он прощался со мною, думая, что я, может быть, уже не возвращусь более; наше свидание действительно было последнее, но я остался жив, а он сделался жертвою бунта поселян.

Вечером я объехал некоторых добрых знакомых, простился с ними, а наутро перекрестился, сел в сани и с каким-то радостным чувством выехал в Псковскую заставу.

С штабом ехал только дежурный штаб-офицер и адъютанты по дежурству; все другие отправились прямо в Псков. С подполковником Родионовым я сошелся несколько ближе, он рассыпался в похвалах мне и позволил, расписав квартиры по станциям, со станции Борович отправиться также прямо в Псков. В Пскове я остановился в гостинице Вельса; туда же вскоре приехали и мои товарищи по штабу. По улицам беспрестанно звенели колокольчики; Псков казался и оживленным, и многолюдным. Офицеры Генерального штаба, назначенные состоять при главной квартире, неслись из Петербурга в Динабург, и останавливаясь, большею частью, только в гостинице Вельса, знакомились с нами, говорили о предстоящей кампании, и все были одушевлены самыми занимательными мечтами. В Пскове квартиры для князя, Гурко и всего штаба были уже отведены по распоряжению начальника 3-й гренадерской дивизии, генерал-лейтенанта Набокова, и мне оставалось только осмотреть их. Квартира полковнику Зедделеру назначена была в доме у губернского предводителя дворянства, Яхонтова. Это мне доставило случай с ним познакомиться, и я нашел в нем человека и доброго, и приветливого. 22 декабря вечером приехал в Псков главнокомандующий граф Дибич и, пробыв в городе часа два, отправился в Динабург. Толпы народа теснились на улице перед его квартирой, и каждый нетерпеливо желал взглянуть на забалканского героя, который спешил на новое поле брани, чтобы увенчать себя новыми лаврами. Все имели полную веру в его высокие военные дарования, и псковитяне, припоминая, что он находился в 1812 году у Витгенштейна, рассказывали друг другу, что он уже и тогда был одним из первых советников Витгенштейна, и что Псков обязан и ему своим спасением от грозного нашествия французов. «Что же, видели графа?» – спросил я у расходившейся по его отъезде толпы. «Видели, как же! Неуклюжий, да маленькой, а голова должно быть».

23-го числа были уже в Пскове князь и Гурко; Гурко встретил меня ласковее и просил 24-го же снова отправиться вперед. Обывательские лошади попались мне предурные, и я выехал из Пскова в 11 часов утра, поспел в Остров только в 12 часов ночи, утомленный и измерзший. В Острове я едва отыскал себе квартиру. Мой хозяин, купец, весьма был недоволен постоем, в особенности на Рождество, и желая от меня избавиться, показал мне комнату нетопленную. Как мне ни досадна была подобная негостеприимность, но, не видя возможности отыскивать в такое позднее время новую квартиру, начал ложиться спать в холодной комнате, не сказав хозяину ни малейшего упрека за его невнимание. Это, казалось, его растрогало, он предложил мне комнату потеплее, а на другой день был до того обязателен, что дал лучшую свою комнату и угощал меня, чем только мог.

Витебская губерния представила для меня картину новую и грустную. Местоположение было более волнообразно; между холмами, довольно высокими, частью покрытыми лесом, виднелись обширные озера; снег застилал поверхность земли самым тонким слоем; и из-под него высовывались огромные каменья, которыми были усеяны все поля. Деревни были более бедные и часто состояли из дымных лачужек с небольшими двориками. Крестьяне, с унылыми и грустными лицами, некрасивые наружностью, прикрытые одними лохмотьями, показывали ясно всю бедность этой страны и тяготившую их нищету. Местечки и города были многолюднее наших великороссийских городов, но вообще отличались нечистотою. Большая часть жителей состояла из евреев, которые, в своем длинном наряде, с ермолками на головах и босиком, толкались по улицам и суетились, как будто занятые какими-то важными хлопотами. В городе Люцене сходились на дневку два полка. Городок этот бедный, нечистый, и потому я был в большом затруднении отыскать сколько-нибудь годные квартиры для князя и Гурко. Исправник предложил мне отправиться за шесть верст на мызу графа Шадурского, уверяя, что у графа великолепный дворец, и он не откажется принять у себя князя и корпусный штаб, тем более что он сам служит губернским предводителем. Я согласился, оставил человека в Люцене, и уже вечером поехал вместе с исправником к графу Шадурскому. Великолепный дом был ярко освещен, гремела музыка, в окнах мелькали танцующие пары, у графа был бал. Исправник, вместо того чтобы идти со мной прямо к графу, провел меня по узенькой и грязной лестнице в какую-то контору и пошел доложить графу, оставив меня в конторе, как будто бы для того, чтобы быть свидетелем участи бедных крестьян, принадлежащих польским магнатам. Граф пировал и веселился, а его приказчик отнимал у нищих почти людей последний рубль, пытая их розгами и побоями. Через полчаса возвратился исправник и попросил меня следовать за собою; мы прошли несколько темных коридоров и вступили в освещенные залы; исправник хотел меня взять под руку, чтобы представить графу, но я отказался от этой излишней учтивости и пошел опять за ним. Миновав обширные залы, мы вошли в большую гостиную, наполненную ломберными столами, за которыми сидели играющие. В стороне от гостиной была бильярдная и там раздавались удары киями, катанье шаров и смех. Мы остановились перед одним из столов, и исправник с подобострастными и униженными ужимками показал мне на графа Шадурского. Это был человек небольшого роста, с серыми и тусклыми глазами, худенький, с незначительной наружностью и с надменной миною. При моем приближении граф было привстал, но потом опять опустился, не пригласив меня сесть на близ стоящее незанятое кресло, и, выслушав мою просьбу рассеянно, продолжал играть.

– Хорошо, – сказал он, обратясь к исправнику, когда я кончил, – покажите господину офицеру для его корпусного командира и штаба комнаты внизу, те самые, о которых я вам говорил.

С этим словом он кивнул мне небрежно головой, и я опять пошел за исправником, вполне раздосадованный подобным приемом.

Мы снова спустились по узкой лестнице вниз и долго шли по темным и довольно холодным коридорам, освещенным только одной свечой, которую нес в руках исправник. Наконец, исправник отворил дверь и ввел меня в две сырые со сводами комнаты. Мебели в них не было никакой, исключая кровати, покрытой соломою, и стола из простого дерева.

– Как?! – спросил я. – Это для корпусного командира и всего штаба?

– Да-с, так угодно графу.

– Это бессовестно.

– Воля графа-с – я здесь ничего.

– Прекрасно! Скажите графу, что я занимаю эти комнаты и буду ожидать здесь князя, пусть он увидит, как русских генералов принимают польские магнаты, которые сами занимают места предводителей. Это покажет образ мыслей и дух здешнего дворянства, и, вероятно, не останется неизвестным Государю.

Исправник посмотрел на меня с удивлением.

– Как же, – спросил он после минутного молчания, – вы здесь останетесь ночевать?

– Да, если вы меня завезли сюда; со мной ничего нет, теперь одиннадцатый час, я устал и лягу здесь.

– А как же свеча?

– Разве граф не может пожертвовать и свечой?

Исправник смешался и вышел. Я лег на постели, завернувшись в шинель, и проклинал графа.

Через несколько минут вошел снова исправник.

– Граф, – сказал он, – просит вас наверх, чтобы переговорить…

– Скажите вашему графу, – отвечал я отрывисто, – что после его грубого приема я к нему не пойду, и уверьте его, что я буду здесь непременно ожидать князя.

Исправник хотел меня убеждать исполнить беспрекословно волю графа, но я ему ответил довольно резко; он более не настаивал и вышел. Явился ко мне, однако же, с тою же просьбою кавалергардского полка штабс-ротмистр, но уже предложил ее учтиво, в чем-то извиняя графа.

– Скажите, сделайте одолжение, ротмистр, – возразил я ему, – вы, вероятно, точно так же оскорбились бы тем приемом, который был мне сделан графом и не пошли бы на моем месте к нему; зачем же советуете идти мне? Я не знаю графа, но думаю, что кто позволяет себе делать подобные невежливости, тот не может иметь никакого образования, а кто уделяет из великолепных своих палат сырые подвалы для помещения таких заслуженных генералов как князь Шаховской, который должен пользоваться уважением всех русских, тот не русский в душе, и я вижу в графе не соотечественника, но одного из числа тех неприятелей, против которых направляется русская армия.

– Это мой родной брат, – заметил штабс-ротмистр.

– Тем хуже для вас как офицера русской гвардии.

– Простите ему великодушно; это произошло от недоразумения.

– Недоразумения быть не могло, – возразил я. – Скажите лучше, от пренебрежения к званию генерала или от невнимания к словам русского офицера.

– Уверяю вас, нет.

– Я считаю себя оскорбленным графом, и не пойду к нему.

Штабс-ротмистр скрылся, и вскоре явился в сопровождении самого хозяина дома и исправника; последний выступал за графом как-то робко, дрожа как осиновый лист.

– Цо то есть? – начал граф, обращаясь к исправнику. – Вы, сударь, бестолковы! Отвесть подвалы! Разве я это приказал вам сделать?

Исправник молчал и низко кланялся; я видел, что это все была комедия, но заранее был доволен ее развязкой.

– Ради Бога, простите меня, – сказал граф, подавая мне руку. – Виноват, крайне виноват, но вините не столько меня, сколько нашего исправника, это не для вас комнаты. Вы расположитесь наверху в моем кабинете, а для князя и его штаба весь мой бельэтаж к услугам. Это недоразумение, верьте же мне, недоразумение, и потому не помните зла и согласитесь быть моим гостем на сегодняшнем бале.

Упрямиться далее было бы смешно; цель моя была достигнута: граф пришел извиниться сам, и все могли надеяться получить прекрасное помещение. Он взял меня ласково за руку, мы вошли в танцевальные залы; он представил меня некоторым почетным дамам, ловко, любезно извиняя, что я в походной форме, и я, несмотря на усталость, танцевал до трех часов утра. Бал был самый оживленный. Это была первая моя встреча с польским обществом. Дамы, девушки казались мне грациозными и любезными; мужчины несколько надменными. Я был в каком-то совершенно новом для меня мире: незнакомые вовсе лица, совершенно иной порядок бала, общая непритворная веселость, бесконечные танцы и польский язык, как-то странно звучащий в ушах, все это казалось мне каким-то чудным волшебным сном. Разговор дам и девушек я понимал хорошо, сам же объяснялся частью по-французски, частью коверкая русский язык на манер польского; из этого выходила странная смесь; меня, однако же, также, кажется, понимали, нисколько не смеялись, и ловкие паненки с первого же вечера начали мне давать уроки в польском языке. Отужинав и переночевав у графа, я уехал от него на другой день поутру, расставшись совершенно дружески. Я уже не осматривал назначаемых помещений: граф уверял, что все будут ими довольны. И в самом деле, как я после узнал, князь и Гурко проехали из Пскова прямо в Динабург, но штаб пировал у графа два дня, угощениям не было конца; он сделал новый бал и говорил обо мне с чрезвычайною похвалою. А я рассказал товарищам первый его прием, и мы вместе посмеялись.

Подъезжая к Динабургу и открыв издали крест высокого его костела, я долго искал глазами крепости и увидел ее уже тогда, когда проехал старый форштат и въехал в самые крепостные ворота; гласис совершенно прикрывает ее стены. Динабург небольшой, но довольно хорошо обстроенный городок; в крепости здания каменные, большею частью казенные; два форштата: старый и новый, первый на две, а второй на три версты от крепости, имеют чистые правильные улицы и красивые деревянные домики. В Динабурге мне не было надобности осматривать квартиры: они были уже назначены комендантом в казенных зданиях.

31 декабря, на другой день моего приезда, мы отправились в динабургское собрание. Зала состояла из длинной комнаты, обнесенной по стенам высокими скамейками, на которые надобно взбираться по трем ступенькам; пол не был устлан паркетом, и для того, чтобы избежать пыли, лакеи по несколько раз в вечер приносили мокрые простыни, опускали их на пол, держа за четыре конца, и собирали таким образом пыль. Посетителей было много, в том числе князь, весь его штаб и офицеры проходящих полков. Новый год мы встретили в собрании. На другой день сделал для нас обед добрый старичок комендант генерал-майор Гельвиц. В Динабурге мы получили от главнокомандующего новые маршруты, по которым движение корпуса было несколько ускорено, дневки назначены через три и четыре дня.

Через станцию от Динабурга въехал я в губернию Виленскую. Местоположение становилось более приятным, крестьяне казались довольнее, и не было явных признаков той грустной нищеты, которая поразила меня при въезде в губернию Витебскую.

В Свенциянах мне отвели квартиру у еврея, холодную и нечистую, со скверным запахом, неразлучным с жилищем евреев; вечером, когда подали огонь, я увидел через улицу в небольшом домике освещенную хорошенькую комнату и, узнав, что там живет уездный лесничий, пошел с ним знакомиться, чтобы просидеть у него вечер и не оставаться это время у евреев. Он принял меня радушно, напоил чаем и предложил купить у него для похода под верх лошадь. Не зная никакого толку в лошадях, я положился на его слова, заплатил ему сто сорок рублей ассигнациями, не видя лошади, и, оставив в Свенциянах человека, чтобы довести лошадь до Вильны, отправился на другой день в Вильну и приехал туда перед вечером 5 января.

Вильно показалось мне прекрасным, большим и многолюдным городом. И в самом деле, высокие горы, ее окружающие, извивающаяся в крутых берегах Вилейка делали окрестную местность очень разнообразной. Некоторые отдельные здания, занимавшие часть гор, и стройные пирамидальные тополя, представившиеся в первый раз моим глазам, придавали много живописности городу. Дома каменные, довольно большие, красивые, с множеством вывесок, беспрестанно разъезжающие экипажи, напоминали мне несколько Петербург. Вильно казалась мне даже многолюднее, а узкие улицы, увеличивавшие в глазах размеры домов, скрывали разницу, существующую в зданиях двух этих городов. Князь, Гурко и офицеры Генерального штаба, обогнав штаб на походе, были уже в Вильно. Въехав в большой город, я думал быть в большом затруднении, каким образом отыскать себе квартиру и узнать, кто где остановился; но мои опасения продолжались недолго. Лишь только я въехал, как к моим саням подошел еврей и снял почтительно ермолку.

– Да позволит пан узнать фамилию? – сказал он.

– На что тебе?

– А може, я пану буду пригоден. Я фактор.

Я знал уже по рассказам, что факторы, которыми изобилует Литва и Польша, народ преполезный: они все знают, все отыщут, служат как нельзя усерднее и довольствуются самою малою платою.

– Неелов, – отвечал я ему.

– Пан при штабе.

– Да.

– Угодно пану проводить его на квартиру?

– Куда?

– Пану показана квартира с Розенбергом, Бруновым и другими, но если пан позволит себя проводить, то не брал бы уже другого фактора.

Я немало удивился его сведениям, дал ему слово иметь его фактором, попросил сесть на козлы, и он привел меня на большую улицу к высокому каменному дому, где в четвертом этаже я нашел всех товарищей и еще одного офицера Генерального штаба, поручика Шредера, который был назначен дивизионным квартирмейстером 3-й гренадерской дивизии. Квартира наша состояла из трех небольших комнат, довольно хороших. В Вильно мы прожили с неделю и проводили время очень приятно. Утром работали часа по два у Гурко или у Зедделера, потом расходились со своими факторами, для того чтобы осмотреть город или купить кой-какие вещи; обедать собирались в лучшую ресторацию Милера, играли на бильярде, а вечером или отправлялись в театр, или в кондитерскую. В Шредере я нашел и образованного офицера, и хорошего товарища. Брадке назначен был адъютантом к князю. Петровский, управлявший письменными делами по части Генерального штаба и пользовавшийся особенною доверенностью Зедделера, был уже в меньшей милости. В Вильно мы узнали, что Государь разрешил выдать на вспомоществование офицерам полугодовое жалованье фронтовыми ассигнациями, а тем, которые обязаны иметь верховых лошадей, серебром; но, по странному повелению главнокомандующего, офицеры, прикомандированные к Генеральному штабу, хотя должны были делать кампанию верхом, получили вспомоществование наравне с фронтовыми. Как ни досадно было подобное повеление, но я вполне был доволен и 250 р. ассигн., которые мог получить в скором времени. Я купил себе гусарское седло, но о вьюках не мог и думать, потому что едва доставало денег на вседневные расходы, так что я и теперь не могу понять, как я, имея при выезде из Новгорода 150 р. ассигн. и получив в Динабурге третное жалованье, мог купить лошадь и седло, и доехать до Вильно, не отказывая себе даже в удовольствиях. Лошадь мою нашли все крепкой и здоровой, но смеялись, что я на 140-рублевой лошади хочу сделать всю кампанию. Однакож, оказалось, что моя серенькая лошадка перещеголяла лошадей тысячных и прекрасно отслужила мне всю войну.

В Вильно генерал-губернатором был генерал-адъютант Храповицкий, командовавший незадолго перед тем 3-й гренадерской дивизией. По случаю прибытия штаба Гренадерского корпуса в Вильно он приказал дать бал в зале собрания, находящегося в обширных комнатах ресторации Милера. Говорили, что поляки хотели отказаться от этого бала, но им велено было приехать – правда ли это, не знаю. Зала была великолепная, большой оркестр музыки помещался на хорах. Из лавровых, померанцевых и лимонных деревьев была устроена круглая аллея; в средине сидели дамы и круг предназначался для танцев; самая аллея – для прогулки отдыхающих, а за аллеей, по углам залы, стояли ломберные столы. Посетителей было уже до 500 человек, но бал не открывался, музыка молчала, потому что не приезжал еще Храповицкий, который, как казалось, поджидал с своей стороны князя. Полуэктов, генерал-лейтенант и начальник 2-й гренадерской дивизии, давно уже любезничавший с дамами и соскучившийся ожиданием, приказал музыке играть и открыл бал польским. Вскоре явился Храповицкий; Полуэктов встретил его и объявил, что он уже распорядился. Храповицкий не совсем был доволен, но, сохраняя вежливость, ему оставалось только благодарить Полуэктова и извиниться, что он сам опоздал. Заметив потом вошедшего князя в сопровождении Гурко, Полуэктов в несколько шагов очутился перед князем, схватил его за руку, и как князь ни отнекивался, ни пятился назад с большой неловкостью, Полуэктов уже увлекал его по зале, ввел в круг и представил почетнейшим дамам виленского общества. Отделавшись от Полуэктова и его представлений, князь поспешил скрыться в аллее и прохаживался скромно, уступая первую роль Полуэктову. Бал был изящный, но не вполне оживленный и непродолжительный; по отъезде князя и Храповицкого все спешили тотчас же разъехаться.

Ни князь, ни Храповицкий не доверяли расположению виленских жителей, подозревали какие-то заговоры, давали наставление караулам быть осторожнее и приказывали нам иметь все свои вещи уложенными и при первой тревоге являться в дом генерал-губернатора. Эти опасения день ото дня усиливались, и раз, когда мы собрались поутру в кондитерскую, прибежал туда топограф и подал записку от Зедделера. «Господа, – писал он, – будьте готовы, уложите вещи, прикажите оседлать лошадей и при первом ударе в барабаны спешите в дом генерала Храповицкого». Мы бросились на квартиру, приготовились; по улицам была какая-то суета, верховые скакали вперед и назад, народ проходил толпами, экипажи неслись быстрее. «Что мы будем делать, если вспыхнет возмущение? – говорили мы. – Нам трудно будет добраться до дома Храповицкого, нас могут захватить в самой квартире». Мы осматривали все выходы из дому и часа три пробыли в самом неприятном ожидании. Вдруг раздался стук барабана; народ на улицах зашумел, мы опрометью бросились с лестницы, сели верхами, выехали за ворота и увидели спокойно вступающий в Вильно один из гренадерских полков. Со смехом возвратились мы назад, а через полчаса узнали, что вся тревога произошла от того, что Храповицкий открыл у жителей заготовленное оружие; отправлена была команда забрать его, и оказалось, что все это оружие состояло из двух плохих ружей, четырех пистолетов и двух старых сабель. Это оружие с триумфом принесли к Храповицкому и по следствию нашли, что хозяин оружия владеет им уже около десяти лет и удержал его у себя потому, что, будучи больным, не имел случая читать повеления генерал-губернатора сдать все оружие в арсенал.

Из Вильно 2-я гренадерская дивизия должна была отделиться от 1-й и 3-й дивизий, направляемых на Ковно, и следовать в Гродно, где находилась главная квартира фельдмаршала; поэтому должность моя квартиргера корпусного штаба с приездом в Вильно окончилась; корпусный штаб оставался при 1-й и 3-й дивизиях, а я, как назначенный помощником дивизионного квартирмейстера 2-й гренадерской дивизии, поступил в штаб дивизионный. В Вильно приехал и капитан барон Зальца; он служил прежде при департаменте военных поселений, находился и на съемках, был человек образованный, умный, приветливый, вполне способный, но незнакомый еще вовсе со службой при войсках, до крайности ленивый и избалованный спокойной петербургской жизнью. Я заехал к нему в гостиницу; с первой же минуты познакомился с ним довольно близко, и мы согласились отправиться до Гродно вместе. С бароном Зальца ехал из Петербурга Генерального штаба поручик Гассинг, только что переведенный из корпуса путей сообщений, добрый малый и прекрасный товарищ. От Зальца я поехал явиться к Полуэктову, который был непосредственным моим начальником, потому что я считался в одном из полков его дивизии. Я слышал, что он обходится со своим штабом очень фамильярно, но никак не ожидал, чтобы эта фамильярность могла простираться до такой степени. В кабинете его сидели в халатах: адъютант гвардии штатс-капитан Полторацкий и гевальдигер Овцын, дивизионный доктор Кустов и подпоручик одного со мною полка, товарищ по школе, князь Шаховской, находящийся на постоянных ординарцах у Полуэктова; каждый из них говорил громко, не обращая никакого внимания на генерала, который слушал сидя за столом доклад и ввязывался порою также в их разговор. Сам он был в военном сюртуке без эполет и без галстука, а докладывавший ему старший адъютант, поручик Карпов, хотя в галстуке, но в халате.

Я явился к генералу.

– Здорово, золотой мой, садись.

Я сел.

– Что, золотой, к нам? Очень рад! Нечего, братец, делать в этом корпусном штабе. Мы живем попросту, все вместе и работаем, и веселимся. Унижаться не унижаемся, да и чваниться не любим. Прошу, любезный, если хочешь с нами быть в ладах, не отделяться от других. С кем ты поедешь до Гродно?

– Я хотел просить позволения отправиться вперед с бароном Зальца.

– С Богом! Господь тебя благословит! Ступай! Да, Зальца, братец, намерен поехать из Гродно в отпуск на полторы недели, чтоб взять у своего брата для похода лошадей; так ты у меня смотри, распорядись получше! Узнай, как полки должны вступать в Гродно, с церемонией или без церемонии? Куда дивизия направится из Гродно? Будет ли главнокомандующий ее смотреть? И обо всем этом вышли мне на последнюю станцию перед Гродной записочку. Да не позабудь, золотой мой, посмотреть и мне квартирку, много одолжишь. Прощай же! Дай я тебя перекрещу и поцелую.

На расставанье Зедделер сделал для всех офицеров Генерального штаба и прикомандированных обед в ресторации Милера, обед был веселый и приятный. После обеда мы отправились все вместе смотреть весьма замечательного ученого пуделя, который складывал задаваемые ему слова и делал сложение и вычитание. Когда мы возвратились на квартиру и начали об этом рассказывать денщику Брунова, который был так глуп, что не умел сосчитать до двадцати, он пришел в такое бешенство, что решился непременно убить пуделя, и чтобы он не исполнил своего намерения, надобно было за ним присматривать.

В Вильно Зедделер написал для офицеров Генерального штаба Гренадерского корпуса и прикомандированных подробную инструкцию их обязанностей во время войны. Эта инструкция была до того хороша, что я могу сказать утвердительно, что она познакомила меня вполне с своею новою обязанностью и я не встречал затруднения ни в занятии позиций, ни в расположении войск, ни в выставлении аванпостов, ни в рекогносцировках. Все в ней было и коротко, и ясно. 12 января перед вечером Зальца, Гассинг и я выехали из Вильно. При выезде нам повстречались похороны. Это, кажется, должно бы было произвести на нас неприятное впечатление, но мы приняли за добрый знак. Станции за три до Гродно догнал нас генерал-майор Насакин, назначенный также состоять при действующей армии. На станции не было лошадей; чтобы удовлетворить всех нас, недоставало пары. Насакин предложил Зальца поместиться с ним в карете, а я сел с Гассингом, и это было для меня тем более приятно, что у меня очень мало оставалось денег, а у Зальца занимать на первый раз не хотелось.

В Гродно мы приехали перед вечером. Гродно мне показался и маленьким, и дурным городком после Вильно. Главнокомандующий и весь его штаб занимали одноэтажный, довольно обширный дворец, или дом с двумя флигелями, построенный выступами, образующими впереди дома большой двор. Мы остановились против этого двора через улицу, перед двухэтажным домом, довольно грязным; здесь квартировал Генерального штаба полковник Галямин, у которого Зальца хотел расположиться, обещаясь отрекомендовать и меня. Когда мы вошли в комнаты, похожие больше на сараи, незнакомая еще картина представилась моим глазам. Вьюки, чемоданы, седла, платья были разбросаны в страшном беспорядке не только близ стен, но и посреди комнаты. И между всем этим стояли в таком же беспорядке столы, табуретки, стулья. Денщики толпились в дверях; человек до двадцати офицеров Генерального штаба, кто в сюртуке, кто в архалуке или в халате, ходили, курили трубки, сидели за столами, писали или лежали на чемоданах; говор, шум, смех, суетившиеся с бумагами писаря и топографы, приезжающие беспрестанно с аванпостов гусарские офицеры с донесениями и за приказаниями, увеличивали еще более царствующий беспорядок. Первая сцена, которая меня поразила, это была сцена 20-летнего Генерального штаба поручика Козакова с гусарским майором, седым, лет 50-ти; последний стоял перед Кобяковым с почтительностью и вытянувшись. «Вечные беспорядки!» – говорил Кобяков, с тоном строгого выговора. «Если еще это повторится, вы будете, майор, под арестом! Я доложу начальнику Главного штаба, и тогда не пеняйте. Извольте сейчас ехать, завтра поутру я буду снова осматривать ваши аванпосты. Прощайте!»

Майор молча выслушал, учтиво поклонился и вышел.

Зальца многие приняли с восторгом; он отрекомендовал Гассинга и меня Галямину и другим офицерам. Галямин, по-видимому, играл здесь роль хозяина и был душой этого дисгармонического общества; он обошелся со мной ласково; более других мне понравились штабс-капитан Жеребцов и поручик Ширков. Пили чай и шампанское, играли в карты, говорили и работали; в 12 часов улеглись спать как попало, а на другой день барон Зальц явился к Нейдгарту и Толю. Он выпросился в отпуск и уехал, сказав мне, что на время его отсутствия я буду занимать его должность и что мне надобно также завтра представиться Нейдгарту, Толю и главнокомандующему. Часть конвертов от князя была им отдана, другая часть, которая должна была быть лично представлена главнокомандующему, осталась у меня. В чем заключались эти бумаги – не знаю, но князь при отъезде нашем из Вильно объяснил нам многие свои распоряжения на словах, с тем чтобы мы могли их передать главнокомандующему, если ему будет угодно знать некоторые подробности.

Поутру я отправился во дворец в комнаты, занимаемые генерал-квартирмейстером Нейдгартом. Минут через десять он вошел в приемную. Это был человек небольшого роста, сутуловатый, белокурый, с небольшой лысиной на голове, в очках, с умным и озабоченным видом, в генерал-адъютантском сюртуке.

Я явился ему. Он осмотрел меня с головы до ног.

– Вы при 2-й гренадерской дивизии помощником Зальца?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Полковник Зедделер доносит мне, что он назначил состоять при Генеральном штабе четырех офицеров, известных ему своими способностями, в том числе и вас. Очень рад с вами познакомиться; но полковник забыл, что офицеры могут быть только прикомандированы к Генеральному штабу с разрешения шефа, то есть главнокомандующего, и он должен бы был просить об этом меня; но, впрочем, я увижу. Пойдемте к начальнику Главного штаба.

Пройдя через несколько комнат, мы вошли в приемную графа Толя; там ожидали его выхода несколько генералов и офицеров. Нейдгарт оставил меня в приемной, прошел в кабинет, и через минуту вышел с графом Толем.

Граф Толь был среднего роста, полный, румяный, с гордой осанкой, с умным и глубоким выражением во взоре и с надменно-ласковой улыбкой на губах. Он обошел посетителей, говоря с каждым отрывисто и коротко. Очередь дошла до меня. Нейдгарт представил ему меня. Толь кивнул головою. «Хорошо! – сказал он. – Посмотрим, мы рады хорошим офицерам. Главное – быть усердным, стараться понимать свое дело и хранить скромность. Офицеру Генерального штаба доверяются многие секреты, и потому молчание и молчание, знать все про себя. Да я думаю, Александр Иванович, что он будет хорош», – прибавил он, обратясь к Нейдгарту и уходя от меня.

Я заметил Нейдгарту, что имею донесения, которые приказано князем отдать лично главнокомандующему. Нейдгарт сказал Толю.

– Пусть он и передаст их лично! – ответил Толь отрывисто. – Через полчаса главнокомандующий принимает.

Я прошел через двор в приемную главнокомандующего. Представлялось немного. Подождав с час, я увидел в дверях небольшую фигуру в сюртуке Генерального штаба с орденом Св. Александра на шее, и никак бы не принял ее за главнокомандующего, если бы за нею не шел в почтительном отдалении Толь. Итак, это был забалканский герой граф Дибич, маленький, на коротеньких ножках, сутуловатый, нестройный, с огромной головой, с всклокоченными волосами, живой, проворный, вертлявый, глаза бегали у него, как у кошки; но, всматриваясь в его лицо внимательнее, пока он обходил других, я заметил в его взоре и важность, и глубокомыслие, и проницательность.

– Гренадерского корпуса подпоручик Неелов, – сказал Толь, когда Дибич приблизился ко мне.

Я поклонился, и Дибич, сделав от меня шаг назад, также поклонился.

– Имеет донесение от князя Шаховского к вашему сиятельству, – прибавил Толь.

Я молча подал конверты. Дибич взял у меня их из рук и передал адъютанту; потом, обойдя остальных посетителей, вышел на средину и остановился передо мной.

– Когда вы из Вильно? – спросил он, подходя ко мне скорыми шагами и потом опять отодвигаясь назад.

– Третьего дня, ваше сиятельство.

– Что там, спокойно? – спросил он, повторяя тот же маневр.

– Покойно, ваше сиятельство.

– Когда князь выезжает в Ковно?

– Сегодняшний день.

– Да, которого вы полка? Я не могу рассмотреть ваших эполет.

– Киевского гренадерского, ваше сиятельство.

– А! – прибавил он, откланиваясь и уходя.

Вечером, не желая стеснять собою Галямина, я отыскал себе небольшую квартирку, и мы с Гассингом остановились вместе.

На другой день я пошел к Нейдгарту, чтобы узнать от него, как должны вступать в Гродно полки 2-й гренадерской дивизии и куда они отправятся из Гродно. Нейдгарт принял меня ласково и приказал взять расписание порядка вступления полков и маршруты дальнейшего следования дивизии к Белостоку у капитана Иванова. Это был капитан гвардейского Генерального штаба, начальник 2-го отделения. Он принял меня грубо и отвечал, что не имеет времени со мной заняться. Я подождал с час и обратился к нему с новой просьбой, объясняя, что полки уже начинают вступать послезавтра, что эти сведения необходимы и что я нынче же должен их отправить к дивизионному начальнику.

– Оставьте меня! – возразил он с тою же грубостью.

Не видя возможности чего-нибудь от него добиться, я подошел к Галямину. Галямин приказал отыскать все нужные сведения и снять с них копии; но так как снятые копии должны были быть скреплены Ивановым, то я опять был принужден обратиться к нему.

– Я же вам сказал, не докучайте мне.

– Подите к генерал-квартирмейстеру, – заметил Галямин, – он сам их подпишет, когда Иванов упрямится.

Не предполагая, что я этим поступком сделаю себе Иванова врагом, и впоследствии очень опасным, я пошел к Нейдгарту; он подписал все копии, и я отправил их на предпоследнюю станцию к генералу Полуэктову.

По вступлении в Гродно Киевского гренадерского полка я получил от казначея выданное на вспомоществование полугодовое жалованье, купил за 50 руб. ассигн. лошадь для вьюка, вьючное седло и другой чемодан, который вместе со старым чемоданом должен был заменить вьюки.

К Белостоку сосредоточивался весь 1-й пехотный корпус; там уже находился гвардейский отряд цесаревича и там же был собран и Литовский корпус. Заботясь о том, как должны будут разместиться около Белостока полки 2-й гренадерской дивизии, я пошел к Нейдгарту, чтобы попросить у него позволения отправиться в Белосток заблаговременно.

– Хорошо, – сказал Нейдгарт, – это необходимо. Благодарю вас, что вы догадались. Вы знаете, что квартиры должны быть самые тесные, район очень небольшой, потому что это на несколько дней. Покажите же мне, каким образом вы думаете расположить полки, – прибавил он, развертывая передо мной карту окрестностей Белостока.

– Думаю, – отвечал я, – что 1-й пехотный и Литовский корпуса займут квартиры ближе к границам, а гренадеры и гвардейский отряд, как войска более резервные, должны расположиться за ними.

– Именно так, тем более что ваша дивизия и поступает в отряд цесаревича; но каким образом вы ее расположите?

– Карабинеры впереди, гренадеры назади, – и я показал ему на карте примерный район, который должна будет занять дивизия и районы полков.

– Совершенно так-с, прекрасно-с. Галямин, прикажите заготовить полковнику Вальховскому предписание, чтобы он оказал Неелову с своей стороны все нужное содействие. Когда вы едете?

– Завтра поутру.

– Подождите же; может быть, главнокомандующему угодно будет дать какие-либо поручения в Белосток.

Нейдгарт вышел, а через несколько минут потребовали меня к главнокомандующему и провели в его кабинет.

Дибич сидел за большим столом на диване; на столе лежали кипы бумаг, а перед ним маршруты Гренадерского корпуса. Толь и Нейдгарт стояли в стороне близ другого стола, на котором была разложена карта западных губерний России.

– Подите сюда, к столу! – сказал главнокомандующий. Князь Шаховской сделал перемены в маршрутах корпуса?

– Точно так, ваше сиятельство, – отвечал я.

– На каком основании?

Я обратился к Нейдгарту, попросил у него позволения взять карту, разложил ее перед главнокомандующим и начал объяснять ему все перемены. Дибич слушал с большим вниманием.

– А как же путевое продовольствие? Это произойдет беспорядок! Губернии на военном положении, они должны наряжать подводы для подвоза хлеба на границу, расчет мною сделан. Каким же образом обременять их еще? И кто дал разрешение?

– Новые пути, – отвечал я, – в близком расстоянии от прежних, и избраны с тою целью, чтобы, не утомляя войска форсированными маршами, сблизить их с предписанною вашим сиятельством скоростью по параллельным путям к границам одновременно.

– Понимаю, но продовольствие?

– Это частное распоряжение, ваше сиятельство. Полковые командиры берут на себя перевозку провианта из заготовленных магазинов на новые станции.

– Ваши полковые командиры, должно быть, и богаты, и усердны; впрочем, с хорошо устроенным обозом это и нетрудно. Гренадеры во всем молодцы.

– А в деле еще лучше себя покажут, – заметил с улыбкой Толь.

– Дай Бог! – прервал Дибич. – Да неужели у вас, в самом деле, во всем корпусе до Вильно оставлено 50 человек больных?

– Точно так, ваше сиятельство.

– Но, может быть, много слабых везутся при полках?

– Князь этого не позволяет; строго наблюдается, чтобы заболевающих не держать при полку, и число слабых простиралось только до 90 человек при выезде моем из Вильно.

– С таким войском много можно сделать, – заметил Дибич, закрывая карту. – А вы что такое? – прибавил он скоро.

Я не понял его вопроса и смотрел, не отвечая ни слова.

– То есть главнокомандующий желает знать, – начал Толь, – вы за адъютанта у князя, или…

– Да, да, – перебил скоро Дибич.

– Я прикомандирован князем к Генеральному штабу, но частным образом, потому что прикомандировать официально без разрешения вашего сиятельства князь не мог.

– О! Если это зависит от моего разрешения, – прервал Дибич, – я рад иметь таких офицеров в Генеральном штабе. Александр Иванович, – прибавил он, обратясь к Нейдгарту, – faites ça[1].

– Полковник Зедделер просит о прикомандировании еще трех офицеров.

– И тех прикомандируйте. Полковник Зедделер умеет выбирать, а нам офицеры нужны. А так как вы, – прибавил Дибич, обратясь ко мне, – умеете хорошо передавать поручения, то отвезите от меня бумаги к цесаревичу и скажите ему, что я не отвечаю теперь на его вопросы и не пишу о своих распоряжениях потому, что 23 января буду в Белостоке сам и Его Высочество лично от меня узнает все мои распоряжения.

– Бумаги получите от дежурного генерала, – прибавил Толь.

– До Белостока, – пробормотал Дибич, кланяясь.

И признаюсь, я вышел от него, вполне очарованный его лаской. Дивиться же тому, что в Гренадерском корпусе мало было больных, я с своей стороны не мог, потому что солдаты ненавидели жизнь в Новгородском поселении и рвались на войну только для того, чтобы не быть там; многие даже перемогались, боясь за болезнью быть отправленными назад в поселение.

20 января я приехал в Белосток; мне отвели небольшую комнатку у одного чиновника, который со всей семьей должен был перебраться за ширмы. Время заметно становилось теплее. Белосток маленький, но очень красивый городок; некоторые улицы усажены были двойными рядами пирамидальных тополей. Великий князь и его штаб стояли во дворце, который, вместе с его флигелями и пристройками, составляет прекрасное и обширное здание.

Обер-квартирмейстером Литовского корпуса был полковник Ренофанц, но его хотели удалить, и потому Нейдгарт адресовал меня к Вальховскому, который уже, по распоряжению корпусного командира, занимал его должность. Я пришел в штаб, отдал Вальховскому предписание Нейдгарта, он обошелся со мною ласково, предложил составить квартирное расписание вместе с его офицерами и, выйдя от меня на минуту, попросил войти к генералу. Генерал был в сюртуке с красным воротником и с белым по воротнику кантом, без эполет.

– Вы Гренадерского корпуса? Неужели ваш корпус близко? – начал генерал.

– 2-я гренадерская дивизия в следовании от Гродно к Белостоку, а 1-я и 3-я на пути от Вильно к Ковно.

– Когда вы выступили?

– В начале декабря, ваше превосходительство.

– Это удивительно! Вы на крыльях летите. Если будете представляться цесаревичу, – прибавил генерал, поклонясь мне, – он принимает через час.

– Кто это? – спросил я у Вальховского, когда мы вышли в другую комнату.

– Корпусный командир, генерал-адъютант барон Розен.

Через четверть часа я пошел в приемную цесаревича; у него никого еще не было.

– Вам угодно явиться Его Высочеству? – спросил у меня очень вежливо адъютант.

– Точно так, и передать Его Высочеству поручение главнокомандующего.

– А! Вы из Гродно! – заметил адъютант, уходя от меня во внутренние комнаты, а через минуту вышел и Его Высочество.

Он был в сюртуке лейб-гвардии Волынского полка, без эполет, с Георгием 2-й степени на шее; сюртук его был расстегнут. Нависшие брови придавали его лицу суровость, но она несколько смягчалась приветливой улыбкой.

Он подошел ко мне молча; я передал ему поручение главнокомандующего; конверты взял у меня адъютант по сделанному Его Высочеством знаку глазами.

– Вы при главной квартире? – спросил он.

– Прикомандирован к Главному штабу и состою при 2-й гренадерской дивизии.

– Где ваш корпус?

Я повторил то же, что сказал Розену.

– Это невозможно! – перервал цесаревич с живостью.

– Смею уверить Ваше Высочество.

– Как в месяц пройти такое расстояние! Сколько же у вас осталось больных на дороге?

– До Вильны 50 человек.

– В полку?

– В целом корпусе.

– А слабых сколько везут за полками?

– До Вильны 90.

– Это просто невозможно! Или ваши гренадеры удивительное войско; да, впрочем, гренадеры всегда были истинными гренадерами. Зачем же отделена от корпуса ваша дивизия?

– Не умею доложить, но она должна поступить в отряд Вашего Высочества.

– А! Ко мне, очень рад! Мне не в первый раз знакомиться в бою с гренадерами; да только, – прибавил он, задумавшись, – не думаю, чтобы нам пришлось иметь какое-либо дело, и не знаю, зачем собирают так много войск! Стоит развернуть русские знамена, загреметь нашим барабанам, и Польша снова покорна. Число мятежников невелико и никогда не сравнится с числом приверженцев.

Цесаревич на минуту замолчал.

В это время вошел Розен и еще какой-то генерал в мундире Генерального штаба.

– Слышали, господа! Гренадерский корпус прошел уже Вильно, а 2-я гренадерская дивизия на пути от Гродно к Белостоку.

– Да, слышал, Ваше Высочество, – заметил Розен.

– Это неимоверная быстрота, – прибавил другой генерал.

– И если бы господин офицер привез мне не официальные известия, – сказал снова цесаревич, – я бы просто не поверил. 2-я гренадерская дивизия поступает в команду ко мне, – прибавил он, обратясь к незнакомому генералу, – и потому рекомендую вам господина офицера, он по вашей части.

Генерал подал мне дружески руку. Это был генерал-квартирмейстер Его Высочества генерал-майор Данненберг.

– Ваша фамилия? – спросил цесаревич.

– Неелов.

– Очень рад с вами познакомиться. Прошу, пока будете в Белостоке, обедать каждый день у меня в сюртуке, запросто. В Белостоке вы лучше моего обеда не достанете, я уверен.

– А ко мне ужинать, – прибавил Розен.

– Кто командует 2-й гренадерской дивизией? – спросил еще цесаревич.

– Генерал-лейтенант Полуэктов.

– Помню. Борис… Борис…

– Владимирович, – прибавил я.

– Так.

– Он был у меня батальонным командиром! – прибавил Розен.

– Да, да, в Преображенском полку. Я обедаю в четыре часа.

Царевич поклонился, и я вышел.

В чертежной я нашел многих офицеров Генерального штаба с малиновыми выпушками на мундирах и сюртуках. Они встретили меня ласково, осыпали расспросами, с готовностью принялись помогать мне, и дислокация дивизии составлена была менее нежели в два часа. Более других мне понравились своей любезной лаской гвардейского Генерального штаба штабс-капитаны Ливен и Слевицкий[2]. Часу в третьем пришли в чертежную Данненберг и Вальховский. Данненберг расспрашивал у меня также о Гренадерском корпусе, заметив, что он верно знает моего отца или дядю, который живет в Царском Селе, и показывал мне дружеское расположение.

Обедало у цесаревича человек 20; обед был хороший, но не роскошный. Цесаревич много говорил, шутил и все были веселы без малейшего принуждения. Здесь я увидел новое замечательное лицо, графа Куруту, начальника штаба цесаревича. Когда Екатерина II мечтала отнять у турок Константинополь, восстановить греческую империю и назначить царем Греции Константина Павловича, которому и самое имя Константина дано было с тою мыслью, чтобы подтвердить слова существующего между греками предсказания, что Константину суждено основать новую греческую империю, еще тогда этот Курута, грек родом, небольшим мальчиком, как дядька, товарищ и учитель греческого языка был приставлен к цесаревичу Екатериной. Надежды ее не сбылись, но Его Высочество с тех пор уже никогда не расставался с Курутою. Курута как грек был хитер, ловок, умел снискать полную доверенность Его Высочества, но не был никогда государственным человеком и не славился своим обширным умом. Несмотря на это, привязанность, питаемая к нему цесаревичем, возвысила его на степень полного генерала, андреевского кавалера и доставила ему титул графа. Я уже встретил Куруту слабым и дряхлым стариком без всякой энергии. Он был небольшого роста, довольно полный, с морщиноватым лицом, без выражения в тусклых глазах, так что физиономия его очень мало говорила в его пользу. К делам он был довольно равнодушен и многие приказания Его Высочества исполнялись уже мимо его; он был начальник штаба более по наружности. Из адъютантов Его Высочества мне понравились Монроэ и Грессер. Штаб цесаревича вообще был составлен из людей образованных, вежливых и обязательных.

Я обедал у цесаревича дня три до приезда в Белосток главной квартиры и дивизионного нашего штаба; потом множество работы и большое число посетителей у цесаревича мешали мне долее пользоваться его лестным приглашением. Несколько раз мне случалось слышать от него и потом его твердые убеждения, что войны не будет, и что напрасно собирают так много войска. Раза два он обращался и ко мне с вопросами о Гренадерском корпусе и о состоянии, в котором находятся новгородские поселения, и всегда казался приветливым и ласковым. Я не скрывал от Его Высочества того, что в поселении недовольны ни крестьяне, ни войска, что поселян тяготит форменность, и что, несмотря на разработку войсками полей, крестьяне очень обеднели, как от поселений огромными деревнями на местности, вовсе неудобной для хлебопашества, так и от того, что у них отнята большая часть рук от земледелия сформированием из всех взрослых парней, от 18 до 25 лет, резервных батальонов. Войска же обременены тяжелыми работами и изнурены недостатком хорошего приварка. Цесаревич соглашался и, обращаясь к Куруте или к Розену, говорил, что заведение поселений в России рановременно, но что самая главная ошибка состояла в том, что для первоначальных поселений избрана Новгородская губерния, населенная закоренелыми раскольниками и представляющая, по топографическим свойствам края, самые большие затруднения для приведения в цветущее состояние земледелия. «Образчик выбран самый дурной, – прибавлял он, – военные поселения не понравятся русским и не примутся в России». Жалел также цесаревич, что на Гренадерский корпус, всегда отличный в боях, и оживленный самым воинственным духом, выпал жребий образовать первые поселенные войска. «Правда, – замечал он при этом, – ни с каким войском нельзя было бы достигнуть до таких скорых результатов, как с гренадерами, и ничто бы не придало столько блеску и славы военным поселениям, как приведение Новгородской губернии, покрытой непроходимыми лесами и болотами, в цветущее состояние. Сверх того, Новгородская губерния так близка от Петербурга, и мысль занять и обработать ее через военные поселения не могла не увлечь покойного брата. Для исполнения этой цели нужен был человек с характером твердым, волей непреклонной и необыкновенно деятельный, и потому немудрено, что выбор пал на графа Аракчеева. Но остается при этом только жалеть, что Аракчеев не понял мысли брата и сделался не благодетелем, а бичом края, и явил себя более царедворцем и временщиком, нежели человеком государственным. Так, – прибавил он, снова вздохнув, – часто получают превратный смысл все благие начинания человеческие».

Приехал барон Зальца и остановился со мною; он достал для себя и для меня семитопографические карты Царства Польского, и через Зальца, у которого в главной квартире были все друзья и приятели, я узнавал все новости. По вечерам собирались иногда у нас офицеры Генерального штаба, и мы проводили время нескучно. Раз зашел к нам подпоручик Кобяков и просил меня, чтобы я уделил часть квартир близ м. Соколки, назначенных для гренадер, на пути от Гродно к Белостоку, гусарам 1-й дивизии, которая должна была проходить через это же местечко. Я составил вместе с ним выписку деревень, которые могли быть уступлены гусарам, а чтобы гренадеры не вступили в спор с гусарами, подписал эту выписку. До Соколки 36 верст, но Кобяков, вместо того чтобы отправиться туда тотчас же, просидел у меня до часу пополуночи, пел, играл на гитаре, балагурил, а в час потащился на обывательской подводе. На другой день вечером он вбежал ко мне со смехом: «Что?» – спросил я. – «Потеха, – отвечал он, – я дотащился в Соколку только в восемь часов утра, дорогой меня опрокинули, я потерял вашу записку и, приехав в Соколку, начал размещать гусар наугад, по памяти; но квартиры были уже заняты гренадерами Киевского полка, произошел, разумеется, шум; желая разобрать это дело, я вышел на улицу и повстречался с полковым командиром Киевского полка, который шел в шинели; он встретил меня упреком и выговором за произведенные беспорядки; я взбесился, и, увлекшись, наговорил ему дерзостей.

– Милостивый государь, – сказал он, – я буду на вас жаловаться Александру Ивановичу Нейдгарту.

– Милостивый государь, – возразил я, – прежде нежели вы успеете пожаловаться Александру Ивановичу, я пожалуюсь на вас Мандерштерну и вы будете под арестом.

Я разумел отрядного своего начальника, генерала Мандерштерна.

– Ха! Ха! – прервал меня полковник. – Да я Мандерштерн-то и есть, а вы меня сочли за какого-нибудь майора, младшего штаб-офицера.

– Когда так, извините!

Я догадался, что это был брат генерала Мандерштерна, моего отрядного начальника.

– Видите, видите, молодой человек, вот как ошибаются. Да я от души извиняю. Вы, я вижу, прекрасный человек. Пойдемте-ка, выпьем шампанского, да с общего согласия и разделим квартиры.

Я обрадовался такому обороту дела, наговорил ему комплиментов; мы прекрасно пообедали, пили шампанское, и гусары мои размещены как нельзя лучше[3].

Мы с Зальцем присоединились к общей артели, устроенной Поливановым в дивизионном штабе. Поливанов сделал все необходимые для похода закупки.

24 января все войска сблизились к Белостоку на самые тесные квартиры, и 25 января мы выступили к границе Царства Польского. Дивизия шла уже на военном положении, все полки вместе, но артиллерии при дивизии еще не было; артиллерия 2-й гренадерской дивизии направилась из Вильно с 1-ю и 3-ю дивизиями на Ковно. Дивизионный штаб ехал впереди верхами. Движение дивизии, в довольно ясный солнечный день тянувшейся широкой лентой и извивающейся между волнистой, открытой и живописной местностью, представляло прекрасную картину.

Действующая армия, порученная генерал-фельдмаршалу графу Дибичу-Забалканскому, должна была состоять из корпусов: Гвардейского, Гренадерского, 1, 2 и 6-го пехотных, 3-го и 5-го резервных кавалерийских, отряда цесаревича и 10 казачьих полков. Гвардейский корпус находился под начальством Его Высочества великого князя Михаила Павловича и заключал в себе две пехотные и три кавалерийские дивизии: кирасирскую, легкую и 1-ю уланскую. Гренадерский находился под начальством генерала от инфантерии князя Шаховского и состоял из трех пехотных дивизий. 1-й и 2-й пехотные корпуса под начальством генералов от кавалерии графов Палена 1-го и Палена 2-го, состояли каждый из трех пехотных и одной гусарской дивизий. 6-й пехотный, или Литовский, под начальством генерал-адъютанта барона Розена – из двух пехотных и одной уланской дивизий. 3-й резервный кавалерийский под начальством генерала от кавалерии графа Витта из двух дивизий: кирасирской и уланской; 5-й резервный кавалерийский – под начальством генерал-лейтенанта барона Крейца, из двух дивизий: драгунской и конно-егерской. Отряд цесаревича – из двух полков пехотных и кавалерийских. Казачьи полки под командой походного атамана генерал-майора Власова. Гвардейская пехотная дивизия состояла из четырех полков – трех пехотных и одного егерского, при двух батареях. Пехотная дивизия отряда цесаревича, за исключением одного гвардейского польского полка, оставшегося в Варшаве, из пяти полков: гвардейского пехотного, гвардейского егерского, двух гренадерских и одного карабинерного, при трех батареях. Прочие пехотные дивизии – из шести полков, четырех пехотных и двух егерских, при трех батареях. Все вообще кавалерийские дивизии – из четырех полков и двух батарей, за исключением дивизии в отряде цесаревича, из которой один польский полк остался в Варшаве, и потому в ней находилось три полка при двух батареях. Как гвардейские, так и армейские пехотные полки имели по два батальона действующих и по одному резервному; сверх того, при каждом пехотном корпусе находилось по одному саперному батальону. Гвардейские кавалерийские полки имели по шести действующих и по одному резервному эскадрону; армейские кавалерийские полки также по шести действующих и по одному резервному; каждый полк имел по одному запасному эскадрону, и при гвардейском и 1-м резервном кавалерийском корпусах находилось по одному конно-пионерному эскадрону. В каждой из батарей было по 12 орудий: 8 действующих и 4 резервных. Резервные батальоны и эскадроны Гвардейского, Гренадерского, 1-го и 2-го пехотных и 3-го и 5-го резервных кавалерийских корпусов оставлены в постоянном расположении полков, равно как и резервные орудия Гвардейского, Гренадерского и 2-го пехотного корпусов. И потому в распоряжении фельдмаршала Дибича было: 180 батальонов, 246 эскадронов, 380 орудий пешей и 232 конной артиллерии и 10 казачьих полков, т. е. около 190 000 при 612 орудиях. Но из этого числа Гвардейский и 2-й пехотный корпуса находились еще в следовании, резервные батальоны и эскадроны Литовского корпуса и отряда цесаревича расположены по границам Царства Польского, для прикрытия основания действий армии, учрежденного в Литовских губерниях. 6-й егерский полк оставлен в Минске; 1-я бригада 3-й гренадерской дивизии в Вильне; 6-й карабинерный полк в Белостоке, и из резервной артиллерии 1-го и 6-го пехотных корпусов и отряда цесаревича образован запасный артиллерийский парк, долженствующий остаться в Белостоке и состоящий из 96 орудий. Следовательно, в первый момент действия под рукой у Дибича находилось около 100 батальонов, до 150 эскадронов и до 350 орудий, или до 90 000 пехоты, до 30 000 кавалерии при 350 орудиях.

Силы эти для вступления в Царство Польское разделены были на три главные части: правое крыло, левое крыло и главные силы, составляющие центр. В главных силах находились корпуса Палена 1-го, Розена, графа Витта и отряд цесаревича, образующий с присоединением к нему 2-й гренадерской и 3-й пехотной дивизий резерв армии. Пален с двумя бригадами 1-й дивизии, 2-й дивизией и 16-ю эскадронами гусар должен был направиться двумя колоннами через Тыкочин и Желтки на Ломжу и Замбров. Розен с пятью бригадами пехоты и гренадерами цесаревича, составляющими три полка, находящиеся под командой генерала Муравьева, и дивизией улан, двумя колоннами через Сураж и Топчево на Чижево и Остров; граф Витте со своим корпусом и одной пехотной бригадой Литовского корпуса на Цехановец и Граны к Нуру и Венерову, и цесаревич с резервом на Сураж и Высоко-Мазовецк. Правое крыло, под начальством князя Шаховского, направлялось через Ковну на Марианполь, Кальвари и Августово и разделено было на три эшелона: в первом следовали три полка 3-й гренадерской дивизии и четыре эскадрона гусар корпуса Палена, во втором – 3-я бригада 1-й гренадерской дивизии, и в третьем – 1-я и 2-я бригады 1-й гренадерской дивизии. Для связи правого крыла с главными силами составлен промежуточный отряд, под командой генерала Мандерштерна, из 1-й бригады 1-й пехотной дивизии и двух эскадронов гусар, который должен был следовать через Домброву к Райграду. Левое крыло, под начальством барона Крейца, разделено на две колонны: правая, образующая летучий отряд, состояла из конно-егерской дивизии под командой генерал-адъютанта барона Гейсмара, и должна была направиться через Влодаву, Раджин и Луков. Левая – из драгунской дивизии через Устилуг и Красностав к Люблину. Для связи левого крыла с главными силами отделено от корпуса графа Витта два эскадрона под начальством полковника Анрепа, который должен был следовать через Брест-Литовск на Менджержице и Седлец. Казачьи полки распределены по всем колоннам. Правое крыло перешло границу 24 января – все остальные войска 26 января. В правом крыле было до 20 000 при 58 орудиях, а в левом – за 10 000 при 48 орудиях.

План Дибича состоял в том, чтобы одновременно занять всю восточную часть Царства Польского и лишить тем поляков при самом, так сказать, начале войны половины их средств для сформирования войск, прервать их сообщения с Литвой, воспользоваться морозами, которые делали свободными все переходы через реки, перейти с главными силами через Буг в Вышкове, отрезать польскую армию от Варшавы или разбить ее и занять Варшаву. План этот основывался, сверх того, на следующих соображениях: 1) западные губернии довольно бедные, объявленные перед тем не более как за месяц на военном положении, могли только успеть собрать и свезти незначительное количество продовольствия; следовательно, собирать войска к одному какому-либо пункту значило бы терять время в бесполезных передвижениях, тогда как быстрота действий была необходимостью как для успеха кампании, так и потому, что при малейшем замедлении кампании и удержании такого огромного числа войск, какое находилось в русской армии, на границах, могло бы заставить их скоро нуждаться в продовольствии; 2) цесаревич твердо его обнадеживал, что он не встретит упорного сопротивления, и что стоит только русским войскам двинуться со всех сторон, и Царство Польское покорно, и 3) Дибич считал и одних главных сил своей армии слишком достаточными для того, чтобы совершенно разбить и уничтожить польскую армию, если она осмелится вступить в решительное сражение.

Мы находили этот план превосходным, вполне соображенным со всеми обстоятельствами, во всех этих распоряжениях узнавали забалканского героя, смелого и предприимчивого, и заблаговременно радовались нашим успехам. Многие даже полагали, что направление в Польшу такого значительного числа войск имеет целью не только восстановление спокойствия в одной Польше, которая не замедлит покориться, но поход в Голландию, для выполнения первоначального намерения Государя императора.

Рассматривая же теперь этот план, нельзя не соглашаться, что он имел многие недостатки: 1) Дибич вместо того, чтобы оставить одну пехотную дивизию в полном ее составе для занятия Минска, Вильны и Белостока, с самого начала стал дробить целые части войск и нарушать полноту их состава, и это впоследствии повело к тому, что ни один начальник не имел у себя в команде тех войск, которыми он начальствовал в мирное время и с которыми он уже вполне ознакомился, но отряды были образовываемы из команд совершенно разнородных; 2) для охранения основания действий оставлены резервные батальоны и эскадроны Литовского корпуса и отряда цесаревича. Эти войска, составленные из жителей литовских губерний, при малейшем волнении в Литве, не могли быть надежной стражей общего спокойствия в литовских губерниях и хорошим прикрытием основания действий, и их с большей бы выгодой можно было употребить в действующей армии, оставив взамен для прикрытия границ другую дивизию 1-го пехотного или Гренадерского корпусов; 3) войска для вступления в Царство Польское разделены на три части, на множество колонн и, сверх того, сформировано несколько промежуточных отрядов; каждая колонна и отряд составлены из разнородных частей, что вело за собою раздробление войск, пользуясь которым Хлопицкий мог бы, находясь в центральном расположении против разделенных сил противника, начать наступательные действия, по примеру Фридриха II в семилетней войне, или Наполеона в 1814 году, и разбить армию Дибича по частям; 4) если можно сколько-нибудь оправдать подобное раздробление сил Дибича желанием занять всю восточную часть Царства Польского и уверенностью, что он не встретит упорного сопротивления, то едва ли можно оправдать за направление двух гренадерских дивизий на Ковну; это значительно отдаляло их от главных сил, ослабляло армию совершенно напрасно [на] 20 000 и было впоследствии одной из главных причин нерешительности Гроховского сражения и замедления кампании на такое продолжительное время, тогда как если бы правое крыло перешло границу вместо Ковны в Гродну, куда оно могло поспеть также к 26 января, армия находилась бы в бóльшей совокупности; Августовское воеводство, выдающееся к северу клином, было бы одинаково занято и все действия Дибича могли бы иметь характер более решительный; и 5) стоило начаться оттепели несколькими днями ранее и сделать непроходимым Буг, и армия Дибича, достигнув Ломжи, Замброва и Чижева, увидела бы себя отрезанною от левого крыла и кавалерии Витта; была бы лишена большей части своей кавалерии, ослаблена до 80 000 и заключена между Наревом и Бугом, и не имела бы возможности, до вскрытия рек и очищения их от льда, предпринять никаких решительных действий.

Польские войска во время выступления цесаревича из Варшавы состояли из двух гвардейских полков – одного пехотного и одного кавалерийского, двух дивизий пехоты и двух дивизий кавалерии. Организация этих войск была совершенно одинакова с войсками русскими, и потому они заключали: 28 батальонов, 38 эскадронов и 106 орудий, или 25 000 пехоты и более 6000 кавалерии, что с артиллерией составляло всего до 35 000 человек. С первым учреждением революционного правления и с избранием Хлопицкого диктатором призваны на службу старые солдаты, объявлены наборы, пехотные полки приведены в четырехбатальонный состав, кавалерийские – в шестиэскадронный; из Модлина взяты прусские орудия, остававшиеся там с 1806 года, и трехфунтовые пушки, присланные туда после покорения Варны. Войска разделились на четыре пехотные дивизии и две кавалерийские; пехота поручена князю Радзивиллу, названному генералиссимусом; 1-я пехотная дивизия вверена Круковецкому, 2-я – Зимирскому, 3-я – Скржинецкому и 4-я – Шембеку; 1-я кавалерийская дивизия – генералу Клицкому и 2-я – Томицкому. Четвертые батальоны отделены от полков и образовали собою частью гарнизоны Модлина, Праги и Замосца, а частью небольшие отряды для прикрытия верхней Вислы, под начальством Дверницкого и Серавского; сверх того, устроена варшавская национальная гвардия. Число всех войск должно было возрасти до 80 000; но при открытии кампании число регулярных действующих войск простиралось до 40 000 пехоты и 10 000 кавалерии, т. е. 50 000 при 142 орудиях. Начальником Главного штаба избран Мразинский, а генерал-квартирмейстером Прондзинский.

В собранном Хлопицким военном совете мнения насчет первоначального плана действий разделились: одни советовали сосредоточить главные силы между Ломжею, Замбровом и Снядовом и удерживать русскую армию при самом ее переходе через границу; другие предлагали открыть немедленно же действия по Брест-литовскому шоссе, перейти границу в Гранах и Бресте, разделить с главной армией корпуса Витта и Крейца, занять Полесье, взволновать Литву, и, пользуясь тем временем, пока 6-й корпус и отряд цесаревича не успели еще подкрепиться 1-м корпусом, нанести им отдельное поражение, и наконец, третьи хотели действий оборонительных, считая, что они скорее могут повести к успехам, а именно: удерживание русских войск вблизи от Варшавы, потом принятие генерального сражения и защищение в самой Варшаве, которую жители клялись сделать второй Сарагосой. Хлопицкий, с своей стороны, находил: 1) сосредоточение сил между Ломжею, Замбровом и Снядовом не только бесполезным, но даже опасным, как по невозможности удерживать русские войска при переходе через границу, так и потому, что в случае разбития польской армии она могла бы подвергнуться совершенному истреблению, прежде нежели успела бы достигнуть до Варшавы; 2) движение по Брест-литовскому шоссе и занятие Полесья считал предприятием чересчур смелым и неосновательным, как потому, что, оставляя слишком рановременно Варшаву, польская армия лишилась бы возможности усилить себя новыми наборами и сформировать и устроить новые войска, так и потому, что при малейшей неудаче польской армии в Литве Дибич, сосредоточивающий свои силы к Белостоку, мог бы двинуться через Брок или Вышков в тыл польской армии, отрезать ее от Варшавы и нанести ей совершенное поражение, заключив ее в Полесье, и полагал выгоднейшим действовать оборонительно. На основании его мнений предположено действовать оборонительно. Но и в форме оборонительного действия мнения опять разделились. Радзивилл советовал разделить армию на две части: одну направить к Пултуску, другую – к Калушину. Прондзинский, принимая слова Наполеона за авторитет, что «кто владеет Варшавою, Модлином и Сиероцком, тот владеет всем Царством Польским», предлагал держать главные силы между этими тремя пунктами; но так как Сиероцк не имеет укреплений, то устроить лагерь при Модлине, доказывая, что если при этом будут усилены укрепления Праги и приведена в оборонительное положение Варшава, то неприятель не решится двинуться к Варшаве и оставит у себя на фланге сильную армию, но обратится против нее; причем польская армия получит ту выгоду, что примет сражение на местности, заранее приготовленной к обороне, и в случае неудачи отступит в Модлин и потом будет обороняться в самой Варшаве. Генерального штаба подполковник Хржановский подал голос, чтобы главные силы сосредоточить на левом берегу реки Ливец, доказывая, что польская армия одним уже этим движением разрезывает русские войска, отделяет перешедшие границу на юге от перешедших границу на севере, сохраняет связь с Литвой, может остановить переправу русской армии через Буг между Каменчиком и Сиероцком, а в случае переправы, совершенной выше, принять сражение на реке Ливце, представляющей превосходные позиции. Хлопицкий не принял ни одного из этих мнений, решился держаться ближе к Варшаве, принять генеральное сражение на Гроховском поле и, в случае неудачи, обороняться в самой Варшаве. И потому предположено: дивизию Круковецкого направить к Яблоне и Сиероцку для прикрытия пути от Остроленки, и приданную к этой дивизии бригаду конных егерей, в виде авангарда, выслать к Рожанам. Дивизии Зимирского и бригаде улан занять Калушин, Минск, Шеницу и выслать по одному полку к Венгрову и Седлецу. Дивизии Скржинецкого занять Добре и Станиславов, а дивизии Шембека с остальной кавалерией и резервной артиллерией составить общий резерв и расположиться в Окуневе, где должна была находиться и главная квартира. 26 января во время перехода русских войск через границу все польские войска были на назначенных им местах, и в Окунев приехал Хлопицкий.

Рассматривая все эти мнения и сравнивая их с планом Хлопицкого, нельзя не заметить, что Хлопицкий сделал большую ошибку, перейдя прямо к системе оборонительной войны, тогда как, действуя наступательно, он мог бы извлечь несравненно бóльшие выгоды из своего положения. Предложение двинуться в конце декабря к Бресту, утвердиться в Полесье, взволновать Литву, разбить войска Розена и цесаревича до прибытия корпуса Палена 1-го и потом обратиться против корпусов Витта и Крейца, правда, предположение смелое, но вполне блестящее, и если поляки решились уже приняться за оружие, то одни подобные действия могли повести их к верным успехам. И если бы при этом Хлопицкий и не достигнул бы некоторых целей, то, конечно, замедлил бы надолго открытие кампании со стороны русских, отдалил бы войну от владений Царства Польского и не лишился бы, но напротив, более приобрел бы средств для усиления своей армии. Но для исполнения этого предприятия надобно было иметь более решительный характер и обладать бóльшими военными дарованиями, нежели какие были у Хлопицкого. Из последующих мнений мнение Хржановского более других заслуживает внимания: оно доставляло возможность отрезать левое крыло от главных сил русской армии, нанести ей отдельное поражение и задержать Дибича на Буге. Но Хлопицкий не согласился и с этим, и Дибич на этот раз безнаказанно раздробил свои силы и направился к Варшаве по нескольким путям концентрически. Словом, со стороны Дибича это были маневры австрийцев, беспрестанно ими повторяемые, и если бы находился против него не только Фридрих II, или Наполеон, но даже Скржинецкий, Дибичу бы дорого пришлось поплатиться. Из этого видно, что польская война началась, так сказать, ошибками с обеих сторон, которые впоследствии со стороны Дибича не один раз повторялись и были главной причиной огромных потерь и продолжительности кампании.

Последствия тотчас же показали ясно невыгоду подобного направления русской армии; с самого перехода через границу наступили оттепели, дороги начали портиться, и Дибич, опасаясь, чтобы при продолжении оттепели не сделалась невозможной переправа через Буг, через три перехода изменил направление главных сил своей армии, поворотив влево, чтобы скорее переправиться на левый берег Буга, а именно: Литовский корпус должен был переправиться в Броке, а отряд цесаревича и 1-й пехотный корпус – в Нуре. 3-я пехотная дивизия присоединилась при этом к корпусу Палена, а отряд Мандерштерна должен был идти на Остроленку и оставить авангард князя Шаховского, который получил повеление следовать через Остроленку на Пултуск и Сиероцк. Дибич этим движением облегчил себе переход через Буг, сблизился с левым крылом, но уже являлся с главными силами против фронта польской армии и должен был наступать к Варшаве по такому пути, где на каждом шагу представлялись для неприятеля оборонительные позиции. Но главная здесь невыгода оказалась в направлении, данном правому крылу; оно осталось отброшенным на далекое расстояние, без всякой связи с главными силами, и армия, так сказать, при самом первом моменте лишена была содействия 20 000.

2-я гренадерская дивизия перешла границу в Сураже. Зальца и я слезли с лошадей и перешли границу пешком.

– Что-то ожидает нас? – сказал Зальца.

– Не знаю, – отвечал я, – но меня не томит дурное предчувствие.

– Я бы хотел, если останусь жив, – сказал Зальца, – быть переведенным в гвардейский Генеральный штаб и получить Анну на шею.

– А я, – заметил я ему, – быть переведенным в Генеральный штаб, получить Анну 3-й степени и не быть раненым, потому что тяжелая рана хуже смерти.

До 31 января мы имели одну дневку и были уже в 15 верстах от Нура. Полки, сделав переход, располагались на тесных квартирах в 6 или 8 деревнях; на случай тревоги назначались сборные пункты в тылу дивизии, а для дальнейшего следования сборные пункты выбирались впереди. Полки сходились туда к назначенному часу; на половине пути делали привал, и потом, приближаясь к ночлегу, расходились в стороны, по путям, указываемым батальонными адъютантами, которые съезжались каждый вечер ко мне и получали самые подробные наставления и даже наскоро набросанные карточки. Зальца предоставлял мне делать все эти распоряжения, и не столько по своей лености, сколько по доверенности, которою я у него пользовался. Переходы наши были довольно приятные: цесаревич со своим штабом ехал большею частью вместе с нами, впереди 2-й гренадерской дивизии, также верхом; часто вступал в разговоры, шутил, смеялся, но никогда, однако же, разговор его не касался до предстоящих действий; иногда он только интересовался узнавать от Зальца или от меня, хорошо ли полки размещаются по квартирам и радушно ли жители встречают русских; мы не замечали нерасположения жителей, потому что войска сохраняли большой порядок, и цесаревич, казалось, был доволен нашими ответами. От 2-й гренадерской дивизии на ординарцах у цесаревича был Екатеринославского полка подпоручик Чернышев; он часто смешил цесаревича рассказами, но порой и досадовал его своей игрой на фисгармонике; при этой игре лошадь цесаревича била задом, и он несколько раз, бывало, говаривал: «Чернышев! Опять! Я говорил тебе; вот увидишь, прикажу отнять у тебя эту глупую фисгармонику; а если, братец, – прибавлял он, уже шутя, – у тебя такая страсть к. музыке, то отъезжай сажень на сто в сторону и наигрывай себе сколько хочешь». Чернышев иногда повиновался, отъезжал в поле и, делая лансады на своем коне, наигрывал и заставлял цесаревича хохотать от души. 2-я гренадерская рота Екатеринославского полка составлена была из самых рослых людей целой дивизии, отличающихся огромными черными бакенбардами и усами. Цесаревич не раз любовался на эту роту, и Полуэктов каждый день приводил к нему двух фланговых гренадер; цесаревич приказывал их кормить своим обедом и отпускать им по бутылке шампанского, но они жалели, что это была не простая водка.

Бригадными командирами во 2-й гренадерской дивизии были генерал-майоры: в 1-й – Чеодаев, во 2-й – Бушен и в 3-й – Фрейганг. Дивизионная квартира останавливалась с полком принца Павла Мекленбургского, потому что командир полка, полковник Циммерман, был с нами в артели. Полуэктов, постоянно ласковый, нелюбим был своими адъютантами; они не позволяли ему даже останавливаться с нами на одной квартире, когда ему этого хотелось, и провожали его словами: «У вас есть своя квартира, ваше превосходительство, и лучше нашей; зачем же стеснять нас». Правда, нельзя было отчасти и не отказывать ему, потому что он, помещаясь сначала скромно, через несколько минут овладевал всею комнатою или хатою, приглашая расположиться здесь же генерала Фрейганга, и оставлял по несколько часов приходящих к нему по службе офицеров, говорил без умолку, никому не давал отдыхать, а иногда, удерживая приходящих обедать, поглощал с ними весь наш обед и оставлял нас голодными. На привалах и ночлегах находившиеся при каждом из нас казаки доставали фураж очень исправно; провизию можно было закупать, и мы не имели ни в чем недостатка. Каждый день нам казалось, что мы встретим неприятеля, предполагали уже видеть на высотах его аванпосты и за горами двигающиеся войска, но вынимали зрительные трубы и разочаровывались.

30 января вечером, когда мы расположились на ночлег и Зальца с Полторацким отправились в главную квартиру, получена была диспозиция, «чтобы войска на следующий день шли со всеми военными предосторожностями, ружья были бы заряжены и боевые патроны в готовности, чтобы при встрече с неприятелем не быть приведенными в замешательство от нечаянности». Я принес к генералу Полуэктову диспозицию и прочел ее.

– Сходи, братец, за картой, да пошли попросить ко мне Петра Ивановича Фрейганга; я сделаю свои распоряжения.

– В диспозиции объяснен порядок следования войск, – заметил я, – а в остальном, вероятно, сам цесаревич приедет распорядиться.

– Вот тебе! А я-то что?

Я пришел снова с картой и по приказанию Полуэктова разложил ее на столе перед его кроватью, на которой он лежал уже раздевшись.

– Что, что такое, Борис Владимирович? – спросил, почти вбежав, генерал Фрейганг.

– Ну, Петр Иванович, – сказал своим обыкновенным басом, с важною расстановкою, Полуэктов. – Готовься! У нас завтра генеральное сражение.

– Как! Что?

– Да так, неприятель со своей армией намерен нам преградить переправу через Буг, и авангард его переброшен уже на эту сторону.

– Как же, а я слышал, что наши разъезды были в Нуре.

– Вздор! Как туда зайти нашим разъездам, когда там неприятельский авангард; вот диспозиция – посмотри.

– Помилуйте, Борис Владимирович, да в диспозиции этого ничего нет, – заметил я.

– Э! Братец, что ты знаешь! Ведь ты еще не бывал в кампании.

– Как же, ваше превосходительство, – перебил Фрейганг, – а мои карабинеры в 8 верстах от Нура и на квартирах? На них могут напасть врасплох; позвольте же мне поспешить распорядиться, я их соберу; какие теперь квартиры!

– Да, да, Петр Иванович, поспеши!

– Для чего же тревожить войска до времени, – заметил я, обращаясь к Фрейгангу. – За это может достаться, когда узнают.

– Толкуйте, батюшка! Нет, тут зевать нечего; прощайте, Борис Владимирович.

– Прощай! Господь тебя благословит, золотой мой, увидимся ли еще, переживем ли завтрашний денек, Бог весть!

– Ну, попорет же теперь Петр Иванович горячку, – заметил Полуэктов, смеясь, когда Фрейганг поспешно вышел.

– И встревожит напрасно войска.

– Нет, братец, полковые командиры догадаются, что это шутка.

– Какие угодно вашему превосходительству отдать приказания; пора разослать диспозицию.

– Где Нур?

Я показал на карте.

– А дорога к Нуру?

– Вот она.

– Так хорошо же, ступай спать.

– А приказания?

– Ну, разумеется, послать диспозицию бригадным командирам, как следует.

– Только?

– Да, да, а там я что-нибудь придумаю, – проговорил Полуэктов, почти засыпая.

На другой день, 31 января, мы двинулись к Нуру. Генерал Фрейганг действительно собрал свои полки и с двух часов утра держал их под ружьем.

– Видите, Борис Владимирович, – сказал с досадой Зальца, – вот ваши шутки!

– Что ж с ним делать, братец? Ведь мог же он видеть из диспозиции, что я посмеялся.

И в самом деле, Фрейганг был в твердом убеждении, что в Нуре неприятельский авангард, и тогда только разуверился в этом, когда, вступя в Нур, он нашел там всю главную квартиру и весь штаб цесаревича.

Когда мы в Андржеево имели дневку, 1-й пехотный корпус, поворотив влево и сделав форсированный марш, следовал уже впереди нас. Придя в Нур, мы увидели, что полки 1-го корпуса, спускаясь с довольно крутого берега, тянулись по льду через Буг на левый берег; идти густыми колоннами было запрещено, потому что нельзя было надеяться на прочность льда и по сторонам дороги образовались уже сильные полыньи. Сверх того, для безопасности следования артиллерии лед был застлан соломой. Нам должно было дожидать; гренадеры составили ружья, а мы расположились несколько в стороне от переправы, на высоком крутом правом берегу, чтобы позавтракать. К нам присоединились адъютанты цесаревича и начальник его артиллерии, генерал-майор Герштенцвейг. Герштенцвейг держал себя с нами совершенным товарищем, и, умный и словоохотливый, он был часто душой нашей беседы.

– Вот, господа, – говорил он, – мы заключаем теперь братский союз на биваках, скрепим его в бою, и тогда надобно, чтобы какие бы ни были перемены с каждым из нас в жизни, мы должны встречаться всегда товарищами.

Около часу пополудни гренадеры переправились через Буг, и согласно с полученным поведением, пройдя версты четыре до первой ближайшей деревни, расположены были в резервном боевом порядке на биваках, где приказано им разложить огни и варить кашу.

Через четверть часа казак подал Зальцу запечатанный пакет. Это была новая диспозиция от Нейдгарта, в которой предписывалось тотчас же выступить с бивака и, пройдя вперед восемь верст, расположить полки дивизии по-прежнему в нескольких деревнях. Следовательно, с трудом добытые солома и дрова остались бесполезными. Мы выступили часов в 6 вечера и уже поздней ночью прибыли на квартиры. Дорога пролегала через густой сосновый бор, пересеченный другими дорогами. Ночь была темная, и потому мы с Зальцем беспрестанно боялись сбиться с настоящей дороги.

По диспозиции на следующий день 6-му корпусу, переправившемуся через Буг в Броках, приказано войти в связь с 1-м корпусом и составив, так сказать, основание главных сил, наступать на Ливец, ниже Венгрова; 1-му корпусу следовать на Венгрово, а отряду цесаревича и корпусу Витта по дороге на Соколов. Главнокомандующий, кажется, ожидал, что Хлопицкий сосредоточит все свои силы на левом берегу Ливеца и примет сражение, но этого не случилось. Хлопицкий, введенный в заблуждение первым направлением Дибича, перевел было главную свою квартиру в Яблону, Шембека подвинул к Сиероцку, Круковецкого – к Пултуску, а авангарду Круковецкого приказал даже направиться к Остроленке, но, уверившись скоро в своей ошибке, возвратил все войска на прежние места, сам опять приехал в Окунев и не отступал от своего плана дать сражение только под самой Варшавой. Поэтому авангард 1-го корпуса под начальством Сакена занял Венгров и, выставив шесть орудий против двух польских орудий и батальона пехоты, оборонявших переправу, принудил, после нескольких выстрелов, отступить этот отряд и перешел на левый берег; таким же образом перешел и авангард 6-го корпуса, под начальством Влодека, близь Старовица. Гренадерские полки Муравьева направлены к Каменчику; 6-й корпус расположился в Корытницах, авангард Влодека выдвинут к Пневнику; 1-й корпус между Венгровом и Ливом, авангард Сакена впереди м. Лив, по дороге к Калушину. Граф Витт в Соколове и отряд цесаревича между Стердынем и Соколовым.

Итак, когда главные силы русской армии находились около Лива и Венгрова, правое крыло армии, под начальством князя Шаховского, вступало еще только в Августово; левое крыло: Гейсмар был на пути от Лукова к Розе, а Крейц от Пяски к Люблину. Дибича обмануло его ожидание. Поляки не приняли сражения на реке Ливеце, и он дал повеление на 2 февраля: 1-му и 6-му корпусам оставаться на дневке, Витту перейти к Мокобадам, а отряду цесаревича к Осухожебры. Дневка 1-му и 6-му корпусам сделана была как для того, чтобы дать войскам, утомленным форсированными маршами, отдых, так и для того, чтобы дать возможность присоединиться обозам, резервной артиллерии и транспортам, следовавшим за армией. Переправа через Буг по льду, по причине сильной оттепели 1 февраля, сделалась уже невозможной и потому 2 февраля приступлено было к прорубанию льда и наведению понтонного моста, но работа шла довольно медленно. 1-й и 6-й корпуса оставались на месте, и только один резерв подвигался к Седлецу. Это была первая неудача, встреченная Дибичем; быстрота движения армии прекратилась, и главнокомандующий, опасаясь, чтобы, в случае замедления движения транспортов и переправы их, войска не остались без продовольствия, приказал сохранять находящийся в ранцах пятидневный запас сухарей и продовольствовать войска правильным сбором запасов, т. е. реквизицией. Для этого при расположении на тесных квартирах во время переходов назначался для каждой дивизии особый район, который дивизионные квартирмейстеры обязаны были разделять между полками поровну.

Это была первая реквизиция, вынужденная необходимостью, которая имела весьма вредное влияние на ход самой кампании. Войска, сохранявшие до того времени строгий порядок, не возбуждали негодования жителей, и жители смотрели на русских солдат не так, как на неприятелей; но со введением реквизиции их мнение скоро изменилось.

Нечаянная оттепель выставлена была главным препятствием, встреченным главнокомандующим в исполнении своих преднамерений, но, кажется, причины препятствий надобно искать глубже. Западные губернии, объявленные с небольшим за месяц на военном положении и бедные лошадьми, не могли снаряжать больших транспортов, необходимых как для своза запасов в пограничные пункты, так и для постепенного их доставления за армией, двигающейся с быстротой; и не от оттепели, затруднившей переправу через Буг, начал оказываться недостаток в продовольствии, но от малых подвозов. Притом главные магазины находились в Белостоке и Гродне, и изменение в направлении армии отдалило их на значительное расстояние. И потому реквизиция была следствием недостатка в хорошо обдуманном и прочно устроенном основании действий. И если Дибич может подвергнуться некоторому осуждению за первое, то второе, т. е. прочное устроение, от него не зависело. Обстоятельства требовали и немедленного открытия действий, и быстроты движений, а при этих условиях трудно было заботиться об устроении прочного основания. Дибич, как кажется, надеялся помочь этому недостатку деньгами, закупая продовольствие в самом Царстве Польском, богатом хлебными запасами; но денег, несмотря на нетерпеливое его ожидание, не высылали к нему из Петербурга, и окружающие его часто слышали, как он говорил с особенною досадою: «Без денег воевать нельзя; чтó я могу сделать без денег».

По диспозиции 3 февраля наша дивизия должна была пройти Седлец и, следуя по шоссе, расположиться верстах в 6 за городом, также по деревням. Ночью со 2-го на 3-е мы слышали вправо довольно сильную канонаду, и на другой день узнали, что Скржинецкий сделал ночное нападение на авангард Влодека при Пневнике, привел в тревогу весь 6-й корпус и, забрав до 60 человек пленных, отошел снова к Добре. В эту же ночь в авангарде Сакена шарахнулись лошади, оторвались от коновязей и несколько лошадей пропало. Седлец был уже занят накануне отрядом Анрепа; находившийся там дивизион польских улан отступил по направлению к Калушину. Мы вступили в Седлец 3-го, рано поутру.

Седлец – чистенький и хорошенький городок, построенный на ровной, открытой местности, но немноголюдный. Нам хотелось остаться в городе отобедать, но так как цесаревич был уже в Седлеце и занял большую корчму при самом выезде из города, на той улице, по которой должна была проходить дивизия, то мы не смели отлучиться от своих мест, и весь штаб ехал впереди дивизии. При выходе из Седлеца мы увидели по шоссе густую пыль, и вскоре перед нами явились верхами генерал-адъютант барон Гейсмар, обвязанный по сюртуку красной шалью, и генерал Насакин, его начальник штаба.

– Куда вы идете? – спросил живо Гейсмар, остановив на всем скаку свою лошадь перед Полуэктовым.

– Вперед, и стану на квартирах за Седлецом.

– Куда вперед! Какие квартиры! Я генерал Гейсмар, начальник летучего отряда, или левого крыла.

– Знаю.

– Я разбит, я отступаю; здесь на носу неприятель.

– Если вы разбиты, – заметил важно и хладнокровно Полуэктов, – то я еще не разбит; если вы отступаете, то из этого не следует, что и мне должно отступать с целой дивизией гренадер; а когда неприятель точно на носу, как вы говорите, то на квартирах я не стану. Расположите полки, – прибавил он, обращаясь к Зальца и ко мне, – на позиции впереди города, а я спрошу приказания Его Высочества.

– А Его Высочество здесь, – перебил Гейсмар.

– Здесь, налево, в корчме – поедемте к нему.

– Ваше превосходительство! Позвольте и мне с вами, – спросил Зальца, – а дивизию расположит Неелов; может быть, нужно будет тотчас же отдать приказания.

– Хорошо, поедем.

Все поворотили к корчме, занимаемой цесаревичем; дивизия продолжала идти, а я поскакал вперед по шоссе за город, чтобы выбрать позицию. Здесь я встретил отряд Гейсмара, отступающий в совершенном беспорядке: изнуренные лошади, покрытые пылью и пеной, усталые лица солдат, из которых многие были окровавлены и едва держались на лошадях, артиллерийские лошади без орудий; несколько экипажей, нагруженных ранеными и убитыми, и все это составляло нестройную толпу, впереди которой на полных рысях ехал седой генерал-майор Пашков.

– Откуда вы? – спросил он меня.

– Из 2-й гренадерской дивизии.

– Где она?

– Вот голова колонны выходит из города, а за нею следует и гвардейский отряд цесаревича.

– Где генерал Гейсмар?

– Поехал к Его Высочеству.

– Слава Богу! Так, стало быть, мы можем остановиться. Стой! – скомандовал он. – Спешиться и отдыхать! Здесь гренадеры.

Долго задумываться над выбором позиции было некогда, тем более что, по уверению Пашкова, неприятель был недалеко. Местность перед городом была открытая, ровная и спускалась лишь самой легкой покатостью к небольшому ручью Мухавцу, протекающему впереди. Я взял жалонеров, построил их в резервный порядок по обеим сторонам шоссе, и дивизия вскоре заняла свое место. Отряд Гейсмара располагался за гренадерами и состоял из двух полков, Виртембергского и Переяславского конно-егерских; другие два полка отступали, как говорили, по другой дороге и вовсе не потерпели поражения. Долго еще тянулись отсталые кавалеристы на раненых лошадях; командир одного из полков, полковник Новосильцев, лежал в коляске мертвый, проколотый насквозь в грудь пикой. Картина была самая неприятная: стон раненых, отчаяние отряда, все это было и грустно, и тяжело. Сойдя с лошади, я вступил в разговор с генерал-майором Пашковым.

– Я делал все наполеоновские кампании, – говорил он, – бывал в самых жестоких сражениях и всегда дивился храбрости русских, но подобного случая никогда не видывал; лучше бы не пережить его!..

Слезы текли ручьями из его глаз при этих словах, и эти слезы генерала, поседевшего в боях, красноречивее всех слов говорили о происшедшем.

Каждый из офицеров подходил, рассказывал о частностях сражения, оправдывался за себя, но все сознавались, что дело было неудачно. Один только фейерверкер, спасший, как говорили, четыре орудия своей находчивостью, посреди этих смущенных лиц расхаживал с каким-то торжествующим видом.

Я после имел случай снимать это поле сражения; из рассказов вывел было довольно ложное заключение об этом деле; но теперь, разобрав и сравнив все обстоятельства и слухи, убедился, что дело генерала Гейсмара состояло в следующем: генерал Гейсмар с дивизией конных егерей, составляя правую колонну левого крыла армии и получив повеление прикрывать собой левый фланг главных сил, продолжал свое следование из Лукова на Розу и Серочин к Латовичу, в том предположении, что главные силы также двигаются на Добре и Калушин, и никак не подозревая, что движение главных сил на время приостановлено, и что он вдается уже в расположение неприятеля. Может быть, в этой уверенности, Гейсмар успел бы достигнуть не только Латовича, но даже и Шеницы, и тогда бы был отрезан войсками Зимирского, если бы одно обстоятельство не ускорило развязку и не объяснило ему настоящее положение дел. Четвертые батальоны и резервные эскадроны польских войск, образовавшие собою десятитысячный резерв, заключавший в себе отряды, назначенные действовать на верхней Висле, были расположены на левом берегу Вислы у Горы и состояли под начальством генерала Клицкого. Клицкий, получив повеление, по возможности, препятствовать наступлению левого крыла русской армии и стараться разделить Гейсмара с Крейцем, выслал шеститысячный отряд Дверницкого из 16 эскадронов, 3 батальонов при 6 орудиях на правый берег.

Дверницкий перешел Вислу по льду в Мнишево у устья Палицы, двинулся на Зелехово, но, узнав там о следовании Гейсмара на Серочин, направился на Сточек, чтобы преградить ему путь отступления и вступить с ним в бой. Гейсмар, с своей стороны, достигнув Серочина и получив известие от пленного, что Дверницкий находится с незначительным числом войск в Сточеке, решился обратиться назад и разбить его. Для этого, оставив 2-ю бригаду: Арзамасский и Тираспольский полки, в Серочине и расположив их там в боевом порядке, Гейсмар двинулся к Сточеку двумя колоннами: в правой генерал Пашков с Переяславским полком и 6-ю орудиями по прямому пути от Серочина; сам он, в левой, с Виртембергским полком и 6-ю же орудиями – на Точиску. Дверницкий, заметив движение Гейсмара двумя колоннами с высот Сточека, расположил свои войска, переведенные на правый берег ручья, против дефиле, из которых должны были дебушировать войска Гейсмара, следующим образом: артиллерию на высотах для обстреливания дорог, пехоту в кареях у подошвы высот, шесть эскадронов улан против колонны Пашкова, восемь эскадронов конных егерей против колонны Гейсмара и два эскадрона в резерве. Гейсмар надеялся легко разбить Дверницкого, как потому, что считал его отряд менее значительным, так и потому, что Дверницкий, принимая бой на местности вовсе неудобной для действия кавалерии и имея в тылу ручей, через который можно было проходить по одной только гребле при Сточеке, в случае отступления своего подвергнулся бы истреблению до последнего человека. Но случилось противное. Пашков приблизился первый, и после непродолжительной канонады с обеих сторон Переяславский полк пущен в атаку; но при встрече этой атаки уланами, вспомоществуемыми огнем пехоты, переяславцы столпились, обратились назад, и никакие усилия Пашкова не могли остановить их; два орудия достались в руки неприятеля, а с остальными четырьмя орудиями фейерверкер решился проехать по льду, покрывавшему болото; к счастью, лед сдержал, он пробрался между кустами, въехал в интервал отступающих и спас эти орудия. Опрокинув Пашкова, Дверницкий обратился против Гейсмара. Виртембергский полк также был пущен в атаку, но отбит и отступил, бросив свою артиллерию, и еще шесть орудий достались в руки неприятеля. Потеря простиралась у Гейсмара до 300 человек убитыми, ранеными и пленными, со стороны Дверницкого до 100 человек; потери Гейсмара были бы еще значительнее, если бы Дверницкий мог преследовать отступавших; но он, опасаясь двигаться к Серочину, где находилась еще свежая бригада, и довольный своими успехами, направился к Висле, перешел ее по льду и присоединился к Клицкому.

Известие об этой победе произвело большую радость в Варшаве, и приобретение восьми орудий для поляков, нуждавшихся в артиллерии, было приобретением действительно важным. Гейсмар, вместо того чтобы, подкрепившись свежей бригадой, направиться вновь против Дверницкого и стараться новым боем возвратить потерянное, до того был расстроен этой неудачей, что немедленно же начал отступать к Седлецу, боясь, чтобы войска Зимирского, находившиеся у него на фланге, не отрезали ему отступления. Свежая бригада отступила по другой дороге… Причины этой неудачи надобно искать в том, что конных егерей только перед самой войной вооружили пиками, наконечники были доставлены из комиссариата; но выделкою древок должны были озаботиться сами полковые командиры на походе; по недостатку средств и времени, древки сделаны были кое-как и солдаты вовсе не обучены владеть пиками. Получив приказание атаковать, они пустились смело, но, не надеясь на новое свое оружие, начали бросать пики и вынимать сабли; это произвело сначала остановку в атаке, потом замешательство и, наконец, было главной причиной неудачи.

Через час приехал на биваки Полуэктов.

– Что нового? – спросил я его.

– А вот узнаешь, подожди, – сказал он, слезая с лошади. – Цесаревич хотел непременно отступить за Седлец, уверяя, что там прекрасная позиция; Курута сказал «по мне пожалуй»; согласились и мы, но Данненберг встал и объявил решительно, что отступать не должно, что поляки займут Седлец и нам придется платить за него кровью, и что Его Высочество не имеет права отступать, потому что это может быть несогласно с видами главнокомандующего. Цесаревич принял мнение Данненберга, послали дать знать в главную квартиру, а до того будем стоять здесь.

При этом Полуэктов рассказал весьма замечательный анекдот с казаком, и этот анекдот подтвердили другие. В совете у цесаревича разговор был сначала на французском языке, и потом как-то незаметно перешел на русский. Казаки, державшие шинели, стояли у дверей в той же корчме. Генерал Гейсмар, рассказывая Его Высочеству о своем деле и желая несколько уменьшить неудачи, прибавил: конечно, я потерпел поражение, но зато и неприятель до такой степени напугался, что без оглядки побежал к Варшаве.

– Никак нет, ваше превосходительство, это неправда, – прервал казак Гейсмара.

– Как неправда! Молчи! – сказал Гейсмар.

– Я не смею молчать при великом князе, – сказал казак. – Отчего же бы полки были так расстроены?

Гейсмар хотел еще его остановить, но цесаревич подозвал казака, и он объяснил ему все дело с подробностью.

– Ты будешь теперь состоять при мне, – сказал цесаревич.

– Нет, Ваше Высочество, – возразил казак, – я начал с генералом кампанию, позвольте же с ним и кончить.

– Генерал Гейсмар не будет тебе благодарен за эти известия.

– Никак нет-с, генерал благородный человек.

Все были довольны казаком, цесаревич приказал ему дать несколько червонцев, а Гейсмар после Гроховского сражения наградил его Георгиевским крестом и не расставался с ним во всю кампанию.

Скоро приехал и Зальца.

– Поедемте! – сказал он мне. – великий князь приказал сделать небольшую рекогносцировку, чтобы открыть, где неприятель. Ливен уже поехал по дороге на Скуржев.

Зальца отправился прямо по шоссе, а я на д. Игане и далее. Проехав перелесок, я заметил близ д. Домбровок густую пыль и вскоре мог различить строящиеся там войска; хотел высматривать долее, но высланные неприятелем разъезды стали приближаться к опушке; я поспешил назад и съехался на шоссе с Зальцом.

– Что вы заметили? – спросил я его.

– Шоссе занято ведетами, проехать далеко нельзя, но, кажется, не видать нигде больших масс.

Я рассказал ему свои наблюдения. При въезде в Седлец попался нам и Ливен; он также встретил неприятельские разъезды, и мы вместе вошли к цесаревичу. Но лишь только объяснили ему наши открытия, как отворились двери и явился в корчме граф Толь.

– Здравствуйте, Ваше Высочество, – сказал он, сделав легкий поклон. Что это, генерал Гейсмар!........................ Потерять восемь орудий! Это значит первый блин комом. Вас, сударь, не жалко, да жалко то, что первая неудача может иметь неблагоприятное влияние на дух наших войск и ободрит поляков. Я еще с вами поговорю. Где неприятель? – прибавил он, обратясь к нам.

Ливен и Зальца объяснили ему наши поездки и замечания.

– Есть с вами карандаши и бумага? – сказал Толь.

– Есть, ваше сиятельство.

– Ваше Высочество, позволите им занять край стола? Пишите! «По воле главнокомандующего, отряд его императорского высочества государя цесаревича и корпус графа Витта поступают под команду начальника Главного штаба графа Толя; войска выступают завтра в шесть часов по направлению к Калушину в следующем порядке: впереди следует генерал Пиллар с уланской бригадой, за ним 2-я гренадерская дивизия, за ней кирасиры; гвардия Его Высочества остается пока под Седлецом; генералу Гейсмару будут отданы особые приказания. При генерале Пилларе находится Генерального штаба капитан Траскин, при 2-й гренадерской дивизии Зальца, а если приказано будет разделиться 2-й гренадерской дивизии на две колонны, то при правой находится Неелов». Ступайте и распорядитесь! Остальные приказания получите на походе.

Гейсмара, как говорили, граф Толь послал снова к Серочину, где, по его уверению, оставался еще Дверницкой, чтобы разбитием Дверницкого поправить предшествовавшую неудачу. Переяславский полк поручен полковнику Анрепу, чтобы восстановить в этом полку упавший дух. Словом, 2 февраля ознаменовалось неудачами, а 3 февраля Дибич разбирал действия Влодека и Сакена, а Толь – Гейсмара.

Вперед выдвинута тотчас же бригада Пиллара, но это, однако же, не избавляло нас от выставления аванпостов; мне пришлось много поездить верхом, чтобы расставить цепь, и я возвратился утомленный. Ночь, проведенная под Седлецом, была первой ночью, проведенною нами на биваках. Вот, говорили мы между собою, мы жаловались, что назначены в резерв, но случилось иначе, мы попали в авангард и почти первые повстречались с неприятелем.

На другой день дивизия выступила еще до свету. Несколько верховых обогнали наш штаб.

– Кто это? – спросил один из них громким голосом, и по голосу я узнал Толя.

– Я, – отвечал Полуэктов.

– Кто?

– Я.

– Кто я? Говорите фамилию.

– Полуэктов.

– Ну, так, генерал, и извольте отвечать, когда вас спрашивают, – сказал он, поскакав далее.

Начало скоро светать, мы шли и ожидали на каждом шагу встретить неприятеля; но, пройдя около 14 верст, когда мы приблизились к д. Поляки, выехал нам навстречу граф Толь.

– Здесь остановить дивизию впредь до моего приказания, – сказал он, обращаясь к Зальца, – и расположить полки так, чтобы, в случае надобности, можно было и удержать на этой позиции неприятеля.

Ко 2-й гренадерской дивизии, по неприбытии ее артиллерии, прикомандировано было из Седлеца 12 конных гвардейских орудий. Мы с Зальцем расположили два орудия для обстреливания шоссе, два орудия для обстреливания другой дороги, отделяющейся влево, восемь оставили в резерве; разместили полки в боевом порядке, сообразно с местностью вытянули цепь аванпостов. Дивизионный штаб расположился в деревне – это была первая боевая позиция, где артиллерия стояла с заряженными орудиями и зажженными фитилями; пехота с ружьями, хотя составленными в козлы, но готовая при малейшей тревоге стать под ружье и выслать застрельщиков. Эта позиция казалась нам чем-то грозным. С радостью мы посматривали друг на друга, думая, вот, наконец, настанет и бой. А Зальца и я гордились перед штабом искусным расположением войск на позиции, обдумывали, соображали все мелочи, как войска должны будут действовать, и давали наставления полковым командирам. Один только полковник Циммерман был не в духе и говорил, что его томит дурное предчувствие.

Уланы Пиллара выдвинуты к Ягодне, кирасиры остались при Ополе, а гвардия цесаревича при Седлеце; войска, таким образом, были расположены эшелонами. Мы не понимали, почему в этот же день Толь не повел нас далее; но он в этот день хотел только выдвинуть свои войска на одну высоту с 6-м и 1-м корпусами, которые оставались на тех же местах в ожидании окончания устройства переправы через Буг и прибытия транспортов. Скржинецкий по-прежнему стоял у Добре, Зимирской – у Калушина и для связи войск Скржинецкого и Зимирского выслан небольшой отряд к Зимноводы.

5 февраля должно было окончиться почти трехдневное бездействие главных сил русской армии, и она должна была снова начать решительное наступление. Войсками правого крыла главных сил начальствовал сам Дибич, войсками левого – Толь. Розен должен был направиться на Добре и Станиславов, Пален 1-й – по дороге от м. Лив к Калушину, а Толь – по шоссе, также к Калушину. В отряде Толя четыре гренадерских полка получили приказание принять вправо, выйти полями на дорогу из Сухи в Калушин к Тржебуче и составить правую колонну. Уланам Пиллара, кирасирам и гвардии цесаревича – образовать среднюю колонну и следовать по шоссе, а генералу Фрейгангу с двумя карабинерными полками двинуться влево от шоссе и, пройдя лесами, выйти к Ендржееву в тыл войскам Зимирского, занимавшим Калушин. Выступили мы довольно рано; Зальца, основываясь на приказании графа Толя, данном в Седлеце, отправил было меня с гренадерами, а сам поехал к Фрейгангу, но вскоре возвратился к гренадерам, потому что карабинеры присоединились к отряду Гейсмара, у которого находился генерал-майор Насакин. Каким образом явился здесь Гейсмар? Не знаю, но, вероятно, направление его на Серочин не состоялось, потому ли, что уже вся армия предприняла наступательное движение, или потому, что убедились, что Дверницкого в Серочине уже давно нет. Гренадеры в боевом порядке дошли до Тржебуча, но здесь мы должны были свернуть их в густую колонну, чтобы пройти через селение и лес, находящийся за селением. Пан, встретивший нас перед Тржебучею, кланялся униженно Полуэктову, рассказывал, что поляки стоят в Калушине и намерены там принять бой, и заключил свои рассказы желанием нам полной победы над поляками. Он до того показался нам жалок и презрителен, что мы не хотели даже поддерживать с ним разговор. Вступив в лесное дефиле, мы с Зальцем сообразили, как скорее развернуть войска, отдали нужные приказания полковым командирам и вызвали на всякий случай вперед застрельщиков. Мы были твердо убеждены, что неприятель преградит нам выход из дефиле, но этого не было. Войска проходили лес беспрепятственно. Когда лес стал становиться реже, Екатеринославский и Киевский полки начали принимать постепенно вправо от дороги, Мекленбургский и Виртембергский влево; артиллерия шла по самой дороге. Екатеринославский и Мекленбургский полки должны были составить первую линию, Киевский и Виртембергский – резерв, а на случай нужды и вторую линию.

При выходе из дефиле перед нами открылось м. Калушин, находящееся на ровной местности не более как в версте; за ним высились горы, покрытые лесом. В самом местечке заметно было движение войск, а на горах перед лесом стояли довольно значительные массы, стройно, спокойно, в ожидании нашего приближения. Солнце, выплывшее из-за туч, осветило горы, и оружие польских войск заблестело от лучей его. Картина была прекрасная! С минуту мы с Зальцем стояли и смотрели на неприятельские войска, и никакое неприятное чувство не закрадывалось в душу; напротив, на сердце было что-то радостное. Между тем, наши полки выходили, занимали места и восемь орудий въезжали в интервал между полками первой линии; из Калушина не делали по нам ни одного выстрела, и это ясно доказывало, что вал местечка был занят одной пехотой без артиллерии; влево показывалась на шоссе колонна, и справа, совершенно неожиданно для нас, появилась голова колонны 1-го пехотного корпуса; словом, по всему было видно, что если бы неприятель вздумал удерживаться в Калушине, то он мог бы быть обхвачен со всех сторон. И потому генерал Зимирский предположил постепенно отступать и отделил от себя один батальон и четыре эскадрона с двумя орудиями, которые должны были по оставлении Калушина двигаться на Якубово и сохранять связь со Скржинецким. В это время слева от нашей дивизии показался граф Толь с адъютантами.

– Прекрасно, – сказал он с обыкновенным своим хладнокровием, – прекрасно! Я думал, что средняя колонна выйдет прежде, но вы не шли, а летели; войска строятся в порядке и без суматохи. Где у вас какие полки? – спросил он, обратясь к Зальца.

Зальца рассказал ему.

– Когда станете занимать Калушин, полки правого крыла пусть идут вправо по улице и очищают Калушин, а полки левого крыла прямо; остальные приказания получите на походе. Теперь же живо! Неелов!.. Возьмите четыре орудия, скачите с ними к заставе, поставьте их на картечный выстрел и открывайте огонь. Вы, Зальца, прикрывайте его цепью стрелков, а я прикажу полкам наступать вслед за вами. Начинайте!

Я быстро подскакал к батарее.

– Четыре орудия с правого фланга, за мной! – И мы помчались. – Стой! Открывайте картечный огонь!

Раздался выстрел, другой, третий, цепь приблизилась, из-за вала местечка закипел ружейный огонь, цепь отвечала тем же, а назади раздались барабаны и первая линия колоннами к атаке, склонив ружья на руку, мерными шагами подвигалась вперед. Минут через десять огонь на валу стал слабее; неприятель начал отступать и наша цепь взобралась на вал.

– Вперед же, – сказал я артиллерийскому офицеру, – мы будем и там прикрыты цепью.

Орудия взяли на передки, мы вскочили в заставу, снова снялись с передков, сделали еще несколько выстрелов по отступающим неприятельским колоннам, и через четверть часа все местечко уже было занято. Неприятель, оставив Калушин, пристраивался к войскам, стоящим перед лесом, на высотах за речкой; лес перерезывался шоссе, ведущим из Калушина к Варшаве, и скоро стало заметно, что неприятельские войска начинают стягиваться к шоссе. Сначала мы не понимали причины такого быстрого оставления сильной позиции, но направление Гейсмара и Фрейганга скоро объяснило нам дело.

– Как же, братец, – сказал Полуэктов, – когда мы прошли Калушин, Екатеринославский и Киевский полки отделились; нам надобно их присоединить.

– Вероятно, это нужно, – заметил я. – Граф Толь сказал, что мы все приказания будем получать на походе.

– Нельзя, любезный! Поезжай скорее, спроси! Он мог позабыть.

– Этого быть не может.

– Ну, да поезжай же, тебе говорят, – перебил с досадой Полуэктов.

И я с досадой поскакал в Калушин. Выскакав на площадь, я увидел стоящих посреди площади верхами цесаревича и Толя. У кого спросить? Толь командует отрядом, но цесаревич наш начальник непосредственный, старее Толя и брат Государя. Но долго раздумывать было, однако же, некогда; я ударил коня своего нагайкой, быстро подлетел к ним, остановился, и, смотря на обоих, спросил, ни к кому не относясь особенно.

– 2-й гренадерской дивизии при атаке м. Калушина приказано было разделиться на две колонны: правая направлена по улице, ведущей на Станиславов, левая по улице, ведущей на Минск. Местечко Калушин взято; нужно ли теперь соединиться обеим колоннам вместе и следовать по одной какой-либо дороге, или идти по тем же направлениям не соединяясь?

– Идти по тем же направлениям, не соединяясь, – сказал Толь утвердительным голосом.

Возвратясь к Полуэктову, я нашел, что полки уже начали спускаться по пологой покатости к речке; застрельщики, так как мост был разобран, перебирались через речку вброд. Неприятельская артиллерия открыла огонь, и ядра, и гранаты, со свистом и шипением проносясь над нашими головами, невольно заставляли каждого из нас, как новичков, преклонять пред ними головы. Каждый был уверен, что наклоняясь, он не спасет себя от ядра или картечи, но, тем не менее, надобно получить большую привычку, чтобы не наклоняться. Все наши действия в этот день походили более на искусный и приятный маневр, нежели на сражение; раненых во всей дивизии было 12 человек солдат и один офицер, которому здесь же граф Толь надел орден Св. Анны 3-й степени с бантом. Но дело еще не кончилось; польские войска хотя отступили, но часть их занимала еще высоты перед лесом; артиллерия также продолжала действовать.

– Поставьте и нашу батарею на эту возвышенность; вот впереди местечка, – сказал Зальца, – и будем им отвечать.

Я поставил восемь орудий; но лишь только орудия хотели открыть огонь, как перед самой батареей явился цесаревич.

– Ваше Высочество! – сказал я почтительно, подъехав к нему, – вы изволите стоять перед орудиями, батарея должна открыть огонь.

– А! Спасибо! – проговорил он, отъезжая в сторону.

Он мне показался чрезвычайно грустным и мрачным.

Орудия нашей батареи не успели еще сделать и по два выстрела, как неприятельская артиллерия снялась с позиции и все остальные польские войска начали отступать. Мы смелее двинулись вперед; перейдя речку, взошли на высоты и, предшествуемые цепью стрелков, вступили в лес; для того же, чтобы менее терпеть от двух неприятельских орудий, при постоянном отступлении обстреливающих шоссе, приказали полкам принять направо и налево и двигаться по довольно редкому сосновому бору. Наша артиллерия следовала за войсками, не имея возможности, поднимаясь в гору, отвечать на выстрелы польской артиллерии. Ядра и гранаты взрывали по шоссе песок и дробили каменья. Мы пробирались также по лесу; но Поливанов, заметив, что цесаревич едет задумчиво прямо по шоссе, доложил ему, что он подвергает себя напрасной опасности. Цесаревич поблагодарил Поливанова, отъехал в сторону, и найдя в лесу раненых поляков, вступил с ними в разговор, хвалил их храбрость, спрашивал, вспоминают ли они о нем, приказал подать им помощь.....................

Перестрелка в цепи застрельщиков становилась слабее, неприятель отступал быстро. Выйдя на обширную поляну, где находились ендржеевские корчмы, Полуэктов дал приказание дивизии остановиться и отдыхать; ни цесаревича, ни Толя с нами не было.

– Помилуйте! – сказали мы в один голос. – Нам приказано идти вперед и преследовать, мы не имеем права остановиться.

– Исполняйте мои приказания, – строго заметил Полуэктов.

Мы замолчали; полки своротили с дороги и остановились; хвост неприятельской колонны скрывался за лес, а Полуэктов отправился в корчму и приказал варить себе картофель. Через полчаса показались слева карабинеры и отряд Гейсмара начал выходить на шоссе.

– Ваше превосходительство! – сказал опять Зальца Полуэктову, – мы должны идти впереди Гейсмара, но если мы будем еще стоять, его отряд загородит нам дорогу и очутится впереди.

– Не ваше дело, – отвечал серьезно Полуэктов.

Зальца снова замолчал, и отряд Гейсмара потянулся вперед.

Скоро раздались за лесом пушечные выстрелы, потом ружейный огонь; по всему было заметно, что неприятель остановился при д. Яновой и намерен был там удерживаться. Огонь становился сильнее и сильнее, но напрасно мы истощали все наши убеждения, чтобы склонить Полуэктова идти на помощь Гейсмару; он или молчал и ел картофель, или смеялся над нами, говоря, что мы новички, горячимся, и что он лучше нас понимает дело. Полторацкого, которого Полуэктов более других слушался, не было. Он принял на себя командование цепью стрелков Киевского и Екатеринославского полков.

Через полчаса прискакал от Гейсмара адъютант с просьбой, чтобы Полуэктов поспешил к нему на помощь, что он встретил превосходного в силах неприятеля и может быть опрокинут. Снова начались убеждения, к нам присоединились полковые командиры Обрадович и Циммерман; но Полуэктов не слушал, хотя и отправил адъютанта с обещанием, что «сейчас будет», а нам отвечал, что генерал Гейсмар моложе его по службе, и он ни за что не поступит к нему в команду. Видя, что все опять замолчали, я вскочил с сундука, на котором сидел, и подошел к Полуэктову.

– Вы, ваше превосходительство, Бог знает что делаете! Вы за это будете отвечать, – сказал я с живостью.

– Вы-то что? – перебил меня с досадой Зальца. – Если Борис Владимирович не послушался уже нас, так неужели вы думаете, что вы лучше убедите.

– Молодежь! – заметил Полуэктов смеясь.

Еще через полчаса приехал от Гейсмара другой адъютант, и Полуэктов, сказав ему «сейчас», не отдавал опять никакого приказания.

Мы вышли из корчмы, оставив там одного Полуэктова, и составили свой совет.

– Да двинемся мы сами без его приказания, – сказали полковые командиры.

– И прекрасно! – подхватили мы.

Войска стали в ружье и начали выходить на дорогу.

– Что это? Дивизия, стой! На прежние места! – закричал Полуэктов, выходя из корчмы. – Действовать против моего приказания? Господа полковые командиры, я вас расстреляю.

После этих слов надобно было остановиться, а огонь за лесом не умолкал. Вскоре увидев влево на высоте несколько верховых и догадавшись, что это был граф Пален, мы с Зальцем сели на лошадей и поскакали к нему, чтобы объяснить ему все дело и оправдать, разумеется, себя.

– Хорош ваш генерал! – сказал Пален серьезно, выслушав нас. – Гейсмару бы не удержаться, если бы, по счастью, я не догадался направить влево часть своей пехоты, которая зайдет неприятелю во фланг и он отступит.

Через минуту показался и Полуэктов верхом; заметно было, что он догадался о нашем намерении, и хотел также себя оправдать в глазах Палена.

– Вот молодежь, ваше сиятельство, горячится, говорит…

– Знаю, знаю, – сказал сухо, но с улыбкой Пален. – Теперь не надо, оставайтесь и варите кашу, я распорядился.

– Видите, что я вам говорил, – заметил Полуэктов.

С наступлением темноты огонь начал умолкать, мы возвратились в корчму и получили известие от генерала Фрейганга, что дело было упорное, что адъютанту его Манжосу оторвало руку в плече, потери значительные, но что, когда он взял во фланг неприятеля со своими карабинерами, неприятель оставил позицию и отступил к Минску. Вслед за тем прислано повеление Толя завтра с рассветом продолжать движение к Минску и приказ, в котором он благодарил гренадер в самых лестных выражениях за их действия, говорил, что он засвидетельствует о храбрости войск перед главнокомандующим и приказывал сделать представление, не забывая и офицеров по квартирмейстерской части, бывших ему ревностными помощниками. Мы оживились, говорили, что, вероятно, Дибичем поручено командование войсками Толю в деле под Калушином, для того чтобы он мог получить титул графа Калушинского. Полуэктов забыл все размолвки, тотчас же начал писать представление и представил Зальца к Анне 2-й, а меня к Анне 3-й степени.

В то время как карабинеры действовали под Яновом, генерал Чеодаев с Екатеринославским и Киевским полками, поддержанный генералом Сакеном с уланской бригадой и казачьим полком, имел небольшое дело под Якубовым и выбил неприятеля из этого селения, и 5-го же февраля Литовский корпус имел значительное дело при Добре. Селение Добре окружено было со стороны наступления русских густым лесом и прикрыто речкой. Скржинецкий расположил часть своих войск при Добре и выставил для обстреливания лесного дефиле артиллерию. Дибич, присутствовавший сам при шестом корпусе, направил войска Розена к Добре тремя колоннами, и, несмотря на упорное сопротивление польских войск, колонны прошли через лес тремя путями, вышли к Добре и овладели с боя селением, принудив Скржинецкого отступить. Скржинецкий имел в этом деле четыре батальона и один уланский полк, Розен шесть батальонов и также уланский полк; прочие их войска не могли принимать участия в деле по тесноте пространства. Все эти дела стоили нам около 750 человек убитыми, ранеными и взятыми в плен; но главная потеря была при Добре – около 600 человек. Поляки, как полагают, потеряли около того же числа, но на всех пунктах были оттеснены, и все эти действия 5 февраля возвысили нравственную силу русских войск, утешили и ободрили главнокомандующего. Мы только и думали о том, как бы скорее подступить к Варшаве, и все распоряжения главнокомандующего, казалось, согласовались с нашим общим желанием.

Четыре батальона и один уланский полк Литовского корпуса оставлены под начальством генерала Пенхержевского для прикрытия Нура, Венгрова и Седлеца, как самых важных пунктов, находящихся в тылу армии, через которые проходили главные пути к основанию действий; все же прочие войска должны были продолжать наступление. А именно: Литовский корпус на Станиславов, авангард его, под начальством Влодека, должен был дойти до Окунева, гренадеры Myравьева образовали собою резерв корпуса. Отряды Чеодаева и Секена имели назначение продолжать движение на Цыганку. 1-й корпус на Минск до Дембевелки, авангард его до Милосны, 2-я гренадерская дивизия до Стоядле, гвардия цесаревича до Минска и кирасиры до Калушина; в Минске должна была находиться и главная квартира.

Все это заставляло нас предвидеть близость генерального сражения, и надеясь, что это сражение будет заключением кампании, мы жалели, что 1-й и 3-й гренадерским дивизиям не удается быть в деле, и смеялись от души над Гвардейским корпусом, который, по слухам, только что выступил еще из Петербурга.

Скржинецкий после дела при Добре притянул к себе отряд из Зимновода и отступил к Станиславову, Зимирский отступил к Стоядле. Прондзинский предлагал Хлопицкому, оставив Зимирского для охранения шоссе, ударить со всеми силами на Розена, опрокинуть его, разбить и зайти во фланг главным силам русской армии. Хлопицкий, напротив того, не хотел вступать в решительный бой прежде Грохова и послал на подкрепление Скржинецкого дивизию Шембека, на подкрепление Зимирского – часть кавалерии, притянул к себе Круковецкого и переехал сам в Пустельник. Подобные действия Хлопицкого заставили поляков подозревать впоследствии Хлопицкого в измене; и странно, эти слухи носились тогда и у нас; говорили, что Хлопицкий для того только и принял диктаторство, чтобы, дав несколько частных сшибок и потом сражение в виду самой Варшавы, уверить поляков в невозможности сопротивления русским и заставить их добровольно просить покорности у императора Николая.

В ночь на 6 февраля суждено было Переяславскому и Виртембергскому конно-егерским полкам испытать новую неудачу. Они остановились при д. Ендржеевой; у них шарахнулись лошади, оторвались от коновязей, разбежались и ⅓ конных егерей остались пешими. 6 февраля, с раннего утра, 1-й корпус двинулся вперед, занял Минск, оставленный неприятелем, имел небольшое дело при Стоядле с арьергардом Зимирского и, захватив два орудия, дошел до Дембевелки, но авангард его не мог достигнуть Милосны, потому что Зимирский остановился при Яновске. Чеодаев и Сакен дошли до Цыганки, выбили оттуда небольшой отряд, и он, не успев присоединиться к Зимирскому, прошел лесами на Станиславов и соединился со Скржинецким. Войска Розена, утомленные делом при Добре, начали наступление около полудня. Скржинецкий, постепенно отступая, держался на каждом шагу в лесных дефилеях и остановился на одной высоте с Зимирским при Окуневе.

Зальца и я поехали вслед за 1-м корпусом, чтобы занять биваки для дивизии при д. Стоядле, и, проезжая через Минск, увидели близ одного большого дома расхаживающего по двору главнокомандующего. Заметив нас, он махнул нам рукой, мы слезли с лошадей, отдали их казакам и подошли к нему. На дворе стояли два польские орудия.

– Я вас позвал взглянуть, – сказал Дибич, – на первые наши трофеи. Гейсмар потерял восемь орудий, два возвращено, шесть осталось за поляками; еще день, другой, и они за эти шесть орудий поплатятся всей своей артиллерией. Это следствие вчерашней вашей победы; гренадеры действовали славно! Скажите им от меня спасибо! Прощайте!

Заняв позицию при д. Стоядле и расположив дивизию, мы отыскали небольшой фольварок и поместились там с дивизионной квартирой. Дивизия сначала останавливалась в Янове, чтобы пропустить войска 1-го корпуса, затем в Минске, и потому, несмотря на небольшой переход, полки прибыли в Стоядле уже перед вечером, и только расположились, как наступила ночь, довольно темная. Полуэктов и весь штаб, собравшись в хорошенькой комнатке на фольварке, растопили камин, отыскали мальчика, который чистым и стройным голосом напевал: «наш Хлопицкий вояк смелый», и собирались пить чай. А я, не раздеваясь и не отдыхая, должен был отправиться в м. Минск за диспозицией. Со мной было человека четыре казаков, потому что старший адъютант Карпов просил меня сдать трех пленных, захваченных при Стоядле. Проезжая через лесок, отделяющий Стоядле от Минска, вдруг раздался выстрел, пуля просвистела мимо, потом другой и третий; казаки бросились в кусты и, к счастью, успели напасть на засаду, состоящую из пяти кракусов. Кракусами мы вообще называли дурно вооруженную милицию. Кракусы тотчас же сдались, число пленных увеличилось до восьми, и я, приехав в Минск, должен был хлопотать с ними часа полтора, пока успел сдать их офицеру, назначенному дежурным генералом. Отделавшись от него, я пошел к Нейдгарту. Нейдгарт сидел в узенькой, маленькой комнатке, похожей больше на коридор, и что-то читал.

– Поздно, любезный Неелов, я уже раздал приказание.

Я объяснил ему дело.

– Когда так, вам некогда переписывать диспозицию, она длинна, но скажите капитану Иванову, чтобы он дал вам готовую из запасных экземпляров. А как вы думаете, что я читаю?

– Не знаю.

– Смешно сказать, генерал-квартирмейстер действующей армии, в то время, когда армия так быстро двигается, читает роман. Что ваши гренадеры?

– Нетерпеливо желают нового боя и не хотят переменять рубашек до Варшавы.

– Славное войско! Удивительный дух.

– Как прикажете им сказать, когда будем в Варшаве? – спросил я полушутя.

– Скажите, любезный, дня через три непременно.

– Радостная весть!

– До свидания. Граф Толь вами очень доволен, и это делает вам большую честь, – прибавил он, поклонясь.

Местечко Минск хотя невелико, но ночью я едва мог отыскать квартиру Иванова. Комната, им занимаемая, была обширна, но нечиста и без пола; он ложился уже спать.

– Что вам угодно? – спросил он грубо.

Я передал ему приказание Нейдгарта.

– Да, конечно, здесь нет таких офицеров Генерального штаба, которые бы служили для вас писарями. Отчего вы опаздываете?

Я рассказал ему причину.

– У меня нет готовой для вас диспозиции.

– Если так, позвольте, я спишу сам.

– Ну да, вы будете сидеть здесь со свечой, не дадите мне спать целую ночь, а мне завтра вставать до свету.

– Но это необходимо.

– Не дам я вам переписывать.

– Позвольте хотя прочесть, я выпишу только то, что относится до нашей дивизии.

– Прочитать можете, но писать я вам решительно не дам.

Сказав это, он бросил на стол передо мной исписанный лист бумаги. Главный смысл диспозиции на 7 февраля заключался в том, что 6-й и 1-й корпуса наступают по прежним путям и авангарды их, под начальством Влодека и Лопухина, прибывают к Выгоде. Сакен соединяется с войсками 1-го корпуса, Чеодаев продолжает следование до Скроды. 2-я гренадерская дивизия останавливается у Милосны, гвардейский отряд у Дембевелки и кирасиры у Минска. Гейсмару, со 2-ю своею бригадою, приказано направиться к Карчеву и стараться переправиться по льду на левый берег, чтобы отвлечь внимание неприятеля и облегчить успех армии в предстоящем генеральном сражении.

Я хотел взять перо, чтобы выписать.

– Вам же говорят, – возразил Иванов, – что я хочу спать и выписывать некогда.

Видя, что дальнейшие просьбы будут бесполезны, я понадеялся на свою память и возвратился на фольварок.

– Что? – спросил Полуэктов. – Какая диспозиция?

Я рассказал ему диспозицию и историю с Ивановым.

– Эх, братец, помилуй! Как же без диспозиции, где же все упомнить?

Зальца также досадовал, но я досадовал более и на Иванова, и на несправедливые себе упреки, тогда как они отдыхали и давно уже легли спать, а я все хлопотал и возвратился совершенно измученный.

7 февраля, лишь только стали мы выступать, как начали раздаваться пушечные выстрелы в авангарде графа Палена, и выстрелы становились чаще. Не доходя д. Дембевельки, вышла справа нам наперерез бригада 1-го пехотного корпуса под командой генерал-майора Неелова. Здесь возник вопрос, надобно ли нам остановиться и пропустить ее мимо себя или нет. Этот вопрос я разрешил тем, что весь 1-й корпус должен следовать впереди нас. Полуэктов подосадовал, что мы, вероятно, рано выступили, и тем бы все и кончилось, если бы не встретился тотчас же другой вопрос, должны ли мы также пропустить и обозы 1-го корпуса, или всем обозам назначено следовать за войсками? Этого я решительно не помнил, но, соображая смысл диспозиции, доказывал, что обозы должны следовать за гвардейским отрядом. Генерал Неелов также не имел при себе диспозиции, не помнил ее, но утверждал в противном. Пока мы рассуждали и спорили, войска столпились, обозы начали загромождать дорогу, как вдруг показался фаэтон с Дибичем и Толем. Нейдгарт и весь штаб ехали назади верхами.

– Стой! – закричал Дибич. – Это что за беспорядки! Дивизионного квартирмейстера!..

– Барона Зальца? – закричал Толь.

– Неелова! – закричал Нейдгарт.

Я был как нарочно в нескольких шагах, и потому первый предстал перед Дибичем, готовясь не только к выговору, но и ожидая Бог знает чего.

К счастью моему, в эту минуту прискакал из авангарда Палена Генерального штаба поручик Миллер.

– Ваше сиятельство! – сказал он Дибичу. – Граф Пален приказал вам доложить, что неприятель начинает останавливаться в Милосне, готовится там держаться упорно, войска его подкрепляются новыми силами, и потому граф Пален…

– Сейчас еду сам, – вскричал Дибич, – прочь с дороги! Раздайся! – и ускакал, сопровождаемый своей свитой.

Я вздохнул свободнее. Зальца скоро отыскал у одного офицера главной квартиры диспозицию, мы уверились, что обозы 1-го корпуса должны идти вместе с нашими за гвардейским отрядом, и потому все приведено было в порядок и мы продолжали следовать далее. Гром орудий становился сильнее, слышна была даже ружейная перестрелка, и все это громким эхом отзывалось по сосновому бору. Зальца поехал посмотреть, что делается впереди.

– Нас обходят! – вдруг вскричал Полуэктов, когда эхо от переката орудий отдалось влево.

– Ваше превосходительство! Надобно принять меры, – прервал Фрейган.

– Помилуйте, откуда обходят? Это эхо! – заметил я.

– Какое эхо! Что ты толкуешь, я не знаю, что эхо и что выстрел.

– Покажите карту, – сказал Фрейганг.

Я подал ему карту.

– Ну, так и есть, Борис Владимирович, посмотрите! Вот слева дорожка, нас атакуют, а мы что будем делать с походной колонной. Ваше превосходительство! Прикажите вызвать застрельщиков?

– Да, вызывай, да скорее; а ты, Неелов, подай мне сейчас в голову колонны артиллерию.

– Против кого вы хотите действовать, ваше превосходительство? Впереди нас 1-й корпус.

– Я вам приказываю.

– Ваше превосходительство, – возразил я, – если застрельщики откроют огонь, приняв отсталых людей 1-го корпуса, рассыпавшихся по лесу, за неприятелей, произойдет суматоха. Артиллерия должна прикрываться войсками и идти в интервалах полков, как же выдвигать ее вперед? Это значит, если бы нас обошли в самом деле, она была бы захвачена первая, без выстрела с ее стороны.

– Я вам приказываю, – повторил опять Полуэктов, – слышите?

Нечего делать, надобно было повиноваться. Восемь орудий выехали вперед, застрельщики рассыпались, я объезжал цепь, приказывал не стрелять, убеждая, что неприятеля нет, что перед нами 1-й корпус; но, признаюсь, не был покоен, опасаясь, что Нейдгарт или Толь, возвращаясь назад, заметят беспорядок нашего движения и потребуют меня снова к объяснению.

По приближении к Милосне, когда мы уже шли совершенно за хвостом 1-го пехотного корпуса и Полуэктов убедился, что с фланга не предстоит никакой опасности, и что это отзывается действительно эхо, артиллерию снова вдвинули в интервалы полков и созвали застрельщиков. Встретивший нас Зальца сказал, что дело под Милосной было жаркое, потери с обеих сторон значительные, но Милосна занята и Пален продолжает преследовать неприятеля далее. Он также объявил Полуэктову приказание Толя никак не отставать от хвоста 1-го корпуса и идти за Милосну самыми густыми колоннами, не растягиваясь. В Милосне должны были присоединиться к дивизии полки Чеодаева. Милосна лежит в долине, окруженной горами, покрытыми лесом, и состоит из большой деревни, в которой было несколько каменных двухэтажных домов.

Спускаясь с горы по шоссе, мы могли видеть как всю Милосну, так и шоссе, пролегающее по прямому направлению за Милосной; это шоссе тянулось в гору и разрезывало густой сосновый бор; по нем двигались непрерывной цепью войска Палена. Вступая в Милосну, мы нашли там множество убитых, валявшихся на дороге, и раненых, которые с жалобным стоном взывали о помощи; но это был еще слабый очерк той страшной картины, которая вскоре представилась нашим глазам. Раскат грома орудий и перекаты ружейной перестрелки не умолкали ни на минуту; все сливалось в какой-то страшный гул, потрясающий окрестности. Пален преследовал; неприятель держался на каждом шагу, его артиллерия, медленно отступая, постоянно обстреливала шоссе, и будучи постоянно расположена на местности, командующей над местностью, где помещалась русская артиллерия, поднимавшаяся в гору, производила ужасные опустошения в колоннах Палена. Это дефиле тянулось на семь верст, и сосновый бор, его образующий, был так част, что только рассыпанная пехота могла сквозь него пробираться. По мере движения Палена вперед начали вступать в дефиле и мы. Трупы валялись на каждом шагу; раненые попадались нам навстречу целыми сотнями; офицеры, солдаты, русские, поляки, все было вместе, кто был без руки, кто без ноги и, не имея возможности идти, полз; там ехали целые фуры, нагруженные ранеными; они лежали друг на друге кучами в совершенном беспорядке, у кого раненая рука или нога, выпав из фуры, билась о край фуры или колеса, кто бился просто головой, и все это печальное шествие, тянувшееся непрерывно, проводило за собой ручьи крови. Стон, крики отчаяния, заглушаемые громом сражения, раздирали сердце и наполняли душу каким-то тяжелым, неприятным чувством. Несколько раз мы повторяли друг другу: «Сохрани Боже быть еще в резерве, в авангарде идешь смело, видишь перед собою одни успехи, радостные и оживленные лица, а вся грустная и печальная сторона сражения остается назади; напротив того, в резерве видишь перед собою все ужасы смерти, страдания, превышающие всякое описание, и поневоле западает на сердце страх и теряется мужество». Мы сознавались, что храбрость, одушевлявшая нас под Калушином, начинала пропадать. Мы стали даже разуверяться в искусных соображениях Дибича; «брать лбом», говорили мы, это немудрено; но почему не сделать было какого-либо обхода, чтобы заставить неприятеля отступить без упорного сопротивления. Мы досадовали, почему Литовский корпус не был направлен быстрее, чтобы выйти во фланг неприятелю, и не догадывались, что Литовский корпус, проходя таким же дефиле, встретил те же препятствия; гром орудий Литовского корпуса достигал до нас мало и казался также не более как эхом выстрелов, раздававшихся впереди. Два пути вели к Варшаве и по обоим путям наступали войска Дибича; разбрасывать же свои силы, отдаляя их на значительное расстояние от первых путей, значило бы дать неприятелю возможность при выходе из дефиле, разумеется, разновременно, разбивать нас по частям. Один Гренадерский корпус, если бы он мог прибыть ранее, направляясь через Сиероцк, был бы в состоянии облегчить наше дебуширование, но его не было и главнокомандующий должен был бросить на этот раз все маневры в сторону. Одним словом, это был такой случай, где выигрыш боя зависел от одной храбрости войск, и где полководец не должен был задумываться с потерею тысячей достигнуть предположенной цели. Но странно, что и при этом грустном чувстве, овладевшем нами, стоило прискакать кому-нибудь из авангарда и сказать приятную весть, мы снова оживлялись и снова были готовы лететь на бой, забывая грустную картину, нам представлявшуюся. Между тем, Полуэктов, незаметно умеряя шаг своей лошади, оттягивал от хвоста 1-го корпуса, так что между 1-м корпусом и нами образовался значительный промежуток, и этот промежуток стал еще более увеличиваться, когда корпус Палена, пройдя дефиле, начал развертываться на открытой местности; но напрасно мы убеждали Полуэктова ускорить марш, он не слушал, отвечая, что войска надобно приводить в бой не утомленные, но свежие, и напрасно прискакивали адъютанты, один от главнокомандующего и два от Толя, чтобы 2-я гренадерская дивизия ускорила марш, что 1-му корпусу нужно подкрепление, – Полуэктов не слушал приказаний, и, умеряя еще больше шаг своей лошади, командовал, чтобы гренадеры шли тише и не торопились. Здесь Полуэктов не внимал и убеждениям Фрейганга, и мы решили, что он нарочно медлит, чтобы опоздать в дело. И в самом деле, когда мы стали выходить из леса и нашим глазам предстало обширное поле и вдали на горе красующаяся Варшава, время приближалось уже к вечеру, сражение под Вавром кончилось, огонь умолкал, и войска начали располагаться на биваках. Но и при выходе из дефиле не переставало попадаться такое же множество раненых и мимо нас провезли на лафете начальника артиллерии в армии, генерал-адъютанта Сухозанета, у которого оторвало ногу.

Сражение под Вавром началось около полудня; по занятии с боя авангардом Палена Милосны, Зимирский, постепенно удерживая своим арьергардом натиск Лопухина, отступил к Вавру и решился здесь остановиться и принять бой. До 40 орудий были построены в одну батарею перед Вавром, чтобы препятствовать дебушированию Палена; направо от батареи выстроились три батальона, примыкая правым крылом к болоту; налево от батареи шесть батальонов; остальные батальоны и кавалерия заняли вторую линию; вскоре, сверх того, прислана была на помощь Зимирскому дивизия Шембека, которая, отступая впереди Скржинецкого, вышла к Выгодам. Лопухин, выйдя из дефиле, атаковал неприятеля 1-м и 2-м егерскими полками, поддержанными кавалерией; но полки эти не в силах были сбить неприятеля с позиции, и в свою очередь, осыпаемые картечным огнем и атакованные, были опрокинуты обратно в лес и 2-й егерский полк почти уничтожен. Но вскоре подвинулась вся пехота Палена, появился Толь, Лопухина поддержали, войска начали развертываться вправо и влево, выставлены также батареи; полки двинулись в атаку, и бой закипел. Между тем Литовский корпус, тесня Скржинецкого, занял Окунев и двинулся далее по лесному дефиле; Скржинецкий поспешил пристроиться к левому флангу Зимирского, расположил свои войска в две линии и выставил также сильную батарею перед Выгодами, чтобы препятствовать дебушированию Розена; Хлопицкий поспешил тогда сам на поле сражения, придвинул Круковецкого и весь свой резерв и обратил главное внимание на то, чтобы, ударив в промежуток между 6-м и 7-м корпусами, разорвать между ними связь и, взяв во фланг Палена, опрокинуть его к болоту. Но Толь, заметив это намерение, приказал Сухозанету и потом Нейдгарту поставить на правом фланге на буграх батарею. Атака Хлопицкого была отбита; Хлопицкий выдвинул тогда вправо кавалерию, Толь выдвинул также на левый фланг Сакена с бригадой улан и Пашкова с бригадой конных егерей; атаки Сакена и Пашкова были вполне удачны, и Дибич, приехавший в это время на поле сражения, был свидетелем атаки Пашкова и примирился с конными егерями. Хлопицкий досадовал на неуспех, Дибич был доволен, но не понимал, почему нет до сего времени Розена, и так как Скржинецкий держался после Окунева неупорно и отступил заблаговременно, то с правой стороны не слышно было ни одного выстрела, и это приводило Дибича в большое недоумение. Но Розен не останавливался ни на минуту, и причиной его замедления была дальность пути; с Окунева для дебуширования он разделил свои войска на две колонны: в правой двинул авангард Влодека и гренадер Муравьева по пути на Кавендзин, в левой главные свои силы на Выгоды. Около двух часов пополудни Влодек и Муравьев начали выходить к Кавендзину. Хлопицкий противопоставил им часть войск Круковецкого и в Кавендзине загорелся бой. Хлопицкий, опасаясь быть взятым с левого фланга и опрокинутым к болоту, начал помышлять об отступлении и, оставив вторую линию Шембека удерживаться, отвел третью линию Зимирского к Гославу. Дибич утешился, услышав выстрелы со стороны Розена, но снова впал в недоумение, почему Розен принял так далеко вправо; около 3 часов показались, однакоже, и главные силы Розена; войска его штурмовали Домбровску Гору, и неприятель начал отступать по всей линии. Дибич готов был продолжать успехи, не смущаемый уже более опасениями быть разорванным с Розеном; но в четвертом часу стало темнеть, и Дибич для удержания войск в порядке приказал прекратить бой. Польская армия отступила к Малому Грохову, примкнула правым крылом к болоту, протянула левое по направлению к Кавендзину; главные ее силы находились в Малом Грохове и перед Гроховом выстроена огромная батарея. Авангард Палена занял Гослав, корпус его расположился у Вавра; 6-й корпус занял авангардом Выгоду, притянул из Кавендзина правую колонну, расположился в опушке соснового бора вправо от 1-го корпуса и цепь аванпостов его протянулась в первое время по Гроховскому лесу, находящемуся между Кавендзином и Гроховом. 2-я гренадерская дивизия стала за 1-м корпусом влево от шоссе, отряд цесаревича за гренадерами, а кирасиры пришли в Милосну. Потери со стороны русских в этот день стирались до 4000 убитыми, ранеными и пленными; со стороны поляков почти столько же. Главное, в деле участвовал Пален против Зимирского и Шембека; силы были почти равные; но перевес в моральном отношении оставался на стороне русских.

Когда гремело это сражение, все башни, террасы, балконы, костелы и крыши в Варшаве были заняты зрителями; все томились ожиданием и попеременно то оживлялись радостной вестью, то тревожились известиями печальными; женщины молились в костелах с коленопреклонением, а сенаторы и депутаты помышляли уже о том, как встретить русских.

Биваки нашей дивизии были расположены на небольшой поляне между кустами влево от шоссе, где претерпел поражение 2-й егерский полк; говорили, правда ли, не знаю, что будто командир этого полка был человек неопытный и, вступая в сражение, не приказал даже солдатам зарядить ружья, надеясь еще это успеть, как вдруг при выходе из дефиле ему приказано было строиться и идти вперед. Он двинулся, но сделав несколько шагов, увидел перед собою неприятельскую батарею и, вместо того, чтобы броситься на нее с холодным оружием, приказал остановиться и заряжать ружья; батарея открыла картечный огонь, и в несколько минут полк был почти истреблен; один батальон лежал в том самом порядке, как стоял колонной, даже офицеры лежали при своих взводах. Говорили также, что после нескольких выстрелов артиллерии картечью налетела на них кавалерия, и они до того потерялись, что и не помышляли о сопротивлении, и только из двух батальонов успело спастись не более 300 человек; потеряно знамя и три штаб-офицера. Гренадеры, чтобы очистить себе место для биваков, должны были стаскивать трупы в кучи. Лишь только что мы начали располагаться на биваках, как вдруг сделалась опять тревога на правом фланге; все стали в ружье, но тревога вышла фальшивая и произошла от того, что солдаты Литовского корпуса, желая нагреть себе скорее воду, бросили под котел найденную гранату; гранату разорвало и положило несколько человек на месте. Через полчаса приехал к нам на биваки Дибич, слез с лошади и сел на барабан; мы окружили его, а Толь и вся главная квартира проехали в Милосну. Дибич был необыкновенно весел, говорил, шутил с гренадерами. «Это дефиле, – сказал он Полуэктову, – лежало у меня на душе, но, слава Богу! Мы его взяли; теперь преграды нет, а в чистом поле разведаться немудрено. Правда, потери велики, но что делать, я думал, что Литовский корпус встретит менее препятствий и, заходя в тыл, заставит поляков поспешнее оставить это дефиле. Не знаю, – прибавил он, – что я скажу о себе в этот день в своих записках, которые имею привычку постоянно вести. Я поступил как храбрый офицер, но не так как главнокомандующий, который должен сохранять свою жизнь. Польские стрелки отхватили у нас по оплошности прикрытия четыре орудия; увидев это, я взял вблизи стоящий эскадрон, бросился и возвратил орудия, но этого главнокомандующему простить нельзя». Поговорив еще с гренадерами, Дибич уехал, а мы начали пить чай, но были неприятно прерваны; собаки, которые Бог знает откуда появляются после сражения, начали теребить лежащий неподалеку от нас труп, но в этом трупе оказалась еще жизнь и он страшно застонал. Мы отняли его у собак, но не могли уже ничего есть; такое неприятное впечатление произвело на нас человеческое мясо, раздираемое собаками.

С наступлением ночи я, как ни устала моя лошадь, должен был отправиться в главную квартиру за диспозицией, и адъютант Карпов попросил зайти к дежурному генералу и взять у него лозунг и отзыв. Невесело было проезжать по тому же сосновому бору ночью, когда он оглашался стоном валяющихся раненых, которых не успели еще собрать; местами виднелись огоньки, разложенные теми ранеными, которые хотели как-нибудь себя согреть и в силах были это сделать. Признаюсь, я даже опасался и мародеров, скакал, сколько у лошади доставало сил, и не заметил, что потерял дорогой один эполет и ножны с полусабли. Когда я вошел к Нейдгарту, он принял меня ласково, попросил зайти за диспозицией через час, и, говоря со мною, наложил на плечо руку; я почувствовал тогда, что у меня нет эполета.

– Ах, извините, ваше превосходительство! – сказал я, смешавшись.

– Ничего, ничего, здесь нужно дело, а не форма.

Проходя через двор, я увидел расставленные там и сям самовары и кругом их всю главную квартиру.

– Хотите чаю? – закричал Галямин.

– Сейчас, только схожу к дежурному генералу.

– Так мы вас ждем, поскорее.

– Что вы? – спросил Обручев.

– Лозунг и отзыв для 2-й гренадерской дивизии.

– Я послал. А вы возьмите сейчас вот этот конверт, весьма нужный, от главнокомандующего к графу Палену, и отдайте ему сами в руки, да только скорее! Если спит, разбудите; он недалеко от вашей дивизии; да попросите расписку, во сколько часов вы доставите, и пришлите ее ко мне с казаком.

– Я прикомандирован к Генеральному штабу.

– Что ж из этого?

– Я приехал за диспозицией и Александр Иванович Нейдгарт приказал мне через час явиться.

– Я скажу Александру Ивановичу, а диспозицию отправлю.

– У меня измучена лошадь, и я скоро доехать не могу.

– Извольте ехать, сударь; посмотрю, как вы осмелитесь нескоро доставить.

Жаловаться Нейдгарту – пожалуй, еще сам останешься виноватым, и потому надобно было исполнить приказание. Я поехал, лошадь моя едва уже шла. Едва я отыскал Палена и ночью боялся беспрестанно наехать на неприятельские аванпосты. Пален был в ваврской корчме.

Корчма представляла обширную нечистую горницу без пола. В переднем углу на кровати, покрытой соломой, сидел поджав ноги в своей коротенькой походной шинельке, надетой в рукава, граф Пален; на коленях у него стояла деревянная чашка с неочищенным картофелем, около него на кровати горела сальная свечка в глиняном подсвечнике; близ кровати, опершись на ее задок, стоял князь Горчаков, его начальник штаба, и вместе с Паленом очищали себе картофель и ели его с большим аппетитом. На лавках, окружающих стены корчмы, сидели офицеры Генерального штаба, адъютанты и офицеры, находящиеся на постоянных ординарцах, и, опрокинув назад головы, спали крепким сном. У дверей на небольшом столе горела другая свеча; за столом сидел дежурный штаб-офицер и зевал над бумагами. Я подал графу конверт, прибавя: «От главнокомандующего, весьма нужное». Граф Пален молча распечатал, прочел, показал бумагу Горчакову, не выпуская из своих рук, прочел про себя, и Горчаков, и Пален поклонились мне, давая знак, что я кончил свое поручение. Я отошел к дежурному штаб-офицеру, взял у него записку о времени получения конверта, отправил ее в Милосну, а сам возвратился на бивак, завернулся в шинель и лег близ огня, потому что ночь была прехолодная и я чувствовал необыкновенную усталость. Сон мой продолжался, однако же, недолго; громкий голос Полуэктова и общий шум разбудили меня, я вскочил и увидел, что дивизия строится.

– Что это? – спросил я.

– Нас обходят! – сказал Полуэктов.

– Откуда?

– Слева.

– Там по карте непроходимые болота.

– Врет твоя, братец, карта. А ты поезжай сейчас в главную квартиру и спроси у графа Толя, что он прикажет нам делать.

– Решительно не могу, ваше превосходительство, и не на чем: я устал, и лошадь с места не трогается; я уже ездил и в главную квартиру и оттуда к графу Палену, целый день был верхом и сделал около 60 верст.

– Ну, Поливанов, съезди хоть ты и спроси, золотой мой, приказание; Неелов в самом деле измучился.

– Да зачем я поеду? Что я скажу, ваше превосходительство? – заметил Поливанов.

– Скажи, братец, что нас обходит неприятельская кавалерия.

– Помилуйте, ваше превосходительство, с чего вы взяли? – сказал Зальца.

– С чего я взял! Разве ты не слышишь влево ржание лошадей и конский топот?

– Конского топота не слышу, а лошади ржут гусарской дивизии Лопухина, которая впереди нас.

– Рассказывай, братец, – поезжай, Поливанов.

Поливанов поехал.

– Слышишь, Петр Иванович! – сказал Полуэктов, обратясь к Фрейгангу.

– Да, да, ваше превосходительство, кажется точно…

– Так прикажи же стать твоим войскам в ружье, вы, Михайло Иванович, – прибавил он, обратясь к Чеодаеву, – сделайте то же, и выстройте батальонные каре от кавалерии; а вы, Зальца и Неелов, расположите мне эти каре в шахматном порядке, чтоб они могли взаимно друг друга обстреливать.

Фрейганг засуетился; Чеодаев также пошел делать распоряжения; Бушена не было, он остался комендантом в каком-то местечке, и 2-й бригадой командовал полковник Циммерман.

– Ваше превосходительство, – сказал Зальца решительно, – если бы неприятель и в самом деле обошел нас, то, встречая его ночью таким образом, каре будут скорее стрелять по своим.

– Извольте исполнять мои приказания, – возразил Полуэктов еще решительнее.

– Это из рук вон, – сказал Зальца довольно громко.

– Неужели мы в самом деле будем так строиться? – спросил я у Зальца.

– Нечего делать, будем исполнять.

Войска построились, и около трех часов стояли под ружьем, но неприятель не показывался, а Полуэктов расхаживал по шоссе и говорил с Фрейгангом. Возвратился Поливанов.

– Ну что? – спросили мы в один голос.

– Разумеется ничего; Толь смеется.

– Как! Что! Расскажи! – возразил Полуэктов.

– Толь спал, я приказал его разбудить.

– И прекрасно!

– Меня ввели в его спальню, подали свечу; генерал Полуэктов, – сказал я, – приказал доложить вашему сиятельству, что гренадер слева обходит неприятельская кавалерия.

– Пусть обходит, – сказал он, рассмеявшись, поклонился мне и задул свечу.

– Только?

– Только.

– Прикажите же войскам составить ружья и ложиться спать, кажется, и в самом деле ничего нет.

Диспозиция на следующий день заключалась в самых коротких словах: «Войска остаются на своих местах». Поэтому мы предположили, что фельдмаршал или намерен дать отдых войскам, чтобы оправиться после понесенных потерь, или выждать присоединения Гренадерского корпуса, и последнее мнение оказалось справедливым. Не раз, однако же, говорили мы о том, что промедление может усилить польские войска, и что кажется лучше было бы, не мешкая, снова атаковать, пользуясь предшествовавшими успехами, и, так сказать, не давая полякам отдыха, поколебать вконец нравственную силу их армии и заставить сдаться. Обстоятельства, казалось, вполне этому благоприятствовали. Перед боевыми нашими линиями, которые составляли корпуса Розена и Палена, представлялась местность ровная и покрытая только частью селением Гроховом и Гроховским лесом, простирающимся узкой полосой от Грохова к Кавендзину. На этой-то местности, примыкая правым флангом к болоту, покрытому кустарником, была расположена вся армия Хлопицкого, прикрывая, таким образом, Прагу и имея у себя в тылу Вислу с одним мостом. Висла хотя еще была покрыта льдом, но трудно уже было надеяться на прочность этого льда, в особенности при сильном столплении войск. И потому польская армия, защищающая Варшаву, находилась в самом невыгодном для нее положении, и, будучи опрокинута, могла подвергнуться совершенному истреблению. Поляки также ожидали нападения на другой день, но, не видя другого средства защитить Варшаву, готовились с отчаянным мужеством или выдержать натиск и отстоять независимость, или пасть со славой в виду своей столицы. Но Дибич судил другим образом: он хотел вступить в бой не иначе, как имея на своей стороне все условия несомненного успеха. Войска оставались на тех же местах пять дней по 13 февраля, и все пять дней продолжалась почти беспрерывная канонада; мимо нас провозили беспрестанно подбитые лафеты и орудия и заменяли их новыми из резерва; порой завязывался огонь в цепи аванпостов, преимущественно на нашем правом крыле, но ничего решительного ни с той, ни с другой стороны не было. Здесь трудно себе объяснить впоследствии одно весьма важное обстоятельство. По приказанию ли главнокомандующего, или по собственному распоряжению Розена, для того может быть, чтобы избежать беспрестанно возобновляющейся перестрелки в аванпостах, Литовский корпус на другой день нашего прибытия под Грохов отодвинул несколько назад свои аванпосты и очистил Гроховский лес. Это было важной ошибкой, за которую нам пришлось дорого поплатиться.

В польскую армию прибыл в это время генерал Уминский, который был замешан в заговоре в 1825 и 1826 годах, содержался в Глогау, но как-то оттуда ускользнул, услышав о восстании Польши, и получил в командование кавалерийскую дивизию Вейсенгофа. Прондзинский предлагал Хлопицкому, пользуясь бездействием Дибича до прибытия гренадер князя Шаховского, усилить левое крыло польской армии, двинуться от Кавендзина к Домбровой горе, атаковать во фланг Розена, отбросить его на корпус Палена, и, угрожая зайти в тыл русской армии, принудить ее к отступлению или притеснить к болоту и нанести ей поражение. Хлопицкий находил этот план слишком смелым, говорил, что вместо того, чтобы им отрезать отступление русской армии, Дибич двинет 1-й корпус вперед, Пален опрокинет ослабленный их правый фланг и отрежет их скорее от Варшавы, и оставался при действии оборонительном. Дибич, с своей стороны, понимал сделанную ошибку, дав направление князю Шаховскому на Ковно, тяготился выжиданием, но, не решаясь вступать в бой до прибытия гренадер, обратил главное внимание на скорейшее их присоединение. Князь Шаховской 5 февраля прибыл с первым эшелоном только в Ломжу и соединился с отрядом генерала Мандерштерна, который должен был составить его авангард; единственной связью его с главной армией служил один казачий полк, высланный Дибичем еще из Венгрова на правый берег Буга. Генерал фон Фрикен с полком графа Аракчеева оставлен в Августове для сохранения спокойствия в этом воеводстве. Дибич 6 февраля отправил адъютанта своего, ротмистра Муханова, с 50 казаками на правый берег Буга с приказанием к князю Шаховскому следовать форсированными маршами, уничтожить заготовленные поляками магазины в Остроленке, Рожанах и Пултуске, и прибыть к 11 февраля непременно в Сиероцк. Муханов нашел 8 февраля князя в Остроленке; магазин там был уже сожжен самими поляками и мост через Нарев разломан. Мандерштерн поспешил поправить мост, и Шаховской двинулся далее. Опасаясь, что гренадеры могут быть остановлены на переправе через Буг, Дибич после сражения при Вавре 8 февраля отрядил генерала Сакена с уланской бригадой и одним батальоном пехоты через Марки к Зегржу, чтобы овладеть там мостом; но при Зегрже устроены были с обоих берегов предмостные укрепления, занятые уже частью пехоты, присланной из Модлинского гарнизона. Сакен выждал приближения Мандерштерна, чтобы одновременно произвести с ним атаку с обоих берегов. Прибыв к Зегржу, князь был в большом затруднении, каким образом переправить свою артиллерию, которой у него, с батареями 2-й гренадерской артиллерийской бригады, было 56 орудий. Но Мандерштерн, следовавший впереди, перешел по льду, напал на предмостные укрепления с тыла и оттеснил находившиеся там войска. Переправа сделалась свободной. В это время прибыл к князю адъютант главнокомандующего, гвардейского Генерального штаба штабс-капитан Львов, с приказанием, чтобы князь во что бы то ни стало переправился с артиллерией или без артиллерии, и в первом случае, если переправится с артиллерией, следовал бы по прямому пути к Варшаве на соединение с армией, во втором случае, если переправится без артиллерии, оставил бы часть войска для прикрытия артиллерии и следовал уже на Радзимин и Окунев на соединение с армией. Хлопицкий, когда князь Шаховской приблизился к Зегржу, выслал с своей стороны по направлению к Зегржу генерала Янковского с бригадой кавалерии и батальоном пехоты, чтобы предпринять что-нибудь против Сакена или князя Шаховского, и вслед за тем на подкрепление Янковскому послал Малаховского с 6-ю батальонами пехоты. 11 февраля, вечером, приезжал от князя Шаховского к Дибичу с донесениями из Остроленки Печковский. Дибич принял его ласково, расцеловал и отправил обратно с приказанием поспешить...........................................

Продовольствие войскам подвозили хотя и не в значительном количестве, но, однако же, войска не нуждались в сухарях. Что же касается до нас, то при армии было еще весьма немного маркитантов и мы платили по рублю серебром за фунт сахару; белого хлеба почти вовсе достать было нельзя, и так как я не мог иначе пить чай, как с белым хлебом, то полковые командиры снабжали меня каждый день двумя или тремя булками, которые удавалось им доставать за дорогую плату у маркитантов или посылая в Минск. Убежденные, что скоро вступим в Варшаву, мы легко переносили и холод, и все лишения, и проводили время довольно весело. Бивак наш, построенный из хвороста, был обширен, застлан и обвешан коврами, а столы и стулья заменяли барабаны. У нас прожили два дня Галямин, Жеребцов, Ширков и Ден. Они были посланы с топографами из главной квартиры для рекогносцировки позиции, занимаемой неприятелем; но в отношении своего поручения поступили не вполне добросовестно, оставаясь сами у нас и предоставляя делать обзор одним топографам; один только Ден ездил изредка наблюдать за топографской работой. План вышел хорош, но не совсем верен; топографы знали съемку, но не могли дать себе ясного отчета о местности, занимаемой неприятелем. Говорили после, что будто бы топографы наугад набросали несколько сильных полевых укреплений между Гроховским лесом и Кавендзином, тогда как это были небольшие брустверы, прикрывающие батареи и не имеющие фланговой обороны; говорили даже, что будто бы этот план был одной из главных причин, почему главнокомандующий в Гроховском сражении устремил преимущественно свою атаку на самый лес, а не обошел его справа. Но эти слухи мало заслуживают вероятия, потому что атака неприятеля со стороны Кавендзина была предоставлена главнокомандующим войскам князя Шаховского. Галямин предложил нам в это время носить, вместо клеенчатых шляп, фуражки, говоря, что они в турецкой войне также носили фуражки, а генералы шляпы, и на другой же день все офицеры главной квартиры надели фуражки, а после сражения под Гроховом и мы последовали их примеру. Между тем, по получении известия от князя Шаховского, что он переправился со всей артиллерией и оставил только батальон пехоты для прикрытия моста при Зегрже и послал несколько эскадронов к Насиельску для прикрытия с этой стороны следования второго и третьего эшелонов, Дибич дал князю повеление двинуться к Бялоленке, выжидать там его повеления и приступил к составлению плана для генерального сражения на 14 февраля. Главный смысл диспозиции заключался в следующем: граф Витт с 3-м резервным кавалерийским корпусом должен был выступить навстречу князю Шаховскому и соединиться с ним 14-го числа поутру при Кавендзине, куда Шаховской получил повеление, не завязывая дела, двинуться в два часа утра из Бялоленки. Таким образом, правым флангом, состоящим из 1-го эшелона гренадер, отрядов Мандерштерна и Сакена и корпуса Витта, должен был командовать князь Шаховской, центром – Розен, левым крылом – Пален и резервом, состоящим из 2-й гренадерской дивизии и гвардейского отряда – цесаревич. Войска князя Шаховского должны были первые начать атаку от Кавендзина на левый фланг польской армии, стараться охватывать и теснить его; главные силы имели назначение, выждав первоначально успех со стороны князя Шаховского, ударить всей своей массой с фронта, опрокинуть к Висле, разбить польскую армию и занять Прагу, или, отбросив армию в угол, образуемый выше Праги Вислою и болотами, истребить ее, или заставить беспрекословно положить оружие. 12-го числа после обеда Нейдгарт взял с собой всех офицеров Генерального штаба и прикомандированных, объехал позицию, начиная с правого фланга, и показывал каждому дивизионному квартирмейстеру, где его дивизия должна была строиться. 13-го же февраля главнокомандующий должен был приехать во 2-ю гренадерскую дивизию, отслушать молебен, раздать по несколько солдатских Георгиевских крестов в полк за дело под Калушином и поздравить войска с предстоящим сражением. Но 13 февраля, с раннего утра, начали раздаваться вправо, верст за 15, пушечные выстрелы со стороны князя Шаховского, и мы были убеждены, что князь, встретив неприятеля, который преградил ему путь, опрокинет его и не замедлит прибыть под Грохов. День был сырой и туманный; мы встали рано и многие тотчас же сели за карты, в том числе и подполковник Екатеринославского полка Овцын. Овцын понтировал необыкновенно счастливо, повторяя: «Ну, это дурной знак, вряд ли мне придется быть столь счастливым завтра в сражении».

В 9 часов утра приехал Дибич, роздал по пяти крестов на полк, хотел слушать молебен, но, тревожимый усиливающейся беспрестанно канонадой у князя Шаховского, сказал, что будет через час, сел на лошадь, приказал за собой ехать офицерам Генерального штаба и поскакал, в сопровождении всей главной квартиры, в аванпосты Палена. Судя по грому орудий, князь Шаховской был уже не далее восьми верст, и мог поспеть часа через полтора. Дибич проехал по цепи, остановился, задумался, и потом, быстро обратясь к Толю, сказал с живостью:

– Карл Федорович! У нас все готово, зачем мешкать, сделаем сегодня то, что хотели сделать завтра.

Толь отвечал утвердительно головой.

– Прикажите же войскам занимать сию минуту свои места и начинайте!

Толь выдвинул артиллерию графа Палена, раздался выстрел, другой, бой завязался, а мы с Зальцем поскакали к дивизии, чтобы вести ее вправо по опушке соснового бора и расположить за песчаными холмами, тянувшимися грядою по опушке, близ Домбровой горы.

Предположение главнокомандующего, как мы после узнали, основывалось на том, что если польская армия отделила от себя значительный отряд против князя Шаховского, то она ослабила этим главные свои силы и, следовательно, не трудно будет опрокинуть эти остатки, отбросить их к Висле и зайти в тыл отряду, действующему против князя Шаховского. Если же, напротив того, этот отряд незначителен, то князь Шаховской с своей стороны успеет опрокинуть его и вместе с ним выйдет на фланг польской армии, соединится с главными силами, и, обойдя левое крыло поляков, довершит их поражение. До прибытия же князя Шаховского, для охранения правого крыла, сверх корпуса Витта посланы были к Кавендзину гренадерские полки Муравьева, и для усиления армии притянут к главным силам Гейсмар со 2-й бригадой конных егерей и присоединен к 1-му корпусу. В расположении польской армии произошли между тем также некоторые изменения: Шембек занимал правое крыло, Скржинецкий – центр и Зимирский – левое крыло, протягивавшееся по Гроховскому лесу. Круковецкий, выславший Янковского и Малаховского против Сакена и князя Шаховского, двинулся вслед за ними 12 февраля и сам к Брудно; часть кавалерии содержала связь между Круковецким и дивизией Зимирского; вся остальная составляла резерв, придвинутый ближе к левому крылу. Число войск в армии Дибича состояло из 48 500 пехоты, 10 000 кавалерии при 118 орудиях; в отряде князя – 8500 пехоты и 2000 кавалерии при 56 орудиях. Итого 57 000 пехоты, 12 000 кавалерии при 234 орудиях, из которых 64 орудия находились в резерве. Число войск в армии Хлопицкого: 36 000 пехоты и 12 000 кавалерии; в отряде Круковецкого до 12 000; итого с артиллерией свыше 60 000 при 112 орудиях.

Вскоре бой загорелся по всей линии; земля стонала от грома орудий, гул отзывался раскатами в сосновом бору; ружейный огонь сливался в одно что-то общее, безостановочное и заглушаем был выстрелами из орудий. Облака дыма стлались по земле, ядра и гранаты взрывали землю и неслись рикошетами. Мы тянулись по опушке бора густыми колоннами, из рядов которых ядра и гранаты вырывали порою по несколько человек. Дойдя к песчаным буграм, мы устроили за ними дивизию в резервном порядке, а сами взъехали на бугор, где находилась вся главная квартира. Толь расположился на правом крыле, Нейдгарт находился при графе Палене на левом. Страшная и вместе с тем великолепная картина представилась нашим глазам: войска двигались стройно колоннами, артиллерия гремела или неслась с быстротой на другую позицию. Адъютанты и офицеры Генерального штаба скакали по всем направлениям; порой все закрывалось тучами дыма, но порой дым рассеивался, и картина казалась нам еще грознее, еще очаровательнее. Место на бугре было небезопасно для главнокомандующего, но другого не было на всем поле сражения, с которого бы можно было обозревать ход сражения. Корпус Палена, хотя медленно, но подвигался вперед; полки держались упорно. Литовский корпус не имел тех успехов: несколько раз поляки оттесняли даже его назад из леса, и он нестройно начинал отступать. Главнокомандующий сердился, – это было перед самыми его глазами, – и снова приказывал вести его вперед; огонь кипел самый жаркий, колонны снова наступали и снова еще более нестройными толпами отодвигались назад, и польская пехота, опрокидывая их, высыпала вслед за ними на равнину перед буграми. Момент был опасный. Литовский корпус три раза уже возобновлял нападение и три раза отступал в беспорядке; беспорядок этот еще более увеличивался беспрестанными переметчиками, которые, в наших глазах, бросая ружья, перебегали на сторону поляков или переходили целыми командами со всем оружием. Розен хотел восстановить порядок, не жалея своей жизни и носясь даже в цепи стрелков; главнокомандующий посылал приказание за приказанием, чтобы удержать войска в границах повиновения и одушевить их тем же мужеством, которое они показали под Добре, но ничто не помогало и Литовский корпус не имел успеха. Этому немало также содействовали одинаковые сигналы в обеих противодействовавших армиях. Начальники приказывали наступать, а поляки играли нарочно сигналы отступления, и сигналы поляков, принимаемые войсками Литовского корпуса за новое приказание начальников, ставили их в совершенное недоумение. Граф Пален, заметив беспорядки правого крыла, остановил свое наступление, чтобы, при успехе с своей стороны, не быть обхваченным с правого фланга. О князе Шаховском, к которому главнокомандующий посылал адъютанта за адъютантом, не было никакого известия. Главнокомандующий бесился и успех сражения начинал уже колебаться. Мы все были полны страха, и еще бы час, полчаса и, может быть, победоносная русская армия принуждена была к отступлению. Что-то будет! – говорили мы, разуверяясь уже в достоинствах главнокомандующего, который горячился и отдавал бессвязные приказания, как вдруг Дибич оглянулся назад, увидел оживленные лица гренадер, развеселился и приказал вести карабинеров колоннами к атаке и с барабанным боем; раздался звук барабана, карабинеры склонили на руку штыки и двинулись стройно, мерно к неодолимому лесу. Фрейганг был в восторге и ехал впереди бригады; но лишь только мы начали приближаться к лесу, как нас осыпали, в полном смысле этого слова, градом пуль; они со свистом летели и сверху, и по сторонам; урон в рядах становился значительный; мы в один голос, руководимые более инстинктом, нежели соображением, крикнули: «Ура! Бегом!» В минуту карабинеры перебежали пространство, отделяющее нас от леса, и заняли его опушку. Куда девался в это время Литовский корпус, бывший впереди нас, принял ли он направо или налево, или совершенно уже рассыпался, не знаю, но только перед нами был один неприятель, который превосходил нас искусством стрельбы, и, пользуясь канавами, перерезывавшими лес по всем направлениям и преграждающими нам доступ, скрывал своих стрелков за деревьями и кустами; значительно расстроив наши войска, стрелки его направляли свои выстрелы преимущественно на офицеров. Введя таким образом карабинеров в лес и полагая, что наша обязанность в отношении их на этот момент кончилась, Зальца и я, каждый особенно, поехали назад к остальным полкам и съехались в поле у опушки.

– Нам, я думаю, нечего пока делать в лесу, – сказал Зальца.

– Да, – отвечал я.

– Жарко! – сказал Зальца. – Поедемте скорее.

И мы помчались.

Догонявшие и обгонявшие нас адъютанты также говорили:

– Ну, жаркое дело; еще раз отдашь приказание, смотришь – и не воротишься.

Меня остановил, однако ж, на минуту генерал Розен, сказав:

– Здравствуйте, Неелов, мы давно с вами не видались, – и подал мне руку.

– Что, ваше высокопревосходительство, ваш корпус?

– Главнокомандующий сердится, а я что могу? Разве я в силах остановить переметчиков? Собираю остатки и опять поведу. Дайте-ка мне ваших гренадер, так я бы с двумя полками взял этот лес.

Сказав это, он поскакал к одной небольшой колонне, стоявшей влево; это был какой-то полк Литовского корпуса. Признаюсь, я невольно задумался, мне странна была и его откровенность с молодым и едва знакомым офицером, и я дивился его хладнокровию, с которым он продолжал еще распоряжаться, тогда как другой на его месте, при таких обстоятельствах, мог бы совершенно потерять голову. Но в том и другом проявлялось чувство чисто человеческое: объяснение со мной было следствием желания оправдать себя хоть перед кем бы то ни было; обязанность, долг и самолюбие требовали быстрых распоряжений, а они необходимо должны были сохранять и присутствие духа. Дибича я нашел в сильном волнении, он вертел на себе шляпу, снимал ее с головы, мял, бил лошадь нагайкой и, казалось, сам не знал, что делал, а полковник Зедделер, который Бог знает как здесь явился, рассказывал ему что-то о Гренадерском корпусе.

– Что делает со мною Шаховской! Что делает! – вскричал, наконец, Дибич, сорвав у себя опять с головы шляпу. – Адъютант! – прибавил он, обратясь к одному из адъютантов, – скачите к Шаховскому и скажите ему, чтобы через час он непременно был здесь с корпусом, иначе я донесу на него Государю.

Зедделер уехал сам произвольно от корпуса, чтобы объяснить главнокомандующему действия князя Шаховского. Князь Шаховской 12-го числа поутру имел небольшое дело под Непорентом и отбросил Янковского к Бялоленке. Желая в тот же день занять Бялоленку, которая служила как бы ключом для входа в дефиле, и тем войти в ближайшую связь с главной армией, Шаховской двинулся к Бялоленке, но она была уже занята сверх войск Янковского пехотой Малаховского, высланной Круковецким, который находился сам в Брудно. Князь, выстроив отряд Мандерштерна и гренадер Мартынова, атаковал Бялоленку с фронта, Сакену же приказал обходить ее слева; неприятель держался упорно; надобно было брать штурмом каждый дом, каждый забор; но, несмотря на это, после жаркого боя Бялоленка была к вечеру занята. В это время главнокомандующий, узнав о направлении отрядов Янковского и Малаховского и опасаясь, чтобы они не задержали князя на пути, посылал князю приказание за приказанием, то идти по одной дороге, то по другой, и ставил этим князя в совершенное недоумение, каким образом он должен действовать. Но, заняв уже Бялоленку и не имея преграды, он решился с утра продолжать движение и выйти на фланг польской армии; однако же поляки предупредили его намерение. С рассветом Янковский и Малаховский, усиленные Круковецким и понимая всю важность Бялоленки, решились снова ее возвратить; атаковали войска князя, расположенные в Бялоленке, почти неожиданно. Снова завязался бой, и князь, получив в это время повеление главнокомандующего, чтобы, не завязывая боя, спешить на соединение с главными силами, не знал, что предпринять. Зедделер советовал продолжать бой, опрокинуть отряд, на его плечах прийти на Гроховское поле и соединиться с главными силами. Гурко, из противоречия ли Зедделеру, или принимая слова главнокомандующего буквально, предлагал сделать фланговое движение на Марки и далее и, обойдя правый фланг неприятеля, соединиться с главной армией. Шаховской колебался; Зедделер разгорячился, доказывал, что это фланговое движение под выстрелами неприятеля может подвергнуть большой опасности их войска, что они, направляясь по другому пути, не выйдут на Гроховское поле в том пункте, где им приказано, и что, двигаясь по окружной и дурной дороге, они не ускорят, но замедлят своим соединением. Но Гурко настоял, Шаховской решился сделать фланговое движение; войска двинулись, поляки начали наступать сильнее, колонна Шаховского могла бы быть разорвана, если бы Зедделер, отправляясь с донесением к главнокомандующему и бросая корпус в таких затруднительных обстоятельствах, не оказал ему последнюю услугу.

– Займите, – сказал он командующему батареей, штабс-капитану Чаплицу, – эту высоту вашими орудиями и спасите гренадер.

Чаплиц занял высоту, остановил наступающие неприятельские колонны и, действительно, был главным виновником, что гренадеры успели сделать без больших потерь это фланговое движение, потянувшись по дурной и едва проходимой дороге, по которой с трудом могла следовать артиллерия.

Сражение под Гроховом разгоралось сильнее; поляки держались по-прежнему упорно. Главнокомандующий приказал двинуть в лес и 2-ю бригаду 2-й гренадерской дивизии, несколько правее к самой оконечности леса. Гренадеры пошли с тем же барабанным боем. Полковник Циммерман, исправлявший должность бригадного командира, по болезни поехал на несколько дней в Минск. Командир Екатеринославского полка, полковник Рейценштейн, вовсе был неопытен и нераспорядителен. Гренадеры шли так же храбро, но когда приказано было знаменам осадить и остаться назади, это несколько поколебало их дух. «Зачем, – говорили они вслух, – отнимать у нас знамена; другое дело карабинеры, они рассыпаются; разве главнокомандующий думает, что мы не сумеем сберечь знамен, или нас просто посылают на убой». Но Зальца и Полторацкий ободряли их. По приближении к лесу нас встретили тем же убийственным огнем; один батальонный командир Екатеринославского полка, подполковник Овцын, убит наповал, другой – майор Баловнев, тяжело ранен, прежде нежели мы успели дойти до опушки. Заняв с тою же быстротою опушку, гренадеры начали подвигаться вперед, примыкая левым флангом к карабинерам, которые не успели еще далеко оттеснить неприятеля. Мы с Зальцем поехали влево, к генералу Фрейгангу, уведомить его о прибытии гренадер и сказать ему, что он должен принять команду над всеми четырьмя полками, потому что Полуэктов остался назади. Вместе с тем, отъезжая, Зальца советовал Рейценштейну никак не выходить, при дальнейшем наступлении, на поляны, находившиеся посреди леса, на которые с высот направлены были неприятельские орудия; но Рейценштейн, надеясь собрать рассеявшиеся по лесу батальоны, забыл совет Зальца и дорого поплатился. Фрейганг был в самом сильном огне, но суетился и отдавал беспорядочные приказания. Зальца предложил мне съездить и позвать Полуэктова...............

Я нашел Полуэктова на бугре с главной квартирой; он рассказывал генералам и адъютантам анекдоты и смешил всех. Я объяснил ему положение дела и убеждал его ехать, говоря, что он там необходим, и что там четыре полка, а здесь два.

– Поеду я в такой огонь, – сказал Полуэктов шутя. – Видишь, вон у меня назади два полка, вот я с кем должен идти.

– Так вы не пойдете?

– Подожди, любезный, может быть.

– Не дождетесь, – заметил князь Горчаков, смеясь, – Борис Владимирович пороху не жалует, а у вас, пожалуй, и пули летают как июльские мухи, долго ли зацепить.

Горчаков исправлял уже должность начальника артиллерии в армии, вместо Сухозанета, а на его место был назначен генерал-майор Граббе.

– Так вы не поедете? – повторил я.

– Подожди, любезный! Сейчас.

Все захохотали.

– Поедемте же, – сказал я через минуту.

– Ну да зачем я поеду, князь, сами вы посудите, – сказал он, обращаясь к князю Горчакову.

– Как я вижу, вашему превосходительству решительно незачем ездить, – отвечал Горчаков.

– Если бы в чистом поле, где можно распорядиться…

– Где нет неприятеля, – перебил Горчаков, – а то в этом каторжном лесу, где даром пускают столько крови.

В это время начали перед бугром устраиваться кирасиры.

– Ступайте! – сказал мне вполголоса Горчаков. – Вы не дождетесь своего генерала, а там, может быть, принесете какую-нибудь пользу.

Я поехал.

– Постой! Постой! – закричал через минуту Полуэктов, догоняя меня. – И я поеду.

Я остановился и выждал его.

– Скажи-ка, золотой мой, – сказал он, – вот этим солдатам, которые подбирают раненых, чтобы они захватили двух раненых гренадер, которые перед нами.

Я поскакал, а Полуэктов, поворотив лошадь, возвратился к главной квартире.

– Что Борис? – спросил Зальца, когда я возвратился.

– Не едет.

– Охота вам его звать, – заметил Полторацкий.

– Съездите же еще, – сказал мне Зальца, – да не пропускайте адъютанта генерала Фрейганга к главнокомандующему; он беспрестанно посылает его, чтобы просить подкреплений, начитавшись, что худой тот генерал, который не имеет резерва, и мы никак не можем убедить его, что об этом должен теперь заботиться главнокомандующий, а не он, который со всем своим войском оставляет часть боевых линий.

Я поехал, воротил адъютанта и встретился с Нейдгартом.

– Где ваши полки?

– Еще в лесу.

– Скажите же, любезный, чтобы они, заняв лес, держались в его опушке и никак не выходили в поле до приказания.

Но когда я возвратился к полкам, они вышли уже из опушки и выстроились. В тылу у них тянулась глубокая канава, впереди стояли массы неприятельской кавалерии, так что при малейшем отступлении в опушку они могли бы быть стоптаны. Посоветовавшись с Зальцем и Полторацким, мы решили, что вперед подаваться до приказания не надобно; но и двигаться назад невозможно. Притом, если мы не знали по опыту, то твердо знали по преданиям, что русские войска как смело и стройно наступают, так беспорядочно и робко отступают (?); следовательно, при малейшем приказании отодвинуться назад всеми бы овладел панический страх, все бы смешалось, побежало и доставило бы верную победу польской кавалерии. Однако же, я опять должен был поехать, чтобы объяснить положение дела Нейдгарту и сказать ему, почему не мог исполнить его приказания; но, к несчастью, меня уже обогнал адъютант, посланный вновь Фрейгангом, и начал просить у главнокомандующего подкрепления.

– Где Фрейганг? – вскричал Дибич.

– За лесом.

– Кто ему приказал выходить из лесу?

– Не я ли, Неелов, посылал вас, – сказал громко и с досадой Нейдгарт, нарочно, чтобы главнокомандующий слышал, – с приказанием не выходить вашим полкам из лесу.

Я хотел объяснить.

– Шпоры! – закричал мне Дибич. – Скажите генералу Фрейгангу, если он осмелится на шаг выйти из лесу прежде приказания, я его расстреляю.

Я медлил.

– Шпоры, сударь! – закричал Дибич. – Шпоры!

И я, нечего делать, видя, что не успею в своем намерении, помчался отдать такое приказание, которое было неисполнимо.

В лесу моя лошадь завязла в канаве, я соскочил с нее и, поручив отсталому карабинеру, если можно, ее вытащить и привести ко мне, пошел пешком. Сделав шагов сто, я повстречался с каким-то полковником в сюртуке дежурного штаб-офицера.

– Что вы это здесь ходите, – заметил он, – когда ваш полк впереди.

– Я вез приказание главнокомандующего, – отвечал я, – но моя лошадь завязла в канаве, и, кажется, ее не вытащат.

– Экая важность, лошадь! У других рвут руки и ноги, и то не жалуются.

Мне стало досадно, и я пошел далее, не возражая ему.

Выйдя на поле, я увидел, что перед дивизией стояли те же сильные массы неприятельской кавалерии и батарея, а дивизия, для того чтобы менее терпеть от выстрелов, лежала. Одни только Зальца и Полторацкий расхаживали важно перед войсками; Зальца с трубкой в зубах и подпершись руками в бока, а Полторацкий, прихрамывая и потирая свою правую ногу, страдающую ревматизмом. Генералу Фрейгангу оторвало конец уха, и он уехал с поля сражения. Рейценштейн также скрылся; ранен ли он был – не помню, только четырьмя полками командовал уже 3-го карабинерного полка подполковник Гурьев, или, лучше сказать, Зальца и Полторацкий.

– Молодец! Молодец! – закричал Зальца. – Он так же смело, как и мы, ходит под огнем батареи. Ну что?

Лишь только я успел все пересказать, как прискакал лейб-гвардии Конно-егерского полка полковник Корф, состоящий при графе Толе, и знакомый мне по Новгороду.

– Граф Толь, – сказал он, – приказал полкам быть готовыми идти вперед.

– Бог знает, кого слушать! – сказал Гурьев. – Один говорит вперед, другой назад, ничего не поймешь.

Я объяснил Корфу приказание главнокомандующего и невозможность его исполнить.

– Я спрошу опять у графа Толя, он здесь вправо на батарее, – сказал Корф, и, возвратившись через несколько минут, потребовал меня к Толю.

К счастью, карабинер вытащил из канавы мою лошадь, привел ее, и я мог ехать; Зальца и Полторацкий поехали вместе со мной. Толь стоял у батареи из 24-х орудий, любовался, когда наши ядра и гранаты расстраивали неприятельские колонны, и казался в веселом расположении духа.

– Что вам главнокомандующий приказал? – спросил он меня.

Я рассказал.

– А вы что приказали?

Я объяснил, почему было нельзя исполнить повеления главнокомандующего.

– Хорошо! Дело! Теперь этого и не нужно; линии выровнялись, мы сейчас наступаем. Каково действует наша артиллерия! Спасибо, ребята! Славно! Третье орудие сделало страшную суматоху у поляков, вот так, и второе! И четвертое! Браво, молодцы артиллеристы!

Зальца и Полторацкий хотели воспользоваться добрым расположением его духа и вступить с ним в разговор.

– Большие потери во второй дивизии, – сказал Зальца.

– Человек по триста в полку, – прибавил Полторацкий.

– Подите прочь! – закричал Толь. – Что вы глупости говорите; в сражении не говорят о потерях.

Зальца и Полторацкий замолчали.

– Видите вы вот эту трубу на горизонте? – сказал Толь, обратясь ко мне. – Это корчма, составляющая крайний двор Большого Грохова; ведите свои полки прямо на нее, пройдете ее, идите дальше по тому же направлению, пока я не пришлю приказания; неприятеля гоните застрельщиками; мало застрельщиков, двигайте колонны и опрокидывайте, обхода не бойтесь! Двигается вся линия, ступайте!

– Ведите же, – сказал мне Зальца, – а я съезжу да посмотрю, что делает 1-я бригада. – И он с Полторацким скрылся. Мне казалось, что они были раздосадованы Толем, и в особенности Зальца, тем, что Толь отдавал приказания мне, а не ему. Полковника Корфа с этой минуты никто не видал; он пропал без вести, но, вероятно, был убит.

Возвратясь к полкам, я передал повеление графа Толя Гурьеву; он повиновался беспрекословно; но командир 4-го карабинерного полка, подполковник Загряжский, решительно отказался идти вперед и увел свой полк, как мы его ни уговаривали, назад в лес. Жаловаться на него Толю – досталось бы всем; Толь рассердился бы, движение наше замедлилось, а потому мы пошли с тремя полками; неприятель заметно начал отступать по всей линии; но и теперь не умею себе объяснить, как мы, двигаясь влево, не столкнулись с войсками 1-го корпуса, находящегося у нас на левом крыле; вероятно, он в это время не начинал еще отступления, и мы прошли перед ним, но твердо помню одно, что мы, рассыпав стрелков, и подкрепляя их иногда колоннами, теснили неприятеля и вышли на шоссе при Большом Грохове. Здесь, к большому моему удовольствию, приехал Циммерман, который только что возвратился из м. Минска и принял команду над отрядом. Как полковой командир и полковник, он имел более весу, и с ним легче было сговориться, потому что он лучше понимал дело. Следуя далее и продолжая гнать неприятеля, мы начали замечать, что составляем собою оконечность левого крыла нашей армии, и что главное сражение кипит вправо от нас; видели сбоку знаменитую атаку Альбертовского кирасирского полка. Наступал уже вечер, темнело, огонь становился слабее и, наконец, умолк; гроза затихла, прогремев целый день, но наши застрельщики продолжали еще перестрелку; скоро, однако же, и мы, загнав остатки неприятелей в болото, находящееся на берегу Вислы, и забрав множество пленных, принуждены были остановиться влево от Праги в полуверсте от нее, не имея возможности идти далее по тому же направлению; а приказания не было, Толь как будто позабыл о нас.

– Что же мы станем теперь делать? – спросил Циммерман.

– Не знаю, решительно.

– Так вот что: я останусь с полками здесь, а вы съездите назад и узнайте от Толя или от кого-нибудь, что нам прикажут делать.

Со мной вызвался ехать подпоручик князь Шаховской, он оставил Полуэктова и был с нами.

– А что, князь, – спросил я его, – согласился ли бы ты за Анну на шею, чтобы завтра еще такой денек?

– Ни за Анненскую звезду.

– И я тоже; когда надобно, пусть будет, но желать – это другое дело.

Здесь я заметил, что у меня была прострелена шляпа и разорвана пулями в двух местах шинель; впрочем, мы оба с Шаховским были в полном смысле целы и здоровы.

Подъезжая к Большому Грохову, мы увидели на шоссе Дибича, Толя и Полуэктова. Дибич расхаживал в каком-то тревожном расположении духа вперед и назад. Толь ходил медленно, едва переступая и заложив руки за спину; Полуэктов стоял в недоумении молча, и, как казалось, его распекали.

– Вот, вот, Неелов, – сказал Полуэктов радостно, – я ему приказывал находиться при войсках.

– Где 2-я гренадерская дивизия? – вскричал Дибич, подходя ко мне скорыми шагами.

– Около Праги, ваше сиятельство.

– Как! Около Праги! опомнитесь, что вы говорите.

– Точно так, ваше сиятельство, в полуверсте от Праги, влево; начальник Главного штаба приказал нам гнать и преследовать неприятеля на Грохов и далее, по тому же направлению; мы гнали, преследовали, набрали множество пленных и, загнав последние остатки в болото, остановились, не имея возможности идти далее.

– Все три полка там? – перебил Дибич.

– Все три, ваше сиятельство.

– Покажите на карте, где вы стоите?

Я хотел соскочить с лошади, но Дибич удержал меня.

– Не слезайте, – сказал он, – я посмотрю так.

Я показал.

– Да вы отрезаны.

– Нет, ваше сиятельство, неприятеля нет между Гроховом и нашей дивизией.

– Быть не может.

– Смею уверить, ваше сиятельство! Я сейчас проезжал это пространство и видел только одно подбитое и брошенное польское орудие и несколько зарядных ящиков.

– Поезжайте же скорее и приведите сейчас же сюда ваши полки, сюда, слышите, да сейчас же! – прибавил он.

Я поскакал; становилось уже темно; Циммерман давно ожидал меня, мы потянулись назад, и когда вышли на шоссе, нашли еще там Дибича; он, казалось, хотел увериться, действительно ли здесь все три полка 2-й гренадерской дивизии. Пропустив их мимо себя, он приказал нам расположиться влево от шоссе, несколько назади Большого Грохова, где стоял уже 4-й карабинерный полк, а 1-я бригада, двинутая вправо, присоединена к гренадерам князя Шаховского.

По приходе на биваки, несмотря на усталость, мы долго еще не спали и рассказывали друг другу о минувшем сражении. Говорили, что князь Шаховской пришел только к вечеру на поле сражения, что многие его батареи завязли и не успели еще присоединиться к армии; но главнокомандующий, обрадованный однако же его приходом, присоединил к нему гренадер Муравьева и 1-ю бригаду нашей дивизии, повел было все эти войска в дело, чтобы ударить во фланг неприятелю. Гренадеры двинулись с криком «ура!» Заметно стало, что неприятель начал ускорять своим отступлением и беспорядок в рядах его увеличивался; но по позднему ли вечеру, или по другим каким-либо причинам, Дибич опять остановил гренадер и приказал всем войскам прекратить наступление. Рассказывали также, что когда неприятель был выбит из леса и заметно ослаблен и расстроен, приготовлена была целая кирасирская дивизия для производства решительной атаки и двинута вперед. Мейендорф, командир кирасирского принца Альберта прусского полка, надеясь быть поддержанным всею массою и получив приказание атаковать, бросился с первым дивизионом своего полка, прорвал первую неприятельскую линию, потом вторую, прорезался до резерва; но здесь, видя, что он действует с одним только дивизионом и боясь быть отрезанным и истребленным, пробился назад, хотя с значительной потерей, но с полной славой, произведя большое расстройство и замешательство во всей польской армии. Одни винили дивизионного и корпусного командиров, Каблукова и Витта, что они его не поддержали, другие винили самого главнокомандующего и говорили, что он приказал остановить атаку, тогда как все были убеждены, судя по действиям одного дивизиона, что если бы устремлена была в атаку целая дивизия, то польская армия была бы опрокинута и истреблена, и судили, как впоследствии оказалось, весьма основательно. Некоторые поляки, желая уменьшить славу этой атаки, говорят, что Мейендорф успел потому прорезаться до резерва, что кирасиры вместо того, чтобы ударить на войска 1-й и 2-й линии, пронеслись в интервалы войск; но большая часть согласна с общим мнением, что, если бы эта атака была поддержана, польская армия была бы истреблена. Толь, говорят, настаивал, чтобы в тот же день, заняв Прагу, штурмовать предмостное укрепление, и с этой целью он давал направление всем войскам к Праге; но Дибич остановил это предприятие до следующего дня. Трудно было, однако же, разгадать тогда цель главнокомандующего; видели одно, что под конец дня он действовал очень нерешительно, но оправдывали его наступлением вечера тем, что если бы польская армия была бы и опрокинута, то ночью нельзя было бы ее преследовать и занимать такой многолюдный город как Варшаву, который мог бы сделаться, несмотря на все наши предшествовавшие успехи, гробом русской армии, и твердо были убеждены, что назавтра возгорится снова бой, мы опрокинем остатки поляков и вступим в Варшаву. Но настало утро, никакого приказания, мертвая тишина, ни одного выстрела. Что это значит? – говорили мы, поглядывая друг на друга с недоумением. – К чему же повело вчерашнее кровопролитное сражение? К тому, чтобы оставаться на тех же биваках под Варшавою – неутешительно! Скоро, однако же, начали приходить известия, что неприятель отступал целую ночь, что на правом берегу остались одни легкие его войска, и что Гейсмар ранним утром занял предместье Праги без выстрела. Или Варшава сдастся, заключали мы, или мы будем, если не нынче, так завтра, брать Прагу и потом Варшаву штурмом. Часов в 12 приехал к нам на биваки главнокомандующий и его слова еще более убеждали нас в последнем предположении. «Хорошо! – говорил он, – гренадеры! Спасибо, но помните, что пуля дура, штык молодец; работайте больше штыками, и покажите, что гренадеры истинно гренадеры». После полудня сделалась сильная оттепель и пошел мокрый снег попеременно с дождем; мы опасались, чтобы не испортился лед на Висле, и не понимали, чего выжидает главнокомандующий.

Гроховское сражение, несмотря на долгое к нему приготовление, произошло, можно сказать, случайно, тогда как его ни с той, ни с другой стороны не ожидали; поэтому все действия Дибича в этом сражении были как-то неопределительны. Войска Палена действовали превосходно, гренадеры наши также; но Дибич не воспользовался их успехами; во всем сражении являлся какой-то беспорядок; все суетились, приказания отдавались бессвязные, войска часто не знали, куда направляться и чего от них требуют. В польской армии, говорят, были те же самые беспорядки – приказания Хлопицкого часто изменялись генералиссимусом Радзивиллом, не понимавшим военного дела и не вникавшим в настоящее положение обстоятельств. Частные начальники не знали поэтому, что делать; но дивизионные начальники Шембек, Круковецкий и Зимирский удерживали еще войска в порядке; когда же Зимирский был убит, лес был занят нами, а когда Хлопицкий, искавший смерти, тяжело ранен в ногу, беспорядок начал распространяться более и более, и один только Скржинецкий своей храбростью и распорядительностью мог заставить войска удерживаться до вечера. Потеря русских в сражении под Гроховом простиралась до 9500 человек; со стороны поляков несколько более. Поляки в ночь перешли пражский мост, оставили авангард в пражском предмостном укреплении; избрали вместо Хлопицкого главнокомандующим Скржинецкого и ожидали на другой день, что Дибич или будет штурмовать Прагу, или переведет свою армию по льду, потому что Дверницкий и Крейц позднее этого числа переходили через Вислу с батарейными орудиями, или прикажет немедленно разрубить лед, наведет понтоны и вступит в Варшаву; но у Дибича не было настолько предприимчивости в характере. На другой день он послал генерал-инженера Дена осмотреть верки Праги и, несмотря на то что Ден приехал с донесением, что верки слабы, рвы неглубоки и Прагу легко можно штурмовать, ни на убеждения Толя, Дибич говорил, что он не хочет, подобно Суворову, жертвовать напрасно тысячами людей и что довольно и Гроховского сражения. Он не принимал в соображение, что продолжение кампании может повести за собой большие потери, и вместо того, чтобы действовать решительно, писал к военному министру и просил о скорейшем доставлении осадной артиллерии. Но военный министр отвечал, что осадный парк находится в Риге, и что хотя дано ему Высочайшее повеление отправиться к армии, но так как в настоящее время он не снабжен лошадьми и дороги по весенней распутице находятся в дурном состоянии, то едва ли он может скоро прибыть к армии. Мы терялись в соображениях, в догадках и в заключениях. Для чего медлит главнокомандующий, говорили мы, какая его цель: лед на Висле с каждым днем портится более и более, скоро переправа через Вислу и для легких войск сделается невозможною, и тогда если возьмем и Прагу, то двигать войска по одному пражскому мосту, когда он может быть обстреливаем сотней орудий, наставленных на высоком крутом правом берегу, где находилась Варшава, было бы безрассудно. Тогда еще никому и в голову не приходило, что мы отступим от Варшавы и Гроховское сражение не поведет за собой никаких последствий. Генерального штаба штабс-капитан Жеребцов, выразившийся, вероятно, не совсем осторожно в письме к родным о распоряжениях главнокомандующего, был выслан из армии. Я, напротив того, веровал еще в высокие дарования Дибича, и мое письмо, писанное домой на барабане под снегом, дошло исправно, и как я узнал после, доставило много удовольствия родным.

15 февраля я поехал в корпусную квартиру Гренадерского корпуса и нашел князя, Набокова, Гурко, других генералов, адъютантов и офицеров Генерального штаба за общим обедом в соломенном полуоткрытом шалаше. Князь, Гурко, Зедделер и весь штаб встретили меня с такой радостью, с какой встречают только самых близких родных и друзей после долгой разлуки. Князь усадил меня против себя, заставил рассказывать о действиях 2-й гренадерской дивизии, интересовался каждой мелочью, и я, пробыв там часа полтора, снова возвратился на биваки и нашел, что Полуэктов писал представления и представлял меня к Владимиру с бантом. Адъютанты князя, между прочим, рассказывали, что нападение Янковского и Малаховского 13 февраля с рассветом на Бялоленку было такой для них неожиданностью, что они едва успели спастись сами и вывезти свои вещи. Шредер, дивизионный квартирмейстер Набокова, потерял, однако же, при этом все свои вьюки, и у него осталась одна легонькая летняя шинель из всего платья. К довершению его досады, главнокомандующий не приказал представлять его ни к какой награде за то, что дивизия Набокова, против всех военных соображений, предприняла обойти правый фланг неприятеля и сделать фланговое движение. Но что мог сделать дивизионный квартирмейстер, когда здесь находились корпусный командир, начальник штаба и обер-квартирмейстер? Этим Дибич, конечно, хотел упрекнуть князя и высказать ему чем-нибудь свое неудовольствие. Но подобный упрек был для князя более оскорбительным, нежели всякий другой и недостоин был Дибича. Князь Шаховской, всеми обвиняемый, нашелся даже вынужденным написать оправдательное письмо к Государю. Государь отвечал ему через главнокомандующего, что он знал его всегда за прекрасного генерала, не переменил о нем и теперь мнения, и в настоящих обстоятельствах нисколько не винит его. Это письмо сделало Дибича врагом Шаховского.

Вечером приехал к нам на бивак генерал-майор Мартынов, бывший мой полковой командир, когда я еще служил юнкером, и командовавший теперь 2-й бригадой в 3-й гренадерской дивизии. Он обедал у Шаховского, когда я там был, но я к нему не смел отнестись, не думая, что он меня помнит, и потому что, исключая выговоров и упреков, никогда от него ничего не слыхал. Я лежал в шалаше и притворился, что сплю. Циммерман, Поливанов и он поместились у огня, который горел перед шалашом.

– Кто это спит? – спросил Мартынов.

– Неелов, – отвечал Поливанов.

– А! Он нынче стал важный человек; я был свидетелем, с каким восторгом его встретил князь и вся корпусная квартира. Я хотел бы его видеть, хоть он нынче и не узнает меня.

– Неелов, – сказал Поливанов.

– Ах, извините, ваше превосходительство, – начал я, как будто что проснувшись и вставая.

– В чем извинить? Я очень рад вас видеть, – сказал Мартынов, подавая мне руку и целуя меня. – Вот где встретились. Вы узнали меня?

– Мудрено мне вас не узнать.

– Отчего же у князя вы ко мне не подошли?

– Я не знал, приятно ли это будет вашему превосходительству.

– Разумеется, приятно, – перебил он. – Я вас оставил юнкером, худеньким, слабеньким, который плохо делал ружьем. Видите теперь, что я недаром вас распекал, я хотел вашей же пользы.

Я не был с этим согласен, но не противоречил.

16 февраля перевели нас на новый бивак, правее шоссе, и мы вошли в связь с Гренадерским корпусом и поступили уже в команду князя Шаховского. 1-я бригада присоединилась к дивизии. В отряде у цесаревича осталась одна его гвардия. Полуэктов досадовал, что он опять под командой у князя Шаховского, и вспоминал, как о блаженном времени, когда мы действовали отдельно от корпуса.

– Там, братец, – говорил он, – нас никто не засторонивал; мы были все на виду, как есть, а здесь пойдут интриги и Бог знает что…

Полуэктов отчасти был прав в отношении нас, но не в отношении себя; корпусная квартира явно уже досадовала на наши успехи и на то, что каждый из нас был представлен к двум наградам, тогда как они к одной. Полуэктов же, действуя отдельно, скорее обнаружил свою неспособность, и, после Гроховского сражения, уронил себя как в глазах начальства, так и в общем мнении. Правда, главной виной был он сам, но виноваты и мы, в особенности его адъютанты: мы везде распускали слухи о его действиях. Мы не сообразили тогда, что вредим этим более себе. Полуэктов был щедр на представления, а мы своими рассказами поселяли мало уважения к этим представлениям, и следствия были для нас неблагоприятны.

Дивизии нашей раз пять приказывали подвигаться вперед на полверсты, вероятно для того, чтобы более притеснить к Висле легкие польские войска, оставшиеся на правом берегу, или для того только, чтобы переменять место. Но это доставляло солдатам большую работу. При каждом таком передвижении Полуэктов требовал меня к себе с картой, и я находил у него генерала Фрейганга.

– Покажи, золотой мой, нам на карте, – говорил Полуэктов, – куда мы теперь перешли?

– На карте все там же стоим, потому что карта у меня семь верст в английском дюйме.

– Ну, вот, ваше превосходительство, хорош офицер Генерального штаба, – прерывал Фрейганг. – Все там же стоим! Когда мы точно уверены, что перешли ведь, перешли, ваше превосходительство!

– Перешли, Петр Иванович, действительно перешли.

– Ну, и вы согласны, что перешли? – спрашивал Фрейганг, обращаясь ко мне.

– И я согласен, что перешли, – отвечал я.

– Ну, покажите же на карте, куда?

– А на карте все там же стоим.

– С вами не столкуешь, батюшка! – говорил Фрейганг, и я уходил от них.

Погода стояла сырая и туманная; снег шел попеременно с дождем, но порой было и холодно. Гроховское поле представляло картину самую грустную: от окрестных деревень оставались одни печи с высившимися над горизонтом трубами; на поле, несмотря на беспрестанную уборку тел, все еще валялось множество нагих трупов; раненые лошади или стояли одиноко, ожидая голодной смерти, или истекали кровью; они едва перепрыгивали на трех ногах и ели замерзшую траву, вырывая ее из-под тонкого слоя снега, покрывавшего поля. Воздух был смраден, тучи дыма стлались над биваками. В армии царствовало глубокое молчание, холод, уменьшенная дача сухарей, недостаток в мясе, заношенное белье, открывшиеся болезни, бездействие после беспрерывных передвижений и обманутая надежда в скором окончании военных дел, – все это распространяло уныние, и солдаты, завернувшись в шинели, спали близ разложенного огня по целым дням и ночам, поручая одному из своего кружка дежурить, чтобы пламя не охватило их во время сна; другие, просыпаясь, сбрасывали с себя все до рубашки, чтобы избавиться от насекомых, и ходили по целым часам голыми. Притом неприятельские войска стояли от нас так близко, что нередко пули с аванпостов попадали в самые биваки и заставляли засыпать кого-либо навек. По гроховскому полю опасно даже было проезжать, потому что солдаты, не умея или ленясь разряжать свои ружья, беспрестанно выходили за биваки и стреляли по всем направлениям, и никакие строгие приказания не могли отучить их от подобного способа разряжения ружей. Мы также проводили все время, не снимая ни сюртуков, ни шарфов; лошади не выходили из-под седла; при малейшей тревоге в цепи надобно было тотчас же скакать туда, узнавать, что там делается, и распорядиться. Эти тревоги повторялись по несколько раз в сутки, и теперь трудно даже себе объяснить, как могло все это выдерживать здоровье. Чай мы пили по несколько раз в день, и признаюсь, чай был единственной отрадой, в особенности для меня, не знающего вовсе никакого вкуса в вине. Рейценштейн постоянно ухаживал за Поливановым; Поливанов постоянно показывал ему нерасположение. Мы смотрели на Рейценштейна и дивились. Иногда мы ездили с Полуэктовым обедать к командиру 1-й гусарской дивизии, светлейшему князю Лопухину. Он возил за собой огромную кухню, платил 14 000 р. французу-повару, ел на серебре и кормил нас такими обедами, несмотря на недостаток запасов, существующий в армии, что этими обедами можно было лакомиться и в столицах. Порою рассказы о прошлых действиях оживляли наши беседы; так, например, мне пришел теперь на память один анекдот: Е-ского полка подпоручик К., бывший мой профессор математики в юнкерской школе, когда его ранили близ гроховского леса, бросился назад, во весь дух крича: «Батюшки гренадеры! Поддержите!» – «Ваше благородие, подождите, не догоним», – отвечали гренадеры, пытаясь догнать его. Понравилась мне также здесь находчивость одного гренадера, когда другие солдаты обступили кибитку маркитанта-жида. Один гренадер вздумал воспользоваться этим благоприятным временем и украсть у жида лошадь; тихо отвязал ее от кибитки и повел. Жид, заметив это, закричал «гвалт!» и бросился догонять его. Гренадер, нимало не смешавшись, возвратил ему назад лошадь, прибавя: «Собака ты, жид, я хотел напоить ее, а теперь пусть остается непоеной». Но когда жид, возвратив свою лошадь, пришел к кибитке, половина его товара была уже вытаскана.

Между тем 2-й и 3-й эшелоны Гренадерского корпуса прибыли также к Грохову; 6-й карабинерный полк с резервной артиллерией перешел из Белостока в Дембевелки и присоединился к своей дивизии. Гренадерский корпус был в полном своем составе, исключая 1-й бригады 3-й гренадерской дивизии, остававшейся в Вильно, и графа Аракчеева полка, оставшегося в Августове. В польской армии произошли также перемены: Зимирский убит, Шембек удален, с назначением главнокомандующим Скржинецкого, Круковецкий удалился сам, и потому пехотными дивизиями назначены командовать генералы Рыбинский, Гелгуд, Малаховский и Мюльберг и кавалерией – Любинский и Уминский. Скржинецкий, желая, однако же, прежде нежели он примется за оружие, испытать, не возможно ли все окончить переговорами, послал к Дибичу парламентером подполковника графа Мисиельского, который прежде революции служил майором. Дибич, перенесший уже главную квартиру в Милосну, принял его в гроховской корчме, на квартире графа Палена. Очевидцы рассказывали, что главнокомандующий принял его сначала ласково и увел за двери в другую комнату, но тонкая дверь позволяла слышать их разговор Палену, Толю, Нейдгарту и другим лицам, которые находились в передней комнате. Сначала говорили о средствах обеих армий. Польский парламентер доказывал, что польские войска имеют старых и опытных генералов наполеоновских; Дибич, напротив того, доказывал, что хороши старые полковники, а генералы должны быть молодые, и для того, прибавил он, у нас существует гвардия и армия. Граф Мисиельский говорил, что польская армия потерпела большие потери, но не разбита и может еще противостоять русским войскам. Дибич доказывал противное, парламентер предлагал условия оставить Царству Польскому прежнюю конституцию, надежного ручательства в ненарушении ее и обещания императора не мстить тем, которые защищали отечество и искали его независимости. Дибич требовал безусловной покорности и предоставления себя милости Государя, и, постепенно разгорячаясь, называл поляков мятежниками и сделал резкий выговор парламентеру, который забывает, с кем говорит.

– Вы майор, не более, и майор армии мятежников, а перед вами главнокомандующий русской армии.

Парламентер возразил так же резко, что они теперь равны по той доверенности, которою оба облечены, один – от целой свободной польской нации, а другой – от своего самодержавного Государя. Но парламентер едва только успел это сказать, как Толь с шумом отворил двери.

– Молчите, майор! – сказал он громко, вступая в комнату, где были Дибич и Мисиельский. – Как вы осмеливаетесь возражать главнокомандующему императора вашего Государя?! Ваше сиятельство, извините, – прибавил он, обратясь к Дибичу, – нельзя позволить говорить так бунтовщикам. Вы мятежник!

– Если так, – сказал тихо Мисиельский, – мне остается возвратиться в Варшаву и сказать ее жителям, что их ожидает свобода или бесславная смерть.

– Ступайте вон! – прервал Дибич. – Или я забуду, что вы парламентер, и поступлю с вами, как с мятежником.

– Ступайте, – подтвердил Толь, – и скажите, что если еще малейшее сопротивление, камня на камне не останется в Варшаве. – И с этим ответом парламентер уехал.

Этот разговор, справедлив он или нет, не знаю, переходил от одного к другому по всей армии, многие его прикрашивали и переиначивали, но я сохранил его в памяти так, как он был рассказан в первую минуту. Граф Мисиельский через несколько дней снова приехал к Дибичу с тем же предложением, и потому, вероятно, с ним обошлись не так резко, как рассказывали. Мисиельский просил оставления конституции и ее охранения. Дибич оставался при своем. Скржинецкий, однако же, этим не ограничился; в начале марта он снова написал Дибичу письмо, прося его посредничества в переговорах с императором, и говоря, что они согласятся принять вице-короля, подобно Зайончеку, удовольствуются вполне конституцией, данной Александром, но просят монарха об одном, чтобы установлена была гарантия для охранения конституции. Дибич поручил отвечать Нейдгардту, и начало ответа заключалось в словах: «Главнокомандующий не желает вступать ни в какие сношения с главой революционной партии». Скржинецкий написал новое письмо к Дибичу, говоря, что мы, солдаты, должны говорить и действовать прямо и откровенно; что формы будут здесь излишними, и просил об ответе; но ответа не было. Надежда окончить войну исчезла, и поляки поклялись отстоять свою независимость во что бы то ни стало и не покоряться ни при каких условиях. Слова «победа или смерть» сделались их девизом.

23 февраля послан был к Зегржу Сакен с 6000 отрядом Литовского корпуса, чтобы охранять там мост, но потом приказано ему было двинуться к Остроленке и прикрывать Августовское воеводство от образовавшихся в Плоцком воеводстве инсургентов; казачий полковник Лахман, посланный им во время этого движения к Насиельску, сделал в 30 часов 80 верст, напал врасплох на шайку инсургентов на правом берегу Вкры, разбил ее, забрал множество пленных, предал пламени несколько селений и соединился с Сакеном в Остроленке.

Крейц, между тем, не получая никакого повеления, продолжал следовать вперед, занял Люблин, двинулся к Пулаве, отрядил начальника своего штаба, барона Деллинсгаузена, к Радому с небольшой частью войск. Деллинсгаузен рассеял собиравшиеся там шайки инсургентов. Крейц также успешно действовал около Пулавы и навел своими действиями такой страх на Сендомирское воеводство, что начальник воеводства, Роман Солтык, послал к Хлопицкому просить помощи, и по этому-то случаю Дверницкий, разбив Гейсмара при Сточеке, так поспешно возвратился на левый берег Вислы и соединился с Серавским в Горе, чтобы противостоять Крейцу. Крейц уже перешел через Вислу по льду, двинулся к Кошенице и оттуда далее, но, узнав, что отряд Дверницкого по соединении с Серавским составляет 10 000, и не имея никакого известия о Гейсмаре, хотел уже двинуться назад, и, чтобы прикрыть свое движение, выслал авангард из 6 эскадронов драгун, полка казаков и 6 орудий. Авангард занял дефиле близ Майданова у д. Нововис. Дверницкий атаковал этот авангард 4 февраля, но был разбит, потерял с лишком 100 человек, 2 орудия и поспешно отступил. Крейц, ободренный этими успехами, пошел опять вперед к Ричевалу, но, видя, что Дверницкий постоянно отступает, донес главнокомандующему, что вот уже восемь дней как он на левом берегу Вислы, о Гейсмаре нет никакого известия, о главной армии также, каждый день он слышит к стороне Праги сильную канонаду, но успехов не видит, и потому боится оставаться долее на левом берегу, чтобы при наступающей оттепели не быть отрезанным от главной армии Вислой. Дибич очень был доволен действиями Крейца и приказал ему возвратиться в Люблинское воеводство заготовлять там магазины и делать приготовления для переправы по вскрытии Вислы. Однако же, не ожидая еще этого повеления, Крейц уже перешел в Тырчине на правый берег, пошел к Конинской Воле, а Деллинсгаузен и другие легкие отряды, им посылаемые, действовали против инсургентов.

После Гроховского сражения прибыли в Варшаву депутаты из Литвы, Волыни и Подолии, прося помощи и обещая восстать против России и содействовать Польше. Скржинецкий, по совещании в военном совете, решил отправить Дверницкого с 6000 через Люблинское воеводство на Волынь и Подолию, открыть действия в тылу русской армии и прервать сообщения с Литвой; с этой целью Дверницкий с 6500 чел. двинулся к Пулаву, переправился 18 февраля через Вислу по льду с орудиями и направился на Куров. Крейц был уже в это время в Люблине, а Тверской драгунский полк с двумя орудиями находился в Курове. Дверницкий атаковал этот полк, опрокинул его к Гребле, отнял два орудия и заставил отступить на Маркушев. Крейц, узнав об этом, оставил один батальон из 4-х батальонов Литовского корпуса в Люблине и двинулся к Маркушеву, чтобы вступить с Дверницким в бой; но Дверницкий вместо того, чтобы принять бой, счел за лучшее обойти на Маркушев, вступил 20 февраля в Люблин и почти истребил находившийся там батальон. По занятии Дверницким Люблина дух восстания распространился быстро по Люблинскому воеводству, проник в Подолию; другой резервный батальон Литовского корпуса, находившийся в Устилуге, был также почти истреблен инсургентами. Генерал Балбеков, стоявший с двумя батальонами во Владимире, не успел подать ему помощь и отступил, чтобы не подвергнуться той же участи. Тогда Крейц, не видя возможности преградить Дверницкому путь на Волынь и опасаясь также подвергнуться поражению, хотел перейти на правый берег Вепржи, чтобы прикрыть себя ею и войти в ближайшую связь с главными силами, но, по повелению Дверницкого, все мосты на Вепрже были уничтожены, и Крейц, не находя уже возможности перейти по льду, отошел в Ленчно. Все эти известия заставили главнокомандующего собрать военный совет у графа Палена. Мы оживились, думали, что этот совет имеет целью решить штурм Праги и взятие Варшавы; но – увы! – об этом не было и слова. Желая что-нибудь узнать, я пошел к квартире Палена; совет был вечером, под открытым небом, можно было все видеть, но не слышать. Из часовых составлен был обширный круг; посреди разложен костер огня. Говорили много, но не с большим жаром. Дибич ходил вперед и назад скорыми шагами; Толь стоял, заложив руки за спину. Нейдгардт стоял близ Толя, сложив руки на груди; цесаревич и граф Пален сидели на толстом обрубе бревна, первый в шинели с задумчивым и серьезным выражением, второй в своей коротенькой шинельке, надетой в рукава и чертя палочкой по земле. Розен стоял около цесаревича, опершись одной рукой на обрубок, Витт около Розена, а князь Шаховской лежал у огня и разгребал палочкой уголья. Это были главные положения лиц совета, которые в продолжение всего разговора почти не изменялись. Совет решил: графу Витту с кирасирами, бригадой конных егерей Пашкова, 4-мя полками дивизии Набокова и 3-мя полками Муравьева идти назавтра, т. е. 22 февраля, в Ласкаржево, оттуда в Рыки, построить мосты на Вепрже в Шарнах и Бобровниках, и усилить собою Крейца. Начальство над этими соединенными войсками, составляющими до 18 000 чел., должен был принять граф Толь, и стараться не допустить Дверницкого до Волыни и Подолии. Должность начальника Главного штаба, на время отсутствия Толя, приказом по армии велено исправлять Нейдгардту. Нас очень опечалили эти известия; отделение такого значительного числа войск от главной армии и отбытие с ними Толя заставило нас отложить надежду на близость сражения и вступления в Варшаву. Мы заключили, что главнокомандующий намерен выжидать на Гроховском поле вскрытия Вислы и тогда уже, по возвращении Толя, который между тем успеет управиться с Дверницким, наведет понтонные мосты выше или ниже Варшавы, переправит армию на левый берег Вислы и подступит к Варшаве с западной стороны, где она не прикрыта никакими естественными препятствиями.

Экспедиция Толя была, однако же, не совсем удачна, и главным препятствием ему была наступавшая распутица. Серавский с 6000 стоял в Пулаве; Дверницкий 24 февраля, когда узнал о движении значительных против него сил, был уже в Красноставе, следуя к границе Волыни, и предположил, если ему не удастся пробраться в Волынь, броситься в Замосц. 27 февраля Толь прибыл с войсками Витта в Жержень и предписал Крейцу, стоявшему в Ленчно, двинуться к Люблину и овладеть им. Люблин был занят инсургентами; они стали упорно обороняться, но город был взят. Крейц потерял не более 120 человек убитыми и ранеными. Вскоре прибыл в Люблин и Толь с войсками Витта. Рассказывают, что Толь расстрелял здесь человек пять главных заговорщиков; по одному из них приказано было стрелять холостыми, чтобы даровать ему после пощаду; ему завязали глаза, поставили на колени посреди площади, сделали залп, преступник упал, развязали глаза, но он уже был мертв, такое сильное действие произвело одно воображение. Дверницкий же между тем поворотил к Жолкиевке; это показывало, что он намеревался опять приблизиться к Висле и перейти на левый берег. Толь, узнав об этом, 1 марта, по соединении с Крейцем, двинул свои войска из Люблина двумя колоннами: Крейца на Пяски, а сам с войсками Витта пошел на Быхов, чтобы обойти Дверницкого с юга. Прибыв к Быхову, Толь, окруженный инсургентами, потерял Дверницкого из вида; одни говорили, что он направился на Хельм, другие – на Замосц, а третьи – на Устилуг. Тогда Толь, дав отдых утомленным войскам по 4 марта, двинулся фланговым маршем в Пяски; Крейцу приказал возвратиться в Люблин, а Пашкову идти по направлению к Пулаве и наблюдать за генералом Серавским. Прибыв 5 марта в Красностав, Толь нашел его совершенно оставленным жителями, но получил там известие, что Дверницкий скрылся в лесах Замосца. Не имея возможности предпринять что-либо против Замосца, окруженного болотами и около которого все пути сделались непроходимыми, Толь расположил свои войска следующим образом: генерала Муравьева – в Красноставе, для наблюдения за Замосцем, Витта и Набокова – в Люблине; Крейца – в Белжице и потом в Уржедоме, Пашкова – в Казимирже и Пулаве для наблюдения за Серавским, перешедшим на левый берег Вислы, а полковникам Анрепу и Бутовскому с казачьими полками поручил делать разъезды кругом Замосца; сам же возвратился в главную квартиру, которая была уже тогда в Шенице. Движения Толя были быстры, несмотря на дурное состояние дорог, но, тем не менее, цель не была достигнута. Дверницкий скрылся от его преследования и не был разбит, 18 000 войск собраны и истомлены понапрасну. Толь, говорят, выходил из себя от досады и против обыкновения был суетлив; стоило замедлить каким-либо войскам выступлением на четверть часа, он сам спешил отыскивать офицера Генерального штаба и пенял ему или осыпал его выговорами.

Наконец, к общему нашему изумлению, 26 февраля армия получила повеление, оставив Гейсмара в Праге и Розена на Гроховском поле, отступить назад на три перехода и расположиться на квартирах для отдыха до того времени, пока сделаются проходимыми все дороги. Что же такое были действия Дибича? К чему повели они? Что же такое было самое Гроховское сражение? Армия потеряла до 20 000 убитыми, ранеными и пленными, не считая больных, выбывших из строя; одно Гроховское сражение стоило до 10 000 человек............................ Все начали искать причины неуспехов и разбирать действия главнокомандующего. Суд может быть и ошибочный, но беспристрастный. Явились вопросы: зачем князь Шаховской был направлен на Ковно? К чему левое крыло было выдвинуто так много вперед? К чему повели успехи Крейца? Зачем дано было сражение под Вавром, и, наконец, какие следствия Гроховского сражения? И все эти вопросы явились невольно, сами собою. Дибич намеревался действовать быстро и решительно, и это было необходимо как для того, чтобы воспользоваться зимним временем, когда реки скованы льдом, когда все пути проходимы и когда между ним и Варшавой нет никаких естественных преград. Для этого, казалось бы, надобно было двинуться всей массой сил к Варшаве, разбить польскую армию, если бы она стала на пути, и, не направляясь на Прагу, перейти Вислу выше Варшавы, взять столицу и оттуда уже, как из центра, действовать по всем направлениям против польской армии и инсургентов. Ясно было, что Варшава должна была быть главным предметом действия и что с покорением ее война не замедлит окончиться. Что же предпринимает Дибич? Раздробляет свои войска на отряды, отбрасывает крылья на далекое расстояние, лишается содействия 30 000 войск и направляется куда же? На Остроленку, чтобы оттуда идти к Варшаве, тогда как с этой стороны Варшава могла быть и в зимнее время хорошо прикрываема Модлином и позициями по Бугу, и притом этот путь самый дальний, и если бы подобное движение продолжалось, какой бы участи подверглось левое крыло, отброшенное на такое значительное расстояние от главных сил; по всему вероятию, Гейсмару и Крейцу предстояла бы участь бригады Пашкова. К счастью, опасения от наступивших оттепелей заставили Дибича переменить направление и перейти Буг вместо Вышкова, как он предполагал в Браках и Нуре. Переход совершен, но уже часть левого крыла отряда Гейсмара поплатилась значительно; притом, явились другие неудобства: армия значительно отделилась от правого крыла и удалилась от главных магазинов, устроенных в Белостоке и Гродне. Эти два обстоятельства заставили Дибича, придя к Ливу и узнав, что неприятель не намерен принять здесь сражения, остановиться и потерять три дня, чтобы дать время князю Шаховскому сделать несколько переходов и устроить сообщения с правым берегом Буга, тогда как если бы Дибич дал войскам более правильное направление и устроил главные магазины в Брест-Литовске, этого промедления случиться не могло. Отсюда, казалось бы, Дибичу следовало двинуться на Серочин к верхней Висле, войти в соединение с Крейцем, перейти Вислу ниже впадения Пилицы и подступить к Варшаве со 100 000 войска, приказав князю Шаховскому остановиться в Остроленке и прикрывать Августовское воеводство. Но Дибич, стесненный подвозами продовольствия из магазинов Белостокского и Гродненского, предпочел наступать с фронта, не принимая в соображение, что местность между Калушином и Прагой составляет почти беспрерывные дефиле и представляет на каждом шагу оборонительные позиции. Между тем, замедлив своим движением на три дня, он оставлял Крейца в совершенной безызвестности, что делается в главной армии и куда скрылся отряд Гейсмара, так что, когда главные силы стояли еще в Ливе и Седлеце, Крейц, вследствие общего первоначального плана действия, был уже на левом берегу Вислы, близ Кошеницы. К счастью, он успел не только удержаться, но и выиграть победу; но это случайность; ему должна была предстоять участь быть отдельно разбитым. 5 февраля Дибич опять начинает решительные наступательные действия. Войска выигрывают бой под Добре, Калушином, Якобовым и Ендржеевым. 7 февраля вытесняют неприятеля из дефиле, дают сражение под Вавром и, когда неприятель начинает отступать, Дибич приказывает ударить отбой и сражение оканчивается. Каждый приписывал окончание сражения наступлению вечера и назавтра ожидал нового боя, но боя не было. Дибич опять остановился на семь дней в ожидании князя Шаховского, не сообщая ничего Крейцу и не зная, где он и что он. Непонятно, для чего Дибич так решительно наступал, если он не намерен был до присоединения князя вступить в генеральное сражение и если считал 80 000 против 55 000 недостаточными. Но десять дней потеряно, и каких дней, в которые бы смело можно было переходить Вислу по льду со всей артиллерией, а это обстоятельство весьма важное! И много ли мог увеличить его силы Шаховской, прибывающий только с одним первым эшелоном, заключающим в себе до 8000; стоило ли для этого терять семь дней времени? Все эти ошибки могли бы еще быть поправлены Гроховским сражением; но что же и Гроховское сражение? Взвешивая все препятствия, встреченные Дибичем, по случаю дурного состояния духа Литовского корпуса, по случаю неприбытия вовремя князя Шаховского, никто, однако же, не мог понять, почему, когда неприятель заметно уже был расстроен, он не пустил в атаку целую кирасирскую дивизию? Почему не ввел в дело князя Шаховского и не довершил совершенное поражение неприятеля? Разгадать трудно. Оправдывают его наступлением вечера, но до вечера он успел бы привести еще в большее расстройство польскую армию. Почему он на другой день не штурмовал Прагу или не перешел через Вислу выше или ниже Варшавы? Лед еще был крепок; доказательством чего может служить то, что через пять дней после Гроховского сражения Дворницкий перевозил еще по льду батарейные орудия. Прага была укреплена слабо, Варшава также не могла бы представлять упорного сопротивления, потому что на другой же день сделалось известным по всей армии, что польская армия совершенно расстроена, что некоторые кирасиры Альбертовского полка проскакали Прагу и врезались даже на мост между отступающими колоннами, что польская армия отступала целую ночь и почти бежала, что жители пришли в уныние, что многие войска ушли даже за Варшаву, не надеясь отстоять ее, и что поляки, недовольные Хлопицким, назначили на его место Скржинецкого. Что же удержало Дибича? Снова непонятно............... И для чего он так долго оставался на Гроховском поле и после, когда лед видимо испортился и когда, по времени года, нельзя было уже надеяться на наступление сильных морозов? Чего же он выжидал? Неужели осадной артиллерии из Риги, для того чтобы осаждать Прагу? Все это осталось неразгаданным. Но время было упущено, успехи Крейца не повели ни к чему, поляки вошли в сношение с Литвой, Волынией и Подолией; русская армия начала дробиться на отряды, и война затянулась надолго. Измены в таком человеке, каков был Дибич, никто не подозревал и подозревать никогда не осмелится. Следовательно, виною была неосновательность соображений и, главное, недостаток в твердости характера при исполнении составленных соображений. Что же касается до расстройства польской армии, в котором она находилась после Гроховского сражения, то это доказывают переговоры Скржинецкого, и мы имели случай в этом убедиться из рассказов жителей по занятии Варшавы. «Мы считали, – говорили они, – все погибшим и встретили бы русскую армию в Варшаве не с оружием в руках, но с хлебом и солью, прося помилования у императора».

Гроховское сражение, в котором, можно сказать, недостало у Дибича необходимой в полководце решительности, было заключением счастливого периода его кампании. Отступление от Варшавы произвело неблагоприятное влияние на дух наших войск; уверенность в дарованиях главнокомандующего ослабела; офицеры судили об его намерениях с неблагоприятной стороны; солдаты, руководимые каким-то инстинктом, чувствовали, что все делается не так, как бы надобно было сделать, и что их употребляют не так, как бы надобно было употреблять русских солдат, и вследствие этого начали тяготиться и трудными форсированными маршами, и роптать на недостаток в продовольствии. Главнокомандующий – рычаг, который двигает всю машину, – ослабел, и машина двигается хуже, разлаживается и портится. Поляки, напротив того, ободрились; рассеялась грозная туча, висевшая над Варшавой; опасность, казалось, миновала, и светлая надежда блеснула в их сердце, что они могут бороться с русскими и отстоять себя, если употребят к тому все усилия. Многие, не принимавшие прежде никакого участия в восстании, считая его одной вспышкой, бредом горячих голов, спешили теперь помогать в борьбе за родину своим соотечественникам; притом зарождалась мысль и на помощь французов, которые могли и, по-видимому, должны были принять участие в этой борьбе, чтобы не допустить русские войска к пределам Голландии и Франции. Поражение, претерпенное под Гроховом, начало забываться, и Гроховский бой казался уже им зарею светлой их будущности. Польская армия усиливалась, так что можно было считать уже в ней за 75 000 регулярных войск при 160 орудиях, в числе которых было до 60 000 пехоты и за 15 000 кавалерии. Свозилось большое количество продовольствия; начали устраивать пороховые, ружейные и литейные заводы. Правление принимало форму более стройную и приобретало общую доверенность. Диктаторство вручено князю Адаму Чарторыжскому, человеку близкому к покойному императору Александру и занимавшему некогда в России должность министра иностранных дел. Хлопицкий, раненный под Гроховом, был обвинен в том, что принял сражение с превосходными силами неприятеля и поставил в опасное положение Варшаву, вместо того, чтобы, раздробляясь на отряды, заставить раздробиться и Дибича и, нападая со всех сторон на русские войска, дать характер действиям малой войны, при которой поляки могли надеяться на верные успехи. Хлопицкий удалился в Краков. Главное начальство над войсками вверено Скржинецкому, молодому полководцу с прекрасными военными дарованиями, оправдавшему вполне своими действиями выбор своих соотечественников. Начальником штаба назначен Хржановский, а генерал-квартирмейстером Прондзинский, – оба с хорошими дарованиями, и первый из них, служа в последнюю турецкую войну в 1829 г. в Генеральном штабе и находясь при Дибиче, в главной квартире армии, знал его характер, образ действия, понимал его слабости и, пользуясь ими, мог приносить большую пользу Скржинецкому. Женщины, владеющие в Польше умами мужчин и по преимуществу привязанные к свободе, увлекали молодежь записываться в войска, ходили в госпиталях за ранеными и устраивали общие народные собрания на площадях, где самые знатные паненки не отказывались танцевать мазурку на песке Саксонского плаца с солдатами, отличившимися в деле против русских. Чины и награды сыпались щедрою рукою, новые журналы разносили идеи свободы по воеводствам; словом, это уже было не минутное восстание, это была революция, которую не скоро можно было потушить и которая могла питать Польшу уже большими надеждами.

Скржинецкий, приняв начальство над армией, тотчас же исполнил желание поляков и отделил Дверницкого с 7000 к Замосцу, с тем, чтобы проникнуть в Литву и произвесть там восстание, и заставил Дибича отделить также от главных сил корпус Витта, дивизию Набокова и гренадер Муравьева и потом шеститысячный отряд Сакена к Остроленке для прикрытия Августовского воеводства. Но это было еще только начало действий отрядами и тех благоразумных распоряжений, которые обличили в Скржинецком дарования искусного полководца.

Предположив расположить свои войска на время ростепели на кантонир-квартирах, влево от шоссе, ведущего из Калушина к Варшаве, Дибич, как для того, чтобы содержать постоянно Варшаву в блокаде с правого берега Вислы и не потерять того пространства земли, приобретение которого стоило русским войскам стольких потерь, так и для того, чтобы прикрыть свое квартирное расположение, оставил на Гроховском поле генерал-адъютанта барона Розена с Литовским корпусом. Отряд генерал-адъютанта барона Гейсмара, составляя авангард этого корпуса, должен был по-прежнему занимать предместье Праги. Главная квартира имела назначение следовать в м. Шеницу; корпусная квартира 1-го корпуса Палена в м. Парызов. Дивизии этого корпуса расположиться в окрестностях Шеницы, Парызова и Осецка, содержа наблюдательные посты по правому берегу Вислы от устья Вепржи до Карчева. Корпусная квартира Гренадерского корпуса – в м. Латовичах. 1-я гренадерская дивизия – в окрестностях Сточека и Серочина. Главная квартира цесаревича – в м. Земхове, гвардия его – в окрестностях Зелехова и резервная артиллерия – в м. Лукове. Подобное квартирное расположение ясно показывало, что главнокомандующий имел целью, с открытием рек по первой просухе, предпринять переправу через Вислу выше Варшавы, и хотел снова хотя несколько сблизить с главными силами отделенные от них части, т. е. дивизию Набокова, расположившуюся также по квартирам на левом берегу Вепржи, близ Маркушева и Камианки; гренадерские полки Муравьева и корпус графа Витта, расположенный у Люблина, и корпус Крейца, занимавший квартиры на юге Царства Польского, близ австрийской границы. Следовательно, войска были растянуты, начиная от правого крыла армии, т. е. Литовского корпуса, до левого, т. е. корпуса Крейца, с лишком на 200 верст по прямому направлению, а считая по Висле, армия должна была наблюдать за ее течением на протяжении 300 верст, чтобы не допустить генерала Дверницкого, находящегося в Замосце, иметь сообщение с Варшавой и чтобы лишить Скржинецкого возможности направлять новые отряды для действия по правому берегу верхней части Вислы. Но главной ошибкой при этом было оставление для прикрытия квартирного расположения армии со стороны Варшавы, откуда могла угрожать самая большая опасность, Литовского корпуса, расстроенного большими потерями, переметчиками, и на стойкость которого нельзя было положиться. По всей справедливости, надлежало бы предоставить этот важный пост корпусу Палена, отличившемуся и имеющему начальником своим генерала хладнокровного, твердого и распорядительного. Если же Дибич хотел наказать этим Литовский корпус, оставляя его на биваках посреди опустошенных полей, тогда, когда другие войска будут отдыхать, то это наказание придумано весьма нерасчетливо, как можно было предвидеть и как последствия вполне это оправдали. Оно могло вконец уничтожить нравственную силу в войсках этого корпуса и делало его ненадежной стражей общего спокойствия. Притом, главнокомандующий, обольщенный первоначальными успехами после дел под Калушином и Вавром, и в надежде окончить скоро кампанию, приостановил требования об ускорении доставки продовольственных запасов, которые должны были отправиться из западных губерний. Но через несколько дней, хотя снова посылалось повеление за повелением об ускорении следования транспортов, но наступившая распутица сделала их движение весьма медленным. Войскам, стоявшим по квартирам, назначены были районы для фуражировки, и они могли еще без большой нужды, как расположенные в краю, не опустошенном войной, себя продовольствовать. Но что оставалось делать Литовскому корпусу, стоящему посреди пустынных полей? Отправляемые фуражиры должны были удаляться на значительное расстояние от корпуса, и со всем тем возвращались с добычею самою бедною; зернового хлеба отыскать решительно было невозможно, и солдаты принуждены были сами вымолачивать хлеб на гумнах, уничтожая последние оставшиеся скирды и лишая жителей всех способов пропитания; но эти работы требовали уже более рук, нежели сколько было их у фуражиров. Сверх того, Гроховское поле с началом весны, когда стали оттаивать зарытые и незарытые человеческие и лошадиные трупы, стало производить вредные испарения, воздух сделался смрадным и заразительным, открылись злокачественные болезни, смертность начала увеличиваться со дня на день, и Розен, по собственному ли усмотрению, или с разрешения главнокомандующего, через неделю или полторы после нашего отступления, для прекращения хотя несколько могущих от этого произойти последствий, отодвинул также свой корпус назад, оставив в Праге одного Гейсмара с тремя полками пехоты и частью кавалерии, и расположил войска на тесных квартирах между Прагой, м. Окуневым и Милосною, а потом на более просторные до мм. Станиславова и Минска.

Мы выступили из-под Грохова 26 февраля вечером, ровно через месяц вступления нашего в Царство Польское. Зимняя наша месячная кампания, с таким блеском начатая, окончилась неблагоприятно, и солдаты хотя рады были покинуть биваки под Гроховом, но с унылыми лицами удалялись от Варшавы, которая составляла предмет действия главнокомандующего и предмет желания всей армии.

Гренадерский корпус должен был ночевать при д. Дембевелки. Шел мелкий дождь, было сыро и холодно; часа за три до выступления войск Зедделер взял Бергенстроле и меня и отправился для занятия биваков. Проезжая Милосну, Зедделер зашел на минуту к Нейдгарту, чтобы отдать ему представление о переводе Печковского и меня в Генеральный штаб; Петровского не представляли и, кажется, виною Печковский; по возвращении Зедделер сказал, что Нейдгарт принял представление весьма охотно и имеет уже обо мне такое же представление от Данненберга, генерал-квартирмейстера цесаревича. Следовательно, в отношении себя я не мог еще жаловаться на кампанию; месяц, и представлен к трем наградам, но эти награды были призраки, а не действительность.

Дождь постепенно усиливался, Зедделер показал нам позицию впереди д. Дембевелки, и мы втроем отправились искать теплой хаты; но здесь был небольшой господский домик, в нем квартировал полковник Ремизов, командовавший резервной артиллерией; он пригласил нас к себе, напоил чаем, и мы легли уснуть. Теплая комната после трехнедельных биваков на снегу, при этом чай и мягкие диваны – все это было до того отрадно, что мы с неохотой встали, услышав приказания Зедделера поспешить поставить жалонеров. Ночь была темная, мы сели на лошадей и около 4 часов пробыли в поле под проливным дождем, пока дождались войск. Корпусная квартира поехала в господский дом, а мы рассыпались, кто где попало; я вошел в большую хату, в ней лежали больные и раненые и в печке горел огонь; лег перед огнем, и когда проснулся, уже рассветало. Я вскочил опять на лошадь и поскакал на биваки, не успев даже обсушиться и дрожа как в лихорадке. Гренадеры в продолжение ночи, терпя также от стужи и промокши до костей, начали разводить огни, разобрали несколько ближайших хат, потом забрались на господский двор, разломали часть сараев, амбаров, сняли крышу с домика, в котором спала вся корпусная квартира, принялись уже было ломать потолок, и только этот последний шум пробудил штаб; казаки сели на лошадей, погнали гренадер нагайками; князь горячился, Гурко досадовал, но со всем тем не скоро можно было остановить гренадер и принудить их возвратиться на биваки. Взяв жалонеров и подойдя с ними к крыльцу домика, чтобы получить приказания, я нашел Гурко на крыльце. Он был не в духе и встретил меня с упреком, что я опоздал, хотя я должен был ожидать еще более часа.

Зедделер, Бергенстроле и я отправились в Минск. Жалонеры должны были следовать туда же. Минск показался мне таким прекрасным и красивым городком, что я не узнал его. Приятно поразил мой слух благовест в костеле, и хотя этот благовест не походил на благовест русских церквей, но напоминал его, и невольно переносил мыслями на родину, в русский городок, где люди живут покойно и не терпят таких лишений, как мы.

Корпус должен был остановиться в Минске только на привале и следовать далее. Зедделер собрал самые точные сведения о дорогах к Латовичу и Сточеку и, на основании этих сведений, предположил двинуть корпус на м. Цеглов и Куфлево и расположить его при Куфлеве, с тем чтобы полки оттуда в один переход могли уже разойтись по квартирам, и отправил меня вперед с жалонерами для занятия биваков под Куфлевом. Придя к Куфлеву, я показал жалонерам места для биваков, приказал им запасти дрова и поехал по тополевой алее к дому пана. Пан встретил меня приветливо и ласково и отрекомендовал своей жене и двум дочерям. Мы познакомились в несколько минут, как обыкновенно знакомятся в походе, где некогда терять времени на китайские церемонии. Дочери его были образованны прекрасно и хороши собою, в полном цвете юности, ловки, стройны, черные их глаза полны были неги. Старшая около часу играла мне на фортепиано, и опять эта сцена после биваков невольно убаюкивала сердце каким-то неизъяснимо приятным чувством. После сытного обеда, который был приготовлен со вкусом, я лег в кабинете хозяина на роскошную софу, разделся в первый раз после трех недель, уснул под каким-то волшебным очарованием и проспал бы долго, если бы через два часа не разбудил меня казак, привезший записку от Зедделера. Он уведомлял, что корпус уже следует не на Куфлево, а на Шеницу и приказывал взять жалонеров немедленно и идти с ними к Латовичу. Был уже поздний вечер, с грустью я простился с гостеприимным паном и его семьей и выступил к Латовичу. Несмотря на то, что мы шли целую ночь, разлившиеся ручьи преграждали нам дорогу и мы едва добрались к Латовичу на рассвете; я ожидал уже нового выговора от Гурко за промедление, но, к удивлению моему, корпуса в Латовиче еще не было и не было о нем даже никакого известия. Я занял биваки, и часа через три приехал Зедделер.

– Упрямство это выводит меня из терпения, – сказал он, слезая с лошади. – Следуя на Куфлево, мы были бы уже на своих местах, а теперь дай Бог, чтобы поспели на места завтра. Войска измучились, вчера не успели дойти и до Шеницы, и принуждены были ночевать в лесу, посреди болота по колено в воде, и без огня, потому что негде было достать сухих дров.

Зедделер очень досадовал на Гурко, который, не внимая его убеждениям, что дорога на Куфлево и лучше, и ближе, что в главной квартире, вероятно, не знали этой дороги, и потому только приказали следовать через Шеницу, хотел буквально исполнять приказания, говоря, что, может быть, Гренадерскому корпусу во время следования назначено прикрывать главную квартиру, хотя неприятеля вовсе не было на правом берегу Вислы и правее гренадер двигался 1-й корпус Палена.

Зедделер дал мне квартирное расписание для 2-й гренадерской дивизии и приказал немедленно же идти в Сточек и занимать квартиры, принимая на себя поставить корпус у Латовича без жалонеров. Местечко Сточек имеет живописное местоположение и расположено на высоком крутом правом берегу небольшой речки. Деревянный костел, построенный на мысу крутого берега, обнесен был зеленым палисадом и обсажен вековыми тополями, липами и елями, между которыми теснились ряды крестов, и новый жилец вытеснял старого. Жидовские домики, разбросанные по горе, были выбелены и покрыты красной черепицей. Весна была в полном разгуле, солнце светило ярко, воздух был теплый, речка, выступив из берегов, превратилась в большую реку и, падая каскадами, передвигала с места на место ледяные громады; поля уже были совершенно обнажены от снега, и жаворонки распевали свои песни. Наконец, отдых, – думал я, и эта мысль была очень отрадна.

Пользуясь свободным временем в первые дни нашего прибытия, я снял глазомерно м. Сточек с окрестностями в 200 сажен в английском дюйме. Зедделер отправил этот план к Нейдгарту, и он им остался очень доволен, носил его к главнокомандующему и они вместе по нем поверяли дело генерала Гейсмара. Потом я занялся приведением в порядок журнала действий дивизии, и когда по просьбе Фрейганга читал его по вечерам у Полуэктова, Фрейганг выходил из себя, зачем я говорю, что 3-я бригада направилась туда-то, построилась так-то, а не генерал Фрейганг пошел с бригадой туда-то, построился так-то.

– Ваше превосходительство, – возражал я, – да разве не сказано в начале, что вы командуете бригадой?

– Мало ли, батюшка, что в начале, а тут и забудут. Хороша будет история кампании, когда будут вести такие журналы. Ведь следовало бы, Борис Владимирович, – прибавлял он, обращаясь к Полуэктову, – писать так, как я говорю.

– Следовало бы, Петр Иванович, – подтверждал Полуэктов, – иначе никто и не пишет.

– Да вы не шутите, ваше превосходительство? – спрашивал с сомнением Фрейганг.

– Ну, ей-Богу же не шучу, вот тебе и побожился, пожалуй.

– Видите, батюшка! Вот и дивизионный начальник того же мнения. Да заставьте его переделать, ваше превосходительство.

– Изволь, изволь, непременно заставлю.

Но в особенности Фрейганг досадовал, что я не так, по его мнению, описал его действия в Гроховском сражении при взятии леса.

– Я, – говорил он, – рассыпал густую цепь стрелков и построил ротные колонны. Разве не так атакуют лес?

– Совершенно так, Петр Иванович, – подтвердил опять Полуэктов.

– Вы забываете, ваше превосходительство, – возражал я, – вы не могли этого сделать: во-первых, потому что сам главнокомандующий приказал наступать карабинерам колоннами к атаке, чтобы прекратить долгую перестрелку; во-вторых, потому что, когда вы двинулись, впереди вас предполагали войска Литовского корпуса, которые вы должны были поддерживать. Против кого же вы стали бы заранее рассыпать стрелков и строить ротные колонны? По вступлении же в лес вы, действительно, рассыпали стрелков, но, занятые действиями в цепи, не перестроили бригады в ротные колонны, и об этом не ваше дело было заботиться. Полковые и батальонные командиры сами должны были это сделать, по вызове известного числа стрелков.

Фрейганг соглашался, что он был занят действием цепи, но все-таки сердился на меня.

Зедделер посоветовал мне вести два журнала, если я найду время, чтобы сохранить истину и не ссориться с генералами, т. е. один для представления генерал-квартирмейстеру, а другой для чтения своим генералам, и этот совет был вполне полезен. На другой же день Фрейганг, узнав, что я переделываю журнал, явился ко мне в проливной дождь, чтобы побеседовать со мной, потом начал ходить всякий день, умилялся при моем чтении об его подвигах, и нередко слезы показывались у него на глазах и он душил меня в своих объятиях…

Скоро, однако же, мой отдых кончился. Предписано было офицерам Генерального штаба каждого корпуса обрекогносцировать все пространство, занимаемое войсками корпуса, и представить рекогносцировки генерал-квартирмейстеру. На нашу долю с Зальцем достался район довольно большой, образующий треугольник: одна сторона его простиралась от Латович через Серочин до Лукова, другая от Латович до Земхова и третья от Земхова до Лукова. Зальца, по праву старшего, избрал себе пространство, служащее продолжением снятых мною окрестностей Сточека, лежащее на небольшое расстояние, а мне предоставил все остальное. Я ездил каждый день по дурным дорогам до совершенной усталости. Зальца старался выпроваживать мена на работу как можно ранее, и когда я возвращался, находил его уже в постели.

– Что, Иван Александрович, много вы сняли? – спрашивал я.

– Ах, Боже мой! Николай Дмитриевич, не мешайте, пожалуйста, спать, мочи нет, как устал.

– Много он объездил? – спрашивал я у Полторацкого и Поливанова.

– Да, много: ни шагу из хаты, играл в карты да спал.

И эта история повторялась каждый день; я окончил свою съемку, а у Зальца не была еще и начата.

– Сделайте милость, – сказал Зальца, – снимите и мое пространство, оно меньше вашего, а я чувствую себя нездоровым и снимаю медленно.

Мне не хотелось ему отказать, я снял в два дня, и Зальца не утаил перед Нейдгартом, что эти съемки принадлежат не ему, а мне.

Вслед за тем мы получили новое приказание осмотреть пути и снять маршруты: Зальца через Зелехов на Окржею и Држончгов, а я через Радориш на Лисобики. Множество кракусов, образовавшихся из разоренных жителей и бродивших по лесам и селениям, часто большими шайками, делали рекогносцировки опасными, и потому я, приехав в Радориш и остановившись у ксендза, не вполне доверился его радушному приему и заставил одного казака оставаться на карауле. У ксендза прислуживала за чаем и ужином хорошенькая девушка, которых ксендзы имеют обыкновение у себя держать. Разговор наш был богословский. Окончив свое поручение, я возвратился, но отдых наш уже 26 марта кончился и корпус выступил к устью Вепржи.

Между тем, цесаревич оставил армию и из Зелехова отправился в Россию. Отряд его поступил под начальство Куруты.

Новый план кампании Дибича состоял в следующем:

Главные силы армии, т. е. 1-й пехотный корпус, 1-я и 2-я гренадерская дивизии и гвардейский отряд цесаревича, должны были двинуться к устью Вепржи, где, пользуясь сплавом по этой реке, устроить мост, который имели намерение спустить по Висле и, перебросив при Тырчине, переправиться на левый берег и начать снова наступление к Варшаве. Отряд графа Витта, состоящий из 3-го резервного кавалерийского корпуса, четырех гренадерских полков дивизии Набокова и трех гренадерских полков корпуса Муравьева, перейти в то же время на левый берег Вислы по мосту, устраиваемому при Казимирже, а 5-й резервный кавалерийский корпус Крейца перейти по мосту, устраиваемому при Рахове, и уже по левому берегу следовать на соединение с армией. Литовский корпус по-прежнему должен был оставаться под Прагой и прикрывать Брест-Литовское шоссе и в особенности Седлец, где находились главные магазины и госпитали, и для усиления этого корпуса дано было повеление графу Палену 2-му, со 2-м пехотным корпусом и 1-ю бригадою 3-й гренадерской дивизии, остававшейся в Вильне, следовать из западных губерний по Брест-Литовскому шоссе также к Седлецу и Калушину. Гвардейский корпус, перешедший уже границу Царства Польского в Белостоке, имел назначение оставаться в окрестностях Ломжи и Остроленки, прикрывать Августовское воеводство и содержать через Буг постоянную связь с Литовским и 2-м пехотным корпусами. Что же касается до Люблинского воеводства, где находился в Замосце отряд Дверницкого, и литовских губерний, на верность которых нельзя было положиться, тем более что при наших неудачах начинали там вспыхивать возмущения и легко могли быть поддерживаемы польскими отрядами, которые бы успели туда пробраться, Государь император повелел фельдмаршалу Сакену с 1-й армией, т. е. с 3-м и 4-м пехотными и 4-м резервным кавалерийским корпусами, направиться в Волынь, частью войск 4-го пехотного корпуса и 4-м резервным кавалерийским корпусом занять Волынь, а генерал-адъютанту Ридигеру с 3-м пехотным корпусом поступить также в состав действующей армии и занять Люблинское воеводство. Начальником штаба у графа Сакена был генерал-адъютант Красовский, а генерал-квартирмейстером – генерал-майор Вейраух. Сверх того, образована особая армия из 5-го пехотного корпуса и резервных батальонов, порученная генералу от инфантерии графу Толстому. Начальником его штаба назначен Довре, дежурным генералом Клейнмихель, и эта армия имела назначение занимать Белостокскую область, Виленскую и Гродненскую губернии. Словом, война разгорелась, театр ее сделался обширнее – сосредоточивались в Польшу, в Литву и в Волынию почти все русские войска, и всему этому была причиной нерешительность Гроховского сражения. Время, проведенное войсками на отдыхе, употреблено было Дибичем на устроение предположенных мостов через Вислу; работы производились деятельно. Герштенцвейг с частью гвардейского отряда прикрывал работы при Тырчине, а Муравьев со своими полками при Рахове. Чтобы обезопасить корпус Розена от нападений со стороны Варшавы, намеревались уничтожить Прагский мост, пускали несколько раз от Карчева вниз по течению Вислы брандеры; но однако же все эти попытки не имели успеха. И потому Розену предписано было, занимая по-прежнему частью войск предместье Праги, оставить Гейсмара на позиции при Вавре, а самому, в случае нападения на Гейсмара значительного числа неприятельских сил, занять со всем корпусом позицию при Дембевелках или Калушине и держаться до прибытия 2-го пехотного корпуса.

Из этого видно, во-первых, что из Гвардейского, Гренадерского, 1, 2, 3 и 6-го пехотных, 3-го и 5-го резервных кавалерийских корпусов и гвардейского отряда Куруты Дибич по тому раздроблению, в котором находились его войска, мог употребить для главного действия, долженствовавшего решить участь войны, менее нежели половину своей армии, и имел у себя под рукой для первоначального действия две гренадерские дивизии, 1-й пехотный корпус и гвардейский отряд, что составляло не более четверти всей армии; во-вторых, план его был слишком сложен, войска переправлялись в трех пунктах по частям, и в пунктах, отдаленных друг от друга более нежели на 50 верст; следовательно, для успешного выполнения этого плана надобны были условия: 1) быстрота и точность в действиях русских войск; 2) чтобы поляки, двинувшись со всей армией против войск, переправившихся при Тырчине, не успели их атаковать прежде присоединения отрядов Витта и Крейца и 3) чтобы Розен удерживался упорно до прибытия 2-го пехотного корпуса и не давал возможности своим рановременным отступлением открыть неприятелю действия на тыл главных сил русской армии.

Скржинецкий проник в намерения Дибича и собрал военный совет для составления плана дальнейшего действия. Хржановский предложил направить главные силы армии через Модлин против Гвардейского корпуса, основываясь на том, что разбитие гвардии отвлечет Дибича от переправы. «Я знаю характер Дибича, – прибавлял Хржановский, – и ту важность, которую придают в русских войсках Гвардейскому корпусу – и Дибич, чтобы поспешить ей на помощь, оставит свое намерение». Прондзинский, напротив того, подал голос напасть на Гейсмара, опрокинуть его, разбить Розена и открыть действия на тыл русской армии. Скржинецкий, не находя возможности остановить переправу русской армии с фронта, опасался, однако же, действием против гвардии отдалиться на значительное расстояние от Варшавы, и согласился с мнением Прондзинского. План этот был основан вполне на настоящих обстоятельствах и положении, в котором будут находиться в известное время обе противодействующие армии. А именно, он предположил, ограничась только одним незначительным противодействием с левого берега Вислы, устроению моста при Тырчине, по удалении главных сил русской армии к Вепрже, выйти со всей армией из Варшавы, опрокинуть Гейсмара, напасть врасплох на корпус Розена, пока он еще не подкрепился графом Паленом 2-м, поворотить вправо на тыл русской армии, и если не разбить ее, то остановить переправу и привести ее в совершенное расстройство взятием транспортов, вагенбургов и вообще действием на ее операционные и коммуникационные линии. Притом, он мог иметь в виду соединиться на Вепрже и с Дверницким, и отправить отряды в Литву для поддержания там восстания. План превосходный! Но как оба главнокомандующие привели в исполнение свои планы, увидим впоследствии.

Гренадеры должны были оставить на квартирах больных, слабых и часть обозов, с тем чтобы эти обозы доставляли продовольственные запасы к своим войскам из районов, в которых они были расположены. В Сточеке остался из нашей дивизии подпоручик князь Шаховской, заболевший корью, и вместо его поступил к Полуэктову Чернышев, бывший на ординарцах у цесаревича. Мы не понимали тогда плана главнокомандующего, но убеждены были в одном, что он намерен переправиться через Верхнюю Вислу, где же именно, не знали, может быть и от того, что редко виделись с главной квартирой и как-то охладели ко всем новостям. Движение к Вепржи нас не удивило, но удивило направление, данное 2-й гренадерской дивизии на Родариш, Окржею и Држончгов, тогда как дорога между Годаришем и Окржеей не была никем осмотрена и оказалась так дурна, что даже пехота шла с трудом, а для артиллерии должны были устраивать почти беспрерывные гати и вырубать по бокам дороги кусты. В Окржее мы получили приказание от Зедделера осмотреть и снять вновь дороги: Брунов – до Држончгова, Бергенстроле – от Држончгова до Маркушева и я – от Маркушева через Беджицу до Красника. В записке Зедделер прибавлял, что исполнение этого поручения даст мне полное право на перевод в Генеральный штаб и перед отъездом приказал явиться в Зелехове к графу Толю для получения особых наставлений. Нейдгарт принял меня ласково, говоря, что он приказал Зедделеру назначить одного из отличных офицеров и очень рад, что выбор его пал на меня и приказал идти прямо к Толю. В чем, я думал, здесь важность, и Брунов и Бергенстроле также едут, только ближе, а меня посылают Бог знает куда, мимо расположения Дверницкого, и хотят потешить лаской и обещаниями.

– Здравствуйте! – сказал мне Толь, когда я вошел к нему. – Вас ко мне прислали?

Он ходил по комнате, заложив руки за спину.

– Меня, ваше сиятельство.

– Хорошо. Вы едете осмотреть дороги до Красника?

– Я.

– Там расположен корпус генерала Крейца, или около, не знаю, но вы должны отыскать Крейца; несколько дней, как мы не получаем от него известия и посланные не возвращаются. Вы меня понимаете? Т. е., вероятно, сообщения с ним прерывают легкие отряды Дверницкого. Узнайте от Крейца, готов ли его мост при Рахове? Если нет, когда будет готов? Если успеете, сами посмотрите, что делается на мосту. Скажите еще ему, что как только мост будет готов, пусть он немедленно же переправится на левый берег Вислы и следует на соединение с армией форсированными маршами, чтобы облегчить ей переправу при Тырчине. И чтобы он поспешил как можно скорейшим окончанием моста и исполнил волю главнокомандующего. Поняли?

– Понял, ваше сиятельство.

– Перескажите же, что я вам приказал.

Это была обыкновенная манера приказаний Толя даже в сражении, где нужна была скорость в распоряжениях. Он хорошо понимал, в какое может ввести заблуждение неточно и неясно переданное приказание.

Я пересказал ему от слова до слова, делая на словах даже ударения.

– Совершенно так, именно так, прекрасно! И все это секрет, никому ни слова; попадетесь неприятелю, также ни слова.

– Но чем я могу удостоверить генерала Крейца, что послан от вашего сиятельства?

– Что вы спрашиваете о таких глупостях? – прервал с досадой Толь. – Разве я вам могу дать какую-либо бумагу? Извольте чем хотите удостоверить! Когда вы хороший офицер, каким вас рекомендовали, так найдетесь, а нет, так вы не понимаете своего дела. И вы должны возвратиться через два дня, не позже, – прибавил он. – Слышите?

– Слушаю, ваше сиятельство.

– Да не забудьте, проезжая Маркушев, передать Набокову, а если его там нет, то оставьте записку одному из его полковых командиров, для передачи ему, чтобы он все свои обозы направил назад в Коцк, где они возьмут продовольствие и где будут обозы всей армии, и через 5 или 6 дней был бы готов двинуться, куда прикажут. Поезжайте! И донесите обо всем прямо мне. Что будет стоить, деньги получите по возвращении. Прощайте!

Я вышел. Но как я поеду, думал я, до Красника и назад с лишком 200 верст? Съездить на своей лошади в два дня невозможно; брать подводы, кто их даст! И где взять деньги? И в раздумье возвратился в Окржею. К счастью, Циммерман вызвался тотчас же дать мне 100 червонцев и предложил взять с собой его полка 2-й гренадерской роты, в которой я служил юнкером, фельдфебеля Пухтаевича, говоря, что он просится провожать меня; разумеется, я согласился и на то, и на другое, и фельдфебель был для меня надежнее всех казаков.

Вначале Брунов, Бергенстроле и я отправились вместе и в тот же вечер приехали в Држончгов. На Вепрже не было ни моста, ни парома, едва только к свету мы успели отыскать лодку и совершить нашу переправу. До Маркушева я доехал скоро, передал записку об обозах командиру 6-го карабинерного полка полковнику Бистрому и остался у него позавтракать и переменить лошадей. Генерал Мартынов, стоявший в трех верстах от Маркушева и узнавший, что я приехал, потребовал меня к себе, но я отвечал, что не имею времени, и поехал далее. Не доезжая Белжицы показались вдали польские разъезды, но мы скрылись в лес и их миновали. Приехав в Белжицу, я узнал, что здесь за четверть часа был небольшой отряд польской кавалерии и что скоро воротится. Признаюсь, я стал даже опасаться, чтобы меня не задержали жители; но несколько червонцев, брошенные на стол перед смотрителем станции, сделали его ласковым; он немедленно же дал нам лошадей и выпроводил сам за местечко. Кондуктор ехал также верхом, и я никак не мог упросить его не трубить при въезде и выезде из селений. Наступал уже вечер, я ехал по сосновому бору, находящемуся перед Красником. Внимание утомилось рассматривать беспрестанно местность, руки уже не в силах были ее набрасывать на бумагу, сам я едва сидел верхом от усталости, и бедный мой фельдфебель был едва жив и представлял самую жалкую фигуру.

– Ну, ваше благородие, – говорил он, – я все думал, что этим кавалеристам делается в походе, сидят себе талагаи да едут, а тут тащи на себе ранец; да нет, будь проклята эта служба, два ранца соглашусь нести; да и ваша служба, я думал, просто ничего, только авантажу много и обращения с генералами, ан и тут труда, ваше благородие, достаточно, да и опаски сколько, ни за грош из-за куста убьют, никто и не увидит.

Солнце закатилось за лес, вечер был тихий, прекрасный, но меня невольно брало раздумье и мне становилось грустно. Кого-то я найду в Краснике? Если неприятеля, ускакать от него у меня уже не достанет сил, и в таком расположении духа, выехав из леса, я увидел перед собой Красник, расположенный на высоте; в нем стояли полковые фуры и впереди, в сотне шагов от меня, расположены были кавалерийские ведеты; воротники у солдат были малиновые.

– Что это, поляки или русские? – спросил я у спутников.

– Бог их весть, – отвечал казак, – не распознаешь ни по фурам, ни по мундирам; все, вишь, на одну стать. А лучше бы на всякий случай в лес, да назад.

– Нет, любезный, – отвечал я, – теперь уже поздно, у них лошади свежие, нам не уйти.

С этим словом я ударил лошадь нагайкой и, подскакав прямо к ведету, спросил решительно часовых:

– Которого вы полка?

– Казанского драгунского, ваше благородие.

Это слово, казанского драгунского, как-то сладко прозвучало в моих ушах. Итак, берег! – подумал я.

– У кого вы в отряде?

– У корпусного командира генерала Крейца.

– Где генерал Крейц?

– В Уржедоме, ваше благородие, за милю отсюда.

Я убеждал кондуктора, чтобы на этих же лошадях доехать до Уржедома, прибавляя за каждую лошадь по червонцу, но он не согласился; я должен был более часу пробыть в Краснике, пока достал лошадей, и только поздним вечером приехал в Уржедом. Крейца я нашел в небольшой чистой горнице, здесь же был и его начальник штаба Деддинсгаузен. Крейц был доволен моим приездом, говорил, что он и от себя посылал несколько офицеров, чтобы спросить повеления главнокомандующего и с донесениями, но никто не мог пробраться мимо польских разъездов.

– А есть у вас предписание графа Толя? – спросил Деллинсгаузен.

– Есть. Мне приказано объяснить на словах.

– Конечно, в ваших словах нет ничего несообразного с настоящим положением дела; но, однако же, я вам должен сказать, что очень много поляков, которые хорошо говорят по-русски, и потому, извините, если вам не поверят, или докажите, что вы действительно посланы от Толя.

– Но чем я могу доказать вам? Я знаю расположение всей русской армии.

– Это знают приблизительно и поляки, и притом, не получая несколько дней известия из армии, какие мы имеем средства поверить справедливость вашего рассказа.

Мне становилось досадно.

– Помилуйте, генерал, – возразил я, – со мною фельдфебель одного из гренадерских полков, со мною казак, спросите их, если не верите мне.

Деллинсгаузен, казалось, обрадовался моему резкому возражению.

– Да, может быть, – продолжал он, не переменяя, однако же, своего холодного тона.

– Кем бы я ни был, генерал, русским или поляком, но шпионом не был и не буду никогда. Хотите вы верьте, хотите нет. Как вам угодно.

– Не горячитесь, молодой человек, – заметил Деллинсгаузен, улыбаясь, – это наша обязанность; но что у вас за бумаги за сюртуком?

– Это маршруты, снятые дорогою.

Деллинсгаузен вынул их сам из-за пуговиц и, посмотрев снова, передал мне.

– Хорошо! Теперь рассказывайте, корпусный командир слушает приказание графа Толя.

Я повторил опять.

– Донесите, что мост через три дня готов, – сказал Крейц, – и я переправлюсь.

– Осматривать же вам самим наш мост незачем, – прибавил Деллинсгаузен. – Мы вам покажем и рисунки его, и расскажем подробно, в каком положении находятся работы, обманывать не будем. Иначе вы не успеете возвратиться к назначенному сроку в главную квартиру, потому что вам пришлось бы ехать к Рахову поутру; ночью вы ничего не увидите.

Я согласился с доказательствами Деллинсгаузена, тем более что Толь сказал: «Если успеете». Мне рассказали все подробно, я напился чаю у одного из адъютантов Крейца, уснул часа четыре и отправился обратно. На обратном пути я встретил большие задержки в лошадях, притом усталость и страшная ростополь никак не позволяли ехать быстро, так что не прежде как на рассвете другого дня я приехал в Маркушево, потеряв во время дремоты с головы фуражку. Полковник Бистром дал мне свою. Едва я добрался в м. Баранов, там была наша корпусная квартира; но усталость моя была так велика, что, когда я вошел к князю, как есть в шинели по пояс в грязи, не мог устоять на ногах и упал на пол. Гурко и Золотухин подняли меня, подвели к дивану, раздели и уложили отдыхать, но эта поездка навсегда потрясла мое здоровье.

– Из главной квартиры присылали раза три узнавать, возвратились ли вы, – сказал Гурко. – Оправитесь, и вам надобно туда поехать.

– Он не поедет, – прервал князь, – разве вы не видите, как он измучился, мы пошлем другого. Это ни на что не похоже, командировать так далеко верхом; долго ли зачахнуть молодому человеку.

– Но у него есть, ваше сиятельство, секретные поручения от начальника Главного штаба, – заметил Гурко.

– Секретные он напишет и запечатает сам, а не секретные продиктует кому-нибудь.

– Попросите сюда Брунова, – сказал Гурко, обратясь к Золотухину.

Гурко подал мне между тем чернильницу и бумагу, я начал писать полулежа. Гурко ходил по комнате, а князь суетился и хлопотал, чтобы мне подали скорее чай, и заставил прежде всего раздеться и остаться в одной рубашке. Я написал донесение графу Толю, Гурко запечатал сам пакет; Брунову я продиктовал описание дороги, и пока наскоро перечерчивали мой маршрут, я часа на три уснул, освежился и мог уже встать. Брунов отправился в главную квартиру, которая находилась в деревне Рыках, а я отобедал у князя и перебрался в дивизионный штаб в Држончгов, где Полуэктов занимал квартиру у богатого пана в великолепном его доме. Наша квартира состояла из небольших комнат во втором этаже того же дома. На дверях нашей квартиры были нарисованы ключ, чулки, слово ни и мачта, что означало шараду «клеба ни ма» – хлеба нет. С умыслом ли или нет начерчена была эта шарада, но только пан не приглашал к себе гостей обедать, и мы готовили свой стол. Зальца хлопотал об устроении моста черев Вепрж между Джончговым и Барановым, потому что Гренадерскому корпусу назначено было следовать в Маркушев. Главнокомандующий, говорили, досадовал на князя, зачем он не озаботился прежде устроением моста на Вепрже; князь с своей стороны досадовал на распоряжения главнокомандующего, что направляют корпус, не справясь прежде, есть ли мост для переправы; но последствия показали, что как приказание направить Гренадерский корпус на Маркушев, так и осмотр дорог до Красника было небольшим маневром Дибича, чтобы распустить по армии ложные слухи и ввести неприятеля в заблуждение. Гренадерский же корпус должен был двинуться к Тырчину, а мост устраивался для удобнейшего сообщения разделенных частей войск между собой. Но эти слухи не обманули Скржинецкого; он знал, что переправа через Вислу устраивается в Тырчине, куда должны сосредоточиться главные силы русской армии. Мост на Висле приходил к окончанию, Герштенцвейг уже занял противоположный берег, опрокинув польские наблюдательные посты, и еще дня два, три, и русская армия была бы на левом берегу Вислы, не имея уже никаких преград между собой и Варшавой. Казалось, дела наши принимали снова оборот весьма благоприятный, но вышло иначе.

Перед вечером Брунов, возвращаясь из главной квартиры, забежал ко мне.

– Что нового? – спросил я.

– Толь ждал вашего донесения с нетерпением, – сказали мне в главной квартире, – и обещал вас наградить примерно, но теперь все изменилось. Говорят, что Скржинецкий, пользуясь нашим удалением, вышел из Варшавы, разбил Гейсмара, Розена; в главной квартире еще ничего определительного, кажется, не знают об этом, но суета и тревога ужасные.

Я едва мог добиться, чтобы увидеть Толя; описание дороги и маршруты он перебросил на стол к Нейдгарту; секретное донесение прочел, сказал: «Хорошо! Но жалко, что поздно; обстоятельства переменились». Поклонился мне, и я вышел.

В ночь же начали возвращаться в Држончгов оставленные по квартирам в Сточеке и в окрестностях фуражиры и обозные без обозов; все были объяты паническим страхом, говорили, что и Сточек и Латович заняты неприятелем, который напал на них врасплох, забрал обозы, захватил целые команды фуражиров, которые были рассеяны, что они успели только спастись, пробираясь по лесам, и что, по их заключению, там была целая польская армия. Мы мало еще имели веры в эти слухи, считая, что если Розена и успели как-нибудь оттеснить, то поляки выслали, вероятно, к Сточеку и Латовичу один легкий отряд, который, наведя страх на фуражиров, был принят ими за целую польскую армию. Но как могла явиться там целая армия? Это просто казалось непонятным. Вскоре, однако же, эти слухи стали подтверждаться более и более, и не оставалось уже никакого сомнения, что на фланге и в тылу у нас находится вся польская армия, и что корпус Розена опрокинут.

Дело Розена, как впоследствии мы узнали, состояло в следующем: Скржинецкий, выбрав самый удобный момент, когда главные силы русской армии удалились к Вепрже, и все внимание главнокомандующего устремлено было на устроение переправы, и когда корпус Палена 2-го, подходящий к Брест-Литовску, не мог еще поддерживать и служить репли Литовскому корпусу, ночью, с 18 на 19 марта, застлав Прагский мост соломой, перевел тихо свои войска и, на самом рассвете, когда густой туман не позволял еще видеть в нескольких шагах находящиеся предметы, атаковал врасплох войска, занимавшие предместье Праги, опрокинул их и явился перед Гейсмаром, стоявшим на позиции под Вавром; напрасно Гейсмар старался упорно удерживаться, неприятель охватывал его фланги и грозил его отряду совершенным истреблением. Тогда Гейсмар, уверившись, что перед ним находится вся польская армия, донес Розену и начал отступать к Милосне. Розен немедленно же приказал войскам собираться к Дембевелке, но было уже поздно, трудно и даже невозможно ему было успеть собрать свои войска, расположенные по квартирам на протяжении сорока верст. Гейсмар же был в это время опрокинут и отступал с такой поспешностью, что неприятель вместе с ним, на его, так сказать, плечах приблизился к Дембевелке, когда войска Розена не успели еще ни собраться, ни устроиться. Розен начал, однако же, с подоспевшими войсками удерживаться, но Скржинецкий или нападал на его войска при выходе на сборные пункты, или во время их устроения; все усилия Розена были напрасны, он потерял несколько орудий и два батальона, отрезанные неприятелем, и перед вечером начал отступление на Минск и Калушин; а между тем, польская кавалерия, двинувшись форсированными маршами на Окунев и Станиславов, захватывала войска, не выступившие еще с квартир, забирала обозы, перехватывала адъютантов, офицеров, посылаемых с приказаниями, и в довершение всего, выходя на шоссе в тыл отступающим, ставила их между двух огней и распространяла еще больший страх между войсками Розена. Ночь эта была ужасная; говорят, что войска его смешались в одну толпу; пехота, кавалерия, артиллерия, обозы – все было вместе, и беспорядок был так велик, что, если бы Скржинецкий мог его предугадывать и сделал сильный натиск, не спаслось бы ни одно орудие. Поутру Розен хотел испытать счастья и удержаться под Калушином, куда подоспела часть свежих его войск, но уже ничто не помогало; войска его снова опрокинуты, и он с остатками своего корпуса отброшен к Седлецу. С первого раза страшные потери привели было его в отчаяние: они простирались до двух третей всего корпуса и большей части артиллерии, но потом, мало-помалу, начали прибывать отсталые и раненые, так что через несколько дней оказалось, что потери его состояли из 11 орудий, большей части обозов и около трети всего корпуса убитыми, пленными и ранеными, доставшимися в руки неприятеля, т. е. за 6000 человек. Польская армия, оставив отряды для наблюдения за Розеном, для довершения своего маневра двинулась вправо и тучей налегла на тыл русской армии, чтобы оттянуть ее от переправы через Вислу. Там нападение Скржинецкого было также неожиданно; он захватывал фуражиров, слабых, больных, обозы, транспорты, следовавшие к армии, занял Сточек, Порызов, и все это было совершено с такою быстротою, что Розен не успел даже написать донесения главнокомандующему о своем поражении и донес уже из Седлеца, так что первые известия об этой катастрофе были получены и в главной квартире также от спасшихся фуражиров и обозных. Можно себе представить, как неожиданны и как неприятны были все эти известия для главнокомандующего, и в какую тревогу они привели всю главную квартиру. Долго Дибич не хотел даже и верить; посланы к Порызову и к Сточеку офицеры Генерального штаба, но они не могли проехать, вернулись назад и, подтверждая слова фуражиров, донесли, что неприятель уже в Зелехове. Где же Розен? Как он мог пропустить польскую армию в тыл русским войскам? Он разбит, без сомнения, но как? Где? Почему он не донес, чтобы главнокомандующий мог принять свои меры? Дибич бесился. Наконец, получено донесение, и еще более неприятное, какого можно было ожидать. Дело объяснилось, сомнения не было, в тылу находилась вся польская армия, коммуникационные линии прорваны, гвардия и корпуса Розена и Палена 2-го отрезаны, неприятелю открыт прямой путь в Литву; переправляться при таких условиях трудно, бой, один успешный бой мог только возвратить потерянное и восстановить утраченный перевес, и Дибич горел нетерпением сразиться, но, по странному и непонятному убеждению, не предпринял тотчас же наступления сам, а хотел выжидать нападения со стороны Скржинецкого, тогда как это вовсе не было целью действий последнего, хотя, говорят, Прондзинский и настаивал атаковать главные силы русской армии, но Скржинецкий не соглашался в этом случае с его мнением, потому что хотел верных успехов. Русским войскам приказано было тотчас же сосредоточиться при д. Рыки, где Дибич намеревался принять генеральное сражение. 1-я гусарская дивизия князя Лопухина с частью пехоты составила собою авангард и выдвинута была по дороге к Зелехову за Вилешин.

Все эти известия собственно для меня были очень неблагоприятны. Командировка моя, сопряженная с такими трудами, пропала даром. Толь должен был послать другого офицера к Крейцу с отменой отданных ему приказаний, который уже застал Крейца переправившимся на левый берег, и Крейц возвратился назад. Мне даже не хотели отдавать 60 червонцев, истраченных мной на поездку, и только по докладу Гурко Дибичу приказано было выдать. Набоков, потребованный также в Рыки со своей дивизией, сердился на меня за то, что я заставил его отправить обозы в Коцк, и что через это его дивизия осталась без продовольствия.

– Вы, батюшка, меня надули, – говорил он, – ни князь, ни Гурко вам не приказывали, а я остался в дураках, что послушал; вперед наука, буду умнее.

– Мне приказал граф Толь, и секретно, и потому немудрено, что ни князь, ни Владимир Осипович не знают.

– И что вы, батюшка, рассказываете, станет с вами граф Толь секретничать от князя, а вы просто не поняли его приказания и переиначили.

Мне было досадно, и я просил Гурко как-нибудь разъяснить это Набокову. Гурко дал слово, и через два дня в присутствии Набокова заговорил с Толем, что к 3-й гренадерской дивизии еще не ранее завтрашнего дня прибудут обозы из Коцка.

– Да, – сказал Толь, – я их туда направил, я виноват, но кто же думал, что все так переменится?

– Ну, батюшка, – сказал Набоков, увидясь со мной, – извините, вы были правы, вижу, что у вас с Толем секреты. – И с этого времени, встречаясь со мной, спрашивал постоянно: «А что, батюшка, нового?»

Позиция при д. Рыках не представляла выгоды ни в стратегическом, ни в тактическом отношениях. Невыгоды ее в стратегическом отношении заключались в том, что если бы мы были разбиты, поляки могли бы нас опрокинуть в угол, образуемый двумя реками, Вислой и Вепржей, и поражение было бы совершенное. В тактическом отношении она состояла из ряда пологих высот и вовсе не была прикрыта ни с фронта, ни с флангов. Для чего же Дибич оставался на ней два дня? Непонятно. Если он хотел сохранить свое сообщение с переправой при Тырчине, чтобы, разбив Скржинецкого, снова исполнить свое намерение, то для этого незачем было переходить к обороне. Войска горели нетерпением сразиться, чтобы отплатить неприятелю за понесенные ими потери. К главным силам присоединились уже дивизия Набокова и корпус графа Витта, и казалось, стоило бы только начать наступательные действия, Скржинецкого можно было бы разбить, не допустив до Варшавы, угрожая для этого его правому флангу, и потом быстро возвратиться к Тырчину и совершить переправу, тем более что армия Скржинецкого была в это время растянута и рассеяна так, что когда правый ее фланг находился у Зелехова, левый фланг был против Седлеца и далее по реке Ливенец до Венгрова. Надобно было только хотя вполовину той быстроты и решительности в действиях, какую показал перед тем Скржинецкий, чтобы нанести такое же поражение всей его армии, какое потерпел корпус Розена, но Дибич медлил и давал время Скржинецкому усиливать правое свое крыло при Зелехове.

Здесь вышло довольно странное обстоятельство. Князь Лопухин, командовавший авангардом, расположенным при Вилешине, при первом наступлении польского авангарда, сделав несколько пушечных выстрелов и обманутый известием, что против него двигается вся польская армия, вместо того чтобы ее задержать и донесть тотчас же главнокомандующему, принял вправо и пошел к Мястечку. Польские разъезды, не встречая препятствия, появились неожиданно перед самыми Рыками против боевых линий Палена. Это произвело новую тревогу в главной квартире, привыкнувшей ко всем неприятным неожиданностям. Явился вопрос: как могли пробраться разъезды мимо дивизии Лопухина? Где он? Не разбит ли, подобно Розену? Главнокомандующий прискакал на позицию, приказал войскам строиться и ожидал ежеминутного нападения польской армии. Корпус Палена составил боевые линии, имея по флангам части кавалерии, а гренадеры, гвардия Куруты и дивизия кирасир – резерв. Стояли полдня в таком положении, но ничего не было, поляки не наступали. Послали по всем направлениям разведывать, и оказалось, что Лопухин стоит в Мястечко спокойно. Дибич вышел из себя, приказал ему тотчас же возвратиться к Вилешину, поручил его авангард князю Горчакову, отдал Лопухину выговор в приказе по армии и отрешил его от командования дивизией.

Приготовляясь к сражению под Рыками, мы собрались к князю и спрашивали у него, где он будет во время сражения, чтобы его можно было отыскать.

– В цепи стрелков и там, где нужно, – отвечал он, смеясь.

– Но это невозможно, ваше сиятельство, – заметил Зальца. – Вас не найдешь.

– Подите прочь! Что вы, хотите привязать меня к одному месту? – прервал князь. – Я не могу.

Не дождавшись при Рыках нападения Скржинецкого, Дибич для составления дальнейшего плана действий собрал военный совет. Граф Толь представил совету свое мнение письменно, в котором он доказывал, что, несмотря на разбитие корпуса Розена и успехи поляков, дела русской армии находятся еще не в дурном положении, и предлагал: Гвардейский корпус оставить, по-прежнему, для прикрытия Белостокской области и Августовского воеводства, корпус Розена, усиленный 2-м пехотным корпусом, для прикрытия Седлеца и главных коммуникационных линий с Литвой. Корпус Ридигера, усиленный бригадой конных егерей Пашкова, употребить для блокады Замосца, а Крейца с остальными войсками и тремя гренадерскими полками Муравьева присоединить к главным силам, и с 85 000, которые будут находиться в главной армии, воспользоваться растянутым расположением польской армии, двинуться на ее сообщение с Варшавой через Зелехов и Порызов или Шеницу, вступить с ней в бой в невыгодном для нее положении, нанести ей совершенное поражение и возвратиться на переправу при Тырчине. Это предложение было так хорошо соображено с настоящими обстоятельствами и так основательно, что никто не мог сделать ни малейшего возражения; все согласились с мнением Толя, потребовали только Абакумова, чтобы узнать, достанет ли на несколько дней войскам продовольствия, но Абакумов объявил, что хлеба в армии нет, и что если армия не сблизится с главными магазинами в Седлеце и с транспортами, следующими из литовских губерний к Коцку, то он не ручается за продовольствие войск и на одни сутки. Это известие разрушало все блестящие планы Дибича и заставляло его из наступательных действий перейти к действиям оборонительным. Дибич заколебался. Толь предложил уменьшить дачу сухарей, утверждал, что армия в один переход может поспеть в Шеницу, неприятель будет разбит, прямые сообщения будут восстановлены, тогда как, удаляясь к Коцку и Седлецу, значит удалиться от предмета действия – Варшавы, потерять возможность переправиться при Тырчине, пропустить благоприятный момент нанести поражение Скржинецкому и продолжить войну на неопределенное время. Мнение Толя поддержал Нейдгарт. Дибич обратился к Шаховскому, Палену и Витту, но они отвечали, что без хлеба нельзя сделать и одного перехода. И Дибич решил предпринять фланговое движение со всей армией на Лухов и Седлец, восстановить свои прямые сообщения, соединиться с Литовским и 2-м пехотным корпусами, войти в связь с гвардией и таким образом добровольно отказаться от переправы через Верхнюю Вислу. Странно, что слова Толя были тогда голосом всей армии, и это служит ясным доказательством их основательности. С грустью, как говорил мне после Нейдгард, принялись мы с графом Толем за составление плана для флангового движения армии, вовсе несогласного с нашими понятиями; но нечего было делать, наши убеждения оставались бессильными против двух магических слов Абакумова: «Нет хлеба».

27 марта армия выступила из-под Рык и направилась несколькими колоннами к Лукову. Князь Горчаков, составляя авангард, – на Сточек и Розу к Седлецу; 1-й пехотный корпус – на Зелехов, Окржею и Луков; Гренадерский корпус, через Вилешин, Клочков, Окржею и Радорим – к Лукову. Гвардейский отряд, при котором находилась и главная квартира, направился через Мястечко и Войзшков, а граф Витт с кирасирами, через Држончгов, Коц и Радорим – также к Лукову. Для уничтожения моста при Тырчине и сожжения судов оставлен отряд Герштенцвейга, который имел назначение, окончив свое поручение, присоединиться к главным силам в Седлеце. Этот фланговый марш, совершенный перед неприятельской армией, заслуживает еще и теперь похвалы многих по искусству, с которым войска были распределены по колоннам; но к чему вел этот марш? Чего достигал им главнокомандующий, удаляясь от предмета своего действия? – спрашивали мы друг у друга. Зачем ему нужно было соединение с корпусами Розена и Палена 2-го? Первый не мог ему оказать никакого содействия, второй, при наступательном движении главной армии, также направился бы вперед по шоссе и, по мере отступления Скржинецкого к Варшаве, который бы не замедлил тогда к этому прибегнуть, вошел бы в соединение с главной армией и сообщение также было бы восстановлено. Что же касается до раздробления войск на многие колонны, то, конечно, это, с одной стороны, ускоряло движение, но с другой, стоит только взглянуть на карту, чтобы убедиться в том, что если бы Скржинецкий мог иметь под рукой тысяч сорок и начал бы действовать наступательно, как того ожидали, то русские войска могли бы быть разбиваемы по частям. Для того, чтобы помочь этому недостатку, каждая колонна выбирала позиции для привала и ночлега чисто оборонительные. Таковы были позиции, показанные Нейдгартом Гренадерскому корпусу при Вилешине и Клочкове, к которым нельзя было подступить… Мы должны были каждую позицию снимать подробно, привозить планы Нейдгарту, который давал нам наставление на случай боя, и приказывал всякий раз осматривать пути отступления. Это последнее приказание досадовало и нас. Мы заключали, что они худо понимают настоящее положение дел и дух русской армии и от того действуют так ошибочно. После мы узнали, что положение обеих противных армий во время этого флангового марша было довольно странное; оба главнокомандующие находили себя в положении невыгодном и боялись быть атакованными, тогда как начальники штаба, Толь и Хржановский, и генерал-квартирмейстеры, Нейдгарт и Прондзинский, видели только невыгоды противной стороны и убеждали главнокомандующих атаковать, обещая им верную победу; но ни тот ни другой не внимали их убеждениям. Нейдгарт в 1838 году рассказывал мне один довольно замечательный случай, относящийся ко времени этого движения. «27-го вечером, – говорил он, – явился ко мне шпион с известиями о расположении польской армии; желая удостовериться в истине его слов, я взял ваш план рекогносцировок между Луковым и Зелеховым, представленный мне еще в Шенице, который лежал у меня в это время на столе, и приказал ему рассказывать, вполне уверенный в том, что это будет самая лучшая поверка и плана, и его известий. Он рассказывал до малейшей подробности расположение неприятельских войск, и все так согласовалось с планом, что не оставалось в истине того и другого никакого сомнения. Я увидел, что польская армия разбросана, и что стоит только ее атаковать, и гибель ее неизбежна. С этим открытием я пошел к Толю и разбудил его; мы отправились вместе к главнокомандующему, он согласился атаковать, тотчас же была написана диспозиция, приказано ее разослать, и я возвратился к себе. На рассвете я оделся, вышел, чтобы сесть уже верхом, довольный тем, что, наконец, наше желание исполняется.

– Куда вы, Александр Иванович? – спросил меня дежурный генерал Обручев. – Еще рано, войска выступают в 9 часов.

– Нет, в 6, – отвечал я, думая, что он не знает о новом предположении, составленном нами только втроем.

– Да вы куда? Вы думаете, что мы идем атаковать неприятеля?

– Да.

– Нет, отменено. Абакумов сказал, что нет продовольствия, и мы продолжаем фланговое движение.

Мне стало нестерпимо досадно, но помочь уже было нечем, отмена разослана мимо меня, я возвратился в свою хату и лег спать.

27 марта вечером гренадеры были в Клочкове, 28-го – в Радорише и 29-го – в Лукове…

В Луков послал меня Гурко вперед, чтобы занять позицию для всего корпуса, и с этого времени почти уже постоянно лежала на мне эта обязанность. Приехав в Луков, я нашел там генерала Р*, помощника генерал-квартирмейстера, и гвардейского Генерального штаба капитана Д*; они долго между собой рассуждали и наконец показали позицию корпусу между двумя болотистыми речками, непроходимыми вброд, так что если бы случился бой, как того тогда ожидали, то гренадерам пришлось бы стоять простыми зрителями, не имея возможности подать помощи другим войскам, и потом быть запертыми между болотами. Я сказал Рихтеру, что этой позиции принять не могу; он рассердился; я поехал назад и объяснил Зальца, который шел с жалонерами корпуса. Зальца согласился с моими замечаниями, и, приехав на место, заставил Рихтера переменить позицию. Между тем, к стороне Седлеца слышны были пушечные выстрелы, и лица у Рихтера и Дюгамеля были какие-то вытянутые; я не понимал, что делается, но к вечеру, однако же, все сделалось ясным. Прондзинский был счастливее Нейдгарта. Не успев убедить Скржинецкого атаковать главные силы русской армии, он предложил тогда, когда Горчаков соединился уже с кавалерией Розена за Рочою, двинуть левый фланг польской армии к Седлецу, разбить снова Розена до прибытия главных сил Дибича, овладеть Седлецом, уничтожить заготовленные там запасы, открыть прямое сообщение с Литвой и разделить Дибича с гвардией. План этот был превосходен. Скржинецкий согласился и поручил привести его в исполнение Прондзинскому, оставаясь сам с правым крылом для наблюдения за главными силами русской армии, чтобы не позволить ей открыть действия в тыл Прондзинскому на сообщения его с Варшавой. Прондзинский, оттеснив кавалерию Розена и Горчакова, приказал отряду, стоящему на самом левом крыле армии, – присоединения которого выжидать было невозможно, – открыть действия через Сухи к Мокободам, а сам, сосредоточив все остальное левое крыло к Цизе, двинулся 29 марта поутру на Игане. Розен, удерживая остатками своего корпуса позицию при Мокободах и занимая Седлец, мог, несмотря на присоединение Горчакова, противопоставить Прондзинскому лишь незначительные силы, расположив их на правом берегу Муховца и заняв д. Игане. Бой загорелся с раннего утра; Прондзинский возобновлял атаку за атакой, войска Розена держались упорно, но, несмотря на то, после долгих усилий были выбиты из Игане, потеряли два орудия, и неприятель уже начинал переходить за Муховец. Эти известия, полученные в Лукове, привели в новое смятение главную квартиру и в особенности встревожили главнокомандующего. До Седлеца еще оставалось 30 верст, поспеть на помощь Розену не было возможности, а между тем еще одна атака, и Розен опрокинут, Седлец будет занят, фланговый марш не поведет ни к чему, и русская армия останется без продовольствия, будет лишена своих прямых сообщений и отрезана от гвардии. К счастью, однако же, на помощь Розену подоспела одна из дивизий корпуса Палена 2-го, следовавшая в первом эшелоне, при которой находилась и 1-я бригада 3-й гренадерской дивизии, остававшаяся в Вильне, и подоспела как нельзя более кстати. Розен уже едва держался. С появлением этих войск бой загорелся с новой силой, Розен перешел в наступление. 13-й и 14-й егерские полки 2-го корпуса, первые взобравшиеся на вал при штурме Варны и названные храбрыми, поддержали вполне свое имя, атаковали д. Игане, возвратили два потерянные орудия, отняли обратно Игане и, поддержанные другими войсками, отбросили Прондзинского и заставили его прекратить бой. Потери с каждой стороны были до 4000 человек. Опасения Дибича исчезли, он дал повеление Розену и Палену 2-му держаться до его прибытия, и на другой же день армия двинулась к Седлецу; но в Лукове была холера между евреями, трудно было удержать солдат и в особенности обозных, чтобы они не заходили в местечко, и в армии на другой же день оказались зараженные. Другие, однако же, полагают, что холеру занес 2-й корпус из Брест-Литовска. Дибич подвигался к Седлецу медленно, вероятно, предполагая, что Прондзинский, пользуясь его отсутствием, снова предпримет нападение на Седлец, и что тогда он тотчас же соединится с Розеном и нанесет поражение Прондзинскому, или надеялся, что Скржинецкий вознамерится атаковать главные силы русской армии, пока они не усилятся присоединением Розена и Палена 2-го. Таковы ли были предположения главнокомандующего – не знаю, но только мы шли до Седлеца три дня, каждый день останавливались на сильной позиции и каждый день ожидали боя, и прибыли под Седлец 1 апреля. 1-й корпус расположился у Скуржеча, 2-й корпус, прибывший уже весь, составил авангард и занял Мингосы и д. Поляки. Гренадерский корпус на юг от Седлеца при д. Грабчнове, гвардейский отряд и корпус Витта за Седлецом, главная квартира заняла Седлец, а Литовский корпус до того был расстроен, что не мог уже оставаться в таком виде в армии и направлен в Белосток для переформирования и укомплектования, частью из резервных батальонов и частью из рекрутов. Таким образом, прошло два месяца, как мы оставили Седлец, и какая противоположность! Тогда армия сильная, стройная, одушевленная самым лучшим духом, готовилась к наступлению и, несмотря на первоначальную неудачу Гейсмара, твердо была уверена, что поляки не в состоянии ей сопротивляться, и что стоит ей дойти только до Варшавы, как польская армия будет разбита и Варшава взята. И что же? Прошло два месяца, и она, утомленная движениями, ослабленная потерями............................. опять в том же Седлеце. Нравственная сила войск была страшно потрясена этим переворотом, а к довершению всего – открылась холера.

Биваки, расположенные на пустом, ровном и песчаном поле, где не было ни одного дерева, ни одного куста, напоминавших о весеннем времени, казались какой-то пустыней, в которой должны были быть погребены счастье и вся слава русского оружия и русской армии. Холера с каждым днем усиливалась, и с каждым днем всякий полк терял человек по 20 умершими и человек по 40 заболевшими. Все окрестные деревни заняты были госпиталями, но их недоставало, и лазареты устраивались в шалашах и балаганах и даже на открытом воздухе; по несколько раз в день проезжали по бивакам лазаретные фуры и нагружались новыми заболевающими. Дым от биваков сливался с дымом от навоза, который жгли, чтобы очистить воздух от заразительности, но он наполнялся страшным смрадом; дым скрывал солнечные лучи от глаз и подергивал все окрестности темной завесой. Солдаты, бледные, худые, изнеможенные, бродили с угрюмыми лицами. Не слышно было ни песен, ни музыки, ни веселых разговоров, и тишина прерывалась порой только стонами внезапно заболевающих, которые нередко в ужасных судорогах кончались в несколько минут. Зачем Дибич пришел под Седлец и остановился; что намеревался он предпринять – никто не разгадывал. В армии его не видали, – он жил в Седлеце, никуда оттуда не выезжал. Я ничего не помню в целой кампании скучнее этих и всех последующих биваков, которые мы имели под Седлецом и близ него. Здесь, наконец, вышли и наши награды за все предшествовавшие действия, но и они нас не порадовали. Дибич, видя одни неудачи, не смел уже быть щедрым, представления перечеркивались, неудовольствие его на князя Шаховского подало ему повод представления Гренадерского корпуса уменьшить еще более. Большая часть не получила никаких наград, другие же получили вовсе незначительные. Я вместо Владимира и Анны 3-й степени – Анну 4-й степени с надписью «За храбрость», и вскоре узнал, что военный министр отказал и в переводе моем в Генеральный штаб до производства в поручики. Я проводил время или на биваках дивизии, или у Зедделера в Грабянове. По вечерам собирались иногда у Зедделера вся корпусная квартира и многие адъютанты и офицеры Генерального штаба из главной квартиры; садились пить чай за общий большой стол, устроенный из досок. Каждый из посетителей обязан был рассказать какой-нибудь анекдот; Зедделер был председателем этих бесед и разбирал все наши действия и давал полную волю острому своему языку. Мы, каждый, по возможности, ему вторили…

Между тем предпринято было движение к Венгрову, и войска снова возвратились на биваки под Седлецом. Причина этого движения заключалась в следующем: генерал Уминский, составлявший левый фланг польской армии во время общего наступательного движения польской армии, по разбитии корпуса Розена двинулся к Остроленке, чтобы напасть врасплох на гвардейский авангард; но, встреченный Ностицем, командиром легкой гвардейской кавалерийской дивизии, при Рожанах, изменил свое намерение, перешел на левый берег Буга и двинулся к Венгрову, чтобы помочь Прондзинскому, атаковавшему тогда Игане, и отрезать Гвардейский корпус от главной армии. Во время сражения при Игане Гейсмар успел удержать его наступление, но на другой же день Уминский возобновил бой, оттеснил Гейсмара и овладел Венгровом. На помощь Гейсмару была послана 1-я гренадерская дивизия и потом на другой день двинуты 1-й пехотный корпус и две остальные гренадерские дивизии. 1-й корпус и гренадеры потянулись по одной дороге, впереди слышны были пушечные выстрелы; 1-я гренадерская дивизия вступила уже в дело, и главнокомандующий торопил войска, чтобы поддержать гренадер. Толь послал меня сказать Палену 1-му, что его пехота растянулась и задерживает гренадер. Я передал слова Толя, но Пален кивнул мне головой и не отвечал ни слова; вслед же за мною подъехал и сам Толь.

– Петр Петрович, – сказал он, – ваша пехота ужасно как растянулась, ползет, как черепаха.

– Нет, Карл Федорович, в свете такой пехоты, которая бы не растягивалась, – отвечал холодно Пален.

– Задерживает гренадер, у них шаг побольше.

– Зачем же вы не направили их вперед?

– Прикажите, пожалуйста, Петр Петрович, хоть сколько-нибудь стянуть колонны, нам надобно поторопиться, чтобы поспеть в дело.

– Извините, Карл Федорович, не могу; я хочу прийти в дело со свежими, а не с утомленными войсками, не люблю ни отсталых, ни того, когда по списку показывают одно число, а приводят в дело половину.

И Толь поехал далее.

Меня удивил этот ответ Палена Толю – грозе в армии. Выстрелы под Венгровом по мере нашего приближения к Мокобадам начали умолкать, и вскоре все стихло. Ночь мы провели на биваках неподалеку от Мокобад, а на другой день возвратились к Седлецу. 1-я гренадерская дивизия действовала под Венгровом превосходно. Карабинеры в особенности показали свойственную всему Гренадерскому корпусу храбрость. Они быстро атаковали войска Уминского двумя колоннами, из которых одну вел генерал-майор Фезе, а другую – штабс-капитан Слевицкий, и, поддержанные 2-й бригадой, опрокинули Уминского за Ливенец, починили мост под картечными и ружейными выстрелами, штурмовали и заняли Венгров, отбросили Уминского, и все это совершили часа в три времени. Главнокомандующий очень был доволен этими успехами: Гренадерский корпус поддержал свою славу, и опасения Дибича рассеялись. Здесь к 1-й гренадерской дивизии послан был адъютант Дибича гвардейского Генерального штаба штабс-капитан Львов, человек храбрый и распорядительный, но он имел вид молоденького мальчика и голос тоненький и писклявый; он принял на себя роль одушевлять гренадер и заставил их расхохотаться. 1-я гренадерская дивизия оставлена была в Венгрове, чтобы прикрыть правый фланг армии и остановить дальнейшие покушения неприятеля отрезать сообщения с гвардией. С этой же целью приказано построить в Венгрове на речке Ливенец предмостное укрепление; строили также укрепление и в Мингосах. К чему все это? – спрашивали мы друг у друга. Что за оборонительная война? Разве такова должна быть цель наших действий? Притом, дух в армии еще более падал от неблагоприятных слухов; говорили, что поляки отправили для действия против Крейца, который сжег мост при Рахове и Казимерже и сосредоточился к Люблину, генерала Серавского; что Дверницкий, оставив в Замосце гарнизон, двинулся в Волынь и Подолию; что в Литве обнаружилось всеобщее восстание, и армии Сакена и Толстого открыли военные действия.

Со мною сделалась также холера, но Зедделер намешал мне вина с порохом, и мне стало лучше. Дежурный генерал по приказанию главнокомандующего, который заметил, что слишком много находится в раскомандировке казаков, отобрал у нас казаков, и мы лишились последней возможности добывать фураж и производить с такой же скоростью рекогносцировки. Порою нам давали небольшие командировки для осмотра дорог верст на 15, но эти осмотры ни к чему не вели; мы стояли на месте, несмотря на то что холера усиливалась, и дух в армии падал. Чаплиц в это время зашел к нам посоветоваться, что так как он сдал свою батарею настоящему ее командиру, полковнику Головачеву, то принимать ли ему легкую батарею в 1-м корпусе, которую предлагает ему Горчаков. Мы решили, чтобы он принимал, и это много впоследствии помогло его успехам. Чаплиц заведовал вместе со мною работами при Княжем Дворе, мы его любили, как доброго товарища; он служил прежде очень несчастливо и через 16 лет офицерского чина был только поручиком. За работы при Княжем Дворе его произвели в штабс-капитаны; выступая в поход, он дал слово своим знакомым в Новгороде возвратиться подполковником, мы тогда этому смеялись, но он кончил кампанию даже полковником, с Георгием, Владимиром, Анной на шее и золотой саблей.

Наконец, 12 апреля явился к нам на биваки главнокомандующий; войско приказано построить в одно общее каре; отслужили молебен, окропили колонны святой водой, и Дибич сказал гренадерам речь, из которой можно было только понять одно, что мы идем вперед и скоро будет решительный бой. Все оживились; слава Богу, думали мы, кончается это нестерпимое бездействие. По диспозиции на следующий день 2-му пехотному корпусу приказано оставаться на месте при Мингосах и начать наступление по шоссе через день. 1-му корпусу следовать на Цизе и Васовку, 2-й и 3-й гренадерским дивизиям и кирасирам – на Скуржеч к Куфлеву, гвардейскому отряду сначала дойти до Вепржи, чтобы присоединить отряд Герштенцвейга, возвращавшийся беспрепятственно от Тырчина, и поворотить на Шеницу. Говорили, что Дибич намеревался обойти правый фланг Скржинецкого, которого главные силы стояли у Калушина, вступить с ним в генеральное сражение, отрезать его от Варшавы и от Модлина и отбросить к Бугу. Главные силы обеих армий считали в то время равносильными – до 60 000 каждую, но Дибич основывал свой успех и на быстроте движения, и на разбросанности войск Скржинецкого, хотя вместе с тем сам отбросил гвардейский отряд на значительное расстояние без всякой надобности, разве из опасения за Седлец.

Дорога, по которой назначено было следовать Гренадерскому корпусу, пролегала кустами по вязкому и болотистому грунту, и была довольно узка. Толь рассердился на Зедделера, что он не осмотрел заранее этой дороги и не приказал ее исправить.

– Я не предполагал, – сказал Зедделер, – чтобы мы сюда направились, и не получал на этот счет никакого приказания.

– Это ваша прямая обязанность, – прервал Толь. – Вы должны знать все дороги близ расположения корпуса............................... Толь подозвал Полторацкого, приказал ему взять команду и застлать дорогу фашинами; Полторацкий исполнил приказание Толя с особенной заботливостью, и мы часа через два выбрались из кустов. Переход был форсированный около 35 верст. Дибич, как казалось, хотел застать неприятеля врасплох. Миновав Ерусалем, где мы думали провести ночь, нас поворотили на Куфлево. Часть войск Палена была уже впереди, другая часть следовала левее к Шенице. Под Куфлевом у Палена завязалась ружейная перестрелка, потом раздались и пушечные выстрелы; неприятель заметно намеревался удерживаться и был в довольно значительных силах. Гренадерскому корпусу приказано ускорить марш и строиться в боевой порядок. 3-я гренадерская дивизия поступила под команду Палена 1-го и с этого времени уже постоянно до самого конца кампании оставалась у него в корпусе. У князя Шаховского была в распоряжении одна 2-я гренадерская дивизия; она построилась также в боевой порядок правее войск Палена и начала наступление. Шаховской носился в цепи стрелков, которая открыла огонь; трудно было его отыскивать, чтобы получить приказание, но и тогда он посылал нас к Гурко, чтобы спросить приказания у него. Наступал вечер; мы продолжали двигаться вперед; Куфлево было занято, перестрелка не утихала; но выстрелы из орудий становились реже; убитых и раненых было, однако же, немного. Замечателен мне показался один польский штабс-ротмистр, уже старик; он сидел в поле под деревом с оторванной в плече рукой; напрасно Полуэктов предлагал ему перевязать рану, он отвечал, что не хочет помощи, и потому доктор Кустов должен был употребить насилие, чтобы помочь ему. Мыза Куфлево, где некогда меня приняли с таким радушием, представляла грустную картину, стекла в доме были выбиты пулями, некоторые строения, чтобы вытеснить из-за них поляков, были зажжены гранатами и горели. Семейство пана с отчаянными криками бежало под защиту наших войск; но вскоре, однако же, по занятии нами Куфлева, пожар был потушен, Полуэктов по моей просьбе поставил к дому пана караул, и он был спасен от грабежа. Неприятель начал отступать поспешнее, Пален пошел за ним к Цеглову и остановился там на биваках, а 2-я гренадерская дивизия возвратилась к Куфлеву и расположилась перед селением. Главная квартира заняла панскую мызу. По всему было заметно, что Дибич, сделав форсированный марш, в самом деле напал на неприятеля с фланга неожиданно и, кажется, намеревался его отрезать от Варшавы, потому что, по всем известиям, получаемым от пленных, главные силы Скржинецкого были еще в Калушине, резерв в Минске и что под Куфлевом встретил нас Хржановский с частью правого крыла. Следовательно, стоило только продолжать действовать с тою же быстротою на завтра, и Скржинецкий был бы отрезан от Варшавы, или его армия, по крайней мере, претерпела бы значительное поражение. Диспозиция, полученная вечером, вполне согласовалась с общим желанием. По ней назначено: завтра с рассветом части войск 1-го корпуса, т. е. дивизии Мандерштерна и бригаде гусар, следовавшим на Шеницу, двигаться прямо на Дембевелки, остальным войскам корпуса Палена, двум дивизиям гренадер и кирасирам направиться на Минск. «Слава Богу! – говорили мы, – Скржинецкий отрезан и разбит непременно; главнокомандующий намерен действовать с прежней быстротой и решительностью». Но наша радость была непродолжительна; в ночь была получена другая диспозиция, в которой сказано, что войска выступают уже в полдень и направляются как из Шеницы, так и из Куфлева на Минск. Это что? – говорили мы. – Зачем эта перемена? Зачем медлить? Скржинецкий отступит, и тогда все наше движение опять напрасно. Но этим еще не кончилось; к рассвету получена третья диспозиция, по которой войскам 14-го числа приказано оставаться на месте, а 15-го, с рассветом, войскам Палена следовать на Минск, а 2-й гренадерской дивизии и корпусу Витта – на Калушин. Мы уже ровно ничего из этого не понимали… но впоследствии я слышал от Нейдгарта, что в первой диспозиции выразилось мнение Толя, а последние диспозиции были следствием особых расчетов Дибича, и эти расчеты основывались на известиях, полученных от шпионов из неприятельской армии. Скржинецкий хотел немедленно отступать, Хржановский, напротив того, доказывал, что пора им перестать бегать, как трусам, от русских войск, что они теперь равносильны русской армии, и просил боя. Скржинецкий колебался, а между тем медлил отступлением. Дибич ожидал поэтому быть атакованным сам, надеялся тогда нанести более решительное поражение, и главное, желал сначала присоединить гвардейский отряд, стянуть несколько войска, и потом уже, смотря по действиям неприятеля, или выжидать его нападения, или двинуться на Минск и Калушин; но двигаться на Дембевелки, совершенно в тыл неприятелю, Дибич уже не решался, полагая, что если и без того поляки думают вступить в бой, то тогда уже будут драться отчаянно, и успех боя может быть сомнителен.

День, проведенный в Куфлеве, был очень скучен. Понравилась мне здесь хитрость одного гренадера; солдаты отыскали яму, в которой был зарыт картофель, и начали выгребать его в полы шинелей; толпа собралась большая, один гренадер долго стоял, выжидая своей очереди, но, потеряв надежду ее дождаться, вдруг закричал: «Фельдмаршал, фельдмаршал идет!» Все рассыпались в минуту, а он между тем бросился в яму, и пока другие успели увериться, что это обман, и возвратились, он уже нагреб картофеля и вышел.

На другой день, 15 апреля, мы выступили из Куфлева, приблизились к Калушину, но он уже был очищен неприятелем. Через местечко двигался 2-й пехотный корпус, 2-я гренадерская дивизия направилась за ним, а мы с Зедделером поехали вперед к Минску, где раздавались пушечные выстрелы. В дело вступил авангард Палена; неприятель удерживал его при выходе из леса, чтобы дать время главным своим силам, которые отступали целую ночь, очистить Минск. Но, однако же, показалась уже часть кавалерии Палена и начала выезжать на шоссе между д. Осинами и Минском, тогда как в Минске находился еще хвост колонны главных неприятельских сил, которому приказано было удерживаться, чтобы пропустить обозы и резервную артиллерию. Когда мы приехали с Зедделером к Минску, артиллерийский парк стоял еще вправо от Минска и не начинал вытягиваться на шоссе, чтобы перейти через единственный мост, находящийся на нем через болотистую речку. Остававшиеся войска суетились около обоза, а о спасении артиллерии никто и не помышлял. Зедделер, заметив положение парка, послал меня сказать бригадному командиру гусарской дивизии, чтобы он поспешил этим воспользоваться и захватил неприятельскую артиллерию. Но он мне отвечал, что этого не было назначено по диспозиции, и оставался на месте. Зедделер поехал к нему сам, но напрасно убеждал его атаковать, говоря, что он без всякого труда захватит артиллерию, наведет страх на неприятеля, заставит его оставить Минск и, заняв местечко, или облегчит своему корпусу выход из лесу, иди даже отрежет войска, сопротивляющиеся Палену 1-му, от главных сил Скржинецкого. Но он не внимал никаким убеждениям и выжидал выхода из леса пехоты графа Палена 1-го. Корпус графа Палена 2-го еще не приближался, и мы с грустью смотрели с Зедделером около часа, как очищали Минск сначала обозы, как потом парк начал вытягиваться на шоссе по одному орудию, перешел мост и двинулся за главными силами Скржинецкого, и как оставшиеся войска заняли Минск, готовясь его удерживать. Зедделер выходил из себя, но помочь было нечем. Показался наконец слева граф Пален 1-й со своей пехотой, тесня неприятеля. В Минске неприятель остановился, дело завязалось довольно упорное, длилось около полутора часов; генералу Скобелеву оторвало руку; потери с обеих сторон простирались до 1000 человек. К вечеру Минск был занят; Пален 1-й выдвинут к Стоядле, а все остальные войска расположились на биваках, частью в Минске и частью за Минском. На биваках солдаты нашли несколько стеклянных ядер; мы полагали, что за недостатком в чугуне польские орудия действовали ядрами стеклянными, но утверждать в справедливости этого предположения не смею, тем более что после уже не случалось находить подобных ядер.

Итак, Дибич не достиг своей цели, не успел принудить Скржинецкого к бою. Скржинецкий не послушался советов Хржановского, и, как говорили, между ними начались с этого времени постоянные несогласия, но, конечно, Скржинецкий поступил благоразумно, разрушив своим отступлением все предположения Дибича. Скржинецкому дали время отступить, думали мы, и опять пойдем вслед за ним, и опять будем брать лбом те же дефиле. Но мы ошиблись; на другой день утром главнокомандующий оставил войска на месте, а вечером приказал отступить на Калушин. К чему же было это наступление? К чему повело оно? Ему дали название рекогносцировки, произведенной с целой армией для того, чтобы увериться, здесь ли стоит армия Скржинецкого и не направился ли он против гвардии, и этим названием, казалось, успокоились все пытливые умы, искавшие во всем цели, причины и следствий. Дивизия шла безостановочно целую ночь, и целую ночь тянулась вся армия; утомление в войсках от беспрестанных остановок, неразлучных с движением большого числа войск по одной дороге, было ужасное. Пехота спала на походе, кавалерия спала, сидя на лошадях. Я хотел отправиться вперед, по обыкновению, для занятия позиции, но Полуэктов приказал мне оставаться при дивизии и отправить в Калушин жалонеров одних, не слушая моих убеждений, что генерал Рихтер не будет показывать жалонерам позиции без офицера Генерального штаба.

17-го на рассвете пришли мы в Калушин.

– Где наши биваки? – спросил Полуэктов, бывший не в духе от того, что не выспался.

– Не знаю.

– Вы ничего не знаете, не знаете и своего дела.

– Вы мне не приказали отлучаться от дивизии.

– Ну, с чего ты это взял, – сказал он ласковее, увидя подъехавшего Гурко. – Я тебе одно всегда твержу: поезжай с Богом, золотой мой, выбери попокойней отдых для гренадер, а уж мы как-нибудь дойдем.

– Отчего же вы не пошли, почтеннейший, с жалонерами? – спросил Гурко.

– Борис Владимирович не приказал.

– Лжет, ей-Богу лжет, Владимир Осипович, да я вам вот сейчас расскажу, как это было.

– Хорошо, ваше превосходительство, позвольте только его отправить.

– Что, золотой мой, не отделался, – заметил Полуэктов, – говорил я тебе – поезжай.

Я отыскал жалонеров за Калушином, по дороге к Тржебуче; направиться мы должны были на Сухи; в Сухах я встретил Рихтера, и он показал 2-й гренадерской дивизии позицию при деревне Квашнянке в дубовой роще, посреди пустынных песчаных полей.

1-й корпус Палена 1-го расположился у Сухи, и за ним 3-я гренадерская дивизия. 2-й пехотный корпус Палена 2-го по-прежнему в Мингосах. Корпус графа Витта, гвардейский отряд Куруты и резервная артиллерия – близ Жукова, а главная квартира – в небольшой деревне Хойэчно. Князь Шаховской и весь его штаб расположился в роще за Квашнянкой в шалашах. Дивизионный штаб в Квашнянке. Я – в сарае с Зедделером, в Квашнянке же.

Наступило 19 апреля – праздник Светлого Христова Воскресения. Главнокомандующий предположил слушать заутреню и обедню в корпусной церкви Гренадерского корпуса; церковная палатка была разбита между д. Квашнянкой и биваками 2-й гренадерской дивизии, кругом ее расположены костры огней, дивизия построена в каре и выставлена батарея для производства во время церковной службы пальбы. С Дибичем приехала вся главная квартира, он был угрюм и мрачен и ни слова не говорил с князем. Это сердило Зедделера; «Нет, – говорил он, обращаясь ко мне, – я на такое пренебрежение к званию корпусного командира смотреть не могу». Когда же начали христосоваться и Дибич, почти отвернувшись, похристосовался с князем, Зедделер не захотел христосоваться и вышел из церкви. Через четверть часа мне показалось также душно в палатке, я возвратился в наш сарай и застал, что Зедделер садится верхом и собирается ехать.

– Куда вы, Людвиг Иванович?

– Поеду посмотреть, что делается на аванпостах.

– А в главную квартиру с поздравлением?

– Ни за что на свете.

Часу в 12-м Шаховской прислал спросить у Зедделера, почему он не был в главной квартире, но он еще не возвращался. Зедделер возвратился в час.

– Ну, любезнейший, жалко, что вы со мной не поехали, – сказал он мне, слезая с лошади, – у нас дело было славное.

– За вами присылал князь.

– Хорошо, поедемте к нему.

– В главной квартире, – сказал князь, – и Толь, и Нейдгарт спрашивали у меня, почему вас нет, и я не знал, что отвечать. Эх, Людвиг Иванович, – прибавил он, – сами вы навязываетесь на неприятности.

Но Зедделер, не придавая особого значения словам князя, был в восторге от своего дела.

– Я, – говорил Зедделер, – приехал на аванпосты, убедил казачьего полковника Властова атаковать неприятельскую цепь, стоящую довольно оплошно и не ожидавшую в день Пасхи никакого нападения. Мы атаковали, разорвали цепь, отрезали несколько пикетов, привели все в тревогу, забрали пленных, и от них я узнал важное известие, что в Калушине стоит небольшой только отряд, а вся армия Скржинецкого направилась против гвардии.

– Что же вы сделали? – спросил князь.

– Я заставил Властова донести об этом деле прямо главнокомандующему и прибавил в его рапорте карандашом об этом важном известии.

– Людвиг Иванович, Людвиг Иванович, – заметил князь, – вы поступили очень опрометчиво. Простительно делать подобные выходки молодому офицеру, но не вам...................................... Извините, я это говорю потому, что люблю вас. С какой стати ехать на чужие аванпосты? Если же вы уже поехали и убедили казацкого полковника атаковать, то он должен был донести своему прямому начальнику графу Палену 1-му, а не главнокомандующему. Если вы получили такие важные известия, то должны были сообщить о них Палену и, с его позволения, отправиться тотчас же в главную квартиру и лично донести Нейдгарту и Толю, а не приписывать карандашом в рапорте к главнокомандующему. Это неуважение к его званию.

Князь был прав, но Зедделер не убеждался его словами, хотя и молчал, потому что князь делал не выговор: это было участие доброго человека.

В эту минуту казак подал Зедделеру конверт от Нейдгарта с надписью: «Весьма нужное». Зедделер улыбнулся; его требовали немедленно же в главную квартиру. Он счел, что главнокомандующий и Толь желают лично переговорить с ним о полученных известиях, и отправился с веселым видом. Но какая заметна была в нем перемена по возвращении: он был не только печален, но совершенно убит духом. Разговор его в главной квартире был непродолжителен. Нейдгарт не сказал ни слова и приказал ему дожидаться Толя..............

Резкие замечания последнего заставили Зедделера воспользоваться открывшейся на ноге раной и просить позволения отправиться лечиться. Толь согласился, и Зедделер уехал в Белосток. Должность его приказано было исправлять Зальца, а должность Зальца мне, хотя Брунов и Бергенстроле имели более права; но я должен это приписать особенному расположению ко мне Зальца.

21 апреля Дибич снова было предпринял атаковать Скржинецкого, которого главные силы по-прежнему стояли в Калушине, а главная квартира находилась в Ендржееве. Граббе с частью войск 1-го корпуса составил авангард, был направлен на Зимноводы, а в полдень выступили вслед за ним остальные войска Палена 1-го и две гренадерские дивизии. 2-му пехотному корпусу приказано двинуться к Калушину по шоссе. Лишь только в Сухах мы перешли Костржин, как прискакал к князю адъютант главнокомандующего с уведомлением, что 2-я гренадерская дивизия поступает также под команду Палена 1-го.

– Нам остается теперь, – сказал Гурко князю, – ехать и конвоировать главную квартиру, войск у нас нет.

Шаховской был оскорблен, но не ответил Гурко ни слова и ехал впереди дивизии.

Главнокомандующий, обгоняя 2-ю гренадерскую дивизию, поздравлял гренадер с наступлением боя и со скорым прибытием в Варшаву. Но, не доходя до Грембкова, нам приказано остановиться, а вечером снова возвратиться под Квашнянку. Вновь прискакавший адъютант главнокомандующего, с повелением возвратиться назад, объявил князю, что 2-я гренадерская дивизия поступает опять в его команду.

– Это значит, – заметил с досадой Гурко, – что в случае боя мы ничего; а когда войска остаются на месте, хлопоты командования должны лежать на нас.

Зачем предпринято было это движение, и зачем вдруг приказано войскам возвратиться назад, никто не понимал, и странное дело, никто и не хотел разгадывать, так привыкли тогда к бесцельным передвижениям. Впоследствии узнали, что Дибич намеревался вступить в бой с Скржинецким, но, узнав, что он начал опять отступать, и видя, что на этот раз он не достигнет своей цели, возвратился назад.

Во время этого движения получены были известия от Крейца и Ридигера, и довольно благоприятные. Крейц доносил, что он разбил при Казимирже отряд Серавского, перешедший на правый берег Вислы и намеревавшийся пробраться в Замосц, и перебросил его на левый берег; а Ридигер – что Дверницкий, проникнув в Волынь, начал поддерживать инсургентов, захватил многие города, но когда он с своей стороны начал действовать также наступательно, тогда генерал Давыдов овладел Владимиром, и с содействием генерал-адъютанта Берга, бывшего генерал-квартирмейстером в 1829 г. в турецкой армии и возвратившегося из отпуска из Италии, напал на Дверницкого, два раза разбил его при Боремеле, и, отбросив к границам Галиции, принудил весь его отряд положить оружие и перейти в австрийские владения. Дибич так был доволен этими частными успехами, что приказал войскам кричать «ура!» и поздравлял их с одержанными победами.

Главная квартира переехала в д. Жуково. В Сухах строили сильное предмостное укрепление; в Мокоды приказано было мне поставить один батальон 4-го карабинерного полка, для защиты там существующей переправы через Ливенец. Нас посылали иногда осматривать окрестные дороги; в одной из таких поездок я наехал на деревню, которую грабили мародеры. Забыв, что со мной один только казак, я начал их выгонять из деревни, не сообразя того, что отчаянные мародеры могут посягнуть на мою жизнь; но навел на них такой страх, что они побросали свою добычу и в числе 200 человек спаслись в ближайший лес. В это же время князь Шаховской расстрелял одного гренадера за разграбление панской мызы, и несколько человек прогнал сквозь строй.

Три недели мы оставались под Квашнянкой, и эти биваки были столь же грустны, как и под Седлецом. Холера свирепствовала по-прежнему, и армия с каждым днем уменьшалась численностью; новое неудачное движение на Куфлево к Минску еще более уронило дух в войске; сверх того, доходили весьма неприятные известия и из Литвы. Носились слухи, что волнение в Литве повсеместно, что дворянство взялось за оружие и образовало из крестьян значительное число войск, что Храповицкий оставил Вильну и расположился с войсками, содержавшими там гарнизон, лагерем близ Вильны, что резервная армия открыла военные действия и имела уже несколько дел между Вильною и Ковно, и что, наконец, на севере августовского воеводства образовались шайки инсургентов, против которых направлена часть войск из отряда Сакена, под командой адъютанта великого князя Михаила Павловича, полковника Анненкова. К несчастью, все эти слухи были слишком справедливы, и восстание Литвы принимало даже более грозный вид, нежели каким его себе представляли в армии. Разнеслись также вскоре слухи, что Хржановский с 5000 отделился от главной армии, двинулся к Вепржу, перешел на левый берег, и хотя Крейц нанес ему незначительное поражение при Любортове, но Хржановский успел обойти его правый фланг и пробраться в Замосц. Эти слухи оказались также справедливыми, и пребывание такого искусного генерала, как Хржановский, в Замосце, мешало восстановлению совершенного спокойствия в Люблинском воеводстве, в Волыни и Подолии, и лишало Дибича содействия Ридигера и Крейца. Словом, дела наши были в самом неблагоприятном положении. Главные силы русской армии простирались лишь до 50 000. Основание действий почти разрушено; подвозы из Литвы были самые незначительные. Дибич, чувствуя, что один только успешный бой может возвратить утраченный перевес, искал боя, но Скржинецкий оценил как нельзя лучше положение русской армии, избегал боя, и как Фабий Кунктатор, хотел достигать своей цели выжиданием, зная, что время и бездействие будут действовать на русскую армию разрушительнее всех кровопролитных сражений. Дибич начал помышлять о переправе через Нижнюю Вислу, вошел в сношения насчет устройства моста и закупки хлеба в Пруссии, но не мог еще и подумать предпринять движение к нижней Висле до того времени, пока не восстановится, хотя несколько, спокойствие в Литве и он не получит возможности усилить главную свою армию, по крайней мере, до 100 000 человек..........................

Полуэктов постоянно видался с Фрейгангом, был всем недоволен, мало уже говорил о предстоящих действиях и больше вспоминал и рассказывал анекдоты из кампаний наполеоновских, прибавляя:

– Вот там стоило себя показывать, мы и показывали. А здесь что? И хлопотать не из чего. Лоб подставить под пулю немудрено, да что этим пользы-то сделаешь. Вот у тебя, Петр Иванович, оторвало конец уха под Гроховом.

– Да, да, ваше превосходительство, и теперь еще болит.

– Ну а что ты получил?

– Ничего.

Гвардейский корпус был расположен около Ломжи по квартирам, передовые его отряды занимали Замброво и Снядово, а шеститысячный отряд Сакена – Остроленку; число всех войск Гвардейского корпуса с отрядом Сакена простиралось до 30 000. Великий князь Михаил Павлович и состоявший при нем князь Щербатов нисколько не ожидали нападения целой неприятельской армии, которая, по всем известиям, стояла у Калушина против главных сил русской армии, и принимали только предосторожности против генерала Уминского, появлявшегося иногда на правом берегу Буга, и против небольшого отряда Серавского, приближавшегося порой по правому берегу Нарева к Остроленке. Дибич не присоединял к себе Гвардейского корпуса; это ясно доказывало, что он имел намерение направиться к Нижней Висле и оставался под Седлецом только для того, чтобы окончить сношения, начатые им с Пруссией насчет устройства моста на Нижней Висле и доставления продовольствия русской армии через прусские владения. Но это было большой с его стороны ошибкой: ему надобно было бы приблизить Гвардейский корпус, по крайней мере, к Острову или к Брокам, оставив в Остроленке одного Сакена. Тогда бы Августовское воеводство было одинаково прикрыто, Скржинецкий не осмелился бы направиться с армией к Остроленке, чтобы не быть отрезанным от Варшавы, – Дибич, в случае нужды, в один переход мог бы поспеть на помощь корпусу, не находился бы в постоянном опасении, что Скржинецкий двинется против гвардии, и не обнаружил бы своего дальнейшего плана неприятелю. Скржинецкий разгадал намерение своего противника. Давно уже Хржановский убеждал его обратиться против гвардии, чтобы разбить этот корпус, отделенный от главных сил, но никогда еще Скржинецкому не представлялся этот план в таком блестящем виде, как теперь; он мог не только разбить гвардию, но отрезать русские войска от границ Пруссии, войти в связь с инсургентами, образовавшимися в северной части Августовского воеводства, поддержать их и отнять у Дибича возможность переправиться через Нижнюю Вислу. Бездействие Дибича под Седлецом позволяло ему надеяться, что достаточно будет небольших сил для удержания русского главнокомандующего от наступления к Варшаве, а беспечное расположение Гвардейского корпуса уверяло в том, что нападение его на гвардию будет для нее совершенной неожиданностью. Для исполнения своего плана Скржинецкий притянул к себе Уминского, находившегося против Венгрова, распустил слух, что намерен сделать нападение на Седлец, и, оставив Уминского с 10 000 в Калушине и Ендржееве против главных сил русской армии, он с 45 000 чел. 30 апреля двинулся назад к Минску и, сосредоточив свои войска в Минске и Выгодах против Варшавы, направился к Зегржу, и когда Дибич 1 мая атаковал Калушин и занимал Ендржеево, думая, что он имеет против себя всю польскую армию, против него находился один только десятитысячный отряд Уминского, а Скржинецкий совершал в это время переправу через Буг при Зегрже и через Нарев в Серочине. Далее, войска Скржинецкого подразделились на три колонны: главные силы из 30 000 двинулись прямым путем на Ломжу, Дембинский с 6000, составляя левую колонну, направился вверх по правому берегу Нарева против Сакена, а Лубенский с 9000 двинулся вверх по самому правому берегу Буга, имея назначением уничтожить все переправы, отрезать главные силы Дибича от гвардии и удерживать их на переправе через Буг до того времени, пока Скржинецкий успеет разбить гвардию. Великий князь Михаил Павлович принял первые появившиеся польские войска между Бугом и Наревом за наступление корпуса Уминского; но, однако же, на всякий случай выслал передовые легкие отряды к Говорову, Пржетице, Нуру, собрал корпус при Снядове и донес главнокомандующему. Дибич, введенный этим донесением в новое заблуждение, приказал только великому князю принять все меры предосторожности и сосредоточить главные силы корпуса при Замброве. По новому донесению великого князя, что Уминский наступает решительно, Дибич послал Его Высочеству повеление сосредоточить корпус при Ендржееве, и даже еще лучше при Чижеве, занять немедленно Нур, войти в непосредственную связь с главной армией, и для того, чтобы облегчить гвардии это сближение, послал к Соколову 6 мая 1-ю гренадерскую дивизию и кавалерию Витта, а 7 мая, оставив корпус Палена 2-го и при нем уланский Его Высочества цесаревича полк и приказав Палену 2-му занимать Мингосы и Сухи и прикрывать Седлец, двинулся сам с 1-м корпусом, 3-й и 2-й гренадерскими дивизиями и тремя полками Куруты также к Соколову. Утро 8 мая главные силы русской армии оставались в Соколове, потому что от великого князя, как говорили, два дня уже не было никакого донесения. Между тем, пока Дибич посылал повеление за повелением к великому князю и сосредоточивал главные свои силы к Соколову, великий князь уже не имел возможности привести в исполнение ни одного из этих повелений, потому что Скржинецкий открыл решительные наступательные действия. Дембинский приближался к Остроленке, Лубенский уничтожил все переправы на Буге и отбросил находившийся в Нуре легкий отряд к Цехановцу, а сам Скржинецкий, постоянно тесня от Пржетицы передовой отряд генерала Полешко, подошел к Якацу. Великий князь убедился, что против него не корпус Уминского, но вся польская армия, и что движением Лубенского к Нуру сообщение с Дибичем совершенно прервано. Находя свои обстоятельства затруднительными и не решаясь вступить в бой с неприятелем, который имел перевес в силах, т. е. 30 000 против 28 000, великий князь, по совещании с князем Щербатовым, предположил: 1) главным силам Гвардейского корпуса, перешедшим уже к Замброву, отступить на Рудки и Желтки к Белостоку, чтобы сблизиться с находившимися там главными магазинами, и 2) передовому отряду Бистрома, бывшему в Говорнове и соединившемуся в Остроленке с Сакеном, отступить на Ломжу, захватить там обозы, больных, сжечь магазины и двигаться на Тикочин также к Белостоку. Этот план действия, составленный вследствие опасения вступить в бой, был так удачен, что разрушал все предположения Скржинецкого, который надеялся разбить сначала отдельно гвардию, а потом, обратившись к Бугу и соединившись с Лубенским, разбить и Дибича, и мог самого Скржинецкого ставить в опасное положение быть отрезанным от Варшавы армией Дибича, если бы Дибич умел этим воспользоваться. Когда мы были в Варшаве, я имел случай слышать от поляков, бывших при главной квартире Скржинецкого, что последний, узнав об отступлении гвардии, выходил из себя и несколько раз повторял: «Что я буду делать, если Дибич двинется к Сиероцку и овладеет моими мостами? Я тогда отрезан и от Варшавы, и от Модлина». Говорили также, что Прондзинский советовал ему двинуться в тыл Сакену, который вероятно, по свойственной ему храбрости, вздумает удерживаться в Остроленке; великий князь захочет его выручить, возвратится назад, и это будет самым лучшим средством принудить гвардию к бою. Но в это время получено известие, что Дембинский занял Остроленку, а Сакен и Бистром начали отступать к Ломже, и предложение Прондзинского не имело уже места. Тогда Скржинецкий, не теряя еще надежды настигнуть гвардию и принудить ее к бою, для того чтобы иметь более залогов к успеху, приказал Дембинскому отправить для преследования Сакена и Бистрома одну дивизию Гелгуда, а самому присоединиться к главным силам, и двинулся к Замброву. В Замброве Скржинецкий был 7 мая, и досада его еще более увеличивалась тем, что командовавший гвардейским арьергардом генерал Полешко с Лейб-егерским и Финляндским полками, Финским стрелковым батальоном и частью легкой кавалерии Ностица держался постоянно упорно и мешал настигнуть ему главные силы Гвардейского корпуса. Сверх того, Уминский доносил, что Дибича под Седлецом нет. Где же он? Скржинецкий был в недоумении, но однако же оставался твердо уверенным, что если бы Дибич направился к Сиероцку, то Лубенский или Уминский заметили бы подобное движение и донесли бы. Поэтому Скржинецкий решился продолжать преследование гвардии и хотел опрокинуть Полешку и, по крайней мере, отрезать Сакена и Бистрома, теснимых Гелгудом, и, может быть, через это принудить великого князя к бою. Но Гелгуд шел медленно, остановился в Ломже, чтобы захватить брошенные там обозы и офицерские повозки и экипажи, забрал до 1000 человек больных и овладел магазинами, которые Сакен и Бистром не успели сжечь при поспешном своем отступлении, а Полешко держался упорно сначала в лесном дефиле, потом при Рудках, дал время Бистрому выйти на дорогу к Тикочину и останавливал все покушения Скржинецкого, а Сакен отступил к Райгороду. 8 мая вечером Скржинецкий получил известие, что Дибич сосредоточивает главные свои силы к Соколову, и, успокоенный с этой стороны, предпринял настигнуть Гвардейский корпус на переправе через Нарев, нанести ему поражение, и 9 мая двинулся частью войск к Тикочину, а частью к Желткам; но упорное сопротивление при Тикочине арьергарда Бистрома и при Желтках арьергарда Полешко позволило войскам Гвардейского корпуса совершить беспрепятственно переправу на правый берег Нарева, и Скржинецкий не достиг своей цели. Преследовать далее гвардию было уже опасно, тем более что главные силы русской армии начали уже в это время наступательные действия. Скржинецкий остановился и выжидал, что предпримет Дибич.........................

8 мая поутру Дибич получил, наконец, известие от великого князя Михаила Павловича, что против него находится вся польская армия, что он уже не может соединиться с главной армией, не решается вступить в бой с превосходными силами неприятеля и отступает к Белостоку. Это известие было страшным ударом для Дибича, оно выставляло его обманщиком против Государя, которому он только что доносил, что Скржинецкий стоит против него, и вдруг этот Скржинецкий, со всеми своими силами, очутился в Замброве. Дибич встревожился, его воображению тотчас представилась мысль, что Скржинецкий разобьет Гвардейский корпус, подобно корпусу Розена, войдет в прямую связь с литовскими инсургентами и, отрезав его от границ Пруссии, лишит возможности переправиться через Нижнюю Вислу. Поэтому, не раздумывая долго, что ему лучше и выгоднее предпринять в настоящих обстоятельствах, он решил немедленно переправиться в Гранах через Буг и спешить на соединение с гвардией. 8-го же мая посланы к Гранам 1-я гренадерская дивизия и кавалерия Витта, а 9 мая должны были следовать к Гранам 1-й корпус Палена 1-го, 3-я и 2-я гренадерские дивизии и четыре полка Куруты; т. е. все главные силы направлялись к Гранам, в которых, за отделением 2-го корпуса, было уже не более 35 000, а именно: в 1-м корпусе до 10 000, в Гренадерском до 18 000, в кавалерии Витта до 4000 и в четырех полках Куруты до 3000. Но такова ли должна была быть цель действий Дибича? Решительно нет. Ему предстояло три выбора: 1) приказав гвардии продолжать отступление до Белостока и даже за Белосток, напасть на Уминского, разбить его, опрокинуть, занять Варшаву, остававшуюся почти без войск, или, по крайней мере, если не занять Варшаву, то обратиться вправо, овладеть переправами при Зегрже и Сиероцке и отрезать армию Скржинецкого, как он того боялся, от Варшавы и от Модлина; 2) приказав гвардии отступить точно таким же образом и оставив Палена 2-го для прикрытия Седлеца, обойти левый фланг Уминского, переправиться через Буг в Вышкове, отрезать Скржинецкого от Варшавы и от Модлина и, послав повеление гвардии, начать наступление, поставить его между двух огней и нанести ему совершенное поражение, и 3) переправиться через Буг в Нуре или в Гранах и идти фланговым маршем на соединение с гвардией. Первое предположение могло бы принести большую пользу, если бы Дибич, приказав Палену 2-му наступать прямо на Калушин, двинулся из Соколова с главными силами на Венгров, Лив и Станиславов, постоянно угрожая левому флангу Уминского и даже заходя ему в тыл. Уминский или был бы разбит и уничтожен, не доходя до Варшавы, или был бы принужден к самому поспешному отступлению. Дибич в три и много в четыре дня был бы уже под Варшавой, тогда как Скржинецкий, оставя преследование гвардии, при получении известия о наступлении Дибича, едва бы, при самых форсированных маршах, достигнул до Пржетице, и Дибич легко бы успел занять Варшаву, повторив славный маневр союзников в 1814 году, когда они решились, не обращая внимания на действия Наполеона в их тылу, двинуться к Парижу. И странно, там Дибич подал в военном совете первый голос двинуться к Парижу, тогда как здесь, когда вся ответственность лежала на нем, он поступил совершенно иначе. Это доказывает, что вдесятеро легче подать хороший совет, нежели привесть что-либо в исполнение самому, и что Дибич мог быть хорошим начальником штаба и нерешительным главнокомандующим. Обстоятельства были почти одинаковы: как союзники превосходили более нежели вчетверо войска Мармона и Мортье, оборонявшие Париж, так и Дибич превосходил бы с лишком вчетверо войска Уминского, оборонявшего Варшаву. Уминский с такими незначительными силами не мог бы ему помешать набросить, в течение одной ночи, понтонные мосты через Вислу несколько выше или ниже Варшавы, совершить переправу, и Варшава была бы взята, прежде нежели Скржинецкий мог достигнуть до Сиероцка. Сверх того, Дибич мог усилить себя корпусом Крейца, приказав ему тотчас же двинуться с Вепржи на Минск, и если бы Крейц не успел подать ему помощи при взятии Варшавы, то обеспечил бы главное его сообщение с Седлецом. Если же Дибич не решался уже атаковать Варшаву, то что же мешало ему обратиться к Сиероцку? Я сделал когда-то эти вопросы Нейдгардту: «Да, – отвечал он, подумав, – можно бы, но скажу вам откровенно, что этот план слишком смел, а нам тогда такие смелые планы не могли приходить и в голову. Постоянные неудачи заставляли нас действовать с большой осторожностью. Притом, кто мог поручиться, что Уминский и с 10 000 не продержался бы в Варшаве против 40 000 дня два-три, а между тем Скржинецкий разбил бы гвардию и, переправясь через Буг в Нуре или Вышкове, стал на прямых наших сообщениях, и тогда взятие Варшавы могло быть для нас гибельно». Второе предположение представляло также большие выгоды. На это Нейдгардт мне отвечал, что надобно было иметь большую решительность, нежели какая была у Дибича, чтобы привести его в исполнение. Третье было самое невыгодное, и Дибич, руководствуясь одной излишней осторожностью, предпринял соединиться прежде фланговым маршем с гвардией и уже тогда составить дальнейший план действия. Таким образом, опасения Скржинецкого были напрасны, и поляки почти сдержали свое слово, что в мае месяце русских войск не будет на земле Царства Польского. И в самом деле, 9 мая, когда гвардия и главные силы перешли Буг и вступили в пределы России, в Царстве Польском оставались только корпуса Палена 2-го и Крейца. «Толь, – говорил Нейдгарт, – советовал, по крайней мере, отрезать Лубенского, переправив 1-ю гренадерскую дивизию и кавалерию Витта ниже Нура, но Дибич считал и это движение слишком смелым, и не согласился».

Время наступило прекрасное; погода как нельзя больше благоприятствовала нашему движению. Придя в Соколов, мы еще не знали цели этого движения, и только на другой день стали доходить до нас слухи о нападении Скржинецкого на гвардию, и об ее отступлении, сначала говорили даже, что гвардия разбита, но скоро Зальца узнал в главной квартире все довольно определительно.

Желая в Соколове побродить по окрестностям, я вышел в поле, подошел к кладбищу, и увидя, что солдаты, вынув некоторые кресты, собираются разрывать могилы, отогнал их и пошел далее; но, возвращаясь назад, увидел их роющих те же могилы и таскающих оттуда в полах шинелей ячмень и картофель.

– Видите, ваше благородие, – сказали они, – мы знали, что здесь зарыт ячмень и картофель, все свежие польские могилки таковы.

Признаюсь, я подивился догадливости русского солдата.

9 мая переход был форсированный, до 35 верст. Я выбрал на половине пути место для привала дивизии и поехал далее. Все другие офицеры Генерального штаба не принимали уже на себя эту обязанность, потому ли, что у князя оставалась в команде одна 2-я гренадерская дивизия, и я считался в ней дивизионным квартирмейстером, или потому, что они предпочитали ездить с Гурко и в качестве адъютантов развозить его приказания, надеясь через это более выиграть в его глазах, и не ошибались. Когда я въехал в лес перед Граном, наступал уже вечер, тихий, прекрасный; густая тень от роскошной зелени, которая в средней полосе России нам незнакома, благоухание весенних цветов, песни птиц, небо чистое, голубое, глубокое, и все это после скучных однообразных биваков невольно располагало к мечтательности. Я задумался, лошадь шла нога за ногу, и я только вечером, при захождении солнца, выехал к Гранам. Местечко Граны построено на высоком крутом правом берегу реки Буга, служащей здесь границей Литвы с Царством Польским. Буг у Гран неширок и мелок; против местечка через него был перекинут понтонный мост; войска взбирались на гору, тянулись по мосту и толпились близ моста; влево стояла кавалерия. Где, подумал я, сыскать Рихтера, чтобы узнать от него место для бивака, как вдруг раздался позади меня голос.

– Что это вы стоите здесь, сударь, и ничего не делаете?

Я оглянулся: это был Дибич, сидевший с Толем в фаэтоне. Я приложил руку к козырьку фуражки.

– Извольте ехать и провести вброд кавалерийскую бригаду, – сказал Дибич, – ту, что стоит влево, да сейчас я жду вас на другом берегу.

С этим словом фаэтон тронулся, и Дибич ускакал. Вот неожиданная забота, подумал я. Какая бригада? Где брод? Пожалуй, не зная его, еще утопишь войска; река не широка, но сажень полтораста не переплывешь.

– Вы будете переправляться вброд, ваше превосходительство? – спросил я у генерала, стоявшего влево с бригадой кавалерии.

– Да, приказано; на мост, говорит, не попадем; да вот нет ни одного из свитских офицеров; Бог знает, куда они деваются, а тут стой да дожидайся; на биваки придешь – достань фуража, вычисти лошадь; бедные солдаты и отдохнуть не успеют.

– А где брод?

– Вот, кажется, перед нами, говорят, его провешили, да кто теперь вечером рассмотрит эти вехи, долго ли затопить лошадей; казакам ничего! Они себе налегке, их лошади привычны.

– А казаки переправились?

– Да, прошло несколько сотен.

– Не угодно ли и вам за мною?

– Как за вами?

– Я прикомандирован к Генеральному штабу, и главнокомандующий послал меня сию минуту провести вас.

– Помилуйте! Да вы сами не ездили через брод!

– Главнокомандующий ждет вашу бригаду на другом берегу, и если вашему превосходительству не угодно будет следовать за мной, мне остается…

– Садись! – скомандовал генерал, не дав мне кончить, и мы поехали.

Не раз у меня замирало сердце от страха, когда пропадали из глаз вехи и когда, приняв немного в сторону, лошадь начинала плыть. Брод шел большими извилинами, к другому берегу вовсе уже не было вех, и только можно было пробираться по отливам струй, которые на мелких местах как-то более серебрились при вставшем месяце. Но вот и берег, только крутой; генерал дал лошади шпоры, я ударил свою нагайкой, и мы взнеслись на крутизну; там стоял Дибич и любовался на нашу переправу; и в самом деле, картина была прекрасная! Некоторые кавалеристы, однако же, обрывались, плыли по несколько сажен, но снова попадали на мель, и переправа совершилась благополучно.

– Спасибо! – сказал мне Дибич.

Я отыскал Рихтера, принял от него биваки за Граном по дороге к Нуру; целую ночь сначала ждал жалонеров, потом дивизию, она прибыла в Граны только на рассвете, тогда уже, когда 1-я гренадерская дивизия и кирасиры Витта, стоявшие впереди нас, выступали к Цехановцу. С Виттом пошли только три полка дивизии Каблукова, четвертый же Альбертовский остался при 1-м пехотном корпусе. Вот, говорили мы, настало какое время, что гренадеры и кирасиры составляют авангард.

Граф Паскевич-Эриванский, назначенный главнокомандующим действующей армией, прежде прибытия своего в Пултуск заехал в Маков, чтобы видеться с великим князем Михаилом Павловичем, и туда к нему навстречу отправились князь Шаховской, Толь, Витт и Нейдгарт, и из Голымина граф Пален 1-й. Паскевич ночевал в Макове, потом съездил в Голымин, чтобы осмотреть войска 1-го корпуса и сделать визит графу Палену 1-му, который пользовался большим уважением в армии, и оттуда уже прибыл в Пултуск. Это было около 20 июня. Князь Шаховской был весел и доволен; Полуэктов также; он с Паскевичем был старый знакомый, командовал когда-то у него во 2-й гренадерской дивизии бригадой, и когда дивизионный штаб стоял в Вязьме, Полуэктов был главным виновником женитьбы Паскевича на Грибоедовой. Прием, сделанный ему Паскевичем, был самый лестный и внимательный. «Вот посмотрите, – говорил Полуэктов, – дела у нас пойдут теперь иначе, это не Дибичу чета». Главная квартира, напротив того, не совсем была довольна приемом главнокомандующего. С Толем, с Нейдгартом и с Горчаковым он обошелся ласково, но других лиц не удостоил ни одним словом. С Паскевичем приехал Генерального штаба генерал-майор Окунев, состоявший при нем с самых малых чинов; все полагали, что Окунев заступит место генерал-квартирмейстера, но этого не случилось. Окунев ни во что не мешался, и Паскевич постоянно оказывал расположение Нейдгарту, хотя как с ним, так и с Толем обходился менее фамильярно, нежели Дибич. Абакумову объявлено, что он назначен сенатором и может отправляться в Петербург; на его место назначен Емельяненко, бывший калужский гражданский губернатор и известный лично главнокомандующему, и этим одним окончились все преобразования, сделанные Паскевичем в главной квартире армии; все другие лица остались на своих местах, но главнокомандующий не имел уже ни с одним из них прямого сношения, а распоряжался через начальника Главного штаба, генерал-квартирмейстера и начальника артиллерии. Недавно мне случилось читать о кампании Паскевича записки графа Толя, но, к сожалению, эти записки недостойны автора и цель их состояла не в том, чтобы представить все события в истинном виде, осветив их духом строгой, но беспристрастной критики, нет, – это было желание унизить Паскевича и показать его неспособность командовать армией. Так, например, говоря о приезде графа Паскевича в Пултуск, Толь рассказывает, что Паскевич будто бы с первого раза обнаружил свою недоверчивость к главной квартире.

– Я знаю, Карл Федорович, – говорил Паскевич, – что ни вы, ни Нейдгарт против меня ничего не имеете, но на остальных лиц, составлявших главную квартиру Ивана Ивановича, я положиться не могу. Они разбирали мои действия в Азиатской Турции и смеялись нал ними. Люди, которых я нашел вредными и выслал из армии, были приняты Дибичем как нельзя лучше. Словом, я выставляем был с самой невыгодной для меня стороны.

– Напрасное предубеждение, ваше сиятельство, – заметил Толь. – Что же касается до тех лиц, о которых говорите, они имеют теперь честь находиться у вас в армии, и вы найдете в них достойных генералов и согласитесь, что они заслужили пожалованные им чины.

Войска также были обрадованы приездом Паскевича, думали, что дела должны пойти несколько лучше, но странно, не имели, однако же, той веры в его высокие военные дарования, которую питали прежде к дарованиям Дибича. Гренадеры помнили его еще дивизионным командиром – говорили, мы знаем Паскевича, давно ли он был наш дивизионный. Генерал хороший, ну а каков-то будет главнокомандующий, послужим, так увидим. Дибич любил гренадер, хотя и не служил с нами, а при этом, кажись, должно быть лучше, а впрочем, Бог весть.

На другой день Паскевич объехал биваки, войска были выстроены и ожидали его; он поздоровался, гренадеры крикнули «ура!»

– После, после, – сказал он, – надобно сначала победить, а потом станем кричать «ура».

Это опечалило гренадер.

– Так прошедшая наша работа нипочем, – говорили они расходясь. – Государь не приказал Паскевичу и поблагодарить за нее.

И впечатление, произведенное Паскевичем на войска, было не столь благоприятно, как того можно было ожидать. В тот же день Паскевич отдал приказ по армии о вступлении своем в командование, приказ, также немного польстивший войскам и уверявший их еще более, что прошедшая их работа действительно была нипочем. Вслед за тем объявлено, что все представления, сделанные покойному главнокомандующему за Остроленское сражение, будут утверждены Государем императором в полной их силе, без малейшего изменения.

21 июня вступил в Пултуск первый эшелон Крейца, и именно три гренадерских полка Муравьева; им приказано поступить в авангард Витта, на место трех полков 1-й гренадерской дивизии, которые в то же время присоединены к Гренадерскому корпусу.

И с этого времени внимание всех устремлено было на Паскевича, что он предпримет?

Паскевич еще два дня оставил армию в бездействии; ему надобно было время, чтобы ознакомиться как с предшествовавшими действиями и настоящим положением дел, так и с дальнейшими намерениями Дибича, чтобы уже на этих данных безошибочно основать план дальнейших своих действий. Взвесив все обстоятельства, Паскевич не увлекся мелочным самолюбием составить свой собственный план кампании, но вполне одобрил намерение Дибича переправиться через Нижнюю Вислу, близ прусской границы, и, учредив основание действий в Пруссии, направиться вверх по левому берегу Вислы к Варшаве. И потому главные основания плана Паскевича состояли в следующем: 1) двинуться с главными силами из Пултуска к Плоцку, чтобы сделать этим диверсию и отвлечь внимание неприятеля от места настоящей переправы, а между тем направить корпус Палена 1-го прямо к Осьеку на прусскую границу, чтобы приготовлять там мост; 2) двинуться из Плоцка к Нижней Висле, совершить переправу на левый берег и наступать вверх по левому берегу к Варшаве; 3) Крейцу, принявшему командование над корпусом графа Палена 2-го, уехавшего, за болезнью, в Россию, и Герштенцвейгу, получившему начальство над корпусом Крейца, выжидать присоединения отрядов Куруты и Сакена, возвращавшихся из Литвы, и направиться также к Осьеку и Ловичу на соединение с главными силами, чтобы, при предстоящем взятии Варшавы, увеличить собой численность армии и дать ей более залога к успеху; 4) Ридигеру стараться перейти Вислу, между Казимиржем и Завихвостом, двинуться к Пилице, войти в связь с главными силами и, равным образом, увеличить число их при взятии Варшавы; и 5) главные коммуникационные пути по Брест-Литовскому шоссе прикрывать корпусу Ровена, Люблинское воеводство – Кайсарову, а Августовское воеводство занять, по выступлении оттуда войск Крейца и Герштенцвейга, войсками резервной армии.

Рассматривая этот план, нельзя не согласиться с тем, что он довольно сложен, и что для приведения его в исполнение нужно было и искусство и твердость в характере. Правда, выбор места для переправы при Осьеке препятствовал неприятелю остановить переправу, но, с другой стороны, отдаление на такое значительное расстояние от корпусов Крейца, Розена и Ридигера давало возможность неприятелю, находящемуся в центральном положении против этих корпусов, разбить их по частям, чему в особенности мог подвергнуться корпус Крейца, которому предстояло совершить такой дальний обход. Если же бы всем этим корпусам нанесено было отдельное поражение, русская армия была бы без них слишком слаба, чтобы предпринять штурм Варшавы и, будучи отрезана Вислой от России, могла бы подвергнуться конечному истреблению. Но Паскевич, остановившись на этом плане, решился привести его в исполнение, не обращая внимания ни на какие препятствия. Ожидать сначала присоединения Крейца и Герштенцвейга – значило упускать удобный момент, когда польская армия, ослабленная и расстроенная Остроленским сражением, не в состоянии еще была предпринять наступательных действий. В главной квартире никто не знал плана Паскевича, исключая Толя и Нейдгарта, но и тем он сообщен был только в главных его основаниях.

Скржинецкий отчасти разгадывал намерение Паскевича, но знал, что он не в силах воспрепятствовать переправе, совершенной близ границ Пруссии так далеко от Варшавы, и потому предположил: 1) немедленно же армию свою, ослабленную до 20 000, усилить до 80 000 или, по крайней мере, до 60 000; 2) ограничиться отправлением одной дивизии вниз по левому берегу Вислы к Плоцку и преследованием русского арьергарда до Плоцка, распуская при этом слух, что двигается вся армия, и 3) разбить корпус Розена, войти в прямую связь с Литвой, захватить Гродно, Белосток, и если эти действия принудят Паскевича возвратиться назад, подобно Дибичу, то нанести поражение, до его прибытия, корпусам Ридигера и Крейца, а если нет, то поспешить, через Прагу и Варшаву, на левый берег Вислы и предупредить русскую армию на правом берегу Бзуры, которая представляла превосходную оборонительную линию. Главные силы польской армии действительно вскоре увеличились до 50 000, но Скржинецкий, как увидим впоследствии, не успел привести в исполнение смелого своего плана, отчасти потому, что в Паскевиче он нашел не Дибича, а отчасти и потому, что, имея против себя большую партию, поддерживаемую Круковецким, Скржинецкий не мог уже действовать с такой решительностью, так как малейшая неудача повела бы за собой отрешение его от звания главнокомандующего, а полководец, связанный таким образом в своих действиях, при всех своих военных дарованиях не будет никогда в состоянии совершить что-либо важное.

С приездом Паскевича в Пултуск хорошая погода прекратилась, наступили проливные дожди и в окрестностях Пултуска все дороги сделались непроходимыми.

Предполагая начать движение и желая найти себе содействие в офицерах Генерального штаба, главнокомандующий отдал довольно замечательный приказ по армии, приписывая все неудачи своего предшественника тому, что офицеры Генерального штаба худо исполняли свою обязанность, и говорил, что будет требовать от них не только подробного знания всех путей, позиций, сведений о неприятеле, но возлагает на них ответственность, расположение и действие войск в бою. Словом, этот приказ подвергал офицеров Генерального штаба большой ответственности и не предоставлял им никакой власти, потому что они не могли ничего сделать против воли частных начальников, при которых состояли, хотя бы и видели ошибки в их распоряжениях, и поселил такое опасение, что, при первом же осмотре путей для предстоящего движения армии, никто из офицеров Генерального штаба не только в главной квартире, но и в корпусах не хотел взять на себя осмотра, каждый уклонялся под различными предлогами, и участь пала на меня. Меня потребовали к Гурко, и он приказал мне идти с ним к графу Толю. У Толя мы нашли и Нейдгарта.

– Здравствуйте! – сказал Толь, когда мы вошли. – Я вам даю поручение серьезное, прошу исполнить его и толково, и добросовестно.

– Употреблю все старание, ваше сиятельство, чтобы оправдать сделанную мне доверенность.

– Вы должны выбрать удобнейшую дорогу для следования главных сил армии. Теперь стояли дожди, дороги дурны; следовательно, нужна осмотрительность. До Голымина мы дорогу знаем, но это не мешает вам послать другого офицера, – заметил он, обратясь к Гурко, – узнать, какова она теперь. Неелов же сделает рекогносцировку далее, а именно, между Голымином и Рационжском.

Толь взял карту и показал мне эти места.

– Понимаете?

– Понимаю, ваше сиятельство.

– Осмотрите все продольные дороги, набросайте их на бумагу; выберите самый лучший и прямой путь никак не на Цеханов, там пойдет гвардия и обозы, и потому левее. Сделайте подробное описание этого пути и представьте ко мне через Александра Ивановича. Если там есть неприятельские разъезды, проберитесь мимо их и исполните свое поручение как можно лучше. Отговорок я не люблю. Ступайте!

Мы вышли; я просил у Гурко двух казаков, но он мне предложил одного жандарма и одного казака. До Голымина со мною должен был ехать Печковский, и Гурко, отправляя нас, сказал, что Печковский из Голымина может возвратиться один, а жандарма и казака оставил бы при мне. Выехали мы из Пултуска часа в три пополудни, шел мелкий дождь, погода была очень неблагоприятная. Печковский, когда мы отъехали верст десять от Пултуска, начал говорить, что ему нельзя будет возвращаться одному и что он не даст мне ни казака, ни жандарма. Я принимал это сначала за шутку и не возражал ему, но, наконец, это стало меня досадовать.

– Ты не имеешь права не дать, они посланы со мною.

– Им этого никто не сказал, – заметил он, улыбаясь, – а они послушаются, конечно, скорее меня, потому что я старше.

И мы оба замолчали.

К вечеру мы приехали в Голымин и остановились в сарае у обер-квартирмейстера 1-го корпуса, полковника Райского. Печковский объявил мне здесь уже решительно, что он не дает ни жандарма, ни казака; не желая заводить с ним ссоры, в особенности при едва знакомом человеке, я просил Райского дать мне казаков из штаба 1-го корпуса, но он затруднился и предложил мне самому сходить к начальнику штаба Граббе, стоявшему вместе с Паленом.

– Кто вас послал? – спросил Пален, когда я обратился с просьбой к Граббе.

– Граф Толь, – отвечал я почтительно.

– Разве в главной квартире не читают моих донесений, что я посылаю разъезды по этому направлению только до Сонска и далее не могу, потому что там неприятель.

– Не умею доложить вашему сиятельству, но граф Толь лично приказал мне доехать непременно до Рационжска.

– Возвратитесь назад и скажите от меня графу Толю, что я вам не позволил далее ехать, вас захватят, и что если бы была возможность, я давно бы и без главной квартиры распорядился осмотром этих путей.

– Не смею не повиноваться приказанию вашего сиятельства, но граф Толь, отправляя меня, сказал: «никаких отговорок», и потому, чтобы не навлечь на себя его неудовольствия…

– Понимаю, – перебил Пален, – когда так, поезжайте, но я вам не дам много казаков, вас скорее могут захватить, возьмите трех, не более, а я завтра же поеду в Пултуск и побранюсь за вас с Толем. Прощайте! Скажите мое приказание Райскому.

Я возвратился к Райскому, мы напились у него чаю. Дождь усилился, ночь была темная и я счел за лучшее часа три отдохнуть; но какова была моя досада и удивление, когда я проснулся и узнал, что Печковский поехал уже обратно в Пултуск и взял двух свежих казаков, данных мне Паленом, а жандарма и своего казака оставил для меня; но делать уже было нечего, я бросил жандарма в Голымине, взял двух оставшихся казаков и на самом рассвете пустился в путь.

Миновав аванпосты Палена, я пробрался лесами и, к счастью, не повстречался с неприятельскими разъездами. Один казак постоянно ехал впереди меня саженях в двухстах, взбирался на горы, осматривал кругом, не показывается ли где неприятель, и давал знать, если замечал где-либо части войск. Мы принимали тогда вправо или влево, скрывались в леса и выбирались опять на дорогу, как скоро опасность исчезала; ту часть дороги, которую я не мог набросать на бумагу с местности, я наносил по подробным расспросам; другой казак или ехал назади, или я посылал его в стороны. В селение я въезжал не иначе, как уверившись, что оно не занято неприятелем. У поляков стоял в этой стороне один легкий отряд, а потому мы заметили их разъезды в продолжение дня только два раза. К вечеру дождь перестал, я добрался до селения Пенеи; но здесь усталость моя была так велика, что я решился отдохнуть в сарае, стоящем отдельно на лугу. Один казак остался с лошадьми, с другим мы легли на сене, наваленном по обеим сторонам сарая. Сон был крепок, но на рассвете казак меня разбудил и указал на противоположную сторону сарая; там спало человек пять польских улан. Пришли ли они прежде нас, или после, не знаю; только медлить было некогда, мы тихо слезли с сена, чтобы не нарушить их сна, вышли из сарая, сели на лошадей, хотели продолжать путь к Рационжску, но на дороге показались разъезды, в селении сделался шум, и мы, опасаясь погони, потому что минут через пять несколько улан готовы были обскакать нас и отрезать дорогу, отложили поездку в самый Рационжск, быстро поворотили назад и скрылись в лесах, находящихся по правому берегу Вскры. Но лошади наши были уже утомлены предшествовавшим днем, и потому к вечеру мы едва доехали по другой дороге до Сонска, без всяких, впрочем, приключений, и находились уже в районе разъездов Палена. Оттуда поутру я отправился в Голымин и, желая представить отчеты более ясные и дать отдых лошадям, остался на этот день в Голымине, привел в порядок описание дорог, вычертил наскоро маршруты; эта работа заняла у меня время до двух часов пополуночи, а с рассветом я выехал в Пултуск. На дороге мне повстречался генерал Мартынов.

– А, здравствуйте! – закричал он, остановив свою коляску. – Слава Богу, вы, как я вижу, живы и здоровы. Поспешите скорее в Пултуск. Князь Шаховской с балкона не сходит, ждет вас не дождется, его напугал Пален. Я вас не задерживаю и не расспрашиваю.

В Пултуск я возвратился часов около трех пополудни. Князь был в самом деле на балконе и ожидал меня. Он расцеловал меня, усадил, приказал сначала подать обедать, а потом начал расспрашивать и беспрестанно повторял: «Ну, долго ли захватить; ей-Богу, это ни на что не похоже».

Гурко пошел к Толю и приказал мне через час быть там. Дождь лил ливмя, грязь в Пултуске была непроходимая. Темной уже ночью я отправился во дворец через весь город, и остановился у ворот в большой досаде, позабыв узнать лозунг и отзыв, и не зная, что отвечать стоявшим на часах карабинерам 4-го полка.

– Проходите, ваше благородие, – сказал старший часовой, – мы вас знаем.

Я воспользовался его предложением, но заметил, что они не имеют права ни для кого делать снисхождения.

Карабинеры обиделись, просили меня воротиться и оправдывались тем, что это исключение сделано только для меня.

Но я дал им слово молчать и вошел к Нейдгарту.

– А я вас жду, – сказал он. – Пойдемте к начальнику Главного штаба.

Гурко у Толя уже не было. Толь расспросил у меня обо всем подробно и решил, согласно с моими донесениями, что главные силы армии направятся из Голымина через Сонск, и чтобы обойти дурную дорогу, пролегающую через болотистые места, двинуть войска окружным путем по нагорному берегу этого болота на Крашево и оттуда на Люберадз-Джекларжево и Пенеи в Рационжск.

– Обходя болото, армия должна будет сделать вместо 8, 15 верст, – заметил я.

– Но ведь вы не ручаетесь, что она может пройти прямо.

– Не смею, ваше сиятельство.

– Следовательно, иначе нельзя, и кончено. А каков мост на Вскре?

– Кажется, крепок, но стар; а потому надобно, чтобы его осмотрели прежде саперы.

– Поместили вы об этом в своем донесении?

– Подробно.

– Хорошо, спасибо. Вы будете состоять в авангарде. А вы, Александр Иванович, – прибавил он, обратясь к Нейдгарту, – прикажите снять с его донесения копии, один экземпляр оставьте в главной квартире, а другие разошлите по тем войскам, которые должны будут по этому пути следовать. Прощайте.

Нейдгарт просил меня передать все это Рихтеру; копию для Гренадерского корпуса я снял сам, а копиями для других войск Рихтер обещался распорядиться тотчас же.

Наконец, 22 июня армия тронулась из Пултуска и двинулась фланговым маршем мимо неприятельской армии, которой главные силы находились близ Модлина. Авангард графа Витта направился в левой колонне на Насиельск и Плонск. 1-й пехотный и Гренадерский корпуса в средней колонне на Сонск и Люберадз; Гвардейский корпус составил правую колонну и направился на Цеханов, за ним следовал и вагенбург армии.

Дибич постоянно ездил в фаэтоне Толя; Толь предложил это и Паскевичу, но Паскевич отвечал, что у него есть дрожки, а на случай нужды и карета, но что, кажется, он будет делать переходы верхом, и на первом же переходе Паскевич сел на дрожки, посадил с собой Нейдгарта, а Толь не имел дрожек, и не смея сесть в фаэтон, должен был ехать верхом.

Первый переход был довольно удачен. Артиллерия хотя едва шла по растворившейся глине, но войска прибыли, однако же, к вечеру к Голымину и расположились на биваках. Со следующего перехода приказано было мне запиской Толя состоять при гусарской дивизии генерала Сиверса, которая следовала впереди главных сил армии. В Сиверсе я нашел человека любезного и приветливого; квартирмейстером у него в дивизии был Генерального штаба капитан Ушаков и при нем состоял прикомандированный к Генеральному штабу Олонецкого пехотного полка подпоручик Чайковский. Ушаков удивился моему приезду, был не совсем им доволен, но, повинуясь записке Толя, уступил мне все распоряжения. Впереди нас, под прикрытием гусарских разъездов, шел саперный батальон, которым командовал полковник Обручев, брат дежурного генерала. Вскоре приехал к нам авангард и генерал Рихтер, посланный Нейдгартом. До Сонска мы следовали хорошо, но здесь прискакал полковник Обручев и объявил генералу Сиверсу, что на Крашево можно пройти прямой дорогой и он не знает, почему армию заставляют делать верст восемь лишних, и что тот, кто осматривал дорогу, вероятно не сообразил этого.

– Осматривал дорогу я, полковник, – возразил я Обручеву, – и убежден, что армия прямо не пройдет, здесь болотистый грунт и артиллерия завязнет непременно.

– Помилуйте! Мы не по таким дорогам проходили, а я уверен, что эта дорога и прямее и лучше.

– Вы основываете вашу уверенность на словах жителей, а я – на собственном осмотре.

– Это с вашей стороны очень опрометчиво, Неелов, – заметил Рихтер, – заставить армию делать напрасный обход. Полковник, конечно, знает, когда он говорит.

– Я ручаюсь, что эта дорога прекрасная, – прибавил Обручев.

– Если вы ручаетесь, то время еще не ушло, мы направим по ней авангард, и, если вам угодно, напишем донесение графу Толю и Нейдгарту, что вы нашли прямую дорогу хорошей и берете ответственность на себя, но я отвечать не согласен.

– Извольте, с охотой.

Сиверс предоставил решить это Рихтеру; Рихтер согласился с Обручевым, и мы послали каждый от себя донесение к Толю и к Нейдгарту. Рихтер доносил, что, основываясь на словах полковника Обручева, он предпочел направить войска на Крашево по прямому пути. Обручев – что прямая дорога на Крашево проходима для всей армии; а я, что хотя и предложена была мною для движения главных сил армии дорога обходная, предпочтительно перед прямою, но так как полковник Обручев нашел и последнюю удобной для следования армии, то генералом Рихтером решено направиться по прямому пути. При проходе авангарда по прямой дороге грунт ее казался еще твердым, но как скоро лошади соступали с узкой дорожки, ноги их вязли. Я заметил это Рихтеру, но он не придал этому большой важности. Из Крашева мы потянулись на Люберадз и Джекларжево; переехав Вскру, Рихтер, чтобы скорее отделаться, начал мне сдавать позиции для 1-го пехотного и Гренадерского корпусов на правом берегу Вскры. Между тем, саперы и дивизия Сиверса перешли через мост и расположились на биваках. Но в то время, когда мы с Рихтером объезжали позицию, приехал состоявший при главной квартире гвардейского Генерального штаба капитан Коцебу 2-й.

– Ну, господа, – сказал он, – не знаю, кто виноват, но только там ужасный переполох.

– Где? – скоро спросил Рихтер.

– В армии. Артиллерия завязла, на каждое орудие наряжено для вытаскивания по роте пехоты. Войска придут сюда разве завтра к утру. Главнокомандующий выходит из себя. Все в тревоге, суета, хлопоты.

Весть о взятии Варшавы быстро распространилась по всему царству Польскому и Литве и произвела весьма благоприятное влияние в пользу русских. Литва перестала волноваться, и в ней окончательно водворено спокойствие; жители царства Польского убедились, что они не в силах более противостоять русскому оружию, что рано или поздно войска их, не руководимые одной властью, не направляемые к одной цели и не имея между собой ни единства, ни связи в действиях, рассеются по частям и подвергнутся совершенному истреблению. И тогда все принимавшие участие в восстании должны будут дорого поплатиться за свое заблуждение. Более благоразумные люди начали оставлять войска главной армии и отряда Ромарино, чтобы через эту еще невынужденную покорность смягчить гнев русского императора, готовый над ними разразиться.

Главные силы русской армии восстановили прямые сообщения с Литвой по Брест-Литовскому шоссе, которое уже было очищено, и могли получать продовольствие прямо из России, а корпус Розена совершенно разделял обе польские армии. Нравственная сила войск взятием Варшавы возвысилась, и численность их превосходила втрое главные силы польской армии, стоящей в Модлине. Дальнейший план действий Паскевича заключался в следующем: 1) корпус Розена должен был остаться при Седлеце и Калушине для охранения Брест-Литовского шоссе, а гвардия – в Варшаве для содержания гарнизона. 2) Главные силы – направиться к Модлину, предпринять блокаду и заставить польскую армию положить оружие и 3) Ридигеру, одержавшему перед тем некоторые успехи над отрядом Рожинского и рассеявшему краковскую и сендомирскую милиции, перейти на правый берег Вислы, в Люблинском воеводстве соединиться с Кайсаровым, открыть действия против Ромарино и стараться овладеть Замосцем. Сверх того, чтобы не оставалось уже никакого сомнения в успехе действий на юге, Паскевич отнесся к главнокомандующим 1-й и резервной армиями графам Сакену и Толстому, прося их, по совершенном водворении спокойствия в Литве, Волыни и Подолии, усилить войска Ридигера и Кайсарова, чтобы через это окончить дела с наибольшей поспешностью, объясняя им, что единственным убежищем у поляков остаются теперь Модлин и Замосц, а если они потеряют эти две крепости, то должны будут или положить оружие, или подвергнуться совершенному истреблению.

Между тем, переговоры с Рыбинским продолжались и по отступлении польской армии в Модлин. Берг ездил в Модлин почти каждый день парламентером, равно приезжали депутаты и с польской стороны. Паскевич доказывал, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и требовал покорности и сдачи Модлина. Рыбинский хотел покориться, но не иначе, как на известных условиях. Поэтому Паскевич в ожидании совершенного окончания дел выслал только часть войска для наблюдения за Модлином, а всем прочим войскам главной армии предположил дать на несколько дней отдых.

Гренадерский корпус переведен был с поля сражения и расположен 30 августа в так называемом Повонзсковском лагере, находящемся в двух верстах от Варшавы, с северной ее стороны. Это был постоянный лагерь русских и польских войск гвардии цесаревича. Войска располагались в особенных деревянных домиках, имеющих снаружи вид больших палаток. Впереди тянулась линия домиков солдатских, за ними линия офицерских, потом штаб-офицерских и, наконец, кухонь и столовых. Между домиками разбит был английский сад; густые акации, кусты сиреней, бузины и хорошенькие против офицерских домиков цветники делали лагерь прекрасным гуляньем. В полуденные жары под тенью дерев находили себе убежище солдаты и по вечерам нередко стекалась варшавская публика, любящая военную жизнь, чтобы послушать музыку и песенников. Но, несмотря на все прелести и удобства Повонзсковского лагеря, в сентябре месяце мне казалось там сыро при моей лихорадке, и потому я дня через три отыскал в полутора верстах от лагеря брошенную мызу Маримонт, переехал туда, а вслед за мной переехал и весь дивизионный штаб. Все расположились в доме, в бельведере которого было множество моделей разных сельских инструментов, а я занял флигель, выходящий прямо в сад; комнаты флигеля были прехорошенькие, и я с удовольствием прожил в Маримонте несколько дней. Порой я ездил в Варшаву. Улицы понемногу становились люднее; но в 9 часов все магазины, кондитерские, кофейные и ресторации запирались, наступала совершенная тишина, на улицах становились казачьи пикеты и производились беспрестанные разъезды. Проходящих опрашивали, и если кто не знал ни лозунга, ни отзыва, отправляли на ближнюю гауптвахту, где караульный офицер, расспросив его о причине выхода из дома в запрещенный час, или давал ему конвой, если проходивший был принужден к тому нуждою, или задерживал его на гауптвахте, когда находил его подозрительным. Все эти меры кажутся, с первого взгляда, стеснительными, в особенности для многолюдного города, где могут встретиться тысячи крайних нужд, заставляющих людей выходить на улицу позднее назначенного часа, но они были в то время следствием решительной необходимости. Гвардия не только не располагалась по домам обывателей, но даже и в казармах, а стояла на биваках по площадям. Ночью солдаты согревались у разложенных огней и варили пищу в ближайших домах. Вся Варшава представляла вид военного стана. Сам главнокомандующий не иначе ездил, как с конвоем, составленным из линейцев, которые прибыли с Кавказа вскоре по приезде его в армию. Паскевич носил контуженную свою руку, когда являлся перед войсками, на широком белом полотне, что невольно бросалось в глаза...................

Полуэктов представил меня снова к ордену Св. Владимира с бантом, но Гурко прислал ко мне записку с топографом, спрашивая, что для меня, кажется, будет выгоднее получить чин поручика, чтобы быть переведенным в Генеральный штаб, нежели Анну 3-й степени. Полагая, что я уже представлен в поручики за Остроленку, мне стало досадно, что Гурко уменьшает награду.

– Не отвечайте ничего, – заметил Полторацкий, – а топограф скажет, что он не нашел вас дома.

Я послушался.

– Скажите, почтеннейший, – спросил у меня Гурко на другой день, – что вам за расчет получить орден?

– В поручики я представлен за Остроленку, но я не знаю, ваше превосходительство, – прибавил я несколько обиженным тоном, – отчего вам угодно уменьшить награду, к которой я представлен начальником дивизии.

– Вы ошибаетесь, почтеннейший, и в том, и в другом; уменьшать мы не думали, но фельдмаршал прямо Владимира не даст. За Остроленку же вы не были представлены, князь вас предупреждал; если же вы надеетесь на представление Бистрома, оно прислано к нам же и удержано. Жалею, что князь уже подписал теперь представления, но постараюсь при случае вас вознаградить.

Видя, что переговоры с Рыбинским бесполезны, Паскевич решился двинуть главные силы к Модлину и обложить его. 7 сентября приказано нам выступить из Повонзсковского лагеря, перейти через Прагский мост на правый берег Вислы, переправиться потом через Нижний Буг и обложить вместе с корпусом Крейца Модлин с правого берега Вислы и Буга, тогда как корпус Палена должен был обложить Модлин с левого берега Вислы. Войска наши двигались, однако же, весьма медленно, шли 30 верст три дня, и имели, сверх того, две дневки. Надобно предполагать, что главнокомандующий или хотел устрашить польскую армию одним приближением к Модлину трех корпусов, или желал дать время войскам заготовить туры и фашины на случай штурма или осады из лесов, находящихся на правом берегу Вислы, выше впадения Буга, потому что ниже его впадения местность открытая, ровная и песчаная, и на значительном расстоянии от Модлина нельзя было найти даже и прутьев. Этими работами во 2-й гренадерской дивизии заведовал Виртембергского полка поручик Филипсон; мы с Петровским предложили его назначить и говорили Филипсону смеясь, что мы пустим его по ученой части и выведем в люди. А между тем все эти приготовления нас не радовали. Что это, опять штурм? – толковали все между собой. – Да когда же конец! Погода стояла пасмурная, холодная, порой шли дожди, и хотя мы обыкновенно располагались не на биваках, а в теплых хатах, но пароксизмы у меня усиливались и продолжались часов по пяти в день; я глотал порошки хинной соли, но выезжал на сырой воздух, и соль не помогала. 2-й гренадерской дивизии, не знаю для чего, приказано было переменить биваки и расположиться верстах в двух от прежних. Гурко, чтобы показать позицию, прислал за мной адъютанта своего Дайнези. Меня била сильная лихорадка, и я лежал покрытый шубами.

– Вы видите, в каком я положении; скажите генералу, что я не могу приехать.

Дайнези поехал и через четверть часа снова возвратился с словами: «Генерал сердится и требует вас непременно». Мне стало нестерпимо досадно, я вскочил с постели, надел сюртук, сел на лошадь и поскакал, чтобы объясниться с Гурко, едва держась на седле от изнеможения. Дождь шел проливной.

– Что вы это, милостивый государь! Генерала заставляете себя дожидаться.

– Ваше превосходительство, – возразил я, – взгляните на меня, и вы возьмете ваш несправедливый упрек назад: меня бьет лихорадка, я едва сижу на лошади.

Я был бледен как полотно, губы у меня посинели, сильный пароксизм приподнимал меня с седла, левая контуженная рука была на перевязке, и я, чтобы не упасть с лошади, должен был держаться за седло правой рукой.

– Вот ваша позиция, – сказал он, – но я поставлю войска сам, а вы поезжайте; вы в самом деле сильно нездоровы, вам нужен покой, и потому пока вам сделается лучше, при дивизии будет состоять Брунов.

В одной избе с Полуэктовым стояли его ординарцы: князь Шаховской, Чернышев и я. Полуэктов часто подшучивал нал Чернышевым, но и Чернышев не оставался в долгу и отплачивал ему тем же, выводя его, что называется, на свежую воду. Чернышев рассказывал как-то Полуэктову, что индеек лучше всего откармливать грецкими орехами со скорлупой.

– Как со скорлупой? Да разве они могут проглотить грецкий орех со скорлупой?

– Глотают, ваше превосходительство, я сам видел.

Полуэктов расхохотался.

– Ну, господа, – говорил он каждому из навещавших его генералов, – хорошие анекдоты я рассказываю, да нет, куда мне; послушайте-ка вот у меня Чернышева.

– Немудрено, – заметил как-то граф Витт, – ученики часто выходят лучше учителей.

Это начинало сердить Чернышева.

– Ваше превосходительство, – говорил он, – за что вы выдаете меня за болтуна перед почтенными генералами? Вы мне вредите.

Но Полуэктов не слушал и продолжал забавляться.

С первой дневки на пути в Модлин Полуэктов ездил в Варшаву вместе с Чернышевым, оба верхами; лошадь у Полуэктова как-то споткнулась, он потерял баланс, свалился на тротуар и расшиб себе лядвию [ляжку]; синее пятно сделалось пребольшое. Полуэктов возвратился, лег в постель, и если кто к нему приходил, он начинал охать.

– Что это вы охаете, Борис Владимирович? – спросил Фрейганг с участием.

– Да что, Петр Иванович, не стоит и говорить!

– Что такое?

– Да так, ты знаешь, я не люблю хвастать, пожалуй, Бог знает что еще скажут, а славно задело....

– Где?

– Под Варшавой!

– Как! Вы ранены?

– Не то чтобы ранен, а контузия ядром на порядках; думал что ничего, да нет, плохо становится.

– Ах, Боже мой! Покажите, пожалуйста!

Полуэктов с таинственным видом открывал лядвию, и Фрейганг начинал еще более охать.

– Да как было не упомянуть в донесении о такой сильной контузии?

– Не люблю, братец, Господь с ними! Если захотят что-либо дать, так и без контузии дадут, – мы свое дело сделали.

– Однако же.

После Фрейганга Полуэктов так же таинственно начал показывать свою лядвию Чеодаеву, потом Бергу и Крейцу. Все соглашались, что контузия сильная, и удивлялись скромности Бориса Владимировича. Но как-то раз Полуэктов, забывшись, открыл свой контузию графу Витту перед Чернышевым.

– Да, ваше превосходительство, ловко вы хватились, – сказал Чернышев.

– Вот он был свидетелем, – сказал Полуэктов, чтобы скорее замять разговор.

– Да, мы поехали третьего дня в Варшаву, – продолжал Чернышев.

– Как! – прервал граф Витт. – Так это не на штурме?

– На каком штурме? Борис Владимирович третьего дня просто свалился с лошади на тротуаре.

Витт расхохотался.

– Лжет! Ей-богу, лжет! – прервал Полуэктов. – Я тогда не ушибся, а это на штурме; он тогда не видал, точно не видал.

Но контузии Полуэктова уже никто после того не верил.

Великий князь Константин Павлович.

Гравюра XIX в.

Великий князь Михаил Павлович.

Художник Дж. Доу

П.А. Клейнмихель.

Художник Ф. Крюгер

И.И. Дибич.

Художник Е.И. Ботман

А.И. Нейгард.

Гравюра XIX в.

Б.В. Полуэктов.

Художник Дж. Доу

Вид города Вильно.

Гравюра XIX в.

Вид города Гродно.

Старинная гравюра

Костюмы польских повстанцев 1831 года.

Художник Л. Зенкович

Низложение российских знамён после битвы около Вавра в 1831 году.

Художник Г.Б. Вундер

Понтонный мост через Вислу.

Художник М. Залеский

Сражение при Грохове.

Художник Б.П. Виллевальде

Битва при Грохове.

Художник В. Коссак

Ф.К. Гейсмар.

Гравюра XIX в.

К.Ф. Толь.

Художник Дж. Доу

Г.В. Розен.

Художник Дж. Доу

Л.И. Зедделер.

Художник Ф.К. Грёгер

Николай I во время холерного бунта на Сенной площади.

Гравюра XIX в.

Холера завоевывает Европу.

Гравюра XIX в.

Битва под Остроленкой.

Художник Ю. Коссак

Сражение под Остроленкой.

Художник К. Маланкевич

Плоцк в XIX в.

Художник В. Герсон

План укреплений вокруг Варшавы 1830 г.

И.П. Паскевич.

Художник Ф. Крюгер

Атака польских улан в Познани.

Художник Ю. Коссак

Атака лейб-гвардии гусар под Варшавой 26 августа 1831 г.

Художник М.Ю. Лермонтов

Генерал Йозеф Совиньский на редуте «Воля».

Художник В. Коссак

Взятие редута «Воля».

Художник О. Верне

Волынский полк в Варшаве.

Гравюра XIX в.

Ян Скржинецкий и его окружение в 1831 году.

Художник Ю. Коссак

Ян Скржинецкий.

Неизвестный художник

Джероламо Раморино.

Гравюра XIX в.

Пересечение прусской границы.

Художник Ф. Фалиньский

Парад и молебствие по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге.

Художник Г.Г. Чернецов